Стиратель

Глава 1 Ну пожалуйста, Михал Лексаныч

Будто из воды выныриваю. Только что вокруг было оно, изменчивое пространство, но блёкло окрашенное, почти чёрно-серо-белое – говорят, когда-то такие телевизоры были, врут, небось, – и вот по всем органам чувств бьёт многоцветье красок, запахов и звуков.

Поднимаю голову, переводя внимание со своей ладони, лежащей чуть выше и правее паха пациентки. Упираюсь взглядом в весёлые и ясные серые глаза. Уже хорошо – отмечаю как врач, – что весёлые. Дамочка приятная. Полноватая, но совсем уж форму не потерявшая, тридцати четырёх лет, – всплывают анкетные данные из карточки. Двое детей, патологий и вредных привычек не имеет, с лишним весом активно борется – посещает бассейн. Из бассейна она и ехала, когда машину занесло, развернуло на встречку, под не успевший затормозить джип… Первые сутки борьба шла за жизнь пациентки, первую неделю – за сохранность ног и вот уже третий месяц – за восстановление организма.

Помогать этой дамочке в радость, потому что она и сама изо всех сил старается себе помочь: превозмогая боль, выполняет все упражнения и предписания. Хотя полнота, конечно, немного затрудняет эту задачу. Как мужчина и хирург средней руки предпочитаю «худых сук», так иногда называют завистливые дамы юных и спортивных девушек. Их оперировать легче, не мешает мощный слой сала, который имеет склонность к воспалению в местах разрезов. Само собой, это и к худощавым мужчинам относится. Но мужчин почему-то не обклеивают подобными эпитетами. Тощий кобель? Как-то не звучит. Уж точно другие мужчины так не скажут. Женщины тем более.

– Как у вас дела? Боли не беспокоят? Какие-то другие неприятные ощущения?

– Боль есть, но уже меньше, чем на прошлой неделе, – пациентка энергично улыбается. – Ощущения? Как будто ноги набиты стеклом. Но это ничего, я все упражнения выполнила. Вы новые мне назначите? А от вашей ладони немного горячо и слегка покалывает.

– Это хорошо, это заживление идёт. В ускоренном темпе.

– Вы ускоряете? Женщины любопытны, а сообразительные – втройне.

– Нет, – ни к чему ей знать. – Просто, когда я касаюсь швов, ваш организм как бы обращает внимание на это место. А за ускоренную регенерацию благодарите свою конституцию. Такое у неё замечательное свойство.

И ведь ни словом не соврал, человеческие тела действительно обладают колоссальной способностью к регенерации. После несчастного случая у аппарата МРТ я умею эту способность усиливать и направлять. Но за время подводного плавания в том, блёклом мире – про себя я называю его Тенью – занимался не только этим.

– Михаил Александрович, а когда я смогу ходить? – спрашивает пациентка.

– У вас два варианта, – выпрыгнувшая наружу опаска в её взгляде разбивается о мою безмятежную улыбку, – либо скоро, либо очень скоро. Больше месяца валяться на кровати никак не получится.

Понимаю, что надо аккуратнее со словами, но иногда ничего не могу с собой поделать. Хотя, с другой стороны, точно знаю, что только что заразил её абсолютной уверенностью в благополучном исходе.

Выхожу из палаты, расстегиваю верхнюю пуговицу халата. Ну вот, вроде удалось и помочь всем, кто нуждался в этом, и самому не перегреться. Теперь можно и позавтракать! Сегодня вроде овсянка. В бытность интерном воротил нос от больничной еды, а теперь привык: бесплатно и идти никуда не надо… Не особо вкусно, зато с гарантией не отравиться.

Не тут-то было. По коридору за мной бежит сестра Светочка.

– М-михал Лексаныч! – запыхалась, бедняжка, так спешила. – Извините, Михал Лексаныч… Пархоменко не вышел на работу. Так что его пациенты на вас сегодня.

– … – ничего не отвечаю, только смотрю. С откровенным недоумением.

Отмечаю специфическую реакцию Светы, такую же можно увидеть у недоброго, но весёлого шутника, нацелившегося на спящего, и вдруг напоровшегося на абсолютно ясный и недоброжелательный взгляд бодрствующего человека. Причём ловится шутник на горячем. Когда уже подносит горящую спичку к вате, забитой между пальцами ног. Где-то даже забавный микс: разочарование, страх пойманного с поличным, замешательство…

– Нет. Моя смена закончена. Столько даже лошади не работают… – продолжаю движение в сторону столовой.

