Сто одна жизнь. Пешка.

Глава 1

— Ваша душа будет похищена через 4... 3... 2... 1.. Поздравляем! Ваша душа похищена!

Я рывком отбросил одеяло и вскочил на ноги. Тихо! Почему так тихо? Где крики, где шум поднятых по тревоге сослуживцев? Почему так тихо? Где душераздирающий вопль сержанта «Рота подъем!»? Я напрягся, рука дернулась к душке кровати, где висят часы, и провалилась в пустоту. Что за..? Глядя в темноту комнаты, не сразу осознал где я, когда же понял, успокоился. Вытер пот со лба. Протер еще не проснувшиеся глаза. Я дома. В соседней комнате мирно спят родители. А единственное, что напоминает о закончившейся срочной службе это висящий на стуле китель с нелепыми аксельбантами на груди.

Я набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнув сел на кровать. Приснится же такое. Душа похищена, ну надо же! И чего такое я смотрел вчера на ночь? Я поковырялся в памяти, но ничего, что хоть отдаленно могло бы спровоцировать подобный сон, не нашел. Вот если бы меня живьем начали жрать мертвецы, тогда да, тогда бы все было понятно. Или если бы в комнату ворвался пышущий праведным гневом сержант Агеев, тоже объяснимо, но душа. Я никогда не был религиозен и всегда сомневался в ее существовании. Ну не верится мне, что есть во мне что-то неосязаемое, чего и потрогать нельзя. Согласен, разум тоже нельзя потрогать, но он-то дает о себе знать каждый день. А душа? Ну не знаю. Не знаю.

Я потянулся к часам. Можно было и телефон со стола взять, но с привычками трудно бороться, особенно когда привычки эти сержант вдалбливает в мозг первые полгода службы. Полтретьего. Ох, еще спать и спать. Аж до семи часов можно. Это потом, надо будет встать, привести себя в порядок, почистить зубы, побриться, причесаться, и, натянув на лицо счастливую улыбку, бежать на встречу с очень важными людьми. Они смогут мне помочь устроиться в этом мире. Они дадут мне работу! Или не дадут, как получится.

А-а, вот теперь я понял про душу. Вот теперь все на своих местах. Они, эти великие благодетели, что способны одним лишь росчерком пера изменить мою жизнь. Они злобные работодатели с добрыми улыбками и похитят мою душу. Неужели я этого так боюсь? Чушь! Завкафедры в университете не боялся, гопников на улицах не боялся. да что там, сержанта Агеева и того не боялся, а этих боюсь? Передо мной возник ухмыляющийся лик упомянутого сержанта. Как живой, скалится, вон и зуб сломанный видно. Ну, все, все, нет Андрюха в твоей жизни больше Агеева. Нет, и не будет никогда!

Я лег, натянул одеяло и закрыл глаза.

Ровно в семь я, как и положено, по внутреннему распорядку родительской квартиры: в трусах и майке, стоял в ванной с зубной щёткой во рту и придирчиво разглядывал соскочивший на носу прыщ. Вот ведь сволочь! Другого времени ты выбрать не мог? Прямо на самом кончике, красный такой, яркий. Я не девушка на выданье и за свою внешность переживаю не больше чем за дождь на улице: конечно, хочется солнышка, но раз идет дождик, то и под ним погулять можно. Но сегодня! Почему сегодня?

Отец мой приложил немало сил, чтобы устроить мне это собеседование. Не скажу, что я очень рвусь на это место и отца я об этом не просил, но мой старик решил взять ответственность на себя, а это бывает не часто. Обычно за судьбу своего чада печется мама. Ну, как печется, она переживает, она страдает, ходит из угла в угол и пилит отца. Когда же отец понимает, что легче уступить, он встает с любимого кресла и делает то, что запланировала мама. Однако в этот раз он сделал все сам, чем немало удивил и меня и маму. Он не сказал ей ни слова, просто устроил мне собеседование, чем и обрадовал, едва я только снял солдатскую форму. И это, по меньшей мере, заслуживало, нет, это требовало поощрения. С моей стороны так точно.

И вот в этот самый момент, когда я должен предстать перед людьми решающими судьбу мою в этом мире в самом лучшем виде, на носу моем красуется прыщ. Красненький такой. Пострадав еще секунд тридцать, пригрозив прыщу скорой и мучительной казнью через выдавливание, я дочистил зубы, побрился, скользнул из ванны на кухню и погрузился в чарующий аромат чая с бутербродами.

Хорошо когда колбаса из магазина, и хлеб из магазина и чай из магазина! Пусть не слишком здоровая, но зато такая вкусная пища! Уплетая бутерброды, запивая их крепким чаем с сахаром, я наслаждался жизнью в полной ее мере. Так можно и всю жизнь провести, поглощая по утрам бутерброды с колбасой. Кусок хлеба замер у рта, я сглотнул, вот так и похищают душу. Точнее не так, тебе дают возможность кушать колбаску по утрам, а уж душу ты сам, добровольно отдаешь. И, черт возьми, это не самый худший вариант.

Ну, вот и все. Крошки собраны в ладошку и отправлены в раковину. Мама всегда ругается за это, говорит, есть такая примета, что собирать со стола крошки в ладонь нельзя, а то денег не будет. Но я не столь суеверен.

Залив кружку водой, доев последний кусок колбасы, для вкуса, без хлеба и чая, я с удовольствием натянул слегка жмущие туфли и, крикнув матери:

— Я пошел! — потянулся к двери.

— Куртку возьми! — ее ответный крик заставил меня улыбнуться.

Хорошая она у меня, добрая, заботливая, вот только никак не поймет, что мальчик ее уже вырос. Хорошо хоть не требует шапку надеть. Я улыбнулся шире, погладил старенькую кожанку и, постояв пару минут, все же взял ее. Выйдя же на улицу не пожалел об этом не секунды и куртка совершив оборот села мне на плечи.

Мой путь из дворов проходил мимо заброшенных гаражей. Когда-то давно, еще когда я учился в школе, место это облюбовала компания местных гопников. Помню, как мы пацанами старательно обходили это место, боясь, что старшаки обчистят наши карманы. Те, старшаки уже выросли, обзавелись семьями, возможно и не один раз, но свято место пусто не бывает и новые гопники все так же сидят на поваленных железных воротах. Четверо. Лузгают семечки и потягивают пивко из двух бутылок. Братство их сильно. Они готовы делиться всем, семечками, пивом, гепатитом, и как знать, возможно, и дамами сердца. Их предводителя, или вождя, или как называют у них главного, я знал. Когда-то мы учились в одном классе, он был паинькой, хорошо учился и всегда слушался старших и как жаль, что старшие эти оказались не самыми лучшими людьми.

Петька по прозвищу Зубочистка смерил меня взглядом, прищурился и поднялся. Его лицо расплылось в кривой улыбке и спичка, служившая ему зубочисткой и ставшая причиной его прозвища, совершила путешествие по рту слева направо.

— И куда это ты мимо нас?

Его рябое лицо сморщилось не то в усмешке не то от обиды.

— Ты, подходи, Андрюха, не стесняйся, поговори со старыми приятелями.

Его дружки тоже встали, медленно окружая меня.

— Здорово, Петя, — я поставил сумку на землю, хрустнул шеей и ласково ему улыбнулся. — Некогда мне. Давай потом.<

— Потом что? — он подошел ближе. — Ты вот отслужил, но так и не проставился. Ладно проставу зажал когда диплом защитил, там тебе не до того было.

И то правда. Я пришел на защиту диплома теребя в руках повестку из военкомата. Мог бы, конечно, отмазаться, отсрочить на полгода, но как-то не хотелось. И защитив диплом, я даже и отметить толком ничего не успел. Так и пришел в военкомат довольный, уставший с таким выхлопом, что даже повидавший всякое военком морщился, когда бумаги оформлял.

— Не хорошо это, Андрюха, — Петька приблизился. — Народ, — он рукой указал на скалящихся парней, -не понимает почему. Надо бы решить вопрос.

Я промолчал. А чего говорить. Я только пару дней как дома. Во рту еще сохранился вкус армейских харчей, а кулаки еще помнят, как сжиматься правильно.

— Ты вон какой красивый, — продолжал Зубочистка. — При параде, а мы тут сидим, скучаем. Ты даже не представляешь как горло пересохло, — он провел ладонью по шее, а затем щелкнул над кадыком, показав давно и всем известный намек.

— Давай вечером. Некогда мне сейчас.

— Спешишь куда? — Петя еще приблизился. — А нарядный чего такой? Уж не жениться ли? — взгляд Петьки стал масляным. — А чего без букета? На свадьбу-то хоть пригласишь старого друга? Да ты садись, поговорим.

— Спешу я, Петя, — признал я и, не видя причин скрывать очевидное, добавил. — Собеседование у меня, вот и при параде. Если хочешь обсудить мою службу, вечером можем встретиться здесь же. Только сразу скажи, мне кастет брать?

— Лучше пиво, — просиял Петя и вдруг побледнел. — Вечером так вечером, — сглотнул он. — Иди, устраивайся.

Он сел на место, его парни, бросая на меня косые, полные жалости взгляды, вернулись на места. Я же, ничего не понимая, подхватил сумку с ключами от квартиры, хлопнул себя по заднему карману, проверив на месте ли паспорт и, ожидая нападения со спины, пошел в сторону остановки.

— Блин, — услышал я тихий шепот Пети. — Жалко его.

Вот уж кто бы жалел! Не стану скрывать, я не хочу превратиться в винтик огромного механизма, страстно работающего на достижение единственно возможной цели — процветания фирмы. Не своего личного благополучия, а именно компании. Но если благополучие компании позволит и мне накопить на так нужные телу материальные блага, то я против не буду. Уж всяко лучше, чем с малолеток деньги на пиво стрелять. Хотя возможно и не так надежно. У них-то зарплата держится на страхе, на том, что их боятся, а тут бояться буду я. Что не справлюсь, что уволят, что контора долго жить прикажет.

Автобус домчал меня до места быстрее, чем бы мне того хотелось. Чисто выбритый секретарь в строгом сером костюме-тройке и туфлях начищенных так, что памятный мне сержант Агеев завидев их, изошел бы на нервную икоту, проводил меня до места, усадил в неудобное кресло напротив вещающего о достижениях фирмы телевизора. Осведомился, не нужно ли мне чего, кофе, чаю, печенек, молока стакан. Я отказался и оставшись один взял со стола буклет о конторе где мне, возможно, предстояло работать. Сомнения, сомнения. И самое главное, хочу ли я этого.

— Ваш рейтинг ноль! — услышал я пустой лишенный эмоций голос. Таким голосом медсестра сообщает, что талонов к врачу на ближайший месяц и не предвидится. А то, что нога в трех местах сломана это не ее проблемы. Утрирую, конечно, со сломанной ногой примут, но и об этом она сообщит тем же почти мертвым голосом.

Отодвинув от лица буклет, не понимая, уставился на молчащий до этого времени телевизор. Изображение задрожало, расплылось, экран покрылся снегом и скрипучий голос произнес:

— Ваш личный рейтинг: ноль! Время до условного выхода двенадцать минут.

Чего? Я моргнул. Изображение вернулось и юная, прекрасная во всех отношениях диктор радостно вещала о чем-то, но о чем именно я понять не мог, звук выключен, а с пониманием артикуляции у меня всегда были проблемы. Я встал, подошел к телевизору, заглянул за него, провел пальцами по краю. Кнопок не нашел. Почесал затылок, совсем как мой отец, в моменты замешательства. Безуспешно поискав глазами пульт, я вернулся на место.

Двенадцать минут, я невольно глянул на часы. Если бы через двенадцать минут наступил, скажем, полдень, я бы не удивился. Но через двенадцать минут будет ровно девять двадцать четыре. Даже тогда до собеседования останется еще шесть минут. И что все это значит? Какой еще условный выход? Я подавился. Меня беспокоит то, что через двенадцать минут что-то произойдет, но совершенно не волнует, что я слышу голоса в своей голове. Голоса я слышал и раньше. Первые полгода в службы в моей голове набатом отбивался бравый крик сержанта Агеева. Я слышал его всегда и везде. Даже тогда и там где слышать не мог, ну или не должен был. Я одно время даже не спал из-за этого. Я снова взглянул на часы. Осталось девять минут. Вот через девять минут я и узнаю псих я, или тут у них колонка скрытая стоит.

— Торопитесь? — голос за спиной заставил меня подпрыгнуть.

— Нет, — я встал.

Передо мной стоял мужчина лет сорока. Подтянутый, с шикарной белозубой улыбкой на все лицо, в дорогом темно-синем костюме, старомодных лакированных туфлях и странных круглых очках, никак не вяжущихся с образом богатого бизнесмена, или хотя бы менеджера высшего звена.

— Вы смотрите на часы, — он кивнул мне на руку.

Я невольно покосился на собственное запястье.

— Ваш телевизор сказал, что до условного выхода осталось двенадцать минут, — мне оставалось только честно признаться в своих грехах. — Я не понял, что имелось в виду. Вот и смотрю сколько осталось.

— И что за условный выход? — с интересом спросил мужчина.

— Я не знаю, — пожал я плечами. — Это же ваш телевизор. Ведь ваш?

— Телевизор? — нахмурившись, переспросил он и достал из пиджака трубку. — Костя, в приемной снова телевизор сломался. Что за посторонние передачи на нашем канале? Что значит, не знаешь? Разберись, — он повесил трубку и, не выпуская из руки телефон, улыбнулся мне. — И сколько еще осталось?

Я покосился на часы. Три. Осталось всего три минуты. А до чего, я не знаю, но почему-то внутри все сжимается. Странное это состояние неизвестная паника. Вроде и не происходит ничего, и страху взяться неоткуда, но каждое движение стрелки отзывается внутри. Словно червячок паники бьет в невесть откуда взявшийся колокол. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Не помогло. Нет, кровь насытилась кислородом, мозг вроде как просветлел. Но стоило стрелке закончить круг, как все вернулось обратно.

— Вы, если не ошибаюсь, Андрей Мурашов? — вывел меня из оцепенения голос мужика в костюме. А я и забыть о нем успел.

— Не ошибаетесь, — кивнул я.

— Меня зовут Геннадий Михайлович, — кивнул он в ответ и улыбнулся, — я ваш потенциальный шеф. Вы не будете против, если я с вами подожду? — спросил он.

Снял очки, подул на них и протер стекла платочком. Точно так, как делала моя бабушка. За одним исключением, она протирала очки краем юбки. Но сходство поразительное. По крайней мере лицо его приняло такое же отрешенно-сосредоточенное выражение.

Я пожал плечами и сел в кресло. Хочет ждать, пусть ждет. Это же его контора. Ну, может и не его, может он такой же наемный служащий, но положение его явно выше, чем мое. И что-то мне подсказывает, что собеседование не задалось. Хотя как знать, быть может, все и не так плохо. Он не говорит ничего, лишь как-то странно щурится. Хитренько так щурится.

Мы сидим и мило молчим. Он изучает меня, просверливая в моей голове одну дырку за другой, словно пытается добраться до моих самых потаенных мыслей. А я слежу за медленно бегущей по циферблату секундной стрелкой. Но и на него поглядываю и все стараюсь понять, нравится мне он или нет.

Когда стрелка пошла на последний круг, дверь тихо открылась и на пороге появился какой-то нервный тип. В темном костюме неопределенного цвета, в грязных ботинках. Его всклокоченные черные волосы торчат в разные стороны, а пустые глаза смотрят на меня. Геннадий Михайлович нахмурил брови, повернулся к нему, явно намереваясь что-то спросить, но не успел. Нервный, смахнул со лба пот, осклабился, показав желтые зубы, выхватил из кармана пистолет и выстрелил мне в грудь. Он проделал это с такой будничностью, с таким равнодушием во взгляде, словно делал это каждый день. А я не успел и руки поднять. Резкая боль пронзила тело, я почувствовал как пуля сломав позвоночник вышла из спины. Темнота бросилась ко мне из всех углов, закружившись, затягивала меня куда-то. Я еще видел, как надо мной склонился и пытался зажать рану рукой Геннадий Михайлович, я потянулся к нему, но темнота была сильнее, и я провалился в нее.

Глава 2

Рывком отбросив одеяло, я вскочил на ноги. Сон. Черт возьми, это всего лишь сон! Но какой пугающе страшный, реалистичный. Моя память еще хранила ощущения проходящей сквозь тело пули, разрываемых ею тканей, треск пробиваемых костей. Хотя нет, треск это уже не память, это уже воображение. Впрочем, и все остальное тоже может быть лишь воображение. Да и не воображение вовсе. Это же сон. Всего лишь сон!

Сбрасывая остатки сна, я мотнул головой, взял с тумбочки часы. Половина третьего. Можно и еще поспать. Или не спать? Я прогулялся до кухни, выпил стакан воды, посетил туалет, заглянул в пустую комнату. Грустно взглянул на телевизор, взял пульт, покрутил его в руках и отказался от мысли посмотреть что-то негативное. Хотя хотелось, очень хотелось. Бывает так, что хочешь что-то, но делать не хочешь вовсе, как с едой: хочется есть, но вот жевать. Одна мысль о том, что придется двигать челюстями, вызывает отторжение. Вот и сейчас, хотелось бы глянуть, как весь мир катится в ад, но тыкать в кнопки пульта нет никакого желания.

Странное это ощущение, когда тебя убивают и пусть это лишь сон, но даже во сне неприятно умирать. Больно и страшно. Постояв минуту к двери в комнату родителей, прислушиваясь к едва слышному их дыханию, я успокоился. Все хорошо. Все спят, весь город спит и видит сны и, быть может, кто-то видит, как его убивают. А может я один такой везунчик. Вернувшись в комнату, лег и с головой накрылся одеялом. Сон одолел мгновенно.

«Инициация провалена! Следующий условный выход через шесть часов двадцать три минуты»

Я сел. Что за хрень у меня перед глазами? Ладно, к голосам в голове я еще могу привыкнуть, ну псих я и псих, что ж теперь. Не вешаться же. И к эскулапам рано, я же безобидный. Пока. Вот если провалы в памяти случаться начнут, и очухаюсь я с окровавленным топором в руках, вот тогда да, тогда самое время. Сейчас, рано мне еще на вскрытие, пусть и только черепной коробки. А вот то, что прямо перед глазами сияет надпись это, мягко говоря, пугает. Я провел рукой через буквы, они дрогнули, но не исчезли. Секунды продолжали уменьшаться, медленно, беззвучно и неумолимо отсчитывая время до какого-то условного выхода. Я сглотнул. Там, во сне, где меня пристрелил тот нервный тип в грязных ботинках, тоже говорилось о каком-то условном выходе. Но после того как этот придурок всадил мне пулю в грудь я проснулся здесь. Я дома. Крепко зажмурившись, я открыл глаза, буквы исчезли. Я вытер вспотевший лоб и... проснулся.

Несколько минут лежал, таращась в темный потолок, совершенно не понимая, что происходит: сплю я, или уже нет. Что было сном, а что случилось на самом деле. Потянувшись к часам, я взглянул на время. Половина третьего ночи. Дата? Двенадцатое мая. Двенадцатое. Как же хорошо. Значит, не было еще собеседования. Никто меня не убивал. Я только позавчера вернулся домой, отслужив в армии положенный год. Ничего не было, и как же это хорошо! Я улыбнулся и, завернувшись в одеяло, отвернулся к стене.

Утро. Водные процедуры, ароматный, приготовленный мамой чай, бутерброды с колбасой, чистая рубашка, узкие туфли. Я, улыбался во весь рот, сияя белоснежными свежевычищенными зубами, разглядывая прыщ на носу, но он меня почти не беспокоил. Появился и появился и хрен с ним. Разберемся. Вот только на собеседование схожу и разберусь с ним. А все не так плохо. Да что там, все хорошо! Странно, конечно, что все это я уже видел, и прыщ и бутерброды с колбасой, но с сознанием человека подчас твориться такое, что ни одному писателю не придумать. Бывает, приходишь куда-то в первый раз и понимаешь, что уже был здесь. Бывает и наоборот, что место, где провел много времени, становится чужим, отторгает тебя. Но это не мой случай. Как и первый. Но ведь откуда-то я знал, что утром будут бутерброды, а на носу соскочит прыщ. И что делать, когда не понимаешь чего-то? Правильно подними правую руку и резко опустив ее вниз, пошли все к лешему. Так я и сделал.

Ночные переживания ушли, на душе было радостно и спокойно. Бред. Все это просто бред. Порожденный моими нервами и переживаниями. Наверное, я слишком сильно боюсь подвести отца. Он приложил не мало усилий, чтобы устроить мне собеседование и как он будет чувствовать себя, если я его провалю? А я почти наверняка провалю. Вот потому мое подсознание и показывает мне, что меня убьют. Я просто слишком сильно боюсь облажаться. Ну, ведь, правда, проще всего списать мои сны на подсознание. Оно, оно во всем виновато, нет бы сидеть тихо и не лезть в мою сознательную жизнь.

Едва в голове мелькнула мысль о подсознании, сознание вцепилось в нее, как пес в игрушку и, навесив на потаенное и недоказанное скрытое «я» успокоилось. Стало свободно и легко. Я подмигнул себе в зеркало, погрозил прыщу пальцем, закинул на плечо сумку.

— Я пошел! — крикнул я матери и взялся за ручку двери.

— Куртку возьми! — крикнула она в ответ.

Я сглотнул подступивший к горлу ком, но куртку взял и сразу ее надел.

Петька-зубочистка привстал мне на встречу, широко раскинув руки и улыбаясь, словно голливудский актер.

— Не сейчас, Петя, — подмигнул я, — вечером будь здесь, проставлюсь после службы, — он пожал плечами, и приподнял брови. — И за диплом тоже! — крикнул я, уже убегая, Петька просиял и опустился на место.

Автобус, секретарь с начищенными до слепящего блеска туфлями, лифт, комната с немой красоткой в телевизоре. Я сел в кресло, взглянул на часы. Девять ноль восемь. Сегодня я даже раньше. Сегодня? Эта мысль меня насмешила. Я подцепил со стола журнал и, развалившись, в кресле стал ждать. В девять восемнадцать открылись двери лифта. Из него вышли Геннадий Михайлович и нервный тип в грязных ботинках. Тот самый, из моего сна, что пристрелил меня. Мы встретились с ним взглядом, он одарил меня оскалом желтых зубов, вжал голову в плечи и рванул прочь. Геннадий Михайлович остановился и, качая головой, минуту смотрел нервному в след. Затем повернулся к комнате ожидания, открыл дверь и вошел.

— Здравствуйте, Геннадий Михайлович! — я поднялся ему на встречу, украдкой глянув на часы: девять двадцать две.

— Андрей? — недоверчиво сощурившись, спросил он.

Ответить я не успел. Нервный тип в грязных ботинках вломился внутрь, попросту смяв моего потенциального шефа. В его дрожащих руках блеснул пистолет, но в этот раз я был готов. Бросив ему в лицо сумку, я в прыжке сбил его с ног и несколько раз приложил головой об пол.

— Кто ты такой? — зашипел я, приподняв его над полом и глядя ему в глаза, он лишь заржал в ответ и отключился.

В себя он так и не пришел. Спасибо хоть не сдох. Полиция из меня и так все жилы вытянула, допытываясь, почему этот неизвестный хотел меня убить. Может я что-то такое ему сделал или с чьей-то женой переспал, или кому-то мозоль в маршрутке оттоптал. Полицейские свою работу знали хорошо, они крутили меня и так и эдак, заходя то с одной, то с другой стороны. Уж и не знаю, может быть хотели меня на лжи поймать, но сказать им мне было решительно нечего. Пока мы ждали их приезда, у меня было достаточно времени, чтобы разглядеть не состоявшегося убийцу и твердо увериться в том, что я его не знаю и более того, никогда не видел. Что впрочем, не означает то, что я не наступил ему на ногу.

Но вопрос у меня все же появился. Меня-то они крутили, но Геннадий Михайлович был коротко опрошен и отпущен. Он никуда не ушел, терпеливо ожидая пока полицейские разбираются со мной. Однако его они ни о чем не спрашивали. И я тоже не стал его ни о чем спрашивать.

— Собеседования сегодня не будет, — грустно сказал Геннадий Михайлович, когда следователь, наконец, оставил нас в покое, настоятельно потребовав, чтобы мы оба пришли завтра в отделение полиции. — И завтра как вы, Андрей, понимаете тоже, — он невесело улыбнулся, протянув мне пластиковый стаканчик с остывшим горьким кофе. — Давайте назначим на послезавтра в это же время. А сегодня езжайте домой, я вызвал вам такси. Оно оплачено, не волнуйтесь.

Я и не собирался. Волнения не было совсем. Я сам себе удивлялся: чего-то уж больно спокойно я ко всему этому отношусь. Ну, напал на меня тип в грязных ботинках. Во все застрелил, сейчас не сумел. И что? И ничего. Ни страха, ни удивления. Ничего. Единственная эмоция, оставшаяся во мне это злость. Она выросла из непонимания, почему нервный тип нападал на меня и кто он такой. Мне казалось, что если я буду это знать, то мне будет легче. Впрочем, тяжело мне тоже не было. Равнодушие, полное и абсолютное.

— Андрей, вы слышите меня? Андрей! — кто-то тронул меня за локоть.

Я повернулся. На меня грустно и как-то виновато смотрел Геннадий Михайлович.

— Да, — кивнул я. — Слышу.

— Собеседование проведем завтра. Однако, вы интересный человек. Не каждый день в моем офисе нападают на еще не сотрудника.

— У вас не каждый, — брякнул я.

— Что, простите?

— Ничего. Не обращайте внимания. Простите, я вымотан. Спать хочу.

— Понимаю, — кивнул Геннадий Михайлович. — Значит, отдыхайте сегодня. Мне тоже не помешает. Я вызвал вам такси. Оно оплачено, — думая, что я его не слышал, повторил Геннадий Михайлович.

Я хлопнул себя по карману, кошелек отозвался звоном мелочи. Уж как-нибудь заплатить за такси я смогу, но отказываться от этого предложения не стал. Хотелось поскорей оказаться дома, принять душ, посмотреть по ящику какую-нибудь ересь о том, как богатый и красивый политик влюбляется в поломойку светлой и чистой любовью. А еще неплохо было бы принять грамм эдак двести водки на грудь, но, боюсь, мама не одобрит, а рассказывать ей о произошедшем точно не стоит. Ладно, обойдемся пивом. Или не обойдемся.

Пока я ждал машину, в голову лезли всякие мысли. Разум отчаянно пытался найти ответы на вопросы: почему мне это приснилось? Что нужно было от меня этому мужику? Почему от меня и как он, черт возьми, знал, что я буду там? И еще с сотню подобных размышлений летали в черепной коробке, отчаянно по ней стуча. И они добились своего. Голова заболела. Неприятно так заболела. Но была в этой боли и положительная сторона, разум мгновенно сосредоточился на ней и выгнал все остальное из мозга. Не надолго.

Я сел в такси, назвал адрес. Думать отчаянно не хотелось, хотя мысли сами собой возвращались к снам и тому, что случилось сегодня. И выводы были не самые утешительные. Либо у меня чертовски сильный ангел хранитель, что прислал мне предупреждение во сне, либо в меня за время срочной службы вселился Нострадамус. Были еще варианты с секретными армейскими экспериментами, но я их отмел за несостоятельностью. Стали бы военные тратиться на отдаленную точку, когда в любом городе срочников как грязи. Да и не демобилизовали бы меня тогда. И тащил бы Андрюха секретную лямку до конца дней своих. Даже интересно, как бы высшее армейское руководство оправдало мое безвременное исчезновение. Хотя возможно им б и не пришлось. Дали бы звание и забыли бы. Прапорщик Мурашов! Звучит, а?

Таксист резко свернул в проулок и дал по тормозам. Я не имел привычки пристегиваться, сидя на заднем сиденье, а потому весьма плотно познакомился с задней частью водительского кресла. Из расквашенного носа потекла кровь.

— Ты охренел! — крикнул я, поднимая голову и охренел сам. В лицо мне смотрел черный ствол пистолета.

Половина третьего ночи. Двенадцатое мая. Я сижу на кровати в одних трусах и в маленькое зеркальце разглядываю свою физиономию, которую буквально только что превратил в фарш из мяса и костей выстрел в упор. Никаких следов. Ничего. Только красный прыщ на месте, на самом кончике носа. На часах все та же дата и тоже время. Сплю я или нет понять не возможно. Кто эти люди? Почему они стреляют в меня? И откуда у них, черт возьми, пистолеты? О, да последний вопрос особо важен в текущих обстоятельствах. Почему нервный тип в грязных ботинках и таксист, которому я ничего не сделал, убили меня. Дважды! Я вздрогнул, ущипнул себя за ладонь. Больно! Значит живой. А еще значит, что я не сплю. Хотя последнее утверждение сомнительно. Я же помню, как больно было получить пулю в грудь. Может потому, что я и во сне умер не сразу? Странно, но я помню ствол пистолета, нацеленный мне в лицо, но выстрела не помню. А вообще, я должен помнить выстрел? Как пуля в грудь влетела помню, а как лицо всмятку не помню. Может он промахнулся, и я каким-то чудом добрался до дома? Каким?

Что за...? Нет, я, конечно, видел фильмы, где герой застревает в одном дне, и раз за разом ему приходится продвигаться к чему-то методом проб и ошибок все дальше, надеясь найти выход из ситуации. Может и со мной произошло что-то такое? Я снова взял в руки часы. Два тридцать семь. Хочется спать, но засыпать страшно. Поговорить бы с кем-то, да не с кем. Можно позвонить школьным приятелям, но они пошлют в дурку, да и не осталось никого, кто-то уехал учиться, а с теми, кто остался, общаться как-то не хочется.

Я подошел к окну и глянул вниз. Петька как всегда в гаражах. Вон сидят, развели огонь. Шашлыки что ли жарят? Можно спуститься, сходить до ближайшего магазина, купить пару-тройку литров пива и к ним. Шашлычок, да под пивко это хорошо. Вот только Зубочистка не лучший собеседник. Нет, он выслушает и даже где-то посочувствует, по-своему, по-гоповатому. Но говорить с ним дороже и себе и для печени не безопасно. Да и для почек тоже, он по пьяному делу не слишком соображает, пару раз на стены лез, кричал все, чтобы от него отстали. А когда пытались его унять, так он и своим накостылял так, что один его дружок месяц на костылях прыгал, а другой кровью мочился. И это года два назад. Кто знает, что алкоголь и примкнувшие к ним излишки нездоровой жизни с ним сделали. Нет, с Петей я разговаривать еще не созрел.

Вернувшись на кровать, я сел, завернулся в одеяло и просидел так до утра.

Водные процедуры, бутерброды в сухомятку, безвкусная какая-то колбаса, словно бумагу жую. Чай противный, горький и слаще не становится, сколько сахара не добавляй. Черт бы побрал эти туфли, почему такие узкие, ноги, что ли в армии выросли.

— Куртку возьми! — кричит мама, хотя я еще ничего не говорил.

На мгновение замерев, я потянулся к куртке и опустил руку. Закрыл глаза, постоял пару минут пытаясь сообразить, в реальности я нахожусь или сплю. Так и не придя ни к какому выводу, я подхватил куртку, сумку с документами и вышел.

Петьке лишь коротко кивнул, да тот и не стал вставать, только крикнул мне в след, что ждет проставы. Не дождешься ты ее Петя, ой не дождешься. Я сел в автобус, уставился в окно, наблюдая за распускающимися листьями на проносящихся мимо деревьях. Делать это не легко, глаз не успевает зацепиться за что-то, но позволяет отвлечься. Даже слишком, я проехал лишнюю остановку, да и на той усел выскочить в уже закрывающиеся двери. Вернувшись назад, я постоял минуту перед зданием пытаясь собраться с мыслями, но они словно надышавшиеся газом птицы метались в черепной коробке и кроме тихого их шелеста я ничего не слышал.

Секретарь сияет улыбкой и слепит обувью. Как же хочется выплеснуть что-нибудь красящее и желательно вонючее на его туфли. Кабинет, немой телевизор. Время. Девять шестнадцать. Лифт открывается, из него выходят двое, нервный метнулся в бок, вжимая голову в плечи, Геннадий Михайлович идет ко мне. Я проскакиваю в открытую дверь, бегу к нервному, но он успевает заметить меня. А я успеваю увидеть пистолет в его руках. Выстрела я не слышу.

Глава 3

Половина третьего ночи. Двенадцатое мая. Плохо! Хотя почему плохо? Это, черт возьми, даже интересно. Помнится, в детстве посмотрев «День сурка», мечтал о таком, завидовал, строил планы, как смогу изучить все что захочу, как прочитаю все, что только мне в голову взбредет. И вот я застрял в одном дне. Хорошо, что в этом, хуже было бы, если бы сержант Агеев будил меня каждое утро криком в ухо. А он проделывал и не такое. Плохо то, что там герой просыпался. Я собственно тоже именно что просыпаюсь, и как он в своей постели, но там его никто не убивал. Его самостоятельность не в счет.

А кстати, это мысль. Что будет если я убью себя сам? Что случится, если я не выйду из дома? Пару минут покатав по мозговым извилинам мысль о баррикадах в квартире, я отбросил ее. Прежде чем такое делать, надо бы понять, кто эти люди, что меня убивают и связанны ли они между собой. А если нет. Если меня убивают, потому что это я? О чем это я? Это и так понятно. Если бы хотели убивать кого-то другого, убивали бы его. Но есть некая вероятность, что все они случайные люди, возможно даже не знакомые. Возможно, что в тот момент, когда они вышибают мне мозги это вовсе не они. Что если кто-то вселяется в них, управляет ими? Бред? Возможно. Но разве все, что со мной происходит не бред? Как там говорят: если бы кто рассказал — не поверил, а тут сам на собственной шкуре. Да, что там, я до сих пор не верю во все это.

Да к черту все, надо отвлечься. Сейчас со мной точно ничего не произойдет. Я надеюсь. За эти несколько дней ночью и дома со мной ни разу ничего не произошло. Так что надежда, что я встречу утром в живом состоянии есть.

Ладно, посмотрим на все под другим углом. Как там говорят: не можешь что-то понять, значит, и не пытайся. Но не пытаться не получается, а вот рассмотреть все так скажем сверху, или снизу это возможно что-то и даст. Или ничего не даст. Прочь сомнения! Надо все обдумать.

Я лег на кровать, поверх одеяла и закинул ногу на ногу. Ну, что ж тут у нас два варианта нарисовалось: либо я псих и мое сознание выделывает коленцы, либо я действительно застрял в одном дне. Читал я где-то, что вроде кто-то научную базу под это подвел. Псевдонаучную, конечно. Я этим не интересовался, но, по словам моего преподавателя по высшей математике, труды эти были, хотя и популярности не снискали. Кучу нелицеприятных отзывов — да. Кстати, а как звали моего профессора. Точно, Виктор Константинович Тараскин. Он бредил теорией путешествий во времени. Прям, с ума по ним сходил, часами мог об этом говорить. Мы шутки ради, на каждой лекции его на эту тему сваливали, о чем я лично, сильно пожалел на экзамене.

Звонить ему не стал. Во-первых, потому как ночь, но это слабый довод. А вот с тем, что номера этого профессора у меня нет, я сделать не мог ничего. Нашел его в соцсети, посмотрел страницу. Подрос мой профессор, диссертацию защитил, докторскую. И что удивительно по философии. Хотя чему тут удивляться. Если бы была степень по уфологии или конспирологии, то он бы ее точно получил. Я помялся пару минут и написал, что первое в голову пришло.

— Доброй ночи, Виктор Константинович, это ваш бывший студент Мурашов. Я застрял в одном дне.

Отправил и выругался. Вот я профессор математики, доктор наук, сплю себе ночью, и вдруг приходит сообщение от студента которого я лет уже пять, не видел. И пишет он, что застрял в одном дне. Без пояснений. Просто застрял. Дурак ты, Андрюха. Ой дурак! Я снова взял телефон, и мой рот сам собой открылся.

— Здравствуйте, Андрей! Могу посоветовать вам выйти из этого дня. Попробуйте поспать, утром начнется новый день. Всего хорошего.

Шутник. Я и забыл его странное чувство юмора. Помню, он любил задачки задавать, которые решения не имели, но выглядели так правильно и логично, что сомневаться в них не приходилось. Как не доводилось и ответа найти. Настучал ответ:

— Вы не поняли, я во временной петле. И это не однообразие. Это день сурка, как в фильме! Если вам интересно, мы можем встретиться, если нет, то простите, что разбудил. Больше не побеспокою.

Выключать телефон не стал, полез в поиск, вбил временная петля, почитал чуши. Вбил день сурка, глянул на кадры с Биллом Мюреем и уже собирался запустить фильм, как телефон задрожал.

— Если вы серьезно, то можем встретиться с вами утром. Если же это неудачная шутка, то я буду на вас очень зол.

— Я не шучу. Встретиться можем. Где?

— В восемь утра возле университета.

— Хорошо.

И с чувством выполненного долга я завалился спать.

Вода омыла лицо. Прыщ лишь усмехнулся, ни вода, ни мыло ему нипочем, так и сияет на самом кончике носа. Мне кажется или он стал больше? Я погрозил ему пальцем и вновь пообещал выдавить. Пора уже сдержать свое обещание, но все как-то некогда. Вот не доходят руки, все как-то к телу прилипши, а тело каждый день умирает. Вот, черт, я ведь и, правда, еще ни разу не добрался до дома сам. Все телепортация, да телепортация. Я взглянул на прыщ, он здесь, я здесь, руки мои тоже здесь, так чего ж тянуть? Прыщ исчез, уступив место сильно покрасневшему носу и оставив на своем месте едва заметную ямку. По телу разлилось чувство полного удовлетворения.

Бутерброды с чаем вновь обрели вкус, а жизнь казалась не совсем испорченной. Пованивала слегка, подгнивать начала, но мне казалось, что я вчера ночью срезал гниющие части, а утром дорезал, вместе с прыщом. Почему я так думал, не знаю. Просто мне казалось, что профессор решит мою проблему.

— Куртку возьми! — крикнула мама, не выходя из комнаты.

— Взял! — радостно отозвался я и добавил: — Мама, я тебя люблю!

А вот на это мама выглянула из комнаты. Посмотрела на меня, прищурившись, внимательно, подозрительно и спросила:

— У тебя все хорошо?

— Прекрасно! — и я шагнул за дверь.

Надо бы почаще ей это говорить, а то совсем забыл о том, как сильна моя сыновья любовь.

Профессор сидел на лавочке и что-то чертил на асфальте тросточкой.

— Добрый день, — я сел рядом.

— Андрей, — он протянул мне руку.

Я пожал ее и, не тратя впустую время, выложил ему все с мельчайшими подробностями. Профессор долго молчал, затем встал, прошелся вокруг скамейки и вернулся на место. Пожевав губы, посмотрев на месте ли солнце, покосившись в сторону дерущихся из-за куска хлеба воробьев, попросил рассказать еще раз. Я с готовностью выполнил просьбу.

Профессор повторил маршрут и сел рядом.

— Все, что вы рассказали, Андрей, очень интересно. Очень! — он особо выделил это слово. — Если бы вы могли завтра прийти в лабораторию, чтобы я мог...

— Не выйдет, профессор, — я бесцеремонно его перебил. — Но я могу вам снова написать в два тридцать ночи.

— Ах, да, — он постучал тростью о землю. — Тогда у меня к вам иная просьба. Не могли бы вы вести записи, фиксировать все происходящее с вами на бумаге?

— Для чего? — не понял я. — Могу вам смс отправить в два тридцать ночи. Профессор, вы не поняли, это мой единственный день, а завтра не будет. Точнее будет, но точно такое же. Мы можем встретиться с вами здесь же завтра, и вы с таким же интересом будете слушать мою чуть подросшую историю. И я сомневаюсь, что смогу делать записи.

Нет, писать я не разучился, но толку от этих записей пшик, утро все равно настанет, я снова проснусь в два тридцать ночи, и что случится с записями? Правильно они исчезнут. Об этом говорит, нет прямо таки вопит логика. Ага, вопит она. А ну-ка логика подскажи как возможно то, что происходит со мной? Молчишь. Ну, я так и думал!

— Вы пробовали? — спросил профессор.

— Нет, — честно признался я и замолчал.

Наверное, стоило бы попробовать, глядишь и вышло бы чего, но об этом я не подумал. И теперь молчал, не зная, что сказать.

Профессор тоже молчал. Он ковырял железным наконечником трости в дырочке на асфальте и думал о чем-то, о чем мне пока знать было не положено. Я же думал о том, что наконечник трости вот ни разу не железный. Я ведь не технарь, это технарь может на вид название сплава сказать, да и то не каждый. А для меня, простого менеджера по туризму, любой металл — железо.

— Не знаю, Андрей, как вам помочь, — наконец очнулся профессор, — Могу посоветовать два варианта действий. Первый: вы продолжаете делать то, что делали. Вы готовы к тому, что произойдет, и вы можете это предотвратить. Живите, двигайтесь вперед и рано или поздно вы поймете, куда вас ведет, — он замялся. — Ведет, судьба, если хотите, — профессор повернулся ко мне и виновато улыбнулся. — И второй: — не отводя от меня глаз, продолжил он, — вы ломаете линию поведения. Перестаете делать то, что вы делали и ведете себя совсем иначе. Скажу прямо, я не знаю, какой вариант для вас будет лучше. Возможно, что и никакой.

— Вы хотите сказать, что я могу застрять в этом дне навсегда? И какие-то неизвестные мне люди будут день за днем убивать меня? Разными заметьте способами. В разных местах. И люди разные.

— Возможно. Но возможно, вам надо дожить до ночи, а там. Я не знаю, что будет там. Но это вариант и его вам надо отработать. И, если не сложно, все же держите меня в курсе. Знаю, это звучит глупо, но раз уж я вам один раз поверил, то поверю и еще.

Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент перед нами возник полумаргинальный элемент предпенсионного возраста, с растрепанными торчащими в разные стороны седыми волосами.

— Бутылочку оставьте, — он кивнул на пол-литровую бутылку воды в моих руках.

Я аж подавился. Нет, будучи еще совсем ребенком, я часто слышал такое, но сейчас, когда экономика на подъеме, и каждый гражданин нашей страны скоро пересядет в свой личный бентли, слышать о бутылочке, это уже через край. Да и бутылка у меня пластиковая.

— Она ж пластиковая? — удивился я.

— Пластик тоже денег стоит, — хихикнул он.

— Забирай! — я протянул ему бутылку. — Забирай и уходи!

— Она полная, — скривился он, но бутылку взял и вылил воду на клумбу. — Спасибо!

Он потряс бутылку, освобождая ее от капель воды и прижав бутылку к груди, удалился. Отошел на несколько шагов и замер, хитро глядя на меня. Я нахмурился, старичок улыбнулся и хромая поплелся прочь. Я смотрел в его удаляющуюся спину и думал о том как деградировали даже те, кто, кто деградировал уже давно. Раньше хоть стекло собирали, теперь вон пластик.

— Андрей, — вдруг встрепенулся профессор, — у вас же собеседование сегодня.

— Угу, — кивнул я, — через сорок минут.

— Поехали, я на машине, — и, вскочив, он рванул на парковку.

Бодренько так рванул, словно и не было в нем пяти десятков лет с хвостиком. Я вздохнул, поднялся, размял шею, огласив окрестности скрежетом позвонков, и поплелся следом.

Профессор припарковался через дорогу от нужного мне здания, и хитро прищурившись, посмотрел на меня.

— Идите, — он кивнул. — Собеседование нельзя пропускать.

— Но вы же сами сказали, что можно сломать линию поведения?

— Сказал, — кивнул профессор. — И повторю это снова. Но мне бы хотелось кое-что проверить.

Я взглянул на свои пустые руки, ни документы, ни резюме я с собой сегодня не брал и пожал плечами.

— А вы?

— А я понаблюдаю. Посмотрю за нервным типом в грязных ботинках. Может, и помогу вам еще чем.

— Уж не задержать ли вы его хотите?

— Боже упаси. Нет. Пока нет. Вы смогли меня заинтересовать, скрывать не стану, но, Андрей, я еще не выжил из ума. Для вас этот день может начаться завтра вновь. Как и для меня и я ничего не буду помнить, в отличие от вас. Но, если сложится так, что вы прорвете петлю, а я каким-то образом пострадаю, при попытке его задержать, то для меня это будет иметь весьма печальные последствия. Скажем, если меня убьют, а вы прорветесь...

— Я понял, — проворчал я, вылезая из машины.

Разорвать петлю я, конечно, хочу, но вред профессору причинять ни в коем случае.

Через два часа, когда я довольный вполне себе удачным собеседованием и полнейшим отсутствием нервных типов и таксистов с пистолетами вышел из здания, профессора не было. И не только профессора, но и его машины. Что в принципе вполне логично. Вот если бы профессора не было, а машина стояла, вот тогда бы стоило испугаться. Или хотя бы задуматься.

Я достал телефон, набрал его номер. Равнодушный женский голос вежливо сообщим мне, что профессора беспокоить не стоит и куда мне стоит пойти со своими вопросами. Ну, ладно. Позвоним позже. Надо же ему рассказать, что сегодня я пережил собеседование. Хотя вчера тоже и это совершенно ничего не означает. Последняя мысль неприятно кольнула, провалилась в область желудка и заворочалась там отвратительным комком. Все мое благостное настроение как рукой сняло. Я почувствовал, как брови съезжаются к переносице, а губы сжимаются в линию.

Так, ладно, куда теперь? Домой? Домой не хотелось, но идти больше некуда. Я потянулся к телефону, погладил его, не вынимая из кармана, и не стал доставать. Пойду, погуляю по городу, все же год здесь не был.

Наверное, это была ошибка. Не в том, что я пошел гулять, погулял я хорошо, успел два квартала пройти, прежде чем услышал визг тормозов, сдавленный женский крик и почувствовал сильнейший удар в бок.

Темнота. Запах пирожков, что были на ужин. Мягкая кровать и почему-то чертовски колючее одеяло. На часах уже поднадоевшая дата: двенадцатое мая и время половина третьего ночи. Звонить или писать профессору не стал. Как он мне сказал, либо пытаться раз за разом, либо сломать круг и сделать что-то, чего от меня не жду даже я сам. И раз уж продолжать раз за разом ходить на собеседование, не вышло, значит пойдем в другую сторону. И почему-то эта мысль показалась мне веселой и правильной. Я повернулся на бок и завернулся в одеяло.

«Инициация провалена! Следующий условный выход через шесть часов двадцать минут»

Да видели уже.

— Куртку возьми! — сонный крик мамы застал меня в тот момент, когда я на два часа раньше назначенного времени пытался тайком выбраться из квартиры. Как она узнала? Я замер, прислушиваясь к звукам квартиры, но если кто и издавал звуки, то только тараканы в стенах. Откуда она узнала? Датчик у нее на двери что ли?

Нет, не стану куртку брать. Вообще ничего брать не буду и на собеседование не пойду. Закрыв дверь, я пешком спустился вниз, вдохнул прохладный утренний воздух и резко развернувшись, зашагал в другую сторону.

Отец меня живьем сожрет. Продолбать собеседование, просто взять и не прийти на него, не позвонить, не сказать даже ему. Разумом я понимал, что делаю все правильно. В сложившейся ситуации правильно. Но это разум, а страх перед родительским гневом кричал другое. Еще бы, разум у меня лет пятнадцать как в активной стадии, первые лет десять жизни можно не считать, а страх перед отцом он с первого дня. С того самого как я впервые его увидел. Суровый, молчаливый, с узкими улыбающимися глазами, прической на левый бок и усиками, что то появляются, то исчезают на его лице.

Выключив телефон, я болтался целый день по городу, зашел в кинотеатр, посмотрел бред чьего-то воспаленного сознания. Вышел оттуда, жалея, что меня и, правда, не пристрелили. Совсем. Купил сигарет. Вспомнил, что обещал себе не курить на гражданке, послал обещание к чертям. Прикурил, затем выкурил еще одну и еще. Сигареты кончились через четыре часа, и хотя никотин уже из ушей капал, но легче не становилось. Купил вторую пачку. Присев на лавочку в парке закурил. Посидел, глядя, как на детской площадке смеются радостные карапузы. Осознал, какое впечатление произвожу на обеспокоенно поглядывающих в мою сторону мамочек. Затушил недокуренную сигарету и пошел домой. Что ж, настало время в полной мере ощутить на себе весь гнев, моего в сущности спокойного отца. Не думаю, что он спустит мне такое поведение.

Как я его не заметил даже и не знаю. Сложно не заметить здоровенного детину, стоящего поперек арки и полностью перекрывающего проход во двор. Но мне это удалось. И удалось с таким размахом, что когда я ткнулся ему в пузо, он казалось, слегка опешил. Я же отступил на шаг назад и поднял голову. Он хищно улыбнулся, обнажив желтые зубы. Это было последнее, что я видел до того как перед моими глазами очутились цифры часов с неизменным и опротивевшим временем: два тридцать ночи, двенадцатое мая.

Я вздохнул, порылся в памяти, нет, в этот раз не помню, как именно меня убили. Зато теперь точно ясно, что я застрял в одном дне.

Глава 4

И снова утро, снова бутерброды. Чистить зубы я не стал, как не стал и бриться. Зачем? Все равно к вечеру меня кто-нибудь да убьет. Ну а если повезет дожить до утра, то за один день кариес я точно не получу. Да и бородищу не отпущу.

Решив сыграть на опережение я, еще не воткнув ноги в туфли, крикнул маме:

— Куртку взял.

— Хорошо, — ответила она, не выходя из комнаты.

Дверь закрылась за моей спиной. Я спустился на пролет и, встав у мусоропровода, закурил. Знаю, что по закону нельзя, но не посадят же меня за это. Кстати интересно, а что будет, если меня запрут в одиночной камере? Проверять как-то не хотелось. Тем более что на лестнице нарисовался наш местный цербер.

Тетя Глаша, свесилась с перил и уставилась на меня.

— И хто ето у нас тут покуривает? — прошамкала она. — Андрюша? Ты ли?

— Я, — спорить и доказывать, что это не мои сигареты, а пацаны дали подержать и убежали, не было ни сил не желания.

— Что ж ты в армии и курить стал?

— Стал.

— А пришел давно?

— Позавчера.

— Помню. Оленька говорила, что ты отслужил.

Оленька, это моя мама. И конечно она не могла не сообщить всему дому, что ее сын стал настоящим мужчиной, отслужил в армии и теперь готов к браку. Я припомнил, что у тети Глаши был с десяток разновозрастных племянниц, и к одной из них она меня сватала, еще когда я учился в школе, а затем к другой уже в институте.

— Жениться не надумал? — спросила она, садясь на любимого конька.

— Тетя Глаша, — взмолился я. — Я только пару дней как дома. Жениться не собираюсь. Пока не собираюсь.

Веселая у нас будет жизнь. Одна и та же еда, один и тот же сериал, одна и та же поза в сексе. Правда для всего этого нужно быстренько провернуть наше знакомство, опустить конфетно-букетный период и бегом мчаться в загс, пока никто мне шею не свернул.

— Погуляй, погуляй, — сверкнула желтыми зубами тетя Глаша.

От ее желтозубой улыбки, от того, как она двинулась на меня стало не по себе. Я бросил ей короткое прощание и стрелой слетел по лестнице, притормозив только перед входной дверью.

Выйдя на улицу, я направился к Петьке и кампании. Они восседали все на тех же местах и все так же лузгали семечки, запивая крохотными глотками пива из одной бутылки на всех.

Я остановился возле них и, порывшись в кармане, протянул пятисотку худющему парню в засаленной кепке.

— Метнись за пивом!

— Ты че? — подскочил он. — Оборзел?

— Метнись! — отрезал Петя и парень послушно взял купюру.

— У тебя ж вроде собеседование? — Петька протянул мне кулак с семечками.

— Да ну его к лешему, — отмахнулся я. — Только два дня как дома и уже на работу. Подождет.

— Эт правильно, — кивнул Петька. — Чего на дядьку жилы рвать. Давай к нам, у нас тут тема интересная есть.

— Денежная?

— Не слишком, но на пиво хватит.

— А на рыбку?

— На рыбку? Ну, на рыбку нет.

— Я пиво с рыбкой люблю.

— Как знаешь.

— Стой, Петя, а ты откуда про собеседование знаешь? Я никому не говорил.

— Ты нет, — засмеялся он, — а вот мамка твоя, тетя Оля, всем рассказала уже. Ты ж знаешь, наши мамки дружат, хотя и не знаю почему. А чего ты мрачный такой?

— День сурка смотрел?

— Ну, так! Конечно!

— Ну, так вот. Я в нем!

— Работа, дом, семья, — усмехнулся Петя. — Понимаю.

Нет, Петя, ни хрена ты не понимаешь. Я почувствовал, что еще немного, и я се ему расскажу, я уже и рот открыл, но тут явился посланный за пивом и радостно хлопнул на поваленную, проржавевшую дверь гаража пакет с пятью полторашками дешевого кислого пива.

Я просидел с ними до самой ночи, говоря о всякой ерунде, вроде моей недавно закончившейся службы и их не самых законопослушных дел. И только когда мрачное настроение, поддержанное выпитым пивом, сильно надавило на веки, поднялся. Один из подручных Пети ушел еще, когда было светло, второй где-то за гаражами тискал свою возлюбленную, третий мирно спал, свернувшись калачиком на расстеленном листе картона. Сам же Петя хоть и ворочал еще языком, но к продолжению беседы был явно не способен.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленке, — пойду я.

— Ага, — громко икнув, отозвался Петя и резко протрезвев, взглянул на меня. — Ты это, Андрей, ты того, ты извини. Сам понимаешь, работа такая.

— Чего? — не понял я, меня не развезло, я и на ногах держусь уверенно, но все же выпитое пиво на умственных способностях сказалось. — О чем ты, мой брат-гопник?

— Ты поймешь, — серьезно кивнул он. — Позже... — его шатнуло, — когда... — он смачно зевнул — дойдешь... — он свалился на землю и захрапел.

Я же покачал головой, сплюнул, и поплелся домой. Вот и подъезд, глянул на горящие в квартире окна, вздохнул и...

Половина третьего утра. Я сижу на своей кровати завернутый в одеяло и гадаю, откуда, черт возьми, прилетело на этот раз? Помню, подходил к подъезду, помню, на часы посмотрел, было почти час ночи, смутно припомнилась тень, поднявшаяся из кустов. Ну, понятно. Некто ждал меня там, быть может, и тот самый нервный в грязных ботинках. А может таксист, а может громила с кривой ухмылочкой и желтыми зубами. Какая разница. Я даже вспомнить не мог, как меня уговорили в этот раз.

Я встал, прошелся по комнате. Странно, я вроде неплохо накидался с Петькой, но голова была чиста и свежа. Я дыхнул на ладонь. И выхлопа нет! Вот это да! Вот за это спасибо! Теперь вполне себе безопасно могу попробовать фугу, в сомнительной псевдояпонской забегаловке за углом. И саке запить! Да так, чтобы рис из ушей повалил! Интересный эффект. Позвонить профессору? Да ну к черту! Я вырубил будильник, лег и зарылся в одеяло. Стоп! А что там говорил Петька? Что за работа у него такая, что он передо мной заранее извиняется? Я подошел к окну и увидел сгорбленную спину плетущегося домой Петьки. Хорошо, утром поговорим.

Мама разбудила меня в восемь.

— Все хорошо, Андрюша? — спросила она и я напрягся.

