Сто и одна ночь

Глава 1

Я прячу руки за спиной, но слишком поздно: хозяин кольца уже стоит в дверном проеме. Сквозняк с грохотом захлопывает окно, и после этого звука, больше похожего на выстрел, становится тихо, как в склепе. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и поэтому кажется, что ничего ужасного еще не произошло.

— Пожалуйста, покажите ладони, — обрывает тишину Граф.

Его тон, бесстрастный, сухой, выдает то, что на самом деле скрывается за учтивостью.

Кольцо до сих пор у меня в руке. Я чувствую тепло металла, нагретого кожей, легкое давление аметиста в центр ладони. Невольно пытаюсь просчитать в уме варианты: оттолкнуть, обхитрить, уболтать, соврать, сбежать через окно…

— Покажите руки, — с нажимом повторяет Граф.

Впервые за три недели он смотрит вот так, прямо в глаза, и я физически ощущаю тяжесть его взгляда.

Необычное имя досталось Графу вместе с коллекцией антиквариата от родителей, о которых он почти ничего не знает. Имя подходит ему идеально. Он высокого роста — я едва достаю до подбородка. Виски выбриты, в темных волосах, зачесанных назад, седина, хотя ему только тридцать. Глаза глубоко-серые, в них мудрость зрелого человека, а может, обычная скука.

Не могу представить его загорающим на пляже. Или в одежде с гавайским принтом. Граф часто использует трость при том, что походка у него легкая, и надевает перчатки, хотя на дворе ранняя осень.

И вот он стоит передо мной: в черном пальто, в кашне, ладони сложены на рукоятке трости. А я на стуле (чтобы дотянуться до сейфа), в платье горничной, босиком...

Щелкает замок: Граф запирает дверь изнутри. Подойдя ближе, отставляет трость, кладет ладони мне на бедра... Мгновение — и я уже стою перед ним на полу. Едва выдыхаю, а Граф отпускает меня и отступает на шаг: так удобней прицеливаться взглядом. Смотрит равнодушно, но я чувствую его раздражение.

Протягивает руку. Спохватываюсь и кладу кольцо ему на ладонь. Пытаюсь улыбнуться.

Легкий скрип кожаной перчатки — кольцо зажато в кулак, — и снова воцаряется тишина. Если бы не гулкие удары собственного сердца, наверное, я бы услышала, как пыль оседает на книжных полках.

Постепенно выхожу из шока. Волосы, наспех собранные заколкой на затылке, растрепались. Одна из прядей щекочет шею — я ощущаю это только сейчас. Как и несуществующие отпечатки Графских пальцев на моих бедрах, легким жжением, не терплю прикосновений. Резко пахнет лилиями, стоящими в вазе на столе. В комнату просачиваются сумерки.

Такое странное чувство, словно эта кража все еще может сойти мне с рук. Хотя я так хорошо представляю, с кем имею дело.

Граф достает из кармана пальто белый платок, заворачивает кольцо, сует его за пазуху. Затем опускается на диван, набирает на мобильном короткий номер… И я наконец понимаю, что происходит.

— Не надо полицию! — выкрикиваю так громко, словно на самом деле ее зову.

Никакой реакции.

— Вы же писатель, верно? — пытаюсь томно произнести я.

— Да, а ты воровка, — жестко отвечает Граф.

Слышу в телефоне короткие гудки. Заставляю себя дышать и думать: я не могу допустить вызова полиции. Давай, Крис, садись на подлокотник дивана…

Сажусь. Нога за ногу. Платье словно случайно приподнимается куда выше колена.

Но Граф на это не ведется, даже телефон от уха не убирает, только окидывает меня взглядом. Неприкрытая насмешка в его глазах оживляет ощущение жжения на бедрах. Стискиваю зубы.

— Давайте заключим сделку, выгодную нам обоим, — уже без тени кокетства произношу я.

Слышу напряженный женский голос в телефоне, и от этого в солнечном сплетении словно крошится лед.

— С трудом могу такое представить, — Граф всерьез задумывается, даже взгляд отводит. — Хотя нет… — снова та же насмешка. — Вообще не могу.

— Ну давайте, вы же писатель! — я улыбаюсь, пытаясь разрядить обстановку. А в голове крутится: от трех до шести лет с конфискацией.

— …И все же не могу.

— Подождите! — ловлю его взгляд и уже не отпускаю. — У меня есть то, что вас заинтересует. История.

Граф что-то улавливает в моем голосе, потому как наконец убирает телефон от уха. Я медлю, но все-таки произношу следующую фразу:

— Эта история перевернет вашу жизнь, Граф.

Я чувствую отклик в его взгляде, мимолетный, но яркий, словно вспышка за пеленой дождя.

Секундное колебание.

— Допустим, — он сбрасывает вызов, но телефон по-прежнему держит в руке.

— Условия такие, — выпаливаю я, облокачиваясь на диван так, чтобы Граф больше не видел мое лицо — только ноги. От той краткой общности, которая возникла между нами, не осталось и следа. Теперь мы торговцы, обсуждающие сделку. — Я рассказываю вам историю по несколько часов в день, на протяжении… допустим, месяца. И если вы не остановите меня до конца этой истории, если вам не станет скучно, кольцо достанется мне. И, конечно, вы не сообщите в полицию.

Он делает такое резкое, нетерпеливое движение головой, что я тотчас исправляюсь:

— Просто никуда не сообщите. Украденное останется вашим.

— История правдивая?

— А это вы сами решите.

Граф медлит, только я уже знаю ответ. Но на всякий случай добавляю:

— Вы ничего не теряете.

— Кроме возможности наказать воровку.

— Вы всегда успеете это сделать.

Он откладывает телефон. Наконец-то… Я прикрываю глаза и запрокидываю голову — уф! Хорошо, что он не видит.

— Начнете прямо сейчас. Я должен понять, на что соглашаюсь. Но предупреждаю: если мне станет скучно, я позвоню в полицию. И предоставлю им кольцо с вашими отпечатками и видеозапись... Да-да, ваше прелестное личико запечатлено — как и факт кражи.

— Конечно. — Я поднимаюсь и одергиваю платье.

Прямо сейчас…

Зашториваю окно, зажигаю на камине свечи, задумчиво прохожусь по комнате — сгущаю краски, замедляю время. Касаюсь книжных корешков, статуэток и фото в резных металлических рамках — словно вбираю их в свою историю.

А еще недавно казалось, что самое сложное позади. Кольцо уже было у меня в ладони, оставалось только уйти. Не хватило пары минут, полусотни шагов… И вот теперь я собираюсь рассказать Графу сказку, которая так глубоко впиталась в мою душу, так крепко сплелась с сердцем, что стала управлять моими желаниями и поступками. Историю, которая привела меня в этот дом.

Граф уже снял пальто и перчатки. Удобно расположился на диване и теперь, словно коршун, следит за мной из мерцающего полумрака. Он уверен, что я блефую.

Опускаюсь на кресло, словно на трон. Кладу руки на подлокотники. Игры закончились, Граф. Начинается битва.

— Эта история началась несколько лет назад в небольшом городке, похожем на тот, из которого вы родом.

— Как вы узнали, откуда я? — с легким раздражением перебивает Граф.

— «Гугл» подсказал.

— Вы изучаете досье всех своих работодателей?

— Только тех, кто в требованиях к кандидатам указывает: «молчаливая, можно немая». Я могу продолжить?

Он делает невнятный жест рукой, мол, давайте.

— На окраине города, у самого леса, стоял двухэтажный деревянный дом, старый, кособокий — ему было за сотню лет, — прикрыв глаза, рассказываю я и словно наяву вижу эту постройку. Дряхлеющие стены все еще крепко держат залатанную крышу. Свет отражается в больших окнах, будто в зрачках человека. — Его построила большая зажиточная семья еще в те далекие времена, когда город только начинал прорастать из деревни. Дом много раз достраивали, переделывали и перекрашивали — если подколупнуть краску ножом, то вскроются десятки разноцветных слоев, точно годовые кольца у дерева. А семья все мельчала, пока не осталось из целого рода лишь двое — отец и сын.

Это дом с душой, воспоминаниями и мечтами. Я слышу его ворчание, когда дует ветер — такой сильный, как сейчас. Окна захлопываются — дом щурится, когда льет косой дождь. После недели жары небо взбунтовалось, оно пенилось и брызгало молниями. И дом, и весь город сливались с серым вечерним пейзажем, размытым грозой.

В такой вечер на втором этаже, в просторной комнате с четырьмя окнами, стоял, прислонясь к изъеденному жуками комоду, Глеб — семнадцатилетний парень, последний из рода Старобогатовых. То, что он видел, заставляло его сердце гулко биться о грудную клетку. Лана — медовая принцесса, дочь богатого владельца огромной пасеки — не обманула и пришла. Всем Кенам города предпочла его, парня из автомастерской.

Ее могла остановить его бедность. Или запах машинного масла, который так въелся в кожу, что не оттирался мылом. Или гроза, в конце концов. Но вот Лана здесь. Сидит на его широкой, застланной самотканым покрывалом кровати, укутанная в вязаный плед. Держит двумя ладонями большую кружку липового чая и дрожит от холода. И ее сверкающие сережки, браслетик, цепочка — все дрожит вместе с ней. Как же Глебу хотелось, чтобы на ней только это и осталось: сережки, браслетик, цепочка. У него все тело горело от желания дотронуться до нее.

Пришла бы к нему просто подруга, Глеб, не мешкая, предложил бы ей переодеться в свою сухую одежду. Но с Ланой было иначе. Он знал, что не сможет просто стоять, подпирая взглядом дверь, и слушать, как Принцесса раздевается за его спиной. Глеб чувствовал, резью в солнечном сплетении, покалыванием на кончиках пальцев, волнующим давлением в низу живота: единственный способ согреть Лану — это снять с нее одежду самому. Майку, прилипшую к телу. Бюстгальтер, шлейки которого, дразня, выглядывали из выреза. Шорты, набравшие так много воды, что поменяли цвет. Он словно в реальности ощутил, как его пальцы преодолевают сопротивление мокрой ткани, которая липнет к длинным загорелым ногам Ланы, к ее коже, прохладной после дождя… Глеб сжал пальцами выступ комода, чуть качнул головой сам себе — иди, чего ждешь, — и поймал ее взгляд.

Она действительно была принцессой — самая красивая девушка, которую он когда-либо встречал. Высокая, тонкая, грациозная. С невинными ямочками на щеках, большими карими глазами и волосами такого же сочного оттенка, как вересковый мед. Обычно Лана завязывала их в хвост, но сейчас пряди, распущенные, мокрые, спускались до груди.

Дощатый пол тихим скрипом отзывался на каждый шаг.

Глеб взял кружку из ее ладоней, отставил на стул и помог Лане подняться. Он хотел бы сорвать с нее одежду — руки прямо чесались. Так что пришлось сжать кулаки прежде, чем коснуться пледа и помочь ему сползти с ее плеч.

— Ты красивый… — Лана все еще дрожала, но это уже было волнение иного рода.

Красивый?.. Да, возможно, у него было красивое тело: загорелое, с заметными мускулами, хотя и слишком худое, чтобы его называли мужчиной. Но остальное… Глеб считал себя обычным. Короткие волосы до белизны выгорели на солнце. Заостренные черты лица, высокие скулы, тонкие губы. Разве что глаза необычного цвета: один серый, другой — серый пополам с зеленым. Но это ведь тоже не красота. Непривычно — вот и все.

— Ты сильный, умный и честный, — шепотом продолжила Лана, так крепко держась за него взглядом, что, казалось, отпусти — и она как со скалы сорвется.

Глеб перебил Принцессу легким прикосновением губ к ее губам. Какие мягкие, теплые… Не удержался и медленно провел по ним подушечкой пальца.

— У тебя были мужчины до меня?

Лана опустила голову. Потом снова попыталась уцепиться за Глеба взглядом, но не вышло — слишком близко оказались их лица.

— Нет…

Глеб замер на мгновение, чтобы пережить острое, незнакомое ему чувство: смесь ликования, благодарности, желания обладать и в то же время отдавать.

Одной рукой он притянул Лану к себе, другой — зарылся в ее волосы на затылке. Нашел губами ее губы. Медленно провел по ним кончиком языка. От этого легкого давления они раскрылись, словно бутон, и Глеб почувствовал ответное робкое прикосновение. Тогда он усилил напор, двинулся навстречу, и, когда их языки снова соприкоснулись, Принцесса прильнула к нему всем телом.

Знала бы Лана, какой силы воли стоили ему эти осторожные движения, как все в нем ломалось, гнулось, выворачивалось с корнями от жгучего желания. Доверчивость Ланы распаляла его еще больше, рождала глухое внутреннее рычание.

Дождь барабанил по стеклам, создавая особую мелодию, проникая глубоко в сердце, почти в унисон с его бешеным ритмом. Сумерки наполняли комнату и скрывали румянец на щеках Ланы. Глеб чувствовал его, лишь касаясь пальцами ее горячих скул.

Под маечкой Ланы тоже было горячо. Руки дрожали от переживаний, которые так сложно было держать в себе, пока он рисовал ладонями узоры на ее спине. Казалось, дрожь его пальцев проникала под кожу Ланы и, вибрируя, растекалась по ее нервам, вызывая ответное волнение. Невыносимо…

Больше Глеб не слышал шума дождя, не видел всполохов молний. Теперь все его органы чувств были настроены на то, чтобы украсть ее стон и еще один, и еще. Пальцами, губами, языком по коже — настойчивее, жарче…

Глеб знал, что запомнит этот день на всю жизнь. Только не думал, что произойдет это вовсе не из-за Ланы. Хотите чаю?

— Что? — Граф вскидывает голову.

— Чай, — я хлопаю ресницами, но стараюсь не переигрывать. — Чтобы согреться — как моя героиня. Из-за дождей в доме немного… зябко, — обнимаю себя за плечи.

— Да, зябко. Давайте.

Ухожу на кухню и, пока закипает чайник, стою, прислонясь к столу, стараюсь прийти в себя.

Кухня Графа словно пещера, высеченная в скале из черного мрамора. Убирать все эти сверкающие поверхности дело непростое. Утешала я себя только тем, что хозяин не предпочитает белый.

Свою чашку почти до краев заполняю крутым кипятком. Графу наливаю чай чуть выше середины чашки, разбавляю холодной водой. Поднимаю поднос с сервизом и слышу, как звякают друг о друга блюдца. Возвращаю поднос на стол. Сжимаю и разжимаю кулаки. Дышу. В этот момент и застает меня Граф.

— Вам плохо? — с такой же интонацией интересуются о погоде.

— Голова немного кружится, — отвечаю я, подавая ему чашку на блюдце.

Я снова в строю. Присутствие Графа невероятно меня бодрит. Как с тарзанки в ледяную воду нырнуть.

— Посмотрите на меня, — просит он, отставляя чашку на стол.

Я зацепилась мыслью за ледяную воду и поэтому не сразу понимаю, о чем просит Граф, а он не утруждается повторить — пальцами приподнимает мой подбородок. Прикосновение! Секундная паника — и я беру себя в руки. Пальцы у Графа теплые. А я думала, он весь изо льда.

— Один — серый, второй — серый пополам с зеленым? — Он рассматривает мои глаза, словно приценивается к ним.

— А разве вы, писатели, не так сочиняете истории? Вплетаете в тексты свой опыт, свои переживания… Почему бы мне не ввести в историю такую деталь, как цвет моих глаз?

Вместо ответа Граф садится на стул, обтянутый черной кожей. Делает крошечный глоток из чашки и довольно поджимает губу.

— Удобно, когда Шахерезада — еще и твоя горничная.

— Бывшая горничная, — выделяю интонацией первое слово. — Приготовление чая теперь моя милость, никак не обязанность.

— Хотите это обсудить?

Приходится прикусить язык.

Да, я хочу это обсудить. Не сейчас. Потом. Когда моя история станет для Графа не просто способом развлечься и скоротать время. И произойдет это очень скоро.

— Так что же такое случилось в тот день, что запомнилось… как его… Глебу больше, чем секс с красоткой-девственницей?

— Об этом вы узнаете завтра. — Бровь Графа взлетает: «Вот как?» — Если оставите входную дверь открытой. Я приду в полночь.

— Почему же именно ночью, Шахерезада?

Интересно, он вообще помнит мое настоящее имя?

— Потому что вы не спите по ночам.

— Об этом вам тоже «Гугл» рассказал?

— Об этом мне рассказал ваш ежедневный сон до полудня.

Граф машинально трет пальцем ручку чашки — вот и все, что говорит о его недовольстве, — ему все-таки придется искать другую горничную. Я ликую, хотя в глубине души понимаю: лучше бы он швырнул эту чашку о стену — учитывая, что я знаю о нем. Но пока позволяю себе обманываться. Моя история заинтересовала Графа. А значит, я в клетке с тигром, но еще не в его пасти.

Возвращаюсь в кабинет, чтобы забрать туфли. Оставляю ключ от дома Графа на столике. Выхожу на улицу — в морось, в ночь. Некоторое время стою на крыльце, вглядываясь в силуэты коттеджей через дорогу. Осознаю, что свет в окне напротив только что горел, лишь когда он гаснет. И что-то словно гаснет в моей душе. Возможно, это надежда, что все окончится хорошо.

Глава 2

Я уверена, что Граф хочет узнать продолжение истории, но все равно коротко выдыхаю, когда дверь поддается.

В прихожей темно и тихо. Пальто оставляю на вешалке, раскрываю на просушку большой черный зонт. У меня странное ощущение. Я бы назвала это интуицией — если бы смогла разобрать, что именно чувствую.

Поднимаюсь на второй этаж. Тишина густая, звенящая. Не слышно даже звука моих шагов — его скрадывает ковровая дорожка на лестнице. И только у самого кабинета я слышу легкую музыку и женский вокал — Граф любит джаз.

Дверь приоткрыта. Подойдя ближе, вижу любопытную картину. Стул, с которого вчера спускал меня Граф, находится на прежнем месте. А на нем на цыпочках, смахивая с полок пыль пестрой метелочкой, балансирует горничная. Рюши коротенького платья — мое-то было куда длиннее — подергиваются от ее усердной работы, трутся о голые загорелые ноги чуть ниже ягодиц.

Все-таки Графу пришлось нанять горничную. Я так довольна этой крошечной победой, что меня не смущает даже факт наведения порядка в полночь.

Собираюсь распахнуть дверь и замираю: на ногу горничной, аккурат под самыми рюшами, ложится мужская ладонь. Оборки мгновенно прерывают танец. Я настолько готова услышать хлесткий звук пощечины — и даже вмешаться в происходящее, — что не сразу верю своим глазам: ладонь медленно, совершенно безнаказанно, ползет вверх и скрывается под платьем.

Шок не позволяет мне отвести взгляд. Широко распахнутыми глазами я наблюдаю, что вытворяет ладонь. Легкая и тонкая ткань так льнет к руке, а движения Графа столь выразительны, что платье кажется прозрачным. Горничная охает, не прекращая выполнять свои обязанности. И только тогда я наконец осознаю — этот спектакль разыгран специально для меня.

От негодования перехватывает дыхание, щеки мгновенно вспыхивают. Отвратительно! То, что Граф издевается надо мной, и особенно то, что я так долго наблюдала за этим.

Отступаю, надеясь переждать этот накал страстей где-нибудь в самом дальнем уголке дома, но слышу требовательное:

— Входите!

Пялюсь на дверь, словно не до конца понимаю значение приказа.

— Входите. Или больше не возвращайтесь, — объясняет свою позицию Граф.

Все еще медлю. Негодую, злюсь, трушу. Уйти!.. Остаться?.. Какова цена моей гордости?

Ему безразлична моя история. И уж тем более ему безразлична я. Все, что его интересует, — это игра, жесткая настолько, чтобы он чувствовал вкус жизни. А еще, конечно, месть. Унижение — в ответ за отказ на него работать. За провинность — плата в десятикратном размере. Отказываюсь играть — тюрьма. Отказываюсь терпеть — тюрьма. Проверяет меня на прочность? Что ж, посмотрим, кто кого. Чтобы выживать, мне приходилось принимать решения и посложнее. Так что сейчас я сделаю то же, что и всегда: поступаюсь малым, чтобы получить большее. Но я никогда ничего не забываю, Граф. Никогда. Ничего.

Одновременно сжимаю зубы и ручку двери — и вхожу в комнату.

Кажется, Граф не обращает на меня никакого внимания. Садится на диван. Горничная опускается перед ним на колени.

Я отворачиваюсь. Это настолько мерзко и унизительно, что я почти готова забыть о кольце и послать все к чертям!

Сердце колотится. В голове туман, и только светом маяка иногда проскальзывает спасительное слово: нельзя. Уйдешь — и все закончится. Знаю, что обязана слушать этот маяк, я столько раз обжигалась, но так сложно себя ломать…

— Я обещала вам историю и готова ее продолжить, — словно со стороны слышу свой голос, глухой, жесткий. — Но смотреть на это не обязана!

— А никто и не просит тебя смотреть, маленькая извращенка.

Хмурюсь, пытаясь понять, каким это образом извращенкой стала я, и почти забываю, что происходит у меня за спиной.

Поступиться малым, чтобы получить большее.

Я справлюсь и в этот раз.

Пытаюсь развернуть кресло спинкой к «сцене»: сначала толкаю руками, затем — бедрами. В него словно камней напихали! Мучаюсь долго и, наверное, зрелищно, зато скрип ножек о пол заглушает остальные звуки. Кое-как получается поставить эту громадину вполоборота. Кладу руки на подлокотники, хотя предпочла бы заткнуть уши.

Никогда. Ничего.

Выдыхаю.

Закрываю глаза и переношу себя в другой дом. Там мне как рассказчице тоже приходится подглядывать за полураздетой парой, страстно целующейся возле застланной самотканым покрывалом кровати, на которую им не терпится упасть...

— …Дома? — донеслось до Глеба сквозь ошеломляющее биение сердца.

Прислушиваясь, он прервал поцелуй.

— Твой папа вернулся? — хрипловатым голосом спросила Лана, проводя кончиком носа по его шее.

— Нет.

— Эй! Есть кто дома?! — снова прозвучало с крыльца, и чей-то кулак с грохотом ударил о деревянную дверь.

— Не ходи… — Лана льнула, терлась щекой о его безволосую грудь, но Глеб мягко отстранил ее.

— Надо проверить. Вдруг что случилось. Да и дверь он скоро вынесет.

Глеб поцеловал Принцессу в висок. На ходу надевая майку, сбежал по ступеням на первый этаж. Распахнул входную дверь и на мгновение зажмурился от холодной пощечины мелких капель.

Опираясь руками об арку, покачиваясь от порывистого ветра, стоял мужчина. Лет за сорок, взлохмаченный, с усталым, злым лицом. Он казался возбужденным и нервным, но в сверкающих глазах не было ни тумана, ни резкости, присущих выпившим людям, уж в этом Глеб прекрасно разбирался.

— Пацан, машины здесь чинят?

Странная была у него манера общаться. Он будто пережевывал слова, прежде чем выплюнуть.

Поздний вечер, ни одно окно не горит, ворота — на замке. Ответ «мы закрыты» казался таким очевидным, что Глеб не стал его произносить, только кивнул.

— Понимаешь, пацан, я колесом на блок налетел. Такой… пористый, строительный, — мужик изобразил руками солидных размеров куб. — Из старших есть кто?

— Нет.

— Ты в машинах сечешь?

— Секу.

— Тогда пойдем.

Глеб обернулся. Где-то там — в тишине, в полутьме — его дожидалась Лана, все еще теплая, влекущая, податливая.

— Слыш, пацан, — мужик тронул его за плечо, коротко, резко, почти больно. — Колесо лопнуло, я сюда на запаске притащился. Но уже и на ней каркас ежом стоит. Выручай!

Глеб снял с гвоздя отцовскую брезентовую куртку и вышел под дождь.

«Фольксваген Поло» — не разобрать в грозу, какого точно цвета — почти не выделялся на фоне бушующей стихии, и поэтому казалось, что свет фар, конусами разрезающий воздух, лился сам по себе из ниоткуда.

Глеб посветил фонариком на поврежденный бок машины. Вмятины на кузове. Запаска тянула последние метры. Возможно, проблемы со ступицей. Машина казалась ему живым существом — жеребенком с поврежденным копытом и черт знает какими еще травмами.

— Идите в дом. Сам загоню.

Глеб открыл ворота. Чавкая сланцами по вязкому песку, вернулся к машине. Мужик все еще стоял рядом, держась за ворот ветровки так, чтобы вода не затекала за шиворот. Какого черта ему мокнуть?.. Но вопросов Глеб задавать не стал. Видно — мужик не в себе. Может, шок после аварии. Если раньше не попадал, нервы крепко могло тряхнуть.

Распахнул дверь, запрыгнул на сиденье и, уже поднеся ключ к зажиганию, обмер. Боковым зрением уловил чей-то силуэт в соседнем кресле. Глеб резко повернул голову — как раз вовремя — вспышка молнии осветила женщину. То ли от этого внезапного белого света, то ли из-за непривычной, цепляющей взгляд красоты незнакомка показалась Глебу эфемерной. Она сидела неподвижно, обнимая себя за плечи, и смотрела перед собой — куда-то за пределы стекла, покрытого водой густо, точно коркой льда.

У нее был четкий, выточенный, профиль. Полные сочные губы. Большие глаза с легким восточным разрезом. Прямой, чуть вздернутый нос. Никаких идеальных пропорций. Но, возможно, именно их отсутствие — то, что язык не поворачивался назвать изъяном, — и притягивало взгляд.

Светло-русые волосы волнами спадали на плечи, сплетались в растрепанную косу и исчезали под капюшоном тонкой курточки, наброшенной на плечи. Это тоже привлекало внимание, рождало отклик, и Глебу захотелось очень осторожно, бережно высвободить ее волосы.

— Здрасте… — наконец, выдавил он.

— Привет, — отозвалась незнакомка после такой долгой паузы, что Глеб подумал, не повторить ли приветствие.

Голос низкий, грудной, вызвал легкое волнение в солнечном сплетении.

Стук костяшки пальца по стеклу был таким неожиданным и громким, что Глеб вздрогнул и наконец перестал пялиться на женщину. Мужчина, чей образ едва угадывался за окном, залитым водой, кивками головы, похоже, пытался спросить, в чем причина задержки.

Глеб поднял руку — мол, все в порядке — и выжал сцепление.

Остановился у самого крыльца.

— Зайдете? — предложил Глеб спокойным и безразличным, как ему казалось, тоном.

В ожидании ответа пальцы сжали руль. Все это происходило само собой, словно тело жило своей жизнью. От этого было неприятно.

Спохватился, одним движением снял с себя куртку и протянул женщине, подталкивая ее к принятию решения. Ему бы следовало открыть ей дверь, помочь выйти из машины, провести до крыльца, но он задержался, чтобы прийти в себя. Вытянул перед собой руки и со спокойствием опытного врача отметил, что они дрожат.

Пока Глеб добежал от гаража до крыльца, преодолев всего-то с десяток метров, успел промокнуть насквозь. Распахнул дверь, пропуская гостей. Здесь, в своих стенах, он почувствовал себя лучше.

— Спасибо, — женщина протянула куртку Глебу.

Их руки едва соприкоснулись, и все спокойствие полетело к чертям. Прикосновение ее прохладных тонких пальцев с блестящим колечком на безымянном, взгляд чуть влажных глаз, обволакивающий и в то же время пронзительный, — она плакала? почему? из-за кого? — все задевало его, вызывало душевный зуд.

«Чертовщина», — Глеб усмехнулся сам себе и провел ладонью по жесткому ежику волос, сгоняя наваждение.

— И что это было за кольцо? — Граф рывком разворачивает мое кресло.

Я ахаю от неожиданности.

Он нависает надо мной, упираясь ладонями в подлокотники. Раздетый по пояс, волосы липнут ко лбу. Жар от его тела исходит такой, словно оно полыхает. Но блеск в глазах бесовской, пугающий, будто в глубине их таится что-то еще, мне неведомое. Граф рассержен на меня? Интересно за что.

— Странно, что вы вообще что-то расслышали, кроме стонов проститутки, — холодно замечаю я.

— Вот как?.. — раздается из глубины комнаты язвительный женский голос.

Граф усмехается, оглядывается — короткая передышка, я успеваю перевести дыхание, а затем борьба взглядов продолжается.

— Камилла не проститутка, она моя подруга, — Граф улыбается одними уголками губ. — Я никогда не плачу за секс.

Не сказать, что я очень сожалею о сказанном, но взгляд опускаю. Изучаю свои руки, сложенные на коленях. Длинные пальцы с короткими, ненакрашенными ногтями, почти у самой косточки на запястье — розовое родимое пятно. Слушаю, как приводит себя в порядок подруга Графа. Странно… Мне казалось, одежды на ней было куда меньше.

Мягкие шаги по ковролину — и блондинка склоняется к Графу, все еще нависающему надо мной, для прощального поцелуя. Я внутренне сжимаюсь, приготавливаясь к очередной демонстрации пылкости, но поцелуй оказывается почти дружеским, лишь легкое касание губ. Камилла стреляет в меня взглядом — сквозное ранение, жизненно важные органы не задеты, — а потом внезапно наклоняется и так же целует меня.

Я словно проваливаюсь в кресло, как в яму, — от неожиданности поступка, этого поцелуя на троих, резкого аромата мускусных духов, запаха пудры и тепла женского тела. И только потом вспоминаю, как сильно не люблю прикосновения.

— Глеб пропадет. Уже пропал, — заявляет Камилла и щелкает крышкой пудреницы.

Я невольно оборачиваюсь на звук. Подружка Графа прячет косметичку в сумочку. На Камилле бежевое закрытое платье чуть выше колена, туфли на невысоком каблуке. Легкий макияж. Соглашусь, проститутку она сейчас напоминает разве что именем.

— Шампанское — в ведерке, презервативы — в шкатулке, — доносится уже из-за прикрытой двери.

От этого намека меня словно кипятком в груди ошпаривает. Замерев, слежу, как Граф пересекает кабинет, достает бутылку из ведерка со льдом и, чуть взболтав, открывает ее с громким хлопком. Я ждала этого звука, но все равно сердце екнуло.

Пена течет по стеклу, едва задевая пальцы Графа. Он берет с подноса два бокала в одну руку и одновременно их наполняет. Возвращается ко мне.

— Предлагаю только шампанское, не презервативы, — говорит он, улыбаясь совершенно по-человечески, не похабно, не издевательски. — Ненавижу пить в одиночестве. Составите компанию?

Моя первая реакция — отказаться. Но потом включается благоразумие, и я понимаю, что такой ответ его только рассердит. А мне и в самом деле не помешает сделать пару глотков после всего, что произошло здесь сегодня.

Благодарю. Принимаю бокал. Пригубливаю — безумно вкусно. Пузырьки с дразнящим шепотом лопаются на губах.

Граф садится напротив. Поигрывает напитком в бокале. Ждет.

И я продолжаю свою историю.

— Далеко живете? — спросил Глеб, мечтая одновременно услышать в ответ и «нет», и «да».

— За рекой, только дом сняли, — сказал мужчина.

Женщина повернулась к Глебу спиной. Она рассматривала более чем скромную обстановку гостиной, объединенной с кухней, а Глеб рассматривал ее. Ткань сарафана с нежностью льнула к лопаткам и округлым бедрам. Сквозь нее едва заметно проступала полоска нижнего белья.

Он смутился, нахмурился.

— Скоро отец приедет и отвезет вас.

Сказал быстрее, чем подумал. Мог же и сам отвезти на одной из машин, что в ремонте, — на проселочной дороге документы никто не спрашивал. Но Глеб не хотел снова оказаться с этой незнакомкой в одной машине, так близко.

Женщина словно что-то уловила в его голосе, обернулась, скользнула взглядом — словно ветром подуло — и принялась снова рассматривать колесные диски, развешенные по стенам ровными рядами. Будто ей и вправду было до них дело.

— Чай хотите? — спросил Глеб с неуместным вызовом и легонько цокнул языком, осознав это.

— Ксения, будешь чай? — переспросил мужчина, будто теперь для общения с ней Глебу требовался посредник.

Ксения. По-другому ее и звать не могли. Такое красивое, таинственное, притягательное имя.

Она кивнула, проводя пальцем по диску так медленно и тягуче, что Глеб прикрыл глаза.

Поставил чайник на огонь. Постоял, опираясь о плиту ладонями. Он ощущал сверлящую боль под ложечкой и еще что-то, похожее на плохое предчувствие. Выдохнул, кивнул сам себе — дурацкая привычка.

— Вы промокли. Могу принести рубашку отца, — предложил Глеб гостю.

— Э-э-э… Не надо, пацан.

Это обращение, произнесенное при ней, обожгло.

Мотылек бился о желтую лампочку. В тишине закипал чайник. И так же что-то закипало в глубине души у Глеба.

— Вот скажите… — начал он, когда Ксения наконец налюбовалась жестянками и села за стол. — Все отсюда едут, в вы сюда. Чего так?

Взгляды гостей сосредоточились на нем. Ее взгляд сосредоточился на нем.

Глеб прошел через комнату к шкафу, стянул с себя промокшую майку, сам прекрасно осознавая, насколько это детская и смешная демонстрация его силы, молодости, красивого накачанного тела. Куда более красивого, чем обрюзгшее — ладно, немного поплывшее, подвявшее — тело ее спутника. Закинул майку на дверцу шкафа, натянул свежую, первую попавшуюся — отцовскую.

— Сахар есть? — вместо ответа спросил мужик.

Сахар. Шоколадные конфеты — благодарность клиента. Черствые сушки.

Тонкая шлейка сарафана на светлой коже. Волосы, отведенные за плечо. Наклон головы. Все цепляло и... словно злило. Глеб ходил по кругу, рассматривая Ксению со всех сторон, при этом выбирая такие занятия, чтобы его передвижения не выглядели странными: то сахарницу принесет, то отцовскую пачку сигарет спрячет в шкаф.

Вот Ксения двумя пальцами берет конфету, приоткрывает рот… А губы у нее — насмешливые, плотоядные. Наверняка терпкие на вкус…

Глеб пришел в смятение, поймав себя на этой мысли. Он наблюдал за ней, вот и все. За женщиной, намного старше его, едва ли ни возраста его матери. Откуда взялись эти мысли о вкусе ее губ?! Он неслышно застонал.

— Так что там с машиной? — вклинился в его мысли мужик.

Машина… Глеб напрочь о ней забыл. Словно она была лишь поводом, винтиком в колесе, которое раскручивалось только для того, чтобы привести этих гостей в его дом.

— Нужно выровнять крыло, потом замазать грунтовкой, покрыть краской, лаком. Колесо крутится неравномерно, скорее всего, погнулся рычаг ступицы, — морща лоб, начал перечислять Глеб. Слова подбирались с таким трудом, словно он говорил на малознакомом языке.

А потом хлопнула дверь, и появился отец.

У Глеба лоб мгновенно вскипел, и сердце, которое билось до этого ровно, хоть и громко, перешло на галоп — добавка в копилку новых ощущений.

Короткий разговор между мужчинами. Ксения поднимается со стула, поправляет юбку сарафана, направляется к двери… И в этот момент Глеб услышал голос Ланы:

— Пожалуйста, отвезите меня домой.

— Это все? — Граф допивает шампанское и отставляет бокал на столик.

— На сегодня — да.

Мой бокал пуст, но я все еще держу его в руке. Чтобы поставить бокал на пол, мне нужно наклониться, а после шутки Камиллы я предпочла бы этого не делать.

— Ваша история довольно скучна, — заявляет Граф обыденным тоном. — Не могу обещать, что и завтра открою вам дверь.

Блефует?! Может, и нет. Наверняка нет. На доли секунды меня накрывает паника, но я быстро беру себя в руки.

— Ободок бледно-розового оттенка, потому что, кроме золота и незначительного количества серебра, он на двадцать два с четвертью процента состоит из меди.

— О чем вы? — перебивает меня Граф.

— Вы спрашивали, что за кольцо было в моей истории. Я вам его описываю.

В кабинете повисает пауза. Я чувствую, как между нами электризуется воздух.

Конечно, дело не в том, что я говорила о кольце Графа. А в том, что я столько знаю об этой драгоценности.

Он медленно поднимается. Подхватывает со столика бокал и наполняет до пенной шапки. Поворачивается — я вжимаюсь в кресло.

— Зачем вам понадобилось мое кольцо, Шахерезада?

— Оно… подходит под цвет моих глаз, — с вызовом отвечаю я.

— Правого или левого? — тотчас же парирует Граф. — Фразой об ободке вы дали понять, что разбираетесь в ювелирных изделиях. А также, что попали в мой дом неслучайно и кража была спланирована. Почему эта информация должна остановить меня от звонка в полицию?

— Потому что, возможно, я разбираюсь не во всех кольцах, а именно в этом.

— Почему бы мне не позволить выяснить это полиции?

— Потому что тогда вам снова станет скучно. А правду я полиции не скажу.

— А мне, значит, скажете?

— Не слишком ли много вопросов для человека, который собирается отправить меня в тюрьму? У меня, например, всего один: вы откроете дверь завтра ночью?

Граф прислоняется к столику и делает глоток шампанского.

Жду, слушая удары своего сердца.

Он должен согласиться, я почти уверена в этом. Но также уверена в непредсказуемости его решений. Если он откажет, каким будет мой следующий шаг?..

— Приходите и узнаете. Я не собираюсь упрощать вам в жизни, — вот и все, что отвечает мне Граф.

Глава 3

Дверь открыта.

Но мое ликование длится доли секунды: я вхожу в дом Графа с ощущением, что пытаюсь достать сыр из мышеловки.

Едва переступив порог, нащупываю выключатель, но свет не зажигается. Отличное начало.

Включаю фонарик на мобильном. Плащ вешаю на крючок — раздвоенный язык, вылезающий из пасти бронзовой змеи. Прислушиваюсь — ни звука.

Прочищаю горло.

— Граф?..

Молчание.

— Если вы не отзоветесь, я уйду.

Вместо ответа слышу легкий щелчок, и в зеркале, стоящем напротив входа в кухню, вспыхивает огонек.

Я снова заставила играть Графа по своим правилам. Чем придется поплатиться на этот раз?

Прячу мобильный в сумочку и направляюсь на кухню. То, что я вижу, удивляет меня не меньше, чем вчерашняя сцена с Камиллой.

Стол на кухне сервирован на двоих. В центре — блюдо, накрытое металлической крышкой. Граф стоит ко мне спиной и зажигает высокие свечи, расставленные на отполированной поверхности барной стойки.

— Доброй ночи, Шахерезада, — произносит он глубоким бархатным голосом, от которого, полагаю, его подружки млеют. Во мне же только усиливается ощущение подвоха. — Вы же не против, если эта ночь будет более… романтичной? Электричество отключили.

В окнах соседних коттеджей я видела свет, но стою и помалкиваю.

— Прошу вас, — Граф отодвигает мне стул.

Ох, как же мне все это не нравится! Обстановка кажется такой безопасной, а Граф — таким обходительным и приятным, что я уже не сомневаюсь — просто так из этой кухни не выбраться.

— Вы разделите со мной скромную трапезу? — любезно спрашивает Граф и наливает в бокал воды из хрустального кувшина.

Можно подумать, у меня есть выбор.

Киваю, кладу матерчатую салфетку на колени. И вдруг осознаю, что не ощущаю запаха еды.

Граф подносит руку блюду — и я уже знаю, что увижу под крышкой вовсе не утку с яблоками. Скорее, я бы поставила на отрубленную голову. Сжимаю пальцами салфетку. В горле пересохло.

Он приподнимает крышку блюда, и я вижу… Лучше бы это была отрубленная голова. Там лежит лист бумаги — ксерокопия моего свидетельства о рождении. Хорошо, что электричество не работает, Граф не может заметить, как побледнело мое лицо.

— Блюдо еще теплое, — со злорадством произносит он. — Доставлено курьером четверть часа назад.

Я делаю глоток из бокала. Промакиваю салфеткой уголок рта.

— У меня же есть кольцо с отпечатками ваших пальцев, — продолжил Граф. — Дай-ка, подумал я, покажу его одному своему приятелю. Представляете мое удивление, когда я обнаружил, что имя-фамилия-отчество, заявленные в вашей анкете, не совпадают с реальностью ни в одном пункте.

Молчу, опускаю взгляд. Почти не слышу Графа — пытаюсь осознать, чем мне грозит это разоблачение. Он может догадаться. Может копнуть…

— Волнуетесь? Понимаю, — сопереживающим тоном продолжает Граф. — Ведь о полиции вы знаете не понаслышке.

— Это была самозащита, — выдавливаю я.

— Только обидчик нападал на вас словами, а вы разбили ему нос.

— Слышали бы вы эти слова! — негодую я, но тотчас же напоминаю себе, где нахожусь. — Граф, вы же открыли мне дверь, значит, дали еще один шанс. Позвольте мне им воспользоваться.

Он садится за стол напротив и делает неопределенный жест рукой. Наверное, это согласие. В противном случае, думаю, жест был бы вполне определенный.

И я продолжаю свой рассказ — в полутьме подрагивающих свеч. За сервированным столом без еды. Перед человеком, который столько жизней пустил под откос! И теперь собирается сделать это снова.

Глеб сидел в плетеном кресле, попивая вино из бутылки. Он сделал лишь пару глотков и теперь раздумывал, продолжать ему или нет.

Лето закатывалось. Днем временами еще нещадно палило, но вечера стали прохладными.

Глеб смотрел на реку. Она лениво поблескивала в последних отсветах солнца, будто и не вода была, а кисель. Поднимался туман.

День выдался трудным и муторным. Глеба выматывало постоянное ожидание Ланы и еще чего-то, что он и сам не мог точно назвать. Все казалось зыбким, неопределенным, неустойчивым, будто во сне. Он словно только сейчас осознал, как сильно изменится его жизнь через пару недель, после переезда в другой город, который куда больше и ярче, чем этот. Сын собирался осуществить желание отца. А как насчет его собственной мечты? Почему в его сердце так глухо? Куда исчезло ощущение чуда, с которым он просыпался каждое утро? Почему даже то, что оно исчезло, больше не терзало душу? Он словно внезапно постарел…

Тоненько скрипнула калитка. Глеб словно и не удивился, когда во двор вошла Ксения, хотя не видел ее с той самой встречи в грозу. Едва заметно кивнул гостье. Поддержал взглядом, когда она оступилась на неровной плитке.

— Машина готова? — спросила Ксения, и ее голос оживил в Глебе воспоминания о ливне, ее волосах, запрятанных под куртку, о собственных дрожащих пальцах.

Он отставил бутылку, выпрямился. С приходом этой женщины кровь быстрее побежала по венам.

Почему пришла она, а не муж? Непонятно, нелогично.

— Краска еще не высохла, — ответил Глеб, прислушиваясь к звону в своем теле.

Ксения нахмурилась. Затем молча опустилась в соседнее кресло, откинула голову, прикрыла глаза. Они так и сидели — неподвижно, в тишине, — пока над лесом не потухла последняя розовая полоска.

Тогда Глеб сходил в дом за бокалами. Плеснул в оба. Один протянул Ксении. Она взяла, не глядя, машинально. Не чокаясь, выпили.

— Ненавижу, когда он пьет, — задумчиво произнесла гостья.

— Я… — Глеб кашлянул в кулак — голос показался глухим, хриплым, — …тоже.

— Поэтому и не пью, — Ксения сделала большой глоток и поморщилась.

— И я, — Глеб опрокинул в себя бокал.

Плеснул еще.

— Но сегодня особенный день, — она пригубила.

— И у меня.

— Достал. Ненавижу, — Ксения так просто произнесла последнее слово, будто говорила о вине — «сладкое», «теплое».

— А у меня день рождения.

Она часто заморгала, точно только проснулась, и посмотрела на Глеба. А тот посмотрел на нее — и теперь не ощутил ни смущения, ни робости, будто ему уже нечего было скрывать перед этой женщиной.

Ксения и не задавала вопросов, словно все понимала. И про пьющего отца, и про одиночество, и про поиск ответов. Понимала, потому что сама испытала подобное. Разве что вместо отца пил муж, одиночество было глубже, а ответов на ее вопросы, возможно, не существовало. Все это роднило их.

— За твой день рождения, — Ксения приподняла бокал, будто чокаясь, — и выпила до дна.

Глеб усмехнулся — и повторил за ней.

То ли вечер теплел, то ли вино распаляло кровь.

Ксения положила ногу за ногу и ступней качнула соскользнувшую на самый носок туфельку.

— Это что, летучие мыши?

— Ага.

— Жутковато.

— Выпей еще, для храбрости.

Глеб и сам не заметил, как перешел на «ты» — настолько это обращение теперь казалось естественным.

— С тобой за компанию.

Еще по полбокала.

— Ну как, страшно? — с искренним любопытством поинтересовался Глеб.

Вместо ответа Ксения нахмурилась — всерьез задумалась над вопросом.

— Я придумал! — вмиг оживился Глеб. — Сиди здесь! Никуда не уходи!

Подскочил, ненароком опрокинул бутылку, мгновенно подхватил ее — всего пара капель пролилась — и под звонкий смех Ксении убежал в подвал. Вернулся со стрелой и самодельным луком, высотой едва ли не в его рост.

— Ух ты! — Ксения повозила стрелу по воздуху, как это делают дети бумажными самолетиками. — Тяжелая.

— Это из-за болтов. Видишь, прикручены к концу.

— А чего кривая?

— Чтобы противников с толка сбивать, — серьезным тоном ответил Глеб.

Прицелился.

— А если попадешь? — поинтересовалась Ксения.

Ее любопытство вызвало у него улыбку, которая теперь никак не хотела прятаться.

— Тогда ты приготовишь нам ужин.

Глеб натянул тетиву, снова прицелился — и отпустил. Мышь резко спикировала, словно ее ранило, хотя стрела пролетела в паре метрах от нее.

— Вот и отлично! — Ксения легонько захлопала в ладоши. — Я совершенно не умею готовить летучих мышей.

— Да ладно! — Глеб отыскал в траве стрелу и снова прицелился. — Они готовятся так же, как и любые другие мыши, только соли надо побольше. И лаврового листа.

Ксения хохотнула.

Снова промазал.

Она сейчас казалась совсем другой. Не было ощущения эфемерности, недосягаемости, непреодолимой пропасти из-за разницы в возрасте. Вот она — реальная, теплая, близкая, — просто протяни руку. Наивная, любопытная, юная, а он — взрослый и опытный.

— Не хочешь готовить, тогда добывай.

Глеб протянул лук. Ксения кое-как прицелилась.

— У тебя стрела вниз смотрит.

— Правда? — плечи Ксении мелко тряслись от смеха.

— Правда. Впрочем, это неважно. Она все равно у тебя не полетит, ты неправильно ее зажимаешь. Вот так надо…

Глеб переставил ее пальцы на рукоятке лука, порывом, не думая, и осознал, что произошло только, когда ощутил прохладу ее ладоней. И щекотку волос на своей щеке, и аромат тела. Ему нестерпимо захотелось прижать Ксению к себе — так крепко, чтобы почувствовать изгиб ее спины, уткнуться носом в шею, глубоко вдохнуть... Но он не сделал этого, потому что почувствовал и еще кое-что — холодную отстраненность.

Отступил.

— Прости.

— Это ты прости. Дело во мне, я плохо переношу прикосновения.

— А как же… — Глеб вовремя остановился. Интимная жизнь Ксении не его дело. Совершенно не его дело.

Но эта оговорка уже направила их мысли по одному руслу, потому вопрос Ксении прозвучал так, словно был продолжением разговора.

— Та девушка, которую мы подвозили, — твоя подружка?

— Ага.

— Выпьем еще?

— Давай.

Разлил по бокалам остатки вина. Щеки горели от спиртного.

— Вино для нее покупал?

— Ага.

— В следующий раз купи полусухое. В крайнем случае полусладкое. Но не эту приторную гадость.

— Следующего раза может и не быть, — Глеб снова сел в кресло. Сейчас он не хотел думать о Лане, но в то же время чувствовал себя так, словно был обязан все о ней рассказать. — Когда вы приехали, мы собирались заняться сексом, — сообщил Глеб без капли смущения, как лучшему другу. — Я пошел открывать вам дверь, а потом забыл о Лане. Веришь? Просто вылетело из головы, что этажом выше меня ждет обнаженная девушка. А у нее это был первый раз.

— Ну да… Не очень… — Ксения словно по-настоящему расстроилась. — Поэтому она не пришла на твой день рождения?

— Думаю, да. Сказала, что уезжает, но я ее в центре видел. Даже не расстроился, что соврала, сам виноват. Наверное, у вас, женщин, такая «забывчивость» считается серьезным промахом.

Помолчали.

— А она ничего такая. Красивая.

— Ага.

— Не боишься с ней — в первый-то раз?

— Тогда не боялся. Когда узнал, я уже был в таком состоянии, что не до страха, одни гормоны. А теперь… Даже не знаю.

— Хочешь, научу? В благодарность, что не подстрелил мышь, и мне не пришлось ее готовить? — Ксения улыбнулась, и Глебу стало теплее, словно еще бокал в себя опрокинул.

— Чему меня может научить женщина, не переносящая прикосновений? — случайно вырвалось — это все вино. И ее присутствие. Не хотел обидеть.

— Я не всегда такой была — неприкосновенной, — Ксения все еще улыбалась, но теперь только губами, улыбка в глазах растаяла. — Так тебя научить?

— Валяй, — нарочито развязно согласился Глеб.

— Что вы делаете! — я вскакиваю со стула, нервно растирая шею там, где только что лежала ладонь Графа.

— Еще одна ниточка с твоей жизнью? Непереносимость прикосновений? — Граф ходит полукругом, то приближаясь ко мне, то удаляясь.

Я чувствую себя кошкой, готовой к прыжку. Еще шаг ко мне — и я выскочу из кухни. Усилием воли заставляю себя убрать руку от шеи.

— Кто бы мог подумать, что моя Шахерезада недотрога.

«Кто бы мог подумать, что я Шахерезада!» — возмущаюсь, но язык держу за зубами — не без труда.

— Это что, заболевание? Или ты тоже не всегда была такой? — спрашивает Граф с любопытством ребенка, протыкающего лягушку соломинкой.

Была бы благоразумной — бросила бы наживку. Но сейчас я лишь очень зла.

— Это не имеет отношения к истории!

— История не увлекла меня. В отличие от вас.

— Напишите обо мне книгу? — ядовито интересуюсь я.

— Вряд ли вы интересны настолько.

В ответ я рычу — где-то в глубине себя.

Снова ловлю себя на том, что растираю шею. Хмурюсь. Обхожу Графа по наибольшему радиусу и сажусь на стул. Пора возвращаться к моей истории.

Только пару слов напоследок…

— Конечно, моя личность не настолько интересна, как ваша. Я же не притворяюсь другим человеком, чтобы рассказать всему миру чужую тайну, предварительно вывернув ее наизнанку.

— То есть, на ваш взгляд, притворяться другим человеком, чтобы украсть, — это нечто совсем иное? — будто из любопытства интересуется Граф, но я чувствую раздражение в его голосе.

Ему не нравится намек на книги, которые он пишет именно таким образом: меняет внешность и имя, втирается в доверие, увлекает, соблазняет, добирается до самых потаенных уголков души, а потом — в подробностях, с иронией, без моральных ограничений и мук совести — выплескивает все на бумагу.

Я использую паузу, чтобы отойти подальше от этой рискованной темы — и вернуться к другой, впрочем, не менее рискованной.

«Соблазни ее. Даже если вы стоите друг перед другом без одежды, у тебя все еще есть на это время. Любая женщина хочет быть соблазненной».

Глеб мчался по тропинке вдоль реки, едва различая в поздних сумерках повороты, перекаты и неровности. Туман карабкался по крутым склонам, цеплялся за выступы обрыва и выползал на берег. Свежий, влажный воздух разрывал легкие.

Ксения говорила то, что он чувствовал, но не мог выразить. Глеб хотел именно этого — соблазнить. Не только насладиться телом Ланы — стройным, гибким, влекущим, — но и пленить ее душу.

«Не строй из себя мачо, — советовала Ксения, пододвинув свое кресло к нему вплотную. И от этой секретности, интимности разговора, от того, какого рода тайны открывала ему в полутьме едва знакомая женщина — да еще и таким будоражащим шепотом, почти на ухо, — под ложечкой у Глеба будто скребло ногтем. — Легкая неуверенность в себе только поднимет тебя в ее глазах. Ей будет приятно, что ты волнуешься, что для тебя эта близость тоже важна».

Не скрывать своих чувств — так даже проще. Взаимное доверие. Эта Ксения очень умна…

Вот и кварталы деревенских домов. Фонари еще не зажглись, но Глеб знал на этих узких улочках каждый камешек. Летел, словно у него и в самом деле за спиной были крылья. В прыжке перемахнул траншею, хотя кладка — вот она — всего в метре.

«Главное правило гласит: прелюдия долгой не бывает. Дай почувствовать женщине, что она подарок для тебя, и самое сильное твое желание — доставить ей удовольствие».

Да, он этого и хотел: не только брать, но и отдавать, в полной мере.

Дальше — пустырь с котлованами под застройку коттеджей. Хлюпанье луж под ногами, хотя дождя не было неделю. Вязкий песок, строительные блоки, куски арматуры — ничто не могло замедлить бег Глеба. Он выскочил со стройки на улицу, остановился на мгновение — и его окатило волной белого света, словно героя игры, перешедшего на новый уровень — зажглись фонари.

«Первый раз невероятно важен. Научи ее получать удовольствие от близости с тобой еще до того, как она станет женщиной. Желание должно оказаться сильнее страха перед болью», — Ксения сидела на краешке кресла. Она не касалась Глеба, но находилась так близко, что запах ее тела дурманил, притягивал, будоражил и рождал желания, которым еще не было названия.

Не останавливаясь, Глеб перемахнул через забор школы и в жидком свете далекого фонаря едва ли не на ощупь нарвал с клумбы цветов, которые уже закрылись на ночь. Помчался дальше — через заборы, канавы.

Эта женщина совсем не была похожа на его Принцессу — ниже ростом, мягче, округлее. Если Лана напоминала ручей, то Ксения — полноводную реку. В ручье хочется резвиться. В реку — нырнуть с головой.