Светочкин пыл угасает, но она всё-таки плетётся за мной. Присаживается за стол, стоически выдерживает мой давящий взгляд. Ем овсянку с маслицем, двойную порцию, больничная норма для моего мощного мужского организма – издевательство над естеством. Светин нудёж почти не слушаю.

– Михал Алексаныч, ну я понимаю, что третий раз за месяц. Ну что же делать, Автократыч Пархоменке снова больничный лист выписал…

Вообще нашего заведующего отделением зовут Гиви Автандилович, но за глаза его иначе чем Автократычем никто не называет, так уж повелось. Какой-то они бизнес мутят с Пархоменко вместе на оформлении в платные палаты мимо бухгалтерии, вот Автократыч и открывает подельнику больничные листы по любому поводу или вовсе без оного.

– Ну так что, Михал Лексаныч, вы пациентов Пархоменко возьмете?

Света нервно сплетает и расплетает пальцы, однако тон ее мне опять не нравится. Еще младший медицинский персонал мной не помыкал…

– Нет, – чувствую, что надо подкрепить, поэтому продолжаю: – Видишь ли, Светочка, ты что же думаешь, пролетариат по всему миру зря волновался? В нашей стране так вообще до революции дошло. Ты думаешь, все эти стачки, забастовки, восстания из простого каприза учиняли? О, нет, Света очей моих! Они всё время пытались донести до тупых и жадных фабрикантов, что двенадцатичасовой, десятичасовой и даже восьми с половиной часовой рабочий день лежат за пределами физиологических возможностей человека.

– Так что же делать? – беспомощно вопрошает медсестра. – Тебе – ничего. Что ты можешь сделать? Автократыч дал Пархоменко больничный, пусть он и решает проблему. Ты-то здесь при чём?

– Автократыч еще не приехал… я звонила, он трубку не берет.

Ну еще бы. Не царское это дело – вовремя на работу приезжать, и уж тем более – быть на связи в рабочее время. Действительно, в отделении всего-то полсотни больных после тяжелых травм и операций, что может пойти не так?

Лицо Светы сделалось умоляющим:

– Ну, пожалуйста, Михал Лексаныч… Там пятеро тяжелых у Пархоменко, и если чего случится, с нас с первых спросят!

Это, конечно, правда. Сестер жалко, но ведь себя-то жальче. Всю прошлую неделю меня донимали головокружения, иногда перед глазами мелькали черные мушки. Стараюсь ограничить погружения в Тень двумя, в крайнем случае тремя в день, но выдалось два очень уж интересных случая, хотелось разобраться… И только мне удалось привести себя в норму – на тебе новых пациентов! Удружил Пархоменко…

С другой стороны – практика бесценна. Да и оплата сверхурочных не помешает, как раз месяц до отпуска. Выберу отель пошикарнее, пусть Лера порадуется, девочка заслужила своим терпением. Постараюсь лишний раз не нырять в Тень, глядишь, и обойдётся. Более всего Свете надо благодарить мою Леру, хотя об этом говорить не буду.

– Хорошо, Светочка, – улыбаюсь перепуганной сестричке. – Будь по-вашему, пациентов Пархоменко буду вести сегодня… хотя это не дело – перебрасывать друг другу больных, как волейбольные мячики.

На хорошеньком личике Светы проступает облегчение.

– Знаете, Михал Алексаныч, им ведь повезло… ну, этим пациентам в смысле, – Света понижает голос. – У вас столько тяжелых на ноги встает вопреки прогнозам. А Пархоменко…

Польщённо улыбаюсь девушке и прикладываю палец к губам. Не стоит лишний раз произносить вслух то, что и так все в больнице знают. Так себе Пархоменко специалист, хоть и купил год назад кандидатскую степень; если бы я не вмешался, он бы только в последнем месяце двоих пациентов пожизненно инвалидами оставил.

Застегивая халат, пытаюсь увидеть во всем хорошие стороны. Больше пациентов – больше развития для меня и как для обычного врача, и как для исследователя Тени.