Так она называла меня, когда была очень обеспокоена или же весьма зла. Причин для беспокойства у нее как мне кажется, нет, собственно как и причин для злобы. Я усмехнулся. Господи боже да какая разница, что с ней. Завтра утром все будет так же. Я встану, закинусь надоевшими, утратившими всякий вкус, бутербродами и пойду куда-нибудь, что бы где-нибудь, кто-нибудь прострелил мне башку! А в половине третьего ночи я снова проснусь.

— Все хорошо, — кивнул я. — Будильник не сработал.

— Ты не хочешь идти?

В ее больших красивых глазах не сквозило, там жило беспокойство.

— Нет, — признался я.

— Почему? Из-за отца? Из-за того, что он тебе это место нашел?

— Нет, мам, совсем не поэтому?

— Тогда почему? Работа не нравится? Или после армии отдохнуть хочешь? Ведь только позавчера вернулся. Может тебе погулять надо, в себя после службы прийти?

— Да нет мам, не то не другое. Просто не хочу вставать.

— Ты сходи на собеседование, сынок. Сходи. Пусть отец порадуется, а на работу можешь не выходить. Прямо там откажись, я отцу не скажу.

— Мам!

— Андрей!

— Ладно, я встаю.

Я отбросил одеяло. Мама улыбнулась, погладила меня по голове, поцеловала в лоб и ласково сказала:

— Только куртку возьми, там холодно.

Я выругался. Долго, смачно, и грязно. Про себя. И не потому что боялся вогнать мама в краску, она у меня не дворянка какая, из рабоче-крестьянской, пролетарской во всех смыслах семьи, слышала и не такое. Но мне не хотелось, чтобы мама слышала из уст своего милого чада не лучшие слова.

Совершив все необходимые и уже опротивевшие действия по приведению себя в порядок, сжевал бутерброды, подхватил куртку и вывалился из квартиры. Настроение было мрачным. А какое настроение должно быть у человека, которого день за днем убивают и он просыпается в половине третьего утра? Верно, мрачнейшее. И оно ничуть не улучшилось, когда я увидел его.

Он сидел на скамейке и, теребя в руках листок бумаги, сверлил глазами окна соседнего подъезда. Странно, но раньше я его не замечал, хотя за прошедшие дни успел изучить все вокруг. Я видел его лишь однажды, но узнал сразу. Трудно не узнать здоровяка, что улыбаясь, хладнокровно убивает тебя в темной подворотне. Я вздохнул и сжал кулаки. Он выше меня на голову, шире меня в плечах раза так в полтора, да и кулаки его со сбитыми костяшками говорят о привычке драться. Я покосился на свои, армия дала мне не так много, и драться я умел еще до призыва, но там умение это оточил. А вот осторожности там не учат. Я перемахнул маленький заборчик и подошел к нему.

— Ты чего тут трешься? — без приветствий, забыв о том, что такое вежливости накинулся я на него.

— А? — он поднял на меня глаза, не понимая, сдвинул брови.

— Че тут забыл, говорю! — я подступил ближе и сжал кулаки.

— Девушку жду, — спокойно ответил он и покосился на песочницу. — А, нет, мужик, ты не так понял. Я не по этой части. Я, правда, девушку жду.

Я не поверил ему. Девушку он ждет, ага, как же, а в той подворотне он тоже девушку ждал? Нет, засранец, может, кого ты этим и обманешь, но не меня. Я скривился. Сейчас ты мне все расскажешь. Я двинулся к нему.

Дверь подъезда скрипнула, его покрытое аккуратной щетиной лицо расплылось в широкой улыбке и, не обращая внимания на меня, он встал. Я замер, повернулся. Наташка из соседнего подъезда, бежала к нам, размахивая крохотной сумочкой, и улыбалась. Счастливо так улыбалась. Проскочив мимо меня, она бросилась на шею здоровяку и впилась в его губы. Он же, прижав ее тело к себе огромными лапищами, закрутился вокруг себя. Наташка согнула ноги, откинула голову и довольно замычала. Я выругался. Как в старых фильмах, мать их! Счастливая пара после долгой разлуки.

— Ой, Андрюшка, — лишь оказавшись на земле, Наташка заметила меня. — Ты отслужил уже?

— Ага, — я сплюнул сквозь зубы. — Позавчера пришел.

— Здорово! — она подскочила ко мне и, не стесняясь ухажера, обняла. По лицу здоровяка пробежала тень, но тут же исчезла, когда Наташка отстранилась от меня и нырнула ему под руку.

— Знакомьтесь, — сказала она, — это Ваня, мой... — она нерешительно посмотрела на парня и тот кивнул:

— Будущий муж.

— Муж? — глазки Наташки стали узкими. — А это Андрей, мой одноклассник и сосед. Он только что из армии вернулся.

— Отслужил, молодец! — Ваня протянул мне лапу, и моя ладошка утонула в ней. — Ты не думай, я тут действительно ее ждал.

— Угу! — я развернулся, намереваясь уйти.

— Андрей, — Наташа схватила меня за локоть. — Ты приходи к нам послезавтра. У бабушки день рожденья, она будет рада тебя видеть.

Слезы чуть не брызнули из моих глаз. Послезавтра! Какое сладкое слово. А день еще слаще, вот только у меня не будет никакого послезавтра.

— Хорошо, — не оборачиваясь, ответил я и пошел.

— Странный он какой-то, — услышал я голос Вани. — Может, он в тебя влюблен? — тон его изменился, став игриво напряженным.

— Может быть, — засмеялась Наташа, и уши мне разорвал звук поцелуя.

Петьку на месте я не застал, на собеседование не пошел. В парк и кинотеатр тоже. Вместо этого я свернул к центру, собираясь просидеть весь день или в библиотеке в поисках случаев подобному мне или же прослоняться весь день по торговым центрам.

Не случилось ни того ни другого. Я оказался в полиции и не как свидетель, а как самый что ни на есть обвиняемый. Но это меня ничуть не смущало. Подумаешь, сижу теперь в кутузке и в ус не дую. Все равно проснусь в два тридцать ночи в своей квартире, главное, чтобы кто-нибудь убил меня. Хотя как это возможно в полиции я не понимал, но и задумываться об этом не хотел. В общем-то хорошо устроился. Лавка хоть и жесткая, но куртка под головой скрашивает это ощущение. Можно спокойно лежать, думать о вечном. Вечного у меня, я так понимаю, теперь много, есть о чем подумать. Единственное, что портит это прекрасное место мой сокамерник. Мужик лет под шестьдесят, вроде чистый, не бомж, но по виду странно скользкий и очень вонючий. Сидит, смотрит на меня, улыбается. Знакомы мы что ли? Видел я его где-то, но где, вспомнить не могу. Он явно здесь не в первый раз и ему явно скучно. Я отвернулся к стене, демонстрируя, что вступать в беседу не намерен, но это лишь подтолкнуло его.

— Ты за что сюда попал? — спросил он, присев в меня в ногах.

— Ни за что, — дернул я плечами, но не повернулся.

— Все так говорят, — усмехнулся он, толи банальности моих слов, толи своих. — А серьезно.

— На переходе, бабульку поддержал, — если я ему расскажу, может и отстанет, хотя вряд ли, но если буду молчать, может стать хуже. — Она с сумочкой была, поскользнулась, я ее поймал, сумка мне на руку оделась, а старушка как давай верещать, мол, грабят. Ну, меня и скрутили.

— У-у, — протянул дедок, — теперь размотают на все грабежи в районе. Труба тебе парень.

— Там камеры есть, на них се видно будет, что я не крал ничего.

— Они не будут работать, — ехидно усмехнулся дед. — Вот именно в это время и не будут. Понимаешь, пропадет все видео, за пять минут до и пять минут после.

— Да пофиг, — не выдержал я. — Чего тебе надо, старик?

— Старик? — сощурил глазки напросившийся в собеседники дед.

— Отвали, а. Сам-то здесь, небось, тоже случайно? Тоже ничего не сделал?

— Я-то? Я-то не случайно. Я-то сделал. Я за дело сяду, а вот ты, за просто так, потому что палку надо им поставить. Преступление раскрыть. Это ж кража века — сумка у бабки.

— Чего тебе надо? — я сел. — Если я сяду, значит сяду, тебе какая печаль?

— Мне-то? Мне никакой печали нет. Хочешь, садись. Глядишь, вместе будем зону топтать.

-Да не тай то Бог, уж лучше в одиночку, чем с тобой в одной камере.

— Камере, — заржал дед, неприятно так заржал. — Ты что о тюрьмах то знаешь?

— Достаточно, чтобы туда не хотеть. Отвали!

— Ушел, ушел, — старик действительно встал и отошел.

Я же вернулся к созерцанию стены и, кажется, задремал.

Электрический свет бил по глазам. Нет, меня не допрашивали с пристрастием, как это изображают в фильмах, но с милости городской администрации и министерства внутренних дел в обезьянник зачем-то провели свет и теперь лампа, приделанная к потолку и отгороженная от нас стальными прутьями, слепила глаза. Дед бурчал, что раньше при Советах такого безобразия не было. Раньше можно было спокойно сидеть, а теперь вона чего удумали, свет провели. На его болтовню ни я, ни полицейский за дверью, внимания не обращали. Я рассчитывал на то, что меня вызовут в следователю, или хотя бы заставят написать, как все было, но на улице уже темно, а меня так никто и не допросил. Кроме старика в камере, что еще раз пять пытался завязать со мной разговор.

Я не выдержал, подошел к решетке и, прислонившись лбом к ее прохладными прутьям, позвал:

— Лейтенант! Кто-нибудь мной будет заниматься?

— Обязательно! — отозвался полицейский, не отрываясь от бумаг. — Завтра как на работу придут, так сразу и займутся. Или в хату не терпится? — он оторвался лишь для того, чтобы одарить меня наглой улыбкой. — Хочешь по нужде, так давай не стесняйся, привыкай, тебе лет пять при людях это делать. Там в углу параша. Не хочешь, не мешай мне отчет писать!

— Писатель, блин! — буркнул я.

— Чего сказал? — лейтенант поднял глаза, и рука скользнула к дубинке на столе.

— Ничего. Говорю почерк у тебя красивый.

— Что есть, то есть!

Он гордо посмотрел на лист перед собой и снова нырнул в бумаги, я же вернулся на место.

— Хоть свет погаси, — попросил я.

— Это можно, — отозвался лейтенант и вырубил свет.

Я вздохнул. В темноте оно как-то лучше. Сел поудобней, привалившись к углу стены, запрокинул голову и закрыл глаза. Очнулся я от звука, что прошелся по нервам, словно наждачная бумага по лицу. Открыв глаза, проморгался и увидел смотрящий прямо мне в лицо табельный Макаров. Лейтенант полиции хищно усмехнулся, сверкнув желтыми зубами, прищурился и осел на пол.

— Уходим, — старик схватил меня за руку и потащил прочь из камеры. — Шевелись! — он отвесил мне пинка. — Двигай, если жить хочешь! Не устал еще в одном дне жить?

Он посмотрел на меня и довольно улыбнулся.

Мы вышли на улицу. Как мы прошли мимо сидящего за стеной из бронированного стекла дежурного я не знаю. Просто прошли мимо. Он и головы не поднял, даже когда дверь открылась.

На улице, мой новый знакомец оглянулся, и, не говоря ни слова, свернул за угол. Минут через пятнадцать блужданий по закоулкам центра я вспомнил, что в отделении полиции остались мои документы.

— Паспорт! — хлопнул я себя по лбу и развернулся.

— Что? — он остановился и посмотрел на меня.

— Я паспорт в отделе оставил.

— Брось, — усмехнулся он. — Тебе оно без надобности.

— Да как так-то? В полиции же не дураки служат, там адрес мой, фото, они ж за мной придут.

— Уф, — устало выдохнул старик, прищурившись, взглянул на темное небо и указал на лавочку во дворе. — Идем, присядем. Поговорим.

Изменилось что-то в этом старичке. Появилась стать, голос окреп, исчезла хрипотца и лебезящие нотки. Он словно выше стал. И взгляд такой, хитрый-хитрый.

Мы сели на лавочку, он достал сигареты, закурил, протянул пачку мне, я отказался.

— Здоровье бережешь, это хорошо. Оно тебе понадобится, — затянувшись, он выпустил в небо струйку дыма и снова затянувшись, проговорил:- Ну, давай для начала познакомимся. Меня зовут дядя Паша. И я, как и ты, бездушный, — и, помолчав пару затяжек, добавил — и бессмертный. Почти.

Он снова протянул мне сигарету. Я присел рядом с ним, взял предложенное, прикурил. Табак дешевый, самый что ни на есть, я поморщился, подумал, не бросить ли ее в кусты, но передумал и от всей души затянулся.

— Как это почти бессмертный? — спросил я, выпуская облако дыма в ночное небо.

— Да вот так. Мое, как и твое бессмертие, оно ограничено. Я, как и ты, не умру своей смертью. Моя жизнь замерла на отметке сорок семь и с тех пор не сдвинулась ни на день. Я не старею, не болею, не могу умереть, если только меня не убьет кто-то, такой же, как и я. Ну, или нелепый случай, — он пнул лежащую у ног пустую сигаретную пачку.

— Ты чего, типа горец? — хмыкнул я.

— И ты тоже типа горец, — совершенно серьезно отозвался он. — Только я инициирован, а ты пока еще нет. Ты, вроде как не полноценный пока. Я знаю, ты мне не веришь, сам не верил, когда все это узнал, но ты поверь это все реальность. Новая для тебя, но, сука, такая реальная. Помолчи, не спрашивай, я сам все расскажу.

Глава 5

И он рассказал. И чем больше он говорил, тем больше я склонялся к мысли, что кто-то из нас сошел с ума, а может и мы оба. Он говорил вполне серьезно, я бы даже сказал слишком, но верить ему мне не хотелось совсем. Ну не могу я поверить в то, что рядом со мной, по одной со мной земле ходят боги. И не просто ходят, а играют в некую игру. Свою игру. Они решают кому из нас стать пешкой на их доске.

Механику отбора дядя Паша не знал, сказал только, что боги бросают кости и делают выбор кандидата. Вот я такой кандидат и есть и у меня есть ограниченное количество времени, чтобы пройти инициацию. А мне будут мешать. Те, кто играет против бога избравшего меня. Как? Все просто. У меня есть что-то около месяца, у всех по-разному, чтобы добраться до определенного места и совершить определенные действия. Но куда добраться и что именно совершить должен понять я сам. Первые несколько дней, примерно треть отпущенного срока. После этого ко мне придет человек и поможет мне. Кто именно? Тут тоже выбор полностью случаен. В моем случае это дядя Паша. Но пока он не пришел, а я не сделал необходимые действия, меня будут убивать все кому не лень. А точнее все, кому прикажут. Любой человек, хоть собственная мать, может в любой момент перерезать мне горло, а утром, как ни в чем не бывало, будет готовить блинчики и на тарелочке мне их подавать.

— Они не помнят этого, — усмехнулся дядя Паша. — Ничего не помнят. Они лишь инструменты. Им приказали, они сделали и все. Утром проснулись и дальше по своим делам. Да ты и сам мог видеть это.

Я кивнул. Наташкин ухажер свернул мне шею как куренку, но не узнал меня, когда я наехал на него на детской площадке.

— А что будет, когда я пройду инициацию?

— Все изменится, — пожал плечами мой новый знакомец. — Для тебя откроются мир, о существовании которого ты и не подозревал. Ты сможешь стать кем захочешь: наемником, торговцем, шлюхой в борделе, — он зло хихикнул. — Не смотри так, звучит, конечно, глупо, но есть люди что так и сделали. Неважно где ты и кто, главное это воля поставившего тебя на доску бога.

— В смысле? — не понял я. — Что значит воля бога? И как он смог поставить меня на доску? И для чего? Мочить таких, как я? Тех, кто застрял в одном дне?

— Как много вопросов, — Дядя Паша внимательно на меня посмотрел и сокрушенно покачал головой. — Не зря говорят, что каждое новое поколение развитие предыдущего, но значительно тупее. Вот лет сто назад никто и вопросов не задавал. Сказано воля бога, значит воля бога, а теперь, — он снова покачал головой, еще более сокрушенно, и замолчал.

— Так что за воля? — спустя несколько минут тишины напомнил я о своих вопросах. — И что за бог такой? Только не говори, что Ктулху.

— И не скажу. Хотя Ктулху не самый плохой вариант, — он как-то странно хмыкнул. — Плохо в этом варианте, что он не бог. Да, очень сильный, но далеко не бог. Богов много и у каждого из них своя цель, однако, есть для них и общая на всех: победить. Что будет с проигравшими, я не знаю. Скажу только, что за мои двести лет, еще никто не проиграл. Твой Бог, тот, кто выбрал тебя. Не спрашивай, как и почему, я не знаю.

— Ни хрена не понял, — признался я. — Давай по порядку. Есть боги, — дядя Паша кивнул. — Они играют в игру, — он снова кивнул. — И меня выбрали, чтобы я игра на стороне одного из них, — опять кивок. — Ты тоже играешь? — кивок и кривая ухмылка. — И тебе двести с хреном лет, — голова дяди Паши качнулась из стороны в сторону, брови поднялись, а на лице появилось страдальческое выражение. — И мне нужно помочь богу победить?

— Примерно так, — он пожал плечами.

— Как? Убить всех тех, кто играет против меня? Вот просто взять и замочить всех по воле бога?

— И такое тоже бывает. И чаше чем хотелось бы. Но, нет. Мочить тебе никто никого не предложит, хотя это сложно назвать предложением. Ты будешь получать задания. Каждый раз разные. Выполнив их, ты получишь опыт и сможешь...

Вот тут я заржал. Самым натуральным образом заржал.

— Ты, — сквозь смех проговорил я. — Ты хочешь сказать, что я попал в игру? Ты хочешь сказать, что я буду качаться и совершенствоваться? Как в игре? Компьютерной игре?

И снова заржал. А потом осекся и уставился на внезапно ставшего весьма серьезным дядю Пашу. Но не накатившая на него серьезность, вызвала осечку. Память подкинула мне неприятные воспоминания. Попалась мне в армии одна книженция, автора не помню, собственно как и название, но была она о том, что в мир пришла всемогущая система, уничтожила почти все население земли, а остальных сделала игроками. И вот игроки эти убивая друг друга, развивались, копили опыт, обрастали умениями и шли к непонятной цели. Бодренько так шли, страниц пятьсот. Меня хватило на пятьдесят, может шестьдесят.

— Не стану утверждать, что автор текста сего один из нас, — усмехнулся дядя Паша, — хотя бы потому, что никакой всесильной системы у нас нет. Боги есть, а системы нет. Но в целом твой бумагомарака прав.

Мой? Это с какого перепугу-то он мой? Я и книжку его не дочитал, так и отнес ее в библиотеку. Подумывал сжечь, но не стал, все же государственная собственность.

— Ну, то есть никакого интерфейса, никаких навыков типа огня из пальца для прикуривания сигарет и всего такого прочего у меня не будет?

— Ну почему же, — усмехнулся дядя Паша и поднял ладонь. Согнул пальцы, оставив вытянутым средний, и я похолодел. На обкусанном ногте дяди Паши засветился маленький огонек.

— Можешь прикурить, — сказал он, протянув ко мне правую руку с огоньком и левую с пачкой сигарет. Я машинально взял сигарету, наклонился к пальцу и прикурил от него.

— Не жжет? — спросил я, откашлявшись, а все же крепкую дрянь курить этот дядя Паша.

— Нет, — он загасил огонек. — Для меня он холодный, а вот если ты заденешь, сгоришь полностью! Шучу, но ожог останется.

— А интерфейс? — не удержался я от вопроса.

— Интерфейс тоже имеется. Ты же видел перед глазами буквы. Вот это самое оно. Только он у тебя не активен. Вот пройдешь инициацию, тогда сможешь им насладиться полностью. Сейчас же тебе доступны только зачатки. С рейтингом и прочей неважной мелочью.

— И как его вызвать? Есть же возможность?

Я все еще не мог поверить в слова обезумевшего и явно маргинального элемента. Впрочем, запах, что так раздражал в обезъянике, сейчас не чувствовался. Наверное, запах цветущих кустов его перебивал.

— Пожелай, — хмыкнул дядя Паша.

Я пожелал и ничего не произошло. Совсем. Я мысленно кричал «интерфейс!» «Хочу меню» «статистика», да много еще чего, но ничего не происходило. Мне полегчало. Нет, огонь из пальца это здорово. Как здорово и то, как он увел нас из отделения полиции. Но все же его слова больше походили на бред сумасшедшего, чем на речь пусть не совсем, но здорового человека. Не задать пару вертящихся на языке вопросов я не мог.

— Огонек из пальца, это провод, а баллон с газом у тебя в кармане, так?

Дядя паша усмехнулся, закатал рукава и вывернул карманы. Убедительно, но не убедил. Он мог успеть свернуть все это и спрятать, например под лавку. Я нырнул под сиденье и ничего кроме горы бычков и пары фантиков не увидел. Поднявшись, я пожевал губы и задал второй вопрос:

— Как мы прошли мимо полицейского? Только не говори мне, что он нас не заметил по доброте душевной.

— Не скажу, — кивнул дядя Паша. — И про невидимость тоже не скажу. Это не так. Мы с тобой и на камерах видны.

Я шмыгнул носом. Соплей у меня нет, я здоров как бык, но нос непроизвольно, сам по себе, шмыгнул.

— Есть у меня умение особое, — продолжал дядя Паша. Полезное. Расфокуссировка называется.

— Угу, — отозвался я, под его тяжелым взглядом. — И как работает.

— Отлично работает. Ты и сам видел! Оно позволяет секунд на десять любой взгляд замылить. Человек вроде и видит все, но только нас не замечет. Слыхал про полтергейст?

— Ага, и это тоже из наших? Из горцев?

— Не всегда. Чаще нет. Но иногда да, — кивнул он и снова достал сигарету, но прикуривать не стал.

Посмотрел на меня хитрыми глазками, закатал рукава повыше и вот тут уже прикурил. От пальца.

Я улыбнулся, хлопнул себя по колену, встал.

— Сигареты у тебя дрянь, — сказал я. — А история красивая, — я поднял вверх большой палец, — тебе бы книжки писать. Как та, о которой я тебе рассказал. Станешь богатым и популярным, помыться не забудь, а то никуда на тусовки звать не будут. И бухать бы ты бросил, а то хреновый из тебя Буковский. Не дотягиваешь. Бывай, дядя Паша.

— Угу, — он затянулся и выпустил дым в небо. Прям паровоз! Еще бы ту-ту сказал. — И ты, Андрюша, не хворай!

Я нахмурился. Он знает мое имя? Откуда?... а ну да, мы же с ним вместе в одной камере чалились, вот и услышал мое имя. Я, как заправский зэк, сплюнул сквозь зубы. Они же так делают? Те, кто сидел? Я же теперь сидел. Я же могу так делать? А-а, наплевать.

— Бывай! — еще раз сказал я и, развернувшись, проломился сквозь кусты.

— Стой! — Он поднялся. — Забыл сказать. Ты профессору не звони. Не надо беспокоить глупостями занятых людей.

И он сел на место, а я его вспомнил. Этот тот самый маргинал, что вылил на клумбу мою воду. Да и черт с ним.

Время? Час сорок. До моей побудки еще пятьдесят минут. Интересно, если я все же буду гулять по улице, меня убьют?

Да! Меня, безусловно, убьют! И не кто-нибудь, а лейтенант полиции Гаврилов из табельного пистолета. Обиделся видать, что я ушел не попрощавшись.

Двенадцатое мая, половина третьего ночи. Я сижу на своей кровати, завернувшись в одеяло, а перед глазами горит надпись: «Ваш личный рейтинг ноль. У вас осталось семь попыток. Обратитесь за помощью к наблюдателю.» Эмм, интересно, а наблюдатель это профессия, титул, должность? Не о том ты, Андрейка думаешь, ой не о том. Вот о том, кто такой этот наблюдатель и как его найти подумать стоит. А еще стоит подумать, как убрать эту надпись. Но она ушла сама. Просто растворилась в воздухе, стоило мне повернуть голову.

Утро выдалось омерзительным. За окном светило радостное весенние солнце, на кухне подсыхали опротивевшие бутерброды, горьковатый аромат чая вызывал лишь рвотные порывы. Вода из крана была слишком горячей, а туфли слишком тесные. Я отшвырнул их в сторону и напялил кроссовки. Они тоже оказались тесными, но ноги чувствовали себя лучше. Не сказав ни слова, проигнорировав мамино «куртку возьми» я вывалился в подъезд, а пять этажей спустя и из подъезда. Встал на крыльце, зажмурился, сплюнул и поковылял прочь из двора. В подворотне едва не снес тетю Глашу. Не извиняясь, прошел мимо, услышав в спину:

— Нализался уже. Из армии вернуться не успел, а уже пьет. А такой хороший мальчик был.

Я сжал кулаки. Соседка никогда не отличалась покладистым характером и за год моей службы сумела испортить его окончательно. Глубоко вздохнув и буркнув что-то невразумительно извиняющееся, я втянул голову в плечи и не шагнул в сторону улицы.

Он ждал меня на выходе с подворотни. Все в том же засаленном пиджаке, с незажженной папиросой в зубах.

— Долго спите, молодой человек, — улыбнулся дядя Паша. — Как ваше здоровье? Не больно вчера померли?

— Отвали, — рыкнул я на полном автомате и подавился. — Дядя Паша, — я улыбнулся, подступая к нему. — А не ты ли наблюдатель?

— Я. И заметь Наблюдатель с большой буквы. Что, поторапливают тебя наши покровители?

— Так ты все помнишь, — я улыбнулся, сунул руку в карман штанов, нашел там забытый вчера в отделении паспорт. — Так ты мне поможешь?

— Помогу, — кивнул он. — Вчера ты не слишком был настрое на разговор. Сегодня как? Полегчало?

Пришлось признать, что нет. Не полегчало. Поплохело.

— Ну, ничего, ничего, — небритое лицо дяди Паши расплылось в улыбке. — Мы это поправим. Ты главное меня слушайся и все будет хорошо. Понятно.

Нет! не понятно! С чего бы мне слушать полумаргинального элемента, даже если мне напрямую говорят, что он мне поможет? Я сжал кулаки, вздохнул, взял себя в руки и кивнул.

— Сколько попыток осталось? — спросил он изменившимся голосом.

— Семь.

— Семь? Чего-то много тебе отсыпали. Обычно две, ну три дают, когда меня вызывают. Ладно, это не важно. Слушай и запоминай, я повторять не стану. Итак. Ты потенциальный иннициант. Потенциальный, потому как можешь и не выжить. У тебя осталось семь дней, чтобы потенциальность превратить в действительность. Эти семь дней ты можешь умирать, в любом случае проснешься дома. Но, — он высоко поднял указательный палец, — если ты умрешь и в восьмой раз, то смерть твоя будет, самой что ни на есть, настоящей. Последней. Больше ты не воскреснешь, и никакое божественное покровительство тебя не воскресит. Это понятно?

Я кивнул.

— Хорошо, — продолжил дядя Паша, совершенно не смущаясь подошедшей и замершей в паре метров от нас тети Глаши. — Идем дальше. Где твоя точка инициации я не знаю, а потому отвезти тебя туда за ручку не смогу. Да и потом, тебе бы надо привыкать все делать самому. Но помочь я тебе все же помогу. Вот.

Он протянул мне позолоченную цепочку с кулоном в виде розы ветров. Я взял, металл был теплым, а от лучей исходило странное едва видимое золотое свечение.

— Это поможет тебе найти верный путь, — тут дядя Паша заметил тетю Глашу и, подмигнув мне, продолжил. — Это поможет твоей заблудшей в формальностях веры душе найти верный путь и прийти к истинной вере в бога нашего.

— Сектанты, — рыкнула тетя Глаша. — Понаплодились, ироды! — она подошла ближе, в ее руках появилось, черт его знает откуда взявшееся, полотенце. — А ну, иди отсель, — она взмахнула полотенцем, метясь в голову дяди Паши. — Проваливай, говорю, пока не отходила тебя. Тьфу, сатанист проклятый! — в спину, спешно ретирующемуся дяде Паше, крикнула она. — А ты чего уши развесил? — повернулась она ко мне. — Чего, говорю, слушаешь всяких нехристей. Ну ладно бы еще кришнаиты, хотя тоже не приведи господи, но секта. Ай, Андрюша, а ведь до армии какой хороший мальчик был. Вот поговорю я с твоей мамой. Ой, поговорю!

И она пошла к моему подъезду. Ее разговора с мамой я не боялся. Тетю Глашу уже давно никто в нашем дворе не воспринимал серьезно, как, думаю, и во всех окрестных дворах тоже. К тому же, этого разговора не было никогда, потому что я снова проснусь в половине третьего утра. Двенадцатого мая. И как ни странно, теперь я был в этом уверен.

Проводив ее взглядом и удостоверившись, что она зашла в подъезд, я открыл ладонь. «Путеводная звезда» всплыла перед глазами надпись. Я моргнул, но буквы не исчезли, так и висели над лежащим на ладони медальоном. И чего мне с ним делать? Я толком и обдумать это не успел, от центра медальона вытянулась тонкая золотая ниточка и уперлась в стебелек. Тот засветился и замигал.

Во мне умер великий экспериментатор. Он должен был дотянуть до совершеннолетия, возмужать окрепнуть, но не сложилось. Сложная школьная жизнь и хорошие учителя сделали свое дело, начисто отбив желание проверять что-то. Но в этот раз, видя на ладони непонятную штуку, экспериментатор ожил, встрепенулся и занялся делом. Для начала я прикрыл медальон ладонью, потряс его и отрыл, ничего не изменилось, лепесток так и светился. Тогда я четко и грамотно, как учили, выполнил команду «направо!» лепесток мигнул и погас и тут же загорелся другой, но показывающий в ту же сторону. Что ж это вселило в меня немного уверенности, но экспериментатор не желал униматься. Раз, получив свободу, ему хотелось большего. Я прикинул, не заварили ли вход на крышу. Интересно же, как будет вести себя эта железка, когда я поднимусь на крышу. Вот правда, ведь эта самая точка инициации может находиться как на крыше, так и в подвале. Помня компьютерные игры, наполнившие мое детство смыслом, я понимал, что вряд ли он укажет мне точное место, скорей всего приведет в точку, а вот высоту указать забудет. Ладно, решим на месте. И я уверенно шагнул в сторону указанную медальоном.

Глава 6

Место оказалось тем еще. Старая водонапорная башня за которой в нашем городе закрепилась определенная слава. Не сказать что недобрая, но этот объект культурного наследия дореволюционной постройки старательно игнорировали как власти, так и простые обыватели. Даже в самые тяжелые и холодные годы там не селились и маргиналы, вроде дяди Паши. Впрочем, из него маргинал, как из меня балерина.

Я прикинул, как буду выглядеть в розовой пачке, усмехнулся и шагнул к башне. Зачем? Да кто ж его знает. Я до сих пор не слишком верил в слова дяди Паши, и в глубине души полагал, что все происходящее мне снится, и я проснусь, пусть даже и с побоями на лице, пусть на больничной койке. Да черт с ним, я согласен проснуться и в смирительной рубашке, только бы перестать умирать каждый вечер.

До условного выхода восемь минут. Вы в зоне инициации, завершите обряд в течении пяти последующих пяти минут. Бонус умение.

Ого! Да тут еще и бонусы дают. Интересно. Но куда как более интересно, зачем меня торопят? И не просто торопят, а пинком за пряником отправляют. И, как говорил один набитый опилками философ: это ж-ж неспроста. Но задумываться об этом я не стал. Обещанный бонус перевесил сомнения.

Я со всей силы рванул дверь водонапорки на себя и повис на ней, когда она скрипя, но очень легко открылась. Опасаясь даже не знаю чего, скользнул к лестнице, винтовая, уходит высоко, теряясь где-то в темноте. Как жаль, что экспериментатор во мне проснулся только что, нет, чтобы лет на десять пораньше. Уж я бы тогда всю ее облазил, но нет, он крепко спал и только сейчас теребил меня с нездоровым интересом ко всему происходящему. В том что этот интерес совсем не здоровый я убедился, когда преодолев виток крепко приложился головой о провалившуюся сверху ступеньку. Я растер ушибленный лоб, выругался сквозь зубы и, прижавшись к стене, шагнул дальше. Перепрыгнул дыру в лестнице, подумав, на кой черт здесь вообще лестница, и поднялся на самый верх. Вид на город меня не обрадовал, хотя бы потому, что отсюда его можно было разглядеть только через узкое напоминающее горизонтальную бойницу окошко. Одно мелкое, покрытое паутиной и пылью окошко и света оно совсем не давало, но я мог видеть все, что было вокруг меня. А, кстати почему?

Причина нашлась посреди комнаты. Маленький полукруглый не то камень, не то осколок шара призывно светился мягким голубоватым светом. Наклонившись над ним, я с удивлением увидел там отпечаток руки. И прежде чем моя разумная половина успела воспротивиться или хотя бы возмутиться, живущий во мне экспериментатор сунул руку в отпечаток.

Было больно. Черт возьми, как же было больно! Я пытался отдернуть руку, пытался вытащить ее из цепких объятий камня, но чем больше пытался, тем больнее становилось. Сдавшись я опустился на пол и, смахнув выступившие на глазах слезы, уставился на горящую огнем ладонь.

Поздравляем! Вы инициированы. Ваш личный рейтинг — ноль. Ваш статус — пешка. Ваш уровень первый. Пассивное умение спокойствие повышено до второго ранга.

Вы не владеете боевыми умениями.

И ниже.

Вы уложились в пять минут. Бонус — пассивное умение внимательность первого уровня. Вы замечаете то, что ускользает от других. Для применения умения посмотрите на предмет или существо.

В смысле? Оно же пассивное. Если я правильно помню, то пассивные умения дают что-то без использования. Но спорить я не стал. Вместо этого вызвал к жизни экспериментатора. И поскольку других странных вещей у меня сейчас не было, внимательно посмотрел на медальон.

Путеводная звезда. Уровень пятый. Позволяет находить желаемое место или существо, где бы оно не находились. Для использования необходимо иметь связь с существом. Привязка мир земля. Привязка к владельцу Жернов. Временное использование инициируемый. Верните медальон законному владельцу.

И еще ниже.

Поздравляем! Вы получили умение любопытный! Вы можете распознавать не зачарованные предметы и видеть поверхностно скрытые тайники.

Информация обновлена.

Цель: посетите местного куратора, ближайшие двадцать четыре часа. Следуйте инструкциям, полученным от куратора. В случае не посещения куратора в ближайшие двадцать четыре часа, по вашему следу будут пущены охотники.

Дальше еще что-то было, но это я отбросил, не став читать. Зря конечно, но разбираться во всем не хотелось. Делать ничего не хотелось, хотелось лечь прямо здесь и уснуть. Все тело ныло, словно я пробежал марафон с гирей в пятьдесят килограмм на плечах. Голова совсем не соображала, и только оживший во мне экспериментатор требовал действий. Я хотел его послать, но не смог. На ватных ногах я добрался до камня с отпечатком ладони и... камень был. Самый простой, обыкновенный, серый, похожий на осколок гранита. От его ровности и гладкости не осталось и следа, как не осталось на нем и отпечатка ладони. Я поднял камень, покрутил его в ладони, подкинул. Камень как камень. Экспериментатор внутри завопил, требуя, чтобы я если не разбил камень на части, то хотя бы швырнул его в стену. На последнее я согласился и замахнулся. Но тут к экспериментатору присоединился голос разума, прочитал длинную и очень нудную нотацию на тему, что если не я положил, то не мне это и ломать. Забрать еще возможно и позволил бы, но сломать нет. Экспериментатор затравленно удалился. А я вздохнул и решил гнать от себя всех этих разумных и жаждущих экспериментов личностей. В конце концов, кто его знает какая еще не хорошая штука живет в моей голове.

Честно сказать я очень боялся, что выйдя на улицу окажусь объектом пристального внимания людей, или не совсем людей, или тех кто выдает себя за людей. Всех тех, кто как и я, лишен чего-то что нельзя потрогать. Душа. Мне вспомнился тот первый день, когда я проснулся в два тридцать ночи и увидел перед глазами поздравление. Как-то это событие подстерлось в памяти, что собственно не удивительно, столько раз умирать. Меня затрясло, когда я осознал, что следующая смерть может стать первой настоящей, да и вообще единственной в моей жизни. Но люди на меня реагировали никак, попросту не замечая моей персоны и понемногу меня стало отпускать. Когда же я добрался до своего родного, полного рабочего люда и гопников района отпустило вовсе.

И снова напрягло, когда четверка гопников под предводительством Петьки-Зубочистки встала мне навстречу. Над головой Пети сияла надпись Охотник.

Я подошел к нему.

— Тебя можно поздравить? — криво ухмыляясь, спросил Петька.

— Ты об этом говорил тогда? — вместо ответа спросил я, кивнув ему на голову.

— Об этом. И прости, но если ты накосячишь, нам придется с тобой поговорить. Прости еще раз, но этот разговор тебе не понравится, — Петька красноречиво потер кулак о ладонь. — И втретий раз прости, но разговор этот станет для тебя последним. Белые, платят хорошо, — он зевнул. — Я по идее должен бы тебе палки в колеса вставлять, но я не стану. Помню о нашей дружбе.

— А если бы ты не знал меня лично, что тогда?

— Ну, — Петька покосился на лежащую у его ног бейсбольную биту. — Ну, ты понимаешь. У тебя сутки, потом я ничего не смогу сделать. Точнее смогу, — он поддел ногой биту, — не хочу, но придется. Ты уж прости, работа такая. А ведь я тебе предлагал к нам пойти. Ты сам отказался. Ну, ты понимаешь.

И я понимал. И это напрягло. Где спрашивается мне искать этого самого куратора? Еще больше напрягали приподнявшиеся парни Петьки. Рожи ухмыляются, довольные, но какие-то слишком угловатые и перекошенные.

Петя кивнул мне, усадил ребят на место и повел рукой приглашая меня не то посмотреть на этот мир иными глазами, не то проваливать пока еще время есть. Я спорить не стал и по быстрому слинял. Правда не далеко, у моего подъезда лениво перебирая пустые пивные банки в грязной сумке сидел дядя Паша и радостно так улыбался.

— Я так понимаю, у тебя все получилось?

— Получилось что? — я изобразил дурачка, удачно надо сказать изобразил. Возможно, кроме экспериментатора во мне умер еще и великий актер.

Дядя Паша осклабился. Его довольно улыбающейся мордой можно было детей пугать. Но я-то уже не дите и в ВУЗЕ отучился и даже в армии отслужил. Меня такой ерундой не испугаешь. Все же дяде Паше далеко до Агеева. Вот у того улыбка так улыбка и для каждого случая своя. Хочет похвалить, так от улыбки теплом веет, а если поругать, так хочешь сразу завещание пиши, хочешь потом.

— Дальше что? — так же улыбнувшись, спросил я.

— А что тебе сказали?

— К куратору послали.

— К куратору я тебя провожу, — довольно улыбнулся дядя Паша. — Статус у тебя какой?

— Пешка.

— Ладно, пешка, пойдем, — он дружески хлопнул меня по плечу. — Получишь снаряжение и подъемные на первое время, — и он пошел, забыв и о банках и о сумке.

Я догнал его, какое-то время шел рядом, а затем задал вопрос, который меня волновал больше всего.

— Скажи, а кому-нибудь удавалось свернуть свою душу?

— На моей памяти никому, — зевнул наблюдатель.

— И тебе?

— Я же здесь. Вот если бы вернул душу, то мог бы спокойно доживать на государственную пенсию, пока сердечко не отказало бы. А так, видишь, смолю еще небо нашего мира.

— Тогда другой вопрос. Можно?

— А чего нельзя-то? Задавай!

— Я вот думаю, я же по идее должен волноваться, бояться, или еще что, ну хоть как-то реагировать на то, что происходит, но у меня полное ощущение, что все в порядке вещей. Почему так?

Дядя Паша остановился, повернулся ко мне, внимательно на меня посмотрел и покачал головой.

— И это правильный вопрос. Обычно люди впадают в панику, по улицам бегают, кричат, приходится их успокаивать, объяснять много чего, уговаривать, или наблюдать, как они время тратят, а ты спокоен как удав. Я вот тоже думаю, что с тобой не так. Тебе ничего не писали?

— Когда руку к камню приложил, написали, что умение «спокойствие» повышено.

— Спокойствие значит, — сморщился дядя Паша. — Вот значит как. Ну-ну.

Он что-то понял, но что именно объяснять мне не стал. А я не стал спрашивать. Вот дойдем до куратора там обо всем и поговорим. Вместо этого я задал другой вопрос:

— А у тебя как было? Инициация.

— Давно это было, — грустно вздохнул наблюдатель. — Я уж и не помню всего. Но мне тогда повезло, или нет, как посмотреть. Мы тогда в атаку шли...

— На Наполеона? — не сдержался я, помня о двухстах годах жизни дяди Паши.

— На Мамая, — подмигнул мне дядя Паша. — Я, по-твоему, так стар?

Я, извиняясь, пожал плечами.

— Ты же сам говорил, что тебе двести лет.

— Мало ли чего я говорил, — многозначительно произнес дядя Паша и замолчал.

Я пытался его разговорить. Я задавал вопросы, я просил его рассказать о его жизни, о том, что было с ним, и, конечно, о том в какое липкое и вонючее я сейчас наступил. И не просто наступил, а по самую шею провалился. Но ни один вопрос не заставил его снизойти до меня, открыть рот и поделиться информацией. И вскоре я отстал.

Мимо нас спеша куда-то проходили люди. Они торопились, бежали по своим делам, не обращая на нас никакого внимания. А во мне зрела уверенность, что даже если я сейчас остановлю кого-то из них и начну кричать ему в лицо, не важно что, он посмотрит на меня как на пустое место и заспешит дальше. Возможно, это действовало очередное умение дяди Паши, а возможно, моя перекошенная от недавней боли физиономия.

— Мы пришли, — он кивнул на здание городской администрации, и уверенно направился к нему.

Я постоял пару вдохов и заковылял за ним. Бывать здесь мне еще не доводилось. Облицованное гранитом здание о восьми колонах и мощных дверях из красного дерева давало понять горожанам, что люди здесь собрались не праздные. Они не спят дни и ночи, заботясь о нашем благополучии. Они приезжают на встречи на дорогущих машинах представительского класса и вещяют людям, что каждый день решают попить им чаю с сахаром или просто кипяченой воды заглотить, о том, как все будет замечательно, надо только немного подождать. Но чего-то меня понесло. Я собственно на жизнь не жалуюсь, вон сколько времени колбаску с чайком поедал. Каждое утро ел.

Охранник поднял уставшие глаза на дядю Пашу, скользнул равнодушным взглядом по мне и указал на металлоискатель, подставив пластиковую плашку для ключей и мелочи. Мы поднялись на второй этаж, прошли его насквозь, и поднялись по пожарной лестнице на третий.

Почему нельзя было подняться по парадной, я не понял, ног и спрашивать не стал. Секретарша мэра лишь вздохнула, ответив на радушное приветствие наблюдателя, и позвонила шефу. Тот вышел сам, посмотрел на меня, тихо ругнулся и скрылся в кабинете, махнув нам рукой.

— Я так понимаю, что именно вам, молодой человек мы и обязаны возмущением, — сказал он, указав мне на стул за столом. Нет, не за столом, за взлетной полосой! На него без особых проблем мог бы и боинг приземлиться. Я сел, а мэр повернулся к дяде Паше.

— Сколько это будет продолжаться? — спросил он. — Это который уже за год? Девятый?

— Не думаю, что он того хотел, — усмехнулся дядя Паша.

— Да понятно, что не хотел, — отмахнулся мэр и скинул пиджак.

Я невольно присвистнул. Я как-то полагал, что мэр наш заплывший жирком чинуша, а тут под белоснежной рубашкой такие мышцы, что любой качек на слюну от зависти изойдет, железо в окно выбросит и больше никогда в спортзал не пойдет. Мэру бы не в душном кабинете сидеть, а в конкурсах бодибилдирских участвовать. Впрочем, кабинет у него не душный, а как раз наоборот, в нем очень даже свежо.

— Ну что ж молодой человек, времени у нас немного, поэтому давайте сразу к делу. Я куратор в этом городе и я должен обеспечить вас всем необходимым на первое время. Держите!

Он положил передо мной старую тряпичную сумку, перочинный нож и спичечный коробок. Я недоверчиво покосился на лежащие предметы. Мало того, что предметы эти терялись на столе-аэродроме, так еще и странные какие-то. Не знаю чего я ожидал, когда речь пошла о снабжении на первое время, возможно в глубине души питал надежду на ключи от мерседеса мэра. Однако увидеть перед собой вот это точно не думал.

Я покосился на дядю Пашу и тот любезно все объяснил.

— Сумка, не просто сумка, ты не смотри что она маленькая, но в нее много чего запихнуть можно. Нож, твое первое оружие, потом найдешь себе что получше, но и о нем не забывай, рукастый, да хозяйственный мужик с таким ножичком много чего может. Ну, а соль. Ну, сам понимаешь, без соли никак!

— Соль? — глупо округлив глаза, переспросил я.

— Соль! — подтвердил дядя Паша.

— Соль! — кивнул мэр.

— И на кой черт мне соль? — совсем уж растерявшись, спросил я.

Мэр открыл рот, но ответить не успел. А может и ответил, но я его не слышал. Боль. Жгучая, нестерпимая боль пронзила каждую клеточку моего тела. Кажется, я вскочил, мои руки вцепились в мои же волосы. Кажется, я их рвал. Не помню. Ничего не помню, кроме этой самой боли. И звука. Словно кто-то огромный, схватил две гигантских пенопластовых пластины и с остервенением тер их друг об друга. Мне хотелось оторвать себе уши, я прижал к ним ладони, сжал их пальцами. Потом все кончилось.

Я осознал себя лежащим на полу в полной темноте. Где-то совсем рядом слышались тихие шаги и приглушенные спокойные голоса. Я прислушался.

— Нет, мы, конечно, все подчистим, — говорил бархатный бас. — Приберем. Сделаем все как надо. Не первый раз. Но уж очень хотелось бы, чтобы последний.

— А мне-то как хотелось бы, — ответил ему тонкий, на грани ультразвука голос. — Да, сдается мне не последний это.

— Вот тебе бы все каркать, Хрин, — в женском голосе было столько осуждения, что я невольно проникся к обладателю ультразвукового голоса.

— Работа у него такая, — с натугой, словно что-то поднимая, отозвался бархатный, — мы сделаем. Как всегда. Никто ничего не узнает. Не напугается.

— Хорошо, — произнес четвертый голос. Спокойный, властный, решительный. Даже это одно слово звучало так, словно он отдал команду. Куда там сержанту Агееву. Ему еще учиться и учиться!

— Все последствия ликвидируем. Только, — бархатный замялся.

— Только что? — спокойный даже раздражался спокойно, тон его не изменился ни на йоту, но раздражение я ощутил всем телом.

— Только вот с этим что делать?

— С этим? — два шаркающих шага и возле моей головы кто-то остановился. — Пешка, — в уверенном голосе помимо раздражения сквозило еще и пренебрежение. И это пренебрежение было ко мне. — Оставь его. Что с него толку.

— Нет, — женский голос резко воспротивился и тут же изменил тональность. — Нельзя. Закон запрещает. Да и задайте себе вопрос: почему он жив? Зачем она спасла его?

— Не нам судить о делах их, — уверенный как-то подрастерял свою уверенность. — Если он нужен ей, то пусть забирает, — голос, хотя и оставался уверенным, но теперь был пропитан хитростью и злобой. — Отправь его на море, пусть подлечит раны. Моральные, — он издал звук, который, видимо, обозначал смешок, но мне от этого звука стало не смешно.

— В Шингелу? — спросил бархатный.

— В Лимистаг! — припечатал уверенный, и я снова провалился в темноту.

Глава 7

Теплый ветерок трепал мои волосы, засыпая лицо и глаза мелкой крошкой. Я лежу на боку, уткнувшись носом в песок, и слушаю звук набегающих на берег волн. Где-то совсем рядом вода изредка разбивается о камень и тогда водяная пыль попадает мне на лицо. Тогда становится легче. Мне не больно, почти. Так, самую малость. Ерунда, просто все тело словно и было создано из боли. Словно не осталось ни одной не поврежденной кости, ни одного не обожженного кусочка кожи, ни одного целого зуба. Но это можно терпеть. Двигаться не получается: руки, ноги, спина, и даже веки и те свело. Я, наверное, похож сейчас на эмбриона-переростка, который только родился и совершенно не понимает, как пользоваться собственным телом. Как я понимал, а воспользоваться не мог. Но боль уже не такая сильная, ее уже можно терпеть. Пустой, сжавшийся, пульсирующий желудок терпеть сложнее. Каждый удар моего сердца заставляет его вздрагивать, сжиматься, уходя в долгий спазм. И тогда приходит тошнота, и остановить ее нет возможности. Собственно я, поэтому и лежу на боку, уткнувшись носом в песок. Но это все, на что хватило моих сил.

— Эй, — кто-то тронул меня за плечо. — Эй, проснись!

Я открыл глаза. Девочка, с кожей цвета оливкового масла отскочила от меня и спряталась за мужиком, широко расставившим ноги в... В лаптях? Я приподнял голову, уставившись на обувь стоящего передо мной. Тело тут же воспротивилось такому не милосердному действию и в глазах потемнело от приступа боли. За приступом пришел спазм. Свело сразу все мышцы. Я скрючился на песке и не смог поднять голову, даже когда спазм поразил живот и вывернул его наизнанку.

— Жить будет! — равнодушно наблюдая за моими страданиями, изрек мужик, развернулся, закинул на плечо рыбацкую сеть и зашагал прочь.

— Так, а мы что, его вот так и оставим? — спросила девочка, не двинувшись с места.

— Он Бездушный, — остановился мужик. — Сам о себе позаботится.

— Но великая Богиня говорит, что нужно помогать страждущим, — не согласилась девочка.

Давай моя родная, додави его! Помоги мне. Я не знал, чем может мне грозить тесное знакомство с девочкой и этим мужиком, но лежать вот так в луже произведенной мною же и корчиться от боли сил больше нет. Если убьют, так надеюсь хоть быстро.

— Дядя, ты посмотри, как он страдает, — продолжала девочка присев возле меня на корточки, едва не тыкаясь острой коленкой мне в глаз. — Неровен час, явятся выски, и тогда он умрет, — понизив голос до шепота, сказала она. — Так же нельзя.

Понятия не имею, кто такие выски и куда они явятся, но встречаться с ними уже не хочу, и еще больше не хочу, чтобы они являлись за мной. Я протянул руку к мужику.

— Помоги, — голос свой я не узнал. Мало того, что звучит как из бочки, хриплый такой, мерзкий, так еще и это безобидное слово, не содержащее к тому же не одной буквы «р» разорвало пересохшее горло.

— Ты права, Плая, — вздохнул мужик. — Бездушный это или нет, но отдавать даже его выскам нельзя.

Он опустился передо мной на колено и заглянул в глаза. Не знаю, что он там увидел, но лицо его изменилось, подобрело что ли. Он спросил смог ли я идти сам, я попытался встать, оперся на руки, они затряслись и подогнулись. Я рухнул лицом в песок, на деле показав, что не смогу. Он вздохнул, прищурился, усмехнулся.

Мне не нравился его смешок, но даже промычать что-то против я не мог, а потому со страхом смотрел, как он расстилает на песке сеть, как прижимает ее края камушками, как приглаживает и расправляет ячейки. Закончив, он посмотрел на меня, прикрыв один глаз, затем кивнул и подошел.

— Никто не поверит, что я поймал такую рыбу и не в воде, а в песке, — и, не церемонясь простоту, перекатил меня на расстеленную сеть. Я не сразу понял, что случится дальше, но когда сеть сомкнулась вокруг меня, догадался. Он все так же, не церемонясь, закинул меня за спину и шагнул. Я застонал.

— Потерпи, болезный, — посоветовал он.

Я терпел. Если дядя Паша прав и в этом мире есть боги, то они все свидетели — я терпел. Сжимал зубы и терпел. Обливался слезами, но терпел. Мужик же, совершенно не заботясь о сохранности моего бренного тела, легко шагал по песку в сторону заката. Спасибо и на этом, хоть солнце глаза не слепило. Знаю, я неблагодарная скотина, но ведь мог бы он какой другой транспорт кроме своей спины избрать. Теперь я в полной мере осознал, как чувствует себя кусок мяса, болтающийся в рюкзаке. В следующий раз, когда в поход пойду, не буду ничего отбивать, просто брошу мясо в сумку, а ее на спину закину.

А здоров чертеняка, я не отличаюсь особыми габаритами, но под семьдесят кило живого весу имею, а этот прет напрямую, по песку и даже не охает от болтающегося за спиной меня. За нас двоих это с успехом проделываю я.

Девочка шагает, а нами, загребая босыми ногами песок. Она уже давно утратила ко мне интерес. Она больше не реагирует, когда из моего пересохшего рта вырывается стон. Но все же она поглядывает на меня с тем самым любопытством, что присуще детям при виде чего-то нового и не понятного.

Мы вошли в деревню. То, что это именно деревня я догадался по низеньким домикам собранным не то из хвороста, не то из камыша. Мужик свалил меня на землю и заботливо помог выбраться из сети. Я его мало интересовал, а вот чтобы сеть не порвалась, он заботился. Вывалив меня на землю, он тщательно осмотрел каждую ячейки и радостно кивнул. Может он так поблагодарил меня, что я ему сеть не порвал и даже не замарал ничем. Я благодарить его не стану. Мое тело и без того страдало, а за время нашего путешествия и вовсе обросло новыми смачными синяками. Но буду все же думать, что у такого неблагодарного груза как я, оказался такой вот благодарный транспорт.

Из ближайшего домика вышел седой старик. Мужик закинул сеть на плечо и подошел к деду. Они о чем-то переговорили, мужик при этом все время кивал в сторону стоящей возле меня девочки, а старик кивал, едва не каждое его слово. Он смотрел на меня, из-за плеча мужика вытянув длинную шею. А я смотрел, как заходящее солнце играет красками на его коже цвета оливково масла. Девочка стояла рядом со мной, напряженно вслушиваясь в то, о чем говорили взрослые.

— Спасибо, — улучшив момент, когда она повернулась ко мне, прошептал я и снова разорвал себе горло.

Девчушка улыбнулась, кивнула и ойкнула.

— Ты пить, наверное, хочешь?

Я кивнул. На большее сил не осталось.

Странная у них вода. Горьковато-соленая, словно прогнали через фильтр морскую воду, сыпанули в нее горсть минералов, для улучшения пищеварения и сунули в холодильник часа так на два-три, а затем налили в кружку. Но я выпил ее всю. Чуть на изнанку не вывернулся, но выпил. А допив еще и последнюю каплю с миски в рот стряхнул. Ага, меня поили из миски, как собаку. Больше того, девчушка не дала ее мне в руки, она поставила ее перед моим носом прямо на песок. Но я не стал ни возмущаться, не привередничать. Девочка забрала плошку, грустно на меня посмотрела, протянула руку, но отдернула ее.

— Еще хочешь?