«Да, прелюдия долгой не бывает, а вот поцелуй… — Ксения машинально коснулась пальцами своих губ, слегка надавила — и сердце Глеба захлебнулось. — Поцелуй затягивать не стоит. Не задерживайся на одном месте, не давай ей сосредоточиться на своих ощущениях. Пусть кажется, что твои губы и руки везде одновременно».

Образы оживали, мелькали кадрами перед глазами и отзывались во всем теле. Они так захватили Глеба, что он едва не пропустил поворот.

«Слушай ее дыхание. Оно учащается, когда женщина испытывает удовольствие, и замедляется, когда ощущения идут на убыль. Тогда исследуй другую часть ее тела…»

Остановился только у кирпичного дома Ланы. Собака, яро залаяв, бросилась к забору, до хрипоты натянула цепь.

— Тихо, Пират! Свои! — строгим шепотом отозвался Глеб.

Свет в спальне Ланы не горел.

Глеб поднял с земли камешек и запустил в окно.

Тишина.

«Не трать время и силы на вопросы: “Тебе нравится, тебе не больно?” Следи за ее дыханием и телом. Они все тебе расскажут».

Еще один камешек.

Глеб сел на скамейку, машинально потрепал цветы. Он готов был еще раз сбегать домой и вернуться — столько внутри скопилось энергии. И все это приходилось держать в себе.

А ведь Ланы могло и не быть дома. Сказала же, что уедет...

«Не бойся экспериментировать с ее грудью. У всех чувствительность разная, поэтому используй губы, зубы, язык — и следи за реакцией».

Глеб вскочил. Развернулся, заложил руки за голову, щелкнул шейными позвонками.

«Опускаемся ниже. Ты же знаешь, где находится самая чувствительная точка у женщины? Так вот, представь, что у тебя под пальцами очень спелая ягода, и если ты сильно на нее надавишь, то все испортишь. Кружи вокруг, слегка задевай, но не прилагай силы...»

Возле одного из ближайших домов лежала гора бревен и пней для распила. Глеб рванул туда. Выбрал ствол потоньше и подлинней. Взвалил на плечо — откуда столько силы взялось?! — и бегом назад. Приставил к забору. Подтянулся, перекинул ногу, спрыгнул на землю — и вот он уже во дворе.

— Тихо, Пират, тихо… — воровски оглядываясь, Глеб потрепал пса за ухом.

По стремянке, потом по водосточной трубе, замирая от гула жести под ногами. Затем — одной ногой на карниз. Постучал по стеклу, вглядываясь в окно. Никого. Еще раз — громче. И вдруг уловил движение в глубине комнаты. Зажегся ночник — и в оранжевом свете возникла Лана, заспанная, немного встревоженная. В светлой ночной сорочке, с волосами, собранными в косу.

Нахмурила брови — но это не скрыло ее радости.

— Открой, Принцесса.

Она все еще стояла, приподняв подбородок, медлила. Но карниз скрипнул под ногой Глеба, просел — и Лана, ахнув, бросилась отворять окно. От волнения не сразу правильно повернула ручку. Суматошно исправилась и уже сама за майку втянула Глеба в спальню.

— Чего пришел? — строго спросила она.

Толку-то было от такого тона, если вся она светилась от счастья.

— Сегодня у одного твоего близкого человека день рождения, — Глеб оттеснял Лану к кровати. — Я пришел поздравить тебя с этим праздником, — он протянул букет.

Они одновременно посмотрели на цветы и заулыбались. От букета остались ошметки. Бутоны оторвались, лепестки помялись, стебли поломались. Но Лана приняла цветы и, поднеся их к лицу, глубоко вдохнула, как это делают с шикарными букетами.

Глеб коснулся губами ее шеи.

— Прости меня…

Лана прикрыла глаза.

— Ну прости… — его рука, стянув с косы резинку, медленно, но настойчиво расплетала косу.

— Ты совсем сумасшедший, — прошептала Лана ему в губы.

— Совсем… — согласился Глеб, жадно изучая ладонями ее тело под тонкой сорочкой. — Из-за тебя…

Потянул за подол вверх — и Лана покорно подняла руки. От этого движения, от ее безоговорочного согласия, на Глеба нахлынуло желание. Он легонько подтолкнул Лану к кровати. Принцесса также покорно опустилась на простыню в мелкие розочки.

— Не бойся…

— Я не боюсь, — она робко улыбнулась.

Короткий нежный поцелуй в губы — затягивать не стоит. Глеб прервал его и с тем же трепетом отметил: Лана приподнялась, жаждая продолжения, а потом снова откинулась на подушку. Принцесса смотрела на него так доверчиво, что Глебу стало не по себе. А если он причинит ей боль? От этой мысли возбуждение отошло на задний план — уже не разрывало виски, не торопило.

Он не был новичком в интимной жизни, но и опытным назвать себя не мог — никаких прелюдий, все случайно, быстро, нахрапом. Он просто не успевал изучить, насладиться… А сейчас было время.

— Я хочу тебя, — смешивая стон с шепотом, произнесла Лана.

Глеб на мгновение замер. Он и так едва сдерживал себя, а теперь еще и это признание.

— Потерпи, — попросил он, продолжая игру руками, срывая стоны с ее припухших губ.

— Нет… Хочу тебя… сейчас…

Это стало последней каплей — Глеб одним движением стянул с себя джинсы. А затем воспоминания смешались, сплавились, словно куски металла в печи, и Глебу казалось, что внутри его полыхало такое же пламя.

Он слышал ее вскрик. Видел прикушенную до крови губу и блеск слез в уголках ее глаз. Потом все затмилось его собственными эмоциями — ощущениями настолько сильными, что размывались границы реальности. И когда его тело взорвалось, опустошилось, у него промелькнула мысль — далекой тенью, заметкой на полях, — что еще никогда в жизни он не испытывал такого всепоглощающего удовольствия, такого острого, концентрированного счастья.

Лежа на боку, подпирая голову рукой, он все смотрел на Лану и не мог налюбоваться. Пульсирующая точка на ее шее замедляла ритм. Волосы разметались по подушке, пара прядей прилипла к губам, но Глеб не убирал их, чтобы не нарушить идеальную красоту момента. Ее глаза были закрыты, но веки еще трепетали от полученного удовольствия — которое доставил он! Глебу хотелось залезть на крышу, чтобы прокричать об этом на весь мир…

— Вы хотите избежать наказания, пленив меня живописным рассказом о сексе с девственницей, Шахерезада? Ваша затея обречена на провал.

Его холодный, насмешливый тон так не совпадает с моим душевным состоянием, что терпение не лопается — оно взрывается.

У меня нет ксерокопии документов, и сейчас я не могу преподнести информацию так эффектно, как в начале этой ночи сделал Граф, поэтому просто говорю — ровно и жестко:

— Тогда Глеб не знал, что его ожидает еще один подарок. В тот самый момент, когда он захотел залезть на крышу, в дверь его дома постучалась судьба в виде мужчины с разорванной мочкой уха и шрамом над верхним веком.

Я не смогла заставить себя поднять взгляд на Графа. Но каждой клеточкой чувствовала, как сгущается воздух в комнате, как начинают потрескивать искры. Конечно, Граф понял, о ком я говорю.

— Продолжение истории вы услышите завтра, если откроете мне дверь.

Я забираю сумочку, вожусь с рукавами прежде, чем надеть плащ. Закрываю за собой дверь и, чувствуя, как дрожат колени, прислоняюсь к ней спиной.

Началось.

Глава 4

В прихожей горит свет. Если сюрпризы и ждут меня, то не здесь.

Поднимаюсь на второй этаж. Дверь кабинета распахнута. Вхожу, настраиваясь на неожиданный прием и оказываюсь совершенно не готовой к тому, что Граф в расслабленной позе сидит на диване напротив моего кресла. В руках вертит простой карандаш. Рядом лежит блокнот альбомного формата на спирали. Никогда не была на приеме у психотерапевта, но, думаю, выглядит это примерно так же.

На всякий случай бегло оглядываю кабинет, но не замечаю ничего более странного, чем адекватный Граф. Моя интуиция тоже молчит. Как не вовремя.

Граф бросает взгляд на старинные настенные часы.

— Вы опоздали, — говорит нетерпеливо, но без злости.

— Вы же не казните меня за это, царь?

— Смотря, насколько интересной окажется ваша история.

Я ничуть не сомневаюсь в увлекательности своего рассказа, но пусть лучше его оценит Граф.

Устраиваюсь на кресле с тщательностью пилота межгалактического корабля. Спине удобно. Комфортно лежат руки. Ерзаю бедрами, принимая идеальную расслабленную позу, — я никуда не спешу. И мне все еще не по себе от того, что начало нашей ночи — особенно учитывая окончание предыдущей — проходит так гладко и спокойно.

Граф, не отрываясь, следит за мной.

— Приступим? — интересуется он, когда я наконец затихаю.

— Пожалуй.

— Для начала хочу уточнить пару моментов... — он берет блокнот, пишет в верхнем углу листа цифру один и несколько раз ее обводит. Не нравится мне, с каким нажимом он ставит после единицы точку.

— Повторение пройденного? — уточняю я.

— Можно и так сказать.

— Это не бесплатно.

Карандаш замирает на точке.

Граф поднимает голову и смотрит на меня таким взглядом, будто не расслышал моей реплики и ждет повторения.

— Не было уговора, что я стану повторять уже сказанное или отвечать на ваши вопросы, — поясняю я. — Хотите дополнительные услуги? Платите.

Граф молчит. Тишина насыщенная, напряженная. Но неопасная.

— Сколько? — наконец, спрашивает Граф.

— Одна чашка кофе, — я с трудом сдерживаю зевок. Ночные истории сложно мне даются по ряду причин.

— Согласен.

Судя по тому, что Граф прихватывает с собой блокнот, мне нужно идти следом.

Пытаюсь не упустить ни малейшей детали, чтобы не оказаться застигнутой врасплох, как вчера со свидетельством о рождении.

Граф легко сбегает по ступеням — даже, кажется, что-то насвистывает. Мимолетно, едва касаясь перил, барабанит по ним пальцами, словно по клавишам фортепьяно. На перилах пыль, горничную он так и не нанял. Следом тянется тонкий шлейф аромата его одеколона — и это самый сильный запах из тех, что я сейчас чувствую. Так в чем же подвох? Неужели именно в том, что подвоха нет? Неопределенность давит.

Сажусь на стул и наблюдаю, как Граф подходит к кофемашине. Лениво потягиваюсь и произношу:

— Предпочитаю заваренный в турке.

Ложечка с молотым кофе замирает над банкой — точь-в-точь, как карандаш над блокнотом некоторое время назад.

— Кристина Арсеньевна Страж-Мережсковская, уроженка Санкт-Петербурга, двадцати семи лет от роду, не кажется ли вам...

— И все равно я предпочитаю кофе, приготовленный в турке. — В этот раз демонстрация его осведомленности нужного эффекта не производит — шок по этому поводу я пережила вчера. Кроме того, похоже, новой информацией — более ценной, чем данные моего паспорта и свидетельства о рождении, — он не владеет.

Граф высыпает кофе обратно в банку. Долго и без энтузиазма ищет джезву. Находит. Варит кофе. Ставит передо мной на блюдце чашку. Не спуская с меня глаз, медленно, шурша по столу, пододвигает сахарницу.

— Две ложечки, пожалуйста, — не унимаюсь я.

Хотела бы улыбнуться, но не могу — наваливаются воспоминания, образы, которые привели меня в этот дом. Думаю, я выгляжу странно, так серьезно ведя эту простенькую игру.

— Две. Ложечки, — Граф кладет сахар в чашку и не просыпает, хотя по-прежнему буравит меня взглядом. Размешивает, скребя металлом по дну.

— Еще что-нибудь?

У меня есть варианты. Но вовремя выйти из игры иногда не менее важно, чем победить.

Граф садится напротив, раскрывает блокнот. Машинально проводит пальцем по спирали. Замечаю на карандаше гравировку: «Иголка для бабочек», — название последней книги Графа.

— Так в каком, вы сказали, городе происходит ваша история?

Даже ребенок не попался бы на эту уловку.

— Я не называла город, это неважно для понимания моей истории. Лишние детали только утяжеляют текст, вам ли не знать?

Граф любит кофе. Пьет эспрессо, без сахара. И, наверное, не будь мой собеседник в таком нетерпении, сделал бы и себе чашечку.

— А город, который находится рядом? Тот, куда уезжает Глеб? — Граф постукивает острием карандаша о блокнот, уже наставил целое облачко точек.

— Просто Большой город — так его и называют местные.

— Зачем Глеб туда едет?

— Это, так сказать, спойлер.

— Леди, если вы не прекратите увиливать от ответов, я лишу вас кофе! Сделка должна быть честной.

— Тогда задавайте правильные вопросы, — одариваю его невинным взглядом, который при умелом использовании может бесить не хуже откровенного хамства.

— Не играйте со мной, — Граф прищуривает глаза.

— Разве вы не за этим каждую ночь открываете мне дверь? Не потому, что так любите игры? — я продолжаю глумиться над Графом, но обрываю себя. Мне не хочется лишаться кофе — он изумительно вкусный. Так что иду на компромисс. — Глеб исполнил мечту отца и поступил в педагогический университет. Его отец был учителем, но по некоторым причинам ему пришлось отказаться от своего призвания. Так что осенью нашего героя ждет общага и одни девчонки на потоке.

Графу мой ответ не по нраву — морщится, что-то калякает в блокноте. Видно, профессия учителя не вписывается ни в одну из его теорий.

Я все жду вопроса о новом герое моей истории — того, что с разорванным ухом, но Граф молчит. Понял, что я так просто не открываю карты, и решил действовать осторожно?

Граф умен — этого ему не занимать, но я хитра. Ему скучно, а я плету кружева изысканной мести. Преимущество на моей стороне.

— До начала учебы еще осталась неделя, которая сейчас кажется Глебу волнующей и тревожной. Ему невдомек, что на самом деле это последняя беззаботная неделя его в жизни.

Граф едва заметно кивает мне: «Продолжайте».

— Всю неделю после своего дня рождения Глеб просыпался с мыслью, что скоро встретится с Ланой. Еще не открыв глаза, он видел ее счастливое лицо, на которое ветер задувал пряди каштановых волос. Слышал ее хрипловатый, словно спросонья, голос после затяжного поцелуя в губы. Ощущал подушечками пальцев позвонки ее гибкой спины — наверное, нечто подобное чувствует музыкант, влюбленный в свой саксофон. У Глеба и в самом деле получалось извлекать из Ланы музыку, он никогда не слышал ничего прекраснее ее стонов.

До вечера Глеб помогал отцу в автомастерской. Затем несся к обрыву, сигал в реку — кристальная вода, принесенная родниками, обжигала — и мчался к Лане. Добегал быстрее, чем успевали высохнуть волосы. А там, на месте свидания, сгребал Принцессу в объятья, нежно стискивал, обнимал, каждый раз пьянея от запаха ее кожи. Хватал за руку, утаскивал в укромные уголки. И не было в окрестностях тропинок, по которым бы они не ходили, обнимаясь. И не было заброшенных домов, не отмеченных их жаркими поцелуями.

Лана полностью принадлежала ему — и телом, и сердцем, и душой. Она видела всю свою жизнь наперед — рядом с Глебом. И он был рад. Разве возможно встретить кого-то желаннее, красивее, нежнее, чем его Лана? Они совпали, как шестеренки одного механизма, и теперь даже Большой город не сможет их разъединить — Лана перешла на второй курс технологического колледжа, который от педунивера отделяли всего четыре квартала.

Жизнь и учеба в Большом городе, отношения с прекрасной женщиной — все было волнительно и ново, но в то же время спланировано и предсказуемо. Это как пуститься в кругосветное путешествие на огромном корабле, оснащенном всем необходимым, — максимум впечатлений, минимум риска.

До переезда оставалось три дня, когда к нему снова пришла Ксения. Глеб уже запирал дверь, но увидел гостью — и в груди защемило: от воздушности ее сарафана, от маленьких босых ступней, от мягкого света ее волос, в спешке прихваченных на затылке. Нечто подобное он испытывал в детстве — бедном и, бывало, голодном, — когда возле кондитерской он на мгновение попадал в облако аромата свежей выпечки. И на это короткое время все мысли, тревоги, обиды исчезали, оставался лишь запах. Каким невероятным образом такие же чувства пробуждала в нем женщина? Что именно так к ней влекло? Или она — вся, целиком — и была тем самым облаком?

За прошедшую неделю ее светлая кожа загорела, на ключицах пролегли тонкие белые полоски — то ли от купальника, то ли от маечки. На носу проступили крохотные веснушки. Она стала более земной, близкой и в то же время осталась недосягаемой.

— Привет, Стрелок, — поздоровалась она, и все, что подзабылось за прошедшие дни, снова всколыхнулось, взбаламутилось.

— Привет, — прилипнув к ней взглядом, поздоровался Глеб.

…Вот она склоняется к нему, рассказывая о соблазнении, так просто произнося слова, от которых теперь у него бы зардели уши. Вечер тогда был пьяный, душный, а сейчас духота навалилась внезапно, как в тисках зажала.

— Машина готова? — Ксения остановилась в паре шагов от него.

…Вот она машинально надавливает подушечкой пальца на нижнюю губу, рассказывая о поцелуях. Глеб прикрывает глаза и ему кажется, что тепло ее тела стало интенсивнее и уже исходит волнами, обволакивает, проникает все глубже…

— Так что там с машиной, Стрелок? — судя по голосу, Ксению забавляет его «зависание».

Глеб пришел в себя — вырвался из паутины воспоминаний. Заметил, что все еще держит ключ возле замочной скважины. Спохватился, запер дверь.

— Машина готова. Заберешь?

Ксения замялась, прикусила губу. Черт, не стоило ей так делать. Это рождало в Глебе неправильные, запретные чувства, желание впиться в ее губы взглядом. Смотреть, смотреть, смотреть...

— Отвезешь меня в город? Очень нужно, — вместо ответа попросила Ксения, и глаза у нее были такие, точно она никогда не слышала отказа. Не настырные, не наглые, а, скорее, наивные. Словно на ее вопрос существовал только утвердительный ответ. — У тебя же есть права?

Будто лишь отсутствие документов и могло стать преградой.

— Да, — ответил Глеб.

Вот и не стало преграды.

И не было у него ответа, по какой причине он уже шел к машине, на ходу вынимая из кармана телефон, чтобы отменить встречу с Ланой — девушкой, о которой только и думал весь день.

Ему не нравилось то, что он делал, и что при этом чувствовал. Словно в нем проснулся другой мужчина. Не Глеб, а кто-то другой сейчас набирал Лане сообщение вместо того, чтобы позвонить, — трусливый, недостойный поступок.

Тот, второй, был хитрым и жадным до эмоций. Он подчинялся инстинктам, а не рассудку. Глеб остерегался его, хотя в какой-то мере и восхищался — так любуются хищником с безопасного расстояния. Эти ощущения волновали Глеба, сбивали с толку. Их хотелось постичь, приручить — чтобы потом от них избавиться.

Зазвонил телефон. Глеб отключил звук, но экран продолжал вспыхивать то от звонка, то от сообщения.

— Я бы и на своей отвез. Необязательно было твою ждать, — он отключил мобильный.

— Лучше на моей. Давай заводи уже.

Глеб почувствовал — что-то произошло: Ксения вдруг замкнулась в себе. Волновалась из-за того, что ожидало ее в городе? Если так, то где ее муж? Почему он не рядом?

— О чем ты думаешь? — выруливая на трассу, поинтересовался тот, второй. Сам бы Глеб не стал — не его это дело.

— Скажи, у тебя бывает такое, когда точно знаешь, что поступаешь неправильно, но не можешь остановиться? — снова вопросом на вопрос ответила Ксения.

Ее слова так напоминали происходящее сейчас с Глебом, что он невольно сбросил скорость.

— Бывает…

И больше ни слова за всю дорогу.

Когда въехали в город, уже стемнело. Свет фонарей — слишком яркий после черного тоннеля трассы — резал глаза. Глеб редко бывал в этом городе вечерами — обычно приезжал днем, с отцом, на «развалы», где можно купить запчасти по хорошей цене. А в этом районе, похоже, и вовсе не появлялся. Глеб запомнил бы небольшие, старые, двухэтажные бараки — развалюхи на два подъезда. Возле переполненных мусорных контейнеров бродили ободранные собаки. То там, то здесь попадались ржавые машины без колес и стекол. Женщина, подвязав к поясу подол длинной юбки, стирала белье в тазу возле колонки.

Глеб припарковал машину под фонарем, в одном из редких световых пятен в этом районе.

— Жди здесь, — приказала Ксения.

— Я с тобой.

— Нет, — как отрезала.

— Тебе нельзя здесь ходить одной, — твердо возразил Глеб и сам удивился своему тону.

— Я же сказала — нет, — сухо повторила Ксения и, не глядя на Глеба, вышла из машины.

Пара десятков легких шагов — и она скрылась за скрипучей деревянной дверью подъезда.

Глеб подождал с минуту, барабаня пальцами по рулю. Затем закрыл машину и отправился вслед за Ксенией, по пути цепляясь взглядом за оторванные штакетины, толстые ветки, металлический прут. Мало ли что ожидало его в этом бараке...

— Эта Ксения — ведьма?

Вопрос Графа вырывает меня из напряженной темноты барачного района. Щурюсь от света, словно его только что включили.

— Ведьма? — усмехаюсь. — Так любите себя обманывать?

— Я перестаю вас понимать, Шахерезада, — в голосе Графа чувствуется легкое раздражение.

Он прислоняется к столешнице и скрещивает руки.

— Бросьте, Граф. Вы и не пытались, — опускаю взгляд на разводы кофейной гущи в чашке. Никогда не хотела знать свою судьбу — до всей этой истории.

— Звучит как обвинение, — сухо замечает Граф. — Вам нужно мое сочувствие? Бедная, несчастная воровка, обиженная судьбой, но не природой… Может, мне вас еще и по головке погладить? Но вы же не терпите прикосновений.

Закатываю глаза. Унизить, сделать комплимент, поиздеваться — и все это в нескольких фразах.

— Во времена инквизиции красивых женщин тоже называли ведьмами. Казалось бы, столько времени прошло… — пытаюсь вернуть разговор в прежнее русло.

— Судя по вашим описаниям, Лана красивее Ксении. Значит, дело не в этом. Есть что-то еще.

— Конечно, есть. Вам ли не знать, что можно просто провалиться в человека, как в колодец. И воздух вдруг начинает обжигать легкие, как свинец, а звуки и запахи — восприниматься иначе. Вам ли не знать, что у влюбленности есть корни, а у такой сумасшедшей любви — нет?

Граф смотрит на меня так, словно я причинила ему физическую боль. Я будто впервые вижу его настоящим, и этот образ совсем не совпадает с тем, что у меня в голове. Думаю, я и сама выгляжу ошеломленной.

Мы одновременно берем себя в руки.

— У вас богатая фантазия, Шахерезада, — Граф оглядывается, прихватывает с зеркального блюда яблоко и с аппетитным хрустом его надкусывает.

— Благодарю.

— Это не комплимент.

— Благодарю за кофе — я имела в виду, — отодвигаю чашку к центру стола. — Итак, в подъезд Глеб вошел с металлическим прутом...

— К дракам Глебу было не привыкать. Одиночка, рос без матери — так что в детстве мальчишки часто испытывали его на прочность. Шрам на затылке от разбитой о его голову бутылки до сих пор был хорошо заметен под короткой стрижкой. Еще один — через ключицу — от удара палкой. Глеб мог бы и не получить его, останьсялежать на земле после первого удара. Тогда ему крепко досталось, зато с тех пор местное хулиганье обходило его стороной.

Давно он не дрался, но сейчас прут лег в ладонь как влитой. Тяжесть и холод металла показались Глебу привычными.

Приоткрыл скрипучую дверь подъезда, дождался, пока глаза привыкнут к едва брезжащему свету одинокой лампочки. Широкая, протертая по центру лестница вела на второй этаж, а первый раздваивался куцыми квадратными коридорами на две квартиры. Воздух висел густой, теплый, пропитанный запахами сигаретного дыма, плесени и нечистот.

Сверху доносилась мужская брань, где-то вышибала дверь музыка восьмидесятых. Глеб же, сжимая прут обеими руками, пошел на тишину. Осторожно, но крепко нажал на ручку первой двери справа — не поддалась. Прижался ухом — тишина. Поднес пальцы к лицу — на них отпечаталась пыль, похоже, квартира долго пустовала.

Глеб машинально вытер ладонь о джинсы и двинулся дальше. Но не успел и шага ступить, как дверь ближайшей квартиры распахнулась с ноги — и оттуда вышел мужик в тренировочных штанах и майке-алкоголичке, с пустой птичьей клеткой в руках. Попыхивая приплюснутой у губ сигареткой, он стремительной, но неуверенной походкой прошел мимо Глеба, похоже, даже не заметив его. Клетка вспыхнула золотом под лампой и исчезла вместе с мужиком в черном проеме — еще одном входе, неприметном в полутьме. Вся обстановка — а в особенности явление мужика, больше похожего на персонажа бредового сна, — настолько ошарашила Глеба, что он двинулся за клеткой, точно за тайным знаком.

В подвале воздух был жиже, прохладнее. В полной темноте Глеб медленно шел вперед, ведя по стене металлическим прутом. Тихий монотонный скрежет успокаивал нервы.

За поворотом блеснула полоса электрического света, и звук оборвался: в щели приоткрытой двери он увидел профиль Ксении. Глеб двинулся на свет — и снова остановился, когда услышал ее голос. Он не понял ни слова — женщина говорила на незнакомом ему языке. Судя по интонации, что-то ее волновало.

Глеб шагнул вперед — и поморщился, когда под ногой хрустнуло стекло. Но, похоже, себя он не обнаружил — разговор не прервался. Тогда Глеб подошел к самой двери, приоткрыл ее пошире кончиками пальцев.

Теперь он видел Ксению целиком — напряженную, сосредоточенную. Вполоборота к ней стоял верзила с бритым мясистым затылком и лицом мастиффа. Внешне он выглядел мощнее, эффектнее Глеба, но в этом случае куда важнее был взгляд. А взгляд Глеба наверняка отражал готовность к драке.

Но Мастифф не собирался драться. Он расплылся в добрейшей улыбке, словно дедуля, увидевший свою внучку, и заключил Ксению в объятья. А затем обхватил ладонищами ее лицо и оставил на носу нежный короткий поцелуй, словно бабочка села.

Это было последнее, что запомнил Глеб перед тем, как ощутил резкую боль в затылке, и полоса света погасла.

— Это все? — с легким разочарованием произносит Граф.

— На сегодня — да.

Я и не заметила, когда в его руках успела оказаться чашка с кофе. Моя же, вымытая, стояла на полке на своем месте. Я слишком глубоко погрузилась в свою историю — что непростительно, когда рядом находится такой человек, как Граф. Он позволяет мне уходить в себя, внушает чувство безопасности, чтобы потом хорошенько встряхнуть. Так кошка играет с мышкой перед тем, как ее съесть.

— В таком случае вы не только воровка, но и халтурщица, — прерывает мои размышления Граф.

Не знаю почему, но его слова меня задевают.

— Мы не договаривались…

— Ваши отрывки слишком короткие.

— Потому что…

— Я увеличиваю срок вашего наказания с одного до трех месяцев.

Такое ощущение, словно кухня только что была залита дневным светом — и сейчас он вдруг померк. Дело не в том, что Граф изменил срок. Дело в том, что он сделал это так просто. Продемонстрировал, что мы играем по его правилам. У меня нет права голоса. Моя судьба зависит не столько от истории, сколько от прихоти Графа. Это не сюрприз и не откровение — я знала об этом и раньше, но впервые он продемонстрировал это так явно.

Столько раз обещала себе не обращать внимания на его провокации, но все равно едва ли не каждый раз оказываюсь к этому неготовой. Щеки вспыхивают, пока я медленно поднимаюсь со стула.

Граф в кои-то веки провожает меня до прихожей. Уверена, что дело не в вежливости, — ему нравится наблюдать за моим смятением. Плащ не подает — надеваю сама, пока Граф наблюдает за мной, опираясь плечом о дверной косяк. И уже открываю дверь, когда за спиной раздается:

— А куда делся тот герой с разорванным ухом?

Я не оборачиваюсь, избегая еще больших неприятностей, на которые может спровоцировать Графа моя победная улыбка.

— Он никуда не делся, просто не на виду — днями и ночами следует тенью за Глебом, ничем себя не выдавая. Он мастер в этом деле, — переступаю порог. — Спокойной ночи, Граф, — и закрываю за собой дверь.

Впервые я ухожу, не сомневаясь, что завтра ночью дверь этого дома будет открыта.

Глава 5

Дверь заперта.

Это невозможно.

Первая мысль, совершенно нелепая: может, я сплю? Вторая уже более реальная: Граф задержался, или с ним что-то случилось. А вот от третьей мысли по позвоночнику пробегает холодок: Граф дома, и с ним все в порядке.

Все еще пялюсь на дверь, касаясь кончиками пальцев ручки, когда слышу с подъездной дорожки знакомый голос.

— Шахерезада, вы крайне невнимательны.

Выдыхаю — и только потом оборачиваюсь.

Граф выходит из новенького ярко-красного «бумера».

— Совершенно не смотрите по сторонам, — добавляет он, присаживаясь на капот.

Он ошибается. Не заметить эту машину — даже в тусклом свете фонаря блестящую, словно под лучами тропического солнца, — мог разве что слепой. Я же не только ее заметила, но и обратила внимание, что она припаркована напротив соседнего дома, куда более скромного внешне, чем это авто. Двигатель был выключен, водительское кресло не просматривалось. А я точно знала, что Граф ездит на темно-синем «Понтиаке» 1973 года выпуска, объем двигателя — шесть целых, тридцать семь сотых литра. Так что — да, можно сказать, Граф застал меня врасплох. Снова.

Зачем ему «бумер»? Произвести на меня впечатление? А это зачем? Но я включаюсь в игру. Покачивая бедрами, подхожу к авто, легонько провожу ноготками по двери, изображая удивление и восторг.

— Кого вы на этот раз довели до самоубийства своей книгой, чтобы заполучить такую красотку? — томно спрашиваю я, облокачиваясь о машину так, чтобы сквозь стекло лучше рассмотреть салон. Уверена, поза у меня при этом весьма эффектная — пусть юбка и по колено, а не как у его Камиллы.

Граф разглядывает меня примерно таким же взглядом, как я — бумер.

— Никто не умер, — в тон мне отвечает Граф. И развязно добавляет: — Пока что, — распахивает переднюю дверь пассажирского сиденья. — Прошу вас.

Ну чем я рискую?

Сажусь, пристегиваюсь.

— Простите… — Граф тянется через меня к бардачку, заставляя вжаться в спинку кресла. — Гляну, на месте ли права.

Он не дотрагивается до меня только потому, что я на эти бесконечные секунды перестаю дышать, — настолько между нами крохотное расстояние. И как только при этом я успеваю почувствовать его аромат? Мне нравится, как пахнет Граф. Только этот запах — со свежими, теплыми нотами — совершенно ему не идет, словно украден у другого человека. Если закрыть глаза, можно представить кого-то благородного, верного, искреннего…

— Шахерезада, вы спите? — издевательски интересуется Граф. Открываю глаза. — Вы не перестаете меня удивлять, — вот это уж точно не комплимент — в данном контексте. — Поездка на машине не отменяет вашей обязанности. Я слушаю.

— Куда мы едем?

— Это сюрприз.

Отворачиваюсь к стеклу. Сначала вижу то, что за ним: сонные коттеджи, спрятанные за неприступными стенами, автомобили, усыпанные листьями, ярко-желтыми там, где их окропляет свет фонаря. А потом взгляд падает на мое отражение — отстраненная, уставшая, жесткая молодая женщина. Тень себя прежней. Растягиваю губы в улыбке.

— Слушайте внимательно, Граф...

— Да, я помню, повторы платные, — тотчас же реагирует он.

— И не только поэтому.

Обнимаю себя руками.

Скоро у моих героев начнется осень не слаще моей. Но пока им кажется, что пара капель, упавших на лицо, вовсе не означают, что грядет ливень. Как наивно.

— Глеб почувствовал на лице мелкие холодные капли и открыл глаза. Он полулежал на заднем сиденье машины. Ксения, перегнувшись через спинку водительского кресла, брызгала ему в лицо водой из пластмассовой бутылки с распылителем.

— Ну, наконец-то! — Ксения улыбнулась, и Глеб невольно растянул губы в ответ.

От этого простого действия боль в затылке прожгла, будто о голову затушили окурок. Он поморщился и снова прикрыл глаза.

— Где мы? — спросил, прислушиваясь к тому, как боль огненной нитью извивается в пространстве между висками.

Все, что Глеб успел заметить, — это новенький трехэтажный дом в скандинавском стиле. В какой они вообще стране?..

— Я же сказала сидеть в машине! Почему не послушался?! — судя по тону, Ксения уже перестала его жалеть.

Глеб открыл один глаз.

От возмущения на ее щеках пылал румянец.

— Возможно, потому что я не твой сын, — спокойно ответил он и, не отдавая отчета в своих действиях, накрыл рукой ее ладонь, сжимающую подголовник.

Ксения словно и не заметила этого, но ее голос стал мягче.

— Я попросила помочь именно тебя, потому что думала, ты не будешь задавать вопросов.

— Тогда ты выбрала не того провожатого.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ксения — тепло и немного виновато. В ее взгляде чувствовалось что-то материнское, и Глебу это не нравилось. Но зато понравилось все остальное — мерцающий влажный блеск в ее глазах, пульсирующая венка на шее, намек на улыбку, завитушка волос у правого уха. Но особенно — прохлада ее ладони, которая все еще покорно лежала под его рукой.

— Пойдем, — Ксения мягко высвободила пальцы.

Глеб нехотя подчинился.

Хорошая новость, они все еще находились в Большом городе. В этот район он однажды заглядывал — эвакуировал «мерс» с побитой мордой. Дома здесь были вовсе не новые, но тщательно отреставрированные: элитное жилье, утопающее в кустах сирени. Через дорогу — парк. Рядом — если ему не изменяла память — пруд с резными беседками.

— Что мы здесь забыли? — спросил Глеб, пошатываясь и ковыляя, словно получил не по голове, а по ноге.

— Я здесь живу. По пятницам, — ответила Ксения, открывая дверь подъезда.

Живет. Здесь. Глеб легонько тряхнул головой — от этого словно искры из глаз посыпались. Не было сил даже на то, чтобы обдумать новую информацию.

В подъезде пахло бетоном и побелкой. Поблескивали золотые цифры почтовых ящиков. Зеркало на полстены, казалось, увеличивало пространство вдвое. Глеб посмотрел на свое отражение. Ну и видок… Синяки под глазами, взгляд как у отца после перепоя.

— Тебе помочь? — Ксения уже поднялась по широкой лестнице на площадку первого этажа.

Хотел ли Глеб, чтобы эта женщина взяла его под руку, позволила обнять себя, прижать в поисках опоры? Он бы невзначай зарылся лицом в ее волосы, сделал глубокий вдох, ощутил под пальцами теплое плечо... Лишь от одной этой мысли у Глеба по телу пробежали мурашки.

— Я сам.

Гладкие деревянные перила удобно легли под ладонь.

К счастью, квартира Ксении находилась на первом этаже.

— Ничего себе… — Глеб присвистнул, когда Ксения зажгла свет в прихожей.

Квартира на две просторные комнаты, почти без мебели. Каждая стена, бархатистая на вид, покрашена на свой лад: оливковые, песочные, древесные оттенки. Высокие, метра три, потолки. Паркет гладкий и блестящий, как в бальной дворцовой зале. На рожке полупрозрачной ширмы для переодевания висела черная дамская шляпа с пестрыми перьями. Посередине комнаты стоял низкий круглый кожаный пуфик.

— Отдохни немного, — Ксения мягко повернула ручку окна и открыла створку.

— Кто нас привез сюда?

— Неважно.

Ветер качнул белую, с золотистой нитью, хрустящую занавеску. Она взметнулась и плавно осела, скользнув по плечу Ксении. И в этот, казалось бы, ничем не примечательный момент, Глеб почувствовал такое острое плотское желание, что отвернулся, лишь бы не выдать себя.

Чувство к этой женщине всегда возникало внезапно — шквальным порывом, лавиной, камнепадом. Захватывало, засасывало, сбивало с ног. Только теперь у Глеба не было такого лютого неприятия своих ощущений, как раньше. Наоборот, ему хотелось подчиниться этому чувству — ошеломительному физическому влечению к женщине, намного старше его, замужней, — несмотря на то, что он встречался с Ланой. Три табу разрушило простое скольжение занавески по обнаженному плечу.

— К сожалению, у меня нет льда, зато есть аптечка, — задумчиво произнесла Ксения, рассматривая ночной пейзаж за окном.

Лед бы сейчас пригодился. Потому что, невероятным усилием воли заставляя себя оставаться на месте, в мыслях Глеб уже стоял за спиной Ксении. Ее тепло проникало ему под кожу. Ее запах кружил голову. Ее запретность распаляла кровь.

Притяжение, которое он чувствовал сейчас, когда их разъединяло ничтожное расстояние, было настолько сильным, что Глеб и не пытался ему сопротивляться.

Он просунул палец под лямку ее сарафана и медленно провел по коже — вверх-вниз. Глеб чувствовал напряжение Ксении, но в то же время понимал, словно это было прописной истиной, притяжение между ними сильнее страха прикосновений. Оно сильнее всего.

Глеб медленно развернул ее за плечи. Мягко поцеловал в губы — словно взял за руку, чтобы вести за собой. Чтобы она поняла, все случится. И произойдет это прямо сейчас.

Почти касаясь Ксении губами, Глеб стянул шлейку сарафана с одного ее плеча. Затем, после пары ударов сердца, опустилась вторая шлейка — как следующая точка невозврата.

Глеб заскользил ладонями по плечам Ксении. Опустился ниже, захватил руками грудь и сжал ее. Сначала осторожно, привыкая к новым ощущениям — она пышная, мягкая, словно создана для этих действий. Затем сжал сильнее — и Ксения с тихим стоном сама потянулась к его губам. Соприкосновение языков, их борьба мгновенно подняли из глубины такую волну желания, что помутнело в глазах. Теперь Глеб состоял не из плоти и крови, а из концентрированной жажды женского тела. И Ксения уже стягивала с него майку...

Интенсивность ощущений выбросила Глеба в реальность. Он стоял, тяжело дыша, упирался руками в стену. Возвращение оказалось мучительным и болезненным. Глеб чувствовал себя ошеломленным, обескураженным. Казалось, он сходит с ума.

— Что с тобой?! — Ксения попыталась заглянуть в глаза.

«Мы только что занимались сексом…»

— Душно... — едва выговорил Глеб.

— Душно? — в ее голосе проскользнуло недоверие.

Она поспешила распахнуть окно, а Глеб, пользуясь заминкой, поковылял в ванную. Сунул голову под кран с ледяной водой и держал ее там до тех пор, пока в ушах не стало звенеть от боли.

Тогда он вернулся — не чувствуя, как ледяные капли стекают по спине. Ксения стояла на том же месте и смотрела на него с прежним непониманием и волнением.

— Все в порядке? — спросила она.

— Нет, — ответил Глеб.

— Мы уже проезжали здесь, — я прерываю историю.

Граф бросает на меня короткий хмурый взгляд — оказывается, я все же внимательна.

— Мы проехали поворот, — признается он, вглядываясь в дорогу.

Темно, только подрагивает свет фар и сквозь тучи прожилками просвечивает луна.

— Вот как?.. — «Даже сам Граф ошибается», — говорит мой тон.

— Иногда в вашей истории проскальзывают детали, которые… словно заставляют меня стать соучастником.

— Вот как? — машинально повторяюсь я, потому что в очередной раз сбита с толку.

Граф только что сделал мне комплимент. Похоже, искренне. Это чертовски странно.

— Например, занавеска, которая коснулась обнаженного плеча Ксении. Я не только увидел ее — я почувствовал, как прозрачный тюль, расшитый золотом, нежно шурша, соскальзывает с женского плеча. Возможно, я даже понимаю, что именно так зацепило Глеба, — заканчивает откровенничать Граф и глушит двигатель.

— Вот… — я вовремя спохватываюсь и заканчиваю фразу по-другому, — …и зачем вы привезли меня сюда?

Мы стоим на небольшой пустой парковке. Тропинка, освещенная низкими, круглыми фонарями теряется между деревьями. Бредем по ней. Зябко. Под короткую кожаную курточку проскальзывает ветер. Он трогает лицо, играет с распущенными волосами.

Хрустящий, прозрачный октябрь.

Бреду, машинально подбивая носками сапог сухую листву. Люблю этот звук — шепот осени. Я почти забываю, что за мной следует Граф.

— Вы когда-нибудь испытывали нечто похожее на то, что чувствует Глеб к Ксении?

— Нет, — признаюсь я, не принимая в расчет, что одна правда автоматически открывает другую, о которой я рассказывать не собираюсь.

Граф тотчас же пользуется моей оплошностью.

— Но при этом вы очень ярко и правдоподобно описываете его состояние, — мы подходим к развилке, я оглядываюсь, и Граф жестом предлагает следовать налево.

Там, на деревянном крыльце над вывеской «Набережная, 13», покачивается одинокий желтый фонарь. В такт его движению то удлиняются, то укорачиваются тени кресла-качалки со стопкой полосатых пледов и листьев виноградной лозы, ползущей по деревянной колонне.

«Набережная, 13» — название одной из книг Графа. Герой его романа снимал комнату на втором этаже одноименного кафе. Как-то за кружкой пива хозяин заведения проговорился, что на каждом столике установил прослушивающие устройства — вмонтировал в подсвечники, — чтобы узнать мнение посетителей о его блюдах. Герой оказался не промах и смекнул, что таким образом можно выведывать информацию не только о еде. Так он оказался в центре крупнейшего коррупционного скандала.

После этой книги Графу пришлось на два года уехать из страны. Он даже фамилии в романе полностью не удосужился поменять — только пару букв.

— Если не личный опыт вам помогает, значит, вы от кого-то эту историю услышали. От кого же? — не унимается Граф.

Я набираю в легкие воздух, чтобы выдать очередную порцию обмана, но Граф прикладывает палец к губам, словно не сам только что задал вопрос.

— Не портите момент, — и распахивает передо мной дверь кафе.

Здесь уютно. Никакого глянца и богемной роскоши коттеджа. С десяток столиков, расставленных в произвольном порядке, и у каждого места есть что-то особенное, какой-то бонус. Столик у входа, за перегородкой, почти скрыт от глаз — можно уединиться. Тот, что слева, ближе всего к камину. Есть центральный — для тех, кто любит привлекать внимание. Есть столик с диванчиком. И у книжного шкафа. Граф выбирает место у окна.

— Хозяева кафе не в обиде, что вы испачкали название их заведения скандалом?

— Обида? — искренне удивляется Граф, галантно пододвигая мне стул. — После выхода книги количество посетителей увеличилось вчетверо.

— Незаметно, что это место пользуется популярностью, — замечаю я, не стесняясь подошедшей официантки. — Сейчас мы единственные посетители.

Граф бросает на официантку взгляд — мол, простите мою спутницу, она не ведает, что творит, — и передает мне меню.

— Потому что сейчас глубокая ночь — рабочее время давно окончилось. Его открыли для нас по моей просьбе. Вы голодны?

— Нет, — в меню я даже не заглядываю.

— Для моей спутницы — жульен с курицей, — Граф поднимет ладонь, предупреждая мой протест, — и двойную порцию американо. Мне эспрессо. И бутылку «Кьянти Классико».

— Так что мы здесь делаем, Граф?

Мне тревожно. И не думаю, что мою проблему решит бутылка вина — даже целая, учитывая, что Граф за рулем.

— Ваши герои поехали в Большой город, и я решил тоже внести в нашу с вами жизнь немного разнообразия. — Граф отпивает из бокала, преподнесенного официанткой, и кивает. — Дальше я сам.

— Моя жизнь не была однообразной даже до встречи с вами, Граф.

— Знаю. Читал ваше досье, — с легкой издевкой парирует он, наливая мне вино. Рубиновый цвет напитка один в один совпадает с оттенком платка, уголок которого выглядывает из нагрудного кармана черной рубашки Графа. — Само собой, я имел в виду разнообразие иного рода… Ну в самом деле, Кристина, — «Кристина? Не Шахерезада?!» — расслабьтесь. Чем вас не устраивает такое времяпровождение?

— Я не верю вам, Граф. У всего, что вы делаете, есть причина, — пробую вино и чувствую, как легкая приятная горечь щекочет язык. — Хотите, чтобы я расслабилась, расскажите, зачем привезли меня сюда.

— На случай, если у меня возникнут вопросы, а готовить кофе мне будет лень, — он замолкает, видя мое разочарование. — Так что там у нашего Глеба, Шахерезада?

Он кладет свою ладонь возле моей так близко, что возникает желание спрятать руки под столом. Но я не делаю этого.

— У нашего Глеба огромные проблемы, Граф.

— Глеб опустился на пуфик и, дрожа то ли от недавнего ледяного душа, то ли от переживаний, прислушался к звукам в ванной. Вот щелкнула дверца шкафчика. Вот Ксения что-то пробормотала сама себе. Вот в коридоре раздались ее легкие шаги — босиком по паркету… Каждый звук, связанный с ней, сейчас причинял физическую боль — настолько сильную, что проступали слезы. Глеб обхватил голову руками. Наверное, он и в самом деле сходил с ума.

— Убери ладони, — ласково попросила Ксения, стоя у него за спиной.

Он подчинился.

И в следующее мгновение почувствовал прикосновение пальцев к своим волосам. Едва ощутимое, почти невесомое, но его сердце резко сжалось. Глеб застонал.

— Больно?! — Ксения отдернула руку.

— Нет. Продолжай.

— Точно?

— Конечно, точно, — Глеб криво улыбнулся.

И вот ее пальцы, пересилившие страх прикосновения, порхают по его волосам, перебирают пряди — и все внутри у него поет и переливается светом. Это восторг, экстаз. Это перерождение.

— Ай! — Глеб вскочил — и наваждение как рукой сняло.

В голове прояснилось, дышать стало проще. Что же такое происходило с ним? Последствия удара?

— Я просто прижгла йодом! Хочешь, подую? — рассмеялась она, и Глеб тотчас отозвался улыбкой. — Какие же вы, мужчины, ранимые!.. Ну что, сможешь вести машину?

— А то!

Дорога назад пролетела незаметно, весело и спокойно. Ксения мало болтала, больше задавала вопросы — о его детстве, увлечениях, машинах. В последнем она совсем не разбиралась. Когда, забывая об этом, Глеб срывался на термины, Ксения одаривала его таким смешным изумленным взглядом, что к концу поездки от хохота у него разболелся живот.

Ксения попросила оставить машину у Глеба, а дальше провести ее пешком. Он согласился, вопросов не задавал.

Прощались долго. Фразы все цеплялись друг за друга, разговор не заканчивался.

— Скоро рассвет, иди-ка ты спать, — первой прервала прощание Ксения.

— Мое детское время закончилось? — улыбаясь, спросил Глеб, пожевывая травинку.

Он опирался плечом на створку ворот, руки держал в карманах. Ксения стояла в полушаге, обнимая себя за плечи — было свежо. А у него — ни куртки, ни пледа, чтобы предложить своей спутнице. Он мог бы ее обнять — просто, чтобы согреть. Но, вероятно, уже в другой раз, когда она перестанет бояться прикосновений. Ведь дотрагивалась же Ксения сегодня до его волос.

— Сладких снов, Стрелок, — произнесла она тепло и нежно.

— Сладких снов, Ксюша, — ответил Глеб.

И между ними возникла терпкая, волнующая, совсем не дружеская пауза. А потом вдруг щелкнула щеколда калитки, и на улицу вывалился Ксюшин муж, взлохмаченный, злой, смердящий перегаром. Похоже, давно подслушивал их разговор.

— Здра… — попытался поздороваться Глеб, но его прервал тяжелый удар ладонью в плечо.

— Она тебе не Ксюша! Молокосос! — брызжа слюной проорал мужик. — Она для тебя — Ксения Ивановна!

— Езжай уже, — поникнув, попросила Ксения.

Глеб скорее прочитал это по ее губам, чем расслышал из-за пьяных выкриков.

Кивнул, глядя сквозь ее мужа, и исчез в черноте ночи.

Домой он не поехал — едва свернул на перекрестке, как бросился к Лане.

К ее коттеджу, обвитому плющом, Глеба толкала вовсе не влюбленность, а коктейль чувств — одно темнее другого. Сейчас тот, другой, мужчина, живущий в нем, злой, жестокий, ядовитый, взял верх. Это он бросал камешки в Ланино окно, он жестами требовал, чтобы та спустилась, хотя знал, как сильно ей попадет от отца.

Лана выскользнула из дома в джинсах и байке с капюшоном, из-под которого выглядывал кончик косички, заплетенной на ночь. Источающая нежное сонное тепло. Все еще тихая, спокойная, лишь с отблеском тревоги во взгляде. Протянула к нему руки — доверчиво, почти по-детски. Но Глеба это не тронуло, он впился в нее поцелуем — таким, что дух перехватило. А потом за руку потащил Лану за собой.

— Глебушек, что с тобой? Почему не отвечал на звонки?

Как же ему теперь не нравился этот «Глебушек», похожий на «хлебушек»! Другими словами — мякиш. Пресный, безвольный, привыкший все эмоции держать при себе. Сейчас Глеб хотел одного — брать. Даже в глубь леса не пошел — остановился за ближайшими елями, благо еще только начинало светать. Рывком притянул Лану к себе, ладонь положил ей на затылок, чтоб не увернулась. Целовал страстно, жадно — так, что дыхания не хватало. Остановился только, когда услышал вскрик и одновременно почувствовал во рту солоноватый привкус — до крови прикусил ей губу.

Глеб замер.

Все еще крепко прижимая Лану к себе, он осторожно, будто заглаживая вину, провел языком по ранке. Лана забилась в его руках, попыталась оттолкнуть, и он, все еще ошарашенный своим поступком, ослабил хватку.

Лана вырвалась, отступила на пару шагов, а ведь могла сбежать. И Глеб снова почувствовал, как в нем закипает злость. Почему не ушла?! Почему позволяет ему так себя вести?

Он прижал Лану спиной к дереву. Снова целовал ее — уже нежнее, чувственнее, сдерживая порывы. Приказал себе: без ее согласия не станет, не позволит. Прижался к Лане всем телом, дожидаясь, когда она оттает. Уткнулся носом ей в ухо — и дышал, дышал, успокаивая нервы.

И постепенно его огонь передался Лане. Кончик ее носа скользнул по его подбородку, ресницы защекотали щеку. Горячие ладошки нырнули к нему под майку.

Глеб улыбнулся. Чуть отстранился, чтобы удобнее было поглаживать пальцами ее скулу, щеку, подбородок.

Дыхание Ланы стало глуше и глубже. Она наклонила голову, подставляя шею под поцелуи, провела ноготками по спине Глеба, отчего его бросило в дрожь. Он выгнулся, позволяя волне наслаждения прокатиться по телу.

Теперь желание снова бешено пульсировало в нем, до озноба. Глеб запустил руки под байку Ланы и замер, ощутив под пальцами обнаженную грудь. Принцесса знала, чем закончится их прогулка. Она хотела того же…

Ощущение эйфории улетучилось еще до того, как они оделись.

Что-то изменилось в его отношениях с Ланой. Больше не было той простоты, легкости. Глеб смотрел, как она натягивает джинсы, и не понимал, что делать, что говорить. Лучше бы он сейчас оказался дома.

Светало, но Глеб не испытывал и малейшего трепета, наблюдая, как зачинается новый день. Он только чувствовал, что его кроссовки промокли, джинсы набрали росы и теперь липли к ногам. Саднили царапины, которые он получил в лесу. Трещала голова. Разгоряченное тело обжигал холодный утренний воздух.

Глеб взял Лану за руку, но не ощутил прежнего тепла. От этого стало совсем мерзко.

Проводив ее, Глеб отправился домой, поникший, разбитый. Он трогал свои волосы там, где недавно их касалась Ксения — и все не мог понять, почему одно и то же действие, произведенное разными людьми, дает настолько разные результаты.

А еще он думал о том, что ступил на дорогу, ведущую в ад. Возможно, его отец — да и муж Ксении — переживали нечто подобное. Потому что, когда запутываешься так сильно, что узлы только резать; когда захлебываешься от эмоций, словно ко дну идешь — а может, и без всяких «словно», — кажется, что алкоголь если и не спасет тебя, если и не вынесет на берег, то хотя бы даст передышку, как потерпевшему доску от тонувшего корабля.

— Ваш жульен.

Я бросаю взгляд на подошедшую официантку, и она отводит глаза.

— Что в этой истории вашего, личного? — интересуется Граф, поднося к губам чашку с кофе.

Смотрит на меня, не отрываясь. Мне неуютно от такого взгляда. «Иголка для бабочек», — вспоминаю я.

— Почему вы спрашиваете? — ковыряю ложечкой ароматную сырную корочку жульена.

— Судя по вашему тону, я на правильном пути. Видели бы вы свое лицо, когда только что озвучивали мысли Глеба! Я предположил бы, что и у вас проблемы с алкоголем. Но ваше легкое безразличие к вину подсказывает, что дело в другом. В чем же?

— Возможно, вы сами найдете ответ на этот вопрос, если завтра ночью откроете мне дверь, — как ни в чем не бывало отвечаю я и запихиваю в рот такую приличную порцию жульена, чтобы стало понятно — разговаривать в ближайшее время я не смогу.

Приятные ощущения портит лишь мысль о том, что история на сегодня окончилась, а ночь — нет. И я не могу, доев жульен, просто встать из-за стола и сбежать. Еще как минимум несколько часов мне предстоит провести в компании Графа — и теперь не в роли Шахерезады. Уверена, это тоже было спланировано. Посмотрим, какую еще роль он мне уготовил.

— Вкусно? — спрашивает мой собеседник таким тоном, словно выиграл пари.

— Мммм… — протягиваю я, жмурясь от удовольствия, и кошусь на окно. Ночь за ним такая густая, словно рассвет никогда не наступит.

Будь по-вашему, Граф.

Игра продолжается.