Ирония в том, что открылись эти способности у меня косвенно благодаря жадности того же Автократыча. Полгода назад был у нас в корпусе ремонт электрики. По документам-то его проводила проверенная фирма со всеми положенными сертификатами и лицензиями, а на деле, как водится, нагнали толпу безграмотных гастарбайтеров, вот они чего-то и нахимичили. Обхожу утром отделение, перед тем как уйти со смены, смотрю – непорядок, аппарат МРТ работает вхолостую. Потянулся к выключателю, а очнулся уже в нашем отделении реанимации. У коллег лица перекошенные, сестрички рыдают… три часа, говорят, в клинической смерти провалялся, чего только ни перепробовали – ничего не помогало. Стали уже контакты родных моих искать, а я раз – и очнулся сам.

Мы этот случай документировать не стали. Мало ли, как бывает… Всякий врач много может такого нарассказывать, что ни в каких учебниках не описано и в нормативы Минздрава не укладывается. Автократыч на меня еще пытался поломку аппарата МРТ навесить, но я ему заявлением в прокуратуру пригрозил, и он враз угомонился. На работу вышел на другой день – я же не Пархоменко, чтобы на пациентов забивать по любому случаю. Да и чувствовал себя нормально, даже лучше, чем прежде. И вот на первом же осмотре пациента взял да и провалился в то теневое пространство, в котором энергии чужого тела – как мерцающие нити, и можно ими понемногу управлять.

Долго разбирался, что к чему, и месяц назад заметил, что могу воздействовать на энергетические нити очень серьёзно. Почувствовал и не удивившие меня последствия: заметный упадок сил после каждого активного погружения в Тень. Закон сохранения энергии работает везде и всегда. Если пациенту становится лучше, то мне приходится хотя бы устать. Слава богу, восстановление происходит достаточно быстро, и выяснился ещё один радующий меня момент. Скорость восстановления постепенно растёт. Тренировочный эффект.

Другой эффект уже связан с моей дурью. Как только понял, что могу управлять усилием воли процессами в организме, голову потерял от приступа восторга. Этот месяц дал мне очень много, одно только умение подавлять абсцессы чего стоит. Или ускорение сращивания тканей. Есть другие захватывающие идеи. Например, можно попробовать удалять татуировки. А дурь в том, что безмерно увлёкшись новыми чудесными возможностями, позволил окружающим ездить на мне без-возд-мезд-но, как говорила Сова, подруга Винни-Пуха. Как впавший в азарт рыбак, у которого пошёл долгожданный клёв, бросал назад, и не глядя, в корзинку очередную рыбёшку-возможность. И не замечал, что там уже целая стая пасётся и кормится моим уловом на дурнинку. Ладно, посмотрим ещё, кому достанутся вершки, а кому корешки.

О своих новых способностях помалкиваю. Дойдёт до Автократыча – раскрутит меня, как великого экстрасенса, а сам набьётся в продюсеры. Ему не привыкать торговать чудесными исцелениями, он давно на пару с Пархоменко какое-то китайское фуфло под видом чудодейственных витаминов пациентам впаривает – пользуется страхом и растерянностью людей, столкнувшихся с бедой. Я как-то не выдержал и объяснил старушке одной, что настоящие витамины в аптеках вполне разумных денег стоят, да и показаны не всем и не всегда – бабуля уже была готова в кредиты влезать, только бы внука на ноги поставить; так Автократыч меня чуть заживо не сожрал, второй выговор на ровном месте нарисовал. Меньше всего хочется заделаться его ручной зверушкой и по совместительству активом. Разбираюсь и дальше сам понемногу, что к чему. Чтобы порок сердца или там рассеянный склероз исцелять наложением рук – такого не умею… может, пока не умею. А вот поспособствовать выздоровлению человека, ускорить регенерацию тканей, иммунитет повысить, боль приглушить, а то и вовсе снять – это пожалуйста. Недавно, например, межпозвоночную грыжу устранил, хоть и пришлось повозиться.

А вот и последний на сегодня пациент.

– Как самочувствие? Упражнения делали?

– Издеваешься, что ли, доктор? Какие там упражнения… Пузо болит, пиз… очень болит, мочи нету. Я ночью орал, чтобы сестричка обезбола добавила, так эта корова сперва тащилась в палату битый час, потом говорит – назначения нет… Вы, доктор, добавили бы мне обезбола-то.