Я качнул головой и бессильно ее уронил. За головой и тело рухнуло на песок. Девчушка села рядом и погладила меня по голове. Она вроде еще что-то говорила, но я не слышал. Голова раскалывалась, тело ныло, да еще и перед глазами плясали бесконечные буквы. Я ничего не читал. Я пытался, но мельтешащие буквы не складывались в слова. Однако вода подействовала, мозг очистился, стал думать, боль еще немного утихла. Я крякнул и попытался сесть, но не смог и занял прежнее положение, то в котором меня и бросил мужик с сетью. Девочка присела рядом, сперва на корточки, а затем и вовсе уселась, вытянув ноги. Ее тонкие пальцы скользнул мне под голову, приподняли и бережно уложили на коленки хозяйке.

Только сейчас лежа рядом с глядящей мою голову маленькой девочкой я осознал, что понятия не имею, где нахожусь.

— Что, — прохрипел я, вода смочила горло, и звуки не так рвали его. — Что это за место? Где мы?

— В деревне, — пожала она плечами так, словно я спросил какую-то глупость.

Ну да глупость и есть. Эта милая девочка прекрасно знает, где мы, не то, что некоторые. Я попытался припомнить школьный курс географии, чтобы понять, где могут жить такие оливкокожие люди. Не вспомнил, расширил зону поиска и с ужасом осознал, что дальше границ родного города и худо бедно страны, эти знания не распространяются. Еще пару светлых пятен вроде Нью-Йорка и Парижа. Вот говорили же мне, учись — человеком станешь, а я все в игрушки играл.

— Мы живем здесь, — продолжала девочка, — Мой дядя рыбак. Он ловит больших и очень вкусных ладсей.

— Лосей? — переспросил я, пытаясь представить как можно в одиночку, рыбацкой сетью поймать лося.

— Ладсей, — усмехнулась она. — Они очень вкусные. Сегодня как раз на ужин будут. Попробуешь, — она мечтательно закатила глаза и облизала губы.

Я похолодел. По моей спине натурально пробежала ледяная волна. Язык у девчушки фиолетовый, как у чау-чау. Что за? Она ягод поела? Выругаться я не успел. К нам подошел старик, знаком приказал девочке уйти и опустился возле меня на колено.

— Что ты здесь забыл бездушный? — спросил он.

— Я не знаю, — честно ответил я.

— Ты не знаешь, зачем пришел сюда? — старик нахмурил лохматые белые брови.

— Нет.

— А как ты сюда попал?

— Я не знаю.

Он нахмурился еще сильнее, отчего глаза вовсе исчезли за бровями.

— Ты не знаешь, зачем прибыл сюда и не знаешь как? — глаза выплыли из-за бровей и с неподдельным интересом уставились на меня. — Ты хочешь, чтобы я в это поверил?

А тебе, старик придется поверить и в это и в то, что если бы я хоть что-то знал и понимал, я бы непременно рассказал. Не в моем положении выеживаться, врать и условия ставить. Я лежу на песке и с огромным трудом ворочаю языком, о том, чтобы сделать нечто большее и не помышляю. Тело почти не слушается, любое самое маленькое движение отзывается в нем болью и болит, кажется все, вплоть до костей и корней волос.

— И что последнее ты помнишь, бездушный?

— Почему ты называешь меня бездушным? — вместо ответа спросил я и этот вопрос сжег остатки моих сил.

Я и так лежал, а произнеся слова, уткнулся носом в песок и замер. И, черт возьми, я не притворялся. Перед глазами плыли яркие красные круги вперемешку с мельтешащими буквами. Последние ярко вспыхивали, проплывали мимо, и вроде как складывались в слова, только слов этих я разобрать не мог.

Старик поднялся, сделал знак, сильные руки подняли меня и перенесли под навес, где и уложили на пахнущую водой и гнилью циновку. Там я провалялся до вечера. До следующего вечера. Раньше в себя не пришел. Нет, были какие-то вспышки сознания, в моей памяти остались чьи-то ноги, руки, горький привкус воды, запах трав и смазанные лица.

Очнувшись я не чувствовал ничего кроме боли и жажды. Последнюю мне позволили утолить еще пару раз, а вот с первой, сколько я не просил дать мне таблетку обезболивающего не получил ничего. Ну что им сложно было сунуть мне в рот растворимый кругляшь, дать воды и наклонить голову, чтобы я все это проглотил? Видимо да! Им вообще все было сложно. За весь вечер, только моя маленькая спасительница и подходила.

Едва солнце скрылось, и под навес пробралась вечерняя, прохлада мне стало легче. Обдуваемый влажным ветерком я смог подобраться и сесть. Деревня из пятнадцати домов стояла вокруг круглого кострища выложенного из камня, и там сейчас хлопотали женщины. Они раскладывали дрова по каким-то замысловатым правилам. В то время как мужчины чистили длинными, похожими на японские мечи железяками, каких-то зубастых чудовищ. Как мне удалось уже выяснить я не большой знаток географии, но глядя на зубастых рыб с длинными разноцветными хвостами, и зачатками лап вместо плавников, я не мог вспомнить их название. Или же попросту его не знал. Последняя мысль меня напугала. Я вспомнил все. Вспомнил накаченного мэра, вспомнил бомжеватого дядю Пашу, вспомнил странный разговор трех неизвестных мужиков и одной тетки. И, черт возьми, вспомнил, сколько раз я умирал. За этими воспоминаниями я не заметил, как ко мне подкрался старик. Он поставил возле циновки колченогий табурет и опустился на него сверху.

Передо мной появилась деревянная миска с чем-то отвратительным на вид и еще более отвратительным на запах. Что-то серо-фиолетовое, покрытое хрустящей корочкой не то угольков, не то каких-то черных улиток издавало такой аромат, что даже мой голодный желудок жалобно сжался. Есть я хотел, но отодвинул тарелку и покачал головой. К такому я пока не готов.

— Тебе нужны силы, — старик ногой подвинул тарелку обратно. — Великая светлая Лида не потерпит, если мы оставим страждущего и больного без помощи или он умрет от голода. Мы тебе уже помогли, теперь мы должны тебя накормить. Ешь и не бойся, это вкусно.

Его фиолетовый язык облизал губы, достал до носа и тронул кончик. Я сцепил зубы, чтобы не задать не нужного вопроса и чтобы отвлечься задал другой:

— Лида, это богиня? — спросил я и, морщась, протянул руку к умершему своей смертью и давно сгнившему куску мяса. Черт, да они, похоже, тут зомби питаются. Поймаю мертвяка, освежуют и на сковородку его, пока дергаться не перестал. А потом едят, да еще и причмокивают от удовольствия.

— Да, — кивнул старик, наблюдая, как я подцепляю пальцами мягкий еще теплый кусок мяса, как подношу его к носу и, как меня едва не выворачивает от вони.

Нет, ну точно они зомбяками питаются. Так вонять может только то, что сдохло месяцев пять назад. Куда там памятным носкам сержанта Агеева.

Последнее воспоминание не принесло с собой ничего хорошего. Так себе удовольствие вспомнить как этот умственно недоразвитый, но переразвитый физически снимает берцы в каптерке без окон и наполняет ее благоуханием своего тела. Я вздрогнул, взглянул на воняющий кусок мяса. Черт, Агеев хоть жевать это не заставлял.

— Я послал за Оракулом, бездушный. Скоро он будет здесь и если тебе есть, что мне рассказать, лучше сделай это сейчас.

— Почему ты называешь меня бездушным? — спросил я больше для того чтобы отвлечься от собственных пальцев тянущих мне в рот всякую вонючую дрянь.

— Потому что у тебя, и подобных тебе, нет души. У всех она есть, даже у высков и тех есть, а у вас нет.

— И много нас таких? — борясь с приступом тошноты, я положил в рот кусок мяса и закрыл глаза. Кажется, так делали в одном телевизионном шоу, когда протухшие глаза ели, может, они знали, что делают.

— Иногда бывает много, иногда мне кажется, что все кто приходят в наш мир бездушные. Но это не так. Хотя вас и много, но последнее время вас стало меньше. Знаешь почему?

Я мотнул головой и прижал кусок мяса языком к небу. А не плохо! Да что там, очень даже хорошо! За мерзкой даже по ощущениям языка коркой скрывался божественный вкус. Он отдаленно напоминал кролика, нет красную рыбу, причем дорогую, что-то вроде семги. Или нет, все же птицу, обычную курятину. Или все же кролик? Определенно кролик! С семгой. За фейерверком вкусов, разливающимся во рту, я упустил слова старика. Я полностью растворился в наполняющем мой рот празднике и очнулся лишь, когда слизывал жир с собственных пальцев.

— У тебя отменный аппетит, Бездушный, — усмехнулся старик. — Так знаешь, почему вас стало мало?

— И почему же? — мое самочувствие резко пошло вверх, боль уже не так выматывала, а получивший порцию пищи живот радостно урчал, переваривая ее.

— Вы слишком самонадеянны. Вы полагает себя бессмертными. Еще бы души у вас нет, а значит, и умереть вы не можете, но вы ошибаетесь. Нет, конечно, на своем веку я видел тех, кто возвращался, с разноцветных островов, но тех кто умер больше. Много больше. И умерли они насовсем.

— А может они просто больше не приходили сюда? — спросил я и пожалел. Надо учиться держать язык за зубами. Я задаю вопрос, хотя и половины сказанного этим странным дедом облизывающим кончик собственного носа не понимаю. Кто такие бездушные, откуда они приходят и зачем? Вот говорит старик, так позволь ему говорить, впитывай, запоминай! Чего ты лезешь со своими умными вопросами.

— Может быть, — кивнул старик, — но насколько я успел изучить вас, вы всегда возвращаетесь. И вы приносите с собой только боль и разрушения. Но ты, — он прикоснулся к моему плечу, — ты какой-то другой. Я чувствую в тебе злость, но не чувствую злобы. Потому я и послал за Оракулом. Он все расскажет.

— Расскажет что? — зевнул я, чувствуя, как организм недвусмысленно намекает, что на переваривание куска мяса ему нужно больше энергии, чем сейчас есть у меня.

— Он расскажет о тебе все, — усмехнулся старик и накрыл меня тряпкой.

— А-а, — протянул я, чувствуя, как вместе со звуком из меня выходят последние силы.

Глава 8

Оракул не слишком торопился. Я понимаю, дела. Общение с тонкими материями занимает много времени. Они же никогда толком ничего не говорят, только намекают и задача Оракула, как и других предсказателей, шаманов, ясновидящих и прочих чувствующих всю тонкость мира, правильно их интерпретировать. Вот с этим бывают проблемы. Получить информацию, прочитать ее, понять каждый услышанный звук, или уведенную букву, или знак, дело не хитрое, а вот сложить мозаику может далеко не каждый. И это временами требует огромного времени. Наверное. Я могу только предполагать, никогда не лез в это и никогда не вникал.

Как бы то ни было, Оракул задерживался. Старик нервничал, все чаще кусая безусые губы, и напряженно вглядывался вдаль, подолгу стоя у ворот. Я же медленно, но верно приходил в себя.

Очень медленно. Я словно собрал себя по кусочкам, присоединяя один фрагмент пазла к другому. И часто они не подходили, но я продолжал. Так я обрел способность сидеть и смотреть, как суетятся местные. Затем вернул себе способность стоять, потом и ходить. Нет, я не мог сделать больше трех шагов, не вызвав в мышцах бурю протеста, но даже по три шага, это уже было не плохо.

Еще я вполне себе спокойно справлялся с поглощением жаренного на углях мяса чудовищных рыб. Вот рыбы эти заслуживают, чтобы на них остановиться подробней. Красивые, с яркими плавниками, и длинными, пушистыми, разноцветными хвостами. Похожие на наших домашних гуппи, только больше раз так в двадцать. Очень похожи, если им в морды не смотреть. А на морде глаза огромные, черные, голодные, страшные, словно сама смерть смотрит на тебя, словно сами глаза готовы тебя сожрать. А под глазами длинные высотой так сантиметров десять зубы. И торчат эти зубы, кажется, в полном беспорядке, какой наверх, какой вправо. А еще они крайне живучи и умеют бегать по земле. Не долго, но могут. Мужики разделывают их длинными железными клинками, стараясь не особо приближаться. Сперва режут брюхо и отходят. И только когда тварь перестает трепыхаться вовсе, отсекают ей сперва голову, а затем и плавники один за другим. В строго определенном порядке.

Я, конечно, понимаю, ритуалы незыблемы и в каждом обществе они есть и в каждом обществе они свои, но вот чего я никак не мог взять в толк, это почему после разделки туши мертвой рыбы, ее красивые разноцветные плавники отправлялись в костер. И, не выдержав, я спросил. Старик мне ничего не ответил, только покачал головой, сплюнул и ушел. Плая же, моя милая спасительница, оказалась более разговорчивой. Она объяснила, что плавники им девать просто некуда. Я понимающе покивал, подумав о том, что если это их основная пища, то такой красотой у них должны быть все склады и дома забиты, однако ни на одной женщине я ни разу не видел украшения из них. И пока я об этом думал, Плая пояснила.

— Они ядовиты. Если их задеть голыми руками, можно получить ожог. Хуже чем от огня. Ни одна мазь не помогает, а если подержать, то можно и умереть.

Она воровато огляделась и, наклонившись ко мне, понизила голос до шепота.

— Я слышала, что соседние деревни ими торгуют с вашими, — она замялась, — с Бездушными. И они их не трогают, но наш староста не хочет с вами торговать.

— Почему? — спросил я, наивно полагая, что она может знать ответ.

— Я не знаю. Но, — она еще понизила голос и зашептала едва слышно. — Там, что-то на счет его брата. Бездушные его как-то обманули и он умер. Если бы не Бездушные, то он бы не умер. Вот.

Я кивнул. Понятно. Чего ж тут. Старик нас не любит, потому как мы вроде как причастны к смерти его брата, но мне он помогает. Почему? Потому что я другой, или потому что именно я не имею к смерти его брата никакого отношения? Да собственно не интересно вовсе. Я понимаю, что убивать меня он не собирается, иначе сделал бы это еще в первый день. Он, конечно, может ждать Оракула, может надеяться на его слова и так сказать высшее дозволение, но я-то тоже не сижу на месте.

Я вздохнул. Не сижу. Ковыляю под навесом из камыша. Три шага налево — отдых, три шага направо — все, я выдохся. Конечно, в таком состоянии, я не только старика, я всю эту деревню по камушку разнесу! И не посмотрю, что все дома из камыша! Я разнесу их по камушку.

Старик опустился возле меня и, не мигая, смотрел мне в глаза. У меня столько силы воли не было, и я моргал. Старик вздыхал, качал головой, но взгляда не отводил.

— Сегодня Оракул прибудет к нам, — тихо прошипел он, так и не отведя от меня взгляда.

Передо мной появилась тарелка с куском мяса.

— Хорошо, — кивнул я, скосив глаза на завтрак и получив ответный кивок откладывать его, не стал.

— Ты готов к своей судьбе Бездушный?

— А разве у меня есть выбор? — мои плечи дернулись, что-то хрустнуло в шее, и голова замерла, склоненной на бок. Изо рта, на песок выскользнул кусочек рыбы.

— Выбор есть всегда, — старик встал, взмахнул руками, разгоняя кровь, сжал мне виски и резко рванул голову в сторону. Отпустило. Ох, черт, а я и испугаться не успел.

— Спасибо! — растирая шею, левой рукой, вцепившись правой в мясо, произнес я.

— Бывает, — отмахнулся старик, — отец мой этим страдал. Я ему часто шею правил. У тебя хоть шея и иная, но чую корень наших народов один.

Он открыл рот, желая пуститься в длинный экскурс по единству разных народов и их различиям, но замер, медленно, так и не закрыв рта, поднялся, тяжело сглотнул и уронил только одно слово:

— Оракул!

И слово это было полно любви и почтения. Последнее так и лилось из каждого звука.

Я повернул голову, для надежности хрустнув позвонками, старик вон выбыл, стоит и сейчас слезу от счастья пустит, а у меня не дай то бог еще шею сведет. Не хорошо это с Оракулом со свернутой шеей разговаривать.

К нам шла женщина в белоснежной, подметающей песок, тоге. Мрачная, я бы сказал слишком мрачная для Оракула. Я ожидал, что она будет сиять радостью и одарять знамением всех встречных, но я ошибся. Она шла к нам широкими уверенными шагами, совершенно не обращая внимания на разбегающихся в разные стороны деревенских жителей. Кожа ее немного светлее, а мрачное лицо покрыто сетью морщин. Никогда не понимал этого выражения, сеть морщин, но теперь глядя на подошедшую женщину, впервые осознал его справедливость. На ее лице не было свободного места, и бог с ним со шрамами лицо это покрывающими. Читал я, что племена в Африке до сих пор уродуют себя и считают это красивым. Да что там племена, современные городские дикари сплошь покрывают себя рисунками и даже языки режут.

Женщина остановилась и молча, требовательно, протянула руку.

— Дай ей руку, Бездушный, — тихо поклонившись, произнес старик.

Я посмотрел на свою измазанную жиром правую пятерню и протянул ей левую руку. Бровь женщины дернулась. Одна бровь, все же лицо оставалось каменной покрытой морщинами и шрамами маской. Ладонь ее была шершавой, словно не женщина взяла мою руку, а тракторист месяца два чинивший трактор в чистом поле.

— Что ты знаешь о себе Бездушный? — спросила она приятным, но странно скрипучим голосом.

Мать вашу, ну как на собеседовании: что вы можете рассказать о себе? Сколько вы хотите получать? И самое главное: кем вы видите себя через пять лет? Я себя через пять минут не вижу, а вы про пять лет. Но отвечать что-то надо. Итак, что я знаю о себе? ну родился, ну, учился, потом еще учился, в арии служил, три раза из автомата по мишеням стрелял. Потом в одном дне застрял. Все. Теперь я здесь и меня почему-то называют Бездушным. А, впрочем, нет, знаю я о себе еще кое-что.

— Я человек. Этого достаточно?

— Человек? — спросила она, вперив в меня странный, пронизывающий насквозь взгляд. — А что такое человек?

Ну и как ей это объяснить? Существо на двух ногах с гендерными признаками между ними. Прямоходящее существо уничтожающее все вокруг, считающее себя царем природы и бесконечно думающее о сексе. Подойдет такое объяснение?

— Это, — я задумался. — Я не знаю, как сказать, — признался я. — Вот посмотрите на меня, я человек и все люди, такие как я. Только цвет кожи у нас разный.

— Люди? Ты же сказал, что ты «человек».

— Люди, это когда нас много, а когда один это человек.

Ох, ты ж мой любимый русский язык. Вот почему не человеки? Почему нет такого слова, это же логично! Но нет, нам надо и тут быть впереди планеты все и чтобы никто ни о чем не догадался, мы просто меняем форму слова на совершенно иную. А теперь господа иностранцы милости просим, учите великий и могучий! Я подавился. Какого черта? Я сижу и мило беседую с оливкокожими, баклажанноязычными существами и прекрасно их понимаю. Как так-то? Я припомнил школьный курс английского языка и, безбожно коверкая слова, спросил, понимает ли она меня. Оракул посмотрела на меня и в ее взгляде явно читалась жалость по моей заблудшей и явно сошедшей с ума душе. Последняя мысли меня насмешила, не может она переживать о моей душе, ведь, по ее же словам, нет у меня никакой души.

— Вы поняли меня? — спросил я.

— Ты обращен совсем недавно, — проигнорировала она вопрос. — Ты ничего не знаешь, ни о себе, ни о своем господине. Ты как чистый лист, белый, невинный, но скоро на тебе появятся пятна. Скоро ты станешь одним из них и белизну твою сменить цвет крови. — голос ее бил тих и печален. Я не слишком разбираюсь в тональностях и прочем, но мне показалось, что с каждым словом голос ее становился теплее. — Скажи мне Бездушный, что последнее ты помнишь?

На этот вопрос теперь я ответить мог. И ответил. Во всех подробностях расписав все с того самого дня как вернулся в отчий дом, честно отдав долг родине. Она слушала внимательно, не перебивая и не выпуская мою руку. Когда же я закончил, кивнула и, поманив старика, отошла на несколько шагов и, отвернувшись от меня, стала ему что-то шептать.

Старик вернулся мрачный, но довольный. Как это у него получается? Сразу две сильные эмоции на лице отображать. Я понимал, что Оракул его озадачила, но так же понимал, что после разговора с ней он стал куда более спокойным и уверенным.

А вот моя уверенность дремала где-то глубоко внутри. Впрочем, я не воспринимал вообще все происходящее серьезно. Мои глаза видели то, что видели, мои уши слышали то, что слышали, мои пальцы и мой язык чувствовали то, что чувствовали и разум все это понимал, перерабатывал и выдавал картину понятную моему сознанию. Вот только сдается мне сознание мое блуждает где-то далеко, а все, что я вижу и даже помню, с того момента, как увидел надпись перед глазами не больше чем сон пациента психушки. Или нет? я ущипнул себя. Ай! Больно! По запястью мгновенно расплылся синяк. И? Что я с этого получил? Ученые давно говорят, что психи, а я все больше относил себя к ним, чувствуют травмы, полученные в бреду как настоящие. Ведь для них их бред реальность. Ну а раз мой бред реальный, надо как-то в нем выживать. Внутри своего же бреда. Вот задал я себе задачку.

— Что сказала Оракул?

А ведь и точно все это бред, помноженный на фантазии и знания. Оракул женщина! Экое дешевое клише! Мог бы и чего позабористей сообразить. Вот дьябло в шотландском килте был бы ничего так. А тут...

— Так, что сказала Оракул?

— Прости, — старик встрепенулся. — Она сказала оставить тебя на три дня. После ты уйдешь. Но ты вернешься, когда станешь сильнее и поможешь нам.

— Угу! — я кивнул. — Обязательно. А кормить меня она тебе не сказала?

— И поить тоже, — глухо произнес старик и ушел.

Что и требовалось доказать! Я вытянул ноги и остолбенел. Перед моими глазами вновь замелькали буквы, но на этот раз, складываясь в слова.

Пассивное умение спокойствие второго ранга повышено до третьего уровня.

Получен бонус.

О, бонус! Бонус это хорошо. И где он?

А вот хренушки я его найду. Не успел мне накаченный мэр объяснить, как пользоваться своим новым функционалом. И где спрашивается брать инструкции? В каком магазине запчастей их купить? Я спросил об этом воздух передо мной, но тот естественно не ответил. Ладно, как-нибудь разберемся. Как?

Я водил глазами из стороны, в сторону пытаясь найти хотя бы шкалу здоровья. Нет, она же у всех игровых персонажей есть, в разных местах, но есть у всех, даже у того мужика в думе была. Торчала видать перед глазами, закрывая обзор, вот он в тварей с метра и не попадал. Но у меня ее не было.

— Черт бы тебя побрал! — не сдержавшись, выругался я. — И как мне в себя попасть?

Яркая вспышка и перед глазами открывается интерфейс. Вот как есть интерфейс из старой доброй компьютерной игры, с кучей цифр и десятком другим полосок. И как я это сделал?

Желаете настроить выбор вызова формы?

Черт, да! А не слишком ли я много чертыхаюсь? Да черт с ним, потом разберусь. И я, с чувством мальчишки нашедшего подарок под елкой, нырнул в интерфейс. Вынырнул я оттуда, когда на деревню окончательно опустилась ночь. Я бы и дольше там просидел, но есть уж больно хотелось. Однако и то время, что я провел, разглядывая себя, потраченным впустую никак не назовешь. Итак, что мы имеем. Да собственно не много. Два умения, спокойствие и любопытный. Оба пассивные. Описание я читать не стал, и так понятно. Ну, наверное. Возникнут трудности, тогда и посмотрю. Еще есть мешок. Название мне сразу не понравилось и я с молчаливого божественного благословления, переименовал его в инвентарь. Стало лучше, но не намного. Попасть в него я так и не смог, как я ни старался, вкладка оставалась серой. Но на попытки я потратил львиную долю времени. Что еще? Три шкалы. Красная — здоровье, синяя — сила и оранжевая — выносливость. С первой все ясно, это мои хиты, как кончатся — я помру. Или не помру, с этим вопросом пока не ясно. Вторая, ну если принять за то, что я некий джедай, то выходит это манна. А третья, вот с ней совсем не ясно. Могу предположить, что эта шкала отвечает за то, сколько и как быстро я пробегу. Или сколько смогу переносить груза. Или, я отбросил попытки угадать и продолжил осмотр. Закончился он быстро. Собственно больше пока ничего не было. Я ожидал ячейки для умений, какой-никакой куклы, или еще чего, но больше ничего не было. Ах да, еще вкладка достижения.

Личный рейтинг ноль.

Ничего другого я и не ожидал, хотя и не понял что это вообще такое.

Статус: Пешка.

С большой буквы, уже не плохо, хотя и обидно. Но да ладно, глядишь, и доберемся до ферзя. Я ведь не просто пешка, я — Пешка!

Любимое оружие: нет.

Конечно, нет у меня любимого оружия, у меня вообще никакого оружия нет! Только голые кулаки и ими я пользоваться умею.

Я вспомнил про выданную мне соль, но никак не мог вспомнить брал ли я ее вообще. Вроде как брал, помню, спросил, помню, руку к коробку протянул, но вот брал ли, не помню. Интересно, для чего нужна была эта самая соль? В самом простом спичечном коробке. Странно все это. А еще страннее, что я думаю об этом сейчас. Вот сейчас, сидя на жесткой циновке из сухих собратьев камышей, находясь, хрен его знает где, глядя в чужое небо, по которому друг за другом, играя в догонялки бегут три луны. И та, что меньше всех, и только поднимается из-за леса, к утру обгонит остальных и первой скроется за западным горизонтом, еще до того, как местное солнце раскрасит небо с синий цвет. Здесь вообще только небо как наше, все остальное другое, чужое. А я вместо того, чтобы бояться, чтобы пытаться разобраться во всем этом, я сижу и думаю, взял ли я соль.

И вот тут мне впервые за все время, что со мной происходят странности, стало страшно. По-настоящему. Уж не знаю, может быть, это самое умение спокойствия мне его давало и не позволяло разглядеть то, что под носом, а сейчас оно вырубилось. Или воздух здесь другой, может в нем кислорода больше, может он промыл мне мозги, но страх сковал мои мышцы, парализовал разум. Я сел на пол, подтянул ноги, обхватил колени руками и уронил на них голову.

Я вспоминал. Вспоминал событие за событием, день за днем отматывая назад свою жизнь, анализируя каждый шаг, каждое слово, что удавалось вспомнить. Я пытался найти ту самую точку, которая сделала меня пешкой. Я не верил в то, что это могло случиться само по себе, без моего в этом участия. Не верб в то, что могущественное существо сидит, листает себе картотеку и вдруг: ну, ладно, это вроде подходящий, этого возьму. Щелк пальцами и ты пешка. Не верю. Где-то должен быть тот самый шаг, что привел меня в это состояние.

Я поднял взгляд на скользящие над далекими горами луны.

Ход завершен!

Что?

Но о большем я подумать не успел. Тьма рухнула на меня, бросив тело в мясорубку.

Глава 9

Это было странно. Странно и больно. Очень больно.

Помнится, читал я еще в глубоком детстве, что сильные маги способны разобрать человека, ну или не человека, на отдельные составляющие элементы, но и предположить не мог, что такое произойдет со мной. И это было больно.

И странно. Странно чувствовать каждую клеточку тела, каждый его атом, каждую волосинку от корня до кончика. Я словно висел в воздухе, разобранный на мельчайшие детали, заполнив собой все пространство вокруг. Да, это необъяснимо приятное и вместе с тем жуткое чувство, когда между ребер скользит прохладный и такой приятный ветерок. Да что там между ребер, внутри ребер он тоже есть и ласково холодит косточки. Я чувствую, как по раскинувшимся в темноте венам бежит кровь, ощущаю каждый мельчайший эритроцит. Вижу, как к ним цепляется кислород. Я даже могу управлять ими. Или мне так кажется, но повинуясь моему молчаливому приказу, они несут капельки воздуха в печень, в сердце, в мозг.

О, мозг это отдельная тема. Я никогда не думал, что мысль и впрямь имеет не то что форму, но и вес. Стоит только подумать о чем-то приятном, как внутри скрюченного, покрытого морщинами органа образуется легкое, почти невесомое яркое облачко. От него исходит свет, и свет этот разливается по телу, принося спокойствие и радость. Но стоит лишь краем сознания зацепить что-то мрачное, как черная туча тяжелой маслянистой кляксой разливается по телу, отравляя все, до чего дотягиваются ее черные щупальца.

Я старался не думать вовсе. Светлым мыслям мешала боль, а мрачные уж слишком сильно давили. Помня уроки индийских гуру, что я вскользь зацепил во время короткого увлечения всем восточным, я старался медитировать. Правда, получалось из рук вон плохо.

Потом все кончилось. Нет, боль никуда не ушла, она осталась со мной. И я не собрался в единое тело, так и, продолжая болтаться в темноте разобранный на отдельные составляющие. Но кто-то словно вырвал мое сознание из этого. Я продолжал чувствовать, но все чувства мои были далеко и казались абсолютной неправдой.

Стало спокойней, дышать стало легче. Я все еще страдал от боли, но и она казалась какой-то неправдоподобной, призрачной. Я, наконец, смог осмотреться. Впрочем, это были абсолютно бесполезные усилия. С таким же успехом я мог закрыться в темной комнате, надеть на глаза повязку для сна и открыть под ней глаза. Вокруг не было ничего, кроме темноты. Я попытался вытянуть руку и не понял, получилось это или нет. Своих пальцев я не увидел и это меня огорчило. Но и чужих тоже, а это меня порадовало.

И все же болтаться в пустоте, не имея точки опоры, не видя ничего кроме темноты вокруг, но чувствуя каждой клеточкой боль было, мягко говоря, неприятно.

А затем я услышал голос. Тихий, едва слышимый. Он разливался по окружающей меня пустоте, меняя ее, сжимая, уплотняя, делая мягкой. Боль отступила. Голос стал громче, я смог различить мотив песенки, но слов разобрать не мог.

А затем я упал. Мало мне того, что каждый сантиметр тела превратился в огромный синяк, так я еще и этим синяком приложился. Я бы хотел сказать, что об пол, но понятие пол и потолок, как-то перемешиваются когда не видишь ни того ни другого. В любом случае это больно. Больно так, что в глазах и без того не видящих ничего потемнело.

Зато я вновь обрел тело. Не могу сказать, что это меня не порадовало, я был рад, что руки перестали быть набором атомов и крепко прилипли к плечам, но то, что они болели, меня не радовало. Еще больше не радовало то, как они болели. Я подтянул к голове колени, обхватил их руками и застонал.

Стон утонул в темноте, едва сорвавшись с моих губ, и уши ничего не услышали. Экспериментатор во мне заворочался, окреп и вновь издал стон, напрягая уши, и вновь ничего не услышал. Я протянул руки к ушам и что было силы их сдавил, жалея, что сейчас в моем распоряжении нет хоть какого-нибудь вантуза.

Но вантуза не было, а темнота понемногу обретала плотность и отступала. Не знаю, может быть, песенка, льющаяся откуда-то издалека, ее разгоняла, а может глаза мои к ней привыкали. Как бы то ни было я смог различить, на чем именно я лежу и сказать, что удивился ничего не сказать. Я лежал на полу из каменных многоугольников не правильной формы, ровных, словно стол и даже стыки меж ними и те были в уровень. Я не удержался и провел рукой по камням. Вздрогнул, не ощутив ни холода камня, ни малейшей щербины. Страх лишь на мгновение посетивший меня ушел так же быстро, как и появился. А песенка смолкла.

Я закрыл глаза, хотя в такой тьме мог бы этого и не делать и повалился на спину. Что толку переживать о том чего не можешь изменить? Верно, никакого. Мог ли я изменить место своего положения? Мог. Я мог переползти на пару тройку шагов в сторону и точно так же улечься там. Но был ли в этом смысл? Может быть, но я его не видел.

— Мне пришлось потрудиться, чтобы тебя найти, — услышал я тихий, ласковый женский голос.

Открыв глаза, я уставился в темноту перед собой и естественно ничего не увидел. Полежав так пару минут, я решил, что мне показалось, и вновь закрыл глаза.

— Далеко они тебя закинули, — вновь раздался голос. — Я не ожидала от них такой подлости. Зря они так, и они за это ответят, но судить их буду не я, — тихий-тихий едва слышный смешок прозвучал в темноте и угас. Однако пока он звучал, я успел различить в нем легкое злорадство, но понять чему так радуется голос я не смог.

— Тебе больно? — спросил все тот же женский голос, но на этот раз в нем звучала забота, схожая с той, какую проявляла мама, видя на моей коленке очередную ссадину, но, не желая баловать слишком, баловать свое чадо.

— Больно, — прохрипел я, больше реагируя на заботу в голосе, чем на вопрос. — Очень больно.

— Закрой глаза, — потребовала она. — Я помогу.

Я послушался и закрыл глаза. Ее касание было мягким, ласковым, нежным. Тепло пробежало по моему телу, разгоняя боль, очищая разум.

— Так лучше? — спросила она.

— Да, — признал я. — Лучше, — и, не сдержавшись: — я могу открыть глаза?

— Попробуй! — на этот раз ее смешок был более явным, и в нем не было ничего кроме теплоты и некоего озорства.

На последнее я не обратил внимания и открыл глаза. И тут же снова их закрыл. Вот не знаю, чего я ожидал, открывая их, эльфийскую принцессу или фею с легкими полупрозрачными крылышками, или богиню, сошедшую со старинных рисунков, или еще чего красивого и доброго. Но то, что я увидел, совершенно не подходило ни под одно ожидание. На меня осмотрела синекожая клыкастая морда с красными, словно рубиновыми глазами. Раздвоенный змеиный язык ее облизывал пухлые розовые губы, а из широких ноздрей клубами выходил не то пар, не то дым. Я больше склонялся к последнему, просто потому, что в комнате этой все же было достаточно тепло. Хотя, возможно, это я не чувствовал холода.

— Не понравилась? — в голосе не было разочарования, скорее озорство укрепилось и пропитало каждый звук.

— Не то чтобы, — ответил я, не открывая глаз, и представляя, как длинные ее клыки вгрызаются в мою мягкую и нежную плоть, как раздвоенный ее язык жадно погружается в мою кровь. — Скажем так, — стремясь отсрочить наступление этого момента, пробормотал я, — на свидание я бы с тобой не пошел.

— Почему? — в голосе появилось любопытство.

— Не обижайся, но девушки с синей кожей и клыками меня не привлекают, — честно ответил я и прикусил язык. Я, конечно, попросил ее не обижаться, но даже мои достаточно скудные представления о девушках давали мне понять, что так говорить не стоит. Еще обидится и снова впустит боль в мое тело.

— Обидеть меня не так легко, как тебе кажется, — на этот раз усмешка ее была горькой. — Но я тебя понимаю. Я видела женщин твоего мира. Давай попробуем так, — легкий ветерок коснулся моей кожи и только сейчас я осознал, что горю. Не в смысле я воспылал к ней нежными чувствами, а кожа моя почти в прямом смысле этого слова горит. Температура, наверное, за сорок ушла.

— Посмотри на меня сейчас, — ласково, но требовательно попросила она, и я послушно открыл глаза.

Ну и зачем нужно было это представление с синей кожей, глазами навыкат и клыками с ладонь длинной? Почему нельзя было появиться в таком виде сразу? Вот теперь она прекрасна. Тонкий острый носик, милые глазки, аккуратные скулы, точенный подборок, пухлые алые губки, длинные выкрашенные в серый волосы. Мой рот непроизвольно открылся, горло издало восторженный ох, а руки сами собой потянулись к ней, но я их сдержал. Подумывал, не сесть ли на них, но решил, что достаточно контролирую конечности. А вот язык я проконтролировать не смог и он нагло, без моего согласия заявил, что вот теперь готов пойти с ней на свидание.

— Мы обсудим это позже, — она улыбнулась самыми краешками губ, отчего я все-таки решил сесть на свои рвущиеся в бой ладони. — Много позже, но я запомню эти твои слова.

— А сейчас ты хочешь обсудить другое, — усмехнулся я в ответ, пропустив ее слова мимо ушей.

— Иначе я бы не пришла, — кивнула она, косясь на шевелящиеся под моей пяток точкой мои же пальцы.

Она встала и отошла, позволяя мне рассмотреть себя полностью. Ее бедра переливались под легким почти прозрачным платьем в пол. Ее тонкие пальцы перебирали висящие на поясе четки, ее губки сжались, словно она хотела, но не решалась сказать что-то очень важное. Например, что мы с ней не пара и нам необходимо расстаться и что дело вовсе не во мне, что это она не чувствует себя рядом со мной женщиной. Фух, чего-то меня занесло куда не надо. Я вздохнул и подтолкнул ее к разговору.

— Так что ты хотела обсудить? Я, кстати, до сих пор не знаю кто ты.

— Я та, кто поставил тебя на доску, — отозвалась она и опустила взгляд в пол. — Но давай обо всем по порядку. Итак, ты — моя пешка.

Она говорила, я слушал. И, по словам ее, выходило, что я угодил в самую, что ни на есть, задницу. Хотя, если ей верить, то это слово не очень точно описывает ситуацию. Слишком уж оно мягкое и нежное для того, чтобы составить представление об истинном положении вещей. А положение примерно таково. Я — пешка. Она — мой господин. Точнее моя дама. Не сердца, а просто хозяйка. И да, она богиня. Не самая почитаемая даже в своем мире, но достаточно сильна, чтобы на нее еще обращали внимание. Она сделала свой выбор, забрав у меня душу и поставив на доску. Что за доска? Я спросил, и ответ мне не понравился. Говоря проще, она от него уклонилась, отделавшись лишь общими фразами о том, что мне многое знать, пока не стоит, вот когда дорасту, тогда конечно, тогда она мне расскажет больше подробностей. Ну, или я дойду до всего своим умишком. Но и то и другое будет, если я выживу. А вот с этим большие проблемы, потому как, хоть она и поставила меня на доску, но злые судьи сбросили меня с нее. Мне повезло, что я не умер. Я высказал сомнения по этому поводу. Обоснованные надо сказать сомнения. Боль продолжала накатывать волнами и каждый раз, как тело мое пронзали миллионы игл, я жалел, что не сдох. Она с моими сомнениями не согласилась, сославшись на то, что боль физическая, это всего лишь боль, и ее можно вытерпеть. Тут с ней не согласился я, пожелав ей испытать хоть сотую часть тех ощущений, что испытываю я прямо сейчас. Она вздохнула, отругала меня за то, что я думаю, будто уникален и сообщила, что ей приходилось испытывать и не такое.

— Или ты думаешь, я играю вами по своей воле?

На этот ее вопрос у меня аргументов не нашлось. Я прикусил язык и дальше вопросов не задавал. Она же продолжала. И чем больше она говорила, тем больше я запутывался. Наконец, когда последняя мысль не смогла попасть даже в уши, я поднял руки и взмолился о пощаде.

— Давай покороче, — сморщился я, чувствуя, как жажда подробностей уступает место желанию не знать ничего. — Давай, я буду задавать вопросы, а ты отвечать. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она и села рядом со мной, подогнув под себя ноги, но я успел заметить, что на синих ее ступнях нет обуви.

— Ты богиня, верно?

— Да.

— Ты играешь в игру, и я твоя пешка?

— Да.

— Ты хотела, чтобы я выполнял твои поручения в своем мире? В моем мире.

— Не совсем так, но да.

— Но что-то пошло не так и меня вышвырнули из моего мира?

— Да. Судьи решили мне насолить и сбросили тебя с доски.

— Доска, это что-то наподобие наших шахмат? Восемь на восемь клеток?

— Да и нет. Доска это поле где мы делаем ходы. Вами. Существами, не имеющими в себе божественной сути, но имеющими душу.

— Душа. Что ж. Моя душа у тебя?

— Да.

— И ты можешь мне ее отдать?

— Нет.

Черт, а я так наделся что в череде «да», оно прозвучит и здесь. Жаль.

— Я могу ее вернуть?

— Да. Но зачем? — она искренне не поняла. — Разве для тебя она хоть что-то значит?

— А разве она не твой инструмент давления на меня?

— Нет.

— Как так?

— Твоя душа у меня, — признала она. — Но я не могу влиять через нее на твои поступки. Она нужна мне лишь для того, чтобы иметь возможность вновь поставить тебя на доску.

— То есть, если я умру — я могу быть тобой воскрешен?

— Да. И нет. Твоя душа станет частью моих теней. Я поведу их в бой, когда... — она осеклась и опустила голову, словно это не она мне что-то объясняла, а я ей.

— Когда? — подтолкнул я ее.

— Ты нужен мне, — тон ее резко изменился, голос наполнился сталью и льдом. — Ты нужен мне, — повторила она без трещащего в голосе льда.

— Да зачем? — не выдержал я. — Зачем я нужен тебе? Ты же сама говоришь, что пешки это расходный материал, пушечное мясо не способное ни на что, кроме как отдать свою жизнь во славу тех, кто ими играет. Так зачем тебе я? Найди сотню других пешек. Создай себе непобедимую армию. Выиграй игру!

— Выиграть нельзя, — тихо произнесла она. — Но ты можешь помочь мне остаться за доской как можно дольше.

— Я — избранный? Я уникален и больше таких как я нет? — я прищурился.

Если она ответит да, то я с чистой совестью соглашусь на все, что она только не пожелает. Почему? да потому что нет никакой богини, нет никакой игры, доски, или что так она еще говорила. Ничего нет! Есть только мое воспаленное сознание, и вот оно играет со мной в игру, а бедному санитару стоящему надо мной со смирительной рубашкой в руках приходится все это слушать. Прости меня, мой безымянный санитар, это все не я, это все мое страдающее воображение. Вколи мне что-нибудь о, санитар. Вколи так, чтобы все шарики, что зашли за ролики, встали уже на место. Ну, же! Ну! Но санитар ничего мне не вколол. Возможно, он стоял надо мной с блокнотиком в руках и старательно записывал весь этот бред, что с таким упорством порождало мой больной разум. Ну да ладно, пусть он запишет все это, отдаст тому, кто сможет наложить на это историю и пусть они продадут ее и разбогатеют.

Я смотрел, на нее ожидая ответа, она же отвернувшись от меня, смотрела куда-то вдаль. Затем дернулась, подскочила, уставилась на меня со страхом.

— Ход, — тихо произнесла она. — Скоро начнется новый ход. Слушай меня и запоминай. Я помогу тебе сейчас, но не смогу помочь тебе ничем дальше. Ты должен все сделать сам. Ты должен вернуться домой. В свой мир. Слышишь? Ты должен!

— И что мне делать?

— Для начала вернуться на доску. Но сейчас ты не сможешь этого сделать, ты слишком слаб.

— И мне надо прокачаться, — усмехнулся я.

— Называй это как хочешь, — ее голос стал быстрым, слова не лились из ее рта, а выстреливались как из пулемета. — Возьми это, — она протянула мне сумку. — Там деньги на первое время, карта, нож и соль...

Я подскочил, намереваясь задать вопрос про соль, но она остановила меня движением руки.

— Тебе будет больно. Очень больно. И у тебя не будет ничего. Ты не сможешь, как все прочие покупать и продавать знания. Ты не сможешь вкладывать в них. У пешек все доски нет такой возможности. Но ты, как и все сможешь добывать навыки, сможешь их развивать. Но тебе будет больно. Очень больно.

— Обнадеживает, — буркнул я, и ее тонкие пальцы впились мне в шею. Она сжала руку, перекрыв мне, кислород и приблизила свое лицо к моему.

— Не перебивай меня. Запоминай! Ты пешка вне доски и как вернуть тебя на доску я не знаю. Но способ есть, и ты должен им воспользоваться. Ты должен его найти и воспользоваться им. Ясно?

— Предельно, — прохрипел я.

Чего тут сложного, найди то, чего нет, и сделай то, чего нельзя.

— Ты будешь умирать. Много раз и это все что я могу для тебя сделать.

Она провела рукой вокруг моей головы, закрыла глаза, поднесла пальцы ко рту, надкусила кожу, выдавила каплю крови, а затем точным ударом пробила мне грудную клетку. Я почувствовал, как ее горячая кровь смешивается с моей.

— Это все, что я могу тебе дать, — сказала она и отступила, отпустив мою шею.

— Вернись на доску, — повторила она и отвернулась.

И я, кажется, понимаю почему. Да нет, я точно уверен в этом. Даже если бы я всю свою жизнь отработал в больнице, в отделении для отравлений, где промывание желудка единственное и самое действенное средство, даже тогда, видеть то, что происходило со мной, я бы не хотел. Боль вернулась, укусив сперва желудок, затем сдавив его, вывернув наизнанку.

Когда я открыл глаза, солнце уж коснулось западного горизонта. Возле меня сидела Плая и нежно гладила оливковой ручкой мои мокрые от пота, грязные от песка, растрепанные волосы.

— Ты очнулся, — радостно улыбнулась она. — Я уже испугалась, что ты умрешь.

— Не сейчас, — я улыбнулся ей.

Начало нового хода.

Надпись эта возникла перед глазами, утопив в себе радостную улыбку Плаи.

Информация обновлена.

Интерфейс недоступен.

Личный статус: Пешка.

У вас осталась сто она жизнь.

Глава 10

Я сидел на камне, греясь на ярком теплом солнце, и размышлял. А подумать мне было о чем. Во-первых: насколько реально то, что со мной случилось? Размышления на эту тему ни к чему хорошему и позитивному меня не привели. Но вывод сделать все же удалось. Не веря собственным мыслям, я все же решил, что реально это или нет, но я сейчас живу в этом. И как бы мне не хотелось сказать, что весь этот мир вокруг меня игра моего воображения, пришлось признать, что это не так. Или не совсем так. Приставку «не совсем» было решено отбросить, как мешающую жить.

Во-вторых: три дня проведенных в деревне дали мне небольшое представление о мире, где я оказался. Совсем крохотное. Жители деревни, что так и не обзавелась названием, никогда не уходили от нее далеко и хорошо знали только ближайшие ее окрестности. Хуже то, что находилось за дорогой и по берегам залива. И совершенно не ведали о том, что творится на другой стороне их тихой заводи и за лесом, что пересекала эта самая дорога, перед которой я и сидел на камне.

Ну и в- третьих: чего хотела от меня богиня? Она говорила какими-то намеками, или я ее совершенно не понял. Как бы то ни было, сейчас у меня на плече висела сумка, а в сумке лежал нож, стальная пластинка, видимо служившая деньгами, и резная шкатулка с солью. За каким чертом мне нужна соль я так и не понимал. Но на язык ее попробовал. Соль как соль, ничего не обычного.

Есть еще и, в-четвертых: что делать мне дальше? И если первые три пункта в ответах нуждались не сильно, то четвертый пункт требовал немедленного решения.

Вот об этом я и думал, сидя на камне, глядя на пыльную дорогу и грея спину на солнце.

Я не хотел покидать гостеприимную деревню оливковокожих людей, но старик, бывший у них главным, ровно три дня спустя просто выставил меня прочь. Не помогли ни мои просьбы, ни заступничество Плаи. Он не стал ничего и никого слушать. И я го понимал: чего ему слушать меня, кто я для него, просто очередной бездушный, который попал сюда черт его знает, как и черт его знает зачем. А Плая, ну что ж тут поделать не доросла она еще до момента, когда сможет говорить имеющему власть, что и как ему делать. Да и не дорастет, не то время и не то место, вот родись она у нас в мире, могла бы сделать карьеру почище Матери Терезы. А здесь, в крохотной деревне, среди людей, отчаянно пытающихся выжить — нет.

Я потянулся, хрустнул шейными позвонками, встал, размял ноги, взглянул на дорогу. Так, и куда мне идти? Направо? Или налево? Я помню, в сказках всегда есть указатель: направо пойдешь — к чертям попадешь, налево пойдешь — к теще придешь, а прямо пойдешь — золото найдешь. Хорошо бы выбрать последний вариант, но дорого была прямая и пыльная, ни развилки, ни указателя.

Я вздохнул и сел на камень. Надо бы посмотреть, что еще дала мне богиня. Соль я пробовал, надо бы опробовать и остальное. Я сунул руку в сумку. Так, нож, самый обычный кухонный, такими мама на кухне рыбу разделывала. Ножны красивые, кожаные с камушками. Правда, камушки обычные, не драгоценные. Я положил нож на камень и извлек следующий предмет. Деревянная коробочка с солью. В сторону. С солью будем разбираться позже. Дальше.

Пальцы долго шарили в недрах сумки, пару раз мне удалось выудить из нее клочки пыли и какой-то камушек. Я поднял его, разглядывая на солнце, и с отвращением отшвырнул. Вот ведь шутница, сунула мне в сумку кость. Я бы и не понял что это, если бы на осколке чужого черепа не болталась прядь рыжих волос. Крохотна такая прядь, но когда она зашевелилась на ветру, меня едва не вывернуло. После этого рыскать по сумке в слепую я не захотел и вывернул ее содержимое на камень.

Не густо. Стальная пластина не известного назначения. Я взял ее в руку, и она растаяла в воздухе, а перед моими глазами появилась надпись:

На ваш счет зачислено триста архимов.

Буквы преобразовались в цифры, наши привычные, арабские и упали в самый угол зрения, где стали почти незаметными, а после и вовсе исчезли. Я растерянно покрутил головой. Значит, у меня есть некий счет, и на нем сейчас лежит сумма в триста чего-то там. Не знаю много это или мало, но лежит и это уже радует. Вот только как ими пользоваться не понятно. Я в очередной раз пожалел, что накаченный мэр не успел мне объяснить хотя бы азы.

Я припомнил, что перед завершением хода сумел вызвать свое интерфейсное отображение и прошептал команду. Но толи команду я запомнил не верно, толи что-то сломалось, но меня послали. Вежливо так, но очень далеко.

Интерфейс не доступен.

Ага, значит, деньги упали куда-то и пропали. Были триста архимов, и нет их.

— А так хотелось денег, — усмехнулся я сам себе. — Деньги! — позвал я. — Вы где?

И как ответ в углу зрения вспыхнула цифра триста. Я скосил глаза, цифры налились цветом и увеличились. Хорошо. Теперь я могу посмотреть на их количество, еще бы понять, как их потратить. Но потратить их я не мог, а вот время на игру с вызовом суммы потратил. Наигравшись, я взял из кучки пыли клочок бумаги.

Желаете изучить карту?

Да. А как? А просто. Одной лишь мысли оказалось достаточно, чтобы бумажка растаяла в воздухе.

Получено умение картография.

Проинформировали меня.

Картография первого уровня.

И все. Больше никаких пояснений.

Я не стал мудрствовать и по аналогии с деньгами прошептал: «карта». И она явилась тут же. Полупрозрачная, с яркой черной точкой в ее середине. Что это мое отображение я догадался сразу. За моей спиной безымянная деревня, обозначенная просто как поселение, а прямо под черной точкой дорога. Я отдалил, присвистнул, глядя, как дорога петляет между лесами, горами и болотами. Отдали еще и улыбнулся. Если пойти вправо и протопать сотню другую километров, то упрешься в город. По крайней мере, дорога именно туда и упиралась. Я вздохнул, грустно взглянул на свои старенькие кроссовки, подумав, что такого путешествия они точно не перенесут. У меня, пусть призрачный, но шанс все же есть. За пару лет до города я доберусь, а вот кроссовкам точно хана. Впрочем, может все не так и плохо, масштаб карты мне не известен и возможно, что то, что кажется далеким, окажется куда как ближе. Мне хотелось в это верить.

Итак, из полезных вещей у меня только сумка и нож. Да еще умение картографии, собственные ноги, и голова. Хотя, пользы от последней мало, соображать она соображает, но что делать не понимает. Я снова сел на камень, думая теперь о том, как пройти все это расстояние с пустыми руками и совершенно пустым желудком. От последней мысли стало совсем плохо. Старик не потрудился даже пару краюшек чертового хлеба выдать. Очень уж он торопился выставить меня. Да и я не слишком упирался. За спиной старика, красноречиво покачивая гарпунами, стояли двое широкоплечих мужика. И взгляды их не сулили мне ничего хорошего.

Я снова вернулся на камень и вызвал карту, надеясь рассчитать кратчайший маршрут до города.

Резкий порыв ветра едва не сбросил меня с камня, я лишь чудом успел взмахнуть руками и удержать равновесие. Хотя лучше бы упал сразу. Карта растаяла перед глазами, и они увидели то, от чего захотелось не просто за камень залезть, а еще и окопчик себе вырыть, да зарыться в нем с головой. Передо мной, расправив огромные перепончатые крылья, стоял двухметровый серокожий дядька, в просторной белой рубахе и коротких, до колен синих брюках. Его огромная голова медленно поворачивалась в мою сторону, а остроконечные уши с забавными кисточками на кончиках внимательно следили за мной.

В моей голове судорожно мелькали мысли, но не одна так и не смогла уцепиться. Даже та, что крикнула «беги» умчалась прочь, забыв обо мне. Все что я смог это открыть рот и тихо застонать.

— О, — горгулья повернулась ко мне. — А я думаю, статуя ты или нет. День добрый тебе, — он слегка склонил голову. — Любезнейший, не подскажешь ли ты заблудившемуся путнику, гхде тут гхород?

— Амм... пх... фрр... вух... сссс..., — мой словарный запас разом оскудел. Говорящая горгулья! Охренеть!

— Та-ак, — на распев, внимательно разглядывая меня, произнес он. — А ты я вижу не местный, — его рука потянулась к висящему на поясе мечу, но застыла в нескольких сантиметрах от рукояти.

— Нет, — признал я, пожав плечами.

— Понятно, — горгулья разочарованно сплюнул сквозь зубы и, прищурившись, посмотрел на меня. — О, как! — удивился он. — Пешка! Агха. И чья ты пешка?

— Ну, — начал было я, но продолжить не сумел.

— Агха, — кивнул он. — А делаешь здесь чегхо?

— Сижу, — пробормотал я, втягивая голову в плечи. Если разговор пойдет не так, он меня на одну ладошку посадит, а второй прихлопнет сверху и поминайте, как звали Андрюшку.

— Это я вижу, что сидишь, — криво улыбнулся он. — А чегхо сидишь-то? Устал чтоли?

— Нет, — я снова пожал плечами. — Не устал. Не знаю куда идти.

— Агха! — кивнул горгул, а в том, что это мужик сомневаться не приходилось. — Та-ак, вздохнул он. — Ты новенький, не?

— Да, — приходится иногда быть откровенным, не хочется, но надо. Толку-то это скрывать.

— Агха.

Он тяжело вздохнул, поиграл бицепсами, отбил пальцами такт по рукояти меча, сморщился и опустил руки.

— Убить бы тебя, пешка, — проговорил он. — Но что с тебя возьмешь, — он сплюнул. — Да и черный ты, все ж. Как ни как, а почти брат.

— А за что убить то? — не понял я.

— О-о, — протянул горгул. — Так все плохо, — он покачал головой. — Ты совсем зеленый. Кто ж тебя сюда послал-то?

— Я не знаю, — пожал я плечами, внезапно и резко успокоившись. — Сказали, иди туда, и вот я здесь.

— Ты смешной какой, — горгул сплюнул. — Зубы скалить любишь, гляди выбьют их тебе. Но это буду не я, — он примирительно поднял ладони и замолчал.

Его уши вытянулись и развернулись к пляжу. На лице появилось гримаса выражающая замешательство, перерастающее в панику.

— Выски! — вдохнул он, подпрыгнул и расправил огромные крылья.