Глава 6

Уже несколько минут я стою перед дверью Графского коттеджа, обнимая себя руками. Меня волнует не столько то, открыта ли она, сколько, хочу ли я войти — в том виде, в котором пришла. Я ведь уже решилась — нахожусь здесь, мерзну, мокну, кутаясь в длинный черный плащ. Почему же так сложно сделать последний шаг?

…Вчера ночью, едва я допила американо, Граф положил под блюдце пару купюр, вскочил со стула и, на ходу надевая куртку, бросил мне:

— Пойдемте!

Я покорно встала. Попрощалась с официанткой, отряхнула пылинку со своей куртки, оставленной на вешалке. Импульсивность Графа меня не заразила.

— Ну, давайте же! — он вернулся и протянул руку, видимо, собираясь потащить меня к выходу, но, к счастью, сдержал порыв. — Вы идете?

Как будто у меня были варианты.

Граф едва не забыл придержать мне дверь, на ходу схватил с кресла-качалки пару пледов. Чтобы не отставать, временами мне приходилось делать короткие перебежки.

Вскоре деревья расступились, и показалось озеро. Не раздумывая, Граф сошел с дорожки на песок. Помедлив, я последовала за ним. Каблуки сапог вязли, мешали идти и рождали подозрение, что второй бокал вина был лишним.

Мы остановились у кромки воды, достаточно далеко друг от друга, чтобы почувствовать свое одиночество.

По черному небу летели пепельные облака. Когда между ними проскальзывал лунный свет, он серебристой полосой ложился на водную рябь и, казалось, покачивался на ней.

Я и не заметила, как Граф оказался у меня за спиной, только услышала легкий хлопок — стопка пледов упала на песок.

— Садитесь, — скомандовал Граф. — И подвиньтесь.

Вряд ли Граф видел мой вопросительный взгляд, но, по крайней мере, о нем догадался.

— Если бы вы также медленно соображали, убирая в моем доме, я бы уволил вас еще до попытки кражи, — съязвил он, но благодаря вину я почувствовала лишь легкое раздражение от такого нагромождения слов. Куда с большим удовольствием я бы слушала ветер и всплески воды, напоминающие прибой. — Переместите ваши прелестные ягодицы на край пледа, — разъяснил Граф, тщательно разделяя слова.

Повторил просьбу настойчивым жестом.

Мне так нравились этот песок, летящие облака, ощущение прохлады на коже и тепла внутри, что я не задавалась вопросом, к чему приведут манипуляции Графа, просто послушалась его.

С легким напряжением я наблюдала, как он усаживался ко мне спиной и укутывал нас обоих пледом. И вот мы оказались, словно в одном коконе, прижатыми друг к другу. Я замерла, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Граф — тоже.

Прикосновение — и это слабо сказано. Мы опирались друг на друга спинами, но я не чувствовала неприязни или паники. Мне не хотелось отодвинуться. Даже, наоборот, было желание прижаться сильнее, откинуть голову… Я вдруг ощутила, как сильно соскучилась по телесной близости.

— Как вы догадались, что я смогу… так… — ошеломленно спросила я.

— Использовал тот же метод, что и при написании книг, представил себя на вашем месте, — сухо — по сравнению с моим расслабленным, зачарованным тоном — ответил Граф.

Это несколько отрезвило меня.

— Любопытно, — я улыбнулась.

— Ну, представлял с точки зрения боязни прикосновений, — пояснил Граф, и, кажется, в его голосе тоже проскользнула улыбка. — Мне, который стал вами, не нравилось, когда меня трогали руками. От прикосновения кожи к коже меня буквально передергивало. И вот так, перебирая варианты, я пришел к тому, что спина к спине, да еще и через куртки, это может прокатить.

— Прокатило, — согласилась я, невольно прижимаясь к нему сильнее.

— Не мерзните?

— Неа.

А потом нас окутала тишина.

Как все-таки по-разному переживают люди одни и те же моменты. Мне было спокойно и приятно, я впервые испытывала такое чувство рядом с Графом. А он тем временем вовсе не наслаждался видом дрожащей лунной полоски. Вовсе не думал о нашем прикосновении.

— Я знаю, что вы в моей жизни появились неслучайно, Кристина, — он выделил мое имя, и волшебство исчезло.

А еще я поняла, что, возможно, именно ради предстоящего разговора и была спланирована эта поездка.

— …Только не догадался еще, с какой стороны дует ветер. Кому я насолил настолько, чтобы вместо удара битой по затылку получить в компанию на многие ночи прекрасную незнакомку? Кому нужна такая изощренная месть? — он сделал паузу, словно и в самом деле надеялся получить ответ.

Я сжала переносицу пальцами, потому что из-за вина стала чересчур восприимчива к попыткам обвести меня вокруг пальца.

— Вас лично я не обижал. Может, вашу подругу? Друга? Кого-то из родственников? Но ваша фамилия мне не знакома, — бесстрастным тоном продолжил размышлять Граф. — Ради подруг обычно не рискуют свободой. Вы же не решили, что уже избежали этой участи, верно? И вариант с приятелем тоже отпадает — вы не влюблены.

— Вы очень умны, Граф. Но не ищите в моей истории простых ответов. — Я выпуталась из пледа.

Граф поднялся следом. Теперь он ничем не напоминал того галантного, заботливого мужчину, который привез меня сюда.

— Какое-то время меня преследовал человек с разорванным ухом. — Казалось, Граф едва сдерживался, чтобы не встряхнуть меня за плечи. — Я знал, что могу проснуться среди ночи, выглянуть в окно — и увидеть, как блестит в лунном свете рама его мотоцикла. Не слишком приятные эмоции. Давайте поговорим об этом мужчине, Шахерезада.

— Всему свое время, Граф.

«Бумер», кафе, пляж, пледы, прикосновение… Вот и ответ — он просто поменял тактику.

Мне все еще было не по себе от того, с какой ловкостью Граф меня разыграл. А прикосновения к душе я переношу куда болезненнее, чем к телу.

— У моего терпения есть предел, Шахерезада. — Он сжал кулаки — я не видела, но слышала, как скрипнули перчатки.

— У терпения любого человека есть предел, — я хотела произнести это легко, с тонким налетом иронии, но эмоции просочились, и получилось резко, даже зло.

— Послушайте, Шахерезада, что-то в вас и вашей истории, несомненно, меня привлекает. Но куда больше — раздражает. Особенно ваша манера, отвечая на одни мои вопросы, плодить другие. Когда есть лишь вопросы и нет ответов, рано или поздно это начинает надоедать.

— Вы сказали — раздражать.

— Раздражать и надоедать! — повысил тон Граф. — Если в ближайшее время вы не научитесь вызывать во мне другие чувства, обнаружите дверь моего дома запертой.

…Вот тогда-то у меня и возникла идея, из-за которой я теперь мерзну у двери Графа. Уверена, он думает, что я испугалась и теперь собираюсь вызвать в нем «другие чувства», приоткрыв завесу тайны. Но раз конкретики не было, я решила импровизировать и вызвать в нем эмоции, которых, скорее всего, Граф не имел в виду.

Вчера ночью эта идея показалась мне забавной. Сегодня вечером я стала сомневаться. А сейчас, стоя на крыльце его дома, с трудом сдерживаю себя, чтобы не сбежать.

Дверь распахивается, едва не сбивая меня с ног. Граф хватает меня за локоть — инстинктивно, потому что падение мне не грозит. Затем отпускает — с таким гневным видом, словно это он не терпит прикосновений.

— Полпервого, Шахерезада, — сквозь зубы произносит он.

— Разве я спрашивала, который час?

Граф ждал меня — вот о чем говорит его поведение. Волновался, что я не приду, не меньше, чем я, что дверь будет закрыта.

— Проходите.

— Благодарю.

Не раздеваясь в прихожей, прямиком направляюсь в спальню. Краем глаза замечаю, как спотыкается на ступеньке Граф, не спускающий с меня взгляда. Усмехаюсь — то ли еще будет.

Спальня Графа такая же аскетичная, как и другие комнаты, так что приходится фантазировать. Достаю из рюкзака прозрачные невесомые шали — белые и голубые, матовые и сверкающие, с тонким кружевом и стразами. Вынимаю их тем же движением, что и фокусник кролика из шляпы. Реакция зрителя превосходит ожидания. Графа так и подмывает спросить, чем я занимаюсь, но приходится держать рот на замке — знает же, что не отвечу.

Художественно-небрежно разбрасываю шали по кровати. Приношу из кабинета все свечи, что нашла, расставляю на полу и тумбочке возле кровати, зажигаю. Выключаю свет.

Ах да, чуть не забыла! Вытаскиваю из рюкзака перья — не знаю, из каких птиц их выдрали, но они идеально подходят для моего спектакля: белые, пушистые у концов, длинные — с локоть.

Если Граф думает, что это предел, он глубоко ошибается.

Прошу его сесть на стул напротив кровати. Становлюсь к нему лицом и сбрасываю с себя плащ.

Брови Графа ползут вверх. Его шок так очевиден, что мне с трудом удается сдержать смешок, но нельзя же портить триумфальный выход.

Мне пришлось продать душу дьяволу, чтобы на ночь заполучить этот наряд. Нежно-голубой топ, расшитый бисером, с шуршащей бахромой лишь отчасти прикрывает грудь. От юбки одно название, на деле это несколько полосок темно-синей и голубой органзы, трепещущих при малейшем колебании воздуха. Возлагаю на голову чалму с полупрозрачной вуалью и ложусь на кровать набок — так, чтобы Граф видел меня во всей красе. Вот теперь, Граф, можете называть меня Шахерезадой.

— Начало осени в этом году Глеб мог бы сравнить с прыжком в колодец. Боль, шок, страх, неизвестность. Учеба, которая должна была занимать все его мысли, словно и не начиналась. Спустя неделю занятий он не мог вспомнить ни одного лица студентки или преподавателя.

Дни пролетали, как в бреду, в мрачных мыслях, воспоминаниях и попытках разобраться в себе. Едва заканчивались пары, он сбегал на улицу, промозглую, усыпанную пожухлой, мокрой листвой.

Сегодня он и вовсе прогулял универ. После короткого муторного сна, пропустив завтрак, он шел по улице так быстро, словно куда-то спешил. Моросил дождь. Ладони мерзли даже в карманах.

Вот уже неделя, как он не общался с Ланой. Принцесса, очевидно, его избегала. А Глеб не мог ей позвонить — не имел права — после всего, что натворил. А если бы позвонил, стало бы только хуже. Потому что мысли о Ксении не исчезли — наоборот, проросли глубже и теперь выворачивали душу, как корни землю.

Ксения поселилась в его голове. Просыпалась рядом с ним на узкой кровати общаги. Сидела на подоконнике, свесив босые ноги, пока он одевался. Шла за ним следом по тротуару. И ему приходилось сжимать в карманах кулаки, чтобы не обернуться, не подойти к ней, воображаемой. Он хотел бы прижать ее к себе. Так крепко, что бы тепло ее тела просочилось ему под кожу. Хотел смять ее, заткнуть поцелуем рот, искусать губы — и привкус крови теперь бы его не остановил. Глеб отчаянно нуждался в том, чтобы она стала его, до последней капли, до последнего глотка воздуха. Он жаждал этого так сильно, что не удивился, когда ноги вынесли его к дому в скандинавском стиле — тому, в котором находилась квартира Ксении.

Глеб все смотрел и смотрел на окно ее спальни и воспоминания накрывали его.

…Занавеска, вздохнув, опускается на обнаженное плечо Ксении, нежно гладит его и замирает перед тем, как соскользнуть.

…Ксения становится у него за спиной — и Глеб невольно прикрывает глаза, почувствовав невесомое прикосновение ее пальцев к своим волосам.

…Он упирается руками в стену, только что пережив придуманную близость с такой желанной женщиной.

И все четче, словно при настройке фокуса в объективе фотоаппарата, Глеб понимал, что ему делать дальше.

Это не случайность — оказаться возле ее дома именно сейчас. Не случайность, что сегодня пятница — день, когда Ксении надо ехать в Большой город. И уж точно не случайность, что он еще успевает на автобус домой — туда, где во дворе дожидается поездки синий «Поло».

Через три часа Глеб уже был на месте — слишком рано.

Согласился помочь отцу, только все валилось из рук. Уронил себе на ногу монтировку. Боли толком и не почувствовал, но воспользовался «травмой» как поводом, чтобы сбежать и не мучиться, выдавливая из себя ответы на многочисленные вопросы.

Заварил чай. Сел на подоконник с кружкой в руках так, чтобы видеть калитку. Ждал, постоянно угадывая силуэт Ксении в рисунке дождевых капель на стекле. Обнаружил, что чай давно остыл, и выплеснул его в раковину. Прошелся из угла в угол. Схватил с крючка ключи от «Поло» и выбежал под дождь.

Глеб чувствовал себя игроком казино, который поставил все состояние на «черное» и считал, что выиграет, хотя при этом осознавал, чем рискует. В голове было пронзительно ясно, а тело трясло.

У дома Ксении он резко нажал на педаль тормоза. Машина остановилась как вкопанная всего в паре сантиметров от забора. Коротко посигналил. Откинулся на спинку кресла, дожидаясь, пока выйдет Ксения.

Дождь мелко барабанил по жести. «Дворники», поскрипывая, сметали с лобового стекла капли, и после каждого взмаха Глеб ожидал увидеть женщину. Но она не шла. Посигналил еще. Ну, раз гора не идет к Магомету… Он уже приоткрыл дверь, когда услышал щелчок щеколды, и сердце болезненно отозвалось.

Ксения проскользнула в приоткрытую калитку и, оглядываясь, поспешила к нему. В светлой блузке, сквозь которую просвечивались лямки лифчика, в льняной юбке в мелкий голубой цветок. Словно зонт, она держала над головой короткую серую курточку и смешно перепрыгивала через лужи в туфельках на невысоком каблуке. Каждая деталь — даже колыхание юбки после прыжка, даже песок на самом кончике носка ее туфли — находила в Глебе отклик.

Пусть это казалось ненормальным. Пусть коверкало его жизнь и причиняло боль другим — все равно эта тяга к женщине была лучшим из всего, что он когда-либо испытывал.

Глеб вышел к ней под дождь. Молча открыл дверь машины, помогая сесть в кресло рядом с водительским, и не сразу вернулся на свое место. Стоял, не шевелясь, все смотрел сквозь залитое водой стекло на профиль Ксении. Глеб не мог разобраться, что именно он испытывает: любовь, зависимость или жажду обладания. В любом случае сильнее всех этих чувств было иррациональное ощущение принадлежности другому человеку.

Он сел за руль.

— Привет, Стрелок! И что ты так смотришь на меня?

Глеб отвел взгляд — всего на мгновение, — а потом снова посмотрел ей в глаза. Откуда взялось это ощущение, что он может делать с ней все, что захочет? Чем он заслужил это право? Предательством Ланы? Или тем, что без колебаний ломал свою жизнь?

— Куда едем? В бараки?

— Нет, сегодня у меня выходной. — Ксения улыбнулась — чуть дрогнули губы. И не случайно ли она выждала паузу, глядя на вмиг поникшее лицо Глеба, прежде чем добавила: — Поедем ко мне.

Она провела кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Глеба, лежащей на руле — провела! пальцами! по его руке! — и этот ошеломляюще-неожиданный, обещающий жест завел Глеба так же, как ключ зажигания машину.

«Поло» рванул с места, подпрыгнул на ухабе — «эй, потише, Стрелок!» — и помчался по трассе в сторону Большого города, нарушая скоростные режимы.

На этот раз все выглядело иначе — значащим, знакомым, словно Глеб уже стал частью еще недавно чуждого ему мира. Он поднимался за Ксенией по ступеням, и, казалось, его ладонь уже много раз вот так же полировала прохладные, покрытые лаком перила. У него уже щекотало в груди от приглушенного, неспешного звона каблучков, которому в полной тишине гулко отзывалось эхо.

Глеб остановился за спиной Ксенией, почти вплотную, когда она поворачивала ключ в замочной скважине, и заметил, как его женщина на мгновение замерла и чуть наклонила голову, позволяя глубже вдохнуть ее запах.

Он вошел в квартиру следом. Прислонился спиной к входной двери и, не отрываясь, наблюдал, как легко Ксения скинула туфли, повесила куртку на крючок, вплыла в комнату. А там — Глебу пришлось чуть наклониться, чтобы увидеть Ксению из-за колонны — она положила телефон на подоконник и включила музыку. Волнующий женский голос запел о желаниях.

Некоторое время Ксения так и стояла возле окна, затем медленно развернулась. Глеб направился к ней.

«All I want…» — пела женщина.

— Подожди, — Ксения перехватила его ладонь, когда Глеб коснулся ее щеки. — У меня давно этого не было… И я не уверена… — она увернулась от поцелуя. — Я сама… Разденься.

«All I want…»

Несколько ударов сердца Глеб стоял неподвижно, нависая над ней. Ее волосы щекотали ему подбородок. Прикрыв глаза, Глеб сделал глубокий вдох. Словно одурманенный, он не сразу понял значение ее просьбы. А потом вмиг стянул с себя одежду.

— Руки за спину…

Он повиновался.

— Закрой глаза…

Сделал и это.

«All I want…»

Граф кашляет в кулак.

— Глеб хотя бы предохраняется?

Уверена, мой ошеломленный взгляд не сочетается с образом Шахерезады. Я приоткрываю рот, чтобы ответить, и тотчас же закрываю. Да Граф боится! Ну, может, «боится» не самое верное слово, но он явно чувствует себя не в своей тарелке. Иначе зачем бы стал прерывать меня на таком месте?

Сидит в развязной позе — нога за ногу, откинулся на спинку стула, одна рука в кармане, но пальцы второй, которая на колене, нервно постукивают. И весь он напряжен. Даже ухмылка искусственная.

— …Потому что, если нет, я уже знаю конец истории, — продолжает Граф.

Мой план действует — мне явно удалось вызвать в нем другие чувства. И это я еще не выполнила все пункты.

— Глеб не предохраняется. Это делают его женщины. Лана принимает противозачаточные таблетки, а Ксения предпочитает презервативы. Вы удовлетворены? — Едва заметная пауза. — Ответом?

Решиться на такой сверхоткровенный рассказ, да еще почти в раздетом виде — это вызов даже себе самой. Надо ли? Зачем?.. Но будет так, как я решила. Если, конечно, заставлю себя произнести все те слова. И не просто произнести, а глядя в глаза Графу — для полноты эффекта.

Воображение легко рисует картинку, а на деле… На деле я буду выглядеть покруче его Камиллы. Мурашки разбегаются по коже, даже когда я только думаю об этом. Накидываю на себя шаль, словно в комнате прохладно. Приподнимаю бровь — вы позволите?

— Да, продолжайте, — и Граф снова кашляет в кулак.

— Глеб стоял с закрытыми глазами, пытаясь по звукам уловить, что происходит в комнате, но слышал только музыку. Он жаждал прикосновения, и от того, что Ксения медлила, казалось, его кожа горела.

Дыхание Ксении коснулось его груди, и каждая мышца в нем напряглась от удовольствия и предвкушения. Она стала спускаться ниже, к животу, проводя губами по кубикам пресса. Вот ее язычок достиг пупка, обвел его по кругу — и двинулся ниже. Глеб по шороху уловил, что Ксения встала на колени, и до боли сцепил пальцы в замок.

А дальше в подробностях, называя части тела своими именами, я с волнительными паузами и поволокой в глазах описываю, что делала Ксения с Глебом.

Замолкаю, и пауза, которая возникает после этого, кажется куда более неловкой, чем в моем воображении. Как же мне хочется опустить вуаль! Я чувствую, как горят щеки. Не знаю, куда деть руки, о чем говорить и что делать дальше.

Граф все смотрит и смотрит на меня. Не двигается, словно врос в этот стул.

Слышу, как часы в кабинете бьют час ночи. Этот глухой звук выводит Графа из оцепенения.

— Послушайте, Шахерезада… — Он подвигается на край стула и сцепляет пальцы. — Ксения не терпит прикосновений, но может касаться сама. А как насчет вас?

— Давно не практиковалась, — отшучиваюсь я и понимаю, что лучше было бы мне придумать другой ответ.

— Судя по тому, что вы себе позволяете, в вас слишком много безрассудства… И вы очень смелая… Давайте проверим насколько. — Мне кажется, или он нервничает? — Вам не нравятся мои прикосновения, но, возможно, вы можете касаться меня.

— Эта… сцена не была намеком. — Я трушу. Трушу!

Чувствую себя совершенно голой. Теперь меня страшат не только прикосновения — даже мысль о вторжении в личное пространство отзывается морозом по коже.

— Я ни в чем вас не обвиняю... Кроме кражи, конечно, — верный своей манере общаться, вворачивает Граф. — Но если этот момент с прикосновением-наоборот есть в вашей истории, вы же тоже думали об этом, верно? Давайте попробуем. Никто ничего не теряет. В худшем случае вам не понравится, а я получу пощечину.

Допустим...

Любопытно, что согласиться меня подталкивает именно воображаемая пощечина Графу.

Он садится на край кровати. Я невольно отодвигаюсь, но командую:

— Руки за спину.

— Не стесняйтесь, говорите прямо — вы хотите меня связать, — усмехается Граф.

— Связать, запихнуть в рот кляп и запереть вас в шкафу, если озвучивать весь список желаний.

— Я пытаюсь создать благоприятную атмосферу, а вы все портите! — журит меня Граф, но руки за спиной прячет.

Сажусь рядом, поджав под себя ноги.

— Закройте глаза.

Слушается.

И вдруг я осознаю, что в горле пересохло, а сердце стучит громко и быстро. Коротко, неслышно выдыхаю — и взмахиваю рукой, словно дирижер перед началом симфонии... Так и застываю, прикусив губу. С чего начать-то?.. Осторожно кладу ладонь на плечо Графа. Хм. Ничего ужасного со мной не происходит, только сердце начинает захлебываться.

Осмелев, скольжу ладонью по рукаву ниже. Прохладный шелк просто создан для прикосновений… А что при этом чувствует Граф? Не прекращая движения, поднимаю голову — и оказываюсь всего в десятке сантиметров от его лица. Граф глаз не открывает, играет честно. Он замер и, кажется, вслушивается в свои ощущения. Медленно втягиваю воздух… Как же я люблю этот запах…

— Вы вкусно пахнете, — словно читает мои мысли Граф, и я тотчас же отдергиваю руку.

Он открывает глаза.

— Ну, вы и трусишка, — в его голосе сквозит ирония, но во взгляде нет даже намека на улыбку.

— Для первого раза отличный результат, я считаю.

— В самом деле? — ухмыляется Граф и пересаживается на стул. — Так что там дальше с нашими героями?

Песня зазвучала снова. Ксения поднялась с колен и выключила запись.

— Хочешь чая?

Глеб кивнул.

Ксения ушла, а он все продолжал стоять, обнаженный, опираясь ладонью о подоконник. Глеб осознавал: его жизнь изменилась и больше никогда не будет прежней. Какую роль он играл в этом новом мире? Кроме предателя Ланы и любовника замужней женщины?

Мелкий дождь размывал пейзаж за стеклом. На асфальт, лопаясь, падали каштаны. По серой улице куда-то спешила женщина в сером пальто, с раскрытым цветастым зонтом. Кленовый лист, который к нему прилип, едва различался на пестром фоне. Глебу показалось, что это единственное яркое пятно в унылой Вселенной может что-то значить.

На кухне закипал чайник. Ксения заперлась в ванной.

Глеб так ждал близости с этой женщиной — и близость была волшебной, тогда почему же сейчас он чувствовал себя обманутым? Потому что те минуты ничего не изменили? Вырезать их — и все останется как прежде: он в гостях у Ксении, она заваривает ему чай... А как могло быть иначе? Они, обнимаясь, лежат на полу, одаривая друг друга теплыми ленивыми поцелуями? Такая картинка даже в его голове не оживала.

Ксения не любила его. Похоже, она вообще ничего к нему не чувствовала, тогда как Глеба эмоции разрывали на куски. Но разве можно влюбить в себя женщину, которая этого не хочет? И разве можно перестать любить, если сильно этого захотеть?

Глеб сжал кулак и легонько ударил им по подоконнику. Пестрый зонт, это спасительное пятно на сером фоне, ничего не значил. То, что произошло между ним и Ксенией, — тоже. Но жизнь продолжалась.

Он оделся, пошел на кухню, такую же необжитую, как и комната. Ксения, привстав на цыпочки, рыскала по полкам в поисках сахарницы.

— Не надо.

Ксения замерла, словно услышала неожиданную новость — что такого она уловила в его голосе? Потом медленно обернулась. Локон соскользнул с ее плеча на лопатку, и Глеб опустил взгляд — так хотелось подойти к ней, легонько сжать это плечо, погладить, поцеловать его… Такое просто желание — почему оно казалось таким невыполнимым?

— Послушай, Стрелок… — Ксения села рядом с ним за миниатюрный столик. Случайно коснулась его ноги своей и тотчас отодвинулась. — Я бываю здесь только по вечерам пятницы. Остальное время квартира свободна. Зачем тебе общага? Живи здесь, — Она сунула руку в карман юбки, затем разжала кулак, словно фокус показала. На ладони лежал ключ.

Ксения улыбалась — искренне и как-то… беззащитно. Держа ключ, она ждала ответа. Глеб молчал, вглядываясь в ее красивые, глубокие и совершенно безразличные к нему глаза. Теперь ему казалось, что вовсе не близость с ней станет последним гвоздем, а его согласие переехать в эту квартиру. Только к чему медлить, если он знает ответ?

— Так что насчет квартиры? — Ксения чуть склонила голову набок. Серебряная сережка в ее ухе качнулась и блеснула, поймав свет лампы.

— Согласен, — ответил за Глеба тот, другой, мужчина, который жил в нем. И взял протянутый ключ.

— Давайте, попробуем еще раз, — прерываю я свой рассказ.

Граф медлит с ответом.

Как же тихо в этом доме… В моей квартире никогда не бывает такой убийственной тишины, даже ночью.

Граф все еще молчит. Еще немного — и он вгонит меня в краску. Вот уж точно и в мыслях не было напрашиваться. И черт меня дернул…

Не говоря ни слова, Граф садится на край кровати, прячет руки за спиной, закрывает глаза — отработанные действия. Улыбаюсь — немного нервно.

Почему теперь те же действия даются мне куда сложнее?.. Кладу руку Графу на плечо. Но вместо того, чтобы, как в прошлый раз, заскользить ладонью вниз, перемещаю ее выше, на шею. Тепло его кожи обжигает — я замерзла в этом наряде и, если не врать самой себе, жутко нервничаю, но мне не хочется прерывать прикосновения. Признаю, мне нравится дотрагиваться до Графа. Это чертовски волнительно. И приятно.

А потом я делаю то, чего даже осознать не успеваю: приближаюсь к лицу Графа и касаюсь его губ своими.

Глава 7

«Понтиак» плывет по пустынной ночной улице. Играет легкая музыка. В салоне приятно пахнет свежестью. Дотрагиваюсь до кожаной обивки кресла и не чувствую его прохлады — кончики пальцев по-прежнему ледяные.

Мы с Графом едем ко мне домой.

Смутно помню свое первое свидание, но уверена, что тогда я и близко не волновалась так, как сейчас, сидя в этой просторной машине. Сердце колотится, и никакая спокойная музыка не способна вернуть его к прежнему ритму. Пытаюсь разобраться, что чувствую, но это приводит к еще большему хаосу в мыслях. Граф и представить не может, насколько его Шахерезада сейчас уязвима.

Я вовсе не жалею о поцелуе.

У меня небольшой опыт такого рода контактов. Но, думаю, это легкое касание губ и короткое, но очень чувственное, прикосновение языков — словно слабый удар тока — вполне может претендовать на звание лучшего поцелуя в моей жизни. Нечасто со мной такое случалось — чтобы хотелось продолжения. И еще никогда не было так сложно остановиться.

Губы разомкнулись, но еще несколько мгновений лица находились так близко, что смешивалось наше частое дыхание. А потом я заявила, что на сегодня история закончена и мне пора. Граф вызвался меня подвезти. Следовало отказаться, но в эту ночь со мной явно творилось что-то странное.

После поцелуя поведение Графа изменилось. Он стал притихшим, задумчивым, а по отношению ко мне — машинально предусмотрительным. Когда Граф подавал мне пальто или открывал дверь машины, казалось, в мыслях он находился где-то далеко. Странно, что он еще останавливался на красный. Впрочем, я и сама чувствовала себя не лучше. У меня чесались подушечки пальцев — настолько хотелось потрогать губы там, где они касались его лица.

Снизив скорость, Граф наклоняется к лобовому стеклу, чтобы получше рассмотреть дом, к которому мы подъехали, и присвистывает.

— Так вот оно что… — теперь он выглядит куда бодрее.

Уверена, Граф не ожидал, что дом Ксении в скандинавском стиле я списывала со своего.

— Вы же по другому адресу зарегистрированы, — заинтригованно произносит он, скользя взглядом по окнам.

— Как и треть жителей нашей страны, — выхожу из машины. Хорошо, что эта ночь закончилась. Мне очень нужна передышка. — Спасибо, что подвезли.

Направляюсь к подъезду и слышу голос Графа позади себя:

— После такого сюрприза вы просто обязаны показать мне квартиру.

Замираю.

Надеюсь, под «таким сюрпризом» он имел в виду дом, а не спонтанный поцелуй.

Лихорадочно соображаю, есть ли в квартире то, чего Графу не следует видеть. Думаю, нет. Только записи в лэптопе, но они защищены паролем.

— Понимаю ваше любопытство. Но, в отличие от вас, мне рано вставать, так что…

— Шахерезада, — теперь его голос звучит прямо у меня над ухом. — Мне очень хочется узнать, как выглядит ваша квартира. И ради этого я готов на отчаянные меры.

— Любопытно… — Совсем, совсем не любопытно, я не хочу этого знать! Просто, оказывается, мне безумно нравится, когда слова произносят таким приглушенным голосом, на ушко.

— Если вы откажете, я вас поцелую. И вовсе не так, как это делают в начальной школе, — в словах Графа нет и тени заигрывания.

Его намек на мой «школьный» поцелуй — впрочем, как и сама угроза, — приводит меня в чувства. На сегодня с меня хватит прикосновений.

— Поклянитесь держать дистанцию.

Граф прижимает ладонь к груди. Он совершенно серьезен.

— Думаю, этой ночью вы убедились, что я способен себя контролировать.

Нет, он все-таки издевается.

— Следуйте за мной, Граф.

Жестом показывает: «Только после вас».

— Говорить я вам не запрещала.

— Лучше говорите вы. Так, значит, теперь наш Глеб живет в этом самом доме?

— Да, в этом самом доме. И ходит по тем же самым ступеням, по которым сейчас поднимаемся мы.

У Глеба наступили тяжелые времена. Он привык думать. Когда много думаешь, всегда находится правильный ответ или хотя бы направление, куда идти. Но теперь его мысли словно зациклились, как та песня, которая звучала во время близости с Ксенией. О чем бы Глеб ни размышлял, каждый раз возвращался к исходной точке: он живет в квартире замужней женщины, от которой сходит с ума, и которая не испытывает к нему никаких чувств, кроме разве что жалости. Не гонит его, но и не подпускает близко. Кормит с рук, но лишь тогда, когда захочет сама. У них не может быть отношений, не может быть будущего, только уйти из этой клетки в скандинавском стиле тоже невозможно. Будто воздух за пределами стен разряжен, и, если однажды не вернешься сюда, погибнешь.

Мысли проникали в сны. После таких ночей Глеб весь день чувствовал себя разбитым. Иногда он не спал вовсе. Как-то утром лежал в наполненной ванной — вода подступала к самому подбородку — и, глядя мутными от недосыпания глазами на собственное тело, думал о том, что мир не остановился бы, усни он прямо сейчас.

— В этой самой ванной? — Граф поворачивает кран и так внимательно следит, как вода разбивается об эмаль, словно проводит важный эксперимент.

— В этой самой.

Я немного напряжена. Но нет, ванна не даст ему ни одного ответа. Эта ниточка ни к чему не привязана.

Граф выпрямляется. Застывает.

— Ты живешь не одна? — нахмурив брови, спрашивает он и кивком указывает на две зубные щетки в стеклянном стаканчике.

— Просто… — Вот поэтому я и не люблю принимать гостей. Мой мир — мои странности. — Утром и вечером я чищу зубы разными щетками.

— С чем это связано? — в его голосе столько любопытства, будто мой ответ — ключ к пониманию меня в целом.

— Мне так удобно.

— Конкретнее?

— Отвечаю конкретнее некуда: это не ваше дело, Граф.

Он не спорит. Цепляет взглядом махровый халат на вешалке, баночки с кремами. Смотрю на него и не могу поверить: Граф в моей ванной комнате. Тот самый Граф…

— Разрешите пройти?

Замечаю, что, стоя у двери, закрываю ему проход, и отступаю. Граф продолжает по-хозяйски разгуливать по квартире. Хлопает дверцами кухонных шкафчиков. Пристально рассматривает шляпу с перьями, висящую на ширме.

— В квартире Ксении такого не было, — он указывает на матрас, накрытый пледом. — Как и стола с лэптопом.

— Просто я еще не дошла до этого момента. Не думала, что вы так быстро окажетесь у меня в гостях.

— То есть вы думали, что когда-нибудь окажусь… — передергивает он.

Вместо ответа я прикрываю ладонью зевок.

— Подождите, не засыпайте, — просит Граф. — Я знаю, как вас взбодрить.

Подходит к лэптопу и шевелит мышку. Экран загорается, и в груди у меня холодеет. «Пароль», — напоминаю я себе.

— Не надо меня бодрить, — в моем голосе появляется напряжение. Граф улавливает это, поворачивает голову и, не убирая ладони с мышки, чиркает по мне взглядом. Странно, что искры не высекает. — Просто дайте мне поспать.

— Это очень негостеприимно, — он оставляет лэптоп в покое. Заходит за ширму. Вижу, как шевелятся вешалки-плечики с моей одеждой. — Ложитесь-ка, Шахерезада, на матрас.

Я мученически поднимаю взгляд к потолку.

— Только после вашего ухода. Стесняюсь при вас переодеваться в пижаму.

— Я не предлагаю вам спать. Я предлагаю вам лечь, — раздается в ответ.

— То есть уходить вы не собираетесь.

— Конечно, собираюсь! — Граф появляется из-за ширмы, приложив к груди вешалку с алым вечерним платьем — «Как вам? Нет? Ну, ладно» — и снова исчезает. — Эта квартира для меня слишком тесная. Но перед уходом я собираюсь поступить с вами так же, как вы со мной.

Приподнимаю бровь.

— Украсть у меня кольцо?

— Да нет же! Как вы поступили со мной сегодня ночью. Я расскажу вам продолжение вашей истории. — Он аккуратно задвигает за собой ширму и подходит ко мне.

Я не отступаю, хотя чертовски хочется это сделать. И вместе с этим желанием в голове вспыхивает картинка: я в костюме Шахерезады приближаюсь к губам Графа, сидящего с закрытыми глазами…

— Смотрю, вы оживились, — тотчас же отзывается он. — Думаю, у меня получится заглянуть в ближайшее будущее нашего героя. Ведь если в доме появились матрас, стол и лэптоп, значит, Глеб перестал истерить и взял себя в руки. Наверняка нашел подработку — думаю, не в его характере брать деньги у отца. Кем бы он подрабатывал, Шахерезада? — Граф словно невзначай перекладывает прядь моих волос с груди за плечо. Это нельзя назвать прикосновением, но тело реагирует, правда, странным образом — кровь приливает к щекам. — Я бы на его месте устроился в автомастерскую, раз он в этом спец. Думаю, работа его взбодрила, укрепила, так сказать, внутренний стержень… Вы ляжете или нет?

— Да-да, ложусь…

— И тогда Глеб, снова почувствовав почву под ногами, ринулся в бой… Нет, не накрывайтесь… Просто лежите… Да, именно, на боку.

Граф выключает свет и садится рядом со мной. Расстояние между нами сложно назвать безопасным. Сердцебиение снова набирает обороты. Но Граф больше не приближается. Просто смотрит на меня сверху вниз, чуть снисходительно, чуть ласково, словно только что одержал маленькую победу. А может, мне это лишь кажется — лунный свет обманчив.

— Теперь я отлично представляю следующую пятницу Глеба, — начинает Граф свою историю.

В следующую пятницу он снова повез Ксению в бараки.

Теперь Глеб не следовал за ней, не пытался нарваться на драку, не паниковал. Он дожидался ее в машине, тщательно выбритый, в новой рубашке, пахнущий недавно купленным одеколоном. Волнение он успокаивал, сжимая в кармане орех каштана, который подобрал там же. Когда Ксения вернулась, вопросов не задавал. Вернее, задал, но только один:

— Поедешь посмотреть, что я натворил в твоей квартире?

А если читать между строк: «Согласишься ли ты снова остаться со мной наедине?»

Ксения опустила голову, задумалась. Он ждал, прищурив глаза. Перебирал пальцами гладкий каштан, согретый ладонью. Глеб был готов к отказу, но Ксения согласилась.

И да, он купил матрас, в первый же день, как перебрался из общаги в квартиру. Перевез удобный стол, за которым работал на ноутбуке. А еще тщательно подготовился к этому вечеру: в холодильнике лежало мясо для отбивных, а на балконе стояла бутылка… допустим, «Кьянти».

Пока Ксения по его заданию выискивала новшества в квартире, Глеб настругал салат из свежих овощей.

— Готовишь? — улыбаясь, она стащила ломтик желтого перца прямо из салатной миски. — Ммм… Какая же я голодная!

— Эй, отдай! — Глеб попытался выхватить его, но Ксения увернулась. — Воришка! — И тут же получил компенсацию — надкушенный кусочек.

Аккуратно, не дотрагиваясь до Ксении, взял его губами из рук. И тот обмен взглядами, который тогда произошел, заставил сердце Глеба биться чаще.

— Слишком тихо, не находишь, Стрелок? — Ксения села на подоконник и на полную громкость включила на мобильном «Lost On You» LP. — Так лучше?

Вместо ответа Глеб стал дирижировать деревянной лопаткой, которой только что переворачивал скворчащие отбивные.

— О, а это что? «Кьянти»?! — Ксения едва ни прижалась лбом к балконному стеклу. — Откроем?

Мурлыча себе под нос песню, Глеб кивнул. Вытер руки о полотенце, откупорил бутылку. Его заполняло приятное чувство: когда кажется, что все идет по плану, и любое отступление, любой экспромт только приближает к цели.

Они ужинали в спальне, на полу, расстелив плед. Музыка становилась все чувственнее — или Глебу так казалось?

Ксения расцветала, на нее невозможно было насмотреться. Он любовался этим диким экзотическим цветком, наслаждался его видом и ароматом, зная, что прикасаться нельзя, даже попытки не делал. И, возможно, из-за этого Ксения чувствовала себя такой раскованной. Она хохотала над его репликами, касалась пальцами своих разгоряченных щек, подтрунивала. По ягоде скормила ему с рук гроздь винограда, пока они вспоминали слова песен любимой обоими группы «Битлз». Послушали ее. Переключились на джаз. А потом Глеб предложил Ксении сыграть в «Дубль».

— Правила просты, их поймет даже опьяненная «Кьянти» женщина. — Глеб поправил стопку круглых карточек, две из них положил на пол рубашками вниз. — Кто первый увидит одинаковые картинки, тот называет изображение и накрывает карточки рукой. На что играем?

— На желание, — предложила Ксения, и Глебу показалось, что в тот момент улыбались только ее губы — не глаза.

Игра получилась шумной, суматошной и азартной. Пару раз они едва не подрались из-за карточек! Глеб поддавался, дразнил ее, но ближе к финалу выиграл.

— С тобой весело, Стрелок, — заключила Ксения и подбросила карточки над головой — настоящий картонный дождь. — Но я устала.

И в тот момент они поняли, что после половины бутылки вина Глеб не может отвезти ее домой. Других вариантов Ксения искать не стала. Разделась за ширмой, закуталась в простыню. Она сама предложила Глебу переночевать рядом с ней на матрасе, больше было негде. Только никаких прикосновений — иначе отправит его спать на пол.

Ксения заснула мгновенно, а Глеб все лежал, подперев голову рукой, и смотрел на ее силуэт, скрытый под простыней.

На тугую косу Ксении и крохотный неприкрытый участок ее плеча ложился ровный свет луны. Казалось, эта не настоящая картинка, а фотография или кадр из фильма, или инсталляция в музее.

Никаких прикосновений.

Но ради этих мгновений Глеб продал бы душу дьяволу. Еще раз.

— Вы хорошо прочувствовали моих героев, Граф. Мне невыносимо приятно… или просто невыносимо… но в любом случае я прошу вас уйти. Уже поздно.

Сейчас, в темноте, Граф лежит примерно так же, как Глеб, а я, соответственно, исполняю роль Ксении. Чувства, которые мои герои испытывали друг к другу, настолько наэлектризовали пространство той, вымышленной, квартиры, что просочились в реальность. Я чувствую влечение, которое испытывала Ксения, ее любопытство — и ее страх. А еще ощущаю на себе жажду обладания Глеба, физически — мурашками по коже. Его ненасытность, жадность, раздирающие эмоции.

Поэтому я хочу как можно быстрее избавиться от Графа.

— Вы рискуете пропустить самое интересное, — не сдается он.

Это вряд ли. Потому что «самое интересное» сегодня со мной уже произошло — когда я поцеловала Графа.

Даже по первому касанию можно понять — а тем более это легко сделать тому, кто чувствителен к подобным вещам, — что ты совпадаешь с другим человеком. Это редкое явление. Оно рождает притяжение, даже зависимость. И мне безумно жаль, что таким человеком стал для меня Граф. Потому что наша война не может окончиться перемирием — кто-то обязательно проиграет. И я готова на все, чтобы этим «кем-то» оказался Граф.

— И все-таки я выбираю сон.

— Шахерезада, а кто вам сказал, что у вас есть выбор?

И быстрее, чем я успеваю возмутиться, Граф прикладывает указательный палец к моим губам. Я замираю, почувствовав его прикосновение, а он продолжает историю.

— Утренний свет серыми полосами ложился на обнаженное тело Ксении, спящей на боку. Светало, но небо было затянуто тучами, и контуры ее тела терялись в неверном освещении.

Глеб смотрел на ее грудь, на бедра, плотно обмотанные простыней, плавную линию плеч. Любуясь, рассматривал веснушки на плече — и не верил своему счастью: Ксения — здесь, рядом с ним. Он мог бы в любой момент прикоснуться к ней, накрыть ее губы своими, провести по ним языком, немного нажать, чтобы проникнуть внутрь… Конечно, Глеб не собирался этого делать.

Он собирался сделать кое-что другое.

Наклонился к ее уху и прошептал, касаясь дыханием:

— Любимая… — очень тихо, чтобы Ксения не смогла расслышать его голос сквозь сон. И уже громче: — Просыпайся… — и все-таки не удержался и прикусил мочку ее уха.

Ксения издала тихий звук, словно полувздох, и открыла глаза.

— Ты готова выполнить мое желание? — все так же на ухо прошептал Глеб и, не касаясь пальцами кожи, убрал с ее лба светлую прядь. — Поиграешь со мной?

Ксения сонно заморгала, натянула на себя простыню и улыбнулась. Глеб едва сдержался, чтобы не сгрести ее в охапку, не зацеловать. Он дождался кивка и продолжил:

— Я стану твоими руками. Буду делать с тобой все, что захочу, но при этом ни разу не коснусь.

Глеб увидел интерес в ее глазах. Ксения прикусила губу.

— Закрой глаза и представь, что твои руки — мои.

Ксения подчинилась.

— Теперь положи свою руку себе на шею... Проведи кончиками пальцев до плеча, затем по ключицам, к ямочке между ними… Проведи ладонью до груди... А теперь обхвати свою грудь руками, сожми ее... — Глеб на секунду прикрыл глаза. Выдохнул. — Нравится?

Он видел, что нравится. Ксения облизала губы, ее дыхание участилось. Глеб едва сдерживал себя, чтобы не положить руки на ее ладони. Но это было бы против правил.

— Продолжай… — «любимая», — добавил он про себя.

— Как вам моя история, Шахерезада? — вежливо интересуется Граф, когда Ксения, пройдя все круги чувственного рая, перестает вздрагивать от «сладких судорог».

Долго молчу.

Детальные познания Графа в области женской физиологии, а также его профессиональное умение рисовать словами образы меня… потрясли.

Граф выиграл это сражение — вне всяких сомнений.

— Нормально, — наконец, выдавливаю.

— Странно... Выражение вашего лица и поза говорят о том, что вам очень понравилось.

Опускаю взгляд, но тотчас же спохватываюсь и снова смотрю на Графа.

— Уже поздно. Или рано… В общем, выметайтесь из моего дома! Иначе в следующую ночь я не открою вам дверь.

Граф улыбается глазами, ему нравится моя шутка.

— Нескучной ночи, Шахерезада. — Целует меня в висок — и уходит.

Я слушаю, как звук его шагов на лестнице становится все тише.

Потом раздеваюсь, залезаю под плед и начинаю, водя руками по своему телу, повторять все то, о чем только что рассказывал Граф.

Глава 8

Я не просыпаюсь — вздрагивая, вырываюсь из сна. Впервые за время аренды этой квартиры, за полгода, я слышу стук в дверь. Причем не обычный, а словно молотят каким-то предметом.

Стук повторяется.

— Тук-тук-тук.

Сажусь на край матраса. В голове гудит, как на утро после вечеринки. Жмурюсь от яркого утреннего света.

— Тук-тук, тук-тук-тук.

Заматываюсь в простыню и на цыпочках двигаюсь к двери.

— Тук-тук-тук, тук-тук.

Приближаюсь к глазку — и тотчас же отступаю.

— Да ладно, Шахерезада. Я знаю, что ты там.

Блефует. Но я все равно открываю дверь: в руках Графа подставка с двумя пластиковыми стаканчиками кофе.

— Обязательно барабанить на весь дом? — подтягиваю простыню до подбородка и пытаюсь вспомнить, когда это мы перешли на «ты».

Вспомнила. Не переходили.

— Ты так долго не открывала… Я решил, может, нужно отстучать какой-нибудь пароль, вот и пробовал разные варианты. — Для примера он еще пару раз ударяет рукояткой трости о дверь.

— Ага… Пароль…

Смысл его появления в моей квартире утром понятен. Я вмешалась в его личную жизнь, теперь он вмешивается в мою.

— Кухня налево, — вдохнув аромат кофе, иду в спальню переодеваться.

Натягиваю джинсы и майку, выхожу из-за ширмы — и едва не врезаюсь в Графа.

— Я же сказала…

— Я знаю, где кухня.

Он слишком большой, чтобы я могла вытолкнуть его силой. Но мне очень, очень, очень не нравится, что происходит.

В душ я точно при нем не пойду. После его вчерашнего рассказа я даже спиной лишний раз поворачиваться к нему не хочу.

Граф словно читает мои мысли. Его взгляд вдруг становится серьезным — каким-то… заиндевевшим.

— Я подожду вас в машине. Не забудьте куртку, — он отдает мне подставку со стаканчиками кофе и уходит, постукивая тростью.

Пожимаю плечами. Сегодня я спала три с половиной часа — ощущение невесомости беспокоит меня сильнее, чем причина перепадов настроения Графа.

И только потом понимаю, что не спросила, с какой стати мне идти к нему в машину.

После душа, двух порций кофе и тоста с сыром я снова в строю. Сижу за столом на кухне, допиваю латте и наблюдаю сквозь занавеску за машиной Графа. Какой же я была умницей, когда решила перед этой аферой снять квартиру! Ничего не предвещало, что она мне понадобится, обычная перестраховка. А теперь, Крис, представь, что Граф ждет у крыльца твоего настоящего дома… Кофе застревает в горле, я шумно откашливаюсь.

Моя история повернула не в ту сторону. Отношения с Графом повернули не в ту сторону. Я впустила его в свою квартиру. Да я поцеловала его!

А что если, ощущая власть над Графом, я на самом деле как поезд, который свободен в выборе маршрута только по уже проложенным рельсам? И пути, конечно, определяет Граф. Вдруг я что-то упускаю и уже давно играю по его правилам? Он намного жестче, чем хочет казаться, и намного хитрее. Иначе ему не удавалось бы выходить сухим из авантюр, связанных с написанием книг.

Уверена, переживая страстный роман с Графом, Катрин из его «Иголки для бабочек» — дочь одного из богатейших людей страны — понятия не имела, что он всему миру расскажет о ее тайне. До встречи с Графом Катрин оказывала дорогие интимные услуги, исключительно дабы пощекотать себе нервы и насолить родителям. После ее шикарного полугодового романа со скандальным писателем — за развитием событий следили все таблоиды — последовало не менее громкое разоблачение. Книгу Графа мгновенно смели с прилавков.

Хватаю куртку и выбегаю во двор. Он все еще ждет в машине, хотя мой завтрак затянулся минут на сорок. Стучу костяшкой пальца по стеклу со стороны Графа. Дожидаюсь, пока оно опустится.

— Я никуда с вами не поеду.

— Поедете.

— Затащите в машину силой?

Он так глянул — словно у меня жаба изо рта выскочила.

— Зачем же. Вы сами сядете…

— Не думаю.

— …когда узнаете, что я хочу рассказать вам о себе кое-что, не известное никому.

Прищуриваю глаза. Заманчиво. Но я так быстро не сдамся.

— С чего вы взяли, что это мне интересно?

— С того, что вам по какой-то причине интересно все, что со мной связано. Особенно мои тайны. А то, что я хочу вам показать, — это концентрированная тайна.

Сажусь на переднее сиденье. Обдумываю слова Графа. Зачем ему раскрывать свою тайну — если только он не собирается получить что-то взамен.

Свет слепит глаза. Опускаю козырек — не помогает.

— Возьмите, — Граф протягивает мне солнцезащитные очки.

— Предпочитаю, чтобы дорогу, в первую очередь, видел водитель.

— Возьмите! У меня есть еще пара, — он бросает на меня короткий насмешливый взгляд. — Откуда столько удивления у девушки с двумя зубными щетками?

Усмехаюсь, но очки беру. Смотрюсь в отражение зеркала на козырьке. Хм. Оказывается, мне весьма идут большие черные стекла. На светофорах водители машин заглядываются на меня. Или на «Понтиак»…

Через четверть часа вылетаем на трассу. Осень буйствует. Золотое солнце, пронзительно-синее небо, пестрая листва. Узкая, чуть влажная после дождя дорога словно специально извивается, чтобы показать побольше красот.

— Так что вы скажете по поводу истории, которую я вчера сочинил? — спрашивает Граф таким тоном, словно мы только что с ним об этом разговаривали.

Первым на его вопрос реагирует мое тело. Прикрываю глаза, чтобы обуздать свои ощущения. Да, я помню, как изнывала, слушая описание интимной сцены. И что делала, когда Граф ушел.

— Не думаю, что Глеб любит готовить, — внезапно охрипшим голосом отвечаю я и роюсь в сумке в поисках бутылочки с водой. Очень хочу пить — и очень не хочу смотреть Графу в глаза.

— Не думаете? Или знаете наверняка? Впрочем, не отвечайте. Я сочинил ужин лишь потому, что сам люблю готовить. Вплел в историю немного личного — как это делаете вы.

— Граф, смотрите на дорогу!

— А вы не отвлекайте водителя, так прикусывая губу!

Улыбаюсь. Делаю пару глотков.

— Дайте мне, — требует Граф.

Протягиваю бутылку и, наклонив голову, смотрю, как он касается ребристого горлышка там, где только что были мои губы. Тотчас же вспоминаю, как целовала Графа. Тело снова мгновенно реагирует… Не представляла, что поездка будет настолько адской.

— И, на мой взгляд, время прикосновений еще не настало, — я тщательно взвешиваю слова. — Но, возможно, скоро… Вы весьма проницательны, Граф.

— На самом деле, Крис, я запутался в вашей шараде. Все мои предположения заходят в тупик. Похоже, в этой истории вымысла больше, чем правды. Вы старательно заметаете следы и все же не настолько хорошо, чтобы я потерял надежду докопаться до сути. Идеальных преступлений не бывает. Вот и вы попадетесь на мелочи, так и знайте.

— Любопытно, что вы заговорили о преступлении. — Я откидываюсь на спинку кресла. Граф внимательно смотрит на дорогу, но, уверена, ловит каждое мое слово. — Потому что именно сейчас Ксения садится на край матраса, подтягивает к себе ноги и аккуратным, но настойчивым движением закрывает книгу, которую читает Глеб...

— Повремените со сказкой, Шахерезада, — останавливает меня Граф. — Мы приехали.

Увлеченная своими переживаниями, я впервые за долгое время смотрю в окно машины, и кровь отливает от лица.

— Неужели вы ни разу здесь не были? — Граф открывает мне дверь. Я выхожу, путаясь в ногах. — Или не ожидали, что об этом месте знаю я?

И то и другое, Граф.

Я чувствую легкую тревогу от того, как много он знает, но куда острее ощущаю трепет и что-то, похожее на преклонение. Впервые вижу дом моего Глеба воочию, а не на фото. Это строение — пусть и заброшенное, обветшалое, с криво заколоченными окнами — величественное. Оно словно живой организм. По влажным деревянным стенам ползет виноград, его зеленые листья на солнце кажутся прозрачными. На крыльце, подставив пушистое брюшко теплым лучам, лежит толстый рыжий кот — лениво отмахивается от мухи. Из окна, проскользнув между прибитыми досками, выпархивает воробей. На широком балконе второго этажа растет береза, трепещут яркие желтые листочки.

Ветер дует чуть сильнее — и на голову, словно серпантин, кружа, осыпаются золотые кленовые листья. Один из них падает мне на плечо.

— Это вам, — я протягиваю листок Графу.

— Благодарю, — он сует подарок себе за пазуху. Затем поднимает с земли коричневый гладкий орех каштана. — А это вам. Теперь он будет не только у Глеба, но и у вас.

Прячу каштан в карман куртки.

— Зайдем? — предлагает Граф.

Киваю.

Он достает из багажника лом и, как настоящий преступник, одним движением взламывает ржавый амбарный замок.

— Я первый, Шахерезада. Дом слишком старый, не до любезностей.

Граф необычайно заботлив. Или просто хочет первым увидеть то, что скрывается внутри.