Пара взмахов и фигура горгула превратилась в маленькую, едва различимую точку в небе. Я же так и остался сидеть на камне, совершенно не понимая, какого черта он так стартанул. Ну выски и выски. Местные говорили о них со страхом и почтением, но паникой там и не пахло. Вот и я не паниковал, просто потому, что не знал стоит ли. А еще потому, что в моем положении рассчитывать на что-то сложно. Ну, допустим, только допустим, что выски эти страшенные до не могу, опасные, как черти и смертоносные словно змеи. Отобьюсь ли я от них? Кто знает, скорей всего нет. А если они быстрые, то смогу ли убежать? Точно нет. Тело мое еще не пришло в состояние, когда можно долго бежать. Вот потому я и остался сидеть и смотреть в сторону, куда указали уши горгула.

Порыв ветра снова чуть не сбросил меня с камня.

— Ты чего расселся? — заорал зависший надо мной горгул. — Беги, пешка! Беги!

— Куда? — я вздохнул.

— Идиот! — охарактеризовал меня горгул и снова взмыл в небо.

И упал оттуда камнем. Земля вздрогнула от его падения, даже камень подо мной меня подбросил. Во, масса у летуна.

— Черт, — заворчал он, поднимаясь на ноги. — Черт! Из-за тебя все, пешка! Если выживем, убью! — пообещал он, стал на ноги и вытащил меч.

Я последовал его примеру и встал на камне. Так мы и стояли. Двухметровый детина с крыльями за спиной и огромным мечом в руках и я даже с камнем под ногами не дотягивающий ему до плеча с сумкой на плече и ножичком в ладони. А ладони то вспотели. Я переложил нож и вытер ладонь о джинсы, да так и замер, держа нож двумя пальцами, с прижатой к бедру правой рукой. Я не видел высков, я их слышал, и звук этот мне определенно не нравился. Он был похож на то, когда мальчик забирается на железную горку с горстью щебня, а заем этот щебень скатывает вниз. И чем ближе становились эти самые выски, тем громче становился звук. Вот уже не камушки по горке катятся, а камнедробилка в полную силу работает.

А потом я их увидел. Как бы описать так чтобы поточнее. По дороге и по траве катились шарики. Не большие, чуть больше шаров для боулинга, катились не спешно, перемалывая все, что встречалось им на пути. Вот одному, что прятался в траве, попалось дерево, сходное с нашей земной елью. Хрясь! И дерева больше нет. Ничего нет, ни опилок, ни веток. Оно просто исчезло. И нас они так перемолят? Я взглянул на горгула и выражение его лица меня ничуть не успокоило.

— Ты почему не улетаешь? — крикнул я, пытаясь перекричать шум издаваемый высками.

— Идиот! — только и выругался тот.

Я не стал спорить.

Тем временем выски подошли ближе, точнее подкатились, и остановились. Интересно и что дальше? А дальше они обошли нас полукругом и без всякого объявления войны напали. Драться я научился еще в школе, в начальной, когда приходилось доказывать, что я не осел. Навык окреп позже, уже в старшей, разнообразился в университете и отшлифовался в армии. Там, я даже пару тренировок с ножом провел. На кухне, когда картошку в наряде чистил. Но все навыки, все умения, все чему меня так долго и упорно учило мое детство, оказалось полностью бесполезно перед покрытыми толстыми хитиновыми бляшками высками.

Первый удар я получил, когда выски были еще шагах в десяти от нас. Что-то крепко врезало мне в грудь и сбросило с камня, протащило по земле метра три и впилось в тело. Я не глядя взмахнул ножом, в левой руке это и без того не лучшее оружие было почти бесполезно и все же я его достал. Мерзкий слизняк, отдаленно напоминающий пиявку, упал на землю и попытался уйти в траву. Я ему этого не позволил и от всей души припечатал его кулаком. Тогда я впервые услышал, как кричит выск. От его вопля кровь превратилась в лед, а мышцы свело.

Я вскочил. Мой невольный напарник отступал, отмахиваясь и уворачиваясь от пролетающих мимо него слизней. А хитиновые шарики медленно стягивали кольцо. Я вскочил на камень и, оттолкнувшись, прыгнул на ближайший шар. Даже и не знаю, чего я этим хотел добиться, и понятия не имею, откуда в моем еще болящем теле взялись силы. Одно я знаю точно, рассудок в этот момент дремал. Я приземлился на шар, лягнув его коленкой и, вцепившись в него свободной рукой, ударил ножом меж двигающихся хитиновых пластин. Получилось! Выск завыл и... раскрылся, выпустив наружу два десятка слизней разного цвета и размера. Я ожидал, что сейчас эти зубастые улитки вопьются в мои ноги, но они бодро бросились наутек, стремясь укрыться в траве. От их покрытых слизью тел валил пар. Но я на это уже не смотрел, перепрыгивая к следующему. Мой напарник тоже не дремал. Он нацепил себе на спину штук пять слизней, поймал один из шаров и молотил его рукоятью меча, словно кокосовый орех молотом. Успешно надо сказать молотил, хитиновые пластины мелко дрожали и понемногу проседали. Что-то хлюпнуло, ударившись мне в ногу, бедро пронзила боль. Я опустил глаза, увидел слизня, заметил тонкий ручеек крови текущий ему в пасть. Ну, нет, я так просто сожрать себя не дам. Нож вошел в склизкую плоть, оборвав жизнь слизня. Он еще не упал на землю, а я уже вскрывал шар плюнувший его в меня.

Горгул шипел сквозь зубы проклятья и, отрывая от себя слизней, швырял их в траву. Я сидел между двумя вскрытыми высками, разбросавшими вокруг десяток мертвых слизней и тупо смотрел то на горгула, то на свои дрожащие руки. Мы победили. Вскрыв еще пару шаров для боулинга, я обнаружил, что остальные предпочли откатиться и спрятаться. Грохот их бегства еще долго был слышен, но постепенно затихал.

— Сейчас перегруппируются и снова нападут, — вырвалось у меня, когда звук катящихся камней стих вдали.

— Не нападут, — обрадовал меня горгул. — Не посмеют, — он усмехнулся. — Они страшные, но трусливые. Если где получат по мордам, туда больше не сунутся.

Он подошел ко мне и протянул лапищу с длинными желтыми когтями на мышцатых пальцах. Я вложил в его руку свою ладонь и она полностью в ней утонула. Он помог мне встать, хитро прищурился, усмехнулся.

— А ты хорошая пешка, — кивнул он. — Я — Гхорди.

— Андрей, — я пожал его ладонь.

— Что за имечко? — скривился он. — Ты у меня по-другому виден.

— Виден? Это как?

— У меня умение есть, я имена вижу.

— Над головой? — ничуть не удивился я, примерно такого и ожидая. Он кивнул. — И что у меня написано?

— Муравей.

— Санитар леса, — я сплюнул.

Не припоминаю, что она говорила о моем имени. Нет, что-то было, но в том потоке информации, что вывалила на меня богиня, это прошло как-то незаметно. Ну и ладно, Муравей, так Муравей.

— Пусть будет Муравей.

Гаргул исчез в траве, шарясь там на четвереньках. Я же сел на мой любимый камень и зажмурившись, подставил лицо солнцу.

— Не знаю, чья ты пешка, но боец ты хороший и я тебе помогу, — Гхорди усмехнулся. — Пойдем со мной в город, там потолкуем. Расскажу тебе все, что знаю сам. А что за оружие у тебя? Ловко ты их открывал, как орехи прямо.

Я усмехнулся. Точно такая же ассоциация пришла и мне в голову, когда мы еще бились. Я протянул ему нож. Глаза гаргула стали большими словно блюдца, он отшатнулся и приложил руку к груди.

— Темные боги, — прохрипел он. — Не показывай его никому. Никогда. Идем. Забирайся мне на спину.

Он опустился на колени и подставил ладонь. Я влез ему на спину, обхватил руками мощную шею и прижался к нему.

Получен навык: рукопашный бой.

Получен навык: бой с короткими клинками.

Получен навык: бой без брони.

Интерфейс не доступен.

Буквы промелькнули перед глазами и исчезли. Интересно, а всегда будет с задержкой? Но думать об этом я не стал, полностью отдавшись страху от мелькающей внизу земли.

Глава 11

Мы сидели в небольшой таверне, или харчевне, или гостинице, или, в общем, мы сидели в маленьком питейном заведении, где-то на краю мира. До города мы не добрались. Мы бы и его пропустили, если бы я не болтался у гаргула за спиной. Вот с высоты я и разглядел крохотный квадратик городских стен. А поскольку летать не понравилось ни моему разуму, ни моему желудку, я уговорил гаргула приземлиться здесь, твердо намереваясь продолжить путь пешком.

И вот теперь мы сидели за столом и пили. Ну как пили, гаргул пил, я же с ужасом и страхом поглядывал на зеленоватую жидкость в прозрачном высоком стакане, где шевелилось что-то живое. Пить это мне совсем не хотелось, а гаргула, казалось, не смущает то, что шевелится в жидкости. Он бордо опрокидывал один стакан за другим, заедая выпивку мясом похожей на цыпленка птицы. Вот мясо я попробовал, и надо сказать было оно не самым плохим. Жестковатое, пожалуй, но вполне съедобное.

Мы говорили. Говорили много, я поведал гаргулу свою историю от и до, совершенно не видя причин что-то скрывать. А он худо-бедно свою. Я понимал, что этот синекожий тип много чего не договаривает, но придираться к рассказу не стал, в конце концов, каждый имеет право на секреты.

— Значит судьи, — в который уже раз вздохнул гаргул и опрокинул в глотку очередной стакан, с удовольствием зажевав его плававшим там червем.

Он даже глаза прикрыл от удовольствия. Меня же чуть не вывернуло. Слыхал я, что в Китае, если собираешься что-то поесть, одно из главных условий хорошего пищеварения ни в коем случае не спрашивать что ты ел. И если бы этот червяк был запечен в пирог и приправлен по всем правилам, может быть, я бы его и съел. Если бы не знал, что он там есть. Но вот так, нут уж. Увольте.

— Да, Мур, — он сократил мое имя, но мне было плевать. — Не повезло тебе. С судьями споры дело последнее, ничего не докажешь. А как ты вообще с ними столкнулся?

— Я же рассказывал, — пожал плечами я. — Трижды.

— Да я помню. Только понять не могу, с чего они с тобой так жестоко, — он поднял руку, согнул пальцы, оставив три поднятыми, и указал на стол. Через минуту перед нами выросло три кувшина. В двух плескалась все та же зеленая дрянь, а от одного шел милый сердцу запах пива. Я подтянул кувшин к себе и принюхался. Ну, точно. Пиво! опустив палец в жидкость, облизал его. Пиво! как есть пиво. Вот его я, пожалуй, попробую, хотя... и я задал вопрос, который в Китае задавать не принято. Гаргул рассмеялся.

— Пей, не бойся. Прелесть нашей с тобой жизни в том, что от обычной еды мы не отравимся. У нас не бывает несварения желудка, приступов диареи, или еще чего подобного. Яд, это да, ядом отравят легко, а едой без яда — нет.

Я смотрел на него, сомневаясь не столько в его словах, сколько в том, как они звучали. «Несварение желудка», «диарея» никак не сочетались с образом крупного синекожего парня с перепончатыми крыльями за плечами, слишком уж они умные и я спросил его об этом.

— Как мы с тобой другх другха понимаем? — переспросил он. — Легхко! Ты гховоришь, я это слышу и понимаю, что ты сказал. Вот и все.

— Серьезно? То есть тут во всех мирах в ходу русский?

— Чегхо? Какой такой русский?

— Язык такой, — скривился я. — Мой родной. Я родился в России, там и вырос. И все кто там родился, говорят по-русски. На русском языке. Есть еще страна Англия, так говорят по-английски, во Франции по-французски, в германии по-немецки. А здесь, я говорю с тобой, но ты ведь точно никогда не был в России.

— Точно, — подмигнул мне гаргул, — не был, — он покачал головой. — Тяжко вам там другх другха понимать.

— Переводчики есть для этого, да и выучить другой язык не так сложно, было бы желание.

— Агха! А у тебя желание прям из штанов лезет, — он заржал над собственной шуткой, я же нахмурился. — Ладно, — он примирительно поднял руку, — вот смотри. Мы сейчас в Лимистаде, этот мир вне доски. Потому что богх их помер. Убили его, понимаешь. Не спрашивай, кто и как я не знаю. Ходов пятьдесят уже как. Может больше, — он задумчиво почесал ухо. — И новый богх сюда еще не пришел. Нет никого из Лимистада, кто был бы достоит взвалить на себя эту ношу и вернуть мир на доску. Вот сейчас этот бесхозный мир так сказать курорт. Сюда богхи отправляют тех, кто отличился или же ранен. Я вот отличился и ранен был. Четыре хода в Дойкароте дерьмо вперемешку с кровью в грязи месил. Как выжил и не знаю. Но выжил и теперь у меня целый ход беззаботной жизни. Правда сколько он продлится, никто не знает. Может гход, может день.

Он замолчал, грустно уставившись в пустой стакан.

Я вздохнул. Нет, я понимаю, что он хотел ответить на заданный мной вопрос, но после его ответа вопросов у меня стало только больше. Про Дойкарот узнавать мне не к спеху, а про доску и миры вне нее узнать хотелось сильно. И про ходы хотелось бы подробностей и про то, что все это вообще значит, но я решил не вываливать на моего случайного знакомого все разом и напомнил про языки.

— Ах, да, — встрепенулся он. — Языки. Вот сколько стран в твоем мире?

— Примерно двести пятьдесят, — я в очередной раз пожалел, что география в школе была для меня не больше чем уроком, который надо отсидеть. — Точно не скажу, — я опустил глаза, господи как же стыдно то.

— Вот, всего двести пятьдесят. А здесь, здесь, — он обвел длиннющими руками комнату. — Я тоже тебе точно не скажу, но я был в семидесяти. И это лишь малая их часть. Мой коммандер гховорил, что их около сотни тысяч. Некоторые из них почти мертвые, разрушенные, некоторые брошенные, в некоторых жизнь только начинается, а гхде-то уже заканчивается. И все там разные, все гховорят на своих языках. Но нам повезло, мы понимаем всех и все. Не сразу, конечно. Как только новый мир сливается, еще до тогхо как станет частью доски, туда идут ученые. Вот они и изучают языки.

Он замолчал, глядя на меня улыбающимися глазками. Я же сидел, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Сотня тысяч миров и все в одной системе, все говорят на едином языке. Но не все они часть доски. Как же мне понять, где я смогу вернуться на доску.

— А как ходить между мирами?

— Ты и этогхо не знаешь? — удивился горгул. — О чем это я, конечно, ты не знаешь. Ворота. Через ворота. Приходишь, платишь и идешь. Но не в каждые ворота можно войти и не из каждых можно выйти. Но каждые охраняют стражи. Даже не пытайся убить стража и разрушить ворота. Ни хрена у тебя не выйдет.

— Так сильны.

— Хуже, — горгул скривился и залпом опустошил кувшин. — Сам поймешь.

И замолчал. Я пытался его разговорить, пытался задавать вопросы о доске, о том, каким образом и где можно вернуться, но он упорно молчал.

— А как ты с доски сошел? — отчаявшись выведать у него хоть что-то ценное, спросил я.

— Никак, — снизошел он до ответа и пожал плечами. — Я не сходил. Меня мой гхосподин снял. Я же гховорил тебе, что в Дойкароте был, вот он за отличную службу и наградил меня. Он же меня после этого хода и вернет. Хочешь назад — попроси своего господина.

— Госпожу, — машинально поправил я горгула.

— Гхоспожу? Ну-ка, ну-ка, подробней. Как ее имя?

— Да кто бы знал. Я лишь раз видел ее и не спросил, а она не сказала. Пришла ко мне вся такая синяя, не как ты, ты тусклый, уж прости, а она такая вся яркая, с клыками на все лицо и глазами красными.

— Синяя с клыками и красными гхлазами, — прищурился горгул. — Похожа на этого?

Он достал из кармана бумажку и протянул мне. Я лишь мельком глянул на оскалившуюся на нем рожу и кивнул. Горгул захохотал, а насмеявшись, кивнул и выдал, что оказывается его господин, приходится моей госпоже никем иным как братом. Мало того, что братом, так еще и близнецом. Но в отличие от моей госпожи дела его идут не плохо, а все потому, что у моя умудрилась поссориться с судьями. И не просто поссориться, это было бы пол беды, а разругаться вдрызг.

— Меня тебе послали богхи, — хохотал он, — думай, что хочешь, но мой гхосподин очень хитрый и видать не случайно меня сюда отправил. Ох, хитер, ох хитер, — он покачал головой, явно что-то обдумывая, но поделиться со мной не счел нужным.

— Я хотел накормить тебя, поблагходарить, за спасение моей жизни, — я удивился, но виду не подал, жизнь-то я ему не спасал, как раз напротив, не вернись он ко мне, смог бы просто улететь. — Хотя ты меня и втянул в эту драку с высками, — а вот это уже справедливо. — Но я сам виноват, надо было бросить тебя там и забыть как страшный сон. Но я не смог, — он на пару секунд напрягся, взгляд его погас, но он встрепенулся и продолжил. — А ведь Маскир все знал, вот не поверю, что не знал, — его губы растянулись в хищной улыбке. — Так значит, ты пешка, сброшенная с доски и тебе надо на нее вернуться, но ты не знаешь как?

И лучше бы не знал. Вернуться на доску можно лишь двумя способами. Первый простой: на доску может вернуть бог, который тебя с нее и снял. Ничего сложного, но только не в моем случае, потому что боги меня с доски не снимали, а значит, и вернуть не смогут. Второй, тоже, в сущности, не сложный, надо найти того, кто это сможет сделать. Как? А вот это уже сложнее. Мой новоиспеченный друг слышал краем уха, что есть такие существа, для кого вся эта игра, все эти миры и доски не больше чем развлечение. Они гуляют, где и как хотят, они творят что захотят, вот только хотят они немного. Да и правда ли это Горди не знал. Но в моем случае выбирать особо не из чего. Найти таких существ, значит надо их найти.

Но перед этим мне предстояло много чего изучить и понять. И Горди не стал откладывать обучение в долгий ящик. А еще он обиделся, когда я в его имя вставил «х» назвав его Гхорди. Кто бы мог подумать, что горгулы такие обидчивые. Сам же он себя так называет и что с того, что не он не может «г» по-человечески произнести. Но он обиделся и устроил мне форменный ад. Нет, он не заставлял меня бегать прыгать и отжиматься, последнее я делал исключительно по собственному желанию. За два дня он вывалил на меня такую гору информации, что мой несчастный мозг был не в состоянии ее переварить. Он просто отказался что-либо воспринимать, о чем я и сообщил Горди, но тот не внял моим словам.

Теперь я знал, что мы, все кто на доске и вне ее не имеем души и что души наши реальны и даже более чем. Я узнал, что существует бесчисленное количество умений, заклинаний, талантов и прочей дряни и что каждое из них можно использовать и улучшать, делая более практичным или смертоносным. Я узнал и про сумку, что оказывается, никто кроме меня не видит, и про деньги, что никуда не пропали. Прелесть нашего состояния в том, что нет нужды таскать с собой наличные или карты, достаточно приложить палец к специальной отметке и деньги просто спишутся со счета. А для расчетов в мирах, где положение бездушных не так прочно, можно получить карту или другой платежный символ в любом отделении банка.

— Так уж и в любом? — уточнил я, прикидывая, как буду выглядеть в родном отделении банка, прося разменять тысячу имов.

— В любом мире, — уточнил гаргул. — В каждом из миров есть банки. Вот в Дайкароте с этим было сложно, — он поморщился. — А в других, гхде я был, проблем не было.

Положить же их туда можно, разломав стальную пластину, или обменявшись рукопожатием, на определенный манер и с определенной фразой. А еще я узнал, что сумма в триста архимов, это очень много денег. Очень много! Снять комнату на два дня вышло каждому из нас всего в четыре има. В архиме же имов ровно сто тысяч. Я богат! Черт возьми, я богат! Но что толку от моего богатства. Как же хочется домой. И лучше с этим деньгами. Интересно, а какой курс к рублю?

К вечеру третьего дня я взмолился перестать меня учить и дать моему мозгу возможность все переварить. Горди не хотя, но согласился и мы вернулись в то самое питейное заведение, где и состоялась наши первые посиделки. Горди по своему обыкновению заказал три кувшина зеленой отравы, так для разгона. Я же ограничился кружкой пива. И теперь сидел неторопливо его, потягивая и наслаждаясь тишиной: Горди, в кой то веке, молчал, пережевывая мясо и запивая его зеленым пойлом.

Вот в таком блаженном и счастливом состоянии нас и нашла беда. Она явилась в виде девушки в длинном балахоне с капюшоном. Я не обратил на нее внимания, когда тонкая е фигурка скользнула в едва приоткрытую дверь. Не обратил, когда она замерла на пороге, обводя взглядом комнату. Не заметил когда она опустилась на стул в углу. И лишь когда она скинула капюшон, отметил, что у нее прекрасные, пышные, белые волосы. Не седые, а именно белые. А вот она нас заметила. Может быть, все бы и обошлось, но Горди решил заказать еще выпивки, о чем громогласно и сообщил. Девушка напряглась, завозилась в плаще, заерзала на стуле. Взгляд ее уперся в спину горгула.

Горди поднял кувшин, отсалютовал им мне, опрокинул в глотку и подавился.

— Ну, здравствуй, морда синяя, — прошептала девушка, выросшая за его спиной.

— И ты не хворай, — сквозь текущее по губам пойло, отозвался Горди.

— Думал спрятаться? — шипела девушка, водя ножом по мощной шее гаргула. — Думал, уйдешь в Дайкарот и не найду я тебя?

— Тебя выпустили уже? — удивленно ответил гаргул, не отвечая на вопрос. — Рад, что ты жива, Клара.

— Клара, — прыснул я, сам не зная, чем меня насмешило ее имя. Имя как имя, Клара, нормальное, вполне себе земное, но здесь было забавно его слышать.

Девушка испепелила меня взглядом, сморщилась, губы ее прошептали «пешка» и она вновь склонилась на Горди.

— Как насчет твоего долга? — нож едва заметно углубился в кожу горгула.

— С ним все хорошо. Он при мне.

— И ты мне его отдашь? — девушка даже немного растерялась.

— Щас! — Горди воспользовался замешательством, расправил крылья, отшвырнув Клару к стене, и встал в полный рост.

— Ты не забыла, милая моя, — он шел к ней неторопливо, поигрывая бицепсами, складывая и расправляя крылья, — что это ты мне должна. Я сделал все, о чем мы гховорили, а ты...

— Сядь, пугало! — прервал его голос.

Мы с Горди повернулись одновременно. За столом у камина сидел человек с темной, почти черной кожей. Хотя, я ошибаюсь. У него было две руки, две ноги, одна голова, но на этом сходство с человеком заканчивалось и дело не в цвете его кожи. Начнем с того, что вместо глаз у него торчали три приличных таких отростка на концах, которых и болтались глаза. И глаза эти смотрели во все стороны стразу. Носа не было вовсе, лишь крохотные дырочки, над отсутствующими губами. Вид его зубов вызывал уважение, тонкие, острые, белоснежные и многочисленные. Навскидку зубов эдак сто торчало ровными рядами на его голом черепе. Даже представить себе боюсь, чем питается такая тварь.

— Сядь! — повторил он, не разжимая зубов, и качнул посохом, зажатым в ладони.

Горди послушно плюхнулся на пол и сложил крылья.

— Лописка наняла, — почти с ненавистью прошипел он девушке.

— И ты тоже, — посох качнулся в ее сторону. — И ты, — в мою.

— Да я и так сижу, — пожал я плечами.

— Вот и сиди!

— Сижу!

— Сиди!

— Да я и так сижу! — вскипел я. — Чего тебе надо? Чтобы я на пол сел? Давай! Так лучше? — я сел на пол и сложил ноги по-турецки.

Существо склонило голову, развернув в мою сторону два из трех глаз, третий тем временем смотрел за Горди и Кларой.

— Какая дерзкая пешка, — рот его впервые раскрылся. — Будет интересно тебя убивать. И поверь, умирать ты будешь долго.

— Да пошел ты, — прыснул я. — Видал я, таких как ты, только балаболить и можете.

Я ошибся. Лописк, кто бы он ни был, умел не только балаболить. Еще он питал не здоровый интерес к чужим страданиям, что и продемонстрировал. Нет, нас он не тронул. Пока. Зато с наслаждением достойным лучших и самых известных садистов убил хозяина заведения. Крики этого милого человека навсегда врезались мне в память. Мы же, связанные и привязанные к стульям занимали почетный первый ряд этого представления, хотя я бы с удовольствием его пропустил. Мы не сопротивлялись, спокойно позволив себя связать и усадить на стулья. Почему? Да потому что к Лописку присоединились еще четверо разномастный тварей. А сущность человека такова, что он до последнего надеется, что проихойдет что-то, что позволит ему сбежать. Мучитель может устать, потерять интерес, сжалиться и отпустить жертву, внезапно умереть, в конце концов. Всегда есть пусть и призрачный, но шанс. А сопротивление это неминуемая смерть.

Через минуту, после того как стихли крики умирающего, я пожалел, что не сопротивлялся. Все три глаза урода уставились на меня.

— Ну, что, пешка, готов сдохнуть?

— Нет. Я бы пожил еще чуток.

— Чуток у тебя будет, — он поднял меня вместе со стулом и легко водрузил на стол. — Совсем чуток, — он мерзко хихикнул.

Уж лучше бы я умер сразу. Уж лучше бы меня убили дома, в родном мире. Уж лучше бы и не рождался вовсе. Если раньше я думал, что знаю, что такое боль, я ошибался. Эта сволочь изгалялась надо мной добрый час, прежде чем уставиться в мои залитые кровью глаза и произнести:

— Ты хорошо держался, пешка. Ты заслужил смерть.

Я почувствовал, как в грудь медленно входит что-то липкое, как разрывается моя плоть, как течет по животу густая кровь. Я успел плюнуть ему в лицо, прежде чем провалился в темноту.

Навык бой без брони повышен до второго уровня.

Получено пассивное умение болевой порог.

Осталось сто жизней.

Глава 12

Интерфейс недоступен.

Да кто бы сомневался. Я как-то успел привыкнуть к этой надписи, и она меня ничуть не пугала. А та, что шла следом за ней пугала еще как.

Вы были убиты. Божественное благословение вернуло вас в этот мир. Осталось сто жизней.

Убит? Как так? Когда? Кем? Воспоминания обрушились разом, заставив мио кулаки сжаться. Я вспомнил и черного садиста с глазками на тонких отростках. Вырвать бы их ему и посмотреть, как эта образина без губ будет тогда людей пытать. Я никогда не убивал, более того, никогда не испытывал даже такого желания, но сейчас мне хотелось вырвать этой твари сердце из груди и раздавить его на глазах еще живого мерзавца. Я хотел, чтобы он видел это, чтобы чувствовал, как утекает его жизнь.

Стоп! Для начала надо понять, где я? Да и сколько времени прошло узнать, тоже не помешает. Я сел и открыл глаза. Темно. И это хорошо. Плохо, что я сам не вижу ничего, но значит и меня не видно никому. Я прислушался, но толи темнота поглощала звуки, толи я оглох. Я мотнул головой. Нет, не оглох определенно, я слышу, как сквозь щели задувает ветер. Стоило только так подумать, как я ощутил холод. Господи, холодно-то как. Я обхватил себя руками и задрожал. Ледяные пальцы скользнули по голой коже спины. Осторожно, боясь увидеть подтверждение собственных мыслей, я опустил взгляд. Глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть собственное полностью обнаженное тело. На мне нет одежды. Совсем, только какая-то лямка идет через грудь. Я потянул лямку. Сумка. Интересно. Залез внутрь. Моя, вот и ножик на месте. Ну, отлично, у меня есть нож, и нет одежды. Даже любопытно как-то, почему неизвестные мне негодяи раздели мое мертвое тело донага, но при этом сумку с меня не сняли. Не захотели или не смогли?

Я осторожно подтянул ноги и привстал. Заведение я узнал сразу. Столы стоят на тех же местах, входная дверь плотно закрыта. На полу перед стойкой валяются три стула и пара кусков веревки. Знакомая веревочка, похоже, именно ей меня и связывали. Хорошо. Значит, здесь никого нет. Можно успокоиться и осмотреться.

И я осмотрелся. Свою изгвазданную в крови, разорванную в клочья одежду я нашел в углу. Она лежала ворохом тряпья, повторяя очертания человеческой фигуры изогнувшейся в самой неудобной позе. Я присел на корточки и кончиком пальцев приподнял рубашку, точнее то, что от нее осталось, а осталось немного, такими лоскутками даже пыль не вытрешь. Еще хуже обстояли дела с джинсами. То, что одна штанина была оторвана напрочь это полбеды, вторая держалась лишь на тонкой ниточке, а то, что должно было прикрывать мой зад, зияло такой прорехой, что в нее можно было головой нырнуть. Была надежда, что хоть кроссовки сохранились, но нет, эта тварь мне перед смертью решила пальцы пожарить. Я скосил глаза вниз, пошевелил пальцами. Нет, все на месте, и хорошо слушаются. Да и ожогов не видать. Как он меня убил? Что-то в грудь воткнул? Я с опаской взглянул на грудь, но там и шрама не имелось. Отличная штука божественное благословление. Умирать было больно, но после воскрешения ни боли, ни шрама, все прекрасно и чувствую я себе бодрячком.

Только с одеждой надо что-то решать и быстро. Я вспомнил, что до меня глазастый садист убил доброго хозяина этого места. Труп нашелся быстро, но одежда мне не подошла. Мало того, что была не по размеру, так еще и состояние ее было не намного лучше той, что когда-то была моей.

И что дальше? чего теперь делать? Хотелось найти негодяя и призвать его к ответу. Подойти, дать пощечину и спросить, как он смеет вот так просто людей убивать. Я бы еще в лицо ему перчатку бросил. Эту мысль, залетевшую ко мне прямиком из девятнадцатого века, я отбросил сразу. А чуть позже и вторую уже из современности. Ну, нет здесь танков и взять негде. Да и где его искать тоже не понятно. А в том, что мне нужно его найти я не сомневался, хотя бы потому, что единственный человек, или существо, что могло бы хоть как-то мне объяснить то, чего я еще не понял, ушло с ним. Сомневаюсь, что огромный гаргул пошел с ним добровольно и на своих двоих, но найти его необходимо. Если он жив, конечно. И мысль о смерти Горди я тоже выбросил из головы. Мне нужно думать, что он жив. Мне нужна надежда.

Я вылез из-за стойки, подошел к лежащим стульям. На последствия наблюдений за моими страданиями внимания не обратил, ну вырвало Горди и его подружку пару-тройку раз, так и мне-то что с того, я вообще умер. А вот и следы, их волокли, еще живых, было видно где Горди пытался дергаться, заметно и то, что последние метры по полу его просто тащили, причем лицом вниз: следы когтей оставили в досках заметные и не вооруженным взглядом борозды.

Итак, они живы! Я вернулся к стойке, вспрыгнул на нее, подобрал похожий на яблоко фрукт и откусил кусок. Кислая жидкость заполнила рот, зубы заработали, а мозг погрузился в раздумье. Что у меня есть? Нож! Хороший ножичек, на кухне просто не заменим. Таким хорошо рыбу чистить, или хлеб резать, как им резать людей я не представлял. Ох, ты ж, черт, а ведь мой глазастый приятель не один, их там четверо. Один, четверо, какая разница у меня есть нож! Жаль что они не рыбы. Я достал нож, вытащил его из ножен и взглянул на тусклую сталь.

Нож из месканской стали.

Это еще что такое? Надпись красовалась прямо над ножом. Я отвел взгляд от клинка и буквы тут же растворились в темноте. Ах, да, помню, умение такое, позволяет мне видеть зачарования всякие. А почему я раньше его не видел? Да потому что не смотрел! Я хлопнул себя по лбу и вновь взглянул на оружие.

Нож из месканской стали. Непревзойденное и крайне редкое оружие. Зачарован. Игнорирует любую броню, как физическую, так и броню тела.

Ага, а ножичек-то не простой. И даже очень. И что мне это дало? Да собственно ничего. Ну, есть у меня нож, что теоретически позволяет резать всех подряд, и неважно во что они одеты. Так вот почему было так просто вскрывать бронированных высков. Но от этого не легче. Делать-то что? Ворваться в убежище похитивших моего знакомого гаргула уродов и заорать:

— Всем стоять! У меня месканская сталь! Дернитесь и я ее применю! Все быстро мордой в пол!

Вот они все охренеют. Сперва от наглости моей, а потом и от непонимания чего им собственно делать: стоять, или мордой в пол падать.

Да, так себе идейка. Я усмехнулся. Хреновый из меня Рембо. Хотя кое в чем я покруче буду, он только с голым торсом воевал, а я полностью голый. На мне даже носков нет, не говоря уже о трусах. А срам-то прикрыть чем-нибудь не помешает.

Я спрыгнул со стойки. Должна же быть у хозяина комнатка, где он спал. Там, глядишь, и одежонка какая найдется. Через полчаса я был одет и даже сыт. Никогда не приветствовал мародерство, но попав в ситуацию, когда приходится, гнушаться им не стал. Чем сильно удивил сам себя. А удивившись, сам себя же и оправдал. Хозяину-то все равно, вон он мертвый лежит, а мне еще гаргула спасать. Правда, в необходимости последнего действия у меня были большие сомнения. Он мальчик большой во всех смыслах этого слова, как-нибудь и сам выберется. Или не выберется, мне то, что с того. Эта мысль показалась мне весьма здравой и я, подтянув голенища странных и слишком мягких сапог, шагнул к двери. Нет, не могу. Хочу, но не могу бросить его вот так просто. И не потому, что я ему чем-то обязан, или совесть меня мучает, она, конечно, придавила всей своей массой, но я смог заставить ее замолчать. Просто не могу, да и поквитаться за свою смерть страсть как охота. Не знаю пока как, но хочу.

Городок спал. Собственно это и городом то назвать нельзя. Пара десятков домиков прижались друг к другу и отгородились от мира хлипенким частоколом. У моей бабушки в деревне забор прочнее будет, но, похоже, местные не слишком опасались нападения, а частокол им нужен был только потому, что так положено. Никакой охраны, никаких патрулей на улицах, даже собак и тех не выпустили. А кстати, есть в этом мире вообще собаки. Или что-то, что отдаленно бы их напоминало. Я еще не одной не встречал.

Искать иголку в стоге сена можно бесконечно долго, даже при помощи магнита. Искать здорового синекожего летуна тоже, даже если пространство поиска сильно ограничено. Я надеялся пойти по следам, но план этот рухнул сразу за порогом. Следы обрывались, словно кто-то взвалил гаргула себе на спину и понес. Или накачал его гелием, прицепил веревочку и заставил лететь за собой. Не думаю, что гелий здесь раздобыть легко, а вот магию запросто. По словам все того же гаргула Горди это так. Правда доказательств его слов у меня пока нет, разве что разговор с оракулом в деревне, но и оно притянуто за уши.

Тем не менее, следы обрывались прямо за порогом, причем все. Ровная вытоптанная площадка без какого-либо намека на след. Ну, хоть один. Я упал на колени, пытаясь что-то разглядеть на земле, запутался в одежде, тихо выругался, поправил подол длинного плаща, закатал просторные рукава, и снова сунул нос к самой земле. Ничего. Парочка старых отпечатков, но вели они внутрь, заведения, а не оттуда. Ладно, поищем что-нибудь еще. И я стал методично обыскивать дома. Я не заходил внутрь, я пытался найти какую-либо странность: приоткрытые ворота, покосившиеся доски заборов, мелькающий в окнах свет. Что-нибудь, или кого-нибудь. Мне подошло бы все, в идеале один из той четверки мог бы выйти на крыльцо, покурить. Но ни следов, но окурков.

Пошатавшись по городку часа так два, я пожал плечами и решил покинуть это гостеприимное место. Делать мне здесь совершенно нечего. Я могу так до утра блуждать по улицам и ничего не найти. И чем больше я уговаривал себя уйти, тем разумнее мне это казалось. Ну, зачем трехглазому садисту оставаться здесь? Правильно, незачем. Он получил, что хотел, а раз получил, то наверняка свалил. Единственный вопрос: почему он не убил гаргула и девушку там? Но этот вопрос меня не слишком волновал. Особенно после того, как я решил, что он полностью удовлетворил свои наклонности, убив меня и хозяина... эмм... ну, пусть будет столовой.

Договориться с собой бывает иногда чрезвычайно сложно, но мне удалось и, сделав еще один успокоительный круг по периметру городка, я направился к воротам. Уж не знаю чутье ли, или паранойя, заставили меня пробираться к ним по кустам, а не идти по дороге как все нормальные люди, но я медленно крался, когда передо мной вдруг вырос садист собственной персоной. Один глаз его взметнулся вверх и развернулся в мою сторону. Я застыл, как был в полу приседе, с занесенной для шага ногой. Я и дышать перестал. Глаз моргнул, вытянулся еще больше, моргнул еще раз и развернулся. Я медленно опустил ногу и присел на колено. Я старался не дышать, понимая, что в честном бою, мне не совладать с ним, а напасть с пяти метров, да еще и через кусты я не смогу. Нет, смочь то смогу, но пока я буду продираться сквозь них, он успеет меня нашпиговать чем-нибудь вроде наших пуль. Превращаться в ежика и умирать еще раз мне хотелось сейчас меньше всего.

Лописк поднял руку и над его ладонью загорелся огонек. Несколько вдохов спустя ему ответили из-за частокола. Лописк опустил руку, упер ее в бок и склонил голову. Я приблизился на шаг и перестал дышать под пристальным взглядом повернувшегося в мою сторону глаза. Но и в этот раз меня не заметили. Похоже, сегодня удача играет за меня. Сильно так играет, я уж и не надеялся найти ублюдка.

— Я выполнил заказ, — произнес лописк в темноту.

— Полнос-стью? — просвистел кто-то оттуда.

— И перевыполнил, — усмехнулся лописк. — Я поймал и вашего синекожего друга.

— Горди?

— Именно.

— Он нам не интерес-сен,- в свистящем голосе звучало разочарование. — Мы надеялис-сь на другое. Она заговорила?

— Нет, но я могу ее разговорить.

— Не трогай ее. Повелитель с-сам хочет с-с ней побес-седовать, — свистящий захлебнулся смешком. — Кто-нибудь пос-страдал?

— Местные, — лописк сплюнул и растер плевок носком сапога. — Пришлось убрать всех, чтобы никто не заговорил.

Вот теперь понятно, почему так тихо в городке. Я невольно оглянулся, думая, оставил ли этот маньяк мертвецов в своих домах, или стащил всех в один. А дети? Что он сделал с детьми?

— И пешка, — добавил лописк, чем вырвал меня из размышлений.

— Пешка?

— Он оказался не в то время не в том месте. Не думаю, что его хозяин будет искать пешку вне доски.

— А кто его хозяин?

— Не знаю, — не хотя признал лописк и смущенно опустил голову. — Я не спросил.

— Поторопилс-ся? — свистящий голос насмехался над лописком.

— Моя душа требовала жертвы! — отчеканил лописк.

— Нет у тебя никакой души. И не было никогда. Ладно, с пешкой, чей бы он ни был, разберемся потом. С-сейчас-с с-скажи, они здес-сь?

— Да.

— Не трогай пока никого. Думаю, ты дос-статочно удовлетворил с-свою жажду. Повторю, не трогай. Даже не пытай. Оставь это повелителю, он захочет нас-сладитьс-ся зрелищем.

— Я подожду, — поклонился лописк.

— Жди. Проблем не будет?

— Здесь из живых только я и мои люди.

— А что с ними? Кто они?

— Мертвецы, — усмехнулся лописк.

— Хорошо. Жди. Мы прибудем завтра после заката.

— Я буду ждать, — лописк поклонился ниже, постоял, не поднимая головы несколько мгновений, затем тяжело вздохнул, вытер рукавом лоб, и низко опустив плечи, зашагал прочь, бормоча что-то о том, как жить, если нельзя никого убить.

Я не двинулся, лишь вытянул шею, стараясь не упускать из виду его сгорбленную фигуру. Я видел, в какой дом он вошел. Видел, как оттуда вышел потенциальный мертвец и, привалившись к стене, стал чистить ножом ногти. Ну, не дать ни взять герой средневековых боевиков. Стоит весь из себя крутой, сует длинный тонкий нож под ногти и выковыривает грязь. О, да он еще и грызет их. Меня передернуло, а парень с наслаждением впился зубами в длинный ноготь и, откусив кусок, выплюнул его, явно рассчитывая на рекорд. Но, судя по разочарованному выражению его бугристой морды, рекорда не вышло.

Кое-что прояснилось, кое-что запуталось. Мне было плевать на некоего повелителя, что прибудет сюда завтра к закату, как и на девушку, ради которой он придет. Да, и на Горди признаться тоже. Во мне кипела злость. Этот ублюдок мало того, что меня самолично убил, так он еще и весь городок под нож пустил. И чего, спрашивается, ради? Чтобы никто не узнал. О чем никто не должен был узнать, меня тоже мало что волновало. Я хотел только одного, увидеть как сдохнет трехглазый садист и мне было не важно от моих рук или нет. Но все же лучше от моих.

Поймав себя на этой мысли, я поморщился. Не было у меня никогда тяги ни ко вселенской справедливости, ни к кровожадности. И вот теперь я всерьез размышляю, как мне понравится его убивать, какое удовольствие я испытаю, когда он умрет. Наверное, это он так плохо на меня подействовал.

Я перебежал улицу и нырнул в кусты. По ним добрался до нужного дома. Стражник меня не заметил. Он вообще ничего не замечал, полностью погрузившись в борьбу с собственным ногтем. Ноготь сопротивлялся, зубам и последние явно сдавали позиции. Парень сошел с крыльца, опустился на землю, пошатал пальцами непослушный ноготь и вновь в него вгрызся. Я поднял с земли камень поувесистей и саданул им по пустой голове стражника. Он должен быть мне благодарен. Удар помог ему совладать с ногтем, начисто оторвав его от пальца. Кровь брызнула во все стороны, когда он, падая, замахал руками. Я же подхватил его под руки и оттащил в кусты. Так, одним меньше. Он, конечно, очухается, но сейчас у меня есть немного форы. И использовать ее надо с умом. А как?

Я покрутил головой в поисках ответа и не нашел ничего лучшего как обойти дом. Деревья, раскачиваясь на ветру, царапали стены, но вдоль стены шла вполне себе утоптанная тропинка. По ней я и пошел. И нашел то, что искал.

Сквозь узенькое окно на уровне земли, я сначала услышал голоса, а заглянув туда, увидел и их. Горди сковали по рукам и ногам, а оковы прибили к стене, чтобы не дергался. Девушку же просто связали и усадили на стул. Рты им завязать не подумали, я бы тоже не стал утруждаться, будут они кричать или нет, кроме убийц и мертвецов здесь никто их не услышит.

— Это не я, — всхлипнув, проговорила девушка.

— Не ты что, — пробасил Горди.

— Не я наняла лописка.

— Да понял я уже, — отмахнулся гаргул. Наверное, отмахнулся бы, если бы мог мазать руками.

— Я лишь хотела получить с тебя долг.

— Я понял, — Горди явно терял терпение.

— И это не я.

— Ты достала уже! — прорычал он и разговор смолк. На пару минут, а затем девушка всхлипнула и произнесла:

— Это не я.

— Не ты что? — в голосе гаргула сквозило раздражение.

— Не я наняла лописка.

Горди застонал.

— Эй, арестантики, — я сунул лицо в окно. — Вам помощь не нужна?

Глава 13

Скрученные в трубочку уши гаргула повернулись ко мне. Забавные кисточки мелко задрожали, словно их обдало порывом ледяного ветра. Квадратная синяя морда пошла белыми пятнами, глаза округлились и выкатились, еще немного и они заскачут по полу словно два шарика для пинг-понга. Рот гаргула медленно открылся, из него вырвался тихий стон, синекожий летун так и замер с выпученными глазами и открытым ртом. Я перевел взгляд на Клару. Она дрожала, вся. И смотрела на меня взглядом где смешались страх, любопытство, ненависть и панический ужас. Последний не присутствовал постоянно, он сменял собой любопытство.

Ну что ж, ее интерес я прекрасно понимаю, самому интересно как работает божественное благословление. А вот чем вызвал страшный зверь по имени ужас панический, я не понимал. Неужто они оба ни разу не видели воскрешенного человека? В их то мире, где боги ходят рядом с ними и вторгаются в мысли как к себе домой, это должно быть нормой.

Я подмигнул ей. Она вздрогнула и осела в путах. Ее голова безвольно свалилась на грудь и тело бы непременно упало на пол, если бы не было накрепко привязано к стулу. Нет, не к стулу, к какой-то странной железной конструкции, отдаленно, впрочем, стул напоминающей. На подобном инквизиторы грешников и колдунов пытали. Но всматриваться я не стал. Всмотрелся бы, конечно, мне здесь все-все интересно, но за спиной моей отчаянно завозился и застонал оглушенный охранник.

Я хлопнул себя по лбу. Чему нас учили на курсе молодого бойца? Враг за спиной может оставаться либо мертвым, либо без сознания, либо обезвреженный настолько, что его состояние стремится к первому. Учили, помню. И не выполняю. Мало того, что я оставил охранника не связанным, так я даже рот ему не заткнул. Хотя, какой смысл затыкать рот, если руки не вязать? Надо исправлять оплошность.

— Ну, вы тут в себя пока приходите, а я быстренько, я только сбегаю и тут же вернусь.

Охранник уже сидел, растерянно глядя на истекающий кровью палец и потирая не пострадавшей рукой, разбитый в кровь затылок. Он смотрел на палец, лишившийся ногтя и не мог понять, что именно произошло. Он сперва отгрыз себе ноготь, а потом на радостях упал в кусты и больно саданулся головой. Или же все произошло наоборот.

Я поднял камень и избавил парня от мысленных терзаний. Временно, в себя он обязательно придет. И желательно, чтобы, когда это случится я был бы уже далеко.

Я оттащил тело подальше в кусты, связал его же ремнем. Подумал минуту и борясь со здравым смыслом стянул с него сапоги. Я с честью выдержал газовую атаку, удержав в себе все, что съел в местной лишившейся хозяина столовой, но не прослезиться все же не смог. Сунул его руки в сапог и крепко стянул голенище своим поясом. А чего, мне не жалко, да и толку от него нет. Одежда мне не по размеру, он все равно болтается. Посмотрел на дело своих рук и остался вполне доволен увиденным. Еще бы к дереву тельце примотать, но вокруг не было ни одного подходящего дерева. Да и черт с ним, и так сойдет.

Мои арестантики частично пришли в себя. Точнее в себя пришла их большая синекожая крылатая часть. Девушка, очень походящая на земных, так и висела в веревках безвольной массой. Симпатичной, но абсолютно отсутствующей.

— Так помочь надо? Или я по своим делам пойду? — спросил я, сунув нос между прутьями решетки.

— Ты же умер, — задрожал Горди, девушка вздрогнула, открыла глаза, уставилась на меня. Я не удержался и снова ей подмигнул. Она опять вырубилась. Интересно, может, это умение такое, о котором я не знаю. Я испытал силу подмигивания на Горди.

— Чегхо ты мне подмигиваешь? — напрягся гаргул. — Я же сам видел, как ты умер.

— Ну допустим, — зашипел я, внезапно осознав, что у меня нет не то, что плана их освобождения, у меня даже намека на него нет. Однако отступать поздно, наверное. И отступать я не стал. — Допустим ты видел, то что видел, но вот я перед тобой и предлагаю тебе свободу, заметь без обязательств с твоей стороны. Ты можешь пойти со мной, или остаться и дождаться, когда завтра сюда явится некий повелитель, — я умышленно напустил в слово «повелитель» весь пафос, на который был способен.

— Повелитель? — переспросил гаргул.

— Повелитель, — подтвердил я. — Ты ему не интересен, — я поморщился. — Ему интересна она.

Гаргул покосился на девушку и осклабился.

— Ее тоже с собой возьмем? — спросил он.

— Она твоя подружка, мне плевать. Скажешь забираем, сам ей сопельки вытирать будешь, оставим — так, я думаю найдутся те, кто о ней позаботится.

Роль крутого парня давалась мне на удивление легко. Я никогда не был крутым, я никогда особо не дрался, стараясь до последнего избежать мордобоя, хотя морды набить мог многим, но отчаянно не любил это дело. Да, я до последнего курса университета, предпочитал длинную дорогу, только бы не столкнуться с гопниками с соседней улицы. Вот как сейчас мой синекожий товарищ выкупит, что я блефую и тогда.... Но Горди мне поверил.

Гаргул смотрел на меня добрые три минуты потом кивнул чему-то происходящему в синей голове и сказал:

— Я иду с тобой. Но! Ты мне рассказываешь, как ты выжил.

— Никак, — едва не брякнул я, с трудом проглотив это слово и кивнул.

— Ее мы берем с собой.

Я с облегчением выдохнул. Конечно, мое воспитание не позволило бы мне бросить девушку в беде. И хочет она этого или нет, ей пришлось бы быть спасенной мною. Вот только как их спасать.

— Ну, — гагрул сдвинул брови. — И чегхо ты ждешь? Спасай, спаситель!

— Момент, — брякнул я и откатился от окна.

А правда, чего делать-то? Когда несколько часов назад я пришел в себя, все мои мысли занимали три вещи: желание свести счеты с трехглазым садистом, найти Горди, чтобы задать ему еще миллион вопросов обо всем этом, и непреодолимая тяга прикрыть чем-нибудь свой голый зад. Первой я успешно закрыл третью задачу, теперь вот расправился со второй, может пора за первую взяться?

Получен навык: дробящее оружие.

А? Я застыл, глядя на сияющие буквы перед глазами. Прекрасно. Навык получен, отлично. А за что у нас такая щедрость? Неужто, за то, что мужика два раза камнем по башке огрел? Как бы то ни было, а полученный навык ни на грамм не сделал легче стоящую передо мной задачу. Мне надо освободить пленных, и желательно так, чтобы трехглазый садист за нами не погнался. В том, что если он за нами погонится, а он непременно погонится, он нас обязательно догонит, я не сомневался. А когда догонит, боюсь, я второй встречи с ним не переживу. Хотя, о чем это я, конечно переживу. Еще сто раз переживу.

Значит надо сделать так, чтобы он нас не догнал, или чтобы догонять было некому. Последняя мысль мне понравилась, но как только я стал ее думать напугала до чертиков. Это ж мне придется его убить. Убить человека. Ладно, не совсем человека, или даже совсем не человека, но существо разумное по сути своей. Как я смогу, ведь убийство, это плохо. Чертовски плохо. Меня затрясло. Я не представлял, как смогу поднять руку на живого глядящего на меня умоляющими несчастными тремя глазками.

Хм, а как вообще я собираюсь это провернуть? Даже если я решусь на этот шаг, то как я это сделаю. Нет, технически я все прекрасно понимаю: находим тело, втыкаем в него железку, любую железку, желательно только поострее и ждем, когда тело отойдет в мир иной. Допустимы вариации с осиновым колом, серебряной или свинцовой пулей, в зависимости от личных предпочтений и особенностей убиваемого. Но, я так понимаю этот лописк, не просто существо, он наемник. Может и не лучший, помешанный на удовлетворении своих низменных желаний, но весьма умелый. И как мне, пешке, от которой все, кроме синекожего, летуна воротят нос с ним разделаться? Нет, будь у меня пара гранат, или пулемет какой, вопросов бы не было. Но у меня только голые руки. И черт возьми они дрожат.

— Ну ты гхде там, Мур? — позвал меня гаргул.

Тихо так позвал, но очень требовательно. Сволочь. Впрочем, зря я его так, он ведь за свою жизнь переживает. Он на свободу хочет, и чтобы подальше отсюда.

Я повернулся к окошечку, но ответить я не успел. Из кустов, где я оставил связанного охранника раздался душераздирающий вопль. Едва его услышав, я подумал не рвануть ли мне подальше отсюда да желательно побыстрее. Затем, я испытал шок от собственной глупости. Надо же, связал его, к дереву собирался примотать, даже сапог ему на руки напялил. Кажется, все сделал, а про кляп забыл. Да, он не может уйти, не сможет сам развязаться, но орать он может будь здоров и именно этим он сейчас и занимался.

Я рванул к нему прямо через кусты.

Он сидел на земле дико вращая глазами, явно не понимая почему его руки торчат в сапоге, а по спине течет что-то липкое и горячее. Он мог не понимать где он и что с ним, мог бояться или же злиться, мог страдать, а мог и радоваться. В любом случае орал он знатно.

Я с разбегу навалился на него и зажав ему пасть рукой зашипел:

— Заткнись. Заткнись!

Затыкаться он не спешил. Напротив, поняв, что его истошные вопли вредят кому-то, кто не является его компаньоном он удвоил силу звука, а, чтобы ничего не мешало укусил меня за палец. Больно укусил. Я оторвал руку от его рта и на мгновение потерял концентрацию. Он успел вскочить и заорать.

— Сюда! Здесь я...

Что он хотел сообщить сидящим в доме мне было не интересно, я свалил его на землю, упал ему на спину и вжал лицом в траву. Он дергался и извивался. Он пытался достать меня пятками, он грозил мне сапогом на руках, но пятки до меня не доставали, а сапог не слишком меня впечатлил. Я продолжал сидеть на его спине и давить на его затылок. Наконец он перестал дергаться и затих. Совсем. По телу его прошла волна, казалось вздрогнула каждая мышца, а потом разом окаменела.

Я сполз с его спины, еще не до конца понимая, что только что сделал. Впрочем, это не совсем так. Я прекрасно понимал, что сейчас произошло. Я знал, что негодяй, любящий грызть свои ногти, умер. И причиной его смерти стал я. Нет, формально, он умер потому что в земле нет кислорода в достаточном для дыхания и жизнедеятельности такого большого существа количестве. И, казалось, бы здесь я не при чем. Ведь, не я же весь кислород из земли откачал. Однако...

Я сплюнул. Волна полного безразличия окатила меня. Ледяная, смывающая липкие частицы сомнений и страхов она пролилась освежающей влагой. Я смотрел на труп перед собой и не чувствовал ничего, пока он не вздрогнул.

Укол страха подхватил легкий ветерок паники, и унес его прочь, улетев вместе с ним и пообещав вернуться позже. Я усмехнулся, склонил голову, достал нож. Я был готов, что труп, как и я, несколькими часами раньше, сейчас поднимется и бросится в драку. Его тело дернулось еще раз, и растаяло. Вот только что передо мной лежал довольно таки крупный мужик и вот от него осталась только одежда.

Я вытянул ногу и подцепив его плащ приподнял. Нет ничего, только одежда. Экспериментатор снова проснулся внутри меня и потребовал обследовать исчезнувшие останки. Я сопротивляться не стал. Моей добычей могли бы стать сапоги из хорошей на вид и на ощупь кожи, плащ сшитый явно на заказ, но не по этой фигуре, штаны, рубаха, и шапочка. Мне не подошло ничего, хотя честно сказать штаны не помешали бы, но они были в каких-то пятнах, и я не рискнул. Сапоги воняли, плащ сиял дырами. В общем первый опыт мародерства не удался. Ну и ладно, с убийством получилось, уже не плохо.

Страх кольнул сильно, прямо в сердце, совесть подхватила укол, попробовала впрыснуть его в кровь, отравить ее, добраться до мозга, заставить переживать за отнятую жизнь. Не вышло. Безразличие ловко и быстро разделалось с совестью и впрыснуло антидот.

Вовремя, надо сказать. Пока я возился с одеждой мертвеца, его дружки, видимо, решили проведать как он, не надо ли ему чего, и отправили самого заботливого, но не самого умного.

Он подобрался ко мне тихо, я не слышал ни шелеста листвы, ни хруста веток. Он смотрел на то, что я делаю с останками его дружка и, наверное, даже не дышал.

Он и напал на меня грамотно, сзади, только зря он хотел взять меня живым. Да и как, нежно обхватив ручищами со спины? Это ему удалось. А дальше, поднять над землей и так понести? Но я не стал этого выяснять, а, извернувшись, воткнул ему в живот нож. Его большие синие, словно небо, глаза смотрели на меня с удивлением и не пониманием. Руки продолжали сжиматься, грозя моему позвоночнику массовыми переломами. Я ударил еще раз. Еще. И еще.

Руки его разжались он выпустил меня и тихо осел на землю. Удивленно поднял на меня глаза, как-то странно улыбнулся и рухнул на бок. Тело его дернулось, изогнулось и растаяло.

— Два — ноль, — сплюнул я, наслаждаясь безразличием, как наркотиком, и вместе с тем понимая, что откат неизбежен. Ну и пусть. Пусть будет откат, сейчас мне плевать, сейчас мне хорошо.

А нет, уже плохо. Удар я пропустил. Не поняв откуда прилетело, я ощутил, как в ребрах разорвалась ручная граната не иначе. Следующее, что я помню, как перед глазами мелькают корни растений и мятые, покрытые грязью цветы. Затем я ткнулся носом в кочку и остановился. Кто-то ухватил меня за загривок и поднял, развернул. Моя нога врезалась в грудь трехглазому выродку. Пальцы его разжались, и я рухнул на землю, тут же перекатился, и вовремя, туда где я был еще мгновение назад опустился большой молот, подняв тучу пыли.

— Двое на одного не честно, — выкрикнул я, не рассчитывая на их понимание.

Его и не было, молот описал дугу и, если бы я не отпрыгнул назад, превратил бы мою голову в набитую серым веществом вазу. Но я все же был быстрее.

И откуда чего только берется, когда в кровь попадает лошадиная доза адреналина. Я и подумать не мог, что могу вот так соображать, быстро четко видеть противников, понимать, что они будут делать, просчитывать вперед на пять, шесть действий. Нет, с последним, пожалуй, перебор, но на одно два меня точно хватало.

Я ушел от удара, скалящегося лописка, он, казалось, просто развлекается, и дает мне уходить и наносить удары, поднырнул под молот здоровой обезьяноподобной твари. Рубанул наугад, рассчитывая попасть хоть куда-нибудь, но попал удачно, под колено. Тварь выронила молот, упала и покатилась по земле.

Я же получил удар в спину. Затем еще один. Последний должен был меня добить, но не получилось. Лописк промахнулся. Я торжествующе вскочил и тут же осел. Передо мной стояли два противника. Лописк, собственной персоной, и еще один тощий, в длинном темно-синем балахоне. Он стоял и перебирал пальцами четки из маленьких, словно детских, позвонков. Да, еще и обезьяна продолжала шевелиться. У меня большой вопрос, насколько она разумна, но с молотом обращается она отлично.

— Пешка? — прохрипел парень в балахоне.

— Пешка, — подтвердил лописк, кровожадно скалясь. — Иди ко мне, пешка, я убью тебя нежно.

Парень с четками отступил назад, посмотрел на страдающую обезьяну, покачал головой и отошел еще на шаг.

— Рассвет, — сказал он, и слегка поклонился. — Я исполнил контракт.

— Что? — лописк повернулся к нему — Ты не смеешь...

Что он не смеет мы, наверное, никогда не узнаем, потому что парень в темном балахоне растаял в воздухе, а лописк удивленно уставился на торчащий из его шеи нож. Всеми тремя глазами уставился. То еще зрелище, надо сказать, три отростка вытянулись в тонкие трубочки и смотрят на место куда я воткнул нож.

Да, я поступил не благородно, да я воспользовался тем, что лописк отвлёкся. Да, я ударил в спину. Да, я понадеялся, на земную анатомию. И да, я во всем преуспел.

Лописк поднял на меня глаза. Я стоял мило так улыбаясь.

— Пешка, — прошептал он. — Как ты, — он упал на колени, с трудом поднялся и снова, упал и больше ничего не говорил. Он смотрел на меня полными удивления глазами. Даже, когда он повалился на бок, его глаза смотрели на меня. Когда же его тело задрожало я услышал тихие слова:

— Пешка. Но как...

Лописк захрипел, задрожал сильнее вытянулся в струну, охнул и обмяк. Минуту спустя его тело растаяло в воздухе оставив после себя ворох одежды. Я поднял нож, вытер его о рубашку лописка и повернулся к обезьяне. Той и след простыл. Ни тебе обезьяны, ни молота. Только прореха в зарослях кустов.

Навык бой с короткими клинками повышен до второго уровня.

Навык спокойствие второго ранга повышен до четвертого уровня.

Навык бой без брони повышен до третьего уровня.

Вы совершили свое первое убийство. Ваш бонус...

Интерфейс не доступен.

Вы совершили убийство фигуры значительно сильнее вас. Ваш бонус....

Интерфейс не доступен.

Интерфейс не доступен.

Глава 14

Я стоял между тремя кучками одежды и тяжело дышал. Солнце медленно поднималось, окрашивая небо с красное и позволяя рассмотреть все в мельчайших деталях. Три кучки мятой одежды, три трупа на моей совести. Я не собирался их убивать, думал об этом, но надеялся, что кровопролития мне удастся избежать. Надежды не оправдались. Три кучки одежды, что еще недавно были людьми лежали у моих ног и не давали покоя.

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь во всем теле и открыв глаза, уставился на самую большую кучу. Лописк, странное существо без губ с тремя торчащими на длинных отростках глазами, любил одеваться с шиком. Широкий плащ из темного материала, высокие, но даже на вид слишком маленькие для моих ног сапоги, просторные брюки и белоснежная рубашка с накрахмаленным воротником. Не дать ни взять французский аристократ средней паршивости. Перед моим мысленным взором предстал лопист лихо отплясывающий па Марлезонского балета, в то время как бравый госконец на всех парах мчится в Париж с подвесками королевы в зубах.

Я снова вздохнул и, сплюнув, пошел прочь. Я помнил по играм, что в мертвецах после убийства остается лут, но ковыряться в том, что от них осталось не хотелось. Противно было даже подумать, чтобы надеть на себя даже его плащ, хотя мне бы сейчас он не помешал.

Солнце поднималось выше, и первые лучи его прорезали реденькие облачка, принеся с собой холодный ветер. Ветер не стал стесняться, и ловко нырнул под одежду, замораживая тело. А может виной тому не ветер, а мои собственные нервы. В любом случае меня трясло, а в голове творилось черти что.

Я поднялся на крыльцо, взялся за дверную ручку, и вот тут меня накрыло окончательно. А вот и похмелье. Ну, здравствуй совесть. Выдать тебе пилу, или сама справишься? Совесть ласково погладила разум, уколола пару раз приступами сожаления и успокоено свернулась калачиком. Она не ушла, но совершенно меня не донимала, твердя, что собственно выбора то у меня и не было. Если бы я их не убил, то сейчас лежал бы там, в кустах, вместо них. И лучше пусть они там полежат, чем я. А доводы о том, что я вроде как могу воскреснуть после безвременной насильственной смерти, ее совершенно не трогали. А раз ее они не трогают, то и меня беспокоить не будут.

Я вздохнул, мотнул головой, сбрасывая ненужные мысли и открыл дверь. То, что я там увидел, окончательно заставило совесть замолчать. В большой комнате, за обеденным столом, на табуретах и лавках сидел все семейство оливковокожих людей. Глава семейства даже стакан поднял, салютуя кому-то в немом приветствии. Стакан его был пуст, как и тарелка перед ним, как и все другие тарелки, и кувшины, расставленные по столу. Я подошел ближе и едва не зарычал. Мужчина лишился ног, а на табурете держался лишь благодаря сложной конструкции из веревок и гвоздей. Все остальные домочадцы пострадали меньше. Детей, судя по выпученным глазам, открытым ртам, и вывалившимся синим языкам просто удавили. Их матери повезло меньше. С ней сначала развлеклись, тем самым образом, которым коротают время влюбленные.

Мои кулаки невольно сжались. Захотелось пожертвовать одной из имеющихся у меня жизней, вернуть лописка в этот мир, а потом снова его убить. И на этот раз с куда большей изобретательностью.

Дверь в подвал я нашел не сразу. Она спряталась под лестницей, ведущей на второй этаж. Выкрашенная в цвет стен, лишенная даже намека на ручку она сливалась со стеной, и обнаружить ее удалось только по легкому дуновению ветра из подвала. На мгновение я задержался перед ней, размышляя, как хозяева дома ее открывают, затем толкнул. Наблюдая, как медленно она отползает назад, подумал над тем, каким образом им удавалась держать ее закрытой, и шагнул на лестницу. Зачем я обо всем этом думал? Старался отвлечься. Совесть пусть и успокоилась и не тиранила меня вовсе, но мрачные переживания никуда не делись. Я не переживал за три кучки тряпья на улице здраво рассудив, что совесть права и лучше они чем я, даже не смотря на возможность воскрешения, в чем я не был до конца уверен. Не волновала меня и сбежавшая обезьяна с огромным молотком за пазухой. Ну, сбежала и сбежала, туда ей и дорога, вернется там, и поговорим, а нет, так и пусть себе бегает. Меня даже не слишком волновали мертвецы в доме. А вот о чем я действительно переживал, так это где черт бы ее побрал полиция, или ее аналог. Понимаю, никто не мог поднять трубку телефона и вызвать спецназ, нет здесь никаких телефонов, но как можно оставлять такую тварь как лописк без присмотра? Ему самое место в одиночной камере, подальше от живых существ и солнечного света, а он запросто разгуливает по миру и творит черт знает что.

Пока я спускался по лестнице и ушли и подобные мысли. Когда же я оказался на ровной площадке перед еще одной дверью я был уже спокоен как никогда.

Получено умение ночное зрение.

Интерфейс недоступен.

Я моргнул, буквы исчезли, но видеть я стал несколько лучше. Хотя как сравнить, я только сейчас понял, что спускался по лестнице в абсолютной темноте. Нет, пора заканчивать со внутренними копаниями. Убил троих, значит, так надо было. Мог ли помочь местным — нет, не мог, даже если бы хотел, а я и не очень хотел, просто потому что не знал об их печальной судьбе. Отправил на тот свет лописка, так туда ему и дорога! Ему и всем его дружкам и родственникам до седьмого колена. Я подумал, что неплохо было бы обзавестись подобной целью и искоренить всех лописков до единого, но решил, что, не знаю, раса ли они вообще или скажем титул какой.

Гаргул висел в цепях, напряженно глядя на окно. Клара охала и стонала, приходя в себя и пропадая снова. Я постоял за их спинами, обдумывая как эффектней появиться и не найдя ничего лучшего громко хлопнул дверью.

Ушки гаргула задрожали, прижались к голове, сам синекожий летун тяжело сглотнул и медленно повернулся ко мне. Девушка среагировала быстрее, резко повернула голову, взглянула на меня с вызовом в зеленых глазах, затем узнала, ойкнула и, тяжело уронив голову, повисла на веревках.

— Мур, — лицо гаргула расплылось в широченной улыбке, уши встали торчком, а кисточки на их кончиках радостно заплясали. — Я уж думал тебе конец пришел, — довольно скалясь, произнес он. — Ну, и нам вместе с тобой. А ты вон живой, — его лицо изменилось, вытянулось, пошло пятнами. — А гхде лописк.

Я не ответил, лишь слегка пожал плечами. Посмотрел вокруг, подцепил стоящий у двери табурет и, обойдя по широкой дуге висящего на стене гаргула, установил сидушку под окном. Проверил, не шатается ли и сел, закинув ногу на ногу и обхватив коленку раками.

— Так, гхде лописк? — нервно сглатывая, прижимая и поднимая уши, оглядываясь по сторонам, затравленно спросил гаргул.

— Мертв, — я снова пожал плечами. Очень хотелось расписать ему, как я убил лописка, но делать этого я не стал.

— Мертв? — девушка подскочила, не удержалась на стуле и вместе с ним грохнулась на пол. — Как так мертв? — не обращая внимания на разбитую бровь и текущую по правому глазу кровь, продолжала она. — Кто его убил?

— Я, — я сморщил губы, борясь с подкатившим приступом отвращения. Не к себе и даже не к покойному лописку, а ко всей ситуации в целом, с самого начала до сегодняшнего дня.

- Вот только врать не надо, — недовольно проворчала девушка. — Чтобы пешка разделалась с лописком, никогда в это не поверю.

— Не верь, — я вновь пожал плечами. — Но лописк мертв, а я нет.

— Но я же сам видел, как он тебя убил, — выдохнул гаргул.

— Но я же сама видела, как он тебя убил, — охнула девушка. Их слова звучали в унисон, как хорошо отрепетированная партия в хоре.

— Убил, — кивнул я. — Но я воскрес, — я опустил голову и, уставившись в пол, подавил улыбку.

— Как это? — они снова вскрикнули вместе.

— Считайте меня богом, если вам угодно, — не поднимая головы и кусая губы, чтобы не засмеяться, ответил я.

— Ты ему веришь? — спросила девушка.

— Нет, — ответил гаргул. — Но одно я знаю точно, он в отличие от лописка здесь. Рассказывай, Мур.

— Почему ты зовешь его Муром?

— Потому что он Муравей.

— Санитар леса, — подтвердил я. — И как санитар, я был вынужден позаботиться о сохранности вверенной мне территории. Лописк ваш уговорам не внял, пришлось его убить.

— А остальные? — гаргул прищурился, он мне не верил, как и сам себе. Я видел все своими глазами, но до сих пор не мог поверить, что у меня хватило смелости и сил сделать это.

— Если ты убил лописка, — не унималась Клара, — то почему ты до сих пор пешка?

— Что? — не понял я.

— Ты пешка, — голосом школьного учителя произнесла она. — Но если бы ты убил лописка, то пешкой бы ты быть перестал.

— Ну-ну, — мощные руки гаргула попытались разойтись в стороны и не смогли. — Не думаешь же ты, что этот лописк был настолько силен, чтобы поднять ему рангх? Я вот точно уверен в том, что он был слабейшим из всех, когхо можно было нанять.

— Я его не нанимала, — грозно заявила девушка и дернула головой, пытаясь убрать с лица вымокшую в крови прядь.

— Да мы поняли уже, правда, Мур?

— Ты его не нанимала, — подтвердил я. — И он, — я кивнул на гаргула, — его не нанимал. И даже я лописка не нанимал. Но я знаю кто его нанял и пока я не получу ответы на свои вопросы, я не стану вас развязывать.

— Какой грозный, — хмыкнула девушка.

— Еще какой, — поддакнул ей Горди. — Но видела бы ты, как он с высками разделался.

— Он? С высками? — девушка уставилась на меня с интересом. Ее зеленые глаза изучали меня, проходя от макушки до пяток и обратно. — Он? Да вы, два дебила за кого меня держите.

— За дуру, — успел вставить я, пока гаргул открывал рот. Рот его так и остался открытым, но голова согласно опустилась и поднялась вновь. — За полную дуру.

— Ах, так, — девушка завозилась, пытаясь сбросить путы, но люди лописка хорошо знали свое дело, и привязана она была на совесть. — А ну, развяжи меня, и я покажу кто здесь на самом деле дурак.

— Не развязывай, — покачал головой гаргул.

— И не собираюсь, — ответил я.

Господи боже, все ангелы и демоны мира как я устал от этого пустого трепа. Я рассчитывал быстро задать пару мучающих меня вопросов, развязать их и покинуть такой гостеприимный, но после встречи с лописком совершенно мертвый городок. А вместо этого, сижу на неудобном табурете и слушаю всякую не имеющую отношения к делу ерунду.

— Я не стану вас развязывать, — заявил я. — Ни тебя, — я кивнул девушке. — Ни тебя. — Кивнул гаргулу. — Если не прекратите тратить мое время так и вовсе вас тут оставлю. Мне нет никакого дела, до всех ваших интриг, дел, сомнений и бесконечной болтовни. Поэтому хотите трепаться дальше, я оставлю вас здесь, а сам пойду прочь. Сегодня, перед закатом сюда придет тот, кто на самом деле нанял лописка и у него к тебе, — я ткнул пальцем в девушку, — есть пара вопросов. И поверь мне, он не станет стесняться в методах.

Это действие возымело. Девушка побледнела, судорожно сглотнула и с готовностью описать, а то и показать, собственное нижнее белье посмотрела на меня. Я был почти счастлив. Не тем, что могу увидеть ее белье, а тем, что мы, наконец, перестали переливать из пустого в порожнее.

Я развязал их примерно через полчаса. И все полчаса я наслаждался сбивчивым выбивающим слезу, рассказом о тяжелой жизни девушки, что никак не может обрасти счастье под гостеприимным солнцем миров доски. Собственно мне не было никакого дела до ее неприятностей, я бы с радостью оставил ее здесь дожидаться визита не известного мне повелителя. Но стоило только упомянуть о нем, как Клару прорвало. Она говорила и говорила, рассказывая о том, как подрядилась украсть одну вещь, как познакомилась с гаргулом, и как он бесстыдно ее кинул, спрятавшись в Дойкароте.

Ни возмущение висящего на стене летуна, ни его робкие попытки оправдаться и сослаться на приказ господина, а так же на то, что свой контракт он выполнил даже больше чем полностью не возымели никакого действия. Клара упорно считала его виноватым в своих бедах. А бед у нее было много. Мало того, что сама по себе кража прошла, мягко говоря, так себе, и украсть не получилось ничего, а вот засветиться вышло по полной программе, так еще и наниматель на нее за что-то ополчился. Он нанял убийц, но далеко не лучших в своем деле и Клара легко ушла от них, оставив пяток трупов в качестве следов. По этим следам ее и нашли. Не наниматель, другой человек. И он предложил решить ее проблему. Как? Просто убить того, кто ее нанял, но она теперь становилась должной ему. А долг в виде все той же украденной штуки отдать не смогла. Потому что штука эта бесследно растворилась и все, что ей удалось выяснить, что она последний раз мелькнула во вратах в Дойкарот. Сложив два и два, она все и поняла, а поняв, сообщила своему кредитору. Тот словам не внял, и пришлось Кларе срочно делать ноги.

Ножки кстати у нее весьма аппетитные. Но не о ее ногах речь. Она спряталась, но повелитель он на то и повелитель, чтобы повелевать и он ее нашел. Нашел и пришел за долгом. Она сбежала и снова спряталась. Он опять ее нашел. Она опять сбежала. И тут она узнала, что синемордый гаргул, что так бесцеремонно позволил себе втянуть ее во все это, вернулся из Дойкарота. Радости ее не было предела, и она бросилась за ним сюда.

Я слушал молча. Гаргул же не молчал, он дополнял ее рассказ фразами о лжи и плохой памяти девушки, и в словах его приличными были только предлоги. Устав от его бесконечных и весьма емких ремарок я пригрозил, что заткну ему рот его же носком и это его вразумило. Втору часть рассказа он молчал и только мычал, не соглашаясь со словами девушки.

Не знаю, на что она рассчитывала, быть может, на то, что я пропитаюсь жалостью к ее жизни, а может, что поверю в ее слова. Но я уже успел кое-что узнать о правилах доски и большая часть ее слов, шла в разрез с тем, что я знал.

Как бы то ни было, через полчаса я их развязал. Причем первым разбил оковы у гаргула, а уж потом, вручив ему подобранный тут же нож, отправил его развязывать девушку. Нет, я не параноик, пока, но что-то в ее словах мне не нравилось, и я предпочел быть от нее подальше, когда ее ручки лишатся веревок, ведь недаром она говорила о как минимум пяти мертвецах на ее счету. У меня только три и я пешка, хотя понятия не имею, что в этом плохого, но и узнавать не тороплюсь.

Когда оба они встали на ноги, и, растирая ладони, радостно улыбались, я поднялся.

— Ну что, — я усмехнулся. — Пойдем пока закат не наступил.

— Куда? — с готовностью подпрыгнула девушка.

— Это вы мне скажите, — я почесал затылок. — Я тут, как бы сказать новенький.

И эта фраза добила Клару окончательно. Она высказалась о моих способностях воина в не самой лучшей манере, затем об умственных способностях гаргула в еще более емких словах и закончила свою речь так:

— То есть ты, — ее тонкий пальчик с дорогим маникюром ткнулся в грудь Горди, — хочешь сказать, что пешка, сброшенная с доски, отбилась от высков, а потом убила лописка? Ты хочешь, чтобы я в это поверила? Правда?

Он пожал плечами и повернулся ко мне.

— Драку с высками я видел своими гхазами, а в то, что ты своими руками убил лописка, я тоже не верю.

Мне было плевать, и если доказывать что-то девушке я не собирался, то гаргул был мне нужен, хотя бы как транспорт. И я повел их к трем кучкам тряпья.

Они лежали там, где я их и оставил. Ветер играл накрахмаленной бахромой рубашки лописка, нырял в его плащ, ласково трепал кожу сапог. Гаргул остановился, удивленно глядя на эту игру, и глубоко вздохнул. Он опустился на колени возле вещей, отбросил плащ, даже не взглянув на него, аккуратно поставил сапоги, смерил их взглядом, тихо выругался и подвинул их Кларе. Та поморщилась и не притронулась к ним. Гаргул тем временем поднял рубашку лописка и встряхнул ее. Ему на ладонь упал кристалл с сигаретную пачку размером. Он усмехнулся и протянул его мне.

— И что мне с ним делать? — спросил я, взяв кристалл в руки и, глядя, как солнечный свет переливается на его гранях.

— Как что? — охнула девушка. — Раздави его!

— Что?

— Раздави его, — усмехнулся гаргул. — Часть сил лописка перейдет к тебе. Это твой трофей, за его убийство.

— И что будет, когда часть его сил станет моей?

— Ты станешь сильнее! — в голосе девушки звучала неприкрытая зависть. — Зачем ты ему кристалл отдал? — повернулась она к Горди. — Он же даже не понимает, какое сокровище попало в его руки. Не хочешь сам, отдал бы мне, но почему ему.

— Это его трофей, — усмехнулся гаргул. — Он его заслужил.

Глава 15

Если хочешь что-то спрятать — спрячь это на самом видном месте. Если же хочешь спрятаться сам — иди в самое людное место. Я никогда не был поклонником этого выражения, а мой крылатый синий приятель точно был. Он был его адептом до мозга костей и, конечно же, когда встал вопрос, где лучше всего спрятаться на недельку-другую, он тут же назвал весьма популярный местный курорт.

За недолгую земную жизнь, мне не довелось бывать на заграничных курортах, но если они хоть на половину настолько роскошные, то я много чего упустил. Начнем с того, что здесь действовала не только программа все включено, но и подключено, заключено, и если очень хотелось, то и выключено. Любая выпивка, любая еда, любое законное развлечение. А если добавит десяток другой имов, то и не законное. Пышногрудые, девочки в коротеньких платьишках, их менее одаренные природой коллеги, высокие, низкие, костлявые и пухлые. Здесь можно было найти себе любую. А если устал от девочек, то милости просим к размалеванным на все лады мальчикам. Меня не интересовало ни то, ни другое. Я полностью отдался беспечному времяпрепровождению на мягкой тряпочке возле бассейна с водой прозрачной настолько, что любая пылинка на дне была видна. А сама вода такая теплая и нежная, что погрузившись в нее, забываешь обо всем.

Гаргул пил. Он, должно быть, поставил перед собой задачу начисто опустошить винные погреба отеля. Впрочем, отелем это назвать можно было с большой натяжкой. В моем представлении отель это тридцати этажное здание, с площадкой для гольфа, теннисным кортом, футбольными, баскетбольными, волейбольными площадками, бассейном, и баром под открытым небом. Из всего перечисленного тут был только бар и бассейн. Номера же, ну что номера, обычные, средневековые. Низенькие домики с соломенными крышами, с топчаном внутри и крохотным окошком под самым потолком. Находиться там можно, но уж очень не хочется, лучше на берегу бассейна, со стаканом местного пива в руках.

Что касается Клары, то девушка пропала на третий день нашего здесь пребывания. Два дня она пытала меня, стараясь хитростью, лестью или же банальным соблазнением выудить у меня кристалл лописка. Его я так и не решился раздавить. Да, я трус, но когда не знаешь, что произойдет, трусить вполне естественно. Вот я и трусил. Кристалл лежал в ящике странной низенькой тумбочки, вместе с невидимой сумкой, под надежным зачарованным замком. Глубокими вечерами, я доставал его оттуда и крутил в руках, глядя, как переливается на его гранях разноцветные огоньки.

Надо сказать, праздная жизнь начинала мне нравиться, и я уже серьезно подумывал, не остаться ли здесь навсегда. А почему нет? Денег у меня больше чем достаточно, учитывая местные цены, лет на тысячу такой неспешной жизни мне хватит. На доску я вернуться все равно не могу, и не знаю, как и не представляю, как узнать. Да и пешку никто не трогает. Совсем. Напротив, все разбегаются от меня как от прокаженного. Первые пару дней это напрягало, и я задал вопросы, сперва, надеющейся получить кристалл Кларе, а затем и едва способному мычать Горди. Клара в ответ лишь не хорошо рассмеялась и предложила поменять информацию на кристалл. Я, конечно, отказался. Не знаю, на кой черт ей нужен этот кристалл, но отдавать не хочу. Раздавлю как-нибудь. Позже. Если решусь.

Горди оказался гораздо более разговорчив, но понять, что именно он говорит, можно было, применив все имеющееся воображение.

— Так... ик... это. Пефшфка она жзе... ик... она жеж никхому кхромье хозяина... ик... не нуз... нуз... нужна. Вот, — он картинно поднял палец к потолку. — Ну, допустхим, только дохустхим, что тебья... ик... убьют. Клара, солнышко, — он повернулся к девушке, отчего его мощное тело потеряло равновесие, и он удержался на ногах, только схватившись одной рукой за стену, а второй, за мое плечо. Я чуть не взвыл от того как он его сжал.

— Больно? — сочувственно сдвинув брови, спросил он. — Из... ик... из... ик... извхини.

— Потерплю.

— Клара, — он вновь повернулся к девушке, — будб бордейшей лапкой... ик... налей мне водички.

В этой маленькой просьбе Клара ему не отказала, хотя обычно их разговоры, напоминали словесную дуэльную перестрелку. Выпив воды, грустно встряхнув стакан, в поисках еще хоть капельки гаргул продолжил:

— Ну, так вот. Пешку убить может каждый, — он смачно рыгнул и довольно хихикнул. — Вообще каждый. Кто угходго. Все, — он сделал движение рукой, словно давал кому-то невидимому пощечину. — Только то... — его тело дернулось, но икота не вышла. — Толку, — довольно выдохнул гаргул и его губы растянулись в счастливой улыбке. — Толку от этого нет. Вот я — он ударил себя кулаком в грудь и перестарался с силой удара. Его качнуло, но он не упал, только забавно замахал руками. — Все норбальгхо, — он вновь принял вертикальное положение. — Я — солдат! И ешли меня убхить, то получшь то, чем я владел. Не полхостью. У меня два десятка заклинаний, а тебхе дохтанхя ну в лучшем случае два. Ну, три. Ну, может быть четыре, — он засунул в рот палец и что-то там искал. — Куха дехутся, — нашел, осмотрел палец и вытер его о штаны, — остальные не знаю. А с пешки не упадет ничего. Совсем, ничего. какой смысл тебя убивать, если трофеев нет.

— Лописку это не помешало.

— Он псих, — пискнула Клара. — Для удовольствия убивает.

— Точно! — кивнул гаргул, и казалось, протрезвел. — Они там все с приветом. Психи конченные, но если кого выследить надо или убить, лучше их наемников нет. Только для охраны не нанимай — предадут.

После этих слов гаргул громко икнул, сложился в небольшой синий предмет на полу и захрапел.

— Вот всегда он так, — вздохнула Клара. — И в бою хорош, и в разговоре, но как напьется, — он покачала головой. — Можешь до полудня его не трогать, не проснется.

Я кивнул, она же хитро посмотрела на меня.

— Отдай кристалл. Обидно же, когда такая мощь за зря пропадает.

Кристалл я конечно не отдал. А на утро Клара исчезла.

После этого пьяного рассказа, я почувствовал себя здесь в раю, да еще и с телохранителем в виде личного статуса. Никто меня не тронет, если только на местную гопоту не нарваться. Правда я так и не выяснил, почему все стараются пересесть, когда я сажусь у бассейна, но интроверт во мне верещал от восторга, и я решил не беспокоиться.

А зря. А надо было побеспокоиться. Но я был беспечен и, конечно же, нарвался. Хотя не сделал для этого ровным счетом ничего. Я по своему обыкновению сидел у бассейна, потягивая потрясающий и на вкус и на вид коктейль из местных ягод и аналога двадцатиградусной водки, когда вокруг началась нездоровая суета. Местные служители забегали вокруг с тряпками и швабрами. Старенькие, ставшие уже родными, подстилки исчезли и им на смену пришли новые, бархатистые, очень приятные на ощупь. Ворс такой мягкий, такой расслабляющий. Я тут же ухватил ближайшую и с наслаждением на ней вытянулся. Как же, черт меня возьми, хорошо. Солнышко светит, в животе булькает немного алкоголя, голова, под его действием, слегка плывет, а у ног плещется ласковая водичка. Не море, конечно, но тоже ничего. Я зевнул, собираясь позволить дреме меня одолеть, и закрыл глаза.

— Проходите, господин, проходите! — в сладком голосе администратора было столько не прикрытого ничем подобострастия, что сон с меня как рукой сняло.

Я открыл глаза и повернулся в сторону говорившего. Ну, да так и есть, местный управляющий. Он согнулся едва ли не до земли и, отступая шаг за шагом, не переставал кланяться. Интересно-то как, меня он так ни разу не встречал. Хотя мог бы! Даже тренировки ради.

— Проходите, присаживайтесь, — он откинул полог установленного возле бассейна шатра и скорчился, согнув спину, вытянув шею, развернув лицо к гостю, улыбаясь так старательно, словно от широты его улыбки зависела его жизнь и жизнь всех родных до седьмого колена.

Гость, не высокий плотно сбитый мужчина с черной ухоженной бородой, огромными черными бровями, сливавшимися с бородой где-то возле ушей, лениво кивнул, поправил полу длинного бардового в ромбик халата и прошел в шатер.

— Сейчас принесут напитки, — кланяясь и отступая задом, отступая и кланяясь, залебезил управляющий.

Но едва полупрозрачный полог шатра опустился, он тут же преобразился. Оливкового цвета рука впилась в такую же оливковую шею работника.

— Быстро сюда все самое лучшее, — сдавлено захрипел он, подтянув лицо официанта к своему. — Из особых погребов. Ты понял? — официант отчаянно закивал, как мог, находясь в цепких лапах начальства. — Исполнять все его прихоти. Слышишь все! Скажет, — он подтянул официанта еще ближе и я не услышал, что может пожелать такой серьезный гость. Но судя по расползающимся по лицу официанта пятнам, ничего хорошего он пожелать не мог. Были на этот счет у меня несколько предположений, но озвучивать я их не стал. В конце концов, каждый имеет право на сексуальные шалости. Тем более, когда деньги и положение позволяют. Его постельные предпочтения меня совсем не интересовали, а наличие особого погреба весьма.

— Любезнейший, — позвал я проходящего мимо меня управляющего. — Я слышал, у вас есть погреб для, так сказать, особых клиентов. Мне бы хотелось меню оттуда.

Управляющий сжал оливковые губы, посмотрел на меня полным ненависти взглядом и поклонился.

— Товары оттуда стоят весьма дорого, — он покачал головой. — Вы же, за двадцать дней здесь, не заказали ничего дороже двадцати имов. Вы уверенны, что хотите взглянуть на меню?

Мы все для него клиенты. Ничего больше. Бездушные, местные богачи, просто путешественники, что слоняются между мирами в поисках чего-то, я слышал такие есть, но не знал, правда ли это. Все мы для него просто клиенты. Он понятия не имеет, что я пешка. Бездушные видят это сразу, а местные не видят вообще.

Я улыбнулся управляющему.

— А вы принесите и мы посмотрим.

Он вздохнул, закрыл глаза, обдумывая дальнейшие действия, поиграл желваками и беспомощно вздохнул. Он не хотел открывать мне тайны особого погреба, но выбора у него не было, я ведь тоже клиент и к тому же бездушный.

Если бы знать все наперед, то я ни при каких бы обстоятельствах не стал просить меню, но я не знал и попросил.

Бородатый вышел из шатра, потянулся, пару раз присел, разминая ноги, и взглянул на часы. Я коктейль выронил, когда это увидел. Часы. Часы на запястье. Самые настоящее. Я уже привстал, чтобы задать ему пару вопросов, но в этот момент случились разом два события. Первое: он увидел меня, а второе это увидел управляющий. Он как раз появился возле бассейна, с рулоном бумаги в руках. Точнее с двумя рулонами. Один, по всей видимости, предназначался мне, второй бороде. И он него наличие двух рулонов тоже не укрылось. Он уставился на отчаянно пытающегося спрятать рулоны за спиной управляющего, скривился и повернулся ко мне. Внимательно, словно изучая, посмотрел на меня и скривился еще больше.

— Пешка, — прошептали его перекошенные губы.

Управляющий и думать обо мне забыл. Он затрясся так, что я невольно подумал: сейчас его кондратий хватит, но обошлось.

— Что здесь делает пешка? — рыкнул бородатый и его покрытый черными волосками палец ткнул в меня.

— Он наш клиент, — запинаясь, пробормотал управляющий. — Живет у нас уже двадцать дней.

— Почему он здесь? — рычал бородатый. Он словно стал выше, его глаза стали шире, а взгляд колючим. Бедный оливковокожий управляющий побледнел, став светло-зеленого цвета и продолжал светлеть. — Леди Рейре это не понравится. Убрать немедленно.

Ну, я не мебель, чтобы меня убирать, я такой же гость, как и бородатый и право я здесь находиться я имею. Оплачено!

Управляющий наклонился ко мне и зашептал. Он обещал бесплатное проживание хоть ход, хоть два, хоть год. Видимо год длиннее хода, надо будет выяснить. Он стелился передо мной, расписывая все, что он сможет мне дать, только бы я убрался подальше от бассейна. Он мне даже самую дорогую шлюху бесплатно пообещал. На целую ночь.

— Поверьте, — с его губ даже слюна закапала, — то, что с вами сделает она, то что вы испытаете проведя с ней ночь вы не испытаете никогда и нигде. Она настолько умелая, что к ней заглядывают даже боги, — он мечтательно цокнул языком.

— Это лестно, — улыбнулся я ему, — но мне совершенно не интересно.

— Тогда могу предложить юного лейланца, — его глазки похотливо заблестели.

— Себе его оставь, — ответил я, и взгляд управляющего потух.

— Мы можем договориться, — кивнул я. Взгляд его снова стал живым. — Меню из погреба ты принес. Я уйду с ним сейчас в свой номер, а ты принесешь, можешь не сам, но все самое лучшее на твой вкус. А я закажу еще, что выберу. Договорились?

Он закивал с такой поспешностью, и так отчаянно, что я подумал, уж не нервный ли тик у него случился.

— Конечно, конечно! — залепетал он, кланяясь мне, пока я не спеша поднимался. А стоило поторопится.

Едва я выпрямился, и протянул руку к свитку, как управляющий рухнул на пол.

— Ну не стоит, я и так ухожу, — я поднял выпавший из его рук свиток.

— А он не перед тобой, пешка, — хихикнул за моей спиной противный голосок. — Чтобы уважаемый Дринга, так лебезил перед какой-то пешкой, — и мне в зад врезался ботинок. На ногах я не удержался и вспахал лицом песчаный бережок бассейна.

— Уважаемый Дринга, — другой, но не менее противный голос обратился к управляющему. — Мы же вам уже давали понять, что не потерпим ни местных, ни тем более пешек, в нашем кругу. Ай-ай-ай, как же вы посмели ослушаться воли Леди Рейры. Она будет недовольно.

Управляющий задрожал еще сильнее и почти зарылся в песок. А я из него выкопался. Перевернувшись на спину, оценил двоих стоящих надо мной. Уверенные в себе, не плохо так накачанные, вон как мышцами играют.

— Эй, пешка, — с презрением произнес тот, что повыше, — кто тебе здесь номер оплатил? Ты скажи, не стесняйся, может мы его знаем. Если знаем, обещаю, мы тебя не тронем.

— Ты сейчас на что-то намекнул? — мне бы хотелось добавить его ранг, но я его не видел.

— Нет-нет, ну что ты. Я прямо сказал. И повторю, если твой покровитель человек стоящий, то мы окажем тебе посильную помощь. Ну, а если же нет, то, — он покачал головой и ехидно ухмыльнулся.

— Я сам свой покровитель, — ответил я, садясь на песке и отряхивая руки. — Не всем так в этой жизни повезло, как тебе. Не со всеми покровители ночи проводят. Скажи мне, незнакомец, твой покровитель нежен с тобой по ночам.

— Ого, — второй заржал, — ты смотри, какие пешки разговорчивые да дерзкие пошли.

Меня опять назвали дерзким. И опять в не самом лучшем контексте. А судя по тому, как побледнел беседовавший со мной, развитие событий я знал. Его рука сжала рукоять болтающегося на поясе меча, он отступил на шаг.

— Придется преподать урок, — произнес он, глядя на меня.

— Только не перестарайся, — отойдя на три шага, сказал второй. — Нам тут еще мертвых пешек не хватало. Толку ноль, а кровищи набежит. Леди Рейре не нравится вид крови, ты же знаешь.

— Я аккуратно, — пообещал первый, потянув меч из ножен.

Мастера боевых искусств учат быть первым, если драка неизбежна. И я не стал ждать пока он достанет меч. Набрав пригоршню песка, швырнул ему в лицо. А следом за песком полетел и я сам. И промахнулся. Я даже не понял, как это произошло, но стукнувшись о землю, застыл на четвереньках. Он помог мне упасть, новым тычком в зад. А потом я оказался воздухе. Я висел над землей и болтал ножками. Не скажу, что мне не понравилось леветировать, ощущения приятные, чего нельзя сказать о приземлении. Он дернул рукой, отбросив меня метров на десять.

— Усвоил урок? — спросил он, поднимаясь на ноги.

— Не-а, — я сплюнул песок, набившийся в рот. — Хреново ты как-то объясняешь.

— Могу лучше, — садким голосом пропел он. — Доходчиво.

— А справишься?

Он справился. Он швырял меня из стороны в сторону, даже не прикасаясь ко мне. Я же изучил каждую песчинку возле бассейна и большую их часть попробовал на зуб. Когда же ему надоело развлекаться, он бросил меня к своим ногам и наступил на грудь.

— Я не убиваю пешек, — его меч ткнулся мне в грудь, прорезал кожу, пустив кровь. — Обычно не убиваю, но для тебя думаю можно сделать исключение.

— Не стоит, — прохрипел я, чувствуя, как меч медленно погружается в мое тело.

— Он прав, оно того не стоит, — второй положил руку ему на плечо. — Леди Рейра не одобрит.

— Только Леди ради, — кивнул он и убрал меч.

А я вспомнил приемы борьбы. Не знаю, откуда они взялись в моей голове, ума не приложу, как к этому оказалось готово мое тело, но я крутнулся, врезав ногой ему под колено и сбив с ног. Пока он ошалело вращал глазами, я запрыгнул на него и врезал кулаком в лицо. Какое же это наслаждение слышать, как трещат хрящи под твоими кулаками. И какая же это ошибка ломать нос кому-то кто гораздо сильнее тебя, особенно если у него в друзьях бородатый мужик. Он не стал церемониться и просто ударил меня ножом меж ребер, так и не дав провести уже заготовленную двоечку.

Я упал. Чувствуя, как по боку течет кровь.

— Прошу прощения, но я был вынужден прервать ваш урок. Леди Рейра уже совсем не далеко, — он наклонился надо мной, вытер нож о мою одежду, спрятал его в складках своей, покачал головой и снова достал. — Развлекайтесь, господа, — сказал он тем двоим. — А мы тут, с уважаемым Дрингой приберем.

И схватив меня за ногу, потащил прочь от бассейна. Я успел увидеть, как суетно ползая на коленях, уважаемый Дринга собирает в мешок пропитанный кровью песок, прежде чем перед глазами появились буквы:

Осталось девяносто девять жизней.

Глава 16

Интерфейс недоступен.

Навык бой без брони повышен до 4 уровня.

Получен навык бой без оружия.

Вы были убиты.

Отличная констатация сего прискорбного факта. Вот спасибо, так спасибо, помогли, ничего не скажешь. Вот теперь я полностью просвещен и готов к новым свершениям. Тьфу!

Осталось девяносто девять жизней.

И это вторая приятная новость. Не сказать, что я сильно расстроился, я знал, что так будет, но видеть такую надпись крайне неприятно. Впрочем, переживем. Сто, девяносто девять, еще много, хотя если я буду их так бездарно терять, то надолго жизней мне не хватит.

Я открыл глаза. Темно. Интересно, сколько я все же вот так валяюсь после смерти. Мысль о смерти заставила меня вздрогнуть. Я вздохнул и сел. Голый. Ну, конечно же, я голый. А подо мной лежат мои любимые пляжные шортики, что я совсем недавно приобрел ради сидения у бассейна. Я вытащил их из-под себя и с отвращением отбросил. Все в крови, она засохла и весела крупными каплями. При должном старании, потратив пару часов можно привести шортики в надлежащий вид, а затем еще и постирать и вовсе носить можно. Я так на одежде разорюсь, всякий раз после смерти полностью одежду менять. Подумав минуту, все же решил не тратить на это время.

Сидеть вот так, на прохладном ветерке опасно, можно и простуду подхватить. Помнится, дядя Паша говорил, что заболеть мы не можем, но проверять не хотелось. Я встал, размял почему-то затекшее тело и поплелся в сторону своего номера, по пути размышляя над тем, успел его кто-то занять или еще нет.

В узком окошке горит свет. Дверь немного приоткрыта и покачивается на ветру, выпуская на небольшое крыльцо свет, выхватывая из темноты так и не опробованное мною кресло-качалку. Как же, черт возьми, жаль. Ну почему человек всегда думает, что у него чертова гора времени? Вот я, и представить не мог, что не успею посидеть и покачаться в кресле. Думал, еще успеется, насижусь. Не насиделся. Может хоть сейчас попробовать?

Я поднялся на крыльцо, погладил отполированный подлокотник, но садиться не стал. Вместо этого заглянул в окно и шумно и радостно выдохнул. На моей кровати, закинув ногу на ногу, оголив симпатичное во всех отношениях бедро, сидела Клара. На мой радостный вздох она не отреагировала, продолжая покачивать ножкой.

Я вошел. Клара повернулась ко мне, ойкнула и густо покраснела.

— Ты чего, Муравей? — она никогда не называла меня коротким и таким любимым гаргулом, именем — Совсем охренел? — голос ее был полон гнева, но взгляд прилип к моему тазу, а язычок скользил по уголкам губ. — Ты чего нагишом разгуливаешь?

— Да жарко тут, — бросил я, не обращая на нее внимания.

Пусть наслаждается, когда еще ей это удастся. Проходя мимо, я все же на нее взглянул. Нет, судя по всему, все же никогда. Хотя как знать, может, я еще раз умру. Может даже и при ней.

Я открыл шкаф, выудил входящие в стоимость номера штаны и рубашку, надел их, чем немало разочаровал Клару. Она печально вздохнула, поморщилась, облизнулась, но ничего не сказала.

— Ты здесь чего забыла? — спросил я, дергая ручку полки в круглой тумбочке и начиная заводиться, полка никак не поддавалась.

— Так я тебе помочь пришла, — прыснула Клара. — Пока вы здесь отдыхаете, я работаю. Вот, — она бросила на кровать толстую книгу.

Я взглянул на книгу, перевел взгляд на Клару, и снова на книгу. Толстая, в кожаном переплете, с серебряной, или просто белой застежкой, с пожелтевшими страницами. Какого черта? Откуда она ее вытащила. И не выдержав, спросил.

— Отсюда, — засмеялась Клара и в ее руках, как по волшебству, появился нож, затем флакончик с красной жидкостью, еще один с синей, и еще с зеленой.

Мой разум мгновенно подсказал мне, что красная это жизни, синяя манна, зеленая, видимо, выносливость, или что-то вроде того. Я и об этом спросил. Клара потешалась надо мной. Она рухнула на спину и, схватившись за живот, хохотала.

— Ты чего ржешь? — не выдержал я.

— Ты такой смешной, — ответила она. — Какая еще жизнь? Что за манна такая? О чем ты вообще? — она снова засмеялась. — Хотя вот это ты прав: это зелье крепости, позволяет долго бегать или еще дольше быстро ходить. Правда, не долго. Всего пятнадцать минут.

— А красная? А синяя? — не унимался я.

— Красная это настойка болевельника, травка такая. Позволяет боль снять, когда надо. Выпьешь и боли, как не было.

Мне бы такая баночка не помешала. А лучше пара десятков таких баночек.

— А синяя?

— Вот это? — Клара приподняла бутылочку. — На, — она протянула ее мне, — выпей, — я мотнул головой. — Не хочешь? Почему?

— Я не пью не известных мне напитков, — честно ответил я.

— Жаль, — вздохнула она, открыла бутылек и понюхала. — Это любовное зелье, длительностью на один час. Выпьешь, и потеряешь над собой контроль. А когда очнешься, то быть может, даже и не вспомнишь, что с тобой было, но будешь доволен как никогда. Правда можешь быть раздет до трусов, я фигурально, скорей всего на тебе трусов не будет.

Я вздохнул. Что-то мне подсказывало, что именно слово «трусы» она не говорила, но мой внутренний переводчик мастерски все подстроил. Я мысленно поблагодарил того, кто вложил в мою голову подобный дар.

— Как жаль, что ты отказался, — Клара цокнула языком. — Мы могли бы весьма интересно провести время, — ее глаза скользнули по комнате, словно ища что-то.

— И я бы лишился кристалла лописка? — спросил я.

— Ну, может быть и да. Но ты был бы доволен и счастлив. Потом правда голова болела бы, но для этого есть вот это, — она подбросила на ладони баночку с красной жидкостью.

Да ты, Клара, клофелинщица. Вот неожиданно, вот не думал, что этим промышляют еще где-то кроме моей родины. Хотя чему тут собственно удивляться, в каждом мире есть древнейшая профессия. Наверное. Интересно, а есть мир, где живут одни святые. А еще интересно, Клара бы действительно со мной переспала. Я улыбнулся и спросил ее. Она пожала плечами и покачала головой. Я ее понял, не переспала бы, как и те, кто занят этим промыслом в моем мире.

Я вздохнул, двойное воспоминание о доме вызвало серьезную ностальгию. Жуть как захотелось увидеть маму, пожать руку отцу, черт, да я бы и с Петькой потрепался, даже не смотря, что он охотник. Кем бы эти охотники ни были.

Я отвернулся от Клары, полностью сосредоточившись на тумбочке. Мне нужно было ее вскрыть и как можно быстрее. Мне нужна сумка, мне нужен нож. Зачем? Нет, я не полный псих и не желаю идти резать, тех, кто меня убил. Но мне бы хотелось, чтобы при следующей встрече у меня в руках был аргумент посильнее пустых кулаков.

Я ковырялся в замке, отнятой у Клары заколкой, я пинал тумбочку, я даже уронил на нее стул. Хотелось бы, чтобы в комнате было чего посолидней и потяжелее, но даже кровать здесь и та из веток. Устав я сел на пол и со злостью пнул непослушную мебель.

Клара зашлась смехом, она вновь повалилась на кровать и кувыркалась по ней.

— Ты совсем дурачок? — в паузу между приступами смеха ввернула она.

Я нахмурился, готовый впиться ей в шею, ну или просто сжечь взглядом, что с привитой мне моралью, гораздо проще.

— Это еще почему?

— Замок магический. Забыл? Палец к нему приложи и открывай, он только хозяина признает.

Она вновь засмеялась, болтая ножками в воздухе. Я же хлопнул себя по лбу. Я действительно дурачок, битый час ломал его, а достаточно просто палец приложить. И ведь я об этом знал, знал. Я приложил палец. Ящик крякнул, что-то внутри щелкнуло, стукнуло, бумкнуло, повеяло легким холодком, и ящик открылся. Я достал нож, покрутил его между пальцами, демонстрируя Кларе. Сам не знаю для чего, просто хотелось. Нож ее не заинтересовал. Ее взгляд прилип к кристаллу. Она смотрела на него широко открытыми глазами и медленно тянулась к нему дрожащими руками. Когда ее пальчики уже были готовы сомкнуться на нем, я ловко вырвал кристалл и, спрятав его в сумку, похлопал по ней.

— Ты дважды дурак, — вздохнула она. — Первый раз, потому что не используешь сам, а второй, что не отдаешь мне. Отдай, хоть мне пригодится.

— Нет, — я покачал головой. — Не отдам, — я снова хлопнул по сумке. — Сейчас не отдам, — я решил закинуть кость голодной собаке. — Но может быть, позже.

Естественно ничего я ей отдавать не собирался.

— И что ты хочешь от меня за кристалл?

— Об этом позже, — уклончиво отозвался я. — Сейчас давай поговорим о двух вещах. Меня очень интересует кто такая Леди Рейра?

Клара замерла. Как была с задранными кверху ногами, но они больше радостно не болтались в воздухе. Девушка резко села, с трудом сглотнула, словно в ее горле внезапно образовался большой комок и снова вздохнула.

— А причем здесь Леди Рейра? — прохрипела она не своим голосом. Кровь от ее лица медленно, но верно отливала. — Причем здесь эта старая сука? Она здесь? — Клара подпрыгнула.

Молодец девочка, быстро сложила два и два. Я ничего не мог узнать о Леди Рейре, не повстречавшись с ней или же с ее подручными. О чем я ей и сказал.

— Ночью ничего она не сделает, не может она ночью, но до утра нам надо отсюда уйти. Как можно дальше уйти. Где этот синий алкоголик?

— Пьет где-то, или спит где-то. Откуда я знаю, меня вообще убили, — я сначала произнес, а потом пожалел об этом, но Клара и здесь проявила чудеса сообразительности.

— Так ты, поэтому голый тут бегал?

Я подтвердил.

— И всякий раз голышом просыпаешься?

Я снова подтвердил.

— Ясно, — Клара поднялась, подошла к двери. — А сколько у тебя попыток? Жизней? Благословения? Оно от богини? Как ты это получил? Когда?

— Это важно?

— Нет, просто интересно. Не хочешь говорить, не говори, — она обиделась, совсем как земная девушка.

— Что за книга? — спросил я, стремясь перевести тему разговора.

— Это, — Клара вновь повеселела. — Это сотня способов как вернуться на доску. Но просто так я ее тебе не отдам. Тут описано как где и каким образом можно вернуться. Правда многие способы уже не работают, другие слишком затратны или опасны. Смертельно опасны. Но тебе-то чего терять. С твоим-то талантом.

— И сколько тут способов?

— А сколько у тебя попыток?

— А ты откуда об этом знаешь?

— У меня была вторая, — вздохнула она.

— Так чего ты тогда удивляешься, что я голый хожу.

А, в самом деле, почему? Если она знала, о самой такой возможности, то почему увидев меня в том городке живым, удивилась? И не просто удивилась, а испугалась, да так, что аж сознание потеряла. И книгу как-то достать смогла. Сомнительно, что сходила в книжный и купила. Даже что выкрала и то сомнительно, хотя это на нее больше похоже.

Я внутренне напрягся, но виду не подал. Посмотрим дальше, что это моя разыгравшаяся паранойя, или все это не случайность. Как бы то ни было, сейчас она на моей стороне. Вроде.

— Я ее не использовала, — грустно вздохнула она. — Потеряла.

— А можно потерять? — удивился я.

— Можно, если со своим господином поругаться. Они такие, они отнимут.

Она замолчала, явно не собираясь говорить, а я не стал спрашивать.

— За книжку спасибо, — кивнул я. — А теперь вернемся к первому вопросу. Леди Рейра? Кто она?

— Стерва. Себе на уме. Фаворитка своего господина и тот позволяет ей творить, что этой гадине вздумается. А господин ее еще хуже. Но и она выполняет, что он ей прикажет. Не хочу знать, зачем она сюда приехала. Не хочу испытывать на своей шкуре ее фантазии. Это они тебя убили?

— Ага, такой низкий с бородой.

— И он здесь? Надо срочно уходить.

Клара подскочила и начала собирать вещи. Мои вещи. Я же смотрел на нее с легкой улыбкой, наслаждаясь ее женской ловкостью и умениями. Собственно вещей у меня не было, но Клара умудрилась свалить на кровать горку каких-то тряпок и вещей, о наличии которых я даже не подозревал.

— Чего стоишь? — рявкнула она. — Синемордого ищи!

Горди я нашел в его комнате спящим. И судя по выхлопу, висящему в комнате, пьян он был не сильно. Раньше, глаза начинали слезиться еще на подходе, а теперь я вполне смог стоять даже внутри и платочек мне был не нужен. Я тронул его за плечо. Он лениво промычал что-то нечленораздельное. Я потряс его сильнее.

— Мур? — глаза Горди слегка приоткрылись. — Чего тебе, Мур.

На удивление речь его была членораздельна, язык не заплетался, он не икал, и не вставлял в слова лишние звуки.

— Клара говорит, что надо срочно уходить.

— Вернулась? — гаргул повернулся на бок. — И где она была? Не важно. Чего ей вдруг приспичило?

— Не знаю, но она в панике.

— Это ей свойственно. Паника у женщин явление нормальное, — философски заметил Горди. — А для Клары, так вообще основная часть жизни, — он смачно зевнул — Не обращай внимания.

— Но она паникует. Сильно. Говорит, что Леди Рейра страшная женщина.

— Да какого хрена ж ты молчал! — Горди подскочил, подхватил лежащий на полу мешок, высунулся в окно и с облегчением выдохнул. — Ночь еще, это хорошо. Успеем уйти. Я унесу. Сколько смогу. Двоих тяжело. Ты в ногах поедешь.

— Это как?

— Увидишь! — злобно усмехнулся Горди.

Я ненавижу летать. Нет, на самолете еще можно, сидишь себе тихонько в мягком кресле и наслаждаешься видам за иллюминатором. Облачка разглядываешь, инопланетян ищешь. Но лететь, когда твои плечи зажаты в мощных стопах гаргула то еще удовольствие. Мало того, что болтает из стороны в сторону, вызывая рвотные порывы, так еще это и элементарно больно. А еще холодно! Горди, мерзкий тип так усиленно махал крыльями, что меня обдувало со всех сторон. Разве что снизу не поддувало. А я одежкой обзавестись не успел, так и болтался в небе в гостиничных штанах и рубахе, через которую всем окружающим было видно все бегающие по моему телу мурашки.