Следую за ним в гостиную, совмещенную с кухней, — помещение занимает почти весь первый этаж. Граф ломом вышибает приколоченные к окну доски, и комнату заливает густой солнечный свет.

Я испытываю странное чувство, похожее на ностальгию, но не свою, а чужую — ностальгию человека, полгода назад рассказавшего мне об этом доме.

Затянутые паутиной колесные диски, как медали, рядами висящие на стене, отбрасывают на пол солнечных зайчиков. На широком столе стоит покрытый коричневым налетом граненый стакан с остатками полевых цветов. Стебельки похожи на паутинки, дотронешься — и превратятся в пыль. Дверца сушилки над жестяной раковиной покосилась. На маленькой плите нахохлился ржавый чайник. Все старое, покрытое пылью и паутиной, изъеденное мышами и жуками, но ощущение такое, будто дом продолжает жить без хозяев.

Делаю шаг — и в широком солнечном луче взмывает облако пыли. Звонко чихаю. Граф оборачивается.

— После того как вы рассказали об этом доме, в самую первую ночь, я не мог успокоиться, потому что помнил, что где-то уже видел это строение — точь-в-точь таким, как его описали вы. Перерыл все коробки на чердаке, с лупой изучил фотоархивы родителей. Но нашел я дом не на снимке, а на открытке. Эскиз, датированный тысяча девятьсот тридцать третьим годом. Тогда это строение принадлежало семье Кипельских. Еще немного работы в городском архиве — и выясняется, что в это время в доме проживало девять человек. Это почти тупик. Как узнать, кто из них, учитывая, что прошло почти сто лет, каким-либо образом связан с вами? Старики, родители и пятеро детей. Одного из детей звали Глеб, но он погиб во время войны. Еще трое не дожили и до тридцати — несчастные случаи, болезнь...

— Что вы делаете, Граф?! — я улыбаюсь.

Поворачивая запястье с часами, он пускает на меня блики света.

— Касаюсь вас солнечным зайчиком — раз руками запрещено. Не щекотно?

— Нет, — улыбаюсь еще шире, глядя, как светлое пятнышко ползет по моим пальцам, перепрыгивает на куртку, устремляется выше. Потом теряю его из вида — и только по взгляду Графа догадываюсь, что сейчас зайчик гладит мое ухо, проплывает по щеке и застывает на губах.

— А вот самый младший из сыновей дотянул до пятидесяти, — Граф прячет руку за спиной, и его голос снова становится серьезным. — У него был сын — единственный наследник некогда большой и зажиточной семьи. Последнего из рода Кипельских нарекли Львом. Тридцать лет назад, еще совсем юным, он переехал учиться в город. Там ввязался в плохую компанию, едва избежал тюрьмы. Семьей он не обзавелся. Сейчас этот Лев, который так напоминает вашего Глеба, — одинокий мужчина под пятьдесят, так что династия, вероятно, прервется. Только какое отношения это имеет ко мне? — Я молчу, а Граф и не требует ответа. Указывает рукой на лестницу. — Поднимемся на второй этаж?

Конечно.

Почти не обращаю внимания, как опасно скрипят ступени под ногами, так взволновала меня история, рассказанная Графом, хотя многое из услышанного я уже знала.

— Не то чтобы я надеялся получить от вас ответ, — Граф подает мне руку, я перепрыгиваю через дыру в ступенях. И с удивлением осознаю: мне жаль, что он в перчатках. — Скорее, просто хвастаюсь тем, сколько бессмысленной работы проделал. Одна радость, что я писатель. Возможно, когда-нибудь напишу об этом книгу. Это спальня Глеба?

Я киваю. Да, мой герой жил именно здесь. В этом самом окне сверкала молния, когда сюда впервые поднялась Лана. На этой стене переплетались их тени, когда Глеб впервые ее целовал.

Я взволнована так, что не сразу понимаю, о чем говорит Граф.

— Совсем забыл! На открытке, с обратной стороны, есть надпись. «Здесь все начиналось. Я помню каждое мгновение». И дата: тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Подписи нет. На этом моменте, признаюсь, мой мозг закипел. Потому что, надо полагать, получатель открытки связан с моей семьей, а отправитель, вероятно, с вашей. Но каким образом? Надо же, ни одной фотографии, блокнота, тетради! — Граф хлопает дверцей шкафа. Она крякает и повисает на одной петле. — Связь, очевидно, есть, раз вы знали, что у меня находится то самое кольцо с аметистом. Но на этом я сдаюсь. Похоже, дополнительную информацию я могу получить только из вашей истории, так что внимательно слушаю.

— О нет, Граф. Сейчас ваша очередь рассказывать. Концентрированная тайна, помните?

— Точно, — он трет кончик носа. — Вы знаете, что произошло с моими родителями, Шахерезада?

— Они погибли, когда вам едва исполнился год.

Граф довольно ухмыляется — что не очень-то хорошо сочетается с моими словами.

— Нет, не погибли. Они исчезли. Я думаю, они сбежали. Были такими же ворами, как и вы. Наверное, именно это совпадение вначале и удержало меня от звонка в полицию, а не ваша история. Я сентиментален к воришкам. Родители завещали мне гараж, доверху набитый дорогущим хламом, потому что просто не могли увезти его с собой, а вовсе не из-за бесконечной любви. Меня оставили на полоумного дедулю, от которого я сбежал, когда мне было двенадцать. Потом, правда, вернулся: на улице жить опасно. Да и глупо.

— Но потом вас заинтересовала и сама история, верно?

— Да, потом вы подкинули парочку любопытных деталей. Сначала я подумал, если вы знаете о кольце, то, возможно, слышали и о моих родителях, от которых оно мне досталось. Но, судя по вашему лицу, вы удивлены не меньше, чем был удивлен я, когда выяснил, что документы об их смерти липовые.

Я и в самом деле в шоке. Но на кое-кого эта информация произведет куда более сильное впечатление.

— Почему вы так смотрите на меня? — я перевожу тему.

— Вам удивительно подходит этот дом, — подхватывает мою игру Граф.

Фыркаю.

— Надеюсь, вы не имеете в виду, что я дряхлая и всеми брошенная!

Граф улыбается, и эта редкая улыбка словно подсвечивает его изнутри. На несколько секунд он превращается в искреннего, приятного, теплого человека. Или у меня очень богатое воображение.

— Этот дом словно создан для вас! Я легко могу представить, как утром, завернувшись в плед, вы сидите в этой спальне в просторном старом кресле с резными деревянными подлокотниками. Держите двумя руками большую, доверху наполненную чаем чашку. Утреннее солнце освещает вашу полуулыбку. О ноги трется толстый рыжий кот.

— Граф, да вы романтик!

— Я просто писатель.

Искренность слов, улыбка создают особую ауру, и я иду дальше:

— Граф, вот скажите, зачем вы пишете книги, которые ломают человеческие судьбы? Ведь не только ради денег — у вас шикарное наследство, пусть и ворованное. И дело не в жажде справедливости. Женщина, продававшая свое тело мужчинам, не самая злостная преступница в мире. А вы не просто ее изобличили. Сначала заставили ее верить вам, признались ей в любви…

— Я никогда не признавался в любви женщине, к которой этого чувства не испытывал, — теперь голос Графа звучит жестко, время откровений стремительно тает.

— В чем виновата перед вами конкретно она? После вашего ухода эта женщина пыталась покончить жизнь самоубийством. А после вашей книги сделала еще одну попытку. Вам все равно?

— Таковы правила игры.

— Граф, это не игра.

— Жизнь — только то, как ты к ней относишься. Для меня это игра. Доказать? Я собираюсь пройти по ограждению балкона.

Я всплеснула руками.

— Бросьте, Граф. Это ребячество.

— Кто ж спорит, — он снимает пальто.

— Вы это несерьезно.

— Конечно, нет, — пододвигает стул к ограждению.

— Граф, до земли метра четыре, — скучающим тоном замечаю я. — Вы переломаете себе ноги. А до этого вас проткнет вон та арматура.

— Значит, я проиграю.

Граф становится на стул. Сиденье, издав надрывный звук, проваливается под его ногой. Я вздрагиваю.

— Не собираюсь на это смотреть! Я ухожу. — Но пока не двигаюсь с места.

— Тогда вы не сможете оказать мне первую помощь, — он подтягивает к ограждению сундук.

Я знаю, что Граф это сделает, даже если я уйду. Другой бы остановился, но не Граф. И я почти наяву вижу, как он, балансируя на ограждении, оступается и летит вниз. Как я выглядываю на улицу и вижу его, застывшего в неестественной позе. По камню под его головой растекается багряная лужица…

Я не могу остановить его. Но могу привести в чувства. Хорошо бы под рукой оказался стакан ледяной воды, но его нет. Так что я шагаю к Графу, ощущая легкое жжение в ладони, — пощечину он заслужил уже давно.

— Граф… — окликаю его.

Он оборачивается, но в последний момент успевает перехватить мою руку, и мы застываем в такой позе, лицом к лицу, едва ли не прижатые друг к другу. Секундное замешательство — и я вспоминаю, что у меня есть левая рука. Граф тотчас перехватывает и ее. Тогда я вспоминаю, что у меня есть губы…

Касаюсь губ Графа — по привычке осторожно, но с трудом сдерживая эмоции, которые бушуют во мне. Медленно провожу по его нижней губе языком — мое сердце стучит в висках спокойно, но громко, как колокол. Чуть надавливаю, чтобы проникнуть вовнутрь… А затем испытываю такое чувство, словно меня внезапно столкнули в воду: едва успеваю задержать дыхание, как меня поглощает поток ощущений, — Граф отвечает на мой поцелуй. Его губы ласкают мои, его язык борется с моим. Все это смешивается с его ароматом, с головокружительным ощущением его близости. Под ложечкой начинает волнительно болеть.

Я первой прерываю поцелуй. Выдергиваю руки из его хватки, отступаю на шаг. Наверное, сейчас я выгляжу смешно — в замешательстве от своих чувств, злая на Графа из-за того, что он снова спутал мои карты. Но он не улыбается. Не отрываясь, смотрит на меня. Чуть покачивается, затем делает стремительный шаг навстречу. Обхватывает мой затылок ладонью, второй прижимает меня к себе и врывается в мой рот языком. Пытаюсь оттолкнуть его — вместо безудержного восторга предыдущего поцелуя я чувствую панику. Пробую отвернуться, вырваться, и наконец Граф меня отпускает.

— Не смейте прикасаться ко мне! — ору я, смутно осознавая, что первой заварила эту кашу.

Он поднимает руки, как преступник, остановленный полицией.

— Как скажете, Шахерезада.

Его голос звучит настолько жестко, что мне становится не по себе. Это другой Граф — настоящий. Такой, каким я его всегда и представляла, без маски, без притворства. Способный на все.

— Отвезите меня домой, — как можно ровнее произношу я.

Он ничего не отвечает. Едва не задев меня плечом, проходит мимо и направляется к выходу.

Глава 9

Все дальше уезжаем от заброшенного дома. Мне кажется, он смотрит мне вслед подслеповатыми, прищуренными глазами-окнами. С трудом сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не попрощаться с ним.

Солнце скрылось за лесом, только верхушки елей еще окрашены в бледно-розовый. Тишина в салоне такая же серая, как и сумерки за окном.

Встречные машины слепят фарами, проносятся мимо с резким жужжащим звуком, от которого мне неспокойно. А еще меня нервирует сосредоточенный профиль Графа. От него веет холодом. Поеживаюсь, хмурюсь.

Нам еще долго ехать. Молчание давит.

— После того как Глеб переехал в Большой город, Ксения была в этом доме лишь однажды, — замолкаю, следя за реакцией Графа.

Он слушает меня, хотя и не кажется, что ему интересно. Что ж, по крайней мере, я избавлюсь от тишины.

— Это случилось в следующую пятницу после их совместной ночевки.

Глеб помогал отцу латать дыру в древнем «Ситроене» соседа и завозился. Так что Ксения пришла к нему сама.

— Привет! — он с голым торсом, несмотря на прохладную погоду, в рабочих штанах, испачканных в мазуте, ловко выскочил из ремонтной ямы, в одно мгновение оказался рядом с Ксенией и поцеловал ее губы.

Мимолетный поцелуй, но он столько всего говорил…

Я люблю тебя.

Я соскучился по тебе.

Я так рад тебя видеть.

Какое же это счастье — касаться тебя.

Как жаль, что рядом отец, и я не могу поцеловать тебя со всей той страстью, что сжигала меня неделю, которую мы не виделись… И да, я совсем забыл, что ты еще не привыкла к моим прикосновениям, но скоро это обязательно произойдет, ведь ты уже соглашаешься на поцелуй в губы при встрече.

Глеб окунулся в теплый, ласковый взгляд Ксении и повернулся к отцу.

— Пойду переоденусь.

И по тому, как отец опустил голову, Глеб догадался, что его родной человек видит куда больше, чем кажется. Ну и пусть. Лишь бы не навредило Ксении.

Глеб принял короткий душ. Вышел из ванной обнаженный, вытирая голову полотенцем, и замер, услышав этажом ниже голос отца.

— Мой мальчик далеко пойдет. Глеб такой упертый! Ему лет двенадцать было, когда он в каком-то журнале нашел картинки с упражнениями для качания мышц. Глебу нужны были гири, маленькие такие, а денег у нас не водилось. Так он разобрал настенные часы в своей комнате. Отсоединил металлические шишки от цепочек и стал использовать их вместо гирь. Хотите чая?

Глеб только сейчас обнаружил, что жутко замерз, все тело в мурашках. Метнулся к шкафу, перебросил джемпер через плечо, схватил белье, джинсы — и снова к лестнице. Он одевался, вглядываясь в пустоту между пролетами. Видел седую макушку отца, стоящего у плиты, и облако светлых волос Ксении, сидящей на кресле, поджав под себя ноги, — привычка, рождающая в нем трепет.

Это были те редкие мгновения, когда два его самых близких человека, каждого из которых он по-разному, но бесконечно и преданно любил, находились рядом. И он не стал отгонять от себя мысль, как было бы здорово, если б они могли вот так иногда проводить время вместе. Ксении бы понравился отец — он мудрый, внимательный, да к тому же отличный рассказчик. А Ксения… Она не может не понравиться.

— Вскоре шишек стало недостаточно, — продолжил отец, медленно, осторожно опускаясь на кресло рядом с Ксенией, давала знать о себе боль в пояснице. — Тогда он попросил у соседей пятикилограммовые гантели, которые без дела ржавели у них на крыльце. Ржавчину полностью очистить не удалось, так что Глеб перевязал рукоятки изолентой — и качался так. Потом, позже, кто-то отдал ему гантели по четыре килограмма. Тогда Глеб соединил с ними свои старые, получились две гантели по девять килограмм. Не мерзните? Может, плед?.. Ну, как угодно, — отец покряхтел, совсем по-старчески. Побарабанил пальцами по колену, тяжело вздохнул. — Это я, неудачник, Ксения. А Глеб чего ни захочет, всего достигнет. Главное, не мешать ему, не сбивать с пути. У него все просто, понимаете, Ксения? Он смотрит только вперед, по сторонам не умеет — натура такая. Если чего хочет, всего себя отдает. И дай Бог, чтобы ему на пути попадались если и не любящие, то хотя бы жалостливые люди, которые в нужный момент поддержат или… отпустят…

— Я готов! — Глеб сбежал по ступеням.

Он улыбался, но на душе скребли кошки. Что-то просочилось сквозь слова отца, тревога за сына, неуверенность — то, чего тот никогда не показывал.

Всю дорогу до города Глеб пытался разговорить Ксению. Она отвечала односложно, нехотя. На подъезде к кольцевой он не выдержал. Остановил машину и заглушил мотор.

— Не слушай его!

— О чем ты, Стрелок? — Ксения улыбнулась, но так грустно, что у Глеба сжалось сердце.

— Я люблю тебя… Эй, не опускай голову! — он сжал кулаки, чтобы сдержаться и не обхватить ее лицо ладонями, не заставить силой смотреть на него. — Ты же и так это знаешь. Люблю.

Ксения медленно поднялась взглядом по его шее, губам, переносице — и, наконец, остановилась на глазах.

— А ты меня не любишь, знаю. Но это неважно. То есть… — Глеб легонько ударил кулаком по рулю, — это не самое важное. Просто не отталкивай меня. Уже поздно что-то менять. Невозможно. Если и был у меня другой путь, то его больше нет. Я или рядом с тобой, или меня не существует. Не можешь быть любящей, будь жалостливой. Но без тебя мне не жить.

— Стрелок…

— Молчи. Я все понимаю.

Он завел двигатель — и выжал педаль газа.

Я замолкаю: давит в груди. Так происходит каждый раз, когда я думаю об этой сцене признания. Одно дело — рассказывать, и совсем другое — осознавать, что близкий тебе человек когда-то испытывал такое в реальности. Что же это за жизнь была? Боль, боль, боль... И близостью с любимой женщиной, которая никогда не станет его, эта боль только подпитывалась.

Все разрушить, всех предать — и знать, что ничего не получишь взамен, кроме вечеров пятниц и редких прикосновений. Существовать от взгляда к взгляду. Жить в фантазиях. Не иметь возможности что-либо изменить… Я никогда бы не поверила, что человек может добровольно согласиться на такое, если бы не услышала рассказ от первого лица.

— Вы голодны? — прерывает мои размышления Граф и, не дожидаясь ответа, резко сворачивает у придорожного кафе. — Ждите меня здесь.

Остаюсь в машине с тяжелым сердцем. Я погружена в мою историю, а Граф, похоже, все еще перемалывает неудавшийся поцелуй. За время дороги его раздражение только усилилось.

Вижу, как он рывком открывает дверь кафе, и прикрываю глаза. Все, больше никаких поездок с Графом. Никаких провожаний до дома. Возвращаемся к началу — к историям, рассказанным в антураже его рабочего кабинета. Мне так немного надо — просто возможность сбежать, когда захочу. Была бы я сейчас в городе, а не на трассе, уже шла бы по направлению к дому.

Граф появляется через считанные минуты. Со словами: «Не кафе, а снековый автомат!» — кладет мне на колени пластиковый пакет и выруливает с парковки на трассу. Машина мгновенно набирает скорость. Проверяю, не забыла ли пристегнуться.

— Из условно съедобного это все, — Граф кивает на пакет.

Засовываю туда руку и вынимаю связку бананов.

— Ешьте, — командует Граф.

— Не люблю бананы.

Быстрее, чем я успеваю закончить фразу, Граф выхватывает у меня из рук фрукты, открывает со своей стороны окно и вышвыривает их. Резко оборачиваюсь — не разбил ли он стекло следующей за нами машины?! Но, к счастью, дорога пуста. Я настолько шокирована его поступком, что не могу и слова произнести, только смотрю на него широко раскрытыми глазами.

Не отрывая взгляда от дороги, Граф ныряет рукой в пакет на моих коленях — и вытаскивает коробку.

— Конфеты будете? — спокойным тоном спрашивает он.

— Да! — выхватываю коробку, тотчас же ее вскрываю и всю оставшуюся дорогу до города молча поедаю конфеты, не решаясь ни пошевелиться лишний раз, ни слова сказать.

Граф не то чтобы успокоился — он по-прежнему холоден и неразговорчив, — но, по крайней мере, не срывает на мне злость.

Если не считать редких всполохов фар встречных машин, за окном совсем темно. Вытираю руки влажной салфеткой и прикрываю глаза — уснуть, конечно, не усну, но вид сделаю.

Да, больше никогда никаких поездок с Графом.

Никогда.

Никаких.

Даю себе слово.

— Вы повернули не туда, — приоткрыв глаза, замечаю я, когда мы въезжаем в город. Граф молчит. — Куда мы едем? — я очень стараюсь не повышать голос и не выдавать своего напряжения.

— Туда, где вы излечитесь от боязни прикосновений, — как ни в чем не бывало отвечает Граф.

Я вцепляюсь пальцами в сиденье. Кровь отливает от лица.

Нет такого места, где можно решить мою проблему. Что бы ни придумал Граф — особенно Граф уязвленный и разозленный, — мне это не понравится. Надоело терпеть его издевательства! Надоело поддаваться на шантаж! Следующей ночью возьму с собой газовый баллончик — уравняю шансы.

— Выходите, — командует Граф.

Подчиняюсь.

Мы на парковке железнодорожного вокзала. По крайней мере, не наедине. Мне неприятно такое скопление людей, прикосновений не избежать. Но, может, мы обойдем толпу?

— Следуйте за мной. Не пойдете — потащу силой.

Молча плетусь за Графом. Попадаем на вокзал через главный вход. Спускаемся в подземный переход. Едва уворачиваюсь от женщины, бегущей с чемоданом в руке. Теряю доли секунды, и Граф уже опережает меня на пару человек. Ускоряю шаг, пытаясь его догнать.

— Простите… — Оббегаю бабушку с ребенком и наталкиваюсь на толстенного мужика.

Он кладет мне руки на плечи — руки! мне! на плечи! — и улыбается.

— Девушка, осторожнее!

— Граф! — в панике выкрикиваю я в лицо мужчине.

Мужчина округляет глаза и отстраняется.

Графа не видно. Я стою посреди двух потоков людей, несущихся друг навстречу другу. Низкий свод подземного перехода, кажется, физически давит на меня. Стены отражают голоса, крики, звук шагов, звяканье колесиков чемоданов. Воздух кажется густым, как желе. Я пытаюсь дышать глубже, но легкие отказываются перерабатывать эту субстанцию.

Понимаю, что надо уйти, вырваться из этой ловушки, только ноги словно приросли к грязному, заплеванному полу. Кажется, переход длится бесконечно — в оба конца.

— Граф! — паника захлестывает меня.

Он появляется из ниоткуда.

— Зачем вы это делаете? — спрашиваю я.

Нас толкают плечами.

— Я прочитал, что боязнь прикосновений лечится в толпе.

Взгляд острый, издевательский. Он мстит мне за то, что я оттолкнула его. Вот он — Граф во всей красе.

— Со мной это не работает, — тихо говорю я.

Душно… Невыносимо… Пытаюсь расстегнуть молнию куртки, но только скребу ее ногтями — пальцы не слушаются.

Я же знала, кто он такой. Знала, на что способен, но все равно позволила себе обмануться. Вот так же ошибались в нем и герои его книг. Даже самые умные, самые проницательные.

Не знаю, что он видит в моих глазах, но его взгляд вдруг меняется, в нем появляется беспокойство. Граф хватает меня за руку и тянет в сторону, чтобы выбраться из толпы, но уже поздно. Вырываю руку, зажмуриваюсь изо всех сил, затыкаю ладонями уши.

Я представляю, что превращаюсь в камень, что звуки вокруг — это шум прибоя, что я здесь одна.

В уголках глаз сквозь опущенные веки просачиваются слезы. Лоб горит, меня колотит.

Море… Туман… Песок…

Сначала кажется, что все получается. Но где-то в конце перехода начинает плакать ребенок, и картинка морского берега, которую я удерживала с таким трудом, рассыпается. Не открывая глаз, крепко обхватываю себя за плечи. Чувствую, как приближается новая волна паники, еще сильнее. И вдруг среди какофонии различаю знакомый голос — и ускользающее сознание хватается за него, как за соломинку.

— Крис, слышишь меня? Крис… — зовет меня Граф.

Дрожу так, словно меня только что достали из проруби. Но открываю глаза и поднимаю голову.

Граф снимает пальто и набрасывает мне на плечи. Затем легонько тянет за рукава, подсказывая направление движения. Я больше не раздумываю — прижимаюсь к Графу, утыкаюсь носом в выемку над его ключицей. Он накрывает меня пальто с головой — прячет от окружающего ада.

— Обними меня, — прошу я. — Крепче...

Граф обхватывает всю, как ребенка.

Я больше не слышу шума прибоя, но улавливаю быстрое, громкое сердцебиение Графа, которое заглушает остальные звуки. Закрываю глаза и прижимаюсь ухом к его груди. Теперь его сердце стучит еще громче. Меня лихорадит, затягивает во тьму, но постепенно сила притяжения тьмы начинает ослабевать. Дрожь унимается.

Не знаю, сколько я так стою, минуту или месяц, но с каждым ударом сердца Графа мне становится спокойнее, я будто пробуждаюсь ото сна. Сначала улавливаю аромат Графа — и вдыхаю поглубже. Затем чувствую губы у своего виска. После понимаю, что объятия слишком крепкие, мне не хватает воздуха.

— Кажется, прошло, — шепчу я.

Граф ослабляет хватку и выпускает меня. Я стаскиваю пальто с головы, но крепко держу ворот у шеи. Оглядываюсь. Это месиво человеческих тел и лиц по-прежнему невыносимо — меня слегка подташнивает и кружится голова, — но я уже контролирую свои действия.

Перевожу взгляд на Графа. Не понимаю, как именно он смотрит на меня. Словно между нами метровая стеклянная стена. Или он увидел во мне другого человека.

— Крис… Можешь идти?

Киваю.

Он обнимает меня за плечи, и вот так мы пробираемся сквозь толпу. Временами Граф заглядывает мне в глаза — мельком, наверное, хочет убедиться, что я не собираюсь падать в обморок.

Потом, позже, уже на парковке, он прислоняется к машине, подтягивает меня к себе и обнимает почти так же, как на вокзале во время моего приступа, разве что осторожнее. Я все жду, когда он прекратит, но молчу — вижу, что и с ним что-то происходит. Но Граф все не отпускает меня, кутает в свое пальто, прижимается щекой к моему виску. Чувствую его спокойное глубокое дыхание на своих волосах.

Разъезжаются с парковки машины. Продавец цветов помогает сгружать товар в микроавтобус. Высекая искры, полукругом объезжают меня трамваи. Ночь становится гуще, спокойнее.

Я так долго наблюдаю за происходящим, что затекает шея.

— Граф?

Он чуть отстраняется, смотрит на меня так, словно только что очнулся.

— Не могли бы вы… — я повожу плечами, и он размыкает объятия.

— Конечно.

Садимся в машину.

Всю дорогу молчим.

Тишина не понять какая — не напряженная, но… вдумчивая. Ночь заглядывает в окна.

Не заглушая двигатель, Граф останавливается у моего подъезда. Я прощаюсь, выхожу из машины.

— Крис, подождите! — Граф нагоняет меня у двери. — А если... — он медлит.

Волнуется? Он?! Машинально запускаю руку в карман куртки и то сжимаю, то разжимаю гладкий орех каштана.

— Допустим... я аннулирую нашу сделку, Крис, — он замолкает. Я тоже молчу, не понимая смысла его слов. Но живот скручивает от волнения. — Допустим, Крис, я забуду об инциденте с кольцом: сотру отпечатки пальцев, уничтожу видеозапись. Тогда вы вернетесь, чтобы рассказать историю до конца?

— Нет, — без колебаний отвечаю я.

Могла бы соврать, но вряд ли Граф бы мне поверил.

Он усмехается. А взгляд такой, словно он узнал, что тяжело болен.

— Тем не менее я больше не собираюсь вас шантажировать, Шахерезада, вы свободны. Но очень надеюсь, что вы вернетесь. — Он замолкает, видимо, ожидая моего ответа, а я, шокированная, просто стою и пялюсь на него. — Завтра вечером дверь будет открытой. Но если вы не придете, мы с вами больше не увидимся.

— Вообще-то, это тоже шантаж, — говорю я уже в спину Графу.

Он не оборачивается. Садится в машину и уезжает.

Я взглядом провожаю «Понтиак» до поворота. Смотрю на стоп-сигнальные огни, пока горит красный свет, и все не могу поверить, что эта страница может оказаться последней в моей истории с Графом.

Глава 10

Стою через дорогу от его дома, в темноте, под деревом, куда почти не проникает фонарный свет. Я могу сколько угодно обманывать себя, но знаю, что все равно поднимусь на крыльцо.

Смотрю, как на кухне у плиты готовит Граф. Что-то помешивает в кастрюле, кажется, соус, и касается губами ложки, чтобы попробовать вкус. В сотейнике бурлит вода, пар тянется к вытяжке, подпрыгивает крышка. Я не слышу, но могу представить, как она звякает. Без труда добавляю джаз в качестве фоновой музыки.

Мне жаль разрушать эту сказку. Так хочется ошибаться, представляя, что подглядываю за настоящим Графом, который ждет меня, готовит нам ужин.

Стоп!

Трясу головой и улыбаюсь сама себе.

В фантазиях нет ничего плохого. Главное, не позволять им влиять на настоящую жизнь.

Итак, дверь дома открыта.

Не то чтобы я удивлена, но все равно приятно, от Графа можно ожидать чего угодно.

Он выскакивает ко мне из кухни. Помогает снять пальто. Жонглирует моими перчатками, прежде чем положить их на тумбочку. Граф выглядит счастливым, и от мысли, что причиной этого счастья могу быть я, становится радостно и волнительно. Снова хочу сказать себе: «Стоп!» — но все оттягиваю этот момент, чтобы насладиться ощущениями.

— Кристина, предлагаю игру. Нет, не застывайте вы так! Ну в самом деле, Крис! — он шутливо хмурит брови, и я сдаюсь. — Совсем другое дело! Люблю вашу улыбку. Так вот, это очень простая — можно сказать, детская — игра. Прошу вас, проходите на кухню. Правила такие. Я приготовил ужин. — Граф указывает рукой на плиту, откуда тянется умопомрачительный аромат сливочного соуса и базилика. — И, если вы останетесь довольны, мы наконец перейдем на «ты».

— Согласна!

— Вы слышали? — обращается Граф к невидимым зрителям. — Она согласна! Какое прекрасное начало ночи!

Надо признать, сейчас он чертовски обаятелен. Сложно отвести от него взгляд, хочется ловить каждое движение. Это самая настоящая магия.

Бесшабашное, хулиганское настроение Графа передается и мне. Я утаскиваю из салатной миски ломтик сладкого перца, точь-в-точь как это сделала Ксения в рассказе Графа. Секундное замешательство — и Граф улавливает аналогию, называет меня воришкой и пытается, не дотрагиваясь, отобрать добычу. Возможно, глядя мне в глаза, он тоже чувствует это легкое волнующее покалывание в груди, когда губами берет из рук надкушенный ломтик.

Граф вынимает противень с запеченными креветками, и мы, игнорируя по-королевски сервированный стол, приступаем к трапезе прямо у плиты. Макаю креветку в соус, кладу ее в рот, перекатываю на языке, прокусываю — смакую, улавливая все оттенки удовольствия. Запиваю глотком прохладного белого вина. Мне хорошо настолько, что я бы согласилась прибывать в этом состоянии вечно.

Я забываюсь в ощущениях и не сразу осознаю, что Граф не ест, а стоит, прислонясь к плите, и наблюдает за мной. Даже могу предположить, что любуется. Распущенные волосы. Вечерний макияж. Черное коктейльное платье, завязочки болеро кокетливо сходятся на груди — наверняка за них хочется потянуть.

Пригубливаю еще вина и отставляю бокал.

— Вы совсем ничего не едите, Граф, — макаю креветку в соус и протягиваю ему — так же, как недавно проделала с ломтиком перца.

Он несколько секунд барахтается в глубине моих глаз, затем осторожно берет губами креветку. Смотрит так, словно это не я его, а он меня испытывает. И я понимаю, что происходит: его физическое желание — словно силовое поле. Меня притягивает.

Ужин начинался так невинно, а теперь я осознаю, что стою слишком близко к Графу, на крючке его взгляда, рука с хвостиком креветки все еще приподнята. Дразня, я сама увлеклась настолько, что перестала контролировать ситуацию.

Надо отступить, разрядить атмосферу шуткой, но меня хватает лишь на то, чтобы опустить взгляд.

— Расскажешь о преступлении? — нарушает тишину Граф.

Я внутренне сжимаюсь. О чем он?

— «Ксения садится на край матраса, подтягивает к себе ноги и аккуратным, но настойчивым движением закрывает книгу, которую читает Глеб...» — напоминает Граф, затем протягивает руку к айподу, стоящему на полке, и вот уже вместо джазовой импровизации я слышу песню Питта Мюррея «So beautiful».

Незаметно выдыхаю.

— Итак, Ксения закрывает книгу… — тру пальцами лоб, пытаясь собраться с мыслями.

— Мне нужен спутник, чтобы попасть на одно мероприятие. Пойдешь со мной, Стрелок?

Глеб убрал завитушку с ее лба. На мгновение замер, когда пальцы коснулись мочки ее уха. Он любовался Ксенией в открытую, упиваясь тем, что теперь рядом с ней может быть самим собой. В нем вызывал восторг даже этот неспокойный, с хитринкой, блеск в ее глазах, хотя улыбка была невинной, как у ребенка.

— Конечно, пойду, — ответил Глеб.

— И ты не спросишь, что за мероприятие?

— Мне все равно — раз я иду с тобой.

Ксения чуть отодвинулась, чтобы лучше видеть его глаза.

— И ничего не потребуешь взамен? — задумчиво спросила она, скорее у себя самой, чем у Глеба.

— Ничего.

Она улыбнулась.

— Ты же мужчина! Ты обязательно чего-нибудь потребуешь. Но сейчас я и сама хочу кое-что предложить, — произнесла она таким волнующим, обещающим тоном, что у Глеба заныло в груди. — Коснись меня.

Он медлил всего мгновение. Затем легонько провел кончиками пальцев по ее скуле. Замер. Ксения смотрела на него все так же, с полуулыбкой, со спокойным мерцающим светом в глазах, чуть склонив голову на бок. Она не остановила его, и пальцы Глеба заскользили дальше — по щеке, по подбородку, зацепив губу.

Простое касание, но с каждой секундой его сердце стучало громче и глуше, словно грудная клетка превращалась в пустую бочку.

Я вздрогнула, когда почувствовала ладонь Графа у своего лица. Мое сердце стучало так же громко и глухо, как у Глеба, пока пальцы Графа скользили ниже — по щеке, по подбородку, зацепив губу… Он замер — на том же самом моменте, где сейчас в моей истории остановился Глеб. Словно два наших мира: тот, из истории, и мой, настоящий, — слились воедино.

— Затем Ксения наклонила голову, предлагая пальцам Глеба путешествовать по лицу и шее… — Я замираю, ощущая, как чувственно Граф исполняет свою роль.

Он исследует скулу, щеку, шею — до самой ключицы. Я делаю глубокий вдох, когда его пальцы меняют направление. Теперь — сбоку по шее, задевая внутри меня невидимые струны.

Прикусываю губу, когда Граф касается моего уха, — невероятно эрогенная зона. Он проводит подушечкой пальца по ушной раковине, и, словно дублируя его действия, у меня в солнечном сплетении закручивается спираль. Выдыхаю, вспомнив, что так нужно делать, и снова забываю, когда пальцы Графа смыкаются на мочке уха.

— И что дальше сказала Ксения? — приглушенным шепотом спрашивает Граф.

— Она сказала… что ей очень жарко в болеро…

Граф едва заметно улыбается. Касается моих ладоней и медленно скользит вверх по рукам, цепляя легкую ткань. Мои веки опускаются сами собой — и от этого ощущения усиливаются, когда Граф поочередно, очень медленно, стаскивает с моих плеч накидку. В платье на тонких шлейках я чувствую себя обнаженной.

— А дальше? — допытывается Граф.

— Дальше Ксения попросила ее поцеловать…

Не вижу, но ощущаю, что он склоняется ко мне. Легонько проводит языком по внутреннему контуру губ. Затем настойчивее касается моего языка — и отстраняется. Так мало!

— А что было потом, Крис?

— Потом Ксения сказала Глебу: поцелуй меня так, чтобы я не заметила твое следующее действие.

И Граф целует меня — обжигающе-страстно: с прикусыванием губ и борьбой языков. Он лишает ощущения реальности. Я цепляюсь пальцами за край столешницы и самым краешком сознания улавливаю тихий, резкий, жужжащий звук.

Я понимаю, что это было, только когда Граф прерывает поцелуй. Молния моего платья расстегнута. Он кладет ладони на обнаженную спину, и из меня вырывается стон. Страшно. И мне безумно хочется продолжения.

— Да, — шепотом в губы я отвечаю на незаданный вопрос, и поцелуй продолжается.

Хочу больше прикосновений! Я не узнаю себя. Будто со стороны слышу свой голос:

— Проведи кончиками пальцев вдоль спины, до самого низа...

Граф молча выполняет приказ, и я выгибаюсь ему навстречу. Его ладони скользят по моей спине. Кажется, я вся состою только из этой чувствительной зоны.

Ощущение от его прикосновений невероятное, но все же я не могу позволить себе потерять контроль.

— Хватит, — прошу я и уже тверже добавляю: — Остановись!

— Хорошо, — мягко отвечает Граф — и, крепко обняв меня, зарывается лицом в мои волосы.

Кажется, в объятиях Графа я пробыла очень долго, потому что выплываю из сладкого полузабытья, только когда чувствую, что начинаю замерзать.

Ощущаю резкий запах гари. Граф словно читает мои мысли.

— Это был наш десерт — шоколадные кексы. — И выключает плиту.

Натягиваю платье. Все еще не решаюсь смотреть Графу в глаза. Он кладет ладони мне на плечи, и все во мне напрягается. Он чувствует это, убирает руки.

Выдыхаю и поворачиваюсь к Графу лицом.

Не получается расшифровать его взгляд. Потерянный, печальный? Он перекладывает прядь моих волос за ухо.

— Могу предложить шоколад без кексов.

— Я пойду.

Граф замирает. Приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но не произносит ни звука.

— Пожалуйста, застегни молнию, — снова поворачиваюсь к нему спиной.

Жду.

Наконец молния ползет вверх.

— Не уходи, — он целует оголенную шею.

Я не отвечаю.

Иду в коридор, одеваюсь, прихватываю с тумбочки перчатки.

Не оглядываюсь — вдруг Граф смотрит мне вслед.

Выскакиваю из теплой уютной клетки в ледяной океан осенней улицы.

В этой бесчувственной ночи я кажусь себе маленькой девочкой — Красной Шапочкой в огромном лесу. Я не испытывала такой неуверенности, шаткости, смятения с тех пор, как была ребенком. Эмоции постоянно бурлили во мне, но я всегда могла их обуздать. А теперь будто стала беспомощной. Сегодня, чтобы уйти от Графа, мне пришлось переступить через себя. Смогу ли сделать это в следующий раз? Захочу ли?

Граф — хищник. Игрок. Эти поцелуи в шею, эти «не уходи» — его будни. Наверняка я интересна ему только потому, что еще способна уйти. Ну и, конечно, из-за моей истории. Она главная причина, почему мне нельзя сближаться с Графом. Когда я закончу, мы с Графом окажемся по разные стороны баррикад. И дай Бог, чтобы в наших руках не оказалось револьверов.

Смахиваю неожиданную слезу тыльной стороной запястья.

Да, история.

Я всегда должна помнить об этом.

— Эй, Шахерезада!

Я оборачиваюсь — и губы против моей воли расплываются в улыбке. Глупая, глупая женщина…

— Я провожу вас. Места здесь неспокойные, а сна у меня все равно ни в одном глазу. Чувствую себя крайне… — он усмехается, — воодушевленным. Но, возможно, на меня благотворно повлияет прогулка и ваша история.

— Твоя история.

Граф недоуменно приподнимает бровь.

— Моя?

— Ужин получился великолепным, так что теперь мы на «ты». Надо говорить «твоя история», — поясняю я.

— Точно! — Граф легонько ударяет себя ладонью по лбу.

Затем сгибает руку в локте — предлагает мне взяться за него. Я с удовольствием принимаю предложение. Хотелось бы испытывать поменьше радости от того, что Граф снова со мной, но сегодня я уже устала с собой бороться.

— Итак, преступление, — начинаю я и набираю в легкие побольше прохладного кристального воздуха.

Я влюблена в осень.

И, кажется, я влюблена в Графа.

— В следующую пятницу кое-что изменилось.

Глеб, как обычно, привез Ксению в Большой город, но потом она попросила высадить ее на ближайшем перекрестке. Впервые за шесть пятничных вечеров Глеб вернулся домой один. Машинально закрыл за собой входную дверь и прислонился к ней спиной. Постоял, прислушиваясь к звукам в доме и в то же время не концентрируясь на них. Прошел в спальню в ботинках, в куртке. Сел на матрас. Встал, подошел к окну

Когда все так шатко, зыбко, любое изменение привычных вещей кажется катастрофой. Вечер пятницы — время, когда Ксения рядом. А теперь тишина квартиры казалась враждебной, будто плохое предзнаменование. Глеб не мог понять, что он чувствует.

— Обреченность, — едва слышно, словно сам себе, произносит Граф, глядя перед собой.

Я останавливаюсь. Он не сразу поворачивается. А когда делает это, меня удивляет твердость его взгляда. Словно я в чем-то перед ним виновата.

— О чем вы, Граф?

— Обреченность — вот что чувствовал Глеб.

Я задумываюсь.

— Да… это верное слово. Завидую вам. Так важно уметь правильно подбирать слова.

— Это умение вовсе не гарантирует, что тебя поймут. Так что там дальше, Крис? Ксения вернулась?

— Всему свое время, Граф.

Я крепче сжимаю его локоть, и мы дальше бредем по спящей улице. Сквозь черные тени, по островкам фонарного света. Некоторое время в тишине раздается лишь звук наших шагов.

— Глеб снял куртку, разулся, завалился на матрас с учебником по основам экономики. Вынырнул из цифр, только когда раздался стук в дверь. Захлопнул книжку и рванул в коридор. На ходу глянул на часы — девять вечера. Обычно в это время он уже отвозил Ксению домой.

Посмотрел в дверной глазок — и отступил. Взглянул еще раз.

Какая-то женщина — не Ксения — в плаще из черной лаковой кожи, с длинными каштановыми волосами стояла перед дверью, опустив голову, и что-то завязывала на затылке.

Подумал — и открыл

Перед Глебом стояла незнакомка, половину ее лица скрывала черная ажурная маска. Волосы, сияющие даже в тусклом коридорном свете, волнами спадали на плечи, змеились до груди. В ушах поблескивали камешками сережки-ниточки.

Яркие красные губы приоткрылись в улыбке, и Глеб эту улыбку узнал. Овал лица, изгиб бровей, серо-голубые глаза — обжигающе яркие, — такой оттенок радужки он встречал только у одной женщины.

— Ксения? — выдавил Глеб.

Она заулыбалась и сняла маску. Но не перестала от этого быть незнакомкой.

Темные волосы, сочный макияж, лаковый плащ, сапоги на шпильке. Глеб скользил по ней взглядом, цепляясь за привычную округлость бедер, венку на шее, крохотную родинку на скуле — доказательства того, что это его Ксения.

Она прошла в спальню, снимая на ходу плащ. Под ним только черное кружевное платьице, больше напоминающее комбинацию. Глеб сглотнул ком в горле.

— И что на это скажет твой муж? — от волнения он едва выговаривал слова.

— Я к нему не вернусь. И он мне не муж.

— Нет? — Глеб присел на матрас, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— А ты думал, что развлекаешься с чужой женой?

Глеб поморщился. Ему не нравилось слово «развлекаешься», произнесенное в этом контексте. Равно как и «чужая жена».

— Мой бедный, несчастный Стрелок… — Ксения бросила плащ рядом с Глебом, поправила сетчатые чулки. — А что на это скажешь ты?

Глеб, застыв, смотрел на нее. Ему казалось, мир рушится — и вместо него возводится новый, неизведанный.

— Эта… — он сделал витиеватый жест рукой и облизал губы, — одежда… — и не договорил.

— Я же вижу, что нравится, — Ксения глянула на него из-за плеча. — Это просто костюм.

«Просто костюм…» — эхом про себя повторил Глеб.

В нем медленно закипала злость. Потому что Ксения дразнила его. Потому что называла бедным и несчастным. А еще — потому что эта девица в чулках не была похожа на Ксению, но его все равно к ней тянуло — так, что на месте не устоять.

— Муж! — усмехнулась Ксения. — Ох, Стрелок, как же тебе, наверное, нелегко пришлось с твоими-то принципами. Разбил сердце прекрасной девушке — кажется, Лана ее зовут? Соблазнил чужую жену…

Он вскочил с матраса и оттеснил Ксению к столу. Она замерла, зажатая между его руками. Привычная и любимая игра — почти касание.

— Не очень-то и разбил, — едва сдерживая эмоции, Глеб укусил ее за мочку уха.

— Больно!

— Знаю, — он укусил ее за подбородок.

— Ох!..

— А ты не играй со мной! Я же могу и разозлиться!

— Мой пылкий влюбленный Стрелок, — Ксения обвила его шею руками. — С чего ты взял, что Лане не больно? — Она провела кончиком языка по его губе и отстранилась.

Глеб, словно магнит, потянулся за ней.

— Я видел ее с другим парнем — крутая тачка, крутые шмотки… — едва он коснулся ее губ, Ксения повернула голову, и поцелуй пришелся на щеку.

— Неужели ты думаешь, что она повелась на это? На тачку и шмотки?

— Лана поцеловала его — при мне. — Глеб положил ладонь Ксении на затылок — не увернуться.

Снова между их губами оставались лишь миллиметры. Крошечное расстояние, которое вызывало в нем не меньше желания, чем прикосновение. Дыхание Ксении участилось, и от этого Глебу стало не по себе.

— Лана сделала это специально — потому что все еще помнит тебя, — Ксения провела кончиком носа по его щеке, скуле — к уху. — Мой маленький, глупенький Глебушек...

Он резко отстранился. Ксения играла с ним — да еще и в открытую. Назвала его этим мягким аморфным словом. А вдобавок ко всему, заставила думать о бывшей девушке.

— Если он тебе не муж — то кто? — перевел тему Глеб.

— Знакомый.

— Знакомый?!

— Да. Благодетель.

— И что за благие дела он вершит?

— Укрывает меня от плохих людей.

Глеб едва заметно покачал головой. Этим вечером новые сведения о Ксении обрушивались на него, как цунами, волна за волной.

— Он увез тебя отсюда, но позволяет каждую пятницу возвращаться? Одной?

— Не позволяет. Он не знает. Пьет.

— Каждую пятницу?! У него что, традиция такая?

— Если сам не пьет, я ему наливаю. Пятница — мой день.

Глеб прошелся от стены до стены. Зажмурился, потряс головой, сжал переносицу — и все равно не смог вместить в себя все то, что услышал. Остановился посреди комнаты, глядя на Ксению так, что она перестала улыбаться.

— Ты спаиваешь его, чтобы заниматься своими делами? Теми самыми, из-за которых тебе пришлось бежать с этим стариком, жить с ним?.. Что-то опасное. Наверняка противозаконное. И ты втягиваешь в это меня?!

Ксения прищурила глаза.

— Ты можешь отказаться.

— Конечно же, я не откажусь! — Глеб едва не шипел. — Но ты была права, я потребую кое-что взамен.

— И что же это?

— Ты знаешь.

— О, ты становишься мужчиной, — ответила Ксения холодно, с насмешкой.

— Ты можешь отказаться, — в тон ей произнес Глеб.

— Конечно же, я не откажусь! — зло бросила Ксения и так быстро прошла мимо Глеба на кухню, что на него словно ветром повеяло.

«Упрямая! Гордячка! Ведьма! — как по кругу, повторял про себя Глеб, сжав зубы. И сам не заметил, как успокоился, стал думать о ней с прежней страстью и нежностью: — Упрямая… Гордячка… Ведьма… Моя…»

Не любит. Ну и пусть. Не гонит же. И не прогонит — потому что он нужен ей. А значит, у него есть время привязать ее к себе.

— Мы пришли, — я поворачиваюсь лицом к Графу и улыбаюсь самой себе: стоит лишь бросить взгляд на его губы, тотчас же появляется мысль о поцелуе.

— Спасибо за интересную историю, Шахерезада.

Граф берет меня за руку и галантно, не отпуская взгляда, целует мне пальцы.

Я невольно облизываю губы.

— Сладких снов, Шахерезада.

— Сладких снов, Граф.

Еще некоторое время мы стоим неподвижно, глядя друг другу в глаза. Затем он разворачивается и уходит.

Я дожидаюсь, пока его черное пальто исчезает в утренних сумерках. Затем протягиваю руку, чтобы открыть дверь подъезда, и замираю, услышав рев мотоцикла. Черный «Судзуки» плавно подкатывает к ступеням и останавливается напротив меня. Мотоциклист снимает шлем, и мой взгляд цепляется за разорванную мочку уха.

— Вас ждут, — говорит мотоциклист и протягивает мне второй шлем.

Глава 11

В мою пятнадцатую осень погода стояла такая же, как и сейчас: то ледяные дожди, то всплески тепла, то серость, то золото. Тот день был неожиданно ласковым после недели холода — именно той недели, которую меня угораздило провести на улице.

Темнело. Еще незажженные фонари склоняли головы, как сгоревшие спички. Небо напоминало вскипевшую простоквашу. Розовые спицы закатного солнца пронизывали хлопья облаков всех оттенков белого.

Он тоже смотрел на небо. Рассеянный, погруженный в свои мысли. Казалось, будет дорогу переходить — даже красный свет не заметит. Под курткой из заднего кармана джинсов у него выпирал кошелек. Вообще-то, я предпочитала незапертые машины и забытые сумки — тяжела судьба карманника с боязнью прикосновений. Но тут такой экземпляр!

Некоторое время я просто шла за ним, не скрываясь, хотя улица была пустынной — после семи рабочий квартал вымирал. Изучала. На вид ему было лет под сорок. Одет просто, но аккуратно. Кашне на шее. Строгая стрижка. А у меня молния на одном сапоге не застегивалась — сломалась. Носки дырявые — пальцы ног мерзли. Вши — чесалась. Шла и не могла оторвать взгляда от кошелька — а вдруг в нем много денег?

Приблизилась, ловко выудила свой приз. А мужчина вдруг раз — и схватил меня за руку! Никогда бы не подумала, что он может быть таким ловким. Вот мы и познакомились.

Вернее, познакомились мы чуть позже. Тогда мне было не до этого. Впервые после событий в детдоме меня кто-то коснулся. И не просто коснулся, а со всей силы сжал запястье. Меня словно током прошибло. Кожа под его пальцами будто воспламенилась. Я в ужасе смотрела на руку, сжимающую мое запястье, а перед глазами расплывались разноцветные пятна. Ноги подкашивались. Словно я механизм, робот, в котором внезапно произошел сбой программы.

«Отпустите!» — едва ворочая языком, процедила я.

Мужчина забрал кошелек и разжал пальцы.

Отошел на шаг и посмотрел на меня так странно, словно ему и самому стало дурно. Я согнулась, оперлась ладонями о колени, опустила голову. Стояла, покачиваясь.

— Боитесь прикосновений? — спросил он.

— Не твое дело!

Мне бы сбежать, пока он в замешательстве, но картинка перед глазами по-прежнему раскачивалась. Все, подумала я, конец. Полиция. Детдом. А может, и колония.

Но вместо звонка в полицию он предложить накормить меня в ближайшей закусочной. Ее вытяжки выходили на улицу, от сочных запахов мой пустой живот сворачивался в трубочку.

Кое-как доплелась до кафе.

Я сняла ветровку, а под ней — изъеденный молью свитер. Кто-то сердобольный оставил у мусорного контейнера, а я подобрала. Запашок от меня, думаю, был еще тот.

Заложив руку за руку, я в упор смотрела на доброго самаритянина.

— Где живешь? — спросил он.

— Я космополит. Мой дом — весь мир!

На слове «космополит» его бровь приподнялась.

— А где родители?

Подошла официантка. Стала раскладывать на скатерти столовые приборы, завернутые в салфетки, и все косилась на меня. Я поймала ее взгляд и положила локти на стол с таким размахом, что звякнули друг о друга солонка с перечницей. Официантку как ветром сдуло.

— Родители? Понятия не имею.

Они были алкоголиками, меня забрало государство. Из одной ямы бросило в другую.

А потом наступило самое приятное время за последнюю неделю — официантка принесла заказ. Я таких вкусных гамбургеров в жизни не ела! Помню, сижу, чавкаю, проверяя границы терпения своего благодетеля, и все думаю, что же ему от меня надо. Знала же, что бывает с девушками после таких вот бесплатных ужинов.

Я жевала и поглядывала по сторонам. Примечала, куда сбежать, если что, кого на помощь позвать. Заодно у барной стойки приметила женщину с приоткрытым рюкзаком. Страшно вспоминать, что тогда творилось в моей голове. Там, кроме инстинкта самосохранения, ничего не было.

— Почему боишься прикосновений? — допытывался он.

— Брезгливая.

Я не собиралась ему рассказывать — даже за три порции таких вот гамбургеров — что последним человеком, который меня до него касался, был сторож в детдоме. Молодой еще мужик, приятный на вид. Однажды ночью, когда мне, как обычно, не спалось, я зашла к нему в коморку попросить сигарету. Он угостил. А потом решил взять плату.

Я долго с ним боролась — пока рукой не дотянулась до телефона на столе. Вмазала сторожу трубкой по голове — и бегом. Возвращаться в детдом не собиралась: думала, вернусь — убью мужика. Потом еще много лет я чувствовала на себе его пальцы.

— А деньги откуда берешь? Воруешь? — не унимался мужчина.

— Работаю. На кухне.

Это был мой первоначальный план — устроиться в теплое место, на любую зарплату, лишь бы еда была под боком и крыша над головой. Но ни в одной столовой, ни в одном даже самом захолустном кафе на работу меня не взяли: ни документов, ни разрешения родителей. Да и вид у меня был потрепанный, голодный.

Мужчина скользнул взглядом по моим волосам. Да, подумала я, насчет кухни завралась, признаю. Меня в таком виде даже обслуживать не рады — не то что на работу брать.

— А десерт, дяденька, устроите? — спросила я, облизывая пальцы.

Он покачал головой, сказал, денег больше нет.

На улицу я не торопилась — успею. Все ждала, когда он предложит к нему домой за деньгами сходить. У меня и складной ножик при себе был для таких приглашений. А мужчина откинулся на спинку стула, достал из кармана орех каштана и то сжимал в ладони, то перекладывал из руки в руку, точно псих.

— Я учитель, — произнес он, копаясь в моих глазах. — Хочешь, помогу в техникум поступить?

— А чего в техникум, — ухмыльнулась я, — давайте сразу в универ!

— Можно и в универ, — поразмыслив, ответил благодетель. — Хотя обещать не могу.

Первое, о чем я подумала, что у меня наконец появился шанс изменить жизнь. На секунду передо мной возник образ: я, в красивой одежде, сижу в просторной светлой аудитории, где каждый ряд парт располагается на своем уровне, как в американских фильмах. На доске множество заковыристых формул, и я их всех понимаю. А второе, о чем я подумала, что у детей с улицы бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Неа, — говорю, — спасибо. Адью.

— Я буду здесь каждый вечер в девять, — сказал мне в спину мужчина. — Приходи, когда передумаешь.

Три дня я и носа там не показывала: и небезопасно было, и все думала, что переболею этими образами, отпустит. Но, видимо, черти в то время отводили душу на ком-то другом — на четвертый вечер любопытство взяло верх, и я вернулась.

Он сидел в кафе за тем же столиком, на том же стуле, так же сжимал в ладони каштан. В окно не смотрел — все равно уже стемнело. А вот мне он был отлично виден. И тогда, и всю следующую неделю.

Я приходила каждый день, наблюдала за ним через улицу, прислонясь к одной из машин на парковке. Дышала на ледяные ладони и все искала причину, по которой не следовало ему доверять. Вот если бы он стопочку коньяка заказал. Или какую девочку к себе подсадил. Или — вот это был бы подарок, не пришлось бы мерзнуть — просто однажды не пришел.

Но он приходил. Покупал чашку чая, тайком доставал из пакета сухарики и макал в кипяток — видимо, и в самом деле были проблемы с деньгами. Читал потрепанную книгу, сначала одну, позже другую. И постепенно я к нему привыкала. К нему — и к этому невероятному ощущению, когда тебя кто-то ждет.

Проследила. Оказалось, он жил на самой окраине, в частном секторе, что плохо — место безлюдное. Но дом красивый, уютный — с белыми стенами, низким забором, крошечным яблоневым садом. Близко подойти не смогла — двор сторожила овчарка.

Окна случайный благодетель не зашторивал, так что его одинокая скучная жизнь была как на ладони: книги, готовка, мелкие бытовые дела. Он редко разговаривал по телефону. Гостей не звал и сам никуда не ходил. «Если он учитель, тогда где его ученики?» — думала я.

Мою судьбу, как это часто бывало, решил случай. Ночуя по подвалам, я заболела. Меня лихорадило. Кашляла так, что, казалось, ребра треснут. И настал такой момент, когда стало ясно: или к нему, или на Небеса. Я выбрала первый вариант.

Он словно и не удивился. Улыбнулся. Пододвинул мне свою чашку чая, которую я тотчас же и выхлебала. Сидела напротив него и тряслась от внутреннего холода. А он видел, что со мной происходит, и глаза его становились все темнее.

— Зачем вам мне помогать? — спросила я.

Думала, услышу что-нибудь о доброте душевной — и черт с ней, с болезнью — сбегу.

А мой спаситель ответил:

— Ты похожа на женщину, которую я когда-то любил. Если бы у нас с той женщиной родилась дочка, думаю, она была бы похожа на тебя.

Вспоминаю то тревожное и счастливое время, пока со своим молчаливым спутником мчусь по пустынной предрассветной улице. Я предпочла бы так ехать вечно — мерзнуть, хватаясь заледеневшими пальцами за кожаную куртку мотоциклиста, лишь бы не прибыть к пункту назначения. Не сегодня. Не после того, что произошло. В общем-то, я не влезла в аферу, не совершила преступление, но ощущение гадкое — так всегда, когда предаешь близкого человека.

Вместо того чтобы свернуть, мы внезапно останавливаемся у городского пруда. Вода по цвету почти сливается с первыми утренними сумерками — и от этого кажется, что листья кувшинок парят в воздухе.

Мужчина-с-разорванным-ухом слезает с мотоцикла вслед за мной, молча снимает кожаную куртку и протягивает мне. Я покорно накидываю ее — знаю, сопротивление бесполезно. Некоторое время мы так и стоим напротив друг друга: я — в косухе поверх пальто, он — в одной майке. На голых крепких руках татуировки змей и прочей мерзости.

Никто не знает его настоящего имени, каждый называет его по-своему. Тогда, в шестнадцать, я нарекла его Роджером — в честь пиратского флага. Сейчас выбрала бы имя Антонио: есть в этом мужчине что-то итальянское — свободное, кипящее.

Когда мы познакомились, ему не было и сорока, а выглядел он лет на тридцать.

Однажды Роджер приехал забирать меня из универа, однокурсницы тогда толпились у окон, побаиваясь выйти на улицу.

Татуировки, грива черных волос, смуглое обветренное лицо с выразительными чертами. Шрам над бровью, разорванное ухо. Серый цвет его глаз блестел сталью, как и охотничий нож с широким лезвием, который Роджер доставал при любом удобном случае: отрезать бирку от моего нового, только что купленного платья. Зарубкой отметить на дверном косяке мой рост. Или намекнуть пьяным подросткам, что лучше бы им пройти мимо. Если бы кому-то пришло в голову спросить, кто мой лучший друг, я бы назвала его. Хотя предан он, кончено, не мне.

Сейчас, думаю, однокурсницы также толпились бы у окон: за прошедшие одиннадцать лет Роджер почти не изменился, только в деготь его волос влилась седина и шрамов стало побольше.

Друг, воспитатель, надзиратель. Я получила его в придачу к своей новой жизни. История Золушки меркнет по сравнению с моей. И пусть я нашла не принца, а отца, и жили мы не во дворце, а в доме на две спальни, я чувствовала, что получила куда больше, чем героиня сказки.

— Все так плохо? — спрашиваю у Роджера, кутаясь в его куртку.

Молчит. Значит, я и вправду дров наломала.

— Ну, конечно, плохо, раз ты везешь меня к нему в такое время, — печально вздыхаю, хотя знаю, что на Роджера это не подействует. — Ты же не случайно встретил меня как раз после прощания с Графом?

Он не произносит ни слова, и это молчание помогает мне вести диалог лучше любых реплик. Я привыкла к такому роду общения с ним. Никто бы не смог обвинить Роджера в выбалтывании секретов.

Его молчание направляет мои мысли в нужное русло.

— Значит, следил за мной... От дома Графа? Наверняка еще от моего дома. Ты же знаешь, как я этого не люблю!.. Конечно, не имею права! — огрызаюсь я на непроизнесенное вслух обвинение. — Кто же жалуется, когда пойман с поличным? Кстати, насколько «с поличным»?

Роджер достает из рюкзака конверт. Я знаю, что там, но до последнего надеюсь ошибиться. Открываю и вместо того, чтобы расстроиться, едва сдерживаю улыбку. Мы с Графом отлично смотримся. Да что там! У нас одна аура на двоих, мы словно внутри нее, как в мыльном пузыре.

В черно-белых тонах Граф выглядит еще притягательнее. Роджер — отличный фотограф. Мне только не повезло с тем, кто у него заказчик.

— Вот и зачем столько бумаги переводить? Мог бы просто отцу на комп скинуть.

Располагаю стопку фотографий так, чтобы на них падал свет фонаря. Разглядываю снимки.

Вот мы с Графом стоим у старого дома в Маленьком городе, над нами хоровод листьев. Вот я, улыбаясь, дарю Графу листок... Он протягивает руку... Прячет листок за пазуху... Дарит мне каштан... Ломает замок на двери... Мы входим в дом... Я — крупным планом — склоняюсь над граненым стаканом, рассматривая тончайшие стебли сухих цветов. Вот Граф подает мне руку, помогая перепрыгнуть через провалы в ступенях.

Как Роджер вообще умудрился это снять? Там же и окна нет.

Вот Граф хватает меня за запястье... Я целую его…

У меня перехватывает дыхание. Ладно, самой-то себе я могу признаться: люблю целоваться с Графом. Это… невозможное… непередаваемое ощущение.

Борьба с Графом… Придорожное кафе… Вокзал…

Вздыхаю. То, что происходило на вокзале, папе не понравится так же сильно, как и мой поцелуй.

Задумываясь, машинально перебираю оставшиеся фото. Затем кошусь на рюкзак Роджера, в котором, вероятно, лежит фотоаппарат.

— А сегодня ты тоже… снимал?

Дожидаясь его ответа, сглатываю комок в горле.

— Черт, Роджер! Это перебор! Моему отцу совсем не надо такое видеть! Удали!

Впервые за все время общения у озера на лице Роджера, как подснежник сквозь колкий наст, пробивается улыбка. И я вспоминаю, что окно на кухне Графа было зашторено. Уф…

Я только что выдала сама себя.

— Роджер. Это лишь твои догадки! Ты точно меня слышишь?

Его улыбка все ширится.

Я не могу ему угрожать. Мне нечем его шантажировать и нечего предложить. Поэтому просто протягиваю фотографии, но в последний момент выхватываю из его пальцев и заглядываю в конец стопки. Выбираю один из последних снимков, сделанных вчера возле «Понтиака», после испытания на вокзале. Граф обнимает меня. Его лицо — крупным планом. Оно настолько выразительно, что я чувствую боль в солнечном сплетении. Он переживает за меня. Ему плохо. И что-то еще… Что-то светлое…

— Это фото я забираю себе.

Не жду согласия Роджера. Засовываю фотографию к себе в сумочку и возвращаю куртку.

Все, я готова.

Рев мотора.

Последний поворот.

Мы на месте.

Я люблю этот дом. Уютная коробочка с коричневой черепицей и садом, который подступает к самым стенам. В особо ветреные дни веточки яблонь царапают стекла. А теплой осенью так упоительно пахнет спелыми яблоками, что дух захватывает.

Забор невысокий — с улицы видно и крыльцо с фонарем, который папа зажигает каждую ночь, и аккуратно стриженную лужайку, и будку, где живет старый добрый Арго — породистая немецкая овчарка.

Я открываю калитку, и пес бросается на меня, неистово виляя хвостом.

— Сидеть, Арго! Сидеть! — как можно более строгим голосом выкрикиваю я, эта овчарка способна сбить меня с ног.

Арго слушается. Поскуливая, лупит хвостом по земле и нетерпеливо переминается с лапы на лапу.

Стоит уехать из дома хотя бы неделю, и от его запаха — такого незаметного при каждодневном ощущении — начинает щемить сердце. Правда, сегодня мои мысли о другом: выйти бы сухой из воды.

Прохожу в коридор. Волнуюсь, как перед сдачей первого экзамена в универ.

— Здравствуй, Крис, — доносится со стороны кухни.

— Здравствуй, — отвечаю я — и про себя добавляю: «Глеб…»

Глава 12

Меня немного знобит, но дело не в простуде, да я и не помню, когда болела в последний раз. Надо бы зажечь лампу, но все брожу по комнате, наступая на бледные прямоугольники фонарного света, который льется в окно. На лэптопе только что зажглась заставка — звездное небо.

Чувствую себя загнанной в угол. Что бы ни делала, это не выход. Я как муха, которая чем сильнее старается выбраться, тем больше запутывается в паутине. Но как же не пытаться?

Полтора часа до полуночи...

Этого времени мне бы хватило, чтобы дойти до Графа пешком. Но я не пойду. Пора привыкать к мысли, что больше его не увижу.

Мне плохо.

Когда я в последний раз чувствовала такую сильную душевную боль? Восемь месяцев назад, обнаружив, что происходит с отцом.

С ним всегда невероятно просто и невероятно сложно. Просто — потому что он любит меня. Сложно — потому что ради моего счастья он может засадить меня в клетку. Образно выражаясь. Хотя... Нет, все-таки образно.

Он никогда не верил в компромиссы и уж точно не верит сейчас. Раньше меня это устраивало — как одна из черт характера близкого человека. Я с радостью следовала тому направлению, которое он указывал. Помню первый день, когда я перешагнула порог его дома уже в роли приемной дочери. Опустим, на какие ухищрения для этого пришлось пойти ему — судимому, официально безработному, неженатому мужчине. Не удивлюсь, если по предоставленным документам он числился законопослушным, женатым, высокооплачиваемым менеджером.

Да, мой папа оказался вовсе не таким простым человеком, как я думала, глядя на него через стекло кафе. Он и в самом деле окончил педагогический университет и некоторое время преподавал физику в старших классах, но потом получил судимость, и это поставило крест на его карьере. Долгое время папа почти нищенствовал, перебиваясь нелегальным репетиторством. Но это вовсе не означало, что он не был способен перевернуть мир.

Итак, первое, что сделал папа, когда я переступила порог его дома, — постриг меня налысо: вши к тому времени еще не вывелись. Вот так, с сияющей головой, из-за отсутствия волос, и сияющим лицом, из-за улыбки до ушей, мы отправились на первый в моей жизни шопинг.

В ту ночь я засыпала в своей комнате, в своей кровати, на постельном белье, которое выбрала себе сама. Выбор, кстати, оказался не из легких. Сначала я остановилась на сдержанном серо-голубом комплекте — как взрослая. А потом… — к черту! насмотрелась за свою жизнь на казенное постельное белье — насобирала ассорти.

Наволочка — в крупную клетку от бледно-розового до бордового. Простыня — цвета морковного сока. И апофеоз: светло-лимонный пододеяльник с принтом в виде бежевых мишек в голубых штанишках и платьицах. Пижама тоже нашлась подходящая: темно-синие шорты до середины бедра и майка на бретелях вишневого цвета с ярко-желтым жирафом. А на смену — голубая с белыми овечками. Думала, вдруг папе не понравится, а он, когда увидел, аж цокнул языком от удовольствия. Наверное, этим поступком я снова напомнила ему ту женщину.

Только заснуть во всей этой красоте не получилось. Меня переполняли ощущения, эмоции, мысли, мечты. Я чувствовала себя надутым до предела воздушным шариком. Завернулась в новенькое, еще пахнущее магазином одеяло и протопала на кухню.

Папа сидел на длинном широком подоконнике, положив под спину подушку, в темноте. Увидел меня и подвинулся на середину, предлагая сесть рядом, спина к спине.

Сидели, молчали. Тишина была вовсе не напряженная, а спокойно-счастливая.

Время от времени дул ветер, ему подвывала наша овчарка. По моей пижаме, прямо по сонному жирафу, ползали тени от яблоневых веток. Иногда ветки тихонько скреблись в окно.

Мне представлялось, что я уснула и попала в добрую-предобрую сказку. А еще мне казалось, будто через подушку между нашими спинами перетекали теплые целебные токи. Так, наверное, мы становились семьей.

…Сорок минут до полуночи.

Не стоит мне смотреть на часы.

Замечаю в зеркале свое отражение и изумленно останавливаюсь.

Я долго привыкала к такому же выражению лица отца, которое всегда возникало неожиданно, цепляясь за неизвестную мне деталь. Словно он заглядывает в пропасть. Все гадала, что же такое могло произойти, чтобы даже через годы так разъедало душу. У меня и плохое, и хорошее не то чтобы забывалось, но откладывалось в какой-то дальний отсек памяти и извлекалось только по мере необходимости. А он думал, думал, думал об этом... Сначала мне было жаль, что ему так плохо. Потом, спустя годы, я поняла, что ему надо завидовать — умеет так глубоко чувствовать. Это же дар! А теперь я понимаю, что верной все-таки была первая догадка.

Иногда встреча с человеком откладывает отпечаток на всю жизнь. И тогда ты становишься похож на купюру, которую просматривают на свет: вроде все, как обычно, но при правильном ракурсе замечаешь: потускнел взгляд, появились ранние морщинки, невесть откуда взялся седой волос. Зачем нам дано такое испытывать?

Прошло целых десять лет, прежде чем папа рассказал мне о Ксении — единственном прототипе в моей истории, кому я не поменяла имя. Интересно, понравилось бы моему папе имя Глеб? Вчера я смотрела на него и думала, что это имя идет ему больше, чем настоящее.

…Двадцать минут.

Сердце колотится. За это время до Графа можно добраться лишь на такси. А я в домашней одежде, с растрепанными волосами, без макияжа.

Хотя какая теперь разница?

Все дело именно в нем — в моем приемном отце.

А точнее, в его умении добиваться своего. Сегодня утром я спросила, чего же он добивается на этот раз. Отец ответил: «Только одного — твоего счастья». Но я слишком хорошо помню, что такое быть счастливой. Это совсем не то, что я чувствую сейчас.

…Пятнадцать минут.

Прячу телефон в выдвижной ящик стола, чтобы не глазеть постоянно на циферблат.

Теперь мне не успеть к Графу до полуночи. Только если прямо сейчас выскочить на улицу и тотчас же поймать попутку.

Осознаю, что стою посреди комнаты, совершенно растерянная.

Мне ведь сейчас все равно, кто такой Граф, что и кому он сделал. Я настолько пьяна своими чувствами к нему, что, даже осознавая это, все равно верю: со мной он может стать другим человеком. Точнее, со мной он может стать настоящим.

…Десять минут.

Не успеть.

Совсем скоро Граф запрет свою дверь.

Он принципиальный. Жестокий. Злой — на себя и на всех.

Возможно, будь у меня больше времени, рассекреть меня отец позже…

Не выдерживаю. Накидываю на плечи куртку, натягиваю сапоги и выбегаю на улицу. На меня набрасывается ледяной ветер. Стою у самого края тротуара. Кутаюсь плотнее, прячу ладони под мышками — забыла перчатки. От холода и переживаний меня трясет так, что клацают зубы. Зато в голове проясняется.

Господи, как же хорошо, что нет ни одной попутки!

До полуночи от силы пара минут.

Ничего ужасного не произошло. Это просто гормоны. Осеннее обострение. То, что наши дороги с Графом пересеклись, — недоразумение. Мы слишком разные, слишком неподходящие друг другу. Единственный нюанс — это принятие его прикосновений. Но если получилось с Графом, получится и с кем-то еще.

Прошу сигарету у спешащего прохожего. Угощает, дает прикурить едва ли не на ходу. Мельком бросает взгляд на мои дрожащие пальцы и спешит дальше.

Я не курю уже одиннадцать лет. Не курила.

Кашляю и морщусь. Но постепенно вспоминаю, какое удовольствие сигареты доставляли мне раньше. Наслаждаюсь последними затяжками. Тушу окурок о спинку скамейки и отшвыриваю его в темноту. Одна сигарета. Исключение из правил. Больше этого не повторится.

Уже наверняка за полночь.

Все. Началась моя новая жизнь — без Графа.

Возвращаюсь домой. Из холода и темноты — в тепло и свет. Вместе с камнем, давящим в области груди, чувствую облегчение. Эта изматывающая роль Шахерезады сыграна. Едем дальше. Оставить ли себе эту квартиру или вернуться к отцу?

Запираю за собой дверь — и замираю. Слышу, как из полки в столе доносится песня Адель «Someone Like You» — впервые звонит мой мобильный телефон, купленный специально для роли Шахерезады.

Бросаю взгляд на часы в коридоре — семь минут первого. Иду в спальню. Мелодия замолкает.

Достаю телефон, смотрю на экран — девять пропущенных вызовов — и вздрагиваю, когда мобильный начинает вибрировать. Снова звучит та же мелодия. Когда отвечаю на звонок, я уже знаю, кого услышу.

— Не могу заснуть без сказки, — звучит знакомый голос.

Изо всех сил сжимаю переносицу, чтобы успокоить эмоции.

— Ты слишком взрослый, чтобы засыпать под сказку, — стараюсь говорить бесстрастным голосом, но даже сама слышу, настолько мягко и печально у меня получается.

— А ты слишком маленькая, чтобы перечить старшим.

— Граф…

«Сказки больше не будет», — хочу продолжить я, но не получается. В конце концов, отец говорил про встречи, о разговорах по телефону речь не шла.

Ну вот, я уже пытаюсь договориться с совестью.

— Да, Крис?

— Граф…

Не могу!

И не хочу.

Иду на кухню в поисках гипотетической пачки сигарет, которую могли оставить прежние хозяева квартиры. Шарю по полкам, хотя знаю, что ничего не найду. Но мозг отвлекается, становится легче.

Граф молчит. Общаются две тишины наших комнат. Слышу в телефоне сирену «скорой помощи», проезжающей под окнами Графа. Сначала едва слышно, затем громче, тише — и снова ни звука. До Графа, наверное, доносится, как я хлопаю дверцами шкафчиков.

Нахожу зажигалку.

Усмехаюсь.

Залезаю на подоконник с ногами, чиркаю зажигалкой, смотрю, как вспыхивает и гаснет отражение огонька на стекле.

— Знаешь, что ты сегодня пропустила? Паэлью! Если бы телефон мог передавать запахи, ты была бы уже здесь. Передо мной еще можно устоять, но перед моей паэльей — никогда!

Я чувствую его улыбку, она словно перетекает в меня вместе с его голосом, растворяется во мне, греет. Улыбаюсь в ответ. Мы оба знаем, о чем молчим, и я благодарна Графу, что он не задает самый главный вопрос. Возможно, потому что не хочет получить ответ.

— Можно попробовать твою паэлью? — спрашиваю я и достаю из шкафчика вилку.

— Только лопаткой — еда еще на сковородке.

— Хм…

Меняю вилку на деревянную лопатку и снова залезаю на подоконник. Зачерпываю невидимую паэлью. Улыбаюсь, представляя, какой может увидеть меня в окне случайный прохожий, например, тот самый, что давал прикурить. Тогда — дрожащие руки, сейчас — поедание воздуха лопаткой.

— Какие огромные креветки! — прижимаю телефон плечом к уху и трогаю воображаемую креветку пальцем.

— А запах! — настаивает Граф. — Ты чувствуешь?!

Подношу лопатку к лицу. Прикрываю глаза. Вдыхаю.

— Восхитительно!

— Это все белое сухое вино! Я пожертвовал целым бокалом, и боги возблагодарили меня за это, — в его голосе чувствуется гордость. — Правда, затем сбили с пути мою спутницу, которая всегда появлялась к полуночи. Возможно, она просто задерживается. Как думаешь?

Я делаю глубокий медленный вдох.

— Думаю, она не появится.

— Может быть, завтра?

Пауза скручивает меня в жгут.

— Подожди, не отвечай! — Граф перебивает мое «никогда». — Мало ли что произойдет за сутки. Ведь жизнь такая непредсказуемая… А ты забыла о вине! У меня есть тост. Поднимай бокал.

— Давай, — свободной рукой изображаю, что держу бокал за ножку.

— Крис... — задумчиво произносит он, но тотчас же берет себя в руки. — За непредсказуемое завтра!

— Да, Граф.

Слышу, как в телефонной трубке раздается звон бокалов.

— Теперь я готов послушать продолжение сказки, — Граф пригубливает вино. — Сейчас я как раз прислоняюсь спиной к столешнице там, где вчера ночью ты рассказывала мне сказку. Теперь это мое любимое место в доме.

Прикладываю пальцы к моментально вскипевшей щеке. Улыбаюсь.

— А я сижу у тебя на кухне, за столом. Передо мной тарелка с остатками паэльи. И я не начну сказку, пока не съем все до последнего зернышка риса.

— Еще вина?

— Да, пожалуйста... Теперь я готова, — промакиваю губы невидимой салфеткой.

— Я весь обратился в слух, Шахерезада...

— В следующий раз Глеб встретил Лану за три дня до намеченного с Ксенией мероприятия.

Принцесса подошла к Глебу на том же месте, где он застал ее поцелуй с франтом, в сквере, в двух кварталах от ее колледжа. На этот раз Лана была одна. Случайная встреча? И в самом деле, не приходила же она сюда каждый день в надежде его найти.

— Ты что, универ бросил?! — с тревогой в голосе спросила Лана — безо всяких приветствий.

По крайне мере, там она точно его искала.

В универе Глеб не появлялся больше месяца. Это однообразное, жвачное, неторопливое существование — с крохотной стипендией, отмечанием посещений, нормативами по физкультуре — было настолько далеко от его реальности, от его переживаний, что Глеб не видел смысла продолжать учебу. Его жизнь неслась по другому руслу.

Он днями напролет собирал и разбирал машины. Теперь к нему приезжали даже с окрестных городков. Глеб работал на совесть, просил немного. Уже скопил некоторую сумму — не огромную, но позволяющую чувствовать себя мужчиной. Принимать решения. Настаивать.

Уже девять дней он жил вместе с Ксенией.

Они спали в одной постели, завтракали за одним столом. Прикосновений по-прежнему катастрофически не хватало, но с каждым днем они случались все чаще и длились все дольше, и от этого Глеб испытывал постоянную эйфорию. Его отстраненная, блуждающая улыбка смущала даже знакомых.

Но теперь Глеб не улыбался. Встреча с Ланой обрушила на него воспоминания о жизни до Ксении — обо всем, что он замуровал в себе, — и хорошем, и плохом.

— Бросил, — ответил Глеб и засунул руку в карман куртки — там лежал каштан.

Лицо Ланы вмиг помрачнело, лоб прорезала морщинка.

— Ну и дурак.

Глеб усмехнулся.

Дурак. Он и не спорил.

— Отца-то когда видел в последний раз?

Он крепко сжал каштан в ладони. Отпустил.

— Давно.

— Он же совсем один… Зачем ты так?

Глеб на секунду прикрыл глаза.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы тот идиот, который вселился в моего Глеба, наконец, исчез! — Лана кулаком в вязаной перчатке боднула его в лоб.

— Ты узнаешь, если это произойдет, — холодно ответил Глеб.

— А может, к тому времени я уже не захочу это знать?!

Лана не так все поняла.

Да, его отношения с Ксенией существовали лишь в настоящем времени. Состояли только из «здесь и сейчас», как линия из точек. Что будет дальше, Глеб не загадывал. Интуитивно он понимал, что в мире, где все стремится к балансу, к состоянию покоя, невозможно постоянно находиться на взлете, на краю. Что-то должно произойти. Только, как бы ни сложилась жизнь, к Лане он не вернется. Чувство вины отталкивает сильнее неприязни, даже сильнее ненависти.

— Ладно, прости, — Лана поджала губу.

— За что?

— За дурака и идиота. Ты не такой.

Они замолчали, дожидаясь, пока возле них шумно пройдут мамы с детьми.

— Нет, такой.

Лана коротко выдохнула.

— Хочешь мороженного?

— Сейчас?

— Ну конечно, сейчас! Все-таки в чем-то я была права. — В ее глазах снова появился теплый, медовый отблеск. — Ты что, холода испугался? — Лана выдохнула облачко пара.

— Просто на тебя не похоже, — улыбнулся Глеб.

Принцесса уже тащила его к магазину.

— Больно ты много сейчас обо мне знаешь!

Лана выбрала мороженое и за Глеба: ванильное, в хрустящей шоколадной глазури, на палочке. Он заплатил.

— Вот видишь, не так уж и страшно, — Лана откусывала мороженое крохотными кусочками. Прохожие бросали на нее любопытные взгляды. — Чего смотришь?! — весело прикрикнула она на парня со сноубордом.

Глеб не узнавал Лану. Он больше не чувствовал рядом с ней прежнего трепета, но восхищения она вызывала еще больше. В пестрой вязаной шапочке, в ярких смешных перчатках, все еще с легким загаром, с морозным румянцем, она выглядела иностранкой среди черно-серой задумчивой людской массы.

Лана казалась такой жадной к жизни, звонкой, понятной, близкой — полная противоположность ускользающей, загадочной Ксении. Но тянуло Глеба туда, в неизвестность, к женщине, которая его не любила, в полупустую квартиру, с матрасом вместо кровати. Все время, которое он проводил с Ксенией порознь, Глеб воспринимал как нудную рекламу посреди захватывающего кино.

— Чем ты хоть занимаешься? — спросила Лана, слизывая с верхней губы кусочек глазури.

Что-то всколыхнулось в Глебе — воспоминание из той, прошлой жизни. Он отвернулся.

— Машины чиню.

— Вижу, хорошо зарабатываешь, — Лана скользнула взглядом по его одежде.

— Не жалуюсь.

— От тебя дождешься…

Глеб остановился, откусил у мороженого шоколадный бок.

— Это что значит?

— А то. Что не гнется, то легче ломается, — ответила Лана. В ее голосе послышался вызов.

— А это что значит?

— Знаешь такое слово — компромисс? — Лана выбросила обертку от мороженого в мусорную корзину и ударила перчатками друг о друга, будто отряхивая крошки.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

— Лана…

— Я боюсь, что ты попадешь в беду, — быстро проговорила она, словно опасалась передумать и промолчать.

— Не волнуйся, Принцесса, — Глеб машинальным движением, тоже из прошлого, убрал прядь Ланиных волос, которые прилипли к уголку ее рта. — Я ж любому черту рога скручу!

— Потому и волнуюсь, — Лана перехватила его ладонь. Перчатки оказались мягкими и пушистыми на ощупь. — Вот что. Мы с тобой больше не пара, это ясно. Но чужим ты мне тоже не стал и не станешь. Так что… мой телефонный номер помнишь?

— Помню.

— Позвони, если будет надо, — Лана отпустила его ладонь резко, словно только опомнилась.

— Позвоню.

— Обещаешь?.. Конечно же, обещаешь. Ты ж у меня такой. Пока, Стрелок!

Она развернулась и, размахивая радужными перчатками, побежала к остановке, куда подъезжал автобус.

Дверь захлопнулась. Глеб проследил за шапочкой Ланы, маячащей через стекло.

Автобус прополз мимо, и только тогда Глеб осознал, что все еще не избавился от тревожного чувства, которое внезапно поселилось в нем в момент прощания. И уже когда автобус скрылся за поворотом, Глеб повторил сам себе: «Стрелок…»

— Граф, вы сегодня на редкость молчаливы, — касаюсь пальцами своего отражения в окне. Щека, подбородок, губы… Невозможно поверить, что прошлой ночью я чувствовала прикосновение Графа.

— Мы снова на «вы»? Ты настолько от меня далеко?

— Это… — отдергиваю руку от отражения. — Случайно вышло. Теперь ты сможешь заснуть, Граф?

— С некоторой долей вероятности.

— Это нечестно! — пытаюсь придать голосу бодрости.

— Кто бы говорил о честности, Шахерезада.

Согласна.

«Сладких снов, Граф», — подсказываю я сама себе.

— Как прошел твой день, Граф? — произношу вслух.

Молчание.

Уверена, он так же не ожидал услышать этот вопрос, как я того, что произнесу его.

— Я… хорошо поработал. Затем ответил на тысячу и-мейлов, провел час в тренажерном зале, съездил в издательство.

Слышу по голосу, как непривычно Графу рассказывать такие вещи.

— А у тебя?

— Что за книгу ты сейчас пишешь?

— Не могу тебе рассказать. Плохая примета, — пытается выкрутиться Граф.

— Вранье!

— Докажи.

Прищуриваю глаза.

— Сладких снов, Граф.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Это плохая примета, Граф, отвечать на ваши вопросы.

— Мы снова на «вы»?

— Ложитесь в постель, Граф, — я сбрасываю вызов.

Некоторое время жду, надеясь, что он не перезвонит.

Потом откладываю мобильный в сторону, сцепляю руками колени и, тихонько покачиваясь, думаю.

К счастью, фотографии не передают содержание моих разговоров с Графом. Конечно, я могла бы предположить, что Роджер так же хорошо работает со звуком, как и с картинкой, но это вряд ли. Отец еще не знает, что я рассказываю историю его жизни. И тем более не представляет, какие пикантные подробности мне приходилось добавлять, чтобы удержать внимание Графа. Если бы папа знал, разговор у нас был бы другим.

Значит, отца расстраивает лишь факт моих встреч с Графом. Ну что ж... Кольцо можно заполучить и другим способом.

Завариваю крепкий кофе.

Открываю лэптоп и начинаю поиск компаний, сдающих автомобиль в аренду.

Надеюсь, Граф, вы спите крепко.

Глава 13

Весь следующий день я провожу как на иголках. Все жду сумерек, изображая неторопливую скучную жизнь.

Около десяти вечера переодеваюсь в пижаму, выключаю свет. Снова переодеваюсь — уже в темноте. Сбегаю через окно. В квартале от дома меня дожидается идеальная машина для слежки — «Киа-Пиканто» цвета мокрого асфальта.

За час до полуночи я паркуюсь напротив дома Графа, в глубокой тени. Выключаю фары, достаю из рюкзака бинокль. Свет в доме не горит, и от этого мне неспокойно, хотя интуиция подсказывает — к полуночи Граф вернется.

Он приезжает на «Понтиаке» с шикарным букетом белых лилий. В солнечном сплетении у меня начинает тихонько щекотать от ревности, но это ощущение быстро проходит. Во-первых, какое мне дело до того, кому Граф покупает цветы? А во-вторых, вдруг они для меня?

До полуночи остается полчаса. Как раз, чтобы успеть заказать пиццу.

Окно в спальне Графа вспыхивает. Сквозь линзы бинокля я наблюдаю за происходящим в доме так, словно нахожусь рядом, но при этом хозяин не видит меня, а значит, ведет себя естественно. Я невольно облизываю губы.

Граф ставит цветы в вазу. Затем снимает черную рубашку — я цокаю языком, оценив его натренированное тело. Еще одно преимущество подглядывания — я тоже могу вести себя естественно.

— Хм…

На внутренней стороне предплечья татуировка. Кажется, надпись. Жаль, из машины не получается разобрать детали.

— А брюки! — требую я.

Граф тотчас же подчиняется.

Из шкафа-купе он достает вещи, почти идентичные снятым, только темно-синие.

— О, все так плохо, Граф? — я корчу недовольную рожицу. — Вы, наверное, даже цветные сны никогда не видите.

Он бросает взгляд на наручные часы. Я — на панельные.

До полуночи остается еще двадцать минут. Позвонит.

Граф курсирует из угла в угол. Подходит к окну — и я невольно вжимаюсь в спинку кресла, хотя, конечно, он не может меня заметить.

Пятнадцать минут.

Граф поправляет цветы в вазе. Садится на стул, листает глянцевый журнал.

— Скучно, ску-у-учно!

Вдруг он вскакивает и отбивает чечетку, словно прочитал мои мысли. Это ребячество длится считанные секунды — Граф одергивает брюки, поправляет манжеты рубашки и выходит из комнаты.

Без пяти двенадцать у его подъезда останавливается мотоциклист с пиццей. Бедный доставщик…

Парень в яркой фирменной куртке поднимается по ступеням и открывает дверь, не звоня, не стучась, как и было оговорено по телефону — чтобы не разбудить придуманных мной детей. Фамилию, кстати, я тоже выдумала. Так что, по сути, разносчику вроде как просто дали неверный адрес.

На какие только чужие жертвы не пойдешь ради достижения свой цели.

Зато теперь я знаю, что Граф все еще не запирает дверь. А значит, если его чем-нибудь отвлечь, а затем пробраться в дом и затаиться до утра… Разносчик с такой скоростью выскакивает из дома, да еще и без пиццы, что я сочувственно морщусь.

— Ну прости, — беззвучно шепчу ему вслед. — Это ради благой цели.

На кухне вспыхивает свет. Граф швыряет пиццу на стол. Затем, подумав, открывает крышку коробки. Склонив голову набок, рассматривает содержимое. Почти не отрываясь от этого занятия — будто там и прочитал телефонный номер, — тычет пальцем в мобильный. В моем кармане начинает звучать песня Адель.

Полночь.

Голос Графа в телефоне.

— Привет, Шахерезада.

Я настраиваю бинокль — приближаю объект. Как же он красив, черт подери! Только почему я не замечала этого раньше?..

— Здравствуйте, Граф.

Он складывает лодочкой кусок пиццы и приподнимает его, с любопытством наблюдая, как тянется расплавленный сыр.

— Как вышло, что я сам звоню тебе, чтобы услышать историю? — спрашивает Граф у пиццы.

Он включает на телефоне громкую связь и достает из полки нож с вилкой.

«Граф… Пиццу… Вилкой… Вы, наверное, и ребенком никогда не были», — думаю я, а вслух произношу:

— Возможно, я хорошая рассказчица.

— Да, с этим не поспоришь, — он кладет кусочек пиццы в рот и от удовольствия прикрывает глаза.

— Граф! Кажется, вы что-то жуете!

Он перестает работать челюстями.

— Да, свой ужин. С вами поделиться? Будете пиццу?

— Сами ее приготовили?

— Нет, это… случайность. Присаживайтесь.

Граф ставит на стол тарелку, рядом кладет столовые приборы.

— Пиццу ем только руками, — говорю я и прикусываю язык.

Он замирает, все еще касаясь ножа.

Переводит взгляд на окно.

Я боюсь пошевелиться, боюсь вдохнуть.

— В телефоне… что-то звякнуло. Я подумала, а не вилку ли с ножом вы собираетесь мне предложить. С вас станется!

— Убираю, — он возвращает нож и вилку на место. — Две зубные щетки, пиццу — руками…

— Что вы бормочете?

— Записываю ваши странности в свой виртуальный блокнот.

— Ммм… А пицца вкусная. Только чуть подостыла.

— Подогреть? — обращается Граф к невидимой мне, сидящей напротив него, и я сглатываю комок, который внезапно образовался в горле.

Граф все делает по-настоящему. Мог же схалтурить: не взять тарелку, не положить на нее пиццу. Мог же соврать, притвориться — но нет.

— Лучше приготовьте мне кофе, ладно? — упавшим голосом прошу я.

— Конечно, — отвечает Граф с такой готовностью, что мне и вовсе становится не по себе. — А вы продолжайте свою историю, Шахерезада.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Все не могу отвлечься от вида Графа, заваривающего кофе в турке — как я люблю. Две чашки.

— Напомните, на чем я остановилась в прошлый раз?

— Лана назвала Глеба Стрелком.

— Точно. Стрелок…

— Ты виделась с Ланой! — Глеб с размахом закрыл за собой дверь квартиры. — Зачем?!

Ксения прервала разговор по телефону на полуслове. Попросила прощения у собеседника и сбросила вызов.

— А ты, оказывается, способен выражать эмоции, Стрелок.

Ее глаза улыбались, а Глеба трясло.

— Зачем лезешь к моим знакомым? Тебе меня мало?!

— Иногда мне тебя слишком много, — сухо ответила Ксения.

Они стояли друг напротив друга, как главнокомандующие армиями, чувствующие за собой силу. Равный с равным. Глеб уступал только в том, что был мужчиной.

— Что ты ей сказала? — спросил он, снимая куртку.

— Это останется только между мной и Ланой.

Тон ее голоса, вызывающая полуулыбка, надменная поза, даже то, как, словно дразня, Ксения откинула прядь, упавшую ей на лицо, — все это всколыхнуло в душе Глеба такую муть, что он едва сдержался, чтобы не рвануть к ней, не тряхануть со всей силы за плечи, но он только качнулся на пятках.

— Скажешь!

— Ну, давай, Стрелок, выпроси у меня ответ!

Глеб сделал глубокий вдох… Но это уже не помогло. Он за руку потащил Ксению в спальню и швырнул на матрас.

— Да ты настоящий мачо, Стрелок! — подзадорила Ксения.

Он рыкнул. Рывком стянул с нее блузку — по полу покатились пуговицы. Ксения даже руками не прикрылась, так и сидела перед ним, распахнутая, с обнаженной грудью.

— Ну и что дальше, Стрелок? — уже сухо, с прищуром, спросила Ксения. — Как далеко ты зайдешь?

Глеб опустился перед ней на корточки. Внутри у него все клокотало, даже картинка перед глазами пульсировала, и от того, что Ксения испытывала его, проверяла границы, ощущения только усиливались.

— Ложись и спрячь ладони под подушкой! — приказал он, едва ни выкрикнул.

В ответ Ксения лишь улыбнулась.

Глеб ударил себя ладонями по коленям, рванул в коридор и вернулся оттуда с кашне.

— Эй, Стрелок! — Ксения усмехнулась, когда он крепким узлом, почти до боли, связал ей запястья за головой. Но в насмешке уже появилась тень беспокойства.

— Закрой глаза. Иначе я сделаю это сам. Твоими же чулками, — процедил Глеб, резкими движениями стягивая их с Ксении.

— Что ты творишь?!

— И рот закрой!

Он смотрел на нее, обнаженную, беспомощную, со связанными руками и закрытыми глазами, и гнев в нем постепенно оседал. Глеб искал в ее позе, мимике, выражении лица то, что показало бы: ей плохо, больно, страшно, она не хочет. Но нет. Напротив, ее приоткрытые губы говорили об обратном.

Глеб провел ладонью в миллиметрах от ее лица, над шеей, ключицами, животом, который в напряжении ожидал прикосновения.

Стараясь не касаться Ксении, он поднялся выше. Поцеловал ее в шею, сжал зубами мочку уха — сильно, но не настолько, чтобы Ксении было по-настоящему больно. Глеб считал себя достаточно взрослым, чтобы не разбрасываться словом «никогда», но сейчас оно было уместно. Глеб знал, что никогда не сделает ей больно. По крайней мере, осознанно.

В дальнейших ласках не было нежности — он все еще злился и очень хотел, чтобы Ксения это почувствовала. Но злость не умаляла его любви — и Глеб хотел, чтобы Ксения чувствовала и это.

Он развязал ей руки.

— Дальше сама.

И вместе с ее окончательным, разрывающим его нервы «а-а-ах!», кроме испепеляющего желания, Глеб почувствовал безграничную любовь и нежность.

Он поцеловал Ксению в губы, чтобы передать ей эти ощущения. Ресницы дрогнули, она открыла глаза — и Глеб увидел, что она испытывает то же самое.

Разве такое возможно?!

Ксения мягко надавила рукой на грудь Глеба, укладывая его на простыню, и сама склонилась над ним. Он желал ее до внутреннего озноба, до умопомрачения. Ксения нежно улыбнулась и связала ему руки над головой.

— Теперь твоя очередь, Стрелок…

Граф откашлялся.

— Значит, Глеб так и не узнал, зачем Ксения встречалась с Ланой?

Я отвечаю не сразу.

Во время прошлой интимной сцены между Ксений и Глебом горячие пальцы Графа скользили по моей коже, и сейчас мое тело изнывает, тоскуя по тем ласкам.

Я опускаю лоб на руль. Что же такое со мной творится?.. Я же умом все понимаю — нельзя! Но телу мои доводы безразличны. Оно словно намагничено пальцами Графа.

Конечно, я справлюсь со своими желаниями.

Перетерплю.

Но какой ценой?

Прохладный пластик приводит меня в чувство. Я снова беру бинокль.

Граф стоит у плиты — на том же месте, где я кормила его креветками. Положил ладонь на столешницу там, где тогда о нее опиралась я.

В своих мыслях Граф оказался так далеко, что забыл о своем вопросе.

Я первой нарушаю изнурительное для души и тела молчание.

— Это же Глеб, он всегда получает то, что хочет.

— Уже была глубокая ночь, но эти двое еще не спали.

Глеб зажег свечу на полу, лег рядом с Ксенией и подпер щеку ладонью. Он гладил любимую женщину по волосам, перекинутым через плечо. На ее лице блуждала сонная улыбка. Глебу же, напротив, спать не хотелось.

— Зачем ты встречалась с Ланой? — повторил он свой вопрос.

Ксения вздохнула, но не тяжело, скорее, задумчиво.

— Все еще думаешь о ней?

— Я думаю о тебе.

Она улыбнулась еще шире, и Глебу захотелось макнуть губы в эту улыбку, но он сдержался.

— Я должна была убедиться, что кто-то позаботится о тебе, — Ксения не договорила.

Отблеск свечей в ее глазах словно потускнел. Холод мгновенно сжал сердце Глеба.

— Ты больна?

— Нет, что ты!

— Ты бросишь меня?

Ксения колебалась всего мгновение.

— Это вопрос из будущего, Стрелок. А мы с тобой живем настоящим.

— То есть бросишь?! — Глеб выпрямился.

— Послушай, Стрелок, — Ксения провела подушечками пальцев по его подбородку, и он почувствовал легкий озноб удовольствия. Она же его, словно кота, приручила… — Видишь это кольцо? — Ксения повернула ладонь так, чтобы аметист поймал отблеск свечи. — Оно принадлежало моей матери, до этого — моему деду. А до этого — прабабушке. Если ты поможешь мне на вечеринке, если мой план осуществится, я отдам тебе это кольцо. И когда-нибудь ты подаришь его нашему ребенку. Потому что, Стрелок, волшебство именно так и работает.

Глеб не знал, что ответить. Он просто смотрел на нее во все глаза, с приоткрытым ртом, и чувствовал, как больно и громко колотится его сердце — до звона в ушах.

— Я верю в волшебство, — только и смог произнести он.

— Я тоже верю, Стрелок, — и Ксения задула свечу.

— Над ними словно Дамоклов меч висит, — заявляет Граф.

Спохватываюсь, вырываюсь из своих мыслей и замечаю, что окно на кухне Графа не горит, словно Ксения задула свечу и у него. Мечусь взглядом от одного окна к другому — темнота, ни отсвета. В легкой панике смотрю на крыльцо. Мне кажется, Граф рассекретил меня и сейчас рывком откроет дверь машины. Но вот на тротуар падает яркий прямоугольник — зажегся свет в спальне Графа. Миг — и он тускнеет: Граф задернул штору.

Я всплескиваю руками. Слишком рано. Я еще не готова проститься. Кто знает, увидимся ли мы еще и если да, то при каких обстоятельствах.

— Крис, ты не уснула там?

— Не-е-ет… — я выпрямляюсь. Трясу головой. Спина затекла, шея словно деревянная. Незавидна жизнь шпиона. — Откуда у вас взялись мысли о Дамокловом мече?

— Просто… Ксения с Глебом так долго шли к своему счастью, с таким трудом его обрели — и как раз накануне события, которое может перевернуть их жизни. По законам жанра, ничего у них не выйдет.

— Я не писательница, законы жанра меня не интересуют.

— Мы все живем по законам жанра, моя милая Шахерезада. Вопрос только в том, какой это жанр.

Он прав, и от этого я чувствую в теле легкую дрожь — так бывает, когда осознаешь, что в твоей жизни присутствует мистика и ты не властен над судьбой.

Это все ночь.

И нежелание прощаться с Графом.

Но и то, и другое обязательно пройдет.

— Сладких снов…

— Это просто бизнес, — перебивает меня Граф.

Я закрываю рот, так и не закончив фразу. Морщусь, пытаясь понять, что упустила.

— Ты спрашивала меня, зачем я пишу книги, которые ломают человеческие судьбы. У меня есть заказчики. Вернее, были. У каждой книги — кроме той, которую я пишу сейчас, — были заказчики. Мои красивые истории устраняли конкурентов одних людей и решали личные вопросы других. Только деньги.

— Зачем вы рассказали мне об этом, Граф?

— Если тебя интересуют деньги, знай, я вовсе не богат. Шикарным, как ты когда-то выразилась, мое наследство было тридцать лет назад, но мой образ жизни не позволил сохранить его для потомков. Мой образ жизни даже не позволяет говорить о потомках. Так что, если тебе нужен последний повод, чтобы окончательно исчезнуть, можешь воспользоваться этим.

Я чувствую себя так, словно меня оглушили.

Граф негодяй. И в рейтинге негодяйства поднялся еще на несколько пунктов. Только зачем он рассказал о заказчиках — ведь очевидно, что это тайна. А о детях… Для того, чтобы убедить меня сделать последний шаг? Потому что он не может сделать его сам? Ему больно? Так же, как и мне?

Или я просто не разбираюсь в правилах его игры.

— Вы считаете, что я осталась с вами из-за денег? — уточняю я.

— Это самая вероятная причина.

Я отложила бинокль на соседнее кресло, отчаявшись еще раз увидеть Графа.

— Уж явно не потому, что ты циничный, избалованный, жестокий мужлан!

— Мужлан — явно лишнее!

Я чувствую теплоту в его голосе, и у меня отлегает от сердца.

Только почему я так радуюсь изменению в настроении Графа, если и в самом деле мне, как воздух, необходим этот последний повод?

— Почему ты осталась со мной, Крис?

«Потому что ты обаятельный, умный, интересный, непредсказуемый. Потому что у меня зависимость от твоих прикосновений…»

— Так положено по закону жанра, Граф. Сладких снов.

Я сбрасываю вызов, но не сразу уезжаю домой. Еще долгое время просто сижу и всматриваюсь в черное окно. Я знаю, он тоже не спит. Он так же запутался, как и я.

И если не врать самой себе, для чего мне нужен последний повод? Чтобы уйти?

Или чтобы остаться?

Глава 14

После ужина с пиццей я почти всю ночь просидела в машине, но так и не решилась на обыск.

Последний разговор растревожил мне душу, слова Графа постоянно всплывали в памяти. Они тянули за собой другие воспоминания, не менее будоражащие. Возможно, Граф испытывал нечто похожее, а значит, и ему не спалось. Даже если он не запер дверь перед сном, вламываться к нему в такую ночь было слишком рискованно.

Я замерзла и устала так, словно выполняла тяжелую физическую работу.

Так что к следующему разу я подготовилась. Взяла термос с кофе и плед.

Половина двенадцатого.

Я наливаю кофе в крышку от термоса, и к боковому стеклу приклеивается облачко пара. Машинально пишу на нем пальцем букву «Г». Замечаю это, хмурюсь, словно и не моих рук дело. Размазываю букву рукавом водолазки.

Я уже отключила «шахерезадовский» мобильный, чтобы не возникло соблазна ответить Графу, когда он позвонит. Если все пройдет, как задумано, этот телефон больше мне не понадобится.

План, придуманный не мной, казался до гениального простым. В пятнадцать минут первого мальчишка, который согласился помочь мне за символическую плату, запустит на пустыре в квартале отсюда шикарный фейерверк. Граф, по моим расчетам, подойдет к окну, чтобы взглянуть на это действо. Мне же понадобится всего полминуты, чтобы под спланированный грохот заскочить в дом, когда Графа точно не будет в прихожей, и спрятаться в шкафу.

Когда Граф заснет, я найду кольцо. Надеюсь, оно в сейфе. Замок на нем кодовый, механический — «крутелка», как в кино. Код устанавливается заводом-изготовителем, поменять его невозможно. И его я узнала, когда работала прислугой. Главное, чтобы в эту ночь он не запер дверь.

Я не допускаю мысли, что Граф может до утра не спать, потому что другой возможности выкрасть кольцо мне, вероятно, уже не представится.

В ожидании фейерверка я пью кофе маленькими глотками и наблюдаю за Графом. Он сидит за столом в кабинете и что-то пишет карандашом в блокноте — быстро, размашисто. Подчеркивает, зачеркивает — и пишет дальше.

Я так увлекаюсь этим зрелищем — Граф за работой, вдохновленный, воодушевленный, — что пропускаю полночь. Даже сам писатель ее пропускает. Мельком смотрит на наручные часы, затем резко приближает их к лицу, словно не верит цифрам, и суматошно хватает телефон со стола. Черный на черном — я даже не сразу заметила мобильный.

Граф звонит мне. Я знаю это — чувствую, — хотя экран моего выключенного телефона, конечно, молчит.

Всматриваюсь в лицо моего любимого писателя. Сначала спокойное, затем напряженное. Граф сбрасывает вызов, задумчиво похлопывает мобильным по ладони и снова подносит его к уху.

Он ходит по комнате, снова и снова набирая один и тот же номер, и от этого зрелища у меня сжимается сердце. Но голова остается холодной. Мысленно я уже простилась с Графом и начала жить в мире, где этого взбалмошного писателя не существует. Мой новый мир, признаюсь, кажется тусклым и унылым. Но зато я больше не причиняю боль самому близкому человеку.

В десять минут первого я выхожу из машины и останавливаюсь в тени дерева напротив крыльца — оттуда будет видно, когда Граф подойдет к окну.

Вот он делает еще одну попытку дозвониться.

Еще...

Еще, еще и еще...

И вдруг — залпы фейерверка, совсем близко, такие громкие, что я невольно зажимаю уши ладонями. Чертыхаюсь. Подношу бинокль к глазам. Да, вот тот самый момент: Граф стоит у окна, смотрит на огни. Разноцветные всполохи освещают его спокойное сосредоточенное лицо.

Давай, Крис!

Я шагаю вперед — и тотчас же отступаю в тень: из-за поворота появляется влюбленная парочка. Парень с девушкой засмотрелись на фейерверк, они останавливаются как раз у крыльца Графа.

Я все жду, заложив руку за руку, когда они продолжат путь, но, похоже, мой сюрприз заворожил и их.

«Ладно, — думаю я, отстукивая дробь каблуком сапога, — не получилось с фейерверком, придумаю что-то другое». Но не тут-то было: Граф распахивает окно. Слово за слово, и я узнаю, что они соседи. Граф, не раздумывая, приглашает их к себе домой.

Ни разу не видела дома у Графа посторонних. А теперь, ночью, он позвал в гости малознакомых людей. На мгновение закрадывается мысль: может, он вычислил мои намерения и решил поиздеваться?

Я возвращаюсь в машину и, допивая кофе, как в кинозале, смотрю, что происходит на кухне Графа. Он извлекает из духовки пузатую, как воздушный шарик, индейку. Открывает бутылку вина.

Вот такой виртуальный ужин планировался для меня сегодня.

Мне становится нестерпимо грустно. И еще тоскливее от того, что троица по ту сторону стекла превосходно проводит время. Они смеются, едят, пьют. Граф эмоционально рассказывает какие-то забавные истории.

Как же мне хочется сейчас оказаться рядом с ним! Стоять с бокалом в руке и словно случайно касаться Графа плечом. Ловить на себе его взгляды. Улыбаться его шуткам, угадывая их по интонации, — я слишком увлечена рассказчиком, чтобы вслушиваться в слова. Мне так хочется стать частью его ночи, что я сжимаю ручку двери машины.

Нельзя!

Открываю дверь — и захлопываю ее.

Уехать я тоже не могу. Сижу, замерзая под пледом, израсходовав почти весь бензин, и представляю себя на той кухне. Там уютно, тепло, весело. И там Граф, источающий невероятное обаяние. Я даже немного огорчаюсь, когда гости начинают собираться домой: закончилась такая замечательная ночь.

Граф провожает гостей до крыльца. Возвращается на кухню, прислоняется к плите — теперь это его любимое место в доме — и прижимает телефон к уху. Любуясь его уставшим, сонным, но таким красивым лицом, я не сразу понимаю, что происходит. А когда понимаю, роняю бинокль и одним движением высыпаю на соседнее кресло содержимое рюкзака. Суматошно роюсь в мелочах и выуживаю телефон.

Не включается!.. Что не так?!. Быстрее!

Включился! Звонка нет...

Перевожу взгляд на Графа — он по-прежнему звонит. Значит, не мне? Вот дура…

И в этот момент в напряженной тишине звучит песня Адель.