Горди выдохся, когда мои зубы успели отбить несколько симфонических концертов собственного сочинения. И надо заметить, что композитор из меня совершенно никудышный. Что и подтвердили мои компаньоны, когда мы все же опустились на землю. Они смотрели, как я радостно бегаю по полянке, хлопая себе не чувствующими ничего руками по закоченевшим плечам, ногам, даже по голове. Не помогало. Я промерз насквозь, кажется, что даже кровь превратилась в лед. И сердце теперь гоняло этот лед, разрывая жилы.

— М-м-мож-жет хоть кос-ст-тер-р-рок раз-зож-жешь? Чего р-рж-жешь-то? — смог выговорить я промерзшим языком.

— Зачем? — удивился гаргул. — Ты бегхай, бегхай, может и согхреешься.

Я пообещал ему мучительную смерть. Про себя, конечно. Эта синяя сволочь выше меня на две головы, шире в плечах раза в два, а бицепсы крупнее моей головы. Я хоть и отморозил себе мозг, но разум еще не потерял. Нет, связываться с ним я не собирался. Но про себя его ругать мне никто не запретит.

Согрелся я, совершив по полянке кругов эдак двадцать. И когда кровь избавилась ото льда, на смену ему пришли иголки. Много, много иголок. Я упал на траву, попробовал покататься по ней, пытаясь найти удобное положение. Не нашел, а потому просто лег и уставился в небо.

А красиво здесь, нечего сказать. И небо на наше похоже, синее такое же, только едва заметная в утреннем солнечном свете луна все портит. Вокруг щебечут птички, но их не видно, жужжат пчелки, или мухи, или местные аналоги стрекоз, хотя стрекозы летают тихо, но это другой мир. Не мой.

Насладившись видом, наслушавшись птичек и пчелок, я повернул голову к довольно скалящимся компаньонам.

— Ну, мы сбежали, что дальше?

— Дальше, — Клара вновь материализовала книгу. — Будем тебя на доску возвращать.

Я закусил губу, чтобы не спросить, для чего это ей. Ладно, мотивы гаргула, пусть и притянутые за уши, я еще могу понять. Но ей-то это зачем? Вот зачем этой странной клофелинщице мне помогать? И про вторую жизнь-то она в курсе и помочь, прям рвется.

Ну и черт с ней, я решил отложить сомнения на потом. Если нам с ней сейчас по дороге, то мы и пойдем вместе, а если нет, то я буду за ней приглядывать. Хотя лучше мне приглядывать за собой, чтобы не дай бог чего.

Пока я лежал, отогреваясь, я не переставал задавать вопросы. Да, язык мой оттаял первым. И меня сильно так интересовала Леди Рейра. Почему-то мне казалось, что я с ней еще пересекусь. Может и не сейчас, не в ближайшее время, но точно встречусь.

Глава 17

Костер Горди все же разжег. Взмахнул руками, бросил на землю крохотную таблеточку, наподобие нашего сухого горючего и плюнул на нее. Таблеточка посинела, пошла трещинками, приподнялась над землей и вспыхнула. Ярко, горячо, но как-то ласково. Я с открытым от удивления ртом смотрел, как в десятке сантиметрах над землей полыхает пламя. Горит, жарит, сполохи во все стороны, и вниз в том числе, травинки облизывает, но не поджигает их, не портит даже цвет.

— Какого черта? — выдохнул я. — Это что? Это как?

— Удивлен? — довольно скалясь, подмигнул мне Горди. — А хочешь, я тебя еще больше удивлю?

— Еще?

А разве это возможно? Разве не достаточно горящего прямо в воздухе костра. Я прикинул его диаметр, ну сантиметров так сорок, плюс-минус пара.

— Агха, — Горди продолжал скалиться.

— Ну, давай, — решительности в моем голосе явно не хватало, да ее не было вовсе. Были у меня подозрения, что новая порция удивления мне не слишком понравится.

Скалящийся гаргул хитро прищурился и сунул руку в огонь. Уж не знаю, хотел ли он ее поджарить, или просто погреть, но его синяя лапища торчала в костре, а он продолжал улыбаться. Я не удивился, скорее, немного испугался, но тоже совсем чуть-чуть. Я прекрасно знал, что будет с рукой, если ее сунуть в огонь. С человеческой рукой, но как огонь воздействует на представителя расы гаргулов, или гаргулей, я не знал. Кстати надо узнать, как его раса называется. Но это позже, сейчас же я испытал укол страха, но он быстро прошел, оставив после себя, только легкий след.

— Не вышло? — Горди явно был разочарован, с его синей морды сползла улыбка, сменившись на гримасу боли.

— Нет, — признал я.

— Можешь и сам попробовать, — предложил он.

Я отказался.

— Да ты не бойся, — подскочила к костру Клара. — Вот смотри! — и она проделала тот же трюк, что и Горди.

За ее руку я испугался куда сильнее. Человек она или нет, я тоже не знал, но на меня она похожа больше чем на гаргула. Однако и с ее рукой ничего не произошло. Язычки пламени облизывали ее кожу, но не спалили даже волоска, хотя жар от них шел знатный.

— Ну, — она кивнула, приглашая меня присоединиться, но я не поддался на подобный трюк. Мне руку свою как-то жаль и даже экспериментатор, живущий глубоко во мне, и тот меня поддержал. Но его поддержка оказалась недолгой, он сгорал от нетерпения желая понять, почему не горят травинки и как костер висит в воздухе. И унять его не смогли ни мои уговоры, ни напоминание, что только что двое продемонстрировали действие, а точнее полное его отсутствие на тела, как гаргулов, так и человекообразных женщин. Я встал на колени и сунул руку под костер.

— Ты смотри осторожней, — хихикнула Клара, — а то ка-ак свалится на руку.

— Ой, — я отпрыгнул и шлепнулся на пятую точку, чем породил два мощных приступа хохота: горгулий и женский и надо сказать женский звучал громче.

Я так и не смог понять, как устроен такой костер, хотя мои компаньоны наперебой пытались мне объяснить. Единственное, что точно мне стало понятно, что и я смогу таким обзавестись, надо только до города добраться, да в лавку сходить, да денежек немного потратить. Я скосил глаза вниз, вызвал денежное меню, и довольно вздохнул: можно тратить почти без ограничений.

Удивительно, но на костре, что не сжигает руки, Горди приготовил потрясающее мясо. Почему руки не горят, а мясо готовится, я разбираться не захотел, вот прикуплю себе такой костерок, тогда и разберусь. Мясо вкусное, нежное, сочное, но совершенно не соленое. Съев половину куска, я вспомнил о выданной мне соли. Сунул руку в сумку, достал коробок, открыл, зацепил щепотку и уже занес над оставшимся куском...

— Ты охренел? — Горди сбил меня с ног, сцапав огромной синей лапищей мою руку с зажотой меж пальцами солью.

— А что не так? — прохрипел я пытаясь вогнать в легкие раздавленные тушей горгула, хоть немного воздуха.

— Это же соль!

— Именно! Это соль! Хотел подсолить слегка.

— Я тебя сейчас отпущу, ты тихо сядешь, не просыпь соль на землю, и сложишь ее обратно в коробочку. Понял?

— Да, на хрена.

— Просто сделай! — покрытые желтоватым налетом клыки гаргула клацнули у моего носа.

— Хорошо.

Я не стал сопротивляться, смысл, чем дольше он на мне лежит, тем больше шансов, что раздавит. Сев, я увидел перекошенное ужасом лицо Клары, она, казалось, перестала даже дышать.

— Что с ней не так? — спросил я, кивнув в сторону девушки.

— Соль в коробку! — рявкнул Горди, в точности скопировав недовольные интонации сержанта Агеева, даже оттяг на последнем слоге такой же.

Я ссыпал соль обратно, закрыл коробку и убрал ее в сумку. Клара шумно выдохнула, побледнела, шмыгнула носом и разревелась.

— Идиот, — сквозь плач шептала она. — Полный идиот! Кретин! — это она выкрикнула, повернувшись ко мне и обдав меня дождем слюны.

— Да что не так, то? Вы зожники чтоль какие? Соль - белая смерть?

— Смерть, — подтвердил гаргул. — Хочешь посолить, на вот, — он протянул мне серую мелкую крошку. — Та, что у тебя в коробке, не для продуктов. Никогда, слышишь, никогда не вздумай ей что-то солить! Ты понял?

— А для чего она тогда?

— Для другого. Позже узнаешь, главное не потеряй. Ни грамма не потеряй! Следи за ней. Пешка, - криво ухмыльнувшись, прыснул он.

И я снова ничего не понял. Конечно, я узнаю позже, обо всем узнаю позже. Ну почему не рассказать сейчас, почему не рассказать раньше? Что за чертовы секреты? Я понял, что едва не сотворил что-то не поправимое, но что, понять я не мог и не могу. Но я узнаю, обязательно узнаю. Когда помру еще раз так пятьсот, на сто моих жизней.

Позавтракав, мы двинулись в путь. Не сразу. Прежде чем подняться на ноги и начать топать куда-либо, двое опытных в подобных делах и уже давно обжившихся на просторах данного мира существ, отошли в сторонку и долго о чем-то шептались, отчаянно жестикулируя и разговаривая на повышенных тонах. И хотя громкость их голосов была высока, разобрать слова я так и не смог, а чуть погодя перестал и пытаться. Улегшись на травке, я снова любовался небом. На этот раз недолго. Они подняли меня и мы пошли.

Я шел позади них, отстав на пару шагов, а они шагали впереди и продолжали спорить. И спорили они о том, куда и зачем идти. Затем их спор скатился к обсуждению конкретного маршрута, а после к мироустройству данного мира и доски в целом. И вот тут мои уши развернулись к ним, как раньше у гаргула ко мне. Мне только кисточек на кончиках не хватало. Собственно никакой особо полезной информации я не получил, но и крупинки полезности стоили моего внимания и пары новых синяков.

За первым днем последовала ночевка в чистом поле, и новый день перехода, все с тем же громким спором и крошками полезностей. Словно скупердяи в компот сахар забрасывали. Но я по-прежнему был предельно внимателен и собран, что позволяло мне слышать многое, но не позволяло замечать кочки. Хорошо, что спорщики были настолько поглощены процессом, что не замечали моих падений.

Вечером мы перекусили и завалились на боковую. Клара поставила палатку, Горди накрылся крыльями, а я его плащом и подложил под голову сумку. Вечер выдался на славу, тихий ветерок, приятно прохладный воздух, в траве стрекочут какие-то букашки, по небу плывет большая луна, а за ней торопится еще одна, маленькая. Хорошо. И спать хорошо.

Третий день и ночь не отличались разнообразием, а вот на четвертую Горди пошел в атаку. И не сопящую в палатке Клару со вполне определенными намерениями, свойственному любому мужчине. Нет, наш синекожий летун вообразил себе, что он в Дойкароте и вокруг него толпы врагов, что страстно хотят его геройской плоти. Начало представления я пропустил, очень уж хорошо спится на свежем воздухе.

Проснулся же от того, что земля стала неожиданно мягкой, а сверху что-то ощутимо придавило. Открыв глаза, увидел, как быстро удаляется земля, но не успел, удивится, как земля с той же быстротой стала приближаться. Удар выбил воздух из легких, в глазах потемнело, я на мгновение провалился в пустоту, а когда вынырнул из нее, то едва смог вдохнуть. И тут меня вновь подбросило. Не так высоко как первый раз, но шлепнулся я ощутимо, ребра треснули и, кажется, парочка сломалась. А может и не парочка. По крайней мере, перевернулся на спину я с трудом. Еще с большим трудом перекатился на другой бок.

И вот тут я увидел все представление во всей красе. Синяя фигура гаргула, окруженная сиянием стояла на холмике, широко расставив ноги, и размахивала мечом. Он выкрикивал ругательства и посылал кого-то в атаку. Он командовал и кричал, но все что я смог разобрать в его воплях, что его окружают какие-то синие твари. Странно слышать про синих тварей от синего же гаргула. Никак своих пинает.

Я взглянул в другую сторону. Палатка Клары смята, костер почти погас, точнее его часть, примерно так треть погасла или попросту отсутствовала, остальная же продолжала спокойно гореть, не замечая потери. Но костер я отметил лишь вскользь, больше интересовало, где черт ее возьми Клара. Я приподнялся на локте, и увидел отступающую на четвереньках девушку. Высоко подняв зад она, как заправский оборотень в момент превращения, мчалась в сторону леса. Ну и хрен с ней, хотя это не плохой вариант.

Я встал на ноги, и быстро как мог со сломанными ребрами заковылял к ближайшему перелеску. Не успел. Горди заметил меня раньше, чем я прошел половину пути. Молния врезалась в землю у моих ног справа. Я, конечно же, метнулся влево. Вторая отрезала и этот путь. Шлепнувшись на пузо, я пополз, третья молния, вспахала землю возле моей головы, отрезав и последний путь до леса. И тут же две мощные ноги ударились в землю у носа, подбросив меня всего на десяток сантиметров.

— Бежишь, синяя гадина, — рявкнул Горди. — Не уйдешь!

И он оказался прав. Невозможно никуда уйти, когда тебя, как бабочку в коллекции пришпилил к земле широкий гаргулий меч.

Вы были убиты.

Осталось девяносто восемь жизней.

Интерфейс не доступен.

Навык бой без брони повышен до пятого уровня.

Нагота меня не удивила, я начинаю уже привыкать к тому, что оказываюсь абсолютно голым после смерти. А, собственно, каким я должен очухиваться? Человек не рождается в одежде, он приходит в мир голым, а вот уходит из него одетый как на парад, в красивом обитом бархатом деревянном сундучке. И это его последняя одежда. Мне до нее еще рано. Еще поживем.

Я сел. Сросшиеся ребра стали приятным, но тоже вполне ожидаемым дополнением к новой жизни. Рука скользнула по груди, нет ни шрама, ни какой-либо отметины. Что ж и это тоже хорошо. Горди сидел возле костра, грустно накрывшись крыльями и, судя по звукам, всхлипывал. Мне было его ничуть не жалко, он же меня убил, буквально несколько часов назад. А кстати сколько? Сколько я вот так нахожусь в нигде. Более точного слова подобрать, сколько ни старался у меня не получилось.

Но все же я подошел к Гордии положил руку ему на плечо. Гаргул вздрогнул, поднял на меня полные жалости и слез глаза и вздохнул. Его губы прошептали что-то, но внутренний переводчик решил проигнорировать его слова.

Я сел рядом.

— Прикройся, — он кинул мне тряпку.

— Что, смущает? Или завидуешь?

— Нет, луна от твоего зада отражается. Слепит.

— Да тебя не луна слепит, а слезы, — хмыкнул я. — Чего разрыдался как маленький?

— Я ж тебя убил.

— Точно, убил. Проткнул как насекомое какое. Еще кричал чего-то про синих ублюдков, что со всех сторон лезут. Кто там на тебя лез?

— Не важно. Это все Дойкарот. Никогхда туда не ходи. Слышишь, никогхда. Сколько у тебя жизней осталось?

— На книжку хватит, если ты снова в атаку не пойдешь.

— Не пойду. Это все от этогхо, — он ногой толкнул к уцелевшей половине костра пустую бутыль.

— Ты где ее взял?

— В гхостинице. Прихватил когда уходили.

— И когда только вылакать успел?

— Вот именно вылакать. Только гхлоток сделал и не понял, как все выпил. А уж потом осознал, что именно пил. Нельзя мне это пить. Никак нельзя.

— Ты лучше вообще не пей.

— И то, правда, — он всхлипнул, вытер глаза широченной лапой и покрутил головой. — А Клара гхде? Я и ее тоже?

— Ее? Нет, хотя если догнал, то мог. Она вон в тот лесок быстренько так на четырех улепетывала. Могла и уцелеть. А ты отличное представление устроил. Научишь паре трюков.

— Научу, как подрастешь.

Как всегда. Вот вырастешь и будешь сам себе мороженное покупать, а сейчас даже и не проси, подрастешь, будешь с девочками гулять, а пока еще не время. Список может быть длинным и совершенно бесполезным и я не стал его продолжать.

Посидев немного пред костром, подумав о произошедшем, я вдруг решил, что неплохо было бы все же узнать, сколько я в отключке.

— Горди, — позвал я. — Ты считаешь себя виноватым в том, что убил меня?

— Еще бы, — пробасил гаргул.

— А хочешь искупить вину?

— Это как? — в глазах гаргула появилась осмысленность.

— Убей меня.

— Что? — он вскочил.

— Че ты прыгаешь. Сядь. Нет, лучше встань и убей меня.

— Не пойдет, — он покачал головой. — Я не стану тебя убивать.

— Это почему? в бессознанке же убил.

— Так то в бессознанке. Но я не стану убивать пешку просто так, это чревато.

— Интересно. Чем?

— Большим штрафом! За убийство пешки могхут наказать и наказать сильно.

— Насколько сильно? — не успокоился я.

— Знаешь игру в кубики? — я кивнул. — Ну, вот представь, что после убийства тебе выпадает большой такой кубик гхраней на двадцать и только три из них без штрафа. А остальные не предсказуемы, деньгхи потерять неприятно, но не страшно, а вот заклинание еще как. Есть и другхие, может более страшные. Сейчас меня не наказали. Повезло. Но в следующий раз может не повезти. Так что нет, я не стану тебя убивать.

— Тогда скажи мне, сколько я провалялся мертвым?

— Откуда ж я знаю? Я и что убил тебя, понял, когда твой плащ с торчащим в нем моим мечом нашел. Тогхда все и понял.

— Тогда пойми еще вот что. Мне нужно знать, сколько меня нет в мире. Сколько времени я мертв. Не знаю для чего, но знание этого может пригодиться. Может оказаться и полностью бесполезным, но может и принести пользу. Проще, я должен это знать.

— В принципе правильная мысль, — Горди почесал нос. — Но все равно нет.

— Ты че синий, трусишь? — я рассчитывал, что его зацепит, что я назвал его синим, но просчитался, он только улыбнулся и покачал головой.

— Я прошу тебя! — и с этими словами я, что было силы, врезал ему по морде.

Огромная синяя лапа тут же сомкнулась на моей шее.

— Убить тебя? — прорычал гаргул.

— Убей! Я не буду в обиде. Я тебе за это даже заплачу!

— А вот это уже разговор, — Горди меня отпустил. — Дай мне один им и все будет хорошо.

— Почему? — не понял я.

— Потому что это уже найм! — Горди широко улыбнулся и протянул руку.

Я был готов дать и больше, но не имел ни малейшего понятия как дать ему им, пусть даже и один. Но добрый синеликий летун объяснил во всех подробностях. Я положил руку на его ладонь, и сотня имов ушла к нему.

— Я один просил, — гаргул встал и размял шею.

— Да мне не жалко, — я подмигнул ему и поднялся, широко разведя руки. — Ты только время засеки.

— Конечно! — гаргул размахнулся.

И все же умирать неприятно и больно. Даже когда сам об этом просишь. Даже когда к этому готов и прекрасно знаешь, что произойдет. Не как, а именно что. Я бы и не стал умирать, но мне очень нужно было знать, сколько меня нет в мире. Жаль, но после того как Горди убил меня в первый раз определить это не получилось. Я только знал, что уснул вечером, а проснулся ночью. Очнулся я тоже ночью, вот если бы утром, хотя все равно не понял бы, я же не знаю, сколько спал.

Горди молодец, сделал все быстро и почти безболезненно. Один точный удар и я проваливаюсь в пустоту.

Вы были убиты.

Осталось девяносто семь жизней.

Навык бой без брони повышен до шести.

Глава 18

Открыл глаза, резко сел. В голове зашумело, по телу прокатилась волна боли. А вот это что-то новенькое. Раньше, приходя в себя все три раза, я чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и полностью здоровым. Сейчас же я был разбит, хотелось спать, да еще пульсирующая боль в месте, куда ударил гаргул, не давала покоя. Я скосил глаза, нет, шрама нет, даже синяка не осталось, но болит. И кто знает почему. Может Горди перестарался, вот уж точно сомнительное утверждение, как можно перестараться, убивая человека? А может, потому что я умер два раза меньше чем за... а за сколько?

Яркий диск солнца висел над восточным леском. Утро, ранее, если судить по тому, как поднялось солнце. Горди сидел спиной ко мне у костра, обернувшись крыльями и чего-то вороша палочкой в огне. Клара яростно копалась в остатках палатки и тихо ругала гаргула. Тот не отвечал, только кивал ушами и мычал что-то. Почти семейная идиллия, после очередной попойки забулдыги мужа. Не хотелось портить им праздник, но придется.

— Утро доброе! — произнес я.

Ушки Горди поднялись и повернулись ко мне, опередив поворот головы буквально на несколько мгновений. Клара подпрыгнула, ойкнула и, упав на колени, отползла в сторону, глядя на меня с восторженным страхом и делая какие-то знаки руками.

— Сколько? — спросил я, принимая из рук гаргула синюю рубашку в желтый горошек и штаны цвета перемолотой в кашу травы.

— Три часа, — зевнул гаргул. — Помогло чем-то?

— Пока не знаю, — я надел штаны, краем глаза наблюдая за Кларой. Та уже поднялась с колен, вернулась к палатке, но внутрь еще не нырнула, продолжая изучать меня со всех сторон. Но как только штаны скрыли самое интересное, вздохнула и с головой скрылась в палатке.

Три часа, теперь я знаю, сколько нахожусь между жизнью и смертью. Понятия не имею, где именно нахожусь и нахожусь ли где-то вообще. Память не сохраняет этого. Я помню, как уходит жизнь, помню боль, перед смертью и помню, как открываю глаза. Вот и все. И на целых три часа хрен его знает куда.

Даже разбираться с этим не хочу. Придет время, может тогда, а может, и нет.

— Что дальше? — спросил я, принимая жареное и в этот раз уже посоленное мясо.

— В город пойдем! — Клара плюхнулась рядом, вытащила из высокой прически шпильку и встряхнула белыми волосами. Ну, точно модель в старом кино. Это она для меня, или просто так? Оказалось, что не просто. Она еще раз мотнула головой, пуская волосы по кругу, и сунула в них обе пятерни. Почесала, потрясла и ловко собрала волосы обратно.

— Ты чего такими глазами смотришь? — нахмурилась она, глядя на меня. — Словно гончая на добычу.

— Ничего, — я отвел взгляд, смущенно улыбаясь.

— Я тебе предлагала, ты сам отказался.

— Клофелин помню, его ты мне предлагала. Никакого другого предложения от тебя не поступало.

— Что еще за клофелин? — подобрался Горди. — Это стимулятор? Новый? Я, почему не в курсе.

Я засмеялся, сбрасывая остатки смущения. Объяснение не заняло много времени. Смех Горди, угас еще быстрее, но был яростен и заливист.

Сегодня они решили не спорить, да и вообще не разговаривать. Клара шла впереди, изредка останавливаясь, срывая цветочки, нюхая их, и либо отбрасывала в сторону, либо прятала туда, где у нее хранились банки, оружие, палатка. Может у нее там и еще чего припрятано, судя по складной палатке, она могла туда и слона запихнуть.

Горди медленно плелся следом, яростно пиная каждую встреченную кочку и что-то бормоча под нос. Его-то я и догнал.

— Странная она какая-то, — я кивнул на присевшую у куста с фиолетовыми ягодками Клару.

— Кто? — Горди отреагировал не сразу, сперва ко мне повернулись кисточки на ушках, затем сами ушки, затем голова. Голова-то повернулась, но глаза его были пусты и только спустя пару шагов, проследив мой взгляд, обрели подобие осмысленности.

— Кто? — его густые брови нависли над глазами. — Клара? Странная? Почему?

— Ну, как тебе сказать, — я пытался подобрать слова, чтобы быть как можно точнее к тому, что чувствую. — Я не пойму никак, она вроде как пытается меня соблазнить, ни никак не решится...

Я не договорил, Горди на короткий миг заржал, но быстро зажал себе рот и беззвучно затрясся от смеха.

— Кто тебя пытается соблазнить? — зашипел он и снова затрясся от смеха. — Она? — он кивнул на самозабвенно собирающую ягодки девушку. — Клара? — и новый приступ смеха, перешедший в надрывный кашель.

Я несколько раз хлопнул его по могучей спине, Клара обернулась, посмотрела на нас, но Горди поднял руку, показывая, что все в порядке и она вернулась к ягодам.

— Поверь мне, — развернувшись к Кларе спиной и полностью закрыв меня от нее, зашипел он, — если бы она хотела тебя соблазнить, она бы это уже давно сделала. И ты бы ползал за ней, как карманная собачка, — он поднял руки к груди, согнул кисти и, вывалив язык, тяжело задышал.

Я задал немой вопрос и в ответ получил краткую историю жизни Клары в вольном переложении синекожего летуна. Из какого Клара мира он не знал, как не знал и чем она там занималась. А вот чем она занималась став пешкой, он знал прекрасно. И судя по его рассказу, если бы эта милая девушка взялась за меня всерьез, мне бы не избежать веселой ночи с ней. Но она только развлекалась, слегка поддразнивая меня.

— Шлюхой она не была никогда. Не думай так, не смей даже допустить мыслей таких. Не важно, что она два хода в борделе провела, она там не для этого была. А для чего, я тебе не скажу, это ее секрет.

— Но ты знаешь?

— Я? Я знаю.

На этом разговор и окончился. Теперь я знал про Клару немного больше, и это немного только добавляло плюсиков к моей паранойе. Я так и не понимал, зачем она мне помогает. Почему она идет с нами? Я вздохнул, и пообещал себе на следующей стояке обязательно спросить ее об этом.

Не получилось. Мы протопали весь день, стремясь догнать Клару, и удалось нам это только перед самым закатом, когда солнце за нашими спинами готовилось нырнуть за горизонт. Но она и не подумала остановиться, а только ускорилась, ловко взлетая на холм. Горди втянул носом воздух, заулыбался и припустил следом за Кларой. Я повторил его действия, а именно понюхал воздух. Видимо человеческий нос не такой чувствительный, как широченные синие ноздри гаргула, я ничего не унюхал, а потому и ускоряться не стал. Под самым холмом поднял голову, взглянул на обнимающихся гаргула и девушку. Вот это парочка. Огромный, широченный синий гаргул поднял крылья вверх и расправил их, накрывая и себя и Клару словно зонтом. Его лапища нежно лежала на ее талии, скрывая тонкую фигурку почти полностью. Девушка же нежно к нему льнула, она положила голову ему на руку, наверное, хотела бы на плечо, но вряд ли бы смогла, даже если бы подпрыгнула.

И с чего вдруг нежность-то такая. Я грустно взглянул на холм, уклон солидный, не поднимусь стоя. Так и вышло, я залез наверх на четвереньках и рухнул лицом в траву. Сил не осталось. Как эти-то могут спокойно себе стоять, они же не двужильные. Ну, ладно, с синим все понятно. У него ноги, что слоновьи по толщине, сплошь покрыты выпуклыми мышцами. А как смогла худенькая, тонконогая Клара выдержать день перехода без отдыха это большой вопрос. Я вот не смог.

— Вы чего? — прохрипел я, с трудом вдыхая пересохшим ртом сладковатый воздух. — Че радуетесь, говорю?

— Иди сюда! — гаргул склонился надо мной и легко закинул себе на плечо.

С его то плеча я и увидел город. Высокая желтая в свете заходящего солнца стена с маленькими, словно игрушечными башенками, мост через протекающую под стеной реку, шпиль на высоченной башне. Вот это я понимаю город. Хоть и похож на замок какой-нибудь Белоснежки из мультфильма, но чувствуется, что город настоящий и живой.

С холма мы скатились радостно смеясь. Я радовался, что мы, наконец, дошли, Горди кричал что-то о выпивке и прекрасных барах, а Клара воздавала молитвы своему господину, чтобы в этом городе оказалась хоть одна приличная баня.

Так мы и разошлись. Я остался в гостинице, Горди рванунул за выпивкой, начисто забыв данное мне обещание не пить вовсе, а Клара даже в гостиницу не заглянула, направившись прямиком в баню. Где и пропала больше чем на сутки.

Я тоже, но в отличие от нее я пребывал в блаженном царстве морфея. Я сладко спал, отсыпаясь на мягкой чистой простыне за все последние дни.

Утро же началось с того, что с меня кто-то сдернул одеяло. Бывало, так поступала мама, в те дни, когда в ее отпрыске пробуждалась всепоглощающая лень. Я не хотел идти в школу и не, потому что был прогульщиком и лентяем, но так хотелось остаться дома, поспать часов до двенадцати, позавтракать перед телевизором и засесть за любимую игрушку. И плевать на то, что играл в нее до трех утра, но там же еще остались не побежденные монстры!

Ассоциация была настолько сильной, что я натянул одеяло на голову, перевернулся на другой бок и простонал:

— Не надо, мама, я спать хочу. У нас нет первого урока.

— Мама? — знакомый, но совершенно не похожий на мамин голос заставил меня открыть глаза.

Черт я не дома. Так хотелось, чтобы вот это все оказалось всего лишь сном, но нет. Мои глаза смотрят на шершавые бревна гостиничной стены в неизвестном мне городе мира, о котором я знаю только название. И то не уверен, что оно правильное.

— Какая я тебе мама? — возмущению Клары не было предела. Мое одеяло вновь взлетело, но в этот раз приземлилось на полу, а на голову обрушился поток воды, начисто выбивший из меня сон.

— Ты чего, мать твою, творишь? — я соскочил с кровати, схватил подаренную мне гаргулом рубашку и стал вытираться.

— Я хотела, чтобы ты встал. Ты встал. Я молодец. Одевайся в те тряпки что есть, я покажу тебе город, но сначала мы тебя приоденем.

-Это с чего такая доброта? — спросил я, глядя на жуткую рубашку и прекрасно понимая, что ее надо менять. На что-нибудь менее прекрасное.

— Какая доброта? — искренне удивилась Клара. — Я лишь помогаю, за все платишь ты. И за мое платье тоже. Ты же не станешь спорить, что даже помощь должна быть оплачена?

Я не нашелся, что возразить. Может быть, и можно было придумать пару десятков доводов в пользу бескорыстности помощи, но от одного лишь взгляда на жуткий желтый горошек все доводы рассыпались в прах. Ну а что мне, в конце концов, терять? Денег у меня как грязи, со здешними ценами даже на курорте за все сто жизней не потратить. Подумаешь одно платье.

Подумаешь одно платье? Подумаешь? Одно? Платье? Это что за цены здесь на платья? Да, я за все время на курорте и сотой доли этой суммы не потратил. А тут всего за одно простенькое платьишко я должен выложить почти десять тысяч имов. Нет, мне не жалко и деньги у меня есть, но какого черта здесь с ценами происходит. Я сидел на полу, возле разодетой в платье Клары и танцующего вокруг него портного и никак не мог переварить только что услышанное. Десять тысяч. Вот на кой спрашивается хрен ей платье за десять тысяч? Да на эти деньги она могла бы купить себе вагон, в прямом смысле слова, платьев попроще. Я взглянул на нее. Да и это не сказать бы что сложное. Обычное, серое, черт меня возьми, но хоть бы праздничное, красное, а то серое. Я протянул руку и взял его за подол. Оно еще и на мешковину похоже. Вот как есть мешок из-под картошки на себя надела и радуется, что я отвалю за него десять тысяч. Нет, не дождется, не выложу я за это такую сумму.

Пару часов спустя, я шел по улице за радостно порхающей по мостовой Кларой и нес в руках завернутое в кожу, перевязанное бечевкой платье. Шел и тихо, про себя, себя же и ругал. Потратить десять тысяч имов на платье, да что я ей муж что ли? От последней мысли стало и вовсе не по себе. Конечно, обычно бывает наоборот, сперва свадьба потом банкротство, но то у людей, а Клара не человек. У них, наверное, иначе. Настроение хуже не куда. И оно только ухудшилось, когда Клара привела меня в мужской вариант места для пустой траты денег. Все та же мешковина, но цены несколько более приемлемые. Комплект из серых штанов, серой рубахи и серого плаща вышел мне в неполные пять тысяч. Ну, все как дома. Все как у людей.

В гостинице нас уже ждал Горди. Он привстал нам на встречу, увидел три тюка в кожаных обертках и опустился на место.

— Ваше приказание выполнено, — Клара склонилась в поклоне и выпрямилась, сияя широченной улыбкой.

— Ваше? — я уставился на Горди. — В каком это смысле ваше приказание.

— Да в прямом, — усмехнулся гаргул. — Не мог же ты дальше вот в этом, — он кивнул на меня, — разгуливать.

Вот тут я с ним полностью согласен. Яркие желтые горошины мне самому уже глаза прожгли. Да и рубашечка мне была больше на несколько размеров. Но мешковина то чем лучше?

— И что ты планируешь из него сделать? — спросил Горди, когда мы распаковали два моих тюка и я влез в сшитый под рубашку мешок.

— Вот это.

Клара протянул гаргулу бумажку, тот взял, внимательно на нее посмотрел, почесал себя за ухом и кивнул. Одобрил? А что он одобрил?

— А это что? — кивнул гаргул на третий, еще не распакованный тюк.

— Это мое, — Клара подскочила к нему и, схватив в руки, прижала его к груди. — Мое, — она нежно погладила кожу тюка.

— Ты оплатил? — спросил меня Горди.

— Да купил ей такой же мешочек, пусть носит, раз красивым считает.

— Мог бы и мне что-нибудь купить.

— Пойдем, купим. Хотя зачем покупать, пошли на мельницу, есть же здесь мельница, там мешков много, выхлопнем, выстираем, сошьем тебе чего-нибудь по размеру.

Они переглянулись и засмеялись.

— Ты думаешь, что это мешок?

— Для тела, — хмыкнул я. — Нет, конечно, это не мешок, но из мешка сшито! Я пятнадцать тысяч потратил. Пятнадцать тысяч! Здесь что, с мешками проблема?

— Да ты не жмись, — подмигнул мне Горди. — Поверь, оно того стоит.

— Поверь, поверь. Я только и слышу, что надо верить. Поверь то, поверь в это. Я устал от темных игр...

— Ты откуда про них знаешь? — удивленно, в один голос, произнесли Клара и Горди.

— О чем?

— О темных играх?

— О чем? Ничего я ни о чем не знаю. И ни о каких играх не слышал. Я имел в виду, что вы со мной в темную играете. И все потом, потом.

Они переглянулись и кивнули, но мне опять ничего не объяснили.

— Вот об этом я и говорил, — вздохнул я.

Но они не отреагировали.

— Так что с мешком этим? — я потянул мешковину вниз. — Мне теперь в нем ходить?

— Именно! — Клара взяла листочек, подошла ко мне, улыбнулась.

Листочек вспыхнул в ее руках и сгорел, осыпавшись на ладонь горкой пепла. Она медленно подняла ладонь, прищурилась и дунула пепел мне в лицо. Я отшатнулся, невольно вдохнул частички пепла и закашлялся. Вокруг меня заплясали яркие искорки, воздух пошел разноцветными волнами, откуда-то возник легкий ветерок. Он подхватывал парящий в воздухе пепел, разгонял его и прилеплял к мешковине. Когда она вся покрылась пеплом, и откуда его столько из такого маленького листочка, то вспыхнула. Я зажмурился, ожидая, что сейчас начнет жечь, но жара не было, хотя даже сквозь закрытые веки я видел вспышки яркого света.

— Ну вот, — довольно пробасил Гаргрул, — теперь на человека стал похож.

Я открыл глаза, непонимающе уставился на Горди, перевел не менее удивленный взгляд на улыбающуюся Клару, и снова на Горди.

— Да ты не на нас смотри, — хохотнул гаргул, — ты на себя погляди.

Я опустил глаза. А не плохо. Да что там отлично! Плотные черные штаны, слегка расклешенные к низу, темно-синяя рубашка без пуговиц, слегка прикрывающая горло, и коричневая прямая кожаная куртка, с двумя потайными карманами. Мой прекрасный внешний вид портили только торчащие из-под штанов голые пальцы.

— Спасибо, — растерянно выдохнул я. — А с обувью как? Так же? Дунули и ботинки на ногах.

— Нет, — покачал головой Горди. — Жаль, но нет. Обувь ты себе сам отдельно подберешь и бери сразу боевые.

— А этот костюмчик чего? Нельзя в нем драться?

— Да дерись, кто тебе не дает. Это ж хорошая одежда. Не мнется, не рвется, легко чистится, не изнашивается. Купил себе один комплект и до самой смерти. Жаль только вариантов не так много, но тебе пошел. Мы все такие носим.

— То есть если я в нее ножиком сейчас ткну, я ее не проткну? Ножик отскочит?

— В тело твое он отскочит. Это ж не броня. Это твой гражданский костюм. Он броню и спрячет, о том, что именно тебя защищает знать должен только ты. Даже я не должен этого знать! Ты понял? — бровь Горди приподнялась.

— Поясни.

— Вот встречаются в поле двое, — начал он и замолчал. — Давай на известном тебе примере. Лописка помнишь? А знаешь, какая у него была броня? А она точно была, тот костюмчик что после него остался, это только видимость.

— А узнать можно?

— Можно и получить. У тебя же есть кристалл, раздави его, может, что и получишь, правда, мало вероятно. Ты же пешка.

Я не стал уточнять, итак сам все понял. От пешки не остается трофеев, но и пешке перепадет чуть-чуть. Куда девается все остальное? Не самый сейчас важный вопрос.

— А у тебя что? — спросил я Клару, нежно танцующую со своим свертком.

— Увидишь, когда надену, но сейчас не собираюсь, — она повела рукой и сверток исчез.

— Ах, да, — хлопнул себя гаргул по лбу. — Сумку не забудь.

Я взял валяющуюся на кровати сумку, надел ее и она слилась с курткой.

— Эй! — возмутился я, — Куда? Где?

— Да на месте твое барахло. Просто прикажи предмету из списка, и он появится у тебя в руках.

— И где я тебе список возьму? — пробормотал я, припоминая поднадоевшую уже надпись о недоступности интерфейса.

— Там же где деньги.

Деньги вижу, деньги на месте, количество уменьшилось, но сами они вот они. Что-то мигнуло, и над моими финансами появилась еще одна безымянная строчка.

Интерфейс недоступен.

Жаль, а я-то уж подумал. Ну, нет, так нет.

Глава 19

— Ну что, приступим к делу? — Клара хлопнула толстой книгой в кожаном переплете об стол, не переставая коситься на закрывшуюся за гаргулом дверь. Горди осмотрев меня со всех сторон, и оставшись вполне удовлетворенным, отправился за ботинками для меня и выпивкой для себя. И что-то говорило мне, что ботинки не будут основной его целью.

— Приступим, — я тоже покосился на дверь, но синекожий летун не вернулся. А я так надеялся, думал, может быть, он спасет меня от скучного и во всех отношениях не интересного копания в чужих записях. Я вздохнул и повернулся к ожидающей меня Кларе.

Она широко улыбнулась и открыла книгу. Я завыл. Нет, я не противник книг и почитать на досуге люблю, чего-нибудь интересного, про драконов, про битвы на мечах, или бластерах, но вчитываться в записи, где точно не будет ни того, ни другого не хотелось. И все открытая книга призывно хрустела листочками, а буквы так и норовили соблазнить меня своими формами. Я склонился над ней и рассмеялся. Я ни слов не понимаю. Больше того, я ни одной буквы не знаю. Все чужое, ясно только где слово начинается, а где заканчивается, пробелы между ними совсем как у нас, а вот с предложениями похуже. Нет тут ни заглавных букв, ни строчных, одни сплошные закорючки.

— Вот смотри, — быстро тороторила Клара, перебирая страницы книги. — Здесь и здесь написано, что можно вернуться, используя дыры пространства, но ты пока мал, тебя там просто раздавит. Вот если бы ты был, скажем бойцом, тогда можно было бы попробовать. А вот здесь можно купить зелье, выпить его и вернуться, но проблема в том, что купить просто так зелье у тебя не получится, далеко это, не дойдешь ты. Так, давай посмотрим что ближе. Вот. Вот! — она подскочила, обежала вокруг меня, радостно хлопая в ладоши. — Вот оно! И это здесь, недалеко видишь? В этом мире. Здесь совсем недалеко, дней пять, может шесть пути пешком, есть храм местного убитого бога. Там внутри его алтарь, если ты дойдешь до алтаря, то сможешь принести там жертву и тогда... — она мечтательно закатила глаза. — Ну, ты же видишь, вот же написано, читай.

— Да не понимаю я здесь не хрена, — отмахнулся я. — Не обучен читать на местном.

— Так это и не местный. Это же полотам, — она удивленно уставилась на меня. — На нем все читать умеют, — она подвинула книгу ко мне, — ну.

— Да не вижу я слов. Вижу только закорючки, как вязь арабская.

А ведь и в самом деле очень похоже. Такие же завитки, точки над буквами и под ними, значки с правым наклоном, с левым.

— Как что? — Клара округлила глаза.

— Да не обращай внимания. Что там с храмом?

— В него главное войти, дойти до алтаря и жертву принести.

— Человеческую?

— Зачем? — Клара побелела. — Нет, ты ему оружие старое отдашь, и может пару камней и все.

— Камней?

— Драгоценности. Алмазы, рубины, изумруды.

— И где мне их, по-твоему, взять?

— Как где, — она удивилась, посмотрела на меня как на абсолютно недоразвитого члена общества, — купить!

— А, ну да.

Не удивила ни разу. Конечно, ведь в каждой лавке продаются изумруды и алмазы, хочешь поштучно бери, а хочешь на вес. У нас, на земле, тоже в каждом магазине, вместе с хлебом.

— Тебе главное в храм попасть...

— В какой еще храм? — громыхнул над головой бас Горди.

Я вздрогнул от неожиданности, Клара побледнела, вжала голову в плечи и медленно, прикрыв рукой книгу, повернулась.

— Ну! — голос Горди не предвещал ничего хорошего, а его взгляд обещал, что будет только плохо и, причем плохо именно Кларе. На меня он внимания не обращал.

Он расправил крылья, и прежде чем Клара успела что-то сообразить, выхватил книгу со стола.

— Горди, — девушка затравлено протянула руку. — Дай!

— Не дам, — Горди открыл книгу в середине, глянул внутрь, пошатнулся и сел как был, прямо на пол. — Эт-то что т-так-кое, Клара? — хрипя, и заикаясь, проговорил он.

— Ты же сам хотел пешку на доску вернуть, вот я и достала эту книгу.

— Достала? — Горди захлопнул книгу. — Как достала?

— Как надо, так и достала!

— Клара! Скажи мне, ты ее купила?

— Купила!

— Клара?

— Ну, ладно, не купила.

— Украла?

— Нет, не крала!

— Клара!

Она молчала, уставившись в стол, вцепившись в него побелевшими пальцами, и лишь верхняя губа ее нервно подрагивала.

— И не забывай, я не он, я умею читать, — добил ее Горди.

Девушка уронила голову на грудь, всхлипнула. Резко вскинулась, открыла рот, встретилась глазами с гаргулом и обмякла.

— Ты прав, — кивнула она. — Это подделка! — она вскочила, подбежала к двери и, уткнувшись лицом в косяк, заплакала.

На меня это не произвело никакого впечатления. Что я плачущих женщин никогда не видел? Для мужчины нет ничего страшнее, чем его плачущая женщина, инстинкт заставляет бросаться на амбразуру и начинать защищать. Даже против ее воли. Хуже только если женщина эта для мужчины дочь, тогда защита может перелиться через край. Но на меня такие штуки не действуют. Пока. И как же я рад, что Клара не моя жена или тем более дочь. На Горди тем более, он слишком хорошо ее знал.

— И на что она тебя подбивала?

— Хотела, чтобы я в какой-то храм здесь неподалеку пошел. Принес жертву и вернулся на доску.

— Ах, ты ж, ведьма, — широкая ладонь Горди взлетела над головой Клары и замерла недолетев всего пары сантиметров. Пальцы гаргула сжались в кулак, затем разжались, и снова сжались. — Я бы тебя собственными руками, — он швырнул книгу в стену.

— Давай! — Клара вскочила. — Ну, давай! Давай! Убей меня! Прямо сейчас. Прямо здесь! Ну!

— Да ты, хоть понимаешь, что он там погибнет. Ты это понимаешь?

— Да что ему будет! Ну, помрет раза два-три, ему то что, у него жизней под сотню. Ему можно рискнуть. Такой шанс, понимаешь, такой шанс. Я не могу его упустить. Не могу. Никто кроме него не сможет там пройти. Понимаешь? Никто. Пешка, что ни дня не была доске. Когда еще такое будет. Я должна была попробовать. Просто должна! Вот я и заказала эту книгу. Да, я хотела его использовать, хотела! Но это все твоя вина. Если бы ты не обманул меня и не скрылся со всеми деньгами, я бы никогда... — она осеклась, закусила губу и тихо добавила: — Я должна была попробовать. Все же так удачно, мы здесь, он пешка, что и хода на доске не провел. Все же так удачно. Так удачно, — она вновь повернулась к стене и, упершись в доски локтем, заплакала, на этот раз по-настоящему.

— Дура! — рявкнул Горди. — Дура, это же всего лишь легенда. Пойми ты, это легенда. Нет там ничего. Сколько народу пытались, и никто не смог. Ты вспомни, ходов пять назад, Уогрель со своими людьми весь храм перевернули и ничего не нашли. Ничего! Совсем! Перестань верить сказкам. Вспомни, что Уогрель говорил, вспомни, что там с ними было.

— Да помню я все, — всхлипнула она. — Помню. Но ведь он, он пешка. Он пешка вне доски. Понимаешь, пешка! — она сползла по стене и уткнулась носом в собственные колени. — Пешка.

Я ничего не понял, кроме того, что Клара хитрая, наглая стерва. Что ей нельзя верить ни в чем, кроме того, что она хочет денег, много денег и ради них она готова пожертвовать всем, включая людей рядом с ней. У нее есть принципы, свои особенные и они гласят, пусть хоть в ад все провалится, но ей — Кларе, должно быть хорошо. И чем больше у нее будет денег, тем больше у будет ее счастья. Хотя, что касается меня, ее поведение удивительным не было. Я ожидал такого еще с первой встречи. Хотя она и не была долгой, и закончилось совсем неприятно. Для меня, конечно.

Мягко говоря, Горди кричал. Я, думаю, его вопли слышались на другой стороне города и от части из них, у людей краснели не только уши. Меня же это не трогало вовсе. Нет, крики гаргула склоняющие Клару на все лады, слушать было не очень приятно, но они же не ко мне относились. По телу приятными волнами разливалось спокойствие, и менять это состояние не хотелось.

Навык спокойствие второго ранга повышен до пяти.

Ого, как интересно, это за то, что я не испугался? Или не испугался я, потому что навык у меня есть.

— Да ты хоть понимаешь... — орал Горди, когда я бесцеремонно прервал его зажигательную речь вопросом:

-Господа спорщики, а что значит второй ранг?

— Это значит, что умение у тебя стало второго ра... — он осекся и повернулся ко мне так и, продолжая тянуть «а-а-а-а», — Откуда ты про второй ранг знаешь? — в голосе его еще оставались гневные нотки, но тональность снизилась почти до шепота. — У тебя, что есть умение второго ранга?

— Есть, — кивнул я.

Горди сполз на пол, накрылся крыльями и посидел так, не двигаясь и не произнося ни звука, минут пять. Клара так и продолжала сидеть возле двери, всхлипывая и дергаясь всем телом.

— Я на доске уже двадцать лет. За это время я пережил шесть сотен ходов. Возвысился до Солдата. Мне осталось совсем немного, чтобы подняться еще. И за все это время у меня есть только три умения второго ранга. И одно третьего. А у тебя, у пешки, что и на доске ни разу не был, есть умение второго ранга, — он замолчал и так сильно сжал зубы, что желваки едва не прорвали кожу.

Горди грустно смотрел на свои дрожащие пальцы. Я тоже молчал и тоже смотрел на его пальцы, точнее на толстые когти, что нервно дергались и представлял, как эти когти впиваются мне в шею. Да собственно мне и когтей не надо, Горди уже доказал, что может убить меня и без помощи обеих рук.

— Так какое, ты говоришь у тебя умение? — спросил гаргул, минут спустя пять тишины.

— Спокойствие второго ранга, только что повысилось до пяти.

— Спокойствие? — Горди взглянул мимо меня, на хныкающую Клару и покачал головой. — А знаешь, какой бы ведьмой ты не была, а ты, кажется права. Он идеальный кандидат.

— Идеальный кандидат для чего? — а вот теперь я напрягся не на шутку.

— Ты знаешь что, Мур, — не сводя взгляда с переставшей хныкать Клары, произнес Горди. — Ты это, ты иди, по городу погуляй, выпей чего-нибудь. Твои ботинки там, у двери. А мы тут немного побеседуем с Кларочкой.

— Не понял? — я встал. — Ты меня выгоняешь? Из моей же комнаты?

— Мог бы и выгнать, но я тебя прошу, пойди погуляй.

— А потом мы дружненько побежим в храм? Нет, давайте добычу здесь, сейчас делить.

— Никто ничего делить не собирается, — скрипнул зубами Горди. — Мы только обсудим пару моментов. И лучше мы обсудим это без тебя. Для твоей же безопасности. Иди уже, Мур, — он встал и нежно подтолкнул меня к двери. — Иди! Только метку на карте поставь, не забудь.

И я ушел. Я привалился было ухом к двери снаружи, но Горди распахнул ее, поймал меня под руки и, установив вертикально, погрозил пальцем. Вот если бы он мне кулаком погрозил, это могло бы и не возыметь действие, но его палец оказался страшнее.

Я спустился по лестнице, вышел во двор, постоял пар минут, глядя, как прыгают почти земные воробьи, такие же маленькие коричневые, но с желтым перышком на самой макушке и пошел, куда глаза глядят. Как бы странно это не звучало, но это выражение сейчас подходило как нельзя лучше: я просто шел по улице без цели и без особого желания ее иметь. Может же человек, которого выгнали из собственной гостинице в чужом городе, просто побродить по улицам. Подозреваю, что прогуливаюсь вот так спокойно, может и не в последний раз, но мои секретничающие друзья точно придумают для меня что-то весьма занимательное.

Я заглянул в лавку с едой, посмотрел как куски серого вяленого мяса, попробовал крохотный кусочек отвратительного сыра, купил каких-то ягод и выбросил их в мусор, едва попробовав. И как только местные такую дрянь едят? На вид как виноград, черные, небольшие на веточке, да и на ощупь такие же, а вот на вкус, словно ежа за спину укусил. Сока много, и он не острый, но какой-то колючий. Я согнулся пополам и руками соскребал с языка и щек заполнившие рот иголки. Но это плохо помогало и стало еще хуже, когда я глотнул из стоящего прямо на улице корыта с водой. Вокруг собралась детвора и они, тыкая в меня пальцами, что-то кричали и хохотали, а я прыгал то на одной ноге, то на другой, то зажимая рот, то вываливая язык и начиная на него махать. Хотелось бы их припугнуть немного, но я был уж очень занят.

Хвала богам, но иголки я толи проглотил, толи они растворились, но я накрепко зарекся, больше никогда ничего незнакомого не есть. И даже не смотреть в сторону незнакомой еды. Я шел по улицам и разглядывал город, твердо решив вернуться в гостиницу только ночью, и прохладней станет, и мои знакомцы глядишь, к этому времени до чего-нибудь договорятся.

При солнечном свете город на меня впечатления не произвел. Низенькие постройки с острыми крышами тесно прижимаются друг к другу, грязные, вонючие улочки, темные и еще более вонючие боковые улицы. Типичное средневековье во всей его красе. Только помоев из окон не хватает.

Дорогу мне пригородили двое. Один мелкий, плюгавенький, лысый с усиками, торчащими в разные стороны как щетки и животом, на который он вполне может поставить тарелку, когда ест. Второй высокий, статный, с ухоженной щетиной на скуластом лице и глазами, в которых застыло абсолютное презрение к миру.

— Пешка, — скривился он.

— Так это ж замечательно! — тонким голоском взвизгнул плюгавый и подступил ко мне. — Многоуважаемая пешка, — мне показалось или в голосе его действительно чувствовалось некое уважение. Это льстило, но это же пугало. — Я отниму у вас совсем немного времени. Выслушаете меня?

— Чего вы хотите? — устало спросил я, и уже спросив, удивился, откуда им известно, что я пешка. И тут же вспомнил, что все, абсолютно все бездушные видят, кто есть кто. Кроме меня. Я бы тоже хотел знать, с кем имею дело, но как заполучить такой подарок я не знал.

— Не много, — плюгавый широко улыбнулся, обнажив сточенные клыки. — Я бы хотел знать, как давно вы прибыли в этот мир и откуда пришли в этот славный город?

— Вы полицейские?

— Нет, ну что вы, какие же мы полицейские. Мы друзья одного человека, который внезапно пропал в этом мире. И нам хотелось бы знать, не причастны ли к его исчезновению именно вы.

— Почему я?

— Потому что, — плюгавый прищурился, — потому что другой наш друг уверяет, что он был убит пешкой. Мы в это не верим, но проверить должны, — он миролюбиво улыбнулся, глядя, как я медленно, отступаю назад.

А отступать мне было от чего. Чуть дальше, вниз по улице торчала грозная фигура обезьяноподобной твари с большущим молотком в лапах. Уж не знаю, узнал ли меня он, но я его точно узнал, особенно когда, переминаясь, он сильно припал на левую ногу.

— Вы поймите, мы без претензий к этой самой пешке. Мы не можем поверить, что такое вообще могло произойти.

Я сделал еще шажок назад. Высокий обернулся, помахал обезьяне, тот стукнул молотом в землю и шагнул к нам. Я отступил еще. Бежать? Наверное, это правильное решение, но куда бежать? Да и хрен его знает убегу ли я от обезьяны. Не зная чего ради, я обвел улицу глазами. А бежать то раньше надо было. Со всех сторон к нам стягивались бездушные, о том, что это именно они я догадался по полному отсутствию у них хотя бы намека на оливковый цвет в коже.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал я, отступив еще на шаг.

— Да вы поймите, — плюгавый передвинулся, отсекая мне путь вперед, а его напарник перекрыл возможность нырнуть в подворотню. — Мы ведь совсем без претензий и даже кристалл, что вам остался от лописка, может оставаться у вас. Вы ведь его еще не сломали?

И вот тут я побежал. Развернулся и припустил со всех ног. Плюгавый ойкнул, высокий швырнул в меня чем-то, но чем я не заметил, промахнулся и то уже хорошо. Сверху, прямо передо мной, на все четыре конечности приземлилось существо с длинными, словно заячьими, ушками. Он успел повернуть на меня лицо, направить в мою сторону тонкую трубку, но выстрелить не успел, я вмял его морду в землю, оттолкнулся и прыгнул, пытаясь зацепиться за крышу. Не вышло, я лишь руки оцарапал. За каким лядом я вообще прыгал? Что бы я на крыше делал? Тем более что кувыркающийся в пыли заяц именно оттуда и упал.

Я приземлился, не удержался на ногах, упал, подхватился, на четвереньках пробежал пару метров, пока не смог оттолкнуться и встать. Я оглянулся. Обезьяна уже поравнялась с плюгавым, и, размахивая молотом, кричала что-то. Вслушиваться не было ни желания, ни времени. Как тот самый заяц, что я втоптал в грязь, я петлял по улицам незнакомого города, пытаясь если не убежать, то хотя бы оторваться настолько, чтобы суметь перевести дух. И вот, когда уже казалось, что мне это удастся, я головой врезался в стену. Тупик? Я развернулся, поднял голову, выискивая возможность взобраться на стену, но нет, ни выступа, бокового прохода. Гладкие стены в два человеческих роста и только одна возможность прорываться туда, откуда пришел. И я бросился назад. И вернулся к стене, по воздуху нежно обняв руками и ногами точно брошенный в меня обезьяной молот. Я много чего в жизни не понимал, много чего в жизни не понимаю, но сейчас я на собственной шкуре испытал, что значит оказаться между молотом и наковальней. В живот и грудь мне упирался молот, а спина встретилась со стеной. Что-то хрустнуло внутри, резкая боль пронзила тело, руки взлетели, словно плети и упали. Воздух их легких улетучился, в голове помутнело, рот наполнился кровью. Я закашлялся, пытаясь непослушными руками сбросить раздробивший левое колено молот.

— Не надо, — плюгавый присел на корточки. — Ну, зачем же вы бежите? Я же сказал, что мы к вам без претензий. А сейчас видите, как не хорошо получилось. Значит это все-таки вы, а я, и верить не хотел. Мне жаль. Жаль, что так все для вас получилось, я был готов списать смерть моего друга на несчастный случай, хотя и до сих пор не верю в то, что он был убит вами. Не может пешка убить лописка. Не может, — он улыбнулся и встал.

Он поднялся и отошел назад. Передо мной встали трое и обезьяна, сложившая на груди руки, которым позавидовал бы и Горди. Один из них с покрытым чешуей носом наступил мне на руку и одним ударом отсек мне палец на правой руке. Странно, но боли я не почувствовал. Да я вообще рук не чувствовал.

— Все, — он высоко поднял мой средний палец. — Он твой! — он кивнул обезьяне.

То, что происходило дальше, будет мне долго сниться в кошмарных снах. Молот поднимался и опускался на мое несчастное тело, дробя кости, превращая в кровавую кашу конечности от стоп, до бедер.

Кажется, я начинаю привыкать к сильнейшей боли. Что боль, ерунда, ее можно вытерпеть, а можно просто дождаться пока она закончится вместе с жизнью. А потому я хоть и орал, все же болевой порог у меня пока мал, но лица всех, кто стоял за спиной обезьяны я запомнил. Молот поднялся в последний раз и опустился на мою голову.

Вы были убиты.

Навык бой без брони повышен до семи.

Навык болевой порог повышен до двух.

Интерфейс не доступен.

Осталось девяносто шесть жизней.

Глава 20

Холодно. Холодно так, будто меня голышом сунули в морозильную камеру холодильника. С морозильной камерой я, конечно, хватил, но то, что голышом это совершенно точно. Чертова обезьяна! Молоточком здорово машет, да и молоточек у нее хороший, вон как ловко, один удар и колено в кашу, второй, и от бедренной кости остаются одни воспоминания. Мне еще повезло, что от удара о стену, похоже, перебило позвоночник. Не могу сказать наверняка, я не медик, но судя по тому, что я знаю, и потому как болтались мои руки это действительно так. Хорошо, что божественное благословление и боль притупляет, и воспоминания слегка стирает.

Чертова обезьяна! Пятнадцать тысяч имов, потраченных на одежду, превратились в мешок и валялись в огромной луже уже запекшейся крови. Ботинок не было вовсе. Не помню, чтобы кто-то с меня их снимал, не помню, были ли они на мне, когда чертова обезьяна молоточком своим махала. Но сейчас их определенно не было. Ни одежды, ни ботинок, ни сумки. Ничего не осталось. Знал же, знал, что нельзя доверяться словам Горди, что теперь мои личные вещички в полной безопасности. Знал, но все равно поверил. И не так мне жаль вещей, чего там терять-то? Хотя ножик жалко, хороший был, из стали какой-то особой, да и лописка быстренько и аккуратно к пращурам отправил. Но сильно переживать не буду, найду другой. Еще спичечный коробок с солью. На кой черт она мне сдалась, это вообще отдельный вопрос. Я не знаю, а мои приятели не говорят. Потом, потом, все потом. И вот нет у меня ни соли, ни ножа. Хорошо, хоть кристалл лописка с собой не стал брать. Чертова обезьяна. Я сжал кулаки. Хотелось прямо сейчас найти его и вогнать ему тот самый молот снизу, по самые гланды.

И чем дальше, тем сильнее становилось это желание. И усиливающийся холод не помогал остыть, напротив, чем больше я мерз, тем больше грели меня фантазии о разобранной на запчасти обезьяне. И все-таки холодно, да и срам прикрыть чем-то не помешает. Я в тщетной надежде приподнял окровавленную мешковину, и что-то стукнуло меня по голому заду. Медленно, успев надумать себе, черти что, я повернулся, но за спиной никого не было, только сумка появилась на перевязи через плечо. Рука привычно нырнула внутрь, зацепила холодную сталь и достала нож. Мои губы растянулись в улыбке. Не все так плохо. Жизнь снова заиграла красками. Ладно, с молотом я погорячился, и загнать его туда, куда собирался не выйдет, но горло твари перерезать я смогу. Если не замерзну насмерть.

Надо только усилиться немного. Или много, кто его знает, что я получу от лописка в подарок. Я убрал нож в сумку и со всех ног бросился в гостиницу.

Горди с Кларой уже договорились, они сидели себе, мирно потягивая из глиняных кружек что-то горячее, и мило беседовали о совершенно отстраненных вещах. Я ворвался в комнату, замер на мгновение на пороге, позволяя разглядеть меня, и успокоиться приподнявшемуся Горди и бросился к кровати.

— Опять? — охнула Клара, — и кто тебя на этот раз? Ой! — она свалилась с кровати. Не сама, я помог и не хотел, но так сильно рванул одеяло, что девушка не удержалась. — Ты чего?

Но я ее не слушал. Мои руки отчаянно шарили под подушкой в поисках кристалла, и нашли его. Я торжествующе вскинул его над головой.

— Стой! — рявкнул Горди, правильно истолковав мои намерения. — Не надо, — глиняная кружка разбилась об пол, он прыгнул ко мне, вытянув руку вперед, стараясь схватить мою ладонь как раньше с солью. Только на этот раз он не успел. Я сжал ладонь, кристалл хрустнул и рассыпался.

Если я до этого думал, что попробовал все блюда из репертуара боли, то сейчас боль доказала, что все это было лишь аперитивом. Боль отличный повар, она безмерна, расцвечена таким количеством самых разнообразных красок, что и представить себе сложно. Я никогда и не думал, что может быть так больно. Все, что было со мной до этого дня, смело можно называть нежной прогулкой в парке под солнышком.

Сквозь застилающую глаза боль, я видел, как с широко открытыми смотрящими на меня глазами застыл Горди. Как он засуетится, как упал на колени, скрутил мои руки, сунул в рот собственный ремень, сел на ноги и крепко так их придавил. Что делала Клара, я не видел, только слышал, как она причитает что-то, но разобрать слова не смог, да и не пытался.

Из черных объятий боли я выползал медленно, продолжая пробовать ее стряпню на вкус и запах. Собственно запах первым и вернулся, он был сладковатым и теплым, нежным и пах детством, чай с подобным запахом любила заваривать моя бабушка в саду, нарвав каких-то листочков прямо с грядок. Я втянул носом воздух, наполняя себя ощущением блаженства и спокойствия. Спокойствие пришло, а наслаждение не пустила боль, грудью встав на защиту своей жертвы. То есть меня.

Горди больше не сидел на моих ногах, не держал руки, да и ремень изо рта вытащил и теперь недовольно рассматривал оставленные на нем отпечатки зубов. Клара сидела на кровати, обхватив руками колени. Я же лежал на полу, скрючившись в позе эмбриона, и наслаждался почти полным отсутствием боли. Почти, потому что иногда по телу еще пробегала ее тихая, на грани чувствительности волна.

— Что? — прохрипел я, раздирая каждым звуком себе горло. — Что изменилось?

— Ничего! — с готовностью отрапортовала Клара. — Ты как был красавчиком, так им и остался.

— Он не об этом, — хмыкнул Горди.

— Да знаю я, — обиженно надула губки Клара.

— Так что? — вновь захрипел я, растирая горло. Сухости это не убавит, но хоть болеть не так будет.

Горди нахмурился, пристально на меня посмотрел, вздрогнул, протер глаза и, сдвинув брови, снова уставился мне в переносицу.

— Ни чего не понимаю, — проронил он, снова протирая глаза. — Как так то? Ты почему еще пешка?

— Спросил мышонок у кота, — успел сказать я, прежде чем боль устроила перемену блюд. — Твою мать, — вырвалось у меня, — вторая серия.

— Чего? — фразы Горди я уже не слышал, догадался.

Перед глазами мелькают строчки:

Получен навык...

Получен навык...

Получен навык...

Взгляд не успевает зацепиться за скачущие буквы. Я только успеваю понять, что теперь могу драться и с мечами и с копьями, да и стрелять я тоже научился. Буквы мелькают и мелькают, боль становится все сильнее, взгляд все больше рассеивается, я уже не вижу даже отдельных букв. Темнота вокруг все плотнее, ее можно хоть ножом резать. Ног не чувствую, руки кое-как двигаются, но словно живут сами по себе.

... Мистицизм...

... тенях.

... воде.

И еще что-то об исцелении. Взгляд снова фокусируется, буквы складываются в слова, но смысл их от меня ускользает. Я лишь понимаю, что лописк был весьма щедр ко мне, но глубина его щедрости скрыта плотной тьмой. Но за свою щедрость трехглазая сволочь мне отомстила, уж не знаю всякий раз такой праздник боли, или это только мне, в честь того, что я пешка.

Как бы ни хотелось мне продолжения бесконечного праздника, но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вот и мельтешение перед глазами прекратилось, а за ним и боль, решив, что я сыт уже по самое горло вежливо удалилась, оставив мне после себя искусанные в кровь губы и вкус железа во рту. Хотя чую, что в ее щедрых кладовых еще до хрена ярчайших блюд. Вот только пробовать их нет у меня никакого желания. Однако она меня и не спросит. Придет, принесет и накормит от щедрот своих.

Интерфейс недоступен.

Точно. Я тоже почти недоступен, так самую малость, дышать могу, видеть немного вижу, и чего-то чувствую. Постой-ка, а уж не голод ли? Точно! Желудок пуст еще с вечера.

— Ненавижу сериалы! — я сел на полу, привалился к кровати. — Есть чего пожрать?

— Чего? — Горди сунул мне в руку кружку. — Чего ты там ненавидишь.

— Сериалы, — я отпил, поморщился, сплюнул, набрал в рот воды, прополоскал, выплюнул на пол. — Это когда одна история на много серий разбита. Еда есть?

— Зачем ты это сделал? — Клара накрыла меня одеялом.

— Спасибо, — бросил я, не глядя на нее, но в одеяло укутываясь. — Сделал что? Я есть хочу!

— Зачем ты кристалл лописка впитал?

— Ну, впитал и впитал, — Горди налил мне еще воды, постоял, посмотрел в кружку, вылил обратно в кувшин и потянулся к странному предмету с носиком. Только по этому носику я и догадался, что это чайник. — И правильно сделал, — он протянул мне кружку, — а вот то, что с нами не посоветовался, это плохо!

— Чего плохого? — не понял я. — Хоть хлеба кусок дайте!

— Плохо, что ты нам все планы чуть не порушил, — покачал головой Горди. — Мы так все красиво придумали, а ты возьми, да кристалл сломай. Зачем? Сильнее стать хочешь?

— Хочу! — рявкнул я. — Знаешь, кто меня убил? Знаешь? — Обезьяна с во-от таким большим молоточком. Та самая, что с лописком была. Помнишь ее? — Горди кивнул, Клара позеленела. — Поесть дайте!

— И как она тебя, тьфу, он тебя нашел?

— Ты у меня спрашиваешь? Откуда же я знаю. Хотя нет, как раз и знаю. Ей помог такой мелкий, лысый с пузенью и усами вот такими, — я приставил раскрытые ладони к носу, изобразив пальцами торчащие в стороны усы.

— Лысый? — напрягшись, прошептала Клара.

— Лысый, — кивнул я. — У нас еда перевелась? Или вы все сожрали?

Она переглянулись. Горди закусил губу, Клара с головой накрылась собственным плащом, затем поправила его, высунула нос, чуть опустила до губ и тихо-тихо спросила:

— Идеалист?

— Не знаю, — продолжая с аппетитом поедать собственные губы, отозвался Горди. — Похоже, но не уверен.

— А в чем ты уверен? — рявкнула Клара и тут же сникла. — Кто если не он?

— Да мало ли, — пожал плечами осторожный Горди и тяжело опустился на кровать.

Дальше разговор пошел сосем не в том русле, в котором мне бы хотелось. Во-первых, никто еды мне так и не дал, ну а во-вторых, разговора просто не было. Они сидели и молчали. Клара еще иногда мычала, Горди же развлекался тем, что тяжело и полно дышал и слегка приподнимал и опускал крылья. Я посидел, переводя взгляд с одного страдающего на другого, последовал примеру Горди, пожевал собственные губы. Голод это не утолило, только хуже сделало, кровь, попавшая на язык, заставила желудок сжаться. Но кормить меня явно никто не собирался. Я встал, за неимением лучшего натянул на себя отвратительную синюю рубаху в яркий желтый горошек. Поискал штаны, но не сумел их найти, хотя точно помнил, где оставлял. Выбросив мысль, их найти, занялся поиском более важной вещи — еды.

С наслаждением уплетая кусок соленого сала с мясными прожилками, найденный мною в вещах оцепеневшей Клары, заедая его ароматным хлебом, экспроприированным у Горди, я смотрел в потерянные лица компаньонов и размышлял, сначала доесть, или же сейчас их водой окатить. Вот еще бы луковку к такому пиру и вообще было бы замечательно. Кстати, а лук в этом мире есть? Я задумался, пытаясь вспомнить, все, что было съедено до этого дня, но не в варенном виде, не в жаренном этого не получилось.

Так они и сидели, Клара, выставив нос из одеяла, а Горди поедая свои же губы. Я попытался расшевелить одного, покричал в лицо другой, но ровным счетом ничего не добился. Так и сидели два истукана, глядя остекленевшими глазами в пустоту. Ну и ладно, ну и черт с ними. Пусть себе сидят, а я пока делом займусь. Где тут лавочка с оружием?

Я совершенно не представлял, что хочу сделать. Ясно мне было только одно — я хочу крови, я самый кровожадный из ныне живущих людей. И крови я хочу не абы какой, крови я хочу вполне себе конкретной, обезьяньей.

Лавочка нашлась быстро. Четыре тысячи утекли еще быстрее, но это были первые деньги, потраченные мною лично и куда с большим умом, чем все предыдущие. Жалко их было, но я решил не мелочиться, да и счет есть, кому выставить.

Ночь надежно скрывала мою не самую лучшую одежду, тратиться на нее я не стал, особенно помня о царящих здесь совершенно грабительских ценах. Да и потом, если меня опять убьют, то потерять то, что сейчас на мне, совершенно не жалко. Скажу больше, я бы с удовольствием от нее избавился. Единственное, на что еще я потратился, это обувь. Босиком ходить не хотелось. Я шатался по улицам города, не зная, что делать дальше. Я устал, хотелось спать и снова захотелось есть. Да и холод действовал на меня отрезвляюще, крови хотелось все меньше, страха становилось все больше. Как я мелочь пузатая, собираюсь с обезьяной разговаривать? Он же большой, просто огромный, а я? Я пешка. Самая обычная пешка. Да к тому же еще и без намека на способы развития. Ну, сломал я кристалл лописка, рассчитывал, что получу с него много чего интересного, и я получил, но даже не знаю ни сколько, ни что именно. Одно я знаю точно, пешкой я остался. Клара говорила, что я вырасту, стану сильнее, но я все еще пешка. И кто бы мне рассказал почему.

Я остановился под вывеской «еда». Вот так просто. Не таверна, не трактир, не столовая и уж тем более не ресторан. Просто «еда». Прислушался к себе, почувствовал, что еда это самое оно, то самое, что мне сейчас нужно больше всего. Я сделал шаг к двери, протянул ладонь к ручке и отскочил в сторону. Дверь распахнулась, и на порог вывалился знакомый тип с чешуей на носу.

— Слышали бы вы, как он визжал, — обернувшись, внутрь крикнул он. — Как поросенок какой-то. Вот так: иуи-иуи-иуи. Никогда не слышал, чтобы так визжали. И плакали. Как девочка. Рыдает, о пощаде просит. Я ему палец отрезал, так он так орал. Побольше бы таких заказов.

Так ты наемник, дружище. Я отступил в темноту и превратился вслух.

— Жаль, что разовый, но клиент щедрый. Почаще бы такие попадались.

Он махнул кому-то внутри, пошатываясь, спустился с крыльца и свернул за угол.

Стоп! Это он что сейчас обо мне? это я визжал как порося? Я? Да я ж не звука не проронил, ну может быть слегка поорал, когда мне горилла кости ломала, но чтобы визжать. Нет, врешь тварь, не было такого. Голод отступил, но свято место, как говориться, пусто не бывает и ему на смену пришел гнев.

Спустив штаны, мерзавец мочился прямо на стену заведения, где только что ел. И кто, черт возьми, из нас свинья? Я подошел сзади, дождался, пока он закончит дела и что было силы, саданул ему под колено. Он упал, но я не дал ему и крикнуть. Подняв, от всей души приложил об стену и тут же кулаком в лицо.

Навык рукопашного боя повышен до четырех.

Вот спасибо! И я врезал ему еще раз. Но в этот раз ничего не произошло. Как и после следующего удара. Я поднял его, хлопнул спиной об стену.

— Ну, здравствуй. Как тебе мой палец? — и еще раз спиной об стену. Новенький, еще не пробовавший крови меч уперся ему в шею.

— Ты? — даже не смотря на то, что он был до полусмерти пьян, меня он узнал. — Я же... мы же... ты же... Тебя же убили? Я же тебе палец отрезал. Сам отрезал. Я его держал, пока ты не умер.

Так вот зачем тебе мой палец. Ты так контролировал, умру я или нет. Хорошая хитрость, надо бы запомнить, мало ли вдруг пригодится. Не дай то богиня, но чем черт не шутит.

— Ты же умер.

— Точно. Хочешь за мной? Нет. Я отпущу тебя, если ты мне скажешь, где обезьяна?

— Какая обезьяна?

— С молотком!

— Так ушли они. Они нас наняли, чтобы мы тебя поймать помогли. А потом, когда тебя убили, они с нами рассчитались и ушли.

— Куда? Как далеко?

— Не знаю. Через врата.

— А врата далеко?

— Так тут рядом, — он повел рукой, и я отвлекся, потерял бдительность.

Колено врезало мне в пах. Я сложился пополам, а он, врезав мне в лицо, но, не попав толком, только толкнув слегка, рванул к улице. Я кинул меч. Наугад, ничего не видя от застилающих глаза слез боли. Но сегодня удача решила сыграть на моей стороне. Я никогда ничего не бросал на меткость, только камушки в воду, да учебные гранаты в школе, а потому не рассчитывал попасть. Но попал. Меч аккуратненько вошел точно промеж лопаток. Парень хлопнулся лицом вниз, тело его подпрыгнуло, дернулось и затихло.

Я, стараясь не слишком беспокоить поврежденное достоинство, подошел к не двигающемуся телу. Наклонился над ним, и оно растаяло. А интересно, из каждого выпадает кристалл. Конечно, больше так усиливаться я не собираюсь, уж очень это больно, но кто знает, может его, и продать можно. Руки подняли рубашку, встряхнули и на землю выпал красный кристалл. Меньше чем после лописка, но тоже ничего. Подарю его Кларе, в обмен на ее настоящую историю.

Навык метательного оружия повышен до двух.

Ух, ты! Спасибо тебе лописк!

Глава 21

Одежда мертвеца засветилась, пошла яркими искорками от горла до низа и превратилась в кучу мешковины. Кучка лежала у моих ног, и я округлившимися глазами смотрел на нее. Какого черта? Что происходит? Почему с одеждой других мертвецов такого не происходило? Я ведь помню, что даже спустя время, достаточно длительное время, ничего подобного не происходило. Лописк растаял, это факт, но его одежда так и оставалась тем, во что он был одет. Хотя моя одежда стала-таки мешком, когда я вернулся в этот мир из того места, куда я попадаю после смерти.

Недоумевая, я опустился на землю возле переставшей светиться кучки мешковины и тупо уставился на нее пытаясь найти ответы на терзающие мозг вопросы. Ответ пришел в виде упавшего сверху рядом со мной гаргула. Горди покачал головой, опустился на колено, пошарил внутри мешковины и повернулся ко мне.

— Кристалл забрал?

Я кивнул. Вопрошая, взглянул на Горди, перевел взгляд на кучу тряпья и кивнул, задав немой вопрос. Гаргул кивнул в ответ, невесело так улыбнулся и сел рядом со мной.

— Чем дольше ты носишь одежду, тем дольше она остается той, в которой ты был. Я ношу свою вот уже ходов тридцать, — он посмотрел на меня и увидев мой непонимающий взгляд, пояснил: — Лет восемь, примерно. Моих лет. У тебя другхое исчисление. Но сейчас не об этом. Если меня убьют, то моя одежда может остаться такой неделю или две. Может и дольше. Не хочу проверять. К тому же, ты можешь купить себе простую одежду, что, наверное, и надо тебе сделать. Слишком уж ты часто умираешь, — он усмехнулся и подмигнул мне.

Я ничего не ответил, да он ничего и не спрашивал. Мы посидели, молча, глядя на кучу тряпья у ног.

— Кто он был? — спросил Горди, ткнув меня в локтем в бок.

— Извини, не успел спросить его имя.

— Да я не про имя. Ты хоть что-то про него узнал?

— Да как тебе сказать, — хмыкнул я и рассказал все, что успел услышать от погибшего, пока не познакомился с ним близко.

— Наемник значит, — с нескрываемым облегчением выдохнул Горди. — Это хорошо. Послушай, Мур, в следующий раз, когхда решишь кому-то отомстить, или просто, ради удовольствия или кристалла, убить когхо-то потрудись узнать, кому он служит, кому принадлежит. Не зачем плодить врагов здесь и там.

— Да я и не собирался его убивать.

— Агха, ты побеседовать с ним хотел. Мирно, по-доброму. Выпить ему купить, закусить с ним, бабу в борделе оплатить.

— Ну, не так, конечно, — я не заметил сарказма в голосе Горди. — Он мне не нужен был, я хотел узнать про обезьяну. У меня к ней свой, личный большой счет. А он, — я пожал плечами, — он так сказать случайная жертва.

— Понимаю, — кивнул он и тут же покачал головой. — Хотя нет, не совсем. Я же ни разу не воскресал. Даже не знаю, как бы я себя вел, если бы очнулся после того, как мне все кости в кашу раздробили. Но ты же понимаешь, что после тогхо, как ты обозначился, тебе пришлось бы его убить?

Я усмехнулся. Да, я-то это понимаю, принимать не хочу, но понимать, понимаю. А ты мой синекожий друг, ни хрена ты не понимаешь. Может и рад бы понять, да где тебе. Живешь одну жизнь и живи ее. Будь свободен, насколько может быть свободен бездушный раб и радуйся, что встречаешь новый рассвет.

А вот, кстати, и он. Черное небо востока прорезал тусклый, пока еще робкий, лучик света. Горди тоже заметил его, встал, потянулся, хрустнув позвонками, и протянул мне руку.

— Расследования, конечно, не будет, — сказал он, поднимая меня на ноги, — за убийство бездушных даже здесь никто не цепляется. Местные стражи порядка опишут его одежду и сожгут от греха подальше. А вот дружки его могут и поискать тебя, хотя, думаю, парой вопросов местному владельцу все и закончится. Пойдем, — он подтолкнул меня вперед, — у нас еще много дел. Для начала экипируем тебя как следует.

— А дальше?

— Дальше? Дальше в храм пойдешь и пойдешь быстро, пока ход не кончился.

— Зачем? — застонал я и даже приостановился от удивления.

— За сокровищем, — заговорчески прошептал Горди, наклонившись к самому моему уху.

Ни его многообещающий шепот, ни обещание несметного богатства, меня не впечатлили. Тем более что никто ничего конкретного мне не обещал. Расплывчатое «сокровище» как-то не вызывало больших положительных эмоций. Да вообще никаких эмоций. Разве что легкое разочарование, опять мне придется что-то делать, и, судя потому разговору, обрывки которого я слышал, делать это мне придется в одиночестве. Ох-ох-ох и почему же я всего лишь пешка?

А пешкой то, оказывается, быть не так плохо. Прежде всего, потому, что когда надо старшие товарищи могут и на одежку раскошелится. Меня одели, и не в ту мешковину, что раньше. Уж не знаю, чем они руководствовались, жадностью или разумом, но тратить имы на то, что легко может, улетучится, никто не захотел. Как не захотели и покупать хорошее оружие, купили что-то, чем можно махать и резать, но сам же Горди признавался, что можно было и получше взять.

Я обзавелся копьем, мечом, метательными ножами, на всякий случай щитом, и неким подобием арбалета. Подобием, потому как внешне очень похож, но только внешне, я не встречал арбалета в локоть длиной с кассетами на восемнадцать болтов. Хотя мои познания в оружие оставляют желать лучшего. Как собственно и умение с ним обращаться. Честно сказать, я и не знал смогу ли из него стрелять, в чем и признался моим компаньонам. Горди вздохнул и, прикупив еще одну кассету, настоял, чтобы я попробовал. Я и попробовал. Кассета была полностью опустошена по набитому сеном манекену, и я был счастлив едва не до потери сознания, еще бы попасть шесть из восемнадцати это же успех. Но радости моей ни Горди, ни Клара не разделили. И если девушка промолчала, то гаргул высказал все, что думал по этому поводу. Радовало в его словах лишь то, что навык у меня был, да всего лишь единичка, но ведь был. Я спросил, сколько надо расстреливать манекена, чтобы стала двойка.

— Ты можешь хоть все болты скупить и все их расстрелять, но ничего не получишь. Навык не вырастет. Здесь важен бой.

Я расстроился и вздохнул и тут же обрадовался.

Характеристика меткость повышена до двух.

Первый раз за мою жизнь пешкой я видел слово «характеристика». К навыкам я успел привыкнуть, но характеристика?

— Это хорошо, — расплылся в улыбке Горди. — Навыки поднимать легко, а вот характеристики сложно. Навыки растут от использования, но даже я за все свои годы не смог понять, как растут характеристики.

За все свои годы? Ты же лишь недавно говорил, что на доске двадцать лет. Я уже хотел отпустить колкость, но прикусил язык. Двадцать лет на доске, это же очень, очень много.

Я взглянул на Горди и едва устоял на ногах.

Горди. Черный. Солдат.

Что? Я зажмурился. Что это у него над головой. Раскрыв глаза, я еще раз пристально посмотрел на гаргула и над его головой снова сплыло:

Горди. Черный. Солдат.

— А что значит солдат? — спросил я.

— Чего? — Горди повернулся ко мне. — Ты о чем, друг мой пешка?

— У тебя над ушами надпись, ты ее кисточками гладишь.

— А, — лицо Горди расплылось в широченной улыбке. — Ты видишь статус. Подарок от лописка, — он хитро прищурился и кивнул на Клару. — На нее посмотри.

Я посмотрел.

Клара. Зеленая. Нимфа.

Прочитал и озвучил. Клара покраснела, тяжело задышала и швырнула мешок в стену.

— Я скоро приду, — бросила она и выскочила из комнаты.

— Куда это она? — спросил я, ничего не понимая. — И кто такие нимфы?

— Она побежала в лавку, ей нужно спрятать свой статус, — улыбнулся Горди. — А нимфы, ну, нимфы это, — он сжал губы, оглянулся кругом, словно опасаясь, что Клара может подслушать и, поманив меня пальцем, тихо произнес. — Шлюхи.

— Кто? — мои глаза вылезли на лоб.

— Шлюхи, — кивнул Горди. — Для нее это временный статус. Он часто дается в наказание. Как ей. Но она не такая и не дай тебе боги ей об этом сказать. Запомни.

Я запомнил, но и отметил, что при случае, надо будет с ней поговорить, очень уж интересно, за что ее так наградили.

Мы вышли, когда солнце нырнуло за горизонт, а вместо него не небо выползла огромная луна. Горди подгонял, стремясь быстрее покинуть город, и на то были основания. Он оказался прав, дружки убиенного мною наемника очень по нему скучали и, во что бы то ни стало, решили найти если не того, кто его убил, то хотя бы существо на котором можно отыграться. Пешка и нимфа для этого подходили как нельзя лучше. Пешка потому что пешка, а нимфа, из коротких тихих объяснений я смог понять, что с таким статусом у человека сильно снижаются как новые для меня характеристики, так и навыки. Но, тут же гаргул поправился, оказывается не все так плохо, личные умения никуда не деваются. Умеет Клара мечом махать, значит, умеет, хуже будет пробивать, шансы сильно уменьшаются, но, тем не менее, ничего не возможного. Я так понимаю что личные умения, то, как ты умеешь стрелять или кулаками бить куда важнее, чем то, что выпадает в награду. Но это лишь мои догадки, подтвердить их или опровергнуть мне нечем.

Из города мы выбрались без больших проблем. Лишь пару раз прижимались к стенам, да прятались в подворотнях и боковых улочках. Оказавшись же за пределами городской стены, Горди облегченно выдохнул, но шага не сбавил. Притормозил же он только, когда город скрылся за холмами.

— Расскажу сейчас, — сказал он, продолжая уверенно шагать под ночным небом, но все же держась ближе к многочисленным перелескам, но и туда не заходя. — Тебе предстоит войти в храм. Этот храм последний оставшийся от убитого бога. Так сказать его последний оплот. Последнее место, где еще существует его сила. Последнее....

— Я понял, — бесцеремонно прервал я перечисление того, что осталось от поверженного бога.

— Прости, — синяя кожа на лице гаргула стала темной. — Я немного увлекся. Итак, это его последний храм. Все, что от него осталось сосредоточено там. Однако, умирая, бог запечатал храм. Наложил на него проклятье или ограничение, как тебе удобней. Войти туда может лишь бездушный, то есть один из нас. Но ни я, ни Клара не сможем этого сделать. Я — Солдат. Клара же, ну ты в курсе, — он украдкой взглянул на Клару, та же беззвучно выругалась. — А войти туда может только пешка. То есть ты.

— Так почему раньше не одна пешка туда не входила? — спросил я, просто чтобы продолжить разговор, ответ я и так знал из той самой сбивчивой речи Клары.

— Пытались, — хмыкнул Горди. — много пытались и пешки и профессиональные грабители храмов.

— А есть и такие?

— И много, — он засмеялся. — Но это все не важно. Думаю, ты найдешь тех, кто пытался внутри храма. Точнее то, что от них осталось.

— Они все погибли?

— Скажем, не вернулись.

Я сглотнул. В смысле не вернулись. Им так там понравилось, что они решили всю оставшуюся бесконечную жизнь провести внутри храма? Или же погибли. О втором варианте думать вообще не хотелось, хотя Горди не то чтобы намекнул, он прямо так и сказал.

— У них не получилось, — продолжал гаргул. — А у тебя получится.

— Почему?

— Потому что ты ни одного дня не был на доске. Плюс, у тебя есть весьма существенное преимущество. У тебя есть навык второго ранга и не абы какой, а спокойствие. Ты, друг мой, даже не представляешь, как тебе с ним повезло.

Вот точно! Не представляю! Повезло, да лучше бы тебе так повезло. Что такого со спокойствием, что даже Горди на него завистливо облизывается. Да я и как им пользоваться не знаю, оно само по себе живет.

— Ну, да. — Горди подмигнул мне. — Само по себе. Ты прав. Оно включается тогда, когда тебе необходимо. Ты не сможешь его включить, но когда будет нужно...

— Я понял, — второй раз за последние десять минут я прервал его зажигательную речь.

До рассвета мы шли молча. Я старался не думать ни о чем и весьма преуспел. Мысли покинули мою голову оставив в ней прохладу и пустоту. Не сразу, далеко не сразу мне удалось понять, что это как раз мое спокойствие и включилось.

— И далеко храм.

— Не, — отмахнулся Горди. — Тут рядом. Дней шесть пути вон в ту сторону.

— А ты выпивки с собой не взял? — с опаской спросил я, отходя от гаргула на шаг в сторону.

— Я чист, — грустно покачал головой Горди. - И с собой ни грамма, — грустно добавил он.

Я снова подошел ближе к нему. Как бы то ни было, даже не смотря на то, что он меня уже убивал, но все же рядом с ним я чувствовал себя в большей безопасности.

Два дня мы весело шлепали напрямик через поля, леса, реки и болота. Последнее мы зацепили только краешком, но мошкара нас искусать успела. Следующий день прошел в яростном расчесывании собственных рук, ног, лиц и тел. Клара, как самая вкусная пострадала от мошек больше нас, а затем еще и от собственных ногтей. Не удивительно, что она стала злой и кидалась на нас при любой возможности, а если таковая не появлялась то она, как и положено нормальной женщине придумывала ее сама. Мы, будучи не самыми глупыми мужчинами, благоразумно подотстали, развлекая друг друга пустыми разговорами о местной флоре и фауне.

Клара же утратила к нам интерес, найдя какие-то синие ягодки и с довольным причмокиванием принявшись их собирать. Я, конечно, спросил, что это за ягоды, на что Горди пообещал, что девушка станет чувствовать себя гораздо лучше, когда намажется их соком. И он пустился в пространные рассуждения и объяснения о действии ягод.

Пока мы говорили, оставшаяся без присмотра Клара успела обобрать один кустик и радостно побежала ко второму, а затем и к третьему. Мы не торопливо пошли следом. Клара присела у куста, отшатнулась, шлепнулась на задницу и, упираясь пятками в землю, поползла спиной вперед.

За ней из кустов вышел мужик с арбалетом в руках, за ним вывалились еще двое тоже с оружием, у одного меч, у второго кавалерийская сабля. Вот как есть сабля, как с картинки, с портрета Буденного.

— И кто это тут у нас наши ягодки собирать себе позволил? А? — мужик с арбалетом криво усмехнулся и сощурился. — Нимфа? Нимфочка, солнышко мое, как же долго мы тут тебя ждали. Правда же, ребятки мои? — он повернулся к своим скалящимся подельникам. — Нимфочка, — он подошел ближе, — даже ж не думал, что в такой глуши встречу нимфу. Так что сперва, солнышко, добром поделишься, или, — он поиграл бровями.

Я сделал шаг в их сторону, но Горди схватил меня за плечо и усадил на землю.

— Сиди и смотри, — сказал он — сейчас интересно будет, — он сел рядом и смачно зевнул, словно на просмотре хорошего фильма, который видел уже десяток раз, но не прочь поглядеть и еще.

Я попробовал возмутиться, вызвать в нем чувство взаимовыручки, и, конечно же, мужской доблести. Ведь обязан мужчина защищать и оберегать женщину. Горди только хмыкнул и ткнул рукой в сторону уже поднявшейся на ноги Клары.

Девушка стояла в окружении троих довольных мужиков и крутила головой в поисках чего-то. Нашла, удивленно подняла брови, мотнула головой, призывая Горди помочь. Гаргул осклабился и покачал головой. Клара взглянула на меня. Я приподнялся, но мощная рука его усадила меня на место.

— Сиди и смотри, — жестко сказал он. Я попробовал стряхнуть его руку, но он лишь крепче сжал пальцы. — Сиди!

Клара еще раз призывно кивнула, гаргул еще раз покачал головой. На этот раз кивок Клары заставил мужика с арбалетом взглянуть в нашу сторону.

— Солдат и пешка, — он скривился. — Эти двое с тобой, нимфочка? Не подходящая для тебя компания. Слабые они уж больно, чтобы с такой красотой ходить. А вот мы, мы другое дело. Мы отведем тебя, куда скажешь, нимфочка, — последнее слово он пропел задрожавшим голосом и подпрыгнул.

Его подрагивающая рука протянулась к Кларе, пальцы коснулись ее кожи. Девушка опустила глаза, проследила за ползущими по предплечью пальцами, мило улыбнулась. Все, что произошло дальше, вряд ли заняло больше минуты. Клара слегка наклонила голову, улыбнулась, повела плечом, словно сбрасывала лямку.

Глазенки мужика посоловели.

— Умничка, — проворковал он, надуваясь, словно голубь, и обходя Клару. Его арбалет уткнулся в землю. — Сделаешь все как надо, и мы не тронем твоих приятелей.

На эту фразу она не отреагировала, зато отреагировал Горди. Его хмык, думаю, был слышан и в городе, что мы покинули три дня назад. Услышали его и бандиты. Их головы синхронно повернулись к нам и... Стоявший справа задрожал, его пальцы разжались, меч упал в траву, а следом за мечом упала и его голова. Она скатилась с плечей, подпрыгнула, стукнулась о землю и покатилась в кусты. Я так увлекся зрелищем скачущей головы, что не заметил как Клара сдела выпад. Лишь потому, что из спины стоявшего слева от нее торчало узкое лезвие длинного тонкого меча, крепко сжимаемого нежной ручкой нимфы я догадался, что и второй противник повержен. Мужик же, что так жаждал ее тела, упал на колени и, выронив арбалет, пытался обеими руками пытался отвести от горла второй клинок Клары.

Девушка выдернула меч из умирающего, и свела клинки вместе.

— Чего ты там от меня хотел, — нежно улыбаясь, спросила она.

— Я перепутал тебя, — заблеял мужик. — Я ведь как думал, ты нимфа, а нимфы, они... Ой! — он сжался. — Я ошибся. Прости мою ошибку, а?

— Ну, что ж, признавать ошибки это хорошо. Это правильно. Особенно перед смертью.

Она наклонилась и надавила на клинки. Он обеими руками схватился за мечи и продолжал что-то лепетать, но Клару это не остановило. Довольно улыбаясь, она смотрела, как мертвое тело падает на траву.

— Не интересно, — вздохнул Горди и добавил громче: — Ты могла бы хоть поиграть с ними.

— Зачем? — усмехнулась она, подтолкнув ногой опустившегося на колени парня слева. — Они такие скучные попались. Не весело с ними.

— Вот и развлеклась бы, — мрачно брякнул Горди, поднимаясь на ноги.

Клара же дождавшись, когда тела бандитов растают, вытряхнула из одежд кристаллы. Два убрала в инвентарь, а один зажала в руке.

— Милостью твоей жертвую тебе часть убитого мною, — сказала она и сломала кристалл.

Я ожидал, что и ее начнет корежить и ломать как меня, но лицо ее расплылось в радостной, почти счастливой улыбке. Она запрокинула голову и закатила глаза. Вот ни разу не похоже, что ей больно хоть немного. Я посмотрел на гаргула, он пожал плечами.

— Что за фигня, — я вскочил. — Меня-то, почему так колбасило? Или это заклинание такое?

— Никакого заклинания, — зевнул Горди. — Не знаю почему так с тобой, всем нравится.

Мне бы тоже понравилось, если бы я вот так сидел и впитывал в себя чужую силу, да при этом еще и удовольствие получал. Но, мне было больно, очень больно. Я нащупал в сумке кристалл, что собирался подарить Кларе, сжал его в ладони, но давить не рискнул. Не хочу так усиливаться, тем более что даже не понимаю насколько. Вообще ничего не понимаю, ни насколько, ни чем именно. А Клара вон понимает. Надо постараться вернуться на доску, как того и хотела богиня. Но сперва, все же храм, раз мои компаньоны так хотят. Без них я на доску не попаду.

Глава 22

Чего? Это и есть храм? Вот у нас, на Земле, вот там храмы, так храмы. Православные огромные, с куполами, золотым убранством внутри, или католический, тот который в Париже, с родственниками моего синекожего приятеля на стенах. Про минареты мусульманских и огромные площади буддистских даже и говорить не буду. А здесь, тьфу! Тоже мне храм. Дыра в земле. Точнее под небольшой, спрятавшейся в колючих кустах, присыпанной землей пирамидкой из камней. Еще точнее из одного камня в виде пирамиды. И дыра надо сказать весьма узкая.

Я глянул на гаргула, нет, он сюда даже со сложенными крыльями бы не пролез, вот Клара может, если гузку втянет. У меня нет крыльев, нет таких аппетитно выступающих частей, значит, и лезть мне. Но лезть то как-то и не хочется, учитывая внешней вид этой самой дыры. Ладно, не будем оскорблять вход в последний храм мертвого бога, будем называть это отверстие в земле — лазом. На вход оно не тянет никак.

— Темнеет, — констатировала Клара очевидную вещь, с вожделением глядя на темнеющую в кустах дыру.

— Ночью не пойдешь, — вздохнул Горди. — Отдохнешь сегодня, выспишься, поешь, как следует и с рассветом и двинешь.

— А зачем утра-то ждать, — я поморщился, глядя на дыру. — Там что днем, что утром, что ночью, все одно, темно как в заднице.

— А ты там бывал? — Клара отвлеклась от созерцания дыры, и заинтересованно уставилось на меня. — В заднице?

— Так в моем мире говорят, — отмахнулся я, пропустив мимо ушей нотки насмешки в ее голосе.

— Какой интересный у вас мир, — засмеялась она, активно строя мне глазки. — Надо будет побывать там, посмотреть, послушать, что еще говорят.

— Много чего, но вот боюсь, тебе это слышать не понравится... — я подавился словами, едва не сорвавшимися с языка. — Чего? Как ты в мой мир собралась?

— Вернешься — расскажу, — ее личико расцвело широченной улыбкой.

— Врешь опять, — я отвернулся. — Очередную подделку состряпала.

На сей моей фразе диалог и угас.

Горди разложил костер из таблетки, достал из воздуха мясо, нанизал его на тонкие палочки и сунул в огонь. Я же молча, материл себя, на чем свет стоит, вот почему же я не догадался, прикупить в лавке хотя бы парочку таких огненных пилюль. Ведь черт его знает, куда я завтра полезу, черт его знает, что будет там, как там будет темно и сыро. А этот костерок, можно и под дождем разжечь, если верить гаргулу.

— Еще такие таблеточки есть? — спросил я.

— С собой взять хочешь? — прищурился Горди.

— Очень хочу.

— Насыплю, не волнуйся.

— Насыплю? — переспросил я. — Погоди, что значит, насыплю?

— Дам тебе с десяток, думаю, хватит, — равнодушно поворачивая палочки с мясом, отозвался он и сквозь огонь посмотрел на меня. — А ты что думал ты туда на один день пойдешь?

— А на сколько, по-твоему? — я почувствовал себя, мягко говоря, обманутым.

Сильно так обманутым и причин на то у меня было много. Первая, в том, что мне об этом раньше никто не сказал. Вторая в том, что они об этом знали заранее и все предусмотрели, собрали меня, пока я бегал от обезьяны и искал наемников убивших меня. Ну, и третья, чего я там в этой дырке делать-то несколько дней буду? Я покосился на провал под камнем, нет, не производит она впечатления чего-то большого. Я вздохнул, припомнив пару широко известных мне компьютерных игр. Ну да, все ж стандартно, дырка маленькая, темненькая, страшненькая, а за ней, дивный давно заброшенный, но такой огромный и опасный мир брошенного и наверняка проклятого храма. Черт, на что же я подписался?

Клара разбудила меня нежным, но чувствительным тычком под ребра. Я открыл глаза, хотел было ее послать подальше, но в нос мне совершенно неожиданно попал знакомый запах. Кофе? Что за черт? Откуда у нее в руках кружка с кофе?

— Это тебе, — она протянула мне кружку, — только все залпом не пей, оно, как бы тебе сказать, бодрит, — она странно засмеялась.

Сидящий у костра Горди, тоже усмехнулся.

— Точно! Горький, противный, должен мозг вырубать, а от него хоть в пляс пускайся, только не веселый этот пляс. Клара, как эта дрянь называется?

— Кофе, — выхватив у Клары кружку, ответил я вместо него. — У меня на родине любимый напиток всех, ну или почти всех людей.

— Как это? — Удивилась Клара, а Горди даже забыл о жарящемся мясе и уставился на меня огромными круглыми глазами. — У тебя в мире это любимый напиток? Правда? Ты знаешь, сколько он стоит.

Ее глаза округлились и как в старых мультфильмах в них замелькали изображения символов долларов, точнее имов, как бы они не обозначались. Шестеренки в ее голове заскрипели, сводя воедино мгновенно оформившийся план по обогащению. Нет, такую ситуацию упускать нельзя, надо ее добить, глядишь и станут деньги для нее серьезным стимулом, чтобы мне действительно помочь.

— Не просто, — я втянул носом великолепный запах кофе. Не слишком люблю его, но запах такой родной, такой замечательный. — Он только на юге растет, в джунглях, — я напряг память, ну и почему я не учил в школе, каким именно образом произрастает кофе? А, да точно, потому что в учебниках ничего такого не было, а читать что-то дополнительно об этом было некогда, да и не хотелось. Собственно и кофе я не слишком люблю, но это я уже говорил. — Его собирают, обжаривают, измалывают в труху и варят в воде. Ты даже не представляешь, сколько у нас кофейн самых разных. И люди каждый день покупают по две три кружки. И не такие, а больше раза в два.

Под медленно сползающую челюсть Клары, под тихий восторженный стон, вырывающийся из ее горла, я отпил. О, богиня, как же ты добра ко мне, какое же счастье, что ты обратила на меня сейчас вой пристальный взор. В желудок провалилась теплая слегка горьковатая жидкость. Я закрыл глаза, ощущая себя вернувшимся домой, на знакомой с детства родительской кухне.

Интерфейс доступен.

А? Чего? Это как? Ура? Я судорожно замотал руками, заморгал глазами. Кружка выскользнула из рук, и была подхвачена ловкой Кларой. Команда вспомнилась не сразу, но все же всплыла в голове. Я почти закричал: «в себя». Перед глазами раскрылась тусклая таблица и...

Интерфейс не доступен.

Твою ж мать!

— Дай! — рявкнул я, вцепившись в крепко удерживаемую Кларой железную кружку.

— На, — с испугом глядя в мои пышущие злобой глаза, прошептала она, но кружку не выпустила. Пришлось применить силу, как физическую, так и словесную. Большее действие возымела вторая.

Заполучив кружку, я опрокинул ее в рот, обжог язык, горло, но мне было все равно. Я проглотил все разом, твердя как мантру, команду вызова интерфейса.

Ничего. Ноль. Никакой реакции.

— Есть еще? — я протянул кружку.

— Есть, — покосившись на гаргула, сказала она.

— Делай! — рявкнул я.

Гаргул подступил ко мне с дымящимся куском мяса в синих лапах. Вопрос он задал, молча, лишь слегка дернул головой. Я объяснил, без подробностей, без красок, но вполне себе доходчиво, ограничившись тремя весьма емкими словами. Горди отчаянно закивал и заторопил Клару.

Вторую кружку я пил медленно, цедя ее по глоточку, после каждого глотка ожидая новой надписи. И ничего. Пусто. Даже не дернулось. Сердце бешено колотилось, желудок и горло горели огнем, губы слегка опухли.

— Еще! — я протянул Кларе кружку.

Кружку она взяла, но делать с ней явно ничего не собиралась.

— Еще! — рявкнул я. — Делай еще!

— Нет, — сухо заявил Горди.

— Но мне надо! Понимаешь, надо! — заорал я. — Это же интерфейс! Поймите вы, интерфейс. Пойми, у вас он есть, а у меня...

— Понимаю, — прервал меня гаргул. — И все равно, нет!

— Да почему? — у меня на глазах слезы навернулись.

— Сдохнуть хочешь? — серьезно спросил он. — Еще одна кружка и у тебя минус одна жизнь. Сердечко у тебя чай не железное. Еще глоток сделаешь, и сердце разорвется к чертовой матери. Это ж не тот кофе из твоего мира, к которому ты привык. Это другие орехи. Хочешь? Клара тебе сделает еще кружечку?

— Да нету у меня больше, — всхлипнула она. — Ты же знаешь, сколько он стоит, — она покосилась на Горди. — Мур и так две тысячи у меня выпил, — она еще раз всхлипнула.

Две тысячи? Двумя кружками я влил в себя две тысячи имов. Сомневаюсь, что Клара его купила, слишком уж она прижимистая, но цену это не отменяло и даже не снижало.

— Дай руку.

— Зачем? — спросила она, но руку все же протянула.

Две тысячи списались с моего внутреннего счета и упали на счет Клары. Та, удивленно уставилась на меня, посмотрела куда-то вниз и тихо выдохнула:

— Зачем? Зачем ты? Я же от чистого сердца. Я же просто так, помочь тебе хотела.

— Я там сдохну может, — пряча навернувшиеся на глазах слезы, отвернулся я. — Может, и не один раз. Может, и жизней всех моих не хватит, — я встал и отошел в лесок, изображая срочное и очень важное, неотложное и чисто физиологическое дело и уже оттуда крикнул: — Я тебе еще закину, раздобудь мне еще порошочка. — Пусть озадачится, глядишь, и не набедокурит ничего, да и попробую кое-что, сварю кофеек по собственному рецепту.

Завтрак был короток. Мы, молча, пожевали покрывшееся жирком, слегка остывшее мясо, запили его каким-то сладким пойлом, посидели, повздыхали. Горди затушил костер и протянул мне мешок.

Я удивленно взял его в руки, рассмотрел. Мешок. Как есть мешок солдатский, словно снятый с солдата советской армии времен второй мировой.

— Это что такое? Это зачем? — я бросил мешок на землю.

— Это твои вещи, для храма. Для того, что будет в храме. Не беспокойся, я сам все собирал, все нужное уже внутри.

— Спасибо, конечно, но мешок-то зачем? Почему нельзя в сумку мою положить?

— Так ты мешок и положи, — кисло так ухмыльнулся гаргул. — Ну, давай, Мур, удачи тебе.

Он подтолкнул меня к провалу под треугольной скалой. Я, шатаясь, двинул в сторону лаза. Остановился в десятке метров от него, оглянулся, ожидая увидеть сидящих у погасшего костра товарищей, и подпрыгнул на пару метров вверх.

— Вы чего?

Они стояли прямо за мной, слегка разойдясь в стороны, словно ожидая, что я брошусь к ближайшим кустам, в тщетной попытке избежать темного лаза.

— Провожаем тебя, — вздохнула Клара, убирая обе руки за спину.

— Ага, — кивнул гаргул, — провожаем.

— Думаете сбегу? — я улыбнулся.

— Нет, ну что ты, — гаргул улыбнулся в ответ и красноречиво потер кулак раскрытой ладошкой.

Даже если бы я и хотел сбежать, то не стал бы, хотя бы потому, что если им верить, то в храме этом пусть и хиленький, но может скрываться шанс вернуться на доску. Вот только зачем мне туда возвращаться, я хоть убей, не понимал. Слова богини конечно веский довод, но единственный. И если присмотреться, то и вескость его резко снижается. Ну, вернусь я на доску, и дальше что? Домой? И что там, дома? Что будет, когда я вернусь? Богине надо чтобы я туда попал, для чего, меня не волнует. А зачем туда мне?

Я встряхнул головой. Оставаться вот так все свои почти сотню жизней простой и почти бессильной пешкой я не хотел. Да, вроде как я могу разделаться с кем-то, по крайней мере, те, кто пострадал от моих рук, включая лописка, не особо представляли проблему. Но если верить Горди, то мне просто повезло. Очень сильно повезло. Да, это существенно нивелировало мои достижения на ниве уничтожения супостатов, но я был склонен верить словам гаргула. К тому же он совершенно точно понимает в устройстве этого мира больше меня.

Из дыры пахнуло холодом и сыростью. Мерзкий затхлый запах забил мне ноздри. Я громко чихнул, вытер нос и чихнул еще раз. Чего-то мне расхотелось туда лезть. Я присел на корточки, приподнял ветки. Не так все страшно, запах есть, но не сказал бы, что сильно тянет. Если попривыкнуть, то можно его и не замечать. Раздвинув кусты шире, я наклонился над ямой. Запах стал сильнее, но не такой отвратительный. А еще, меня словно засовывало внутрь, словно чьи-то когтистые лапы, схватили меня за плечи и тихо, но настойчиво тянули внутрь. Я отшатнулся, отступил на шаг, давление на плечи уменьшилось, лаз больше не засасывал.

Я вздохнул, хрустнул шеей, снял с плеча мешок и кинул вниз. Тихий шлепок, словно мешок упал на что-то липкое, еще один и тишина. Не глубоко, уже хорошо. Я сел на край, свесил ноги вниз, оглянулся. Горди и Клара стояли в пяти метрах и внимательно так на меня смотрели. Я помахал им рукой, улыбнулся и спрыгнул внутрь.

Навык ночное зрение повышен...

Интерфейс недост...

Даже и вот так? То есть вообще недоступен? Даже сообщение до конца не всплыло. Все замечательней и замечательней. Спасибо, хоть зрение повысилось и то хлеб. А оно мне в такой тьме надо.

Твою ж мать! Что я здесь делаю? На кой хрен я сюда полез? С меня словно наваждении спало какое-то. Я совершенно по-новому взглянул на всю ситуацию. Они что меня загипнотизировали? Или одурманили чем? Я шел своими ногами, добровольно. Сам! Но хотел ли я этого? Совершенно точно нет.

— Эй, синий, — крикнул я, задрав голову кверху.

— Что, Мур? Ты живой там?

— Живой. И я снова в себе. Чем ты меня дурманил?

— Догадался, — гаргул засмеялся. — Вылезешь, все расскажу. Честно! Обещаю, ничего скрывать не буду. Ты бы сам не пошел.

— А тебе прям надо было, чтобы я сюда пошел.

— Тебе надо! Да и мне не помешает.

— Я понял тебя, синий, — я засмеялся. — Знаешь что, Горди.

— Что, Мур?

— Пошел ты на хрен!

Он говорил, что-то еще, но я его не слушал, понимая, что вылезти я все равно не смогу, слишком высоко узкое отверстие, где медленно плыли облачка, и торчала, шевеля ушками, синяя морда гаргула. Я двинулся вниз, поскользнулся и мое движение очень резко ускорилось.

Путешествие было весьма захватывающим и напоминало горку в аквапарке. Эх, ездили мы как-то с родителями в аквапарк, и была там горка спиральная, с водичкой теплой и ласковой. Горочка та, вышаркана тысячами пятых точек скатившихся по ней раньше. Хорошо там было, летишь себе, вода плещется, скорость бешеная, брызги в лицо летят. А ты по горке летишь и хохочешь, громко так хохочешь. Так вот с моим нынешним спуском воспоминания не имели ничего общего, кроме того, что я летел вниз, обивая себе зад о спрятавшиеся под грязью кочки и орал. И мне не было ни смешно ни весело, да и закончилось оно быстрее, чем бы того хотелось и отнюдь не бассейном.

Прямо передо мной возникла стена. А в стене той торчало копье, что и встретило меня ласково-ласково, пробив грудь насквозь.

... убиты.

Осталось девян...

Интерфейс не доступен.

Я пришел в себя в кромешной темноте. Пальцы на ногах толи щипало чем-то, толи кто-то покусывал. Я встряхнул ногой, послушал тонкий писк, насладился шлепком чего-то мягкого обо что-то твердое и вновь наступившей тишиной.

Но наслаждался я не долго, липкая грязь, так ласково обнимающая мое тело, казалось, норовит проникнуть в самые интимные места, а этого я допустить никак не мог. Я встал, стопы полностью скрылись в грязи, я пошевелил пальцами, а ничего так грязь, приятная на ощупь. Прямо как в спа, только мелких рыбок для снятия омертвевшей кожи не хватает. Едва только мысль о могущих жить тут рыбках или червячках посетила голову, как мне совершенно расхотелось торчать в ней босиком и уж тем более голышом.