Я не сразу отвечаю. Смотрю на экран с высвеченным телефонным номером — и улыбаюсь — смеюсь над тем, как глупо себя вела, даже не по-женски, по-детски. Над тем, каким важным оказался для меня этот звонок. Над тем, что теперь достаточно легкого касания клавиши на экране телефона, чтобы услышать голос Графа.

Вижу, как он улыбается, когда я отвечаю на вызов. Опирается рукой о столешницу.

— Я соскучился, Шахерезада, — произносит он голосом, выворачивающим мою душу наизнанку.

— Я тоже соскучилась, Граф, — искренне отвечаю я.

А ведь всего этого могло и не быть — его улыбки, голоса, ладони на том месте столешницы, к которому в последний раз прикасалась я.

Да, я уйду. Заберу кольцо — и исчезну. Но зачем же лишать себя общения с Графом, пока кольцо все еще у него?..

— Сегодня у меня был необычный день, Крис. Я постоянно чувствовал твое присутствие. У тебя бывает такое?

— Да, Граф.

— Так что днем я отменил все встречи и, кажется, впервые в жизни, посмотрел по телевизору душераздирающее американское семейное кино. Под впечатлением от этого зрелища решил инсценировать для нас с тобой день Благодарения. Ведь вероятность, что ты и в самом деле останешься со мной до этого праздника, крайне мала.

Граф делает паузу. Возможно, сейчас предполагается моя реплика, но я не знаю, что ответить. Единственные слова, которые приходят мне на ум, превратят наш разговор в пытку.

— Индейка получилась великолепной, я превзошел самого себя. Когда ты не ответила на мой звонок — на мои звонки, — я пригласил в гости соседей. В общем, ночь вышла вполне сносной. Я только одного не пойму: где моя сказка, Шахерезада?

— Сказка вас ждет. Взбивайте подушку и ложитесь поудобнее. Но не обещаю, что потом вы быстро заснете. Потому что Ксения и Глеб уже едут в лимузине вершить свои темные дела…

— Правило номер один, — предупредила Ксения, запахивая черный плащ из лаковой кожи. — Ты должен меня касаться.

— Вот так? — Глеб сжал губами мочку ее уха и расстегнул на плаще Ксении только что застегнутую верхнюю пуговицу. Затем — еще две, что пониже. Юркнул ладонью под плащ и мягко сжал грудь. — Или так?

— Нет… — Ксения откинулась на спинку сиденья. — Не настолько откровенно.

Глеб блуждал поцелуями по ее скуле и подбородку, до ажурной маски, пока не нашел ее губы.

— Только не губы! Помада! — увернулась Ксения.

— Тогда, может, так? — Глеб провел носом по ее шее.

— Остановись... Пожалуйста… Сейчас не время…

Глеб ликовал: Ксения больше не сопротивлялась ему. Конечно, эта спонтанная жажда ее тела была некстати — похоже, их ожидала напряженная ночь. Ксения так волновалась перед этим мероприятием, что сломала помаду, когда красила губы. Он помог нанести ей тушь на ресницы — пальцы Ксении дрожали.

Да, сейчас было не время. Но тем не менее она не отстранилась, не стала подтрунивать над ним, брыкаться или издеваться. Она просила — не отказывая. Глеб усилием воли заставил себя остановиться.

— Прикосновения нужны, чтобы изменить твой образ? — спросил Глеб, поправляя лацканы смокинга.

Ксения кивнула.

Смокинг, лимузин с красными сиденьями и зеркальным потолком. Туфли, которые выглядели так дорого, что Глебу, наверное, пришлось бы месяц чинить ради них машины. Все было незнакомым и волнительным. А главное — Ксения. Он смотрел ей в глаза, насыщенность которых при макияже стала еще выразительнее, но его взгляд постоянно опускался к красным, четко-очерченным — влекущим, соблазнительным — губам.

Ксения превратилась в роковую красотку. Туфли на высоком каблуке, чулки, открытое платье, макияж. Изменился даже ее взгляд, когда она смотрела на себя в зеркало.

— Цвет волос, одежда, маска — все для того же?

— Да.

— Сними маску.

Ксения послушалась.

Теперь она казалась ближе и уязвимей. Наверняка и сама это чувствовала.

— Рассказывай.

Еще три дня назад она бы заартачилась, а теперь только выдержала секундную паузу.

— Я работала в службе эскорта.

— Вот как?! — Глеб так резко выпрямился, что едва не ударился головой о крышу лимузина.

Ксения мягко положила свою ладонь на его колено.

— Так вышло... Мне нужны были деньги.

Глеб прикрыл глаза и потер переносицу.

— Ясно.

— Никакой постели! — опомнилась Ксения. — Просто сопровождение. Все девочки были вроде аксессуаров — ну, как дорогие машины.

— Ясно... — Глеб все еще тер переносицу.

— Ничего тебе не ясно!

— Да, мне не ясно, как можно работать в службе эскорта, не перенося прикосновений! — произнес Глеб чуть эмоциональнее, чем ему бы хотелось.

— Тогда у меня с этим все было в порядке.

— И что случилось?

Чтобы успокоиться, он скользнул взглядом по салону. В углублении поблескивало фольгой горлышко бутылки шампанского. Рядом сияли бокалы. Сделать бы пару глотков, усмирить эмоции.

— Ну... — Ксения затаила дыхание. — Одному из клиентов все-таки захотелось с постелью.

Она смотрела на Глеба спокойно, без выражения, словно эта история уже ничего для нее не значила. Только Ксения до сих пор вздрагивала от чужих прикосновений — словно кипятком обжигалась. Ее глаза могли лгать, а тело — нет.

— Этот… человек будет на вечере? — Глеб машинально попытался отыскать в кармане каштан. — Молчишь… Значит, будет.

Не нашел. Отвернулся к окну.

— Незнание — твоя козырная карта. Пока ты не знаешь, пока ты ведешь себя как человек, который не знает, ты в безопасности.

— А ты? — Глеб резко повернулся к ней.

Слова — ложь. В глазах — ложь. Так чему же верить? Своей интуиции? Тогда стоило бы сию минуту остановить лимузин и вместе с Ксенией умчаться куда подальше.

— Меня никто не узнает. Никто даже представить не может, что я вернулась в эскорт.

— А если разболтают? Те люди, что достали для меня пригласительный и все это, — Глеб обвел рукой салон. — Те, кто рассказали тебе о сделке.

— Не люди — один человек. И он не разболтает.

— Почему ты так уверена?

— Потому что его дочь тоже сопровождала того мужчину. И у нее последствия куда серьезнее неприятия прикосновений.

Глеб рывком прижал Ксению к себе — так сильно, что она вскрикнула. Но вырываться не стала.

— К черту этот город! Мы к нему не привязаны… Нас вообще ничего не держит!

— У тебя отец, — будто уговаривая, шептала ему Ксения. — Ты же у него единственный сын. — И учеба… Ты восстановишься в универе… У тебя все еще будет хорошо… Сейчас, главное, помни правило номер два: не отступать от плана.

Глеб выпустил ее из объятий.

Он вглядывался в ее глаза, но те по-прежнему ни о чем не говорили.

— Какая учеба?.. Ксения…

— Мы приехали, — она резко отстранилась, надела маску. Улыбнулась.

Она выглядела соблазнительной, взбалмошной, уверенной в себе вертихвосткой. Ее волнение выдавали только ледяные кончики пальцев.

— Все получится, — Глеб поднес ее пальцы к губам и поцеловал. — А потом ты подаришь мне кольцо.

— Граф?..

Я сползаю по сиденью как можно ниже. Хотя, если Граф рассекретил меня, этот маневр не имеет значения.

— Да, моя Шахерезада.

— Какие-то… другие звуки в телефоне, — я тихонько ударяю себя мобильным по лбу. Что за чушь я несу?.. Кроме голоса Графа, я слышу только тишину. Но мне очень хочется узнать, зачем ему надобилось в такое время выходить на улицу.

— Просто, Крис, я решил пригласить тебя на прогулку по ночному городу. Мне очень понравилось в прошлый раз. Составишь компанию?

— С удовольствием! — я улыбаюсь, вспомнив, как недавно Граф провожал меня домой. Бесконечный ночной тоннель, обозначенный пятнами фонарного света. Луна. Застывшие на морозе черные ветви. И тепло, которое источал Граф: взглядом, улыбкой, жестами.

— Ты же не будешь против, если я снова продолжу твою историю, Крис?

Граф подносит ключ к замочной скважине, и я замираю, гадая, закроет ли он дверь. Он медлит — то ли раздумывая, запереть ли дом, то ли ожидая моего ответа.

— Давайте, — соглашаюсь я, и Граф, как жонглер, подбросив связку ключей в воздух, ловит их и прячет в карман.

Дверь открыта, а дом пуст. Идеальное стечение обстоятельств — больше похожее на ловушку.

— Итак, — начинает он, переходя через дорогу всего в паре метров от моей машины. Я закрываю глаза. — Лимузин, в котором едут Ксения и Глеб, останавливается возле шикарной гостиницы.

Я открываю глаза и успеваю заметить, как край пальто Графа исчезает за выступом соседнего дома. Опускаю стекло. Вместе с морозным ветром в салон залетает стук трости об асфальт. Стук становился все тише.

— Не гостиница, а частный дом, — уточняю я.

— Они минуют зеркально-хрустальный холл, в котором можно насчитать десятки их отражений, и вызывают лифт, — не обратив внимания на мое замечание, продолжил Граф. — После лавины света полумрак кабины кажется особенно интимным, и это навевает Глеба на мысли…

— Постойте! — я выскальзываю из машины и даже дверь закрываю неплотно, чтобы не создавать лишних звуков. Тенью пересекаю дорогу. — Они едут на важное и опасное мероприятие, их мысли сейчас не работают в том направлении, которое задаете вы.

Я не хочу повторения той истории, что произошла с Графом у меня дома. Мне предстоит важная работа, а я слишком хорошо помню, какой он умелый рассказчик.

— Это моя история, Шахерезада, не перебивайте!

— Нет, это моя история!

Граф замолкает, и я уже жалею, что не придержала язык за зубами.

— Хорошо. Тогда я расскажу свою историю, — его слова звучат как угроза.

Невольно я крепче прижимаю телефон к уху.

— В моей истории мы с тобой уже давно — пара.

— Тысячу и одну ночь… — вырывается у меня.

Я бесшумно прикрываю за собой входную дверь и в темноте, скользя ладонью по отполированным перилам, поднимаюсь на второй этаж.

— Хм… Не так долго, — протестует Граф. — Скорее, сто и одну ночь. И, допустим, все это время ты задавала мне вопросы об издательстве, с которым я сотрудничаю. Вопросов было так много, что однажды я решил свозить тебя туда на экскурсию.

Улыбаясь его фантазиям, я подтягиваю стул к полкам и залезаю на него. Включаю на мобильном фонарик.

— …И вот в один из дней я заезжаю за тобой на такси, и мы отправляемся к бизнес-центру — самому высокому зданию в этом городе, — продолжает Граф. — Проходим через зеркально-хрустальный холл, в котором можно насчитать десятки наших отражений, и вызываем лифт. Он слишком долго едет, а в холле, кроме охранника, никого нет, так что я прямо там начинаю расстегивать твое пальто, а затем — молнию на горловине твоей очаровательной, но слишком неудобной для моих замыслов кофточке. Хочу получить доступ к шее. Хочу целовать ее, каждый сантиметр, хочу пройтись губами по твоему уху, проникнуть в него языком…

Я так и замираю — на стуле, с телефоном в руке, уже касаясь кодового замка.

То, каким голосом Граф рассказывает свою историю, то, о чем он говорит, воздействует на меня словно физически.

— Вот мы в лифте, — продолжает эту пытку Граф. — Дверь еще не закрылась, а я уже прижимаю тебя к стенке и убираю локоны за плечи... Но как только я начинаю целовать твою шею, как только начинаю осуществлять то, о чем мечтал всю дорогу к издательству, ты берешь меня за волосы на затылке и оттягиваешь голову, чтобы поцеловать меня. Я не сопротивляюсь — знаю, что скоро мои губы все равно будут там, где хочу я. Нажимаю на кнопку отмены, и лифт зависает где-то между этажами. Все, теперь я не собираюсь отдавать тебе инициативу. Теперь я — главный. Снимаю с тебя пальто и бросаю его на пол, туда же летят моя куртка и твоя кофта. Одной рукой сцепляю твои руки у тебя над головой, второй — залезаю тебе под блузку. Приникаю губами к твоей шее. Ласкаю ухо, шепчу в него: я хочу тебя... Потом резко разворачиваю тебя, задираю юбку… От ощущений у меня сносит крышу... В этом зеркальном лифте твои стоны звучат еще бесподобнее, чем на моей кухне.

Граф замолкает.

Я не сразу понимаю, где нахожусь. Ощущение такое, будто я только что побывала в том лифте.

Почему так, чем решительнее я собираюсь расстаться с Графом, тем четче и желаннее картинка нашего с ним будущего, которое никогда не произойдет?

— А как насчет вас, Граф? — охрипшим голосом, но с безразличной интонацией уточняю я. — Почему в нашей паре удовольствие получаю исключительно я?

— Тебя интересует мое удовольствие, Шахерезада?

Я будто вижу, как он улыбается.

— Допустим.

— В таком случае, почему бы тебе не прийти ко мне домой и не решить проблему моего удовольствия? Дверь открыта.

— Вы ушли на прогулку, не заперев дверь?! — удивление выражает даже мое лицо, хотя Граф не может его видеть. — Это безрассудно.

— Ты, Крис, делаешь меня безрассудным. А еще — беспечным и наивным. Единственная причина, по которой я оставил дверь открытой, — это надежда, что ты все-таки придешь.

— Не в этот раз, Граф… Я уже сплю! — последнюю фразу я произношу чересчур эмоционально, потому что завершила обыск сейфа и не нашла кольца. Лишь бумаги — договоры, свидетельства, квитанции. — То есть почти сплю, — уже спокойно уточняю я. — Лежу в пижаме под одеялом.

— Ты же сейчас держишь меня под руку, — поправляет меня Граф. — Мы любуемся полной луной, которая в этот самый момент находится прямо над трубой завода и поэтому напоминает гигантский фонарь.

— Точно! — спохватываюсь я, закрывая сейф. — Мы словно попали в фэнтезийный фильм. Этот мистический лунный свет, эти огромные черные тени на голубом…

Я перехожу в спальню Графа.

— И тебе совсем не страшно?

— Конечно, страшно! Иначе зачем бы я так прижималась к вам?

— Я думал, что по другой причине.

— И по другой причине тоже, — сдаюсь я, проводя рукой по атласному покрывалу его кровати. — Граф?..

— Да, моя Крис.

Я сажусь на его кровать — точно так же, как в ту ночь, когда рассказывала сказку в костюме Шахерезады.

— Поцелуйте меня...

Молчание затягивается, и это возвращает меня в реальность. Сердце гулко стучит — видимо, я в чем-то ошиблась. Заигралась, замечталась…

— Я касаюсь пальцами твоей щеки, и ты поворачиваешь ко мне лицо, — звучит голос Графа.

Я включаю громкую связь и ложусь на кровать. Поворачиваю голову так, чтобы вдохнуть запах его подушки, запах Графа.

— …Я выучил твое лицо наизусть. Знаю каждую его черточку. Знаю, как они изменяются, когда тебе грустно, когда ты смеешься, задумываешься, испытываешь удовольствие или врешь мне.

Я распахиваю глаза.

— Да, Крис, я знаю, что ты мне врешь. Знаю, что игра, которую ты затеяла, не закончится хорошо. И что ты не остановишься. Но это не меняет того, что я чувствую к тебе. И я хочу поцеловать тебя так, чтобы ты поняла, о каком чувстве я говорю. Поэтому я проскальзываю пальцами дальше — по скуле, за ухо, пропускаю сквозь них твои волосы и кладу ладонь на затылок. Большим пальцем свободной руки провожу по твоим губам. Вижу, как они приоткрываются, и от одного этого во мне мгновенно просыпается желание. Я склоняюсь к тебе — и замираю. Хочу насытиться твоим запахом и насытить тебя своим... Я крепко прижимаю тебя к себе, касаюсь губами твоих губ. Сначала легко, чтобы просто поверить в возможность поцелуя. Потом проникаю между твоих губ языком… А что происходит после этого, уже не могу описать. Потому что я больше не я, а пылающий факел. И твой ответный поцелуй только сильнее раздувает огонь. Я не знаю, биение чьего сердца слышу, не знаю, день сейчас или ночь, и на какой планете все это происходит… Вот, что я чувствую, Крис.

Глава 15

Я лежу в спальне Графа, на его постели. Темно. На стене — косые полосы лунного света.

Чувствую себя как в невесомости. Будто это не кровать, а воздушный шар. Или, может быть, шлюпка. Я во власти стихии и больше ничего не решаю. Состояние, когда проще всего совершить ошибку.

— Почему ты молчишь, Крис? — раздается по громкой связи из телефона, лежащего на тумбочке, и у меня возникает ощущение, что Граф рядом, присел на кровать. Если он чуть наклонится, то попадет в полосу лунного света и станет настоящим. — Ты ошарашена моим поцелуем? Или уснула?

— Нет, я не сплю. Просто лежу на кровати… И думаю…

— О чем же?

— Что «не всякий огонь есть свет».

— Это Гюго? Кажется, там дальше что-то о вероломстве... Да ты просто избегаешь прямого ответа! И это после того, что я рассказал тебе. Трусишка!

Пожимаю плечами. Да, похоже на то.

— Ладно, Шахерезада. Бери меня под руку и рассказывай, что там происходит на вечеринке с Ксенией и Глебом.

Граф обладает бесценным даром: умеет вовремя останавливаться.

Я приподнимаюсь на локте и намечаю пункты для обыска: полки, тумбочка, карманы пиджаков.

— Пока что ничего не происходит. Лимузин только высадил нашу пару у широкого крыльца загородного дома.

— Где твоя маска?! — Ксения схватила Глеба за локоть.

— Да вот!

Он надел маску в виде летучей мыши и поправил на затылке резинки.

— Ты похож на мафиози, — Ксения ласково улыбнулась. — Отличная была идея уложить твои волосы гелем.

Она медленно провела ладонью по его щеке — такой долгий, несвойственный ей жест, да еще и на людях. Глеб едва не отпрянул, почувствовав подвох, но вовремя спохватился.

— Не привык я к твоей щедрости, — ответил он на ее вопросительный взгляд из-под накладных ресниц.

— Смутился? — Ксения кокетливо тряхнула волосами.

— С чего ты взяла? — и Глеб звонко шлепнул ее по ягодицам.

Губы Ксения застыли соблазнительной буквой «о».

— Ты быстро учишься, Стрелок!

— А то!

Ксения взяла его под руку, и они поднялись по ступеням к высоким деревянным дверям.

— Готова? — шепотом спросил Глеб.

Вместо ответа Ксения сжала его локоть.

Глеб кивнул дворецкому, и тот распахнул дверь.

Нет, Ксения не была готова. Она остановилась так внезапно, словно обо что-то споткнулась.

Холл вовсе не выглядел просторным, как можно было предположить, судя по фасаду здания. При зашторенных окнах и погашенных лампах свет, то мерцающий, то режущий случайными вспышками: неоновыми, белыми, синими, — превращал холл в подобие подвала.

Людей набилось столько, что, казалось, их тела выжали из помещения воздух. А музыка звучала так громко, что невозможно было разобрать приветственных слов хозяйки дома. Возможно, она нарядилась какой-то заморской принцессой, но Глебу эта женщина в радужном платье, пестрой маске, с перьями, торчащими из прически, напоминала павлина. Хозяйка улыбалась и кивала, при этом опахало на ее голове совершало колебания такой частоты, что приводило в движение воздух.

Глеб приобнял Ксению и повел через толпу.

Каждый шаг давался Ксении с трудом. Она жалась к Глебу, затравленно улыбалась. Тогда он остановился посреди зала и обнял ее так, словно хотел заслонить от всех. В этот момент они наверняка выглядели не клиентом и женщиной из эскорта, а теми, кем и были на самом деле, любящим мужчиной и испуганной женщиной.

— Никто не обидит тебя, — произнес Глеб ей на ухо. — Слышишь?

Ксения кивнула, упираясь лбом в его грудь.

— На этой чертовой вечеринке полно народа, но я никому не позволю тебя обидеть.

Она снова кивнула.

— Эта ночь пройдет по нашему плану, моя девочка. А потом мы начнем новую жизнь. С чистого листа.

Глеб долго шел к этому моменту. Промаха не будет.

Информацию о том, что произойдет на этой вечеринке, он собирал по крупицам. Сначала Ксения спросила, способен ли он угнать машину — теоретически. Получив утвердительный ответ, выдала следующую порцию сведений: после угона нужно оставить в тайном месте. Потом выяснилось, что на заднем сиденье будет лежать дипломат. Затем — что машину с дипломатом нужно будет увести из-под носа водителя.

— Ты должен спрятаться в салоне. Подождать, пока посредник положит дипломат в багажник, и рвануть как можно быстрее, — говорила Ксения, пропуская сквозь пальцы его отросшие волосы. Глеб от этого ощущения разве что не мурлыкал.

Вкусный ужин, соблазнительная одежда, которую после бокала шампанского не менее соблазнительно сняла с себя Ксения. Ее умелая и чувственная игра руками, губами, языком… Позже, положив голову ей на колени, прикрыв глаза, расслабленный и счастливый, Глеб понимал, ради чего Ксения затеяла эту идеальную ночь, но ему было все равно. Если в качестве платы придется угнать машину и дипломат — черт с ним.

— Я слишком высокий. Стоит кому-нибудь подойти поближе — и меня заметят. А что, если я того мужчину просто… вырублю? — лениво спросил он, подставляя то затылок, то макушку под ласковые пальцы Ксении. — Или выхвачу дипломат из рук?

— У посредника будет пистолет.

Глеб запрокинул голову, чтобы посмотреть Ксении в глаза. Она ответила ему спокойным, долгим взглядом, но ухом, прижатым к ее ребрам, Глеб улавливал быстрое, громкое сердцебиение.

— И что в том дипломате? Деньги? — спросил он безразличным тоном. — Это все из-за денег?

— Деньги лишь инструмент. Будь посреднику дорог портрет бабушки, я украла бы портрет. Но посреднику нужны деньги. Это и к лучшему — выплачу долги, в которые влезла для подготовки к этому делу. Остальное отдам тому, кому это действительно нужно.

— Значит, это месть?

— Неважно, Стрелок.

Конечно, это была месть — тому уроду «с постелью». Как же Глеб хотел его встретить! Только Ксения не сказала, будет ли с дипломатом именно тот хлыщ, или платой станет сама кража. Вроде бы с дипломатом будет посредник, но так ли это? Даже сейчас, на вечеринке, обнимая Ксению, Глеб смотрел по сторонам, сканировал мужчин, пытаясь угадать, кто из них тот самый.

Грохот музыки, вспышки, толпа — все это угнетало даже Глеба, не давало сосредоточиться, мешало думать, что уж говорить о Ксении. Он схватил с подноса официанта бокал шампанского и поднес к ее губам.

— За нашу первую вечеринку!

Ксения наконец подняла голову и с сомнением посмотрела на его улыбку. Глеб приподнял уголки губ еще выше и широким жестом погладил ее по спине. Тогда Ксения положила ладонь на его пальцы, сжимающие ножку бокала, и отхлебнула.

— А ты? — тихо спросила она.

— Я за рулем, помнишь?

— Точно, — теперь улыбнулась и она.

— Все? Ты вернулась? Продолжим веселье?

Ксения оглянулась, но Глеб за подбородок повернул ее лицом к себе.

— Не смотри по сторонам. Только на меня. Я же купил тебя на этот вечер. Теперь отрабатывай. Начнем с поцелуя. Покажи мне, как целуют богатых клиентов.

Ксения отпила еще шампанского. Не отпуская взгляда Глеба, медленно облизала губы, затем обвила рукой его шею и припала к губам.

Это был долгий, страстный, тягучий поцелуй, во время которого, казалось, музыка стихла, а вспышки света потускнели. Глеб словно снова оказался в своей квартире на матрасе. А впереди его ждала долгая ночь, и Ксения, уступающая ему во всем…

Последние две недели перед такими ночами они сидели на кухне, разрабатывая план действий. Сначала все складывалось удачно. Машина посредника была удобна для угона — старый «Пежо». Снять ее с сигнализации Глеб собирался с помощью сканера, фиксирующего частоту сигнализации. Одно нажатие кнопки — и центральный замок откроется. Завести мотор он мог и без ключа.

Но за неделю до мероприятия посредник поменял «Пежо» на «бумер» X6, а сканер все еще не был готов.

В тот вечер Глеб сидел на кухне за столом, обхватив голову руками. С мыслями было не справиться, они давили, давили… Слишком мало времени. Не хватает опыта. Что-то обязательно пойдет не так.

Глеб засовывал голову под кран с ледяной водой, затем садился на край ванны и снова заставлял себя думать.

В «бумере» — новой машине посредника — использовалась система двойной блокировки замков. Никакие обычные инструменты или проволока не помогут. Возможно, подошли бы отмычки — инструмент тонкий и точный. Работать с ними сложно, но Глеб обладал для этого всеми необходимыми данными: неиссякаемым терпением, отличным слухом и чувствительными пальцами — музыкант, а не автослесарь. К тому же «бумеры» к нему в автомастерскую попадали довольно часто, было на чем тренироваться. Но что делать потом, когда он попадет внутрь?.. Завести без ключа не получится. Привлекать кого-то к такому делу слишком опасно.

Вот бы заполучить дубликат ключа! Но в этом случае нужно договариваться с посторонними людьми, а это чересчур большой риск. Все шло к тому, что на парковке ему придется применить силу.

— Почему ты уверена, что посредник положит дипломат в багажник, а не возьмет в салон? — спрашивал Глеб, упираясь ладонями в кухонный стол, на котором лежала схема парковки.

Он столько раз продумывал нюансы этой встречи, что притупилось чувство опасности, а этого нельзя допускать. Думать-думать-думать-думать!

— У них уже давно отработанная схема, Стрелок. В условленном месте на красном сигнале светофора за «бумером» остановится джип. Водитель заберет дипломат из багажника. Все происходит по минутам. Каждый раз одно и то же. К тому же они там, — Ксения ткнула пальцем в потолок, — непуганые.

— Не знаю… — Глеб машинально провел ладонью по затылку. — Слишком много «если». Это не план, а решето. Мы не готовы!

— Тише, Стрелок, тише… — Ксения обняла его сзади и прижалась всем телом — самое действенное успокоительное. Наркотик, избавляющий от боли и сомнений. — У нас нет пути назад. Все произойдет. И чем лучше мы подготовимся, тем больше шансов на успех.

— И когда мы украдем дипломат, ты подаришь мне кольцо, — напомнил Глеб. — То самое, которое я передам нашему ребенку.

— То самое, Стрелок, — Ксения приподнялась на цыпочках и поцеловала его в шею.

Глеб прикрыл глаза. Несколько секунд он покачивался, словно от дуновения ветра. Затем легонько ударил ладонями по столу. К черту! Он уже давно отдал свою жизнь на растерзание судьбы.

— А если это не дипломат? Если это автомобильный сейф? Я видел такие, у них крепления в багажнике. Мне нужно осмотреть тачку.

— Как ты это сделаешь?

— Не знаю…

Глеб следил за машиной сутками напролет, и в конце концов ему повезло. Посредник оставил «бумер» у торгового центра, всего в паре кварталов от мастерской, где работал Глеб. Ловкое движение ножом — и шина проколота. Посредник оказался не из тех, кто пачкает руки, так что погнал машину в ближайшую автомастерскую. А там уже знакомый автомеханик по просьбе Глеба придержал ее на несколько часов — время, достаточное для изготовления дубликата ключа. Кроме того, в багажнике и в самом деле оказалось крепление для сейфа.

Если Глебу так повезло с автомобилем, то со всем остальным он просто обязан справиться.

План был таков. В десять часов в одной из комнат на втором этаже дома состоится встреча. После нее посредник получит дипломат-сейф. Он отнесет его в машину, положит в багажник. Вообще-то, такой чемодан ему бы стоило приковать к руке, как это делают в фильмах, но, похоже, за годы повторений отработанных действий у посредника тоже притупилось чувство опасности.

А дальше ситуация выйдет из-под его контроля. Возле дома взорвется фейерверк — посредник отвлечется. Даже нескольких секунд будет достаточно, чтобы Глеб проскользнул в машину. Он подберет Ксению в конце парковки. Потом они поменяют «бумер» на неприметный «Фольксваген», принадлежащий клиенту Глеба. Спрячут дипломат. «Фолькваген» вернут в автомастерскую. Все.

Глеб усилием воли оторвался от губ Ксении. Гул вечеринки снова стал громче, а цвета ярче.

— Я согласен каждый день угонять машины, если ты будешь так меня целовать.

— Из нас получилась отличная команда, Стрелок! — она улыбнулась, но эта мимолетная радость мгновенно померкла.

Ксения сильно сжала локоть Глеба. Он обернулся. Посредник поднимался по лестнице в сопровождении трех мужчин. Один из них нес дипломат.

— Готова? — Глеб провел большим пальцем над уголком ее губ — стер размазанную поцелуем помаду.

— Конечно, — Ксения профессионально улыбнулась — как гейша.

Глеб склонился к ее уху.

— Слушай меня очень внимательно! Ты выйдешь первой. Пересечешь парковку и затаишься в тени, за рекламным стендом. Когда посредник подойдет к машине, сделаешь свой единственный звонок. Один звонок — и все.

— Это несложно.

— Когда фейерверк закончится, мы уже будет далеко отсюда. Поняла?

— Да.

— Все получится, — и Глеб легонько подтолкнул ее в спину.

— Вчера у меня под окнами тоже был фейерверк. Может, и меня кто-то отвлекал?

Я замираю.

Прислушиваюсь к звукам в телефоне — тишина.

Перекладываю его под другое ухо, бесшумно задвигаю полку.

— Фейерверки случаются.

— Только не в моем квартале.

— Да бросьте, Граф!

Отодвигаю дверь встроенного шкафа. Сколько же у него одежды!

— До вчерашнего дня я ни разу не видел в моем квартале фейерверков. Клянусь! Я даже руку на сердце положил.

— Значит, вчера у вас был особенный вечер.

— Ночь, — поправляет меня Граф, — это произошло после двенадцати. Выходит, теперь увидеть фейерверк в моем районе больше вероятности, чем тебя.

Снова эта сверлящая душу пауза.

— Граф, неужели я растратила талант рассказчицы, и вам совершенно неинтересно, что будет дальше?

— Конечно, интересно, — тотчас подхватывает он.

— Тогда приготовьтесь услышать о самом важном преступлении в вашей жизни.

Глеб проследил, как Ксения прошла через толпу.

Она справилась.

Шампанское ли на это повлияло или его дар убеждения — главное, Ксения покинула дом. Дальше ей будет проще. Глеб же остался следить за лестницей и залом, стараясь как можно реже смотреть на часы. Никогда в его жизни время не текло так медленно.

— Вы со стороны жениха или невесты? — девушка модельного телосложения едва не упала к нему в объятья, но все-таки удержалась на ногах.

Глеб метнул взгляд на лестницу — по-прежнему ни одного мужчины с дипломатом.

Его собеседница, одетая в коротенькое черное платье, украшенное перьями (дочка хозяйки дома?), напоминала ощипанного цыпленка. Глеб собирался возразить, сказать, что это не свадьба, но вовремя спохватился: собеседница была слишком пьяна для серьезного ответа.

— Я и есть жених.

— О! — девушка приподняла кошачью маску. Ее милое личико выражало крайнюю степень удивления. — Я пошутила, это не свадьба! Но ты такой милый… — незнакомка потянулась к Глебу губами — и вдруг с совершенно неожиданной для ее состояния ловкостью одним движением сорвала с него маску.

— Какого?!. — Глеб попытался схватить ее за руку. — Отдай!

— А ты красивенький! — не унималась девица.

После борьбы, больше похожей на страстные объятья, Глеб снова надел маску и уже сквозь ее прорези увидел, как с лестницы спускается посредник с дипломатом.

— Пока, красотка! — подмигнул девушке, но вместо ответного прощания она повисла у него на локте.

Посредник направился к двери. Высокий, поджарый, седой мужчина с округлым лицом добряка — он не был похож на человека, способного поднять руку на женщину.

Глеб одним движением поставил незнакомку на ноги.

— Хочешь страстное свидание? Жди меня через полчаса… в ванной, — и метнулся к выходу.

Выйти из дома раньше объекта не получилось, так что Глебу пришлось подождать еще немного, чтобы преследование не выглядело явным. «Это мелочь, — уверял себя Глеб. — Просто обойду его по кругу».

Вышел на крыльцо. Волнение пульсировало в виске. Он машинально засунул руку в карман в поисках каштана, но там лежал только ключ от машины.

Посредник перешел дорогу, до «бумера» ему оставалось преодолеть пару десятков метров. Глеб в спокойном темпе двинулся следом, но как только попал в тень — резко ускорил шаг.

Он крался стороной и вскоре обогнал посредника. Теперь все снова шло по плану. Сердце болезненно сжималось в ожидании самого важного момента. Когда машина будет совсем рядом, Ксения позвонит нужному человеку — и тот запустит фейерверк.

Пара метров — звонок — дипломат в багажнике — фейерверк. Ничего сложного. Просто точность действий. И немного везения.

Вот тот самый момент, когда Ксения должна набирать номер…

А сейчас загорятся фитили фейерверков…

Посредник подходит к машине.

Вынимает ключи.

И вдруг останавливается!

Наклоняется, заметив развязанный шнурок, кобура пистолета мелькает под пиджаком.

А за его спиной начинается салют...

Глеб прикрывает глаза.

Даже сквозь закрытые веки он чувствует яркие вспышки. Грохот отдает в барабанные перепонки, у пары машин срабатывает сигнализация.

Если бы не пистолет…

План был верным. Не хватило везения.

Жизнь с чистого листа откладывается. Значит, нужно подождать до следующей тайной встречи. Или просто увезти Ксению на другой конец света, подальше отсюда, пусть даже силой.

Глеб оборачивается, ищет глазами то место, где в тени должна стоять Ксения — и застывает: она вышла на свет. Зачем?! Глеб медленно качает головой. Уходи!

Посредник открывает багажник, кладет дипломат, щелкает замок автомобильного сейфа.

Вместо того чтобы послушаться Глеба, Ксения подносит к уху мобильный телефон. Кому она собирается звонить?! Когда одновременно с фейерверком стихает вой сирен, в тишине громко, как в пустом зале, раздается классическая мелодия — звонит телефон посредника.

Мысли Глеба словно становятся осязаемыми, густой мутный кисель. Шок не позволяет ему осознать, что происходит. Требуется несколько секунд, чтобы понять: раз фейерверк не сработал, Ксения хочет отвлечь посредника звонком. Но добряк смотрит на номер и не принимает вызов.

Глеб только успевает облегченно выдохнуть, как Ксения делает шаг вперед. Несмотря на расстояние в добрые полторы сотни метров, Глебу кажется, он слышит стук ее каблучков.

— Вениамин Львович! — громко окликает она посредника. Тот закрывает крышку багажника и оглядывается. — Вы помните меня?

— А должен? — с гаденьким любопытством выкрикивает он.

Голос — низкий, шипящий — настолько контрастирует с его внешностью, что в первое мгновение мерещится, будто на парковке есть кто-то еще. Такой тембр вполне может принадлежать насильнику. Глеб сжимает кулаки и подается вперед.

— Мое лицо вы вряд ли помните, а вот мое тело — наверняка, — Ксения подходит все ближе. — Вы сказали, у меня родинки на лопатках, как созвездие Ориона, прежде чем заломили мне руки.

Теперь стук ее каблучков кажется Глебу таким громким, что хочется зажать ладонями уши. Сердце барахтается в грудной клетке. Он пытается сфокусировать взгляд на Ксении, но перед глазами — красные пятна. Опирается ладонью о капот ближайшей машины, крепко жмурится — и открывает глаза.

Ксения отвлекла посредника, но выдала себя. Неужели она думает, что этот дипломат — эта месть — станет для него важнее самой Ксении? Да у него никогда в жизни не было ничего важнее ее — и не будет!

Быстрее, чем посредник успел выхватить пистолет, Глеб сжал его шею, дважды с размаху ударил лицом о багажник — и бросил обмякшее тело на асфальт. Еще несколько секунд потребовалось, чтобы осознать произошедшее.

Где-то на самом краю сознания, как вспышка, прозвенел вскрик Ксении.

Через несколько минут они уже выезжали из города.

— …Прямо навстречу аду, — закончил фразу Граф.

— Зачем вы все время нагнетаете, не зная концовки?!

— А зачем вы все время даете надежду, эту концовку зная?

Я выползаю из-под рабочего стола Графа. Выпрямляюсь, отряхиваюсь. Выключаю фонарик на телефоне — батарейка почти села.

И вправду — зачем?

А может, я верю, что история все еще не закончилась?

— Посредник узнал Ксению, Глеб запачкал руки кровью. И это вдобавок к тому, что их тандем держится только на упрямстве Глеба.

— На любви Глеба, — поправляю я Графа и оглядываюсь.

Ну где еще искать? Что я упустила?

— Нет, на упрямстве, моя Шахерезада. Он вбил себе в голову, что ему нужна эта женщина, и пусть теперь весь мир подстроится под его желание.

— Вы совсем не верите в высокие чувства, Граф, — отвечаю я и спохватываюсь — прозвучало печально.

— Я слишком хорошо знаю людей, чтобы в это верить.

Лучше бы он этого не говорил…

— Пожалуй, мне пора, Граф.

«Все. Достаточно. Сбрось вызов!» — уговариваю я себя, держа палец над кнопкой с изображением красной трубки. Но не могу ее нажать.

— Я расстроил тебя?

Молчу. А в груди, между ребер, словно давит раскаленный шар.

— Прости, Крис, — искренне произносит Граф. — Неверие — как и вера — понятие изменчивое. Возможно, именно твоя история заставит меня передумать. По крайней мере, думать она меня точно заставила. К тому же ты не можешь просто развернуться и уйти. Говорю же, подожди! — выкрикивает Граф. От неожиданности я дергаюсь и пребольно ударяюсь локтем о кирпичную стенку электрического камина, который ощупывала изнутри. — Ты вообще идешь не в том направлении! Ночной город опасен. Я проведу тебя до подъезда. А ты бери меня под руку и рассказывай, что было дальше.

«Я не могу взять вас под руку, Граф, потому что растираю локоть, который жутко болит!»

— Пожалуй, я соглашусь на ваше предложение. Только больше не перебивайте меня. Итак…

Дальше все прошло без приключений. Они выломали крепление вместе с сейфом, поменяли машины, спрятали деньги в лесу, а «Фольксваген» вернули в автомастерскую.

Глеб мыл машину из шланга и ловил себя на том, что совершал все действия автоматически. Он не мог понять, когда открутил вентиль. С трудом припоминал, как открывал двери мастерской, снимал смокинг и рубашку. Он стоял в одних брюках, но не чувствовал ни брызг на обнаженном торсе, ни тяжести шланга в руках, ни силы напора струи — словно все происходило во сне. Но ладони Ксении он почувствовал.

Прикосновение обожгло, хотя ее пальцы были холодными, и плотина, которая сдерживала эмоции, прорвалась.

Глеб отбросил шланг, схватил Ксению за плечи и прижал ее к «Гольфу». Впился в нее поцелуем, рывком задрал короткое платье…

Ему хватило и минуты. Да и он ли это был? Сгусток энергии и нервов, не человек.

Глеб уснул на заднем сиденье «Фольквагена», положив голову на колени Ксении, без рубашки, в расстегнутых брюках, промокший и замерзший.

Когда утром его разбудили сотрудники автомастерской, Ксении рядом не было.

— На сегодня это все, Граф. Я слишком устала.

Обыск завершен.

Кольца я так и не нашла.

— Как раз вовремя… А теперь выгляни в окно.

Я резко оглядываюсь. Граф здесь, возле своего дома?! Не может быть!

— Зачем? — позевывая, спрашиваю я.

— Хочу увидеть тебя, раз уж оказался рядом.

Я прикрываю глаза.

Граф…

— Не могу.

— Почему?

— Слишком поздно.

— Я всего-то прошу выглянуть в окно.

Я могла бы сказать, что нахожусь в другом месте, но это бы меня не спасло. От любого «другого» места Графа отделяет одна поездка на такси. К тому же я столько времени ему врала, притворяясь сонной…

— Слишком поздно, Граф, — я заставляю себя повторить эту фразу таким тоном, чтобы у нее появился другой смысл.

И Граф понимает, что я имею в виду.

— Я просто хочу тебя увидеть.

— Уходите, Граф.

— Это же такая малость…

Мне показалось, или его голос дрогнул?

— Прекратите.

Даже представить не могу, как сейчас выглядит лицо Графа.

— Я устал играть в твою игру Шахерезада, — в его голосе слышится лязг металла. — И хочу увидеть тебя. Прямо сейчас. Или моя дверь будет для тебя закрыта.

Я молчу. Ну что я могу ему сказать?!

— Прощайте, Шахерезада. — И Граф сбрасывает вызов.

Глава 16

Давно мне не снились такие долгие мерзкие сны, как после прощания с Графом...

Утро. Я лежу на матрасе, под теплым одеялом, рассматривая пылинки, витающие в лучах утреннего солнца, и пытаюсь просчитать дальнейшие ходы.

Граф закроет дверь, вне всяких сомнений, вчера щелчок замка я слышала даже в его голосе. Но выбросит ли он меня из головы? А мою историю? В ней слишком много крючков. Наверняка Граф снова станет искать встречи со мной.

Я приподнимаюсь на локтях.

Такой вариант меня бы устроил. Пусть Граф придет, а дальше — посмотрим.

Но с такой же долей вероятности он может переломить себя. Выдернуть из сердца все крючки — пускай кровоточит. Он слишком злой, вполне способен причинить себе боль.

Тогда кольцо никогда не станет моим.

Я падаю на подушку.

Как же привлечь его внимание? Как заставить снова думать обо мне? Я не могу продолжить историю — он просто не станет ее слушать.

Но, возможно, Граф ее прочтет!

Что, если я напишу ему настоящее бумажное письмо? А вдруг…

Эта идея вдохновляет меня. Но ни она, ни теплые струи душа не могут растопить во мне лед. Холод исходит из самой моей сердцевины и покрывает кожу мурашками. Мир зыбок. Меня разрывают несовместимые чувства: любовь к отцу и влечение к мужчине, которого я совсем не знаю. А еще мне тревожно потому, что вчера, рассказывая историю Графу, я остановилась на одном из самых сложных для меня моментов.

Что почувствовал Глеб, когда обнаружил исчезновение Ксении? Наверняка сразу понял, что произошло, но отказался в это поверить. Искал Ксению по автомастерской, но не находил даже следов ее присутствия.

Накинул рубашку и, не застегивая ее, выскочил на улицу. Оглядываясь, выкрикнул имя Ксении, хотя знал, что это бессмысленно. Оно утонуло в утреннем гуле улицы.

Машины… Трамваи… Переходы… Светофоры… Витрины… Подъезды…

Город щетинился, скалился, огрызался.

Каково это, чувствовать, что ты готов на все ради любимой женщины: украсть, убить, умереть, — и при этом знать, что ничто ее не вернет?

Ты будто стоишь посреди ледяной пустыни. Резкие порывы ветра словно живьем сдирают кожу. Из-за пурги не видно даже пальцев вытянутых рук. И неважно, что на самом деле ты в центре города, воздух прозрачен и недвижим, и солнце прорезается сквозь низкие пепельные тучи.

Я вытираюсь полотенцем, одеваюсь. Образ Глеба все не выходит из головы.

Ведь потом он вернулся домой и почувствовал, как нижняя губа сама собой искривилась — как у ребенка, готового заплакать.

Квартира была пуста. Даже шляпа с ширмы исчезла. Зубная щетка. Расческа. Резинка для волос, которую Ксения после сна надевала на дверную ручку — чтобы не потерять. Ничего не осталось, кроме едва уловимого запаха.

Глеб посмотрел на свои ладони — вчера ночью он обнимал ее, ласкал, стягивал с нее одежду — и прижал их к щекам. Очертание комнаты покачнулось и расплылось. Он прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. Обхватил голову руками.

«Почему я все еще дышу?.. Почему я все еще существую?..» — подумал он перед тем, как звуки и образы внезапно исчезли, — и Глеб провалился в темноту.

Через полтора часа я уже сижу на приеме у психиатра. Скольжу взглядом по строчкам и бросаю папку с документами на стол.

— Ничего не понимаю в ваших записях… — я прищуриваюсь, чтобы разобрать надпись на бейдже, хотя отлично помню имя, — …Маргарита Тимофеевна. Вы можете человеческим языком объяснить, что с ним происходит?

Маргарита Тимофеевна знает себе цену — и об этом говорит не только прейскурант ее услуг. Над таким естественным макияжем наверняка трудился профессионал. На ее пальцах поблескивают колечки. Когда она вставала за папкой с документами, я оценила ее туфли.

Ей за сорок. Она красива и неприступна. По сравнению с ней я Герда рядом со Снежной королевой. Но злости во мне скопилось столько, что я могу растопить лед любой толщины.

— Мне было бы проще поставить диагноз, если бы мой пациент или вы сами называли вещи своими именами, — приподняв подбородок, заявила Снежная королева и профессионально улыбнулась.

— За такие деньги вы могли бы научиться читать мысли, — я посылаю ей ответную улыбку.

Она еще выше поднимает подбородок, но опускает взгляд. Кладет руки на стол и сцепляет пальцы в замок.

— Мои записи подтверждают все то, о чем я говорила вам прежде. Некоторое время назад в жизни пациента произошло важное событие, каким-то образом связанное с его прошлым. Это событие произвело на пациента настолько сильное впечатление, что время от времени прошлое начинает замещать настоящее. Пациент не сумасшедший. Скорее он одержимый.

— Рекомендации по его излечению остаются прежними? Никакой… корректировки?

— На данный момент никакой.

Я молча направляюсь к двери.

Виктория уже ждет меня. Прекрасная, утонченная, шикарная женщина. Ей пятьдесят, но, если бы не морщинки, я бы с легкостью ошиблась лет на пятнадцать. У нее все еще свежий, красивый цвет лица и живые, горящие глаза. Она пользуется духами с нотками корицы. Будь у меня мама, она пахла бы так же.

— Не расстраивайся, Крис, — Виктория знает, что я не люблю объятья, поэтому заменяет их соответствующим тоном. — Я в жизни не видела человека более сильного, чем он. Все будет хорошо, вот увидишь. Главное, у него есть ты. И у него есть я.

В кафе через дорогу мы покупаем по большому пластиковому стакану чая с апельсиновыми дольками. Потягиваем напиток через толстые трубочки.

Виктория расспрашивает меня об отце, я — о ее муже и детях. А еще о студентах. Я два года ходила к ней на лекции, когда училась в технологическом колледже. Слушала ее, как зачарованная. И оттого, что все тогда мне было в новинку, неизведанно и желанно. И оттого, что рассказывать Виктория умела даже о самых сложных процессах как о волшебной сказке. А еще — потому что я знала ее историю, все вглядывалась в эту женщину и пыталась понять, как в ней умещается столько доброты, верности и любви к моему отцу.

После встречи с Викторией я вернулась домой успокоенной, уравновешенной. Мне пришлось постараться, чтобы отыскать среди гаджетов обычную белую бумагу.

Я поудобнее устроилась на стуле, расположила руки по сторонам листка, все оттягивала время. Мне и рассказывать этот период из жизни Глеба было бы непросто. А тут — писать.

Через несколько часов Глеб вздрогнул — как очнулся. Вскочил. Бросился в спальню, проверил, есть ли кольцо, — под подушкой, куда перед вечеринкой положила его Ксения. Кольца не было. Это оглушило его едва ли не больше, чем ее исчезновение.

Глеб долго стоял посреди комнаты. Ничего не видел, не слышал, не осознавал, кроме одного: он должен ее найти. И, уже ведомый этой ниточкой, принял душ, переоделся. Стоило бы позавтракать, но Глеб понимал, что желудок вернет даже хлебную крошку, все в нем было напряжено, чувствительно.

Едва он набросил куртку, раздался стук в дверь. Еще по характеру стука Глеб понял, не Ксения. Но, может, что-то связанное с ней? Открыл — а там риэлтор с двумя грузчиками. Квартира продана. Выселяйтесь. Вот документ.

Спорить не стал. Собрал спортивную сумку — что влезло. В душе звенело от пустоты, когда он в последний раз закрывал за собой дверь этой квартиры.

Глеб взял в автомастерской старый потрепанный «мерс» клиента и рванул в Маленький город.

Домой не заезжал.

Дверь Ксениного дома была незаперта — хороший знак? Глеб ворвался, выкрикивая ее имя, и словно со стороны услышал, как надрывно, надломано звучал его голос.

Ее сожитель выполз из дальней двери. Подошел к Глебу, цепляясь за него мутным взглядом. Смердел он, как бомж.

— А, это ты, пацан, — мужик завалился на старое, потертое кресло. Провел пятерней по слежавшимся волосам. Почесал заляпанную майку в районе груди.

— Где она? — ледяным тоном спросил Глеб.

— Не видал с той пятницы, как она с тобой укатила. Пить будешь?

— А «Поло» где? Она же водить не умеет.

— Кто? Ксения?! — мужик захихикал, и от этого мерзкого звука к горлу Глеба подкатила тошнотворная волна. — Да она лучше меня водит! Обманула, чтоб поближе к тебе быть. Аферистка она, пацан. А-фе-рист-ка! — мужик с силой ткнул себя большим пальцем в грудь, словно говорил о себе. — А до тебя у нее мотоциклист был, совсем пацан еще, они на пару работали. Ксения обхаживала в эскорте клиентов, узнавала, что и как у них, иногда и дверь их домов изнутри ему открывала — ну, ты понимаешь… недотрогой не была. А этот — грабил. Один из клиентов фишку просек, ну и… наказал ее. С тех пор и проблемы с прикосновениями. Я увез ее, спас типа. Долго не верил, что согласилась. Семь лет по соседству жил, слюни на нее пускал, а она и бровью не вела. Ей молоденькие нравятся, типа тебя. Пить будешь? — снова спросил мужик и пошарил рукой по полу возле кресла — в поисках бутылки.

Глеб сжал кулаки, разжал. Мужик ни в чем не виноват. Не надо.

— Где ее искать?

— А где ветер ищут? В поле! — и сожитель снова захихикал.

Глеб резким движением схватил стул и с грохотом поставил напротив кресла. От неожиданности мужик дернулся, звякнул зубами по горлышку бутылки.

— Пить буду, — твердо сказал Глеб.

— А ты стакан принеси, а то я брезгливый, — мужик скривился улыбкой и уже в спину бросил: — И посмотри, что на кухне пожрать есть.

Он помыл тарелки и два стакана. Нажарил картошки, порезал черствого хлеба, вскрыл банку соленых огурцов. Работал молча, сосредоточенно, в полной тишине, словно не на кухне, а в провизорской. Поставил табурет между креслом и стулом, втиснул на него тарелки.

Выпили. Закусили.

Водка мгновенно ударила в голову — казалось, еще быстрее, чем достигла желудка. Глеб усмехнулся и опрокинул в себя еще.

— Вот ты хочешь ее найти, а толку? — пробивался сквозь туман в голове голос мужика. — Она ж все время ускользает сквозь пальцы, не удержать. Несется к пропасти — так пусть летит! Может, в этом полете вся ее жизнь, а?

— Не могу так, — заставил Глеб пошевелиться свой язык. — Люблю.

— Ну и я люблю. И что? Кем я был! А кем стал? Квартиру из-за нее продал, с работы ушел, назад не берут. Живу в дыре, нищий. Тут дрова наколю, там солому перестелю. И ты ко мне на дно опустишься, если из головы ее не выкинешь. Ну вот чего ты оглядываешься, пацан? Небось, фото ее ищешь? А нет фото! Ничего нет… Ведьма она — точно. И правильно, что раньше таких сжигали.

Глеб и хотел ответить, но голова уже стала как мешок с мукой.

— Иди, приляг, — отозвался мужик на протяжный стон Глеба. — У меня кровать только одна свободная — Ксюшина. Со мной не ложилась, типа дотрагиваться до нее нельзя. А с тобой как, пацан? Давала, а?

Глеб только промычал в ответ.

Подпирая плечом стену, доплелся до заветной двери. Толкнул ее рукой и ввалился в комнату. Картинка перед глазами так плыла, что очертаний предметов было не разобрать.

Кое-как Глеб дополз до кровати, уткнулся лицом в подушку — и провалился в пропасть. Возможно, в ту, к которой стремилась Ксения.

Я сижу в машине напротив дома Графа, постукивая уголком конверта по губам. Улыбаюсь — в бумажных письмах есть особое очарование. А еще улыбаюсь, потому что теперь знаю наверняка — Граф никуда от меня не денется. Он снова стоял на кухне у плиты, положив ладонь на то место столешницы, где когда-то сидела я. Задумчиво колыхал вино в бокале. Возможно — я взглянула на экран телефона, — через два часа, в полночь, он даже позвонит мне. Чем черт не шутит?

Стоит мне подумать об этом, как Граф в одно мгновение комкает очарование вечера: резко убирает ладонь со столешницы, залпом допивает вино и делает короткий звонок по мобильному.

Через несколько минут у его крыльца останавливается такси. Граф, уже не медля перед тем, как закрыть дверь на ключ, садится в машину. Без трости, без перчаток.

Поразмыслив пару секунд, я еду за ним.

Стараюсь держаться подальше от такси. Пару раз теряю его из вида, но, к счастью, быстро нахожу — улицы пустынны.

Граф выходит у неприметного клуба под названием «Жесть». Пожимает охраннику руку — и я невольно приподнимаю бровь. Роджер столько времени следил за Графом, а об этом клубе — ни слова, ни фото.

Тем интереснее.

Я распускаю волосы, взъерошиваю их руками. Подкрашиваю губы. Чуть помады на запястье — и «румяна» готовы. Расстегиваю верхнюю пуговицу блузки. Задумываюсь — и расстегиваю еще одну, чтобы обозначить край белого бюстгальтера. Жаль, что сегодня я в джинсах, а не юбке.