Моя одежда, сплошь покрытая грязью, так и висела на торчащем из стены копье. А нет, не на копье, из стены торчал тонкий шип, примерно в локоть длиной. И шип был не больше чем элемент декора, для устрашения подобных мне авантюристов. Ну, нет, ребята, меня так просто не испугать, у меня еще достаточно жизней, чтобы полазать здесь. Пару раз еще спокойно помереть могу. С запасом.

Ну, как и ожидалось одежда в хлам. И черт с ней, с дырой на все пузо, но грязь, что обильно покрывало рубаху и штаны успела засохнуть и стала походить больше на камень. Вот точно как в кино, сейчас найду камушек побольше, озерцо какое, и буду отбивать каменную крошку со штанов, приговаривая о качестве цемента.

Такой продвинутый мир, а одежду самоочищающуюся не придумали. Собственно, сухая грязь оказалась податливой, отваливалась большими кусками, освобождая ткань и давая мне надежду. Ботинки на ногах, липкая рубашка на теле, живот не прикрывает, но меня это не смущает, штаны целы и то хлеб.

Я нащупал в темноте мешок, закинул его за спину, решив не убирать в сумку, а то, вдруг достать не смогу. А если я и действительно достать из сумки ничего не смогу? Чем я воевать то буду, если придется воевать, конечно. Хотелось бы, чтобы не пришлось, но кто знает, что ждет меня за дверью. Я залез в сумку, хорошо, еще доступна. Так и что тут у нас, нож на пояс, арбалет за спину, кассеты с болтами по карманам. Копье? Хороший вопрос, куда девать копье? На спину его не повесишь, к ноге не привяжешь, в руках только мешать будет. Да и владеть им я не умею. Навык есть, знаю, видел, когда меня корежило после кристалла, но с какой стороны за него браться не представляю. Ясно, что не за наконечник или как он называется. Браться надо за древко. Точно это древко. Да ну его к лешему. Лучше уж меч, им я хоть махать могу. А копье назад в сумку, пусть там полежит, до лучших времен. Если времена такие настанут. Что еще? Щит. Тоже в сумку. Если на спину его повешу, будет мешать арбалет снимать. А он как мне кажется, будет более полезен.

Я готов. Глаза вроде попривыкли к темноте, могу видеть на пяток метров перед собой. Шаг к двери, ухватиться за подобие ручки потянуть. Слабая надежда на то, что дверь не откроется, яркой вспышкой мелькнула в мозгу и тут же погасла, когда каменная плита легко отошла в сторону.

Взяв меч поудобней, я заглянул за дверь. Длинный темный коридор подсвечивался чем-то копошащимся на стене, но копошение это прекращалось через пару десятков метров.

Ну, вот и все, обратной дороги нет, я и пытаться не буду лезть по грязюке наверх. Так что вперед и только вперед! Я отсалютовал пустому коридору и шагнул в него.

Глава 23

Светящиеся синим, лениво раскачивающиеся на стенах грибы, а это были именно грибы, на тонких почти прозрачных ножках, кончились через десяток шагов, и дальше наступила тьма. Кромешная тьма. Мое зрение еще разок повысилось, и на этот раз интерфейс, хоть и остался недоступен, но оповестил о подъеме в полной мере. Однако лучше от этого не стало, я мог видеть на пять шагов вокруг себя, да и то лишь очертания предметов. Ну, если бы здесь были предметы, я бы точно их увидел. Но коридор был пуст, лишь стены из неправильной формы камней и пол, вымощенный отполированными, но таким же неправильными камнями. И все. Совсем все! Я-то ожидал, каких-то ловушек, падающих с потолка камней, выскакивающих из пола шипов, огнеметов из стен, как в кино, о расхитителях чего-то особо ценного для прошлых поколений и мертвых цивилизаций. Я даже подумывал прикупить себе шляпу с полями и хлыст, да не успел.

И вот теперь иду по бесконечному коридору и наслаждаюсь звуком своих шагов. Или не своих? Я замер, прислушался. Торопливые шажки быстро затихли где-то за спиной. Резко обернуться, выхватить меч. Никого. Никого и ничего, лишь тьма и едва заметный, далекий синий отблеск от шевелящихся на стене грибов. Проходя мимо, я, было, решил их набрать, света ради, и даже сковырну парочку, но они тут же погасли и засохли, лишив меня даже слабой надежды на свет. И вот теперь они едва заметно сияют где-то на стене, далеко-далеко от меня.

Вздохнув, я сделал шаг. И снова мой чуткий слух уловил за спиной чужие шаги. Я повернулся, выставил меч перед собой и шагнул спиной вперед. И кто-то шагнул мне на встречу. Я развернулся в прыжке и, судя по тому, как громко ухнуло, мой невидимый приятель отпрыгнул на пару метров, спрятавшись во тьме. Или не отпрыгнул? Я встал на колено и легонько стукнул рукоятью об пол. И мой невидимый провожатый тоже стукнул чем-то об пол. Я повторил и прислушался, он тоже повторил. Тогда рукоять меча отбила три удара подряд, и звук вернулся ко мне. Я вздохнул и убрал меч. М-да, это ж надо, напугаться собственных шагов.

— Уважаемый господин эхо, — закинув на плечо мешок, сунув меч в кольцо, тихо проговорил я, — прошу, не пугайте меня больше. Я и без этого очень боюсь. Хорошо?

— хорошо... хорошо...

— Вот и договорились.

— договорились... договорились...

Ответило мне эхо, и я готов был поклясться, что в ответе его звучала издевка. Не легкая, а злая неприкрытая усмешка.

— Мы точно договорились, да? — на всякий случай уточнил я.

— да... да... да.

— Вот и славно.

— славно...

— А не подскажешь ли ты мне, господин эхо, куда мне идти и как далеко?

— далеко... далеко...

— Ну, я так и думал.

— думал... думал... — с вернувшейся издевкой ответило эхо.

Да и черт с ним. Мне хватает и моей паранойи. А она не на шутку разыгралась, чему собственно удивлен я не был. А как тут ей не разыграться? Я иду, черт его знает куда по темному коридору, черт его знает сколько времени, да еще и мои собственные страхи давят на меня почище стен вокруг. Надо было бы меньше ужастиков в детстве смотреть, а то в каждом темном пятне злючие зомбяки мерещатся.

Идти вперед не хотелось, есть не хотелось, даже по нужде и то не хотелось. Да что там по нужде, мне и дышать не хотелось. Повинуясь странному возникшему желанию, я задержал дыхание и почувствовал, как волна блаженства растекается по моим жилам. Богиня, как же это хорошо, не дышать! Так бы и остался стоять здесь глядя в темноту и не дыша. Хотя нет, смотреть тоже не хочется, лучше закрыть глаза и... сдохнуть?

Эта мысль отрезвила, ударила по разуму, пробуждая желания. Сейчас бы сюда бутылочку вина, кусок сыра побольше, да девочку покрасивее. О, да, девочка бы не помешала. Сильно так не помешала.

Разум заполнили мелькающие картинки полуобнаженных и совсем обнаженных девиц, часть из них призывно танцевала, а часть развалилась на кроватях, демонстрируя свои прелести. И я уже готов был броситься к ним, оставалось только выбрать на какую именно, но грудь сдавило, легкие обожгло огнем. Я открыл глаза и пожалел, никаких голых девочек, даже одетых нет, а так хотелось. Так хотелось, что едва слезы от обиды из глаз не брызнули.

Волна тепла пробежала по телу, мне стало хорошо и спокойно. Очень спокойно, вот только как-то странно. Черт меня подери, я ведь до сир пор не дышу. Я открыл рот и вдохнул полной грудью. Оказывается, дышать тоже хорошо, куда лучше, чем не дышать. Только кровь теперь в висках шумит.

Я поднял с земли мешок, не помню, чтобы я его ронял, закинул его на плечо и уронил снова, на этот раз по-настоящему. Впереди, в нескольких шагах от меня, под стеной что-то призывно блестело. Оно манило, звало, кричало, чтобы я к нему подошел, и я не стал сопротивляться.

У стены, рядком лежали кучки мешковины, такой же, как та, во что превратилась моя, купленная за пятнадцать тысяч имов, одежда после смерти. Нет, я помню, что мой комплектик обошелся в два раза дешевле комплекта Клары, но отделить ее платье от своей безвременно утерянной одежды не могу. Особенно когда вижу, такую же, потерявшую всякий лоск мешковину.

Шесть кучек застыли в позах, словно отряд бравых гробокопателей присел сюда отдохнуть, и внезапно умер. Весь и разом. Внезапный массовый сердечный приступ? Похоже на то. Или яд кто по коридору пустил. Эта мысль напугала, а следующая насмешила и несколько расслабила. Нет, никакого яда никто не сюда не пускал, а ребятки действительно сели сюда отдыхать, наслаждаться видами, творящимися в их головах. И умерли они в блаженном забытьи, радуясь счастью от нежелания дышать. Вот так просто, не захотел дышать дальше и не стал, насладился парой ярких, почти реальных картинок, присел к стеночке и тихонько отошел в мир иной. И я бы тут тоже присел, если бы меня не окатило спокойствием, как ледяной водой.

— Уважаемый господин Эхо, а не ты ли этих молодчиков убил? — тихонько себе под нос спросил я.

— убил... убил, — разнеслось по коридору.

— Я так и подумал.

— думал... думал...

И снова в голосе Эха неприкрытая издевка.

— Ты обещал меня не пугать и за это тебе спасибо! — я приложил руку к груди и слегка поклонился. — Но прошу тебя, не насылай на меня видений. Не надо.

— надо... надо...

Да тьфу на тебя! Я наклонился к первой кучке, встряхнул мешковину, поймал выпавший кристалл. Маленький какой, не больше шарика для пинг-понга. Видать такой же бедолага как я. Бедная несчастная пешечка. Остальные оказались крупнее, но не намного, а вот из седьмой кучки, лежащей еще в трех шагах вглубь коридора, мне в ладонь выкатился камешек побольше, чем достался даже с лописка. Я невольно прикинул, как больно мне будет, если сломать его и почему-то делать это совершенно расхотелось. И я знал, почему именно.

Собрав кристаллы, я вернулся за мешком, поднял его и покосился в сторону другой стены. Ох, ты ж, а там тоже кучки. Правда поменьше, да и добыча с них поскромнее. Собрав все, что смог, я упаковал их в сумку, если сам использовать не решусь, то хоть продам, если найду куда. Ну, да Клара подскажет, если сама лапу не наложит.

Закинув мешок на спину, я подмигнул невидимому эху.

— Ну, что, мой добрый господин, споем?

— споем... споем...

И я запел. Медведи мне по ушам не потоптались и кое-какие певческие умения у меня были, правда голосом природа обделила, но и уши от пения моего в трубочку ни у кого не сворачивались. Не свернулись они и у эха, невидимка мне старательно подпевал, но если я держал мелодию, то он в нее не попадал. Он старался, прилагая максимум усилий, но у него ничего не получалось. И скорее мне его пение терзало слух, чем ему мое. Израсходовав весь арсенал известных мне детских песенок, а я пробовал и другие, но они у эха получались хуже, точнее совсем отвратительно, я замолчал. Эхо тоже умолк. Тишина стояла такая, что я невольно прочистил уши пальцами. Да, негигиенично, но не мне сейчас думать о гигиене.

Кстати о гигиене. Мой неудавшийся наставник, еще в родном мире говорил мне что мы, бездушные, не стареем и не болеем. И я готов в это поверить, хотя боль мы испытываем знатную, но я сейчас не об этом. Мне, вот интересно, а зубы у нас болят? Я последний раз чистил их еще в родительском доме, своей родной щеткой, со своей любимой пастой, неопределенного вкуса. На пачке у нее написано, что она фруктовая, но чистя их два раза в день, я ни разу не ощутил ничего, что хоть отдаленно напоминало бы фрукты. Так вот, если у меня вдруг заболят зубы, а это же не болезнь. Или болезнь. Да черт с ним, с определением. Но если у меня вдруг заболят зубы, найдется ли в этом мире, или в любом другом, хоть один стоматолог, что сможет починить их мне. И если не найдется, то не выпадут ли они все и буду я шамкать беззубым ртом и кашку кушать. Молочную.

Фух, чего-то меня понесло. Это все от однообразия и усталости. Усталости и однообразия. Если бы хоть что-то происходило, то я бы не думал о всякой ерунде. Хотя о такой ерунде, наверное, и стоит подумать, но не сейчас.

Сколько же я прошел? Десять километров? Пятнадцать? А может и все двадцать? Не знаю, нечем мне было замерять. Шаги я не считал. Пробовал, но сбился после третьей сотни. А потому сейчас даже не представлял насколько далеко я ушел от входа. И как глубоко. Я припомнил, что найденный мною в одной из кучек мешковины кристалл едва не укатился.

— Интересно! — возопил проснувшийся экспериментатор и, не дожидаясь пока разум что-то сообразит, достал три кристалла.

Первый большой, прокатился не больше десятка сантиметров и, покачиваясь на грани застыл. Второй, чуток поменьше размером уехал дальше, а вот третий покатился быстро, радостно подпрыгивая, помчался вперед. Я лишь проводил его глазами. Ну, понятно все. Большой имел явные грани, и катиться ему было сложно, тот, что поменьше и грани поменьше имел, а маленький был почти круглым с едва наметившимися гранями. Спокойствие давно меня покинуло, но пугаться из-за того, что кристаллик укатился, я не собирался, не велика потеря.

Мне бы понять куда идти, да и как долго топать узнать бы тоже не помешало. Вот только спросить туту не у кого. Я пробовал задать вопрос Эху, но тот лишь старательно повторял мои слова, но от себя ничего не добавлял. А жаль, мог бы, и посоветовать чего. Живет здесь, понимаешь, а на вопросы ответить не может. Тоже мне шишка местная.

Перекусив сам, не забыв предложить присоединиться моему не слишком разговорчивому компаньону, он не отказался, но и не взял ничего, я двинулся дальше. Кучки тряпья стали попадаться чаще, а трофеи становились так сказать богаче. Все реже попадались маленькие кристаллы и все чаще большие, но и такой большой, как среди первых кучек мне не попался ни один, так средненькие. Зато много. Я штук тридцать насобирать успел, пока не уткнулся носом в стену.

Стена. Как есть стена. И налево стена, и направо стена. На сколько зрение видеть позволяет в обе стороны стена. Я проверил. Стена перегораживающая коридор упиралась в стену того самого коридора с обеих сторон, и упиралась так, что даже ножичек и на миллиметр меж ними не вошел. Ну-с, и чего дальше? Вот он я, в последнем храме мертвого бога, куда идти не собирался, в мире о котором и не знал, уперся в стену, пройдя насквозь весь безумно длинный коридор. Стою перед этой стеной и не знаю что делать. Тарана у меня с собой нет, рычажков потайных я тоже не заметил.

Да и не мог заметить, они же потаенные. Внимательный и тщательный обыск тоже ничего не дал. Не было рычажков, кнопочек или еще чего, ни на этой стене, ни на других. Я шагов по двадцать в каждую сторону на коленках проползал, да поподпрыгивал. Каждый миллиметр пальцами проверил, только кожу содрал, да ноготь сломал. Но кроме пары пропущенных кучек тряпья ничего не нашел.

Достав из сумки что-то до боли напоминающее яблоко, но таковым, конечно же не являющееся, я впился в него зубами, втянув в рот слегка кисловатый сок. Бодрости как-то прибавилось, но решения не появилось. Доев яблоко и зашвырнув огрызок подальше за спину, я встал к стене и положил на нее руки. Ну же, родная, давай, подскажи мне что делать. Она молчала. Ну, еще бы, я же не вслух это сказал. И я повторил это в голос. Стена не ответила, да я и не ожидал, но расстроиться расстроился.

— Тьфу! — я в сердцах плюнул на стену.

Жуткий скрип разорвал мне уши, стена дрогнула и поползла в сторону. А я, упав на пятую точку, отполз назад. Какого черта? Стена ползла в сторону, медленно открывая спрятавшийся за ней коридор. Яркий свет проникал в мой ставший уже привычным темный мирок, позволяя мне разглядеть все те красоты, коих я был лишен вместе со светом. Оказывается те шершавые штуки, что я принимал за повреждения стен, были ни чем иным как рисунками. И рисунки эти мне, мягко говоря, не понравились. По всем стенам красовались картины казней способами, о которых я, и подумать не мог. Даже в страшных снах такого не приснится. Видать не самым приятным существом был местный божок. Хорошо, что помер.

Уставившись на картинку, где повещенного за ноги человека окунали в большой чан, под которым добрые люди развели добротный костерок, я задумался о том, что почему-то не вижу на этих картинках тех ребят с оливковой кожей, что так ловко ловят вонючую рыбку, да готовят из нее вкуснятину разную. Эти добряки больше походили на демонов с картинок, вон и рожки имеются и мордочки красные. Как знать, может отсюда и пришла в наш мир легенда об аде и демонах его, уж больно похожи.

Тем временем дверь перестала скрипеть и замерла, открывшись ровно на столько, чтобы за нее мог протиснуться человек не самых больших размеров. Я, например. Но соваться туда как-то не хотелось. К тому же и здесь много чего интересного. Если та дверь открылась от плевка, то может и здесь чего такое же найдется.

Я набрал полный рот слюны и с довольной улыбкой, сопроводив действие соответствующим комментарием, плюнул на рисунок. Пождав пару минут, убедившись, что здесь это не сработало, я пересек коридор и проделал то же самое с противоположной стеной. Результат оказался тем же. Ну, значит путь у меня только один и теперь откладывать его смысла нет. Подхватив мешок, я уверенно шагнул к двери. Попробовал протиснуться с мешком на спине, застрял, снял мешок, закинул его внутрь и втиснулся туда сам.

Уже когда пролез на половину, подумал, а не стоило ли для начала глянуть чего там, одним глазком, а уж потом целой головой туда лезть. Хорошо, что никто не укусил ни за руку ни за ногу. Может и не сожрут. Может и нет там никого. И я оказался прав, там никого не было.

Едва я только оказался в освещенном коридоре, освещенном настолько хорошо, что я на мгновение ослеп, стена за спиной скрипнула и захлопнулась. Я шлепнулся на пол, позволяя глазам привыкнуть к свету, привалился спиной стене и засмеялся. Шел в кромешной темноте, теперь пойду в слепящем, бьющем непонятно откуда свете. Вот только куда я иду и чего ради. Ладно, посижу пока, подумаю, что делать дальше. А пока сижу тут, думаю, поем, чем гаргул послал.

Я залез в мешок, нащупал что-то напоминающее птичью ногу и замер.

Получено умение П...

Интер... не д... ен.

Умение «П»? Это что еще такое? Надо будет расспросить гаргула, что за такое странное умение «П». Я, конечно, понимаю что «интер не д ен», но все же что за умение «П». Может полезное чего. Скажем умение «польза», вот только пользы от него сейчас ни на грош. Как и от всех остальных.

Я подсунул под голову мешок и закрыл глаза. Сейчас посплю малость, и двину дальше. И почему я не стал спать в темноте, тут светло, светлее, чем днем и это спать мешает. Но все же часов на пять я отключился. Проснулся все в том же залитом слепящим светом мире. Вытащил из-под головы мешок, вывалил на пол все его содержимое и тяжело вздохнул. Была слабая надежда, что синий засранец догадался положить в мешок солнцезащитные очки, но нет, не догадался. Кое-как запихав обратно все пожитки, я прикрыл глаза козырьком из ладони. Стало лучше, но не намного, свет лился отовсюду, и снизу тоже. Приложил козырек из второй ладони к носу. О, вот теперь стало лучше, хоть что-то вижу.

Получ... пассивное умен... Соп... свет...

Ага, еще умение, хорошо. Два умения меньше чем за двенадцать часов. Отлично! Но что значит «Соп свет»? Сопли света? Я задумался, в голову пришли еще пара вариантов, но первый тот, что с соплями нравился мне больше всего. Эх, еще бы знать, что я такое получил и как этим пользоваться. Черт, да мне бы хотелось узнать, чем я вообще обладаю и что умею, что могу.

Но узнаю я это точно не здесь и не сейчас. Сначала надо вернуться на доску, или как она там называется, а для этого мне нужно что-то найти здесь, в храме. А потом, еще выбраться отсюда. Как же надоело ничего не понимать.

Ну что ж, будем решать проблемы по мере поступления, сначала разберемся с храмом, потом, надерем ушки гаргулу, отлупим по сильно выступающей гузке Клару, а там уж и будем думать, как на доску вернуться. И чем черт не шутит, может и домой.

Соорудив из собственной рубахи и одной лямки от мешка некое подобие чалмы, сильно выпирающей сверху и снизу глаз. Она сильно сокращала обзор по сторонам, но зато позволяла видеть прямо перед собой. Да и по сторонам мне смотреть не зачем, нет там ничего интересного. Ну, вроде неплохо получилось. Я глянул перед собой, вижу, метров на пяток вижу, а дальше ничего не давал разглядеть свет. Все лучше, чем ничего. Я забросил мешок на спину, подмигнул сам себе, улыбнулся и пошел вперед парадным шагом, высоко поднимая ноги и чеканя шаг.

Глава 24

Тьма. Свет. Коридоры. Одинаковые коридоры и вся разница в них, что первый был полон тьмы, словно душа какого-нибудь темного властелина, а второй светел как лик ангела. И первый мне нравился больше, хотя бы тем, что во тьме я мог хоть что-то видеть. Может быть, сказывался свет грибов на стенах в самом его начале, а быть может, умение, что позволяло видеть во тьме. Хотя последнее вряд ли имело уж такой вес, какого оно там у меня уровня? Второго? Третьего? Надо бы блокнотик завести, чтобы записывать, раз уж у меня интерфейс не доступен.

Но там, во тьме, я чувствовал себя спокойно. Здесь же, в залитом ровным ярким слепящим светом коридоре, я нервничал. И нервничал сильно и занервничал еще больше, когда ради отдыха глаз и эксперимента опустил глаза в пол и не увидел собственной тени. Я застыл, вытянул руку, но и она не отбросила на пол хоть малейший намек на тень. Палец, поставленный на ладонь, как колышек в солнечных часах тоже не дал тень. Никакой. Я крутил им из стороны в сторону, я накрывал ладонь тряпкой, я поднимал пальцы и ставил палец за них — бесполезно. Тень так и не появилась.

И вот тут на меня накатила паника. Не скажу, что я сильно ценил свою тень, но и потерять то, что сопровождало тебя всю жизнь, было мягко сказать неприятно. Тяжело дыша, словно рыба, выброшенная на берег, я опустился на пол, уперся руками в холодную поверхность камня. Стало легче, немного но легче. Постояв так пару минут, я сообразил, что тень здесь все-таки есть, пусть маленькая, но имеет место. Где? Да здесь, прямо у меня перед глазами. Кое-как смотанный вокруг головы тюрбан позволял глазами не ослепнуть. Ну что ж, это несколько успокаивает, надо только пройти весь коридор насквозь, плюнуть на стену и двигать дальше.

Интересно, что ждет меня там, но гадать я не стал, увижу, если дойду и не ослепну. Я глянул вперед, ничего не видно, назад, тоже ничего, как не видно ни стен, ни естественно потолка. Я мог разглядеть только пару квадратных плит прямо у своих ног, но дальше все тонуло в ярком свете. И все же интересно, почему я еще не ослеп.

Размышляя над физикой, думая, почему в школе не уделял ей должного внимания. Пытаясь оправдать себя тем, что я весь насквозь такой гуманитарий и тех крупинок знаний, что обосновались у меня в голове для жизни вполне достаточно, я шел вперед шаг за шагом, переставляя ноги и ожидая подлянок. С них, создателей этого места станется, подсунут под ноги какую-нибудь дрянь, а я и не замечу. Дрянь вывалилась из света, к моим ногам в весьма неожиданной форме. Это не была привычная уже горка мешковины, это был мервец, самый настоящий, не истлевший. Хотя по сияющему у ног мертвеца я безошибочно определил Бездушного. Наклонился, поднял кристалл, и увидел ту самую кучку тряпок, что остается после смерти одного из нас. Так, не понял, а это кто?

Я повернулся к мертвецу. Покойник лежал здесь уже давно, судя по высохшему, словно забальзамированному телу. Ну как лежал, он, точнее она, судя по двум бугоркам на груди, упиралась ногами в пол, словно пыталась отползти, голова ее смотрит вперед, а рот открыт, и я почти слышу ее отчаянный вопль. Интересно, она так умерла? Спасаясь от кого-то, или чего-то? Да и умерла не одна, и кучка и кристалл прямо-таки кричат об этом.

Трогать ее я не стал, умерла и умерла, пусть себе лежит, не стоит беспокоить мертвецов, без особых на то причин. У меня таких причин нет. Я на корточках добрался до кучки тряпок, нашел в них кинжал с кривым лезвием, вымазанным чем-то зеленым и, не разбираясь, сунул его в сумку. Вернулся к трупу, внимательно его осмотрел, нет, на ней ни ран не порезов. Визуально нет. Можно ее раздеть и попытаться найти на обнаженном теле, но я не хотел и даже экспериментатор и тот был против. Ну, спи с миром, странная девушка. Мне интересно, какого черта ты здесь делала, но спрашивать у тебя я не стану, пусть твоя тайна умрет с тобой.

Еще две кучки тряпок нашлись немного дальше. Первая стала мешковиной, но вторая вполне себе сохранила товарный вид, а так же форму истаявшего тела. Трогать я ничего не стал, кристаллов набрал еще во тьме столько, что запросто обвалю местный рынок по продаже опыта, если таковой здесь имеется. Да и надоело мне ковыряться в останках, еще чего доброго подцеплю какую заразу. А потому я лишь осмотрел мертвецов, даже не наклоняясь, и двинул дальше.

Да сколько можно идти вот так по яркому свету. Я устал, хочу, есть, хочу спать, хочу пить. И если пить и есть я мог и на ходу, наплевав на все запреты врачей, то поспать, не получится, и я держался, сколько мог, но когда глаза сомкнулись сами по себе. Я свернул с дороги, отмерив примерно прямой угол, и направился к стене. Должна же здесь быть стена, ведь это коридор. Или нет?

Но это был коридор и стены в нем имелись. Удобные, не слишком жесткие, без всяких шипов или углублений, в общем, то, что нужно вымотанному телу. Глаза закрылись сами. Яркий свет мешал, но мозгу уже было все равно, он сам себе приказал не замечать его и погрузился во тьму. Я слышал, как радостно заскрипели его шестеренки, замедляя свой бег, и губы мои расплылись в счастливой улыбке.

— Зачем ты пришел сюда? — громыхнул над моей головой тяжелый властный голос.

Я открыл глаза, посмотрел на стоящее передо мной нечто. Оно было... было... бестелесным. Белое, почти прозрачное, с ярким белым же огоньком, в том месте, где у людей сердце. Голова его вытянула и заканчивается не то кисточкой, не то колокольчиком свисающим до того места откуда ноги растут. Голова эта бесконечно поворачивается, но глаза не двигаются. Совсем. Белые пустые глаза зорко смотрят на меня, скользя в глазной прорези. А как еще назвать слившиеся воедино и разросшиеся на всю голову глазницы. Ноги тоже срослись, утончились и пола касается только тонкий хвостик. Рук я не заметил вовсе.

— Кто ты, чудо? — неожиданно резко даже для самого себя спросил я.

— Зачем ты пришел сюда? — грозно громыхнуло существо.

— Да кто бы знал, — я поднялся, посмотрел на то место, где должна была лежать моя сумка, и не увидел ничего. Брови мои против воли поднялись. — Ты куда сумку мою дел, сволочь? — я уставился на висящее передо мной существо. — Здесь только ты и я, когда я засыпал, сумка была, а теперь ее нет, я сам у себя красть бы не стал, остаешься только ты. Так, где сумка, сволочь? — я грозно двинулся к нему.

— Не брал я твою сумку, — вдруг пискнуло существо и задрожало. — Не брал! Ничего не брал, — и растаяло.

Я закрыл глаза, встряхнул головой, открыл глаза и проснулся. Я сидел там, где и засыпал, но сумки на месте действительно не было.

— Э! — рявкнул я, чувствуя, как спокойствие разливается по моему телу. — Какого черта? Кто сумку украл? Верни сам, и забудем об этом, или мне тебя искать?

— Искать! — радостно взвизгнул кто-то, и мне стало страшно, даже не смотря на усиливающийся потом спокойствия. Я уже привык, что со мной разговаривает эхо, но оно отвечало сухо и голосом, смутно напоминающим мой, а этот визг на мой голос совершенно не похож. А значит, здесь есть еще кто-то кроме меня.

— Я ведь найду! — щурясь и не видя ничего даже у себя под носом, пообещал я.

— Найди! — снова взвизгнул кто-то из света.

Спокойствие окатило новой волной. Я потянулся, разминая шею и сел к стене.

— Да пошел ты! — проворчал я. — буду я еще тебя искать, — и громче: — нужен ты мне больно! Сумку жаль, подарок бабушки и единственная память о ней, но да черт с тобой пользуйся! И не тревожь меня, я спать!

Я демонстративно сполз на пол, сунул под голову обе руки и закрыл глаза. Даже с закрытыми глазами свет был слишком ярок.

— Найди! — тоненько и как-то грустно пискнуло из света.

— Что не понятно? Я же сказал, что сплю!

— Найди, а? — заискивающе попросил голосок.

— Ты чего такой вредный? — я сел. — Сумку украл, спать не даешь, а ведь я даже не знаю, как ты выглядишь.

— Ну, найди,- жалобно застонал свет.

— Скучно тебе, да? — я сокрушенно покачал головой, чувствуя, как новая волна спокойствия прокатывается по телу. А мне начинает нравится это ощущение. — Хорошо, я согласен тебя найти, но знаешь, я уже говорил тебе, что не знаю, как ты выглядишь, да и не видно мне ничего в таком свете. Даже и не знаю, как тебя искать. Вот, — я выдернул нож с пояса. — Это не ты? Знаю что не ты, но ничего другого найти здесь не смогу. Вот если бы ты свет убавил или хотя бы очки темные дал, да показался на минуту, мы могли бы поиграть.

— Играть! — радостно взвизгнул кто-то, прячась в свете, и замолк.

Я усмехнулся, волна спокойствия прокатилась обратно, снимая не нужную нагрузку на психику. Не успел я пожалеть об этом, как на мои ноги упали круглые темные очки.

— Играть! — счастливо крикнул свет, не оставляя больше мне выбора.

— Хорошо, — кивнул я. — Мы поиграем, — я надел очки, стало лучше, но не сказал бы что отлично.

Все покрылось коричнево-серой дымкой, но сквозь эту дымку проступила дальняя стена. Не достаточно четко, чтобы видеть детали, но достаточно, чтобы представлять ширину коридора. Я задрал голову к потолку, но свет, идущий оттуда, был так силен, что даже очки не помогли.

— Прячься! — я вскочил.

Ответом мне был радостный заливистый смех.

Я медленно огляделся, вот черт, я до тупика не дошел каких-то метров двадцать. Тут осталось то всего пройти прямо, перелезть через кучу тряпья, или обойти ее и я... я уставился на кучу мешковины. Даже по беглым прикидкам она доходила мне до пояса, я может быть и выше. Это ж, сколько бездушных сложили здесь свои головы? И возле самой стены, преодолев два коридора. Пройдя их насквозь, но, не сумев отпереть дверь ведущую дальше. Значит тот способ, что помог мне открыть дверь сюда, отсюда меня не выведет. Но, у меня есть невольный помощник, он-то мне и поможет, надо только его найти. Еще знать бы, что искать.

Я медленно шел по коридору вдоль стены, внимательно вглядываясь в орнамент на полу и видимой части стены, пытаясь в них найти ответы на вопросы, мучающие меня. И основной, каким образом открыть дверь. В том, что стена, которой заканчивался коридор именно дверь, я ни минуты не сомневался. Вторая волна спокойствия сошла с моего тела, чтобы спустя минуту вернуться на место. Я не собирался ее вызывать, но страх остаться здесь навсегда, возник внезапно и тело задрожало. После же волны, дрожь ушла, и я все так же медленно двинулся дальше.

Вот и куча тряпок. Похоже, их сюда стащили, сомнительно, чтобы умные и ушлые бездушные вот так гуртом ложились здесь или умирали, забравшись на ее вершину. К куче тряпья я не пошел, обойдя ее так далеко, как только смог. Искать невидимое существо, кем бы оно ни было, я не собирался. Да, сумку жаль, там еда и оружие, но и черт с ним, этот свет со всех сторон мне порядком надоел, хочется немного темноты для разнообразия.

Стена была ровная. Совсем, словно кто-то отполировал ее, удаляя мельчайшие камушки и заделывая трещинки. Такой гладкой поверхности я не видел в своей жизни никогда. Конечно, стекло могло бы с ней соперничать, но здесь не стекло, здесь камень и он совершенно гладкий. Я прикоснулся к камню, провел по нему пальцами, нет ни малейшего намека на выпуклости или впадинки. Оглянувшись, и спрятавшись словно вор, я плюнул на стену.

— Искать! — яростно пискнуло за спиной.

— Ищу, — отозвался я и резко развернулся. Что-то молнией слетело с вершины горы мешковины.

— Я тебя видел! — крикнул я.

— Искать! — довольно и заискивающе засмеялось существо.

— Да я уже понял.

Я действительно понял. Понял то, что мне, в этом слепящем даже сквозь одолженные или подаренные очки, свете я не найду способа открыть эту чертову дверь. Значит, мне надо найти того, что скучает здесь.

— Пару вопросов можно? — крикнул я.

— Да! — голос существа раздавался отовсюду разом, словно у меня в голове рождались его слова.

— Давай договоримся, я тебя ищу, и когда найду, ты отдашь мне сумку и покажешь, как открыть дверь.

— Сумка твоя, дверь — нет.

— Так не пойдет.

— Искать! — тонкий писк изменился на требовательный хриплый рык.

К этому я готов не был и, отступив на шаг, поскользнулся на выпавшем с кого-то кристалле, упал, ударился головой, рефлекторно сжал ладони и сломал подкатившийся под руку кристалл. Жуткая нестерпимая боль тут же пронзила тело. Желудок сжался, тошнота подступила к горлу, я перевернулся на бок, и меня вывернуло наизнанку. Я бился в конвульсиях на полу, возле кучи мешковины, мечтая присоединиться к тем, кто уже умер здесь. И вместе со мной в таких же конвульсиях бился коридор. Между приступами боли я успевал увидеть, как подпрыгивает, но почему-то не разваливается куча тряпья, оставшаяся от бездушных. Страха, как в первый раз я не чувствовал, потому что знал, что это пройдет, да и спокойствие помогло, оно лишило меня всех прочих эмоций, оставив с болью один на один и я с ней совладал.

Все прекратилось, так же как и началось. Боль ушла в один миг, оставив мое изможденное тело лежать на полу и дергаться. Больно больше не было, но мышцы продолжали быть не то электрические разряды, не то приступы эпилепсии. Когда закончились и они я вытянулся на полу, тяжело дыша и глядя в яркий светящийся потолок сквозь треснувшие очки. Хорошо, хоть не в глаз себе их разбил.

— Хорошо? — услышал я тихий обеспокоенный голос, идущий с вершины кучи останков моих предшественников. — Ты хорошо?

Я приподнялся на локте и взглянул туда. На самой вершине, сложив на мохнатых коленках мохнатые же ручки, сидело существо, покрытое святящимся мехом. Даже его не то белые, не то синие глаза и те светились.

— Да, — я поднялся на локте, не сводя взгляда с существа. — Все хорошо. Жить буду.

А может, и не буду. За спиной существа появилось второе. И оно было мне откуда-то знакомо, словно я встречался с ним совсем недавно, но никак не мог вспомнить, где именно.

— Сумка, — пробасило большое существо, и глаза его прокатились по глазницам.

Вот теперь я тебя вспомнил. Это ты приходил ко мне во сне, если это был сон. Но как он смог.

— Сумка! — повторило большое существо, маленькое грустно вздохнуло, и к моим ногам упала моя же сумка. — Иди! — его глаза остановили бесконечный бег и уставились мне за спину.

Я повернулся. О, как! Дверь открыта! Но как? Да какая разница, можно хоть сейчас... Я взглянул на грустно смотрящего на собственные мохнатые лапки малыша.

— Не закроется? — спросил я, кивнув на дверь.

— Твой путь, — пробасил большой. — Он ждет тебя.

— А может подождать немного. Полчаса или скажем часик? — спросил я, уже говоря, поняв, что здесь совершенно иное время, но существо меня поняло.

— Он ждет тебя давно. Может подождать еще немного.

— Там еще коридор?

— Да.

— И не один?

— Да.

— И мне придется все их пройти?

— Он решит это сам. Ты идешь твой путь, но решает, как ты идешь — он.

— И он, — хотя, наверное, надо говорить «ОН» или хотя бы «Он» и произносить это с придыханием и почтением в голосе. Надо, но кто я? Пешка, что и не собиралась сюда попадать, да к тому же с Земли, а мы всем известные невежды, обгадившие даже свой родной мир. Да к тому же я русский, а мы не отличаемся особой вежливостью. На чужой территории точно, — Он может подождать?

— Да. Ему интересно зачем?

Я улыбнулся, положил сумку под стену и как профессор, стоящий на кафедре поправил очки указательным пальцем.

— Эй, малыш, — белое существо подняло на меня взгляд. — Ты хотел поиграть? — его голова, или то, что заменяло ему голову, в общем, то место где у него были глаза, медленно опустилась и снова поднялась. — Так прячься! — и я закрыл глаза руками.

Свет пробивался и через очки и через закрывавшие их ладони, но глаза мне и не были нужны, достаточно было радостного удаляющегося визга и одобрительного, довольного баса здоровяка.

Глава 25

Наверное, не стоило мне сюда ходить. Наверное, стоило послать подальше и синюю морду Горди, и симпатичное личико Клары и остаться наверху. Наверное, стоило приложить хоть какие-то усилия, чтобы понять, почему эти двое так настырно старались меня сюда запихнуть. Настырно настолько, что меня даже чем-то опоили, или околдовали. Наверное, стоило и в этом разобраться. Однако я ничего из этого не сделал.

А вот что сделал, так это добровольно сюда нырнул. И главное слово здесь добровольно. Сейчас, сидя под многометровой толщей камня, в промокшей до нитке одежде, чихая через вдох и еще чаще вытирая текущие из носа сопли, я мог сколько угодно размышлять, почему не было сделано ничего для спасения моего покрывшегося сеткой морщинок тела. За душу я не боялся, ее у меня и так по заверениям всех встреченных нет. Хотя все те же встречные говорили, что Бездушные не болеют, но из моего носа текло так, словно внутри прорвало какую-то плотину. Правда никаких серьезных неудобств течение из носа не доставляет, да и более того, я склонен думать, что текущая из носа жидкость не сопли, а конденсат. Ведь сижу я на мокром камне в самом мокром месте этого мира. Если не считать океана, конечно.

Я вздохнул и в сотый раз огляделся. Нет, ничего не изменилось. Все так же по стенам стекает мутная жидкость, собирается в специальные каналы и куда-то утекает. По тем же стенам ползут лианы, правда многие из них высохшие, сморщенные, и для меня остается загадкой как у них получилось засохнуть в такой сырости. Света здесь меньше, чем в коридоре, где свет лился отовсюду, но куда как больше чем в кромешно темном, но свет имеет зеленоватый оттенок, отчего кажется, что все окружающее меня пространство не больше чем поднятый со дна болота и временно осушенный кусок утонувшего храма.

Я соскучился по свету, я соскучился по тьме, я соскучился по яркому пусть и чужому солнцу над головой. А еще я сильно скучал по Горди, что странно учитывая, как он со мной поступил. Однако я скучал и чтобы не совсем захандрить представлял, с каким наслаждением вомну нос ему в череп. Если допрыгну, конечно.

Я вздохнул. Сидеть на камушке можно бесконечно долго, особенно, если учесть, что под моей пятой точкой камушек успел высохнуть, вот только сидение без движения не приближает меня к цели моего путешествия. Еще бы знать, в чем она, цель эта.

Я потянулся, еще раз вздохнул, наклонился, с трудом стянул сапог с опухших от влаги ног и вылил из него воду. Это начинало бесить. Я вроде и в лужи не забирался, и обходить излишне мокрые места старался, и все равно, каждые двадцать-тридцать шагов был вынужден выливать из сапог воду. А выливая каждый раз, пытался поймать невесть откуда взявшуюся в сапоге рыбку. Маленькую такую, блестящую, но совершенно не ощущаемую. Первые разы я игнорировал ее, морщась и тихо матерясь, но потом живущий во мне экспериментатор воспротивился пустому переливанию воды из сапог на землю и решил поймать рыбку. Я спорить не стал, решив устроить некое состязание, способное хоть как-то разогнать все больше охватывающее меня безразличие. И это помогло. Раз на пятнадцать, примерно. Однако сейчас рыбки вели со счетом сорок семь — ноль и это вгоняло меня в уныние куда как больше, чем атмосфера вокруг.

Я встряхнул сапог, залез в него рукой, утонув по локоть, пошерудил там, пытаясь ухватить рыбку в слепую, но не смог. Тогда я подставил ладонь и начал медленно сливать воду. Когда последняя капля мутной жижи протекла сквозь пальцы и упала на пол, я с удивлением уставился на пустую ладонь. Снова сунул руку в сапог, пытаясь найти рыбку пусть и в мокрой, но не хлюпающей обуви. И снова ничего. Нет рыбки. Пятьдесят раз была, а теперь нет. Кончились видать. Я усмехнулся, перевернул сапог, и рыбка лишь блеснула серебряной чешуей и исчезла в мутных водяных потоках.

— Да какого черта! — я вскочил на ноги, совершенно забыв о сапоге в моих руках. — Это кто тут со мной шутки шутит?

Я ожидал ответа одного старого, знакомого еще по темному коридору приятеля, но даже он не ответил. Лишь звук разбивающихся о каменный пол капель и больше ничего. Еще раз выругавшись, на этот раз от всей души, я сунул ногу в сапог и ощутил едва заметное прикосновение чего-то холодного к пальцу. Попалась!

Я скинул сапог, сунул туда обе руки и радостно захохотал, когда мои пальцы ухватили что-то трепещущееся.

— Не уйдешь! — захрипел я, чувствуя, как острые зубки рыбки впиваются в мой палец.

— Не уйдешь! — я вытащил руку, чувствуя, как крохотные зубы рвут кожу.

— Не уйдешь! — я сжал пальцы, чувствуя, как маленькое тельце ломается внутри кулака.

Я разжал пальцы и с удивлением уставился на висящую на них крохотную, вроде нашей гуппи рыбку с невзрачным серым хвостиком и ослепительной серебряной чешуей. Рыбка дернулась, отпуская кожу, но я успел ее схватить и перестарался. Сквозь плотно сжатые пальцы потекла кровь. Красная, как у самой обычной земной рыбы.

Я снова выругался и подавился ругательствами. Где-то совсем рядом заскрежетала каменная плита, открывая проход дальше. Я вскочил на ноги, закрутил головой и увидел... нет, совсем не то, что хотел. Ко мне, серьезно припадая на правую ногу, ковыляло существо. Коричневое, словно хорошо выделанная, и обработанная кожа с моих ботинок там, на земле. Бесцветные глаза существа смотрели на мена не то с осуждением, не то с ненавистью, а может, эмоции в них менялись так часто, что я не успевал их осознавать. Узкий, словно сплющенный подбородок медленно опускался, чтобы мгновение спустя захлопнуться с громким бульканьем. Два сломанных белых клыка торчали из его рта вверх, два целых, но желтых, прорывая верхнюю губу, упирались в нижнюю, отчего звук закрывающихся челюстей сопровождался недовольным урчанием. Одето существо было явно не по погоде. Здесь бы следовало дождевик, да болотные сапоги надевать, а он явился в сандалиях, да длинном коричневом плаще. А может и не плащ это, а роба, какая магическая. Но больше чем его странный вид меня заинтересовало копье, что сжимала сухонькая ручонка. Вот копье внушало страх. Во-первых, оно было раза в два больше коротышки. Во-вторых, лезвие его имело с десяток зазубрин предназначенных явно для того, чтобы кожу рвать. Как гарпун, честно слово. Да это и есть гарпун! Вон и кольцо посредине и обрывок веревки имеется. Ну, и, в-третьих, коротышка явно умел им пользоваться. Он шел, не опираясь на него, а слегка им поигрывая, крутя в ладони, но не выпуская.

Я напрягся. Не скажу, что все встреченные мною здесь отличались дружелюбием, да и видел лишь двух обитателей данного места, однако ни мелкий, любящий играть в прятки дух, ни его более крупный приятель агрессивными точно не были. И все. Больше я никого здесь не встречал, эхо можно не считать. Однако коротышка в коричневом плаще, дружелюбием явно не страдал.

— Зачем ты убить его? — спросил он с дичайшим акцентом, голосом, от которого по промокшей спине моей потекли струйки пота.

— Он не сделать тебе ничего плохого. Но ты убить его. Зачем? — копье в руках коротышки качнулось, и острие уставилось мне в грудь.

— Я не хотел, — честно признался я. — Поймать рыбку хотел, но убивать ее и не думал. Так вышло.

— Рыбку? — коротышка оживился. — Где рыбка? Я хотеть вкусный сладкий рыбка. Где?

Он подался вперед, отодвигая копье в сторону. Дышать стало легче, очень уж неприятно, когда в грудь тебе направлено острие копья и от тебя хотят чего-то узнать.

— Где? — требовательно и в то же время заискивающе спросил он.

— Вот! — я пожал плечами и разжал ладонь, показав рыбку. Точнее то, что от нее осталось. Раздавленная рыбка не выглядела аппетитно, собственно она никак не выглядела. На моих пальцах осталась серебряная чешуя, а тело ее превратилось в кашу из костей и крови. Коротышка, жадно смотревший на мой сжатый кулак и облизывавший губы в предвкушении угощения, вздрогнул, выронил копье, а затем упал и сам. Его мелкое тело сотрясалось от спазмов, грозя вывернуть его наизнанку. Того и гляди продемонстрирует чем завтракал сегодня. Так мне показалось, и лишь спустя какое-то время я понял, что он и не собирается изрыгать из себя завтрак. Он плачет. Как ребенок. Его рыдания наполнены такой болью, таким страхом, что мне стало его жаль. Я подошел и положил руку ему на плечо.

— Ну чего ты? — я погладил его по голове. — Это же всего лишь рыбка. Я таких уже десятков пять сюда выпустил.

Он поднял на меня взгляд, скривился, покосился на валяющееся у ног копье. Взгляд его я проследил и ногой оттолкнул оружие подальше.

— Или она у вас в красную книгу занесена?

Коротышка что-то зашипел, взгляд его стал совсем не добрым, тонкие пальцы вцепились в каменный пол, еще немного и он на меня бросится. Я отступил на шаг и оттолкнул копье еще дальше. Коротышка подтянул ноги, готовясь к прыжку. Я достал меч. Он зашипел, выпрямился и застыл. Взгляд его стал совершенно пустым, чтобы спустя мгновение обрести разум. Он встал на ноги, отряхнул плащ там, где должны находиться коленки и поклонился.

— Вас хотят видеть, — не разгибаясь, произнес он, и голос его начисто лишился какого-либо акцента.

— Кто? — спросил я, не убирая, впрочем, меч.

— Он, — выдохнул коротышка.

— Я! — прогремело под невидимым потолком коридора.

Я против своей воли рухнул на колени. Паника на мгновение плотно сковала мышцы, но тут же сошла, повинуясь прокатившейся по телу волне тепла. Спокойствие привычно взяло под контроль тело, а спустя еще минуту и разум. Я понял, что убивать меня никто не собирается, а потому кивнул и протянул руку коротышке.

— Ну, так пойдем, — усмехнулся я. — Не хорошо заставлять Его ждать.

Хотя честно сказать, мне было плевать, будет этот неведомый «он» ждать или нет, но родители воспитывали меня вежливым человеком, и вложенное ими воспитание не позволяло заставлять хозяина всего этого места ждать. По крайней мере, я надеялся, что это будет хозяин.

Зря надеялся. Громогласным существом, чей голос заставлял кровь холодеть в жилах, а пропитанные влагой стены дрожать, оказался чуть более высокий и чуть более сморщенный, чем мой провожатый, старик. Старик этот восседал на куче промокшего, подгнившего и потому воняющего тряпья, в котором смутно угадывались очертания одежды Бездушных. Смутность растаяла, стоило мне посмотреть по сторонам. Там на полочке криво прибитой к стене рядком стояли кристаллы разных размеров и цветов. Последнее меня удивило. Я как-то уже привык к красным кристаллам, но здесь на полочке были и голубые и нежно розовые и желтые и коричневые и даже один белый. Я сглотнул. По самым скромным подсчетам, при одном лишь беглом взгляде на полку, я успел насчитать штук семьдесят кристаллов. Это ж сколько Бездушных дошли сюда, чтобы окончательно оформить свою смерть?

— Нравится? — проследив мой взгляд, спросил старик.

— Красивая коллекция, — кивнул я. — И тебе, наверное, не хватает всего одного маленького кристаллика от пешки?

Старик вопрос мой проигнорировал, и только потому как дрогнули его губы, я понял, что он бы от моего кристалла не отказался.

— Как вы здесь выживаете? — ощущая, как новая волна спокойствия сносит налетевший легкий страх, спросил я. — В смысле здесь же ни еды, ни воды чистой нет. Тина да грязь одна. Как? И кто вы? — спохватившись, задал я вопрос, который наверняка стоило задать первым.

— Мы слуги нашего господина, — ответил старик елейным голосом и совершенно без акцента. — Я старший, а он, — он кивнул на мнущегося за моей спиной коротышку. — Он младший. Точнее я слуга господина нашего, а он мой слуга. Так было, но за не одну тысячу лет, слуга неизменно превращается в друга. А как мы выживаем? Раньше рыбу ели, но потом сюда пришли вы — Бездушные, — ого сколько презрения. — И рыба ушла. Но господин не забывает о нас, он позволил нам есть ее, — старик повернул голову и кивком указал на ползущую по стене лиану. — Правда она нам надоела, — старик тяжело вздохнул. — Господин обещал, что скоро мы будем хорошо кушать, но не сказал когда. А ты, Бездушный, ты убил малька, что должен был заселить наш мир снова вкусной рыбой.

— Этот малек ваш мои сапоги заселял! — не сдержался я.

— И ты не мог потерпеть? Зачем ты его убил?

— Я случайно! Я поймать его хотел, посмотреть кто это и что. Я же сутки по твоему коридору бреду, куда не знаю и где выход не понимаю.

И это правда. Я уже дошел до дальней стены. Ощупал ее всю сверху донизу и обратно, исцарапал все пальцы, осушил запасы слюны, восполнил их и снова осушил, но чертову дверь так и не нашел. Даже намека не нее. А когда по глупости попытался сунуть нож между полом и стеной, то выяснил, что никакой, даже малейшей щели там нет. Как нет ее и с боков. Сплошной монолит. Хотя нет, конечно, просто я не там выход искал. И сдается мне, этот старикашка со мной информацией не поделится.

— Нет отсюда выхода, — хищно усмехнулся старик. — Ты пришел, Бездушный.

Третья и последняя волна спокойствия окатила мое тело, но даже она оказалась не в состоянии сбить то удивление, что я испытывал сейчас.

— В смысле? — осторожно спросил я. — Что значит пришел?

— То и значит, — крякнул старик. — Это последний коридор дороги ведущей в тупик. И выхода отсюда нет. Никакого! Даже если ты пойдешь назад.

Взгляд старика стал хитрым-хитрым, какой бывает у нашкодившего и ушедшего от наказания школьника.

— То есть, — решил и я схитрить, — если я все же пойду вперед, то выход найду?

— Не спереди, ни сзади, ни сверху, ни снизу, ни справа, ни слева нигде нет выхода. Даже если ты встанешь на голову и попытаешься увидеть выход так, ты все равно его не найдешь.

— То есть, он все-таки есть? — я смотрел на старика, широко улыбаясь, но моя улыбка его не проняла.

— Это конец твоего пути, Бездушный. Самый что ни на есть конец. Посмотри на эту полку, видишь, сколько на ней кристаллов? Не надо, не думай, что это мы их всех убили. Не всех. Только троих. Видишь вон те, что стоят в сторонке. Вот их действительно убили мы. Все остальные, — он встал и подошел к полке, — умерли сами. Вот этот, — он поднял большой кристалл, размером чуть меньше мяча для регби. — Вот этот бросился на меч, когда скука и голод стали невыносимы. Вот эти двое, — старик любовно погладил два одинаковых синих кристалла — с ними было весело, но они не подели ее, — и он прикоснулся к желтому, — и убили друг друга. А она, неудачно поскользнулась, когда пыталась влезть по стене на потолок. Она упала и сломала себе шею. И тогда вот этот, — он взял в руку кристалл с теннисный мяч, — очень сильно загоревал. Он впал в безумство, и я не знаю, как он умер. Мы нашли его тело, точнее то, что от него осталось только через пять дней. За вами так весело бывает наблюдать.

— А этот? — я ткнул пальцем в огромный белый кристалл. — Как умер этот?

— Этот? — старик пожевал губы, явно думая стоит ли говорить об этом или нет, но все же решил что стоит. — Этот, точнее эта, до последнего пыталась найти выход. Она нашла вход сюда, так же как и ты, поймав рыбку. Она пыталась нас пытать, — он замолчал и засмеялся — пыталась пытать, звучит же а? — и он снова засмеялся. — Но сложно пытать то, что давно умерло, пусть не плотью, но духом. Хочешь ее силу? — старик взял кристалл с полки, покрутил его в руках и кинул мне. — Возьми! Возьми, сдави его! Ты станешь сильнее! И быть может, тогда ты найдешь выход отсюда, — он снова засмеялся. — Вот сюда, на полку!

— Не-а, — я вернул кристалл на место. — Не хочу. Знаешь старик, если мне суждено умереть тут, то пусть оно так и будет. Я готов к смерти. Но ломать кристалл я не стану.

— Ты не хочешь силы? — изумился он. — Вы Бездушные гоняетесь за ней по всем мирам. Я видел то наслаждение, что испытываете вы, впитывая чужую мощь, становясь сильнее. И вот она стоит перед тобой. Почему? Почему ты не хочешь ее взять? Ведь на доске она тебе нужна.

— Ты путаешься в показаниях, — вздохнул я. — Ты говоришь, что выхода отсюда нет, и провоцируешь меня доской. Но даже не это причина. Причина в том, что мне больно. Очень больно поглощать чужую силу. И я не хочу....

Договорить я не смог. Острое ржавое зазубренное лезвие гарпуна вышло у меня из груди ровно посередине.

— Жаль, — вздохнул старик, глядя, как я медленно оседаю на пол. — Ты мог бы стать хоть немного сильнее перед смертью.

Резким движением он приблизился ко мне, в руках его появился меч. Один короткий взмах и голова моя, подпрыгивая, покатилась по полу. Я успел увидеть, как падает к его ногам мое мертвое обезглавленное тело.

Вы были уб...

Интер... пе.

Ост...9...ней.

Вот и все, что успело мелькнуть перед моими глазами, прежде чем прыгающая моя голова остановилась, уткнувшись в стену, и глаза ее заволокло тьмой.