Цепляю лучезарную улыбку и походкой от бедра направляюсь к входу.

— Сегодня мы работаем с одиннадцати, — останавливает меня охранник.

Удачное стечение обстоятельств. В набитом битком клубе я вряд ли смогла бы провести и минуту. Море танцующих тел — это еще хуже, чем вокзал.

— Я с Графом!

— С кем?!

Охранник явно услышал меня, но понятия не имеет, кто такой Граф.

— С тем засранцем, который должен был подождать меня у входа, а сам только что вошел, — не переставая сверкать улыбкой, я повторяю рукой жест, которым Граф приглаживал себе волосы.

Не знаю, что в итоге сработало: моя улыбка или слово «засранец», или край моего лифчика, цепляющий взгляд, — но охранник открыл передо мной дверь.

Я занимаю место за крохотным столиком у самого входа в зал.

Графа не видно. Наверняка скрывается за одной из низких черных дверей подсобных помещений. Что ж, я не тороплюсь.

Подготовка к открытию клуба идет полным ходом. Парень в косухе проверяет на сцене микрофон. Официанты суетливо расставляют на столиках миниатюрные металлические вазы в форме пирамиды. Вместо живых цветов — розочки, свитые из тонкой проволоки.

У сцены за столиком вполоборота ко мне сидит женщина, возможно, администратор. Яркий луч прожектора полосой ложится на ее ладони. Они притягивают внимание — изящные запястья, длинные тонкие пальцы без колец. Поднимаюсь взглядом выше. На легкое нежно-розовое платье наброшен строгий серый пиджак. Светлые волосы ровной линией заканчиваются у лопаток.

На столе перед женщиной лежат рекламные брошюры, раскрытая папка с бумагами, блокнот, мобильный. Блондинка постукивает наконечником карандаша — волнуется. И этот образ возвращает меня к мыслям о Глебе. Когда-то в баре, похожем на этот клуб, в котором, разве что, было поменьше жести и побольше грязи, сидел Глеб в ожидании визита таинственного незнакомца.

Звонок раздался, когда Глеб стоял посреди ночной улицы, в буквальном смысле слова не зная, в какую сторону сделать следующий шаг. Он только что вышел из барака, куда когда-то заходил с металлическим прутом вслед за Ксенией.

Барак словно вымер. Не горела ни одна лампочка, не было слышно ни звука человеческого присутствия. Глеб бродил по этажам, от одного прямоугольника лунного света на полу к другому. Под ногами поскрипывали старые гнилые доски, с крыши монотонно капала вода. Глеб дергал за ручки дверей, прислонялся ухом к прохладному дереву — есть ли кто в квартире. Никого. Словно он ошибся бараком. Но ошибки не было.

Сейфа-дипломата с деньгами, как он убедился пару часов назад, тоже не оказалось на условленном месте.

Ксения исчезла. Единственное, что напоминало о ней, — это запах духов, который все еще хранила подушка в доме сожителя. Сегодня утром все еще словно пьяный, с сухим до боли горлом Глеб ходил по комнатам, щурясь покрасневшими, припухшими глазами. Он ощущал себя больным животным, кем-то вроде птеродактиля с переломанными крыльями, и пытался отыскать доказательства существования Ксении.

Не нашел.

Растормошил храпящего мужика. Спросил о кольце. Тот осипшим голосом прохрипел, что ничего не знает, и снова отключился. Тогда еще казалось, что Ксению можно найти. Она же человек, не иголка в стогу сена.

Но прав оказался «муж» — Ксения была ветром. Глеб стоял возле пустого барака, в полной темноте, и с закрытыми глазами медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, подставляя лицо холодному ветру. Словно Ксения ласкала его. И потихоньку в пустоту его души стала просачиваться мысль: если не получается быть с Ксенией в этом, реальном, мире, возможно, стоит поискать ее в другом…

Впервые со дня ее исчезновения Глеб почувствовал что-то, напоминающее покой. И вдруг эта резкая, назойливая телефонная трель. Глеб и забыл, что в кармане его куртки лежал телефон. Да и батарейка давно должна была сесть.

Номер не определился.

Он поднес телефон к уху. Хотя знал, что это не Ксения, — чувствовал.

Мужской голос назвал место и время.

Глеб посмотрел на часы. Он успевал.

По указанному адресу находился бар с грязными окнами и погнутыми перилами. Глеб заказал чашку чая и сел за стойку.

Он сразу понял, что вошедший человек ищет его, — еще до того, как они встретились взглядами. Молодой парень — на вид его ровесник — с волевым выражением лица, разорванным ухом и шрамом над бровью. На нем была черная куртка мотоциклиста. Локтем он прижимал к себе шлем. При виде этого парня у Глеба в солнечном сплетении будто кончиком ножа ковырнуло — и продолжило болеть.

Мотоциклист сел рядом. Достал из шлема черный целлофановый пакет и положил возле чашки чая. Глеб почесал переносицу.

— Что это?

Парень кивнул на пакет, мол, взгляни.

— Деньги? — догадался Глеб. — Скажи ей, мне нужно только кольцо. То самое, которое я должен передать нашему ребенку. Она обещала.

Мотоциклист покачал головой.

— Не ищи ее.

— Не буду. Сама меня найдет.

Глеб встал из-за стола и, не оборачиваясь, ушел.

— …зать?

— Что, простите? — я поднимаю взгляд на официанта, возникшего как из воздуха.

— Хотите что-нибудь заказать? — повторяет он.

— Э… Да… Воду без газа.

Я ощущаю неприятное покалывание в затылке — шестое чувство торопит меня оглянуться по сторонам. Оказывается, я пропустила момент, когда клуб открылся для посетителей.

Черт с вами, Граф! Пора сбегать.

Гаснет свет — и воздух будто становится гуще.

Я нащупываю в темноте сумочку.

— Ваш заказ! — официант наливает воду из бутылки в бокал.

Теперь зал напоминает муравейник. Посетителей с каждой минутой становится все больше. Толпа разрастается и приближается к моему столику.

Я суматошно роюсь в сумочке, пытаясь отыскать кошелек, и не нахожу! Чеки, рекламные листовки, шоколадка, две расчески… Вот он! Отсчитываю официанту нужную сумму и, даже глотка не сделав, пробиваюсь к выходу.

Уже подхожу к двери, когда равномерный гул голосов разрывается короткой барабанной дробью. Толпа захлебывается аплодисментами.

Я машинально оборачиваюсь — как раз в тот момент, когда луч прожектора выхватывает из черноты сцены ударную установку. За ней сидит длинноволосый брюнет в солнцезащитный очках, в джинсах и черной майке с лямками. Он ловко жонглирует барабанными палочками, а затем начинает так виртуозно импровизировать — с переливами, замираниями, сменами темпа, скачками громкости, — что на какое-то время я забываю, почему так быстро собиралась покинуть зал.

Мелодия пленяет меня. Это сложно описать, но… я словно ощущаю легкое волнительное шевеление в душе — так весенний ветер трогает первые цветы. Да и сам музыкант — его образ, движения, черты лица — завораживают. И не меня одну: зал кипит, даже та красотка в розовом платье подалась поближе к сцене.

В этот момент спираль этого вечера совершает еще один ошеломительный виток. Музыкант поднимает руки, чтобы ударить палочками над головой, и на внутренней стороне его предплечья я замечаю знакомую татуировку.

Этого не может быть!

То есть может…

Но, черт подери, как в это поверить?!

Татуировка объясняет, почему меня так волновала улыбка этого незнакомца и завораживали его движения.

За ударной установкой орудует палочками Граф.

Но, наверное, теперь его стоит называть иначе — настолько он не похож на того Графа, которого знаю я.

Парик, очки, другой стиль одежды, хобби, о котором я ничего не знала. Хотя… Персонаж его книги «Набережная, 13» подрабатывал ударником в рок-группе — я могла бы и провести параллель.

Но не провела. Обманулась. Чего же хотеть от незнакомых людей — жертв его книг, — если даже я приняла его за другого человека?

Граф не просто писатель. Он лицедей. И это делает его еще более привлекательным.

Улыбка не сходит с моего лица всю дорогу до дома Графа. Собираюсь бросить письмо в почтовый ящик, но передумываю — и всовываю уголком в дверную щель. Очень уж хочется понаблюдать, как Граф будет его читать. Затем возвращаюсь в машину и включаю радио — легкую, приятную музыку под стать моему настроению.

Очень осторожно, постоянно напоминая себе, что мыслю гипотетически, я раздумываю, а не взять ли судьбу в свои руки. Может быть… допустим… я попрошу Графа подарить мне кольцо — или хотя бы одолжить на время. А он — и такой вариант возможен — согласится. Граф же почти не носит эту безделушку.

Ждать мне приходится не больше четверти часа.

Я в нетерпении подаюсь вперед, дожидаясь, пока Граф выйдет из такси. И вот он действительно выходит. А потом подает руку женщине — той самой блондинке из клуба.

Не успеваю я принять этот факт, как Граф подсовывает мне другой: мое письмо он едва ли замечает — машинально засовывает в карман куртки, пропуская блондинку в дом.

Они почти сразу оказываются на кухне — на том месте, где я кормила Графа креветками. Блондинка, уже без пиджака, смеясь, запрокидывает голову. Кокетливо пожимает плечами. И не отстраняется, когда на ее бедро, словно случайно, в порыве разговора, ложится ладонь Графа.

На какое-то время я словно каменею. То, что происходит на кухне, невыразимо хуже сцены с Камиллой-горничной. Потому что тот спектакль Граф разыгрывал специально для меня, а сейчас все происходит по-настоящему.

Как бы я хотела не видеть этого!

Отмотать бы события на три ночи назад, когда я впервые приехала сюда на арендованной машине. Нет. Лучше до того момента, когда я потянулась к сейфу, чтобы украсть кольцо. Нет. Лучше еще дальше — на полгода, когда впервые услышала историю жизни моего отца…

Тогда я не сидела бы сейчас здесь, в темноте, смахивая слезы.

Не хочу смотреть на то, что вытворяет Граф, но не могу оторвать взгляд.

Это пытка.

Наказание за слабость. За эмоции.

За любопытство.

Если нравится подглядывать — будь готова к тому, что увидишь.

А я не готова.

Граф передает бокал с шампанским гостье, гладит ее пальцы… Я так хорошо помню ощущение покалывания на коже, когда меня также касался Граф… Прикрываю глаза, чтобы справиться с предательским теплом, которое разливается по телу каждый раз, когда я думаю о его прикосновениях, даже теперь.

Затем снова смотрю в бинокль — и сразу жалею об этом. Граф не теряет времени зря. Он уже притянул блондинку к себе и теперь очень тщательно изучает ее губы своими. Подоконник закрывает мне часть обзора, но по тому, какие движения совершает Граф, я понимаю, что он кладет руки на ягодицы блондинки и крепче прижимает ее к себе, углубляя поцелуй.

Девица запускает руки в волосы Графа, тянет его за пряди, и я хоть и не слышу, но явственно представляю стон, который срывается с ее губ, когда Граф прерывает поцелуй. Едва я успеваю перевести дыхание от боли и обиды, как он опускает шлейки ее платья и покрывает плечи женщины быстрыми, жаркими поцелуями.

Я ощущаю, как по щекам текут слезы, и отрываюсь от этого мучительного зрелища, чтобы смахнуть их. А когда снова подношу бинокль к глазам, свет на кухне уже не горит. Жду какое-то время, вглядываюсь в окна — словно что-то еще может измениться, — а через некоторое время замечаю в спальне Графа отблески свечей.

Тогда я завожу машину и еду по направлению к дому. Но на последнем повороте сворачиваю в сторону озера. Останавливаюсь. Подхожу к самой кромке воды. И с размаха как можно дальше швыряю в темноту телефон Шахерезады. Слышу всплеск, но еще некоторое время стою на берегу, дрожа от холода и эмоций.

Потом возвращаюсь домой и собираю вещи.

Пришло и мое время сказать Графу «прощай».

Глава 17

Ночь.

Сижу на подоконнике в заношенной, но такой любимой пижаме с жирафом — как в первую ночь в этом доме. Кутаюсь в плед, пью чай. От пара запотевает стекло.

Ветер раскачивает черные ветви яблонь, гудит и воет — или это наша собака? Еще немного — и я, наверное, тоже завою.

Невыносимо скучаю по Графу.

Катастрофически.

Заставляю себя думать об отце. Затем вспоминать о Графе самое плохое: и горничную, и вокзал, и блондинку… Но боль от воспоминаний куда слабее, чем та, что я испытываю, тоскуя по нему. Я же взрослая, умная, сильная женщина. Ну почему же не могу просто взять себя в руки?!

Слышу шевеление в папиной комнате — и замираю. Я люблю его, только сейчас одиночество люблю больше.

Но где уж там. Вижу, как его тень в спальне двигается по стене по направлению ко мне. Он останавливается у двери. Упирается ладонью о косяк, словно раздумывает, идти ко мне или нет.

— Привет, — говорю. — Подушка с собой?

Не вижу его лица, но, уверена, он улыбается — чуть-чуть, уголком губ, — когда вытаскивает подушку из-за спины.

Папа отталкивается от дверного косяка, и на доли секунды мне кажется, что в темноте ко мне приближается Глеб.

Мой отец молодо выглядит. Он следит за собой: занимается плаванием, много гуляет, пьет зеленый чай. Ни алкоголя, ни сигарет. И так уже почти тридцать лет. Мне кажется, даже роботы не способны к такой самодисциплине. В этом я точно не в отца.

Он подходит ближе — и на его лицо падает свет фонаря. Сколько его знаю, удивляюсь, как может лицо с такими мягкими чертами выражать такую непреклонность. Иногда мне кажется, оно высечено из камня. Но сейчас в его глазах беспокойство, а не твердость.

Папа размещает подушку между нашими спинами, и я снова чувствую движение объединяющих целебных токов. Молча передаю ему свою чашку чая. Он отхлебывает и также молча ее возвращает.

Вот теперь точно воет собака.

Ветки тихонько скребут по стеклу.

— Любишь? — спрашивает он, и по тону его голоса я угадываю, о ком идет речь.

Пожимаю плечами.

Мне не с чем сравнивать. Не уверена, можно ли назвать мое чувство — когда воедино сплавлены смятение, боль, тревога, притяжение, физическое влечение, зацикленность мыслей на единственном человеке — любовью. Мне кажется, этого слова мало. Должно быть что-то еще.

— Проверь, — вдруг произносит отец.

Я резко поворачиваю голову в сторону, хотя не могу увидеть его лицо.

— Ты же сказал…

— Теперь это неважно, — перебивает он.

— Почему? Что случилось?!

— Случилась ты, Крис.

— Ну, я случилась уже давно, — улыбаюсь.

— Одиннадцать лет, один месяц и четыре дня тому назад.

— Пап…

— Помнишь, каким я был, когда мы встретились?

Задумчиво провожу пальцем по ободу кружки. Чай уже остыл.

Конечно, помню.

— Добрым. И печальным.

— Точнее — одиноким, нищим, вечно страдающим неудачником.

— Неправда, — я хмурюсь.

— Не перечь отцу! — с напускной строгостью отчитывает он. — Все, что у меня было, — это связи с владельцами крутых тачек. Но я не видел смысла этими связями пользоваться. До встречи с тобой я вообще ни в чем не видел смысла. А потом все изменилось. Я купил этот дом сразу после знакомства с тобой. Влез в долги — и купил. Так что этот дом у меня — благодаря тебе. И первую свою мастерскую открыл благодаря тебе — чтобы ты ни в чем не нуждалась. А теперь у меня их целая сеть. Я на все что угодно готов, лишь бы ты не сидела вот так по ночам на подоконнике, изнывая от тоски по человеку, с которым не можешь встречаться из-за меня. Запрет имел смысл, пока ты ничего не чувствовала к Графу. Поэтому и говорю — проверь. Чего только в жизни не случается, мне ли не знать. Вдруг он и в самом деле твой. У меня только одна просьба, не говори ему, кто я.

Сбрасываю плед и слезаю с подоконника — подушка соскальзывает на пол, мягко, словно кот. Отец поворачивается ко мне и обнимает. Долгое время мы так и стоим, обнявшись. Я слышу, как ветер гудит за окном, ветки царапают стекло, и как громко и часто бьется сердце папы.

Он приподнимает мой подбородок, чтобы заглянуть в глаза, хотя что он может рассмотреть в такой темноте? Но, видимо, для этого свет ему не нужен.

— А давай-ка еще по кружке чая перед сном? С медом и корицей.

Люблю своего отца — больше жизни.

— Я заварю!

— Нет я, — настаивает папа.

Он закутывает меня в плед, а сам идет к плите. Смотрю на него, любуюсь. Вот он включает свет над столом. Набирает воду в зеркальный чайник со свистком. Зажигает спичкой огонь в конфорке. Берет с сушилки две кружки: свою — черную, и мою — белую с коровой и цветочками. И вдруг начинает вертеть головой так, словно что-то потерял, хотя все на виду.

Мое сердце резко и больно сжимается.

Я знаю, что будет дальше.

— Пап? — зову я, пытаясь не впустить в голос горечь.

Но он уже не слышит меня.

— Где мое кольцо, Ксения? — он поворачивается, смотрит невидящими глазами, словно я призрак. — Ты обещала мне кольцо! Кольцо, которое я передам нашему ребенку.

Глеб забежал в общежитие ближе к одиннадцати, после лекций в аспирантуре. Мог бы и не возвращаться перед занятиями в школе — времени до урока оставалось в обрез, опять ребята будут под дверью толкаться. Но дождь лил как из ведра. Вода затекала даже в карманы куртки. Ботинки, заношенные и худые, промокли насквозь.

Мрак, холод, ветер, ливень. Глеб любил такую погоду: когда внутри и снаружи одинаково, наступает равновесие. А еще в такие дни он очень любил преподавать.

В конце урока он обязательно задавал пятиминутную проверочную работу. Десятиклассники строчили на листках, и, кроме шелеста бумаги и жужжания электрических лампочек, в классе не было слышно ни звука.

Тогда он подходил к окну. Стекло отражало головы учеников, склоненные над партами, доску с формулами по физике, плакаты на стене и его самого: высокого, худого, крепкого мужчину, сложившего руки за спиной. Отражение врало: не показывало ни бледности лица, ни теней под глазами от бессонницы, ни ранней седины — наследства по мужской линии. Но было в той иллюзорности, прозрачности, невесомости что-то правильное, настоящее.

Только в тот дождливый день на урок он так и не попал.

Уже подходил к школе — спешил, обходя лужи, придерживая капюшон — и не сразу услышал, как у ворот его кто-то окликнул. Остановился через пару шагов — сработала глубинная память на этот голос.

Оглянулся.

У обочины стоял мотоцикл. На нем сидел парень в шлеме — тот самый, что предлагал Глебу деньги пять лет назад.

Мотоциклист кивнул на сиденье позади себя.

Глеб покачал головой.

— Нет. Я спешу.

— Садись.

Этот бесстрастный голос так крепко зацепил какой-то особо чувствительный душевный нерв, что Глеб поморщился от боли. Словно он уже долгое время стоял на крыше высотки, на самом краю, и только силой воли заставлял себя не смотреть вниз. А теперь — посмотрел.

Бросив прощальный взгляд на школу, Глеб сел позади мотоциклиста.

Это был последний фрагмент из письма, адресованного Графу, и почти один в один тот сон, который я увидела в ночь после разговора о любви с отцом и его очередного приступа.

Такие моменты потерянности у папы, хоть и случались все чаще, но проходили бесследно — отец о них не помнил. Только каждый раз мне становилось не по себе. Ощущение было такое, словно он уходит, а я не успеваю за ним. Кошмар наяву.

К чему такие приступы могли привести? Когда они прекратятся? А если за этими воспоминаниями потянутся другие? А если папа, постепенно погружаясь в прошлое, уже не выплывет? Если однажды я его потеряю?..

Поэтому мне так нужно это кольцо. Оно важнее моих отношений с Графом. Но что, если выбирать не придется?

Я сажусь в свою машину — любимый «Поло» лазурного цвета. Его я могу разобрать и собрать с закрытыми глазами: папа обучал меня не только вступительным предметам.

Мчусь к Графу. Впервые с начала истории я приезжаю к нему утром. Резко, с визгом тормозов, паркуюсь под его окнами и взбегаю на крыльцо. Понятия не имею, что скажу. Может, ничего — молча, брошусь стягивать с него одежду. Вот такой у меня настрой.

Дергаю за ручку двери — закрыто.

Ничего удивительного. Теперь Граф запирается на замок — тем более утром. Жму на кнопку звонка. Жду. Еще звоню. Барабаню. И только тогда допускаю мысль, что, возможно, его нет дома.

Жду Графа на крыльце. Звоню на мобильный — недоступен.

Подхватываю на дороге камешки и бросаю в окно его спальни.

Либо его действительно нет дома, либо он чересчур упрямый. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.

Ну что ж, я тоже упрямая.

Домой не возвращаюсь. Коротая время до ночи, наслаждаюсь жизнью. Шопинг, кино, ужин в суши-баре.

Ближе к полуночи паркуюсь на любимом «секретном» месте.

Сегодня я без пледа, без кофе — и без уверенности, что Граф появится, поэтому ожидание особенно мучительное. Время тянется невыносимо медленно, разве что назад не идет.

Через два часа выползаю из машины, чтобы размяться. Прогуливаюсь туда-сюда по пустынной улице. Возвращаюсь. Света нет. Жду еще. Расстраиваюсь, обижаюсь. В конце концов злюсь и на этой волне возвращаюсь домой.

Хорошо, что отца нет дома. Не хотелось бы сейчас отвечать на его вопросы. Да и вид у меня наверняка довольно жалкий. Не привыкла чувствовать себя такой уязвимой. Уступать. Сомневаться.

Преследование Графа — это сила или слабость? Этим я добиваюсь своего или бегаю за мужчиной, которому безразлична? Что чувствует Граф по отношению ко мне? Как расценивать его выходку с блондинкой в розовом?

Меряю шагами комнату, обнимаю себя руками — внутренний холод не унимается. Страдаю, злорадствую, едва ли ни рычу на себя от злости. Наливаю себе полный бокал вина и, даже не пригубив, выплескиваю в раковину. Хочется влепить себе пощечину. Невыносимо!

Утром выясняю адрес издательства и поджидаю Графа там. Впустую.

Третья ночь.

Четвертая.

Возможно, он пишет очередную книгу, сошелся с очередной жертвой. Это неприятно и болезненно. Но, главное, маловероятно. Что-то произошло, я чувствую.

Пятая ночь у дома Графа выматывает меня.

На шестую я начинаю поиски. Совсем как мой отец, когда Ксения исчезла после вечеринки.

Я дежурю возле дома в скандинавском стиле, где снимала квартиру. Заезжаю в бывший дом папы в Маленьком городе. Несколько ночей провожу в клубе, пытаясь выяснить, куда делся их длинноволосый барабанщик. Как же сложно найти человека, который этого не хочет!

Ужинать теперь я езжу исключительно в кафе на берегу озера, куда на красном «бумере» возил меня Граф. Заказываю жульен, пью американо. Каждый раз покупаю «Кьянти» и забираю с собой. У меня уже полбагажника заставлено винными бутылками. Поймав ямку, дребезжу, как передвижной пункт приема стеклотары.

Этот вечер не становится исключением. Проживаю его по стандартной программе. Сначала проверяю дом в скандинавском стиле, затем дом Графа, после еду в кафе. Как обычно, занимаю столик у окна. Пока готовится заказ, отправляюсь «припудрить носик». Выхожу из уборной — и застываю у двери.

Я не вижу лица мужчины, стоящего у барной стойки ко мне спиной, но знаю, что это Граф. Чувствую притяжение, угадываю его по едва заметному движению пальцев, по легкому кивку головы. Я помню в нем все — наизусть.

Чувствую, как подкашиваются колени, и прислоняюсь к стене. Наблюдаю за ним. Любуюсь. Не тороплюсь выдавать свое присутствие: пусть успокоится сердцебиение и прояснится в голове. Больше Граф не исчезнет. Гонка закончилась. Ожидание закончилось. Он в моих руках. Не отпущу!

Мой Граф.

Из плоти и крови.

Но, возможно, только плоть и кровь и остались в нем прежними — он снова в другом образе. Короткая стрижка. Джинсы, легкий джемпер цвета морской волны, куртка вроде рыбацкой. Словно его рука никогда не сжимала рукоятку трости, а перчатки он надевает только хлопковые — чтобы повозиться с машиной. Граф выглядит… обычным — в недосягаемом, казалось бы, для него значении этого слова. Простой парень, который умеет наслаждаться жизнью, и при этом еще более близкий, еще более притягательный.

Граф замечает бутылку «Кьянти» на «нашем» столике и прерывает себя на полуслове.

Вот он — тот самый момент.

Сейчас Граф обернется — и увидит меня, завороженную его присутствием, ошарашенную нашей встречей. Улыбаюсь, словно это уже произошло.

Здравствуй, Граф!

Только он смотрит на столик дольше, чем в моей фантазии. А затем поворачивается к бармену, видимо, собираясь что-то спросить, но останавливает себя. И я наконец осознаю, что происходит.

Мое сердце разбивается вдребезги — или это звон бокала, упавшего у официантки?

Влетаю в уборную. Опираясь о раковину, смотрю в зеркало, но волнуюсь так, что не сразу концентрируюсь на своем отражении.

Я шокирована. Даже не тем, как изменился Граф — о, это отдельная тема для размышлений! — а тем, что он вовсе не жаждет нашей встречи. Я ему безразлична?

И что теперь делать?..

Ну уж точно не сдаваться!

Пусть я не заполучу Графа, но кольцо достанется мне обязательно. Если для этого нужно лгать и претворяться — я смогу. Снова украсть — пожалуйста! Я даже готова оказаться в тюрьме. Кольцо будет моим — с Графом или без.

Выхожу из уборной с приподнятым подбородком… и не нахожу Графа.

Усмехаюсь. Когда дело касается этого мужчины, я даже шага не могу спланировать — сплошная импровизация.

Интересуюсь у бармена, куда делся их посетитель, и кладу под блюдце чаевые. Чувствую себя героиней детективной истории. Жаль, сейчас не время для солнцезащитных очков.

Успеваю заметить, как Граф выруливает с парковки на пикапе. Пикап! Вот уж машина, которая никак не ассоциировалась у меня с этим человеком. Сюрприз за сюрпризом. Заскакиваю в «Поло» и, не включая фар, еду следом.

Асфальтовую дорогу быстро сменяет грунтовка. «Поло» проседает на ямах, разбрызгивает грязь до самых стекол. Моя машина не создана для таких дорог, а я не создана для преследования, но крепко сжимаю руль и упрямо давлю на газ. Хочу знать, кто же такой Граф на самом деле. Хочу знать о нем все.

Из черноты леса выныриваю на проселочную дорогу. Теперь по обеим сторонам — поля, залитые лунным светом. Куда мчится Граф? Приходится хорошенько выжимать педаль газа, чтобы не отстать.

Через четверть часа пикап снова сворачивает в лес, и теперь я крадусь за ним по чаще, густой настолько, что лунный свет почти не пробивает кроны елей, нависающие над дорогой. Чувствую под колесами камни, скользкие корни, рытвины с водой так явно, словно ступаю по ним ногами. Меня совсем не удивляет, когда машина застревает — странно, что этого не произошло раньше.

Вижу через лобовое стекло, как вдалеке дрожит свет фар пикапа, а затем — исчезает.

Пробую выползти из ямы, но, кажется, застреваю еще сильнее. Выдыхаю. Кладу ладони на руль и утыкаюсь в них лбом. Не то чтобы я испытывала дикий ужас… но это чертовски неприятно — застрять ночью в лесу. И упустить Графа.

Я опустошенная и уставшая. Как же хочется достать из багажника бутылочку «Кьянти»! С ней и ночь стала бы светлее, и лес — реже, и Граф — ближе. Но вместо этого включаю на мобильном фонарик и вылезаю из машины.

Каблуки сапог мягко погружаются в грязь. Обхожу «Поло» и понимаю, что придется вызывать помощь. Свечу фонариком вдоль дороги, в конце которой исчез Граф. Приехала…

И вдруг меня посещает мысль: а что, если фары погасли так внезапно потому, что он их выключил? Вдруг там — конец пути?

Достаю из бардачка складной ножик, прячу его в кармане куртки и отправляюсь за Графом, высвечивая себе путь фонариком.

Я не робкого десятка, но эту прогулку приятной не назовешь. Свет фонаря оживляет деревья, их тени перебегают дорогу, тянутся ко мне. Шелест, шорохи, скрипы. У меня чуть сердце не выпрыгивает из груди, когда под ногой с надрывным хрустом ломается ветка.

Граф, теперь я ненавижу тебя еще и за это!

Кажется, я выхожу из леса такой же поседевшей, как Граф. Взъерошиваю ладонью волосы, и с них падают еловые иголки. Сапоги по щиколотку в грязи. Но вид, который открывается передо мной, стоит ночной прогулки.

Лунный свет ровно и бело освещает гладь лесного озера. Я вижу причал с привязанной лодкой. А поодаль, ближе к лесу, — одноэтажный сруб с широкой террасой, обращенной к воде. В доме горит оранжевое окошко. Все это — яркое пятнышко света на черно-голубом фоне, луна, лодка, неподвижные вековые сосны — делает пейзаж похожим на открытку.

Выключаю фонарик и по ковру засохшей травы подбираюсь ближе. Замечаю припаркованный пикап. Заглядываю в горящее окошко, но мало что могу разобрать через полупрозрачную задернутую занавеску.

Мне кажется, я спокойна и сосредоточена — готова к любым сюрпризам, но, поднимаясь по ступенькам на крыльцо, чувствую слабость в коленях. Сейчас меня с Графом связывает тоненькая, как паутинка, нить. Достаточно неверного взгляда, и она оборвется. А этого я не хочу.

Дверь не заперта, и это вызывает у меня улыбку. Сейчас почти полночь. Словно ничего не изменилось.

Не успеваю приоткрыть дверь, как она распахивается, и передо мной предстает Граф.

— Крис, ну чего так долго?! — искренне возмущается он.

Невольно задерживаю дыхание. Приоткрываю рот, чтобы ответить — но ничего не произношу.

Часы в глубине дома начинают глухо отбивать полночь.

Глава 18

— Проходи! Давай, помогу снять куртку.

Я машинально повинуюсь, хлопая от растерянности ресницами.

Граф едва касается пальцами моих плеч, помогая раздеться, но даже это прикосновение через тонкую шерсть джемпера заставляет меня прикрыть глаза.

— Ты знал?.. — смотрю на изгиб его спины, пока он вешает куртку, и не могу насмотреться.

Он словно тот мужчина, который постоянно чудился мне, но в которого я не верила.

— Заметил, когда ты стартанула за мной от кафе.

Граф поворачивается ко мне лицом. Он кажется таким… открытым, таким настоящим. Хочу запомнить этот образ, впитать его. Поверить в него.

Неужели тот человек с тростью и в перчатках — лишь одна из его ролей?

Вот он, мой Граф. Живет в избушке на берегу лесного озера, вместо черной рубашки носит светлую майку, вместо строгих брюк — джинсы. У него горит дровяной, а не электрический, камин. В его доме обитает огромный черный дог! Собака облизывается, глядя на меня, и мне становится спокойнее, когда она четко выполняет команду Графа «сидеть!»

Бочком обходя дога, пробираюсь в комнату.

Настоящий лесной домик — вся мебель из дерева. Вместо ковра — самотканый половик. На диване — горка пестрых подушек.

— Разуйся, пожалуйста. У меня здесь горничной нет, — Граф достает из шкафчика меховые тапочки и помогает мне в них обуться.

Думаю, он специально касается моих лодыжек, и тело тотчас реагирует: ускоряется сердцебиение, учащается дыхание. «Он словно крысолов, который играет на дудочке», — проносится у меня в голове. Я понимаю это, но все равно следую за ним. Потому что, пока эта мелодия не оборвется, отвлечься от нее невозможно.

— Я заварил чай с малиной. Будешь?

Киваю, жадно рассматривая обстановку гостиной, и не сразу осознаю, что голос Графа звучит уже из кухни.

— Буду. Чай с малиной… — зачарованно произношу я, опираясь плечом о дверной косяк.

Наблюдаю, как Граф разливает заварку по чашкам, просто прилипаю к нему взглядом. Как же он похож на моего отца! Особенно сейчас, без шелухи.

— Осторожно, горячо, — предупреждает Граф, передавая мне кружку.

Не могу больше находиться так далеко от него. Но мне все еще нужен повод, чтобы находиться рядом. Я взволнована так, что скорее понимаю, чем ощущаю, чашка и в самом деле горячая.

— Что это за место, Граф? — спрашиваю я и касаюсь губами кипятка, чтобы спрятать взгляд. Словно задаю неприличный вопрос.

— Мой дом.

— А коттедж в городе? — рассматриваю свое отражение в чашке.

— Декорации.

— Дог?

— Лучший друг.

— Твои книги?

— Лекарство от скуки.

— Игра на ударных?

На этом моменте повисает короткая пауза — Граф не знает, что я следила за ним в «Жести». Но вопросов не задает.

— Ударные — моя страсть, — искренне отвечает он.

— А я?

Не раздумывая, Граф склоняется ко мне. Осторожно, чтобы не задеть чашку с чаем, приподнимает пальцами подбородок и целует в губы. Поцелуй на грани фола: в нем больше желания, чем нежности. Легкое, волнующие соприкосновение языков, но слишком короткое, чтобы жаждать немедленного продолжения. Я рада, что внутренний стон не вырывается наружу, не выдает моего состояния.

— А кто за собакой следит? — задаю я неуместный после поцелуя вопрос — лишь бы не молчать.

Замечаю, что мы стоим точь-в-точь, как на его кухне в коттедже во время поедания креветок.

— Мой давний знакомый. Рыбак, из местных. У него дом неподалеку.

Пью чай крохотными глотками и слушаю, как потрескивают дрова в камине, как воет ветер. Наполненная, насыщенная тишина.

От каждого глотка тепло разливается по телу. Улыбаюсь в чашку, чувствуя притяжение Графа, задумчиво пьющего малиновый чай. Мне нравится сопротивляться этому притяжению — чтобы однажды уступить.

Идиллию нарушаю я.

— Почему ты не захотел узнать, кто заказал «Кьянти» на «наш» столик?

Граф отставляет чашку. Похоже, разговор предстоит серьезный.

— Я знал, кто ее заказал.

— И уехал? — теперь чашку отставляю и я.

— Ты недвусмысленно дала понять, что думаешь о наших отношениях. Не в моих правилах бегать за женщинами.

Я закипаю мгновенно, кажется, теперь и сама могу обжечь.

— И не в моих — бегать за мужчиной! Но я написала тебе письмо. И приехала в наше кафе. Значит, настала твоя очередь идти на уступки.

— Очередь? — Граф издевательски вскидывает бровь.

Не знаю, чего в это мгновение хочу больше: отвесить ему пощечину или впиться в его губы поцелуем.

— Ты понимаешь, чего мне стоило перешагнуть через себя и попытаться тебя найти после того, как ты спал с другой женщиной?! Ты такой же, как все мужчины!

Граф наверняка застигнут врасплох, но вряд ли чувствует себя виноватым. Выражение его лица не меняется, только радужка глаз словно темнеет.

— Чтобы спать с «другой», должна быть «одна», — отчеканивает он. — А у меня она есть? Единственная женщина, которую я хотел бы назвать своей, вычеркнула меня из жизни.

Я пытаюсь возразить, но Граф своей пылкостью затыкает мне рот:

— Эту женщину можно назвать «одной»? Я должен хранить ей верность? До гроба? Да, я мужчина, Крис! Я по десятку раз на день проходил мимо того места, где стаскивал с тебя платье! Мои пальцы до сих пор помнят, как ласкали твое тело. Что мне делать, если я все это чувствую?!

— Все равно…

— Вот это по-женски! Без разницы, что я говорю, главное, что ты уже решила!

— По-женски — это не давать мне и слова сказать!

— Так ты обвиняешь меня в том, что я веду себя как мужчина, или в том, что я веду себя как женщина?

Я сжимаю кулаки.

— Ты! Не-вы-но-сим!

— А ты лицемерка!

Выбегаю из кухни, распахивая дверь с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену. Секунды, чтобы преодолеть коридор. На ходу хватаю куртку, опускаю ручку входной двери — и понимаю, что теперь она закрыта на ключ. Так и стою, тяжело дыша, глядя на запертую дверь, слушая, как медленно приближается Граф.

Задерживаю дыхание, когда его руки опускаются мне на плечи. Он скользит ими вниз по рукавам платья, а за его ладонями — дорожки мурашек. К счастью, Граф не может этого чувствовать.

— Пойдем, — ласково говорит он мне на ухо, и этот шепот, который отзывается во всем теле, причиняет боль. — Я приготовил тебе плед и бутылку текилы.

— Ненавижу крепкое спиртное.

— Я тоже. Но сегодня, похоже, нам без текилы не обойтись.

Даю увести себя в гостиную и усадить в кресло напротив камина. Принимаю прозрачную рюмку, украшенную долькой лайма. Граф подает мне солонку, а сам садится на шкуру медведя у моих ног.

Мы молча чокаемся и выпиваем.

Откашливаюсь и заедаю огненную жидкость лаймом.

Удивительный эффект — у меня вдруг теплеют ступни. Они кажутся большими и мягкими.

— Так что было дальше в нашей истории? Мотоциклист повез Глеба к Ксении?

Я киваю и откидываюсь на высокую спинку кресла. Мне так тепло, спокойно, уютно, что спать хочется куда больше, чем рассказывать. И все же я продолжаю историю.

Глеб знал, кого увидит, когда мотоциклист подвез его к бараку. Даже не удивился, обнаружив, что чрево в этом мертвом доме оказалось живым. Одна дверь подвала вела к другой, та — к следующей. Настоящий подземный город.

Последняя дверь открылась, и Глеб зажмурился от яркого электрического света. А когда, заслоняясь ладонью, открыл глаза — увидел перед собой Ксению. Она стояла лицом к нему посреди бедно обставленной комнаты без окон.

— Привет! — Ксения расплылась в улыбке, шагнула к Глебу, но остановила себя. — А ты почти не изменился… — соврала она.

И Глеб соврал бы, сказав ей то же самое. Он узнавал только черты ее лица, да и те стали более резкими — Ксения похудела, осунулась. Она укоротила волосы до плеч, покрасила их в жгуче-черный и завязала резинкой в хвост. Одежда на ней была темная, закрытая: юбка в пол, водолазка с длинным рукавом.

Ксения угадала его последнюю мысль. Спрятала хитрую улыбку за горлышко водолазки.

— Вот так предпочитают одеваться женщины, не терпящие прикосновений, когда им не надо никого соблазнять.

Глеб на ватных ногах подошел к дивану. Присел. Он столько раз фантазировал, что скажет при встрече, но сейчас в голове стоял туман.

— Болезнь не прошла? — машинально спросил он, зарываясь пальцами в свои волосы.

— Не прошла. Я переношу касания только двоих.

— Меня и того?.. — Глеб кивнул в сторону мотоциклиста.

— Да нет же! — Ксения рассмеялась, словно это и в самом деле была отличная шутка. — Он мой друг! И всегда был только моим другом!

Она сделала легкий жест рукой, и мотоциклист, прикрыв за собой дверь, исчез.

Ксения опустилась перед Глебом на колени. Он поднял на нее взгляд — все смотрел, смотрел и не мог понять, какие чувства испытывает. Появление Ксении в его жизни — это лекарство или яд? Наверняка второе. Потому что после приема лекарства должно становиться лучше.

— Зачем ты вернулась? — выдавил он из себя.

— Соскучилась, — то ли всерьез, то ли с иронией произнесла Ксения и взяла его ладони в свои.

Глеб резко, глубоко вдохнул и опустил голову.

Лучше бы ему это снилось — как на дне души пробуждаются, опутывают, поглощают его чувства к этой женщине.

Вот она — стоит перед ним на коленях, брюнетка в темной закрытой одежде. А в голове мелькают кадры: ее профиль в сполохе молнии, светлые волосы, прижатые воротом куртки… Босые ступни на мягкой траве... Ксения склоняется к нему, рассказывая, как соблазнить женщину… Жарко, душно, пьяно… Он с металлическим прутом идет за ней к бараку… Занавеска скользит по ее плечу… Карточный дождь осыпается им на головы… Ажурная маска… Спящая обнаженная Ксения, укрытая простыней… Поиграешь со мной… Ее затравленный взгляд на вечеринке… Он прижимает ее спиной к машине в автомастерской…

Глеб взял ее лицо в свои ладони — крепко, чтобы не увернулась, — и притянул к себе. Прижался губами к ее губам так сильно, что заскрипели зубы. Прорвался к ней в рот языком. Боролся с ней до тех пор, пока хватало воздуха. Затем отстранился.

Ксения смотрела на него широко распахнутыми глазами. Волосы растрепались, прилипли к щеке. Рот удивленно приоткрыт. Этот приоткрытый рот — такая же буква «о», как тогда, на вечеринке, после шлепка по ягодицам, — мгновенно разбудил в нем зверя. Зверь просыпался только рядом с этой женщиной, созданной для того, чтобы ломать его, снова и снова.

Может, Ксения и в самом деле не человек? Потому что ничего человеческого в ней нет. Она, как паук, расставляет сети, сковывает, обезволивает. Высасывает нутро, оставляет лишь оболочку — и живи как хочешь. Или не живи. А он все равно, как безумный, идет за ней: на ее голос, на взмах руки, на запах. И это никогда не прекратится. Пока дышит, он будет разрушать построенное, предавать близких, лгать, красть, калечить. А потом приползать к ней...

Глеб одной рукой схватил ее за волосы на затылке, другой — расстегнул ширинку брюк и с силой наклонил Ксению к паху. Она вскрикнула и уперлась руками в диван, но Глеб продолжал давление.

— Остановись! — закричала Ксения.

Он ослабил хватку, но не выпустил из кулака ее волосы.

Ксения подняла голову.

— Не так резко, Стрелок... — Что же плескалось в ее глазах? Боль? Но не физическая, нет. А еще — сожаление. — Я же могу случайно поранить тебя. Потише… — и она сама наклонилась к нему.

…А еще жалость. Жалеет его?! Пусть… Глеб откинулся на спинку дивана.

Что одна делала такого, особенного? То же, что и другие женщины, те же движения, но с ней все было острее, ярче, чувственнее. Ей откликалось не только его тело, но и душа.

Послушная, податливая Ксения… Она подстраивалась под его темп, потакала его порывам… Чтобы еще крепче привязать к себе! Лишь подумав об этом, Глеб вскочил, ладонью надавил ей на спину, прижимая к дивану, задрал юбку. Замер, с ужасом вглядываясь в глубь себя. Кто этот человек, который теперь стоял на коленях?! Кто это чудовище?!

Из него вырвался звук: то ли всхлип, то ли рык. Глеб всем телом прижался к Ксении, уткнулся носом в ее шею. У нее даже запах изменился… Но она все равно оставалась его женщиной. Что же это за болезнь такая?! Что за проклятие?..

Ксения подтянула к себе его ладонь, погладила тыльную сторону, коснулась поцелуем, приложилась к ней щекой. Щека была влажной.

— Все в порядке, милый, — тихо произнесла Ксения.

Она никогда его так не называла.

Глеб прижался к ней еще сильнее. Дышал глубже, заставляя себя привыкнуть к новому запаху. Пытался впитать ее тепло. Запомнить это ощущение — Ксения в его руках, — потому что знал: она снова исчезнет.

— Ложись на диван, — тихо попросила она.

Глеб повиновался.

Он смотрел, как Ксения раздевалась перед ним, медленно, просто, нисколько его не стесняясь, как раздевалась бы перед мужем, с которым провела много лет. Так смотрят сон — с отстраненным участием. Ему казалось, что все это происходит не по-настоящему.

Но вот она садится на него сверху. Глеб находит губами ее губы и целует нарочито медленно, совершенно не совпадая с быстрым ритмом их движения.

…Пока дышит, он будет ненавидеть ее — и так безумно, невыносимо любить…

— Я люблю тебя, — говорит Глеб и прикладывает палец к ее губам.

Пусть молчит. Он и так все знает.

Она никогда не была его — и не станет. То, что Ксения чувствует к нему, не любовь. Что-то иное, менее острое и сильное, но тоже важное. Этого достаточно для счастья.

— Люблю… — целует ее лицо. — Люблю… — и прикрывает глаза, доведенный до предела ее стонами. — Я никуда не уйду, пока снова не изучу каждый твой миллиметр.

— Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, милый…

Я просыпаюсь, но глаз не открываю — почему-то это очень тяжело сделать. Лежу на боку и, не шевелясь, пытаюсь понять, что изменилось в моей комнате. Вместо пододеяльника чувствую нежную шершавость пледа. Под щекой не наволочка, а, кажется, меховая подушка. Запах совсем незнакомый — свежеспиленного дерева. А моя рука лежит на… бедре Графа!

Сердце тотчас же подскакивает к горлу. Я вспоминаю все, что произошло этой ночью. Теперь я не открываю глаз лишь потому, что мне страшно это сделать.

Пока я рассказывала историю, мы распили с Графом полбутылки текилы. Потом я оказалась рядом с ним у камина, на шкуре медведя. Случайно перевернула наполненную рюмку, за что получила шлепок по попе. Затем мы пили на брудершафт. Затем ругались и жарко мирились. Потом играли в карты на желание, и Граф проиграл, подозреваю, нарочно. Но, судя по выражению его лица, желание я загадала не то, на которое он рассчитывал: мы прикончили бутылку, лежа на разложенном диване, дважды посмотрев на лэптопе мой любимый фильм «В джазе только девушки».

Текила превратила меня в счастливую недвижимую амебу. Помню, моя голова лежала на коленях Графа, его ладонь гладила мое плечо. Кажется, он пробовал проявить более настойчивые знаки внимания, но я была не в состоянии поддержать его порыв.

Мне было уютно, спокойно, но сердце колотилось. Я чувствовала себя на своем месте, и в то же время казалось, все это незаслуженное. Я смеялась над шутками Джо и Джерри, которые слышала уже сотню раз, а в голове сквозь туман пробивались мысли о кольце… А потом сознание просто выключилось.

И вот теперь наступило утро.

Чувствую, как Граф перекладывает мою руку на кровать. Я вяло протестую и то лишь в мыслях. На большее пока просто нет сил. Слышу, или мне кажется, как Граф приоткрывает окно. Нет, не кажется, тонкая струйка прохлады уже льется на плечо. Морщусь вместо того, чтобы натянуть повыше плед. Хочу лежать, не двигаясь, вечно.

Сонное сознание вяло фиксирует: Граф очень тихо опускается на кровать. А потом с меня начинается медленно сползать плед.

— Эй… — я то ли шепчу, то ли просто шевелю губами.

Ответом мне служит нежный поцелуй в ключицу. Теплые губы Графа словно оставляют отпечаток на коже, и это заставляет осознать, что из одежды на мне лишь комбинация.

Поцелуй в плечо… Ниже по руке… Еще один… Поцелуи сползают вместе с пледом. А затем вверх ползет комбинация, и все повторяется.

Я полностью проснулась, но все еще притворяюсь спящей — потому что трусишка. Страшно лежать перед мужчиной полностью обнаженной. Страшно так сильно его желать.

Кончики моих пальцев еще холодные из-за приоткрытого окна, но внутри все кипит, как в жерле вулкана.

Граф ложится позади меня, прижимается ко мне, словно хочет согреть, и я осознаю, что он тоже раздет. Дрожу. Но это не имеет никакого отношения к холоду. Внешне я словно все еще сплю — лежу тихо, не шевелясь. Меня переполняют эмоции и противоречивые желания.

Хочу резко повернуться и обвить бедра Графа ногами, пропуская его в себя.

Хочу опрокинуть его на спину и, вскочив сверху, сцепить его руки над головой.

Хочу изнывать от желания, пока он долго и медленно меня ласкает...

И пока я хочу все это одновременно, продолжаю просто лежать, переживая бури внутри себя, одну за другой.

Его пальцы скользят по моей шее, животу. Я ерзаю, изгибаюсь, вытягиваюсь в струну. А когда его ладонь ложится мне на грудь, поддаюсь и поворачиваюсь на спину.

Инстинктивно пытаюсь прижаться к Графу, но он не позволяет — дразнит меня, и это заводит еще больше. Я готова просить, умолять, обещать, продать душу дьяволу, но дьявол и сам жаждет мне уступить.

Я комкаю простынь, рычу и царапаюсь, стону, кричу и кусаюсь, пока, затихнув, не разжимаю пальцы, которые впились ему в плечи.

Обнимаю его, уже нежно.

Граф ложится рядом, но все еще крепко прижимает меня к себе. Он находит губами мое ухо и шепчет: «Доброе утро, любимая».

Глава 19

Знаете, что такое счастье? Впервые проснуться в доме любимого человека, зайти в ванную и обнаружить в стаканчике три зубные щетки. Одну ему и две мне.

— Откроешь свою тайну? — Граф обнимает меня сзади и прикусывает мочку уха.

Я счастлива настолько, что, кажется, излучаю свет.

Три зубные щетки в доме у озера красноречивее любых слов.

— Никакой тайны! — я подставляю шею под поцелуи. — Просто у меня очень чувствительная эмаль. Поэтому вечером я пользуюсь жесткой щеткой, чтобы хорошенько почистить зубы, а после сна — совсем мягкой, просто чтобы освежиться.

Граф вынимает мои щетки из стаканчика и, по-прежнему обнимая меня одной рукой, сосредоточенно их рассматривает.

— Черт! Я ошибся, — заключает Граф. — Они одинаковой жесткости.

— Это неважно, — я поворачиваюсь к нему лицом и теперь обнимаю сама. — Хочешь попробовать поцелуй с мятным вкусом?

— Меняю его на поцелуй с запахом кофе…

Когда я снова вылезаю из-под одеяла, уже смеркается. Граф спит на спине, раскинув руки. Такой большой, даже величественный и совершенно беззащитный. Хочу покрыть его тело легкими теплыми поцелуями. Борюсь со своим желанием и в итоге иду на компромисс.

Придерживая волосы рукой, чтобы пряди не щекотали Графа, склоняюсь к его губам — теперь я так близко, что чувствую их тепло. Он делает глубоких вдох, ресницы вздрагивают, и я отступаю. Не хочу будить своего спящего красавца.

Стараясь двигаться бесшумно, надеваю его мягкий джемпер, подтягиваю рукава. Теперь я словно в коротеньком платье, насыщенном его запахом. Моя идеальная одежда.

Шлепаю на кухню. В холодильнике негусто. Тогда я фоном включаю на мобильном Адель, замешиваю тесто, тонкой кудрявой стружкой срезаю с яблок кожуру и все бросаю взгляды на свое отражение в темном оконном стекле, словно подглядываю. Мне проще поверить в реальность той девушки, вдохновенно посыпающей дольки яблок корицей, чем в присутствие самой себя на этой кухне.

Время течет, словно песок в часах. Я будто наблюдаю за ним, с любопытством и трепетом, уплетая за обе щеки румяный пирожок с яблоком. За окном — чернота, и от этого кухня, освещенная теплым светом, кажется еще уютнее. Дог сидит у двери, будто отрезая путь к отступлению, и так внимательно смотрит на меня, словно читает мысли.

— Ко мне, Арчи! — убедительным шепотом произношу я и легонько шлепаю себя по бедру.

И он слушается. Покорно ложится у моих ног. Кладет морщинистую морду на крупные лапы. Мой верный пес. Неужели раньше мне нравились кошки?

Меня переполняет восторженное и в то же время спокойное чувство — как закипающая, но еще не бурлящая вода в чайнике. Он уже легонько посвистывает, скоро разбудит моего принца.

Мне кажется, в таком состоянии поэты и начинают писать стихи.

Тревожит одно. Счастье не будет прочным, пока я не разберусь с кольцом. Но как заполучить его, не выдавая тайны отца? Согласится ли Граф на полуправду? Поверит ли мне? Или я все испорчу… Только не сейчас, не в этом сказочном доме, не в этот сказочный день. Пока мы здесь, я смогу убедить себя, что кольца не существует.

Едва выключаю чайник, как сквозь тонкую ткань джемпера чувствую горячие ладони Графа.

— Не хочу просыпаться без тебя, — шепчет он, зарываясь лицом в мои волосы.

— Я с тобой, просто не в постели, — улыбаюсь.

— Больше никаких полумер, — он подхватывает меня на руки и относит в спальню. И умиротворение этого вечера сменяют бури и грозы, ливни и ураганы.

Граф играет на моем теле, словно на инструменте. Он выучил значение каждой клавиши, каждого клапана. Мелодии, которые он создает, все время разные, но неизменно прекрасные. Он ненасытный, великолепный импровизатор.

Впервые в жизни я чувствую такую сильную физическую усталость после интимной близости. Мне кажется, я истощена, но это не мешает хотеть большего.

Я потеряла счет времени. Судя по темноте за окном, еще ночь. Впрочем, это неважно. Мы лежим на кровати. Моя голова на обнаженном бедре Графа. Мы обедаем… или ужинаем… или завтракаем… пирожками с яблоком.

— Крис, а чем ты занимаешься? — спрашивает Граф, машинально, но от того не менее приятно, лаская ладонью мое плечо.

— Стряхиваю крошки с простыни.

— Нет, я в глобальном смысле. Кем работаешь? Горничной?

Прикусываю губу. Не хочу ему врать.

— Последний месяц я по ночам рассказываю истории одному обаятельному негодяю.

— Вот как… Любопытно, — ладонь Графа перемещается на мою шею, скользит по ключице, и я на время теряю нить разговора. — Ну а чем ты займешься, когда история закончится?

— Мечтаю открыть кофейню, — признаюсь я.

— Хм… — Граф обдумывает мое заявление так тщательно, что его ладонь замирает. Я извиваюсь под его рукой, требуя продолжения. — Думаю, у тебя получится, — заключает он и проводит подушечками пальцев по моей спине вдоль позвоночника. Я сминаю ладонью простыню. — Ты хорошо готовила, когда работала у меня горничной. Так хорошо, что я прощал тебе отвратительное мытье полов. Ну, еще и потому прощал, что мне открывался потрясающий вид, когда ты наклонялась за тряпкой.

— Следующую твою горничную буду выбирать я, — говорю совершенно серьезно.

— Зачем нам горничная? Мне же нравится, как ты моешь пол, — смеется Граф, но благоразумно переводит разговор на другую тему. — Так чем ты собираешься баловать посетителей кофейни? Пирожки будешь печь? — жуя, интересуется он. — Тогда я первый в очереди.

— Пирожки, торты, маффины, печенье — да что угодно. Хочу… — потягиваясь, мечтаю я, — чтобы в моей кофейне чашечка латте с пирожным могла решить любую проблему — хотя бы на время. Я обожаю такие крохотные уютные гнездышки на несколько столиков. А где любишь перекусывать ты? Ну, когда тебе не готовит горничная.

— В «Макдональдсе».

Я приподнимаю голову. Выражение лица продолжает диалог за меня.

— Не всегда! — уточняет Граф. — А только, когда меня разрывают мои демоны.

— То есть почти всегда, — догадываюсь я.

Граф улыбается — чуть вздрагивают уголки губ.

— У тебя бывают такие времена, Крис, когда все кажется иллюзорным, когда перестаешь понимать, кто ты, и что с тобой происходит?

После встречи с Графом я только так себя и чувствовала — до вчерашнего вечера. Но я не говорю об этом. Лишь передвигаюсь чуть выше и кладу голову ему на плечо.

— В такие времена я иду в «Мак», покупаю большую порцию черного кофе, засыпаю двойную порцию сахара и сажусь за барную стойку. Обычно это происходит вечером — до обеда, как ты знаешь, я сплю. Так вот, я сажусь за барную стойку, непременно напротив окна. Пью кофе. Смотрю и слушаю. И постепенно в мою голову, в которой мысли напоминают радиопомехи, начинает пробиваться обычная жизнь. Пирожок с малиной! Свободная касса! — Граф усмехнулся, видимо, снова переживая один из тех моментов. — Девушки справа обсуждают жмота-босса. Навзрыд рыдает ребенок, который уронил коктейль. Звучит поп-музыка — разные композиции на один мотив. А за окном — машина за машиной. То едут на зеленый, то стоят на красный. И к тому времени, как я допиваю кофе, все становится таким простым... А иногда, чтобы избавиться от демонов, вместо «Мака» я иду играть в клуб. Ну-ка, вставай! — Граф тянет меня за руку, и я лениво подчиняюсь, но в мыслях все еще лежу на его плече.

Граф сам предлагает мне надеть его джемпер, в котором я пекла пирожки. На ходу отряхивает с него мучное пятнышко.

Мы спускаемся по ступеням в подвал. Понятия не имею, что собирается показать мне Граф. Там может находиться все: от джакузи до камеры пыток. Он открывает дверь, пропускает меня в темноту и только после этого включает свет.

Я удивленно-восторженно охаю. Передо мной ударная установка. Вблизи она кажется куда больше, чем на сцене. Осторожно касаюсь тарелок. Они откликаются едва слышным звоном.

— Попробуешь? — Граф протягивает мне палочки.

— Ладно… — храбрюсь и присаживаюсь на край стула.

Страшно представить, какой громкости звук можно выжать из этой установки в таком крохотном помещении.

Граф учит меня, как правильно держать палочки, попутно осыпая незнакомыми терминами: крэш, райд, хай-хэт. Взмахиваю палочками — и замираю.

— А сидеть-то как правильно?

— Как правильно? — Граф тянет меня за локоть. Опускается на стул сам, а потом усаживает меня к себе на колени. — Вот так правильно. Играй!

Я от души ударяю по тарелкам и высекаю звук, далекий от музыкального.

— Продолжай, — командует Граф, легонько прикусывая мне плечо.

Повинуюсь, а ладони Графа тотчас же ныряют под мой — точнее, его — джемпер, и сказка продолжается…

Когда мы возвращаемся в спальню, за окном уже светает. Электрический свет почти сливается с утренним. Выныриваю из джемпера и замираю у Графа на плече. Уже уплываю в сон… Но Граф шепчет мне на ухо:

— У Глеба теперь все так же хорошо, как и у нас?

— Не знаю, — сонно отвечаю я и улыбаюсь.

— Не знаешь?! — Граф приподнимается на локте.

— Возможно, тебе нужно быть настойчивее в своем желании получить ответ на свой вопрос, — не открывая глаз, поясняю я.

— Насколько настойчивее? — Граф стягивает с меня одеяло — так медленно, что по коже начинают разбегаться мурашки.

— Продолжайте, Граф… И не останавливайтесь, пока я не закончу… свою историю…

Глеб, вздрогнув, проснулся. Он сразу почувствовал, что Ксении нет рядом, но паника длилась секунды. Дверь распахнулась — и вошла она, с охапкой кленовых листьев. Смеясь, бросила букет ему на кровать — настоящий листопад. Зеленые, желтые, красные, оранжевые ладошки — влажные, в песке.

Глеб улыбался, укрытый листьями, и думал о том, что за ночь успел ко всему привыкнуть: и к ее закрытой одежде, и к алой резинке, которой Ксения завязывала волосы, и к тому, что бедра ее на ощупь стали худее. Она оставалась все такой же желанной, пусть и другой.

— Ты чего? — спросила Ксения, невесть что заметив в его взгляде.

Глеб сгреб ее в охапку, хотя знал: она этого не любит, и прошептал на ухо: «Моя!»

Все утро они валялись на продавленном диване — в чулане, в котором столько лет пряталась Ксения и который теперь стал раем.

Впервые за время их знакомства она охотно рассказывала о себе. О том, как шестилетней девочкой приехала сюда из Румынии в поисках своего залетного отца-музыканта. Как долгое время они с мамой жили в комнатушке похуже этой, когда узнали, что отец погиб в пьяной драке, а денег на обратную дорогу уже не было. Как ее красавица-мама бралась за любую работу: утром — уборщица, днем — гардеробщица, ночью — сторож.

Ксения старалась помогать: вместе с такими же беспризорниками, как она, мыла машины, перерывала мусорные баки в поисках бутылок, попрошайничала — последнее оказалось отличной школой актерского мастерства. Рано научилась по мелочи воровать из магазинов. Чем старше становилась, тем легче ей это давалось.

Потом Ксения подросла, похорошела, вытянулась и округлилась и стала замечать на себе заинтересованные взгляды мужчин. Тогда она смекнула, что внешние данные можно использовать для афер покрупнее.

Ксения быстро научилась определять состоятельность «клиента» по внешнему виду. Прежде всего, обращала внимание на сигареты и часы: чем они дороже, тем больше можно заработать.

Она ничего не обещала, но обольщала, убалтывала, и «клиент» не скупился на коктейли, стоимость которых по договоренности с барменом была увеличена в разы. Половину выручки Ксения забирала себе. Если «клиент» оказывался слишком настырным, приходилось сбегать через окно в туалете — на улице ее поджидал мотоциклист, тогда еще подросток, сосед по лестничной клетушке.

— Сколько же коктейлей ты выпивала за вечер? — спросил Глеб.

Ксения положила голову на его обнаженное плечо, натянула одеяло до подбородка. Ее волосы щекотали кожу. Плечо под ее щекой горело.

Она рассказывала свою историю так, как другие болтают о походе в кино или встрече с друзьями: спокойно, непринужденно. А у Глеба все холодело внутри, когда он представлял ее, сидящую в открытом платье на высоком барном стуле. Нога на ногу. Крутит пальцами коктейльный зонтик. Улыбается. Она думает, что обхитрит любого, обманчиво уверенная в себе, доступно-неприступная. А рядом — очередной боров. Залысина, покрытая капельками пота. Масляные глазки. Липкие ладони...

— Не волнуйся, Стрелок! В мои коктейли вместо алкоголя бармен наливал сок.

А Глеб не мог не волноваться. И за маленькую Ксю, которая тащила ведро с мыльной водой к машине, стоящей на светофоре. И за Ксюшу-подростка, выносившую из магазина ворованную булочку. И за юную Ксению оценивавшую состоятельность мужчины по пачке сигарет. Но больше всего Глеб волновался за любимую женщину, которую еще не знал, потому что ее время еще не пришло. В какие передряги попадет? Что вытворит? Как успеть оказаться рядом в тот момент?

Глеб тяжело выдохнул из себя эти мысли.

— Работа в эскорте, наверное, мало отличалась от твоего «хобби».

— В целом, да. Только клиенты были «пожирнее» и гарантий побольше. Когда директор эскорт-агентства пригласил меня поработать, мы с соседом быстро сообразили, что такой шанс упускать нельзя. Ставки взлетели. Люди легко расставались с нечестно присвоенными деньгами. А мы все сворованное отдавали тем, кто больше нуждался. В основном своим друзьям, с которыми вместе выросли на улице, но которым повезло меньше, чем нам. Ну и себе, конечно, оставляли. Но однажды я попалась. Сосед винил в этом себя, хотя нам просто не повезло. Пришлось исчезнуть — посредник мог и другим моим жертвам рассказать. Тут «муж» и подвернулся.

— А к соседу-мотоциклисту зачем вернулась?

— После той истории мы договорились, что с кражами покончено. Я уехала с «мужем», думала, все, новая жизнь. Но когда оказалось, что могу отомстить, других мыслей уже и не было. А сосед почти сразу меня нашел. На глаза не попадался, просто приглядывал за мной, я и не знала. Он и на парковке — на той вечеринке — тоже, как оказалось, был. Если бы ты уехал, если бы оставил меня, он подобрал бы.

— Как же я мог тебя оставить?

— Забудь. Теперь это все неважно, — Ксения перевернулась на живот. Глаза в глаза. Сутки назад Глеб даже мечтать о таком не смел. — А помнишь, как все начиналось? Помнишь, как стреляли по летучим мышам? Как все было хорошо? — Ксения снова уютно устроилась на его плече.

Он помнил. Теперь, казалось, он помнил все — до последнего ее жеста, до малейшего нюанса голоса. А так долго вытравливал, вырывал, выжигал. И вроде же получилось…

— У тебя сегодня день рождения, — вдруг осознал он и по движению ее щеки понял — улыбается.

— Да, — мурлыкнула Ксения. — И у меня есть для тебя подарок.

— Для меня?!

— Сегодня я подготовила подарки для всех гостей.

— Гостей?

— Ну, у меня же день рождения, — рассмеялась она.

Глеб убрал прядь волос за ухо, мягко поцеловал в губы.

— Я готов принять твой подарок.

Ксения вскочила — радостная, словно ребенок. Распахнула шкаф, а там, под платьями, сплошь темными, разноцветные коробки. Глебу досталась узкая и длинная.

— Это что, подзорная труба? — с любопытством поинтересовался он.

— О нет! Там кое-что куда более ценное... Только сейчас не открывай, подожди до вечера.

— Зачем это?

— Сюрприз.

— Не хочу больше сюрпризов, — сухо произнес Глеб.

— Не бурчи, Стрелок! Все будет хорошо, — Ксения взглянула на экран старенького мобильного. — Да где же они?

И быстрее, чем она успела договорить, раздался стук в дверь. А потом, после Ксюшиного «залетайте!», в комнату ворвалась целая толпа. Вернее, Глебу так показалось, на самом деле вошли всего трое. Зато как — словно это был цыганский табор!

Каждого из троицы Глеб уже видел. На гитаре залихватски играл мотоциклист. Верзила с бритым затылком и лицом мастиффа пел, вроде по-румынски, таким сильным голосом, что, казалось, будь в коморке окна, они бы лопнули.

Импровизированный цыганский танец — совершенно не попадая в ритм, но компенсируя это эмоциональностью движений — исполнял мужчина в тренировочных штанах и майке-алкоголичке. В этой же одежде, возможно, Глеб когда-то и видел его в бараке. Только тогда мужик нес золотую клетку, а теперь — бутылку шампанского и ананас.

— Его ты знаешь, — улыбаясь представлению, Ксения указала на мотоциклиста. — У него много имен. Я зову его Тень, потому что он умеет быть невидимым. Столько времени следил за нами, а мы и не догадывались.

Мотоциклист поклонился, а когда выпрямился, в его руках оказалось четыре яблока, которыми он начал превосходно жонглировать.

— А вот этот добряк, — Ксения кивнула на Мастиффа, — первоклассный электронщик. Если надо что подсмотреть, подслушать — это все к нему. Длинного мы зовем Антиквар. Через него столько добра проходит, ты и представить не можешь! Если нужно во что-то деньги вложить — он сделает. Купишь у него за пару тысяч набор золотых ложечек, а через десять лет продашь и на вырученные деньги построишь дом. Я не знаю их настоящих имен — только клички. Да и ни к чему им прежние имена — каждый от чего-то бежит, от кого-то скрывается.

Антиквар присел на край дивана, закурил сигарету без фильтра. Мастифф откупоривал шампанское. Мотоциклист длинным ножом крошил яблоки на блюдо с отколотым краем.

Глеб наблюдал за этой кутерьмой, за этой лавиной, которая погребла его под собой, и думал, что способен стать ее частью. Готов. Прятаться в коморке без окон, просыпаться под цыганские песни, завтракать шампанским. Но только если она тоже будет частью этой жизни.

Откуда-то появилась вторая бутылка, затем Антиквар как-то хитро, из-за спины, извлек пол-литрушку водки. Поднимали тосты за Ксению. Разворачивали подарки — все, кроме Глеба. А он, разморенный алкоголем и женской лаской, лежал на диване и наблюдал, как Мастифф радовался розовому фарфоровому бегемоту. Как довольно щелкал языком Тень, рассматривая новые мотоциклетные перчатки. Как попыхивал горькой сигареткой Антиквар, вращая в руках старый, затертый, но наверняка представляющий ценность подсигарник. От папиросного дыма картинка перед глазами Глеба слегка рябила и искажалась, словно он находился под водой.

Глеб не знал, сколько прошло времени, прежде чем Ксения наклонилась и прошептала, касаясь дыханием уха:

— Мне нужно уйти.

— Не пущу, — язык Глеба заплетался. — И не проси, — он уткнулся головой ей в живот и обхватил бедра руками.

— Так надо, Стрелок… Это очень важно… — мягко объясняла она ему, как ребенку. — Я подготовила тебе еще один сюрприз. Ты даже представить не можешь какой. Он просто невероятный! Но для этого мне нужно уйти.

— Нет…

— Ты же не можешь меня здесь запереть.

— Могу.

— Нет, не можешь, — она выбралась из его объятий, словно просочилась.

Затем поцеловала его в губы, долго и страстно, нисколько не стесняясь гостей. И Глеб не стеснялся. Он бы снова повалил ее на кровать, если бы только тело его слушалось.

Ксения ушла, а Глеб остался. Диван раскачивался, словно гамак. Густой сигаретный дым проникал в легкие. В голове гудел ветер. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то пел.

«Пусть так продолжается вечно», — размышлял Глеб, прикрыв глаза.

Безумная жизнь, наполненная ожиданием. Все равно. Условия, условности, обстоятельства. Ждать не страшно и не больно. Главное, знать, что она вернется.

Ворвется в его жизнь с охапкой мокрых листьев.

Перевернет все с ног на голову.

И он вдохнет тяжелый смрад подвала, словно глоток чистейшего воздуха.

Глава 20

Пять дней, проведенных в домике у озера, стали самыми счастливыми в моей жизни. Я не знала, который час, о времени суток судила лишь по виду из окна.

Мы выбирались из постели только для того, чтобы приготовить еду и выгулять Арчи (пакеты с продуктами чудесным образом каждое утро появлялись у двери на крыльце). Иногда в разговорах проскальзывала мысль, а не съездить ли в город: на выставку, в кино, в кафе. Но всякий раз мы приходили к выводу, что вряд ли нам где-нибудь будет увлекательнее и приятнее, чем в объятиях друг друга.

Я научилась подлавливать моменты, когда Графа посещало вдохновение. Это такое удивительное… нереальное зрелище… Настоящая магия. Вот он говорит о чем-то — увлеченно или задумчиво, или иронично. Потом — словно его и в самом деле околдовали — замирает на полуслове или заканчивает фразу в другом тоне. Его взгляд устремляется в иное измерение, куда мне никогда не заглянуть. И вот уже Граф ищет карандаш с гравировкой и блокнот альбомного формата на спирали, иначе никак, и на одном дыхании выплескивает мысли на бумагу.

Иногда я подглядывала. Выхватывала взглядом из блокнота пару строчек и сбегала с добычей. Мне нравилось, как Граф виртуозно обращался со словами. От этого дух захватывало. Пару раз я успевала подать ему блокнот с карандашом быстрее, чем он начинал их искать. Как же он тогда смотрел на меня!

Я знаю, по-настоящему, вот так, любить можно лишь раз в жизни. Это волшебство не повторяется, не копируется. Для второго такого чувства в сердце просто не хватит места.

Я настолько убеждена, что моя любовь взаимна, настолько доверяю Графу и верю в нас, что почти не расстраиваюсь, когда приходит время возвращаться в город. Через месяц состоится презентация его новой книги. Судя по обрывкам фраз, долетающих из телефона, литературный агент и редактор собираются разорвать моего любимого человека на куски.

— Давай останемся жить здесь, — мурлычет Граф мне на ухо, подкрепляя свое предложение легким движением пальцев, скользящих по внутренней стороне моего бедра.

Я прикрываю глаза и невольно развожу колени. Неприятие прикосновений Графа превратилось в потребность. Когда утолится эта дикая жажда? Кажется, она становится только острее.

— Днем я буду уезжать в город, но каждую ночь возвращаться сюда, к тебе, в наш дом на озере.

— Нет, — отвечаю я за мгновение до того, как ладонь Графа лишит меня способности думать.

— Нет? — переспрашивает он, и рука замирает.

Прикрыв глаза, я жду продолжения. А Граф ждет ответа.

— Без тебя здесь будет слишком тоскливо и одиноко, — сдаюсь я. — Лучше скучать по тебе в городе. К тому же так мы сможем скорее встретиться.

— Уговорила, — соглашается Граф, и его ладонь продолжает движение.

И вот настает наше последнее утро в лесном домике.

Граф закрывает дверь на ключ, мы спускаемся к машине по деревянным ступенькам.

Над озером растекается туман. Пестрая листва чуть колышется на верхушках деревьев от ветра, которого я не ощущаю. Щеки и ладони мгновенно леденеют, но внутри мне тепло так, словно я все еще укрыта одеялом.

Граф дышит в мои ладони и натягивает на них свои перчатки. В них я похожа на футбольного вратаря.

В город возвращаемся на моей машине.

С легким волнением вхожу в дом Графа — с владельцем этого коттеджа отношения у меня не складывались. «Декорация», — напоминаю я себе.

Асфальтово-черный костюм — тоже часть его роли. И шелковый платок, торчащий из нагрудного кармана. И начищенные до нездорового блеска туфли. И трость. Но когда Граф ухитряется наконечником подцепить на моих джинсах шлевку для ремня и притянуть себе; когда у меня снова перехватывает дыхание от его поцелуя — все становится на свои места. Люблю его. И с тростью. И с платком в кармане. И в костюме-тройке. И без костюма… Особенно без костюма.

— Не смотри на меня так! — возмущается Граф тоном, в котором читается противоположное желание. — Я опаздываю уже на час.

Он кладет мне в ладонь ключ от коттеджа, целует внутреннюю сторону запястья и исчезает. Еще некоторое время я смотрю на дверь, улыбаясь до ушей. Потом одеваюсь и выскакиваю на улицу.

Не знаю, куда деться от распирающего меня счастья. Выматываю себя прогулками по городу. На улице ярко, звонко — точно апрель, а не конец октября. Солнце повсюду: льется с ясного неба, отражается в лужах, окнах, витринах. Бликует на бамперах машин, звонках велосипедов, ручках дамских сумочек. Я то гуляю, поддевая сапогами лопнувшие каштаны, то кружусь под листопадом. То декламирую стихи, то пою песни, то разговариваю сама с собой.

Да, я люблю Графа.

Возвращаюсь домой с первыми сумерками. Открываю дверь своим ключом. Зажигаю повсюду свет — так меньше чувствуется одиночество. Проверяю «Вотсап» и в этот момент получаю сообщение от Графа: он задерживается еще на час. Еще дополнительный час без него! Но печаль мгновенно сменяется азартом.

«Что поделаешь…» — пишу я в ответ и поворачиваю кран в ванной.

«Достали!» — ругается мой любимый.

«Мне так жаль…» — открываю бутылочку с пеной и щедро лью ее содержимое под струю воды.

«Хочу к тебе», — и целая строчка точек.

Ставлю грустный смайлик.

«Не переживай, мой любимый писатель», — набираю я, доставая из холодильника бутылку шампанского.

Прихватываю с собой бокал. Закалываю волосы в небрежный пучок. Пока завершаю приготовления, ванна наполняется. Пенная шапка шуршит и нежно потрескивает. Головокружительно пахнет лавандой.

Открываю шампанское, наполняю полбокала. В другую руку беру мобильный и, обнаженная, залезаю в ванную. Делаю несколько откровенных снимков. Так, чтобы и поволока в глазах была видна, и запотевший бокал попал в кадр. Сама облизываюсь на свое фото.

«Возле тебя сейчас кто-нибудь есть?» — спрашиваю.

«Нет. А что?»

— А вот что, — прикусив губу, вслух отвечаю я и отправляю самый удачный снимок из последней фотосессии.

Ответное сообщение приходит мгновенно: «Никуда не уходи, жди меня там!!!»

Улыбаюсь, включаю на айподе «Roxette» и откидываю голову на бортик ванной. Я никуда не спешу, Граф.

Пью шампанское, наслаждаясь музыкой, нежусь в пене — и пропускаю момент, когда Граф входит в ванную. Лежу с закрытыми глазами, напеваю песню — и вдруг ощущаю его присутствие. Как долго он вот так стоял и смотрел на меня? Едва сдерживаю улыбку — не хочу себя выдать.

Граф покашливает, чтобы обозначить свое присутствие. Я приподнимаю голову.

А дальше все происходит стремительно.

Он впивается в мои губы поцелуем. Его руки зарываются в мои мокрые волосы и оттягивают их назад. Мучительно медленно, но очень настойчиво Граф целует мою шею. Сейчас в его действиях мало нежности, лишь жажда обладания.

Он отрывается от меня только для того, чтобы залезть в воду, при этом забывает снять боксеры. Он так чувственно проводит языком по ключицам, что я едва не уплываю из реальности.

И вдруг Граф резко останавливается. Упирается лбом мне в плечо. Тяжело дышит.

— Что?.. Что случилось?! — взволнованно спрашиваю я.

— Презервативы… В кармане куртки… — едва выговаривает Граф.

Выдыхаю. Мысль не успела оформиться до конца, но мне почудилось что-то ужаснее забытого презерватива.

— Я сама, — целую Графа в запененный висок и, обвязав себя полотенцем, выскакиваю из ванной.

Шлепаю босиком в коридор, оставляя за собой мокрые лужицы. Засовываю руку в один карман его куртки — пусто, в другой — и нащупываю упаковку презервативов. А вместе с ней — что-то еще. Вынимаю сложенный в несколько раз носовой платок.

Сердце первым чувствует, что я увижу, и начинает больно ломиться вон из грудной клетки. Упаковка презервативов падает из рук.

«Почему именно сейчас?..» — проносится у меня в голове. Почему не через день? Через час?

Все изменится.

Уже изменилось.

Мне холодно и страшно. Какое счастье, что Граф еще в той, прошлой, жизни. Лежит в пенной ванной, дожидаясь меня. Он еще ничего не знает.

В глазах на мгновение темнеет, когда я разворачиваю платок — медленно, уголок за уголком. Пальцы дрожат.

Вот оно — кольцо. То самое, ради которого я пришла в этот дом.

То, с чего все началось.

То, что может вылечить отца.

Оборачиваюсь — Графа нет. Кажется, я слышу его голос в ванной.

Снова смотрю на кольцо — не могу отвести от него глаз.

Что мне делать?!

Прямо сейчас пойти к Графу и попросить его отдать мне кольцо? Я словно наяву вижу, как его лицо искажается гневом. «Воровка!» Разве я смогу объяснить ему свой поступок, не предав отца? А если не смогу, что произойдет? Хватит ли любви Графа, чтобы простить меня, или оскорбленное самолюбие возьмет верх?

Может, забыть о кольце?.. И наблюдать, как медленно угасает папа?!

Я должна это сделать.

Поспешно заворачиваю кольцо в платок и перекладываю в карман своего пальто. Затем подхватываю с пола презервативы, разворачиваюсь — и едва не натыкаюсь на Графа.

Он стоит передо мной, в полотенце, обвязанном вокруг бедер, с волос стекает вода.

— Я-то думал, почему ты так долго… А потом вспомнил, что именно оставил в куртке, — Граф медленно обходит меня и вынимает кольцо из кармана моего пальто. Рассматривает его, склонив голову. — Как хорошо, что я все-таки не стер отпечатки пальцев.

Я так много хочу ему сказать, что в итоге не произношу ни слова.

Не узнаю Графа. Его движения, мимика, взгляд… Передо мной словно другой человек.

— Оно мне очень нужно, — я едва заставляю себя говорить.

Меня колотит от холода, а еще от стыда и осознания того, что сейчас произойдет.

— Значит, все дело в кольце? — спокойно и вежливо интересуется Граф — такой же тон был у него в самом начале нашего знакомства.

Мы будто снова стали чужими. Вернулись к отправной точке. Я словно стою на стуле в форме горничной, с кольцом, зажатым в ладони.

— Да. То есть нет… Не только…

— Почему оно так важно для тебя? — продолжает допрос Граф, а ощущение такое, словно ему уже безразличен ответ.

Пусть сейчас его бедра и обвязаны полотенцем, но я знаю, что передо мной стоит Граф, который носит черную одежду, ходит с тростью и надевает перчатки, даже когда тепло.

Я не получила кольцо.

И потеряла Графа.

Он прячет кольцо в ящик. Медленно задвигает его.

— Как я и говорил, никогда не плачу за секс.

— Это!.. — от его предположения у меня перехватывает дыхание.

— Одевайся, Шахерезада. У тебя полчаса, а затем я вызываю полицию.

Я стою, все еще не веря в то, что происходит.

— Кольцо поможет мне спасти человека… — от шока я с трудом подбираю слова. — Это правда. Клянусь…

Граф верит мне — я это вижу. Вернее, очень хочет поверить. Он подходит почти вплотную. Приподнимает руки, словно собирается обнять меня за плечи, но останавливает себя.

— Крис… Просто ответь, зачем тебе это кольцо. Ты можешь рассказать мне, о чем угодно. Я все смогу понять. Просто скажи…

Закрываю глаза, и слезы стекают по щекам.

— Да скажи же ты, наконец! — рявкает Граф, и я вздрагиваю.

— Это не моя тайна.

Он отступает, поджимает губу. Теперь выражение его лица такое, словно он хочет меня ударить.

— Пожалуйста, поверь… — я срываюсь на шепот.

— Не делай из меня идиота, Шахерезада! — сквозь зубы проговаривает он. — Или ты хочешь поехать в участок голой?

— Нет, не хочу.

Обхожу его и возвращаюсь в ванную за одеждой.

Не помню, как переодевалась.

Не помню, провожал ли меня Граф.

Не помню, как спускалась с крыльца.

Прихожу в себя только через пару кварталов. Бреду, изо всех сил обнимая себя, чтобы согреться. Мокрые волосы липнут к лицу. Меня колотит так, что зуб на зуб не попадает. Мне хочется верить, что Граф не позвонит в полицию. Не потому, что боюсь тюрьмы, а потому, что не хочу так сильно в нем разочароваться.

«Позвонит — не позвонит… Позвонит — не позвонит…» — с безразличием и отчаянием одновременно гадаю я по полосам пешеходного перехода. Машина с сигнальным воплем проносится так близко, что движение воздуха отталкивает меня, словно чья-то рука.

Наверное, в тот праздничный вечер в бараке Глеб чувствовал нечто похожее.

Глеб пришел в себя от резкого стука в дверь. Очнулся — и снова первое, о чем подумал, Ксении нет рядом.

Гости ушли, остался только мотоциклист. Он сидел в кресле у двери и длинным ножом очищал яблоко от кожуры. Когда стук повторился, Тень вытер лезвие о рукав майки, спрятал нож в сапог и впустил в комнату гостей: старика и мальчишку.

Старик показался Глебу странным. С крючковатым носом, седыми космами — вылитая Баба Яга, только спину держал ровно и все одергивал пальто, на котором и так не было ни складочки. А мальчишка Глебу понравился — складный, вихрастый, с пытливым взглядом. Не боялся ни чужака, ни тяжелых потолков, ни полумрака комнатушки. На вид мальчишке было лет пять-шесть, но Глеб мог и ошибаться, он в этом не разбирался. Похоже, парнишка не привык к строгой одежде — то галстук поправлял, то брюки подтягивал.

Мальчишка держал старика за руку, но, видно, так было наказано, потому что серые глазенки все стреляли сторонам.

— Ты к кому? — спросил Глеб, присев перед маленьким гостем на корточки.

— К тете Ксюше, — твердо ответил мальчонка. — Я нарисовал ей лошадь, — и он показал перевязанный розовой лентой сверток.

— Отличный подарок, дружище! Только тети Ксюши еще нет. Подождешь ее?

— Подожду, — подумав, согласился мальчишка. — Можно, я пока улитку нарисую?

Он вырвал руку из клешни старика, сел за стол и достал из рюкзака карандаши.

Не отрывая от мальчика взгляда, Глеб набрал номер Ксении. Услышав новость, она радостно ахнула, пожалела, что опаздывает. Попросила вместо нее отдать мальчишке подарок.

Глеб ее просьбу выполнил не сразу. Сел на диван и оттуда наблюдал, как маленьким гостем, выпятив от старания губу, выводит линии. Что-то неуловимое цепляло в нем, как в самой Ксении. Нужно будет расспросить ее подробнее. Может, она его настоящая тетя, может, у них одна кровь?

— Не вышло, — констатировал мальчишка и замазюкал рисунок. — Будет тучка.

Глеб улыбнулся. Достал из шкафа последнюю коробочку, самую маленькую. Сел перед мальчиком на корточки и протянул подарок. Тот смотрел прямо в глаза, но подарок не брал.

— Послушай, дружище… — Глеб запнулся, он не знал, как разговаривать с детьми. — Это тебе от тети Ксюши. У нее сегодня день рождения, и она всем гостям раздает подарки. Она бы хотела сама тебе его отдать, но опаздывает. Потому что… по дороге ей встретился огромный огнедышащий дракон, и тетя Ксюша спряталась под мостом, где ее не найти, ведь свой волшебный меч она забыла дома. Женщины, они же такие забывчивые, — Глеб замолчал, пытаясь понять, не наговорил ли ерунды. Но, кажется, мальчик слушал его с интересом. — Я не знаю, что это за подарок, — он потряс коробочкой, раздался стук. — Похоже, это какой-то магический камень. Так и есть! — воодушевился он, видя, что завладел вниманием мальчика. — Конечно, это магический камень. Тот самый, который приносит удачу. Ну, давай, бери!

И мальчишка, улыбаясь, принял подарок.

Наверняка мой отец тысячи раз вспоминал тот момент — и то, что последовало за ним.

Ускоряю шаг. Уже совсем темно. От бесстрастного света фонарей становится еще холоднее. Дышу в ледяные ладони, но пальцы едва шевелятся. Достаю из кармана перчатки. Не мои! Перчатки Графа, которые он надел на меня возле домика на озере. Запихиваю их в карман.

Чувство падения в пропасть… Как это знакомо…

Сожитель Ксении ошибался — это не она стремилась к пропасти, а мой отец.

Когда к вечеру женщина не объявилась, в Глебе проснулось привычное волнение.

Она не отвечала на телефонные звонки, это тоже было привычно.

Тогда Глеб решил, что пришло время открыть свой подарок. Распаковал коробку, а там — стрела. Та самая, которой он с Ксенией целился в летучих мышей.

«А помнишь, как все начиналось? Как все было хорошо?»

Глеб сидел на диване, вертел кривую палку с вкрученными болтами — старую, сухую, но все еще крепкую — и пытался поймать ощущение, которое все крепло и крепло в нем. Что-то витало в воздухе, кроме пыли и запаха сигаретного дыма. То, что он упускал, не домысливал.

Глеб посмотрел на мотоциклиста. Тот почувствовал, поднял голову — и не отвел взгляда. Так они и смотрели друг на друга — молча, не шевелясь, пока Глеб не заставил себя произнести вслух:

— Она же не вернется, верно?

Тень медленно кивнул.

Глеб с хрустом, словно собственную кость, переломал о колено стрелу, отшвырнул деревяшки. Вскочил. Уперся ладонями в стену, а затем принялся бить по ней кулаком, пока после ударов на прогнивших обоях не стали оставаться кровавые следы.

Тогда Глеб посмотрел на ободранные костяшки пальцев — так, словно не понимал, откуда на них взялась кровь. Повернулся к мотоциклисту, все еще рассматривая раны. Тень сидел в метре от входной двери, но было ясно, что Глебу не пройти.

— Пусти! — звенящим от эмоций голосом произнес он.

— Нельзя.

— Почему?!

— Тебя ищут.

— Кто меня ищет?!

— Многие.

— Точнее! — взревел Глеб.

— Ты же никому не сказал, что на вечеринке девица сорвала с тебя маску.

— Ну и что?!

— Эта девица — художница. Пару дней назад открывалась ее первая выставка. А там в каком только виде тебя нет — и в маске, и без нее. Вот тебя и опознали. Так что вырисовывается два варианта. Либо ты будешь всю жизнь прятаться, как Ксения, либо мы убедим всех, что человек в маске — это не ты.

— И как вы это сделаете?

— Посадим тебя в тюрьму.

— В смысле?.. — Глеб прислонился спиной к стене — пол покачивался.

Он чувствовал себя так, словно его бросили в подземелье, и теперь за ним закрывались двери. Ксения не вернется — скрежет, грохот, тяжелый щелчок замка... Он сядет в тюрьму — скрежет, грохот, щелчок…

— Тогда, во время вечеринки, за городом произошел наезд на велосипедиста. Водитель скрылся с места аварии, велосипедист не запомнил ни марки машины, ни лица человека за рулем. Ты явишься с повинной — и это станет лучшим алиби. А там у нас свои люди — получишь условно. В худшем случае отсидишь полгода.

— Я выбираю первый вариант. Буду скрываться — с Ксенией.

— А кто сказал, что у тебя есть выбор?

— Та-а-ак… — Глеб потер ладонями виски. Выпрямился. — Мне нужно ее увидеть.

Тень покачал головой.

Глеб подскочил к нему, схватил за грудки, но опомнился, отпустил.

— Я сдамся полиции. У тебя не будет со мной проблем. Но я должен с ней попрощаться.

Мотоциклист молчал.

— Последняя встреча, — твердо сказал Глеб. — Я заслужил ее.

Они долго смотрели друг другу в глаза — и, наверное, именно тогда и стало зарождаться между ними то чувство общности, сопричастности, которое через много лет переросло в дружбу.

Тень посмотрел на часы.

— Сначала обработаем раны.

— Черт с ними — с ранами!

—Перевяжу — и тогда поедем, а то окажешься в полиции раньше времени, — и он в одно касание вспорол ножом наволочку.

…По аэропорту Глеб мчался, как в классических мелодрамах, пробиваясь сквозь толпу, задевая локтями людей, опрокидывая чемоданы. Тень рассчитал все точно. Когда Глеб подбежал к зоне таможенного контроля, Ксения уже забирала с ленты сумку.

Стеклянная дверь закрылась — и он потерял Ксению из вида. Вошел следующий пассажир — и Ксения снова появилась. Заметила его. Обмерла. Когда дверь открылась в следующий раз, Глеб показал ей на мобильный в своей руке и прижал его к уху. Ксения спохватилась и достала телефон из сумки. Приняла вызов.

— Тебе нельзя появляться на людях, — сказала она.

Глеб прикрыл глаза. К счастью, в этот момент дверь закрылась, и Ксения не увидела выражения его лица.

— Останься… — Глеб старался говорить как можно ровнее, но голос предавал его.

— Отпусти меня.

Он медленно покачал головой.

— Никогда.

— Отпусти. Я всегда буду в бегах, а у тебя все еще может сложиться.

— Это не тебе решать.

— Ты замечательный мальчик с хорошей судьбой, которую я не стану ломать.

— Я не мальчик! — выкрикнул Глеб. — Я не был им, даже когда мы познакомились. Я мужчина, который может постоять за себя и за свою женщину! Не делай этого… — уже тихо произнес он.

— Все будет хорошо, Стрелок…

— Останься! Дай нам шанс!

— Подумай же наконец! Ну какое нас ждет будущее? Через пятнадцать лет ты станешь прекрасным молодым мужчиной, а в кого превращусь я, скрываясь по подвалам? В пятидесятилетнюю, замученную, морщинистую женщину. Ты либо сам уйдешь от меня, потеряв эти пятнадцать лет, либо останешься из жалости, а это куда хуже расставания. Запомни меня такой, какая я сейчас... А лучше, шатенкой в ажурной маске. Посмотри, что со мной стало за пять лет…

— Ничего с тобой не стало!

Она выдохнула. Мученически улыбнулась.

— Стрелок… Милый… Я люблю тебя — по-своему... Но я взрослая женщина и вижу глубже, чем ты. Ничего не выйдет. Мы не можем жить с тобой «долго и счастливо». Разве что умереть в один день.

— Я не нужен тебе. В этом дело?

— Да нет же, Стрелок! Но я не настолько эгоистична, чтобы тянуть тебя за собой на дно. У тебя только одна жизнь.

Но он не слышал ее.

— Ты же обещала, что будешь со мной! Помнишь?! Ты же сказала, если я помогу, мы останемся вместе!

— Нет, Стрелок, — теперь и ее голос дрогнул. — Я сказала, если ты поможешь мне, я отдам тебе кольцо. А ты подаришь его нашему ребенку. Так все и случилось.

Глеб покачал головой.

Что за бред?..

— Кольцо было в той маленькой коробочке, которую ты сегодня нашел в шкафу.

Невольно опустив руку с мобильным, Глеб пытался справиться с глыбой мыслей, которая обрушилась на него.

Ксения с трудом оторвала от Глеба взгляд, но, когда сделала это, следующее действие далось ей уже легко. Она выбросила телефон в урну — и ушла.

Навсегда.

А вот и мой дом.

Не успеваю я дойти до калитки, как темноту прорезает мелькание проблесковых маячков полицейской машины.

Глава 21

Это был обычный выходной день. Мы валялись на диване, смотрели телевизор.

Папа лежал на боку, опираясь о локоть, и щелкал пультом, уже, наверное, по четвертому кругу перебирая каналы. Я сидела в позе лотоса и ложкой выцарапывала из банки остатки шоколадного крема. Комнату освещал лишь экран телевизора с мельтешащими картинками. Дождь барабанил в окна. Позевывая, я сожалела о том, что так быстро закончился шоколадный крем. Он всегда быстро заканчивается. Нужно покупать сразу несколько банок…

— Стоп! — скомандовала я папе, и он задержал палец над кнопкой пульта. — Это же Граф, писатель! Давай послушаем, кого он довел до самоубийства на этот раз.

Я всегда любила читать. Книги проглатывала одну в два дня, но из романов Графа читала только парочку. Он слишком жестко пишет, его вселенская злость на людей льется из каждой строчки. Мой же любимый автор — Стиг Ларссон. Тоже не романтическое чтиво, но все-таки. А у Графа и без меня была армия поклонников. Людям нравится читать, как издеваются над кем-то, похожим на них.

Тогда я знала о Графе лишь то, что он жестокий, своенравный, бездушный затворник. Он не давал интервью, но, похоже, в преддверии выхода книги его все-таки уговорили выступить на камеру.

И вот я наблюдаю, как он в расслабленной позе сидит на черном кожаном кресле с высокой спинкой — как на троне. Черный фон. На экране только Граф. Шелковая рубашка баклажанного цвета, черные брюки, черные туфли — их начищенные носки блестят в резком свете лампы. На мизинце кольцо с камнем под цвет рубашки.

Граф ловко водит за нос журналистку, стоящую за камерой: уворачивается от ответов на неудобные вопросы, а потом и сам начинает задавать вопросы. Меня увлекает эта игра.

— Смотри, пап, ему же около тридцати, а волосы уже седые — прямо как у тебя.

Папа не отвечает. Я поворачиваюсь к нему — и мое сердце сжимается так больно, что какое-то время я не могу дышать.

— Пап! Что с тобой?!

Он смотрит на экран, не отрываясь. Его губы дрожат. В глазах — слезы. Кажется, он вот-вот потеряет сознание.

Папа встает. Покачиваясь, хватается за край стола. Я бросаюсь на помощь.

— Все в порядке, Ксения, — отец пытается улыбнуться, но выходит так горько, что меня словно нож режет в солнечном сплетении.

Я даже на «Ксению» не реагирую — так напугана.

Но это были только цветочки. Куда более сильные эмоции я испытала позже, когда отец рассказал мне свою историю.

О безумной любви к женщине, так похожей на меня.

О сумасшедшей ночи в автомастерской, после которой Ксения забеременела.

О сыне, которому он, сам того не зная, подарил кольцо.

О долгих, мучительных и безрезультативных поисках своего ребенка.

И о том, что этой ночью по телевизору он увидел свое кольцо на руке Графа.

В ту же ночь у отца случился первый приступ. Я слышала, как папа ходил по спальне, натыкаясь на мебель, а потом остановился и произнес громко и отчаянно: «Где мое кольцо, Ксения?!» Словно она стояла рядом, там, в комнате. Так страшно мне еще никогда в жизни не было.

Мой папа из тех людей, которые даже самые сложные решения принимают мгновенно, но после интервью я несколько недель слушала, как по ночам время от времени жалостливо поскрипывала его кровать. Спал ли он вообще? Что он чувствовал, когда после десятилетий поисков нашел сына, а им оказался монстр? Отец отправил Роджера следить за Графом, но результаты только подтвердили слухи.

Вряд ли когда-либо папа принимал более сложные решения.

Он вычеркнул Графа из своей жизни, словно никогда и не видел того интервью. Но по ночам все чаще и чаще в нем просыпался измученный любовью мужчина, который требовал свое кольцо...

Мне кажется, это случилось невероятно давно. Словно с тех пор я успела прожить еще одну жизнь. Вернее, целых три.

В первой я побывала Шахерезадой, которую чувства к взбалмошному писателю превратили из отщепенки и недотроги в страстную влюбленную женщину.

Во второй, коротенькой, оказалась преступницей: Граф все-таки вызвал полицию. Правда, в тот же день он забрал заявление. Я так и не узнала, что его на это подвигло.

А через неделю после посещения полицейского участка, на мой день рождения, папа сделал мне шикарный подарок. С тех пор у меня началась новая жизнь — в роли хозяйки кофейни.

Мы открылись позавчера, а я до сих пор пребываю в таком взволнованном состоянии, словно у меня завтра свадьба.

Здесь все так, как я мечтала.

Моя маленькая уютная кофейня на пять столиков находится в самом центре города — спрятана на узенькой улочке, на первом этаже старого благородного дома. Через дорогу — парк и река, сейчас заснеженные, пушистые. По утрам ко мне забегают клиенты, которые перестали завтракать дома, так им нравится есть сэндвичи и пить кофе с таким видом из окна.

Аромат свежей выпечки и кофе заманивают посетителей парка и привлекает случайных прохожих. Кто-то покупает чашечку капучино с круассаном и садится за столик. Кто-то берет выпечку с собой. Иногда приходят за тортами на заказ.

В моем кафе кирпичные неоштукатуренные стены. На окнах нет штор, со стороны улицы навешены ставни, не громоздкие, решетчатые, как в кино про Средиземноморье. Вместо люстр — фонари, уличные, старые, кованые. Столики из тяжелого темного дерева. В углу — витрина. Через стекло видно, как кружатся на тарелочках слоеные пироги из тонкого, словно бумага, теста. Сочатся нежнейшим кремом заварные пирожные. Тянутся ввысь белоснежными шапочками «Корзиночки». Если какой-то десерт нравится, можно брать прямо с витрины.

Я почти счастлива.

— Клиент требует вас, — обращается ко мне помощница, и я замечаю, что, витая в своих мыслях, уже украсила розочками заказной торт.

— Что-то не так? — интересуюсь я, стягивая перчатки.

Девушка пожимает плечами.

Знаю, что мое кафе идеально, но все равно волнуюсь. Снимаю фартук, тренируя на ходу улыбку, выхожу в зал — и замираю.

Я так давно хотела его увидеть, и так мало было надежды на эту встречу, что на доли секунды теряю ощущение реальности. Опираюсь о барную стойку — колени подкашиваются.

Глубоко вдыхаю, отталкиваюсь — и делаю шаг вперед.

Граф сидит вполоборота ко мне, смотрит в окно. Вдруг он резко поворачивается, словно почувствовав мое появление.

Подхожу к столику на ватных ногах.

Некоторое время мы с Графом, не отрываясь, смотрим друг на друга.

Прихожу в себя первой. Достаю из кармана крохотный блокнот и ручку.

— Вы готовы сделать заказ? — спрашиваю, таращась на белый листок.

— Я слышал, в этой кофейне подают латте с пирожным, которое способно решить любую проблему, хотя бы на время, — цитирует меня Граф, и я едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть глаза — так соскучилась по этому голосу.

Киваю и сбегаю на кухню. Только за дверью вспоминаю, что и кофейный аппарат, и холодильник с пирожными в зале.

Смотрю на себя в зеркало и поражаюсь отражению. Глаза сверкают, как у сумасшедшей. Распускаю хвост — Графу так нравилось. Спохватываюсь и снова суматошно завязываю волосы резинкой.

Я должна вести себя естественно.

Крис!

Грозно смотрю на свою отраженную улыбку.

Откашливаюсь, выпрямляю спину и, гордо приподняв подбородок, возвращаюсь в зал.

Готовлю кофе, позвоночником ощущая на себе взгляд Графа. И, уже поставив чашку на блюдце, осознаю, что приготовила эспрессо. Некоторые привычки не вытравливаются временем. На тарелку вместо пирожного кладу пирожок с яблоком.

Ставлю заказ на столик перед Графом и, не выдержав, опускаюсь на стул напротив.

Ненавижу.

И так сильно люблю…

— Эспрессо. Без сахара, — говорит он, поглощая меня взглядом. — И пирожок с яблоком, пропитанный ароматным джемом и воспоминаниями.

— Все как вы любите, Граф.

Его взгляд и голос гипнотизируют. Прячу ладони под стол, чтобы избежать прикосновений.

— Спасибо, что забрал заявление, — только и придумываю, что сказать.

Граф опускает взгляд. Едва заметно морщится.

— Уверен, что мое «прости» мало что значит, но… — Граф снова смотрит на меня, — прости. Я был слишком зол на тебя — да и на себя тоже. Ты не заслужила такого, даже если бы и в самом деле хотела лишь украсть кольцо. Просто… иногда… сильнее всего отталкиваешь того, кого хочешь удержать.

Кажется, Граф искренен.

Только что значит его сожаление? Зачем он здесь?

— Сама виновата, — осторожно отвечаю я.

— Ты виновата только в том, что хотела помочь своему отцу.

Я совсем глупо открываю рот — и силой воли заставляю его закрыть.

Как?!

Откуда?!

Чувство такое, будто меня пригвоздили к стулу. Я отлично понимаю — и в то же время совсем не понимаю, что происходит.

— Через несколько дней после твоего ухода я проснулся от назойливого звонка в дверь — странное ощущение, потому что, казалось, я и не спал. То еще было время… В общем, я лежал на кровати, надеясь, что посетитель решит, будто я сдох, и уберется. Но те бесконечные дребезжания могли поднять и покойника.

Кое-как я доплелся до двери, открыл ее — и быстро протрезвел. Потому что на меня смотрел я сам — только из будущего. Когда фокус стал четче, я понял, что ошибся — мужчина просто был на меня похож. Седина в волосах — такой особый узор, от висков к макушке. Линия губ. Глаза…

«Надо поговорить», — сказал мужчина. Я посторонился.

Мы прошли на кухню. Я взял бутылку пива из холодильника. Открыл ее о край стола и на одном дыхании выпил половину, чтобы мозг наконец заработал.

— Я приемный отец Кристины, — сказал он.

Вот так вот…

Я залпом выдул бутылку до донца.

— …и твой кровный отец.

И тут бутылка, как в какой-нибудь мыльной опере, выскользнула у меня из рук и вдребезги разбилась о кафель. А дальше твой отец рассказал мне окончание истории, Шахерезада. И она действительно перевернула мою жизнь.

— Я не знала об этой встрече. Даже представить себе не могла… — полушепотом произношу я.

С трудом удерживаю себя на месте. Хочется выбежать на улицу — воздуха не хватает, но сама я пока идти не в состоянии. И в объятиях галантного Графа тоже оказаться не хочу — нельзя, если надеюсь хоть в чем-нибудь разобраться.

— Я попросил дать мне возможность самому все тебе рассказать.

— Тогда рассказывай, — требую я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Тебе плохо? — сквозь вату в ушах слышу взволнованный голос Графа.

— Мне… странно… — я опираюсь локтями о стол и прижимаюсь лбом к сцепленным замком ладоням. — Я не стала задавать этот вопрос отцу, но ты-то наверняка уже знаешь ответ. Почему Ксения не уехала раньше, зачем пять лет ждала?

— Все время что-то держало. Сначала беременность, маленький ребенок. Через год собралась уехать, а матери поставили диагноз — рак. Потом похоронила маму, подготовила документы, билеты достала — а тут выставка с портретами твоего… моего… отца.

— Значит, все-таки любила, раз не уехала. Из-за него.

— Конечно, любила. Только по-своему.

— А почему она ребенка Глебу не оставила? Ну… тебя… твоему отцу.

— Кто ж ее знает? Наверное, такой поступок не совпадал с ее пониманием счастья моего отца: он же совсем молодой был, ему еще свою семью строить. А спрятала она меня хорошо. Даже Роджер не смог отыскать. И оставила солидное наследство — почти все деньги, что тогда с Глебом награбила, в антиквариат перевела. Может, спустя годы она бы и рассказала отцу, где меня искать. Но, похоже, Ксения все-таки достигла своей пропасти — потому что, с тех пор как уехала, никто ничего о ней не слышал.

Некоторое время мы просто сидим молча.

— Почему раньше ко мне не пришел?

Смотрю на свои руки, он — на свои. Как подростки на первом свидании.

— Ждал, пока смогу показать тебе вот это...

Граф достает из рюкзака книгу и кладет передо мной.

На обложке — дом моего отца, но не такой, каким я его видела, а отреставрированный. Он залит теплым осенним светом, с кленов опадают листья. Перед домом стоят двое — мужчина и женщина. «Долгая дорога домой», — гласит название. Совсем не похоже на то, что обычно пишет Граф.

— Мне пришлось немного доработать книгу — когда оказалось, что я описывал не только родословную Глеба, но и свою. Книга отличная! Моя лучшая. Хотя вряд ли ее ждет популярность моих прежних работ.

— Я думала, ты писал книгу обо мне. А когда закончил, я перестала быть тебе интересна, как и все предыдущие героини твоих романов, — я грустно улыбаюсь.

Теперь-то я знаю, что ошибалась, но все равно хочу услышать ответ Графа.

— Дело в том, Крис, что с тобой срабатывает какой-то иной закон: чем больше я тебя узнаю, тем интереснее ты мне становишься.

Снова эта длинная тяжелая пауза. Слова Графа, тон голоса, взгляды — все обещает, завлекает, затягивает. Но у нас ничего не вышло, даже когда мы были счастливы.

— Граф, зачем ты пришел? — наконец решаюсь спросить я.

— Поздравить тебя с очень важной датой — сегодня будет сто и одна ночь, как мы знакомы.

Вместо того чтобы радоваться, я чувствую пустоту. Мои отношения с Графом никогда не были простыми и вряд ли такими станут. Через сто и одну ночь. Через тысячу.

А за окном мягко падают хлопья долгожданного снега, точно клочки сахарной ваты. Взбитые в пену облака цепляются за ветки, застревают, соскальзывают и медленно плывут дальше.

Старички прогуливают собаку по укутанной снегом дорожке парка, оставляя пунктир черных следов. Держатся за руки. Улыбаются друг другу. Вот это настоящее счастье. Дано мне когда-нибудь испытать подобное? Возможно ли состариться с Графом? Не думаю. С ним — всегда война.

— У нас все получится, — Граф снова читает мои мысли.

Молчу.

Я помню все свои ожоги.

— У нас. Все. Получится, — мягко, но настойчиво повторяет он.

— Это даже не оптимизм, Граф. Это… как называется то, что оптимистичнее оптимизма?

— Идиотизм? — он улыбается.

— Точно, — теперь улыбаюсь и я.

— Кстати! Совсем забыл, — он лезет в карман. — У меня есть для тебя подарок — в честь нашего праздника.

Смотрю на его руки. Граф раскрывает ладони, а там — кольцо. То самое, из-за которого я едва не оказалась в тюрьме.

Граф кладет его на мою ладонь и накрывает своей. И между нами тотчас же начинают перетекать токи — совсем как между мной и отцом, через подушку, когда мы сидели на подоконнике.

— Крис… Это кольцо — мой подарок тебе. Я хочу, чтобы когда-нибудь ты передала его нашему ребенку.

Это уже слишком!..

Я вскакиваю и бросаюсь на улицу. Останавливаюсь у двери, пытаясь совладать с дыханием. Я так хочу ему верить! Но это же Граф. Он признался мне в любви, а через два дня натравил на меня полицию!

— Крис… — он обнимает меня за плечи, и я машинально пытаюсь отстраниться — иначе не смогу думать.

Граф только крепче прижимает.

— Переезжай ко мне... Пустота дома, в котором нет тебя, невыносима.

Качаю головой.

Кольцо до сих пор у меня в руке. Чувствую тепло металла, нагретого моей кожей, легкое давление аметиста в центр ладони.

Так хочется уступить Графу, но я пытаюсь сопротивляться — хотя знаю, что все мои битвы с ним, прошлые, настоящие и будущие, проиграны.

На этот раз Граф не догадывается о моих мыслях. Поэтому наклоняется к моему уху и шепчет:

— У меня есть то, что тебя заинтересует. История. — Что-то звучит в голосе Графа такое, что у меня комок подкатывает к горлу. — И эта история перевернет твою жизнь, Крис.

КОНЕЦ.