– Нельзя. Опасно для печени.

– Вон оно чо… Лекарства, значит, экономите на рабочем человеке? Я жалобу напишу в этот, как его, Минздрав – будете знать!

Глядит на меня развязно и нагло. Всего-то тридцать два года мужику, а уже хронической алкоголик, и печень посажена. В травму загремел из-за пьяной драки, причем в третий раз. Вот и сейчас от него перегаром разит… и, кстати, свежим.

– Где водку взял? – решительно перехожу на «ты». Такие люди даже профессиональную вежливость принимают за слабость.

– Почему водку? Какую водку? – деланно удивляется. – Вы попутали чего-то, доктор…

Открываю тумбочку, достаю пакет апельсинового сока, откручиваю крышечку, принюхиваюсь. Так и есть – дешевая сивуха.

– Ты понимаешь, тупая твоя башка, что мы тебя серьезными медикаментами пичкаем? Они с алкоголем не совместимы! Будешь бухать – в лучшем случае антибиотики просто не подействуют, инфекция разовьется. Придется ноги тебе ампутировать, обрубком доживать станешь. А может, это ударное комбо враз твою печень добьет, даже реанимация не поможет.

– Да ну чего же вы, доктор… – алкаш теряется от моего напора. – Да я… сам не знаю, как так вышло… Больше ни за что, мамой клянусь…

Надо бы, конечно, устроить Свете выволочку за то, что в отделение попадает водка. Алкашу этому так и надо, но ведь если он отбросит копыта, посадят за него, как за человека… Даже жаль, что закончился ковид с его карантинами, теперь трудно поддерживать порядок.

Алкаша осматриваю формально, для галочки, и никакого погружения в Тень. Оно, быть может, и неэтично, врач обязан одинаково относиться ко всем больным, вне зависимости от их морального облика и личной симпатии. Первое время после открытия Тени так и делал – и людям помочь хотелось, и интересно было, что у меня за способности и где их предел. Доигрался – схлопотал обморок на рабочем месте на третьи сутки, повезло хоть, на пустую койку рухнул и шибко умную свою голову не разбил. Потом неделю ходил, придерживаясь за стеночку. Понял, что больных много, а вот силенок у меня маловато, потому придется выбирать, кого лечить только утвержденными Минздравом методами, а кому помогать по-особенному. Старался, чтобы этот выбор не от личной симпатии зависел, а от того, пытается ли человек помочь себе сам.

Поддёрнув рукой, смотрю на часы. Что у нас там? Сканирую память на предмет событий последних дней. Ага, внеочередная моя смена закончилась четверть часа назад. Удачненько получилось. Двойное дежурство позади, а в организме моём многострадальном чувствуется неснятая усталость. Пока что бодр телом и ясен взором, но позади длинная марафонская дистанция, и запасы энергии в теле показывают дно.

*** Неделю спустя.

– Опять ты ужинаешь в шесть утра? – недовольничает Лера.

Пожимаю плечами. Вчера авария была, и сразу трех тяжелых больных к нам положили, так с подростком одним полночи провозился – очень жаль было оставлять пацана в инвалидном кресле по гроб жизни; сперва обычная срочная операция, потом другая, не менее сложная – в Тени. Притащился со смены выжатый, как половая тряпка, даже на еду сил не осталось. Принял душ и завалился спать, не слышал, как Лера пришла. И вот теперь снова пора на работу.

– Ты бы хоть разогрел, – не унимается Лера.

– И так пойдёт, – отмахиваюсь. Вчерашние макароны с котлетой особо вкусными не были, но едва ли подогрев в микроволновке мог это исправить. – Спасибо, солнце моё. А ты зачем встала в такую рань? Тебе же к десяти только в институт…

– А когда еще я тебя увижу? – дует губки Лера. – Явишься с работы и сразу на боковую… Субботу хоть освободил, как я просила?

– Не помню, луноликая, – вру напропалую. – Надо в расписании смотреть. Отпишусь тебе как только, так сразу.

На самом деле знаю, что в эту субботу дежурю. Как и в прошлую, и в позапрошлую. Но говорить это Лере в лицо не хочется. Бедняжке и так не хватает моего внимания. Вот и теперь, несмотря на ранний час, она аккуратно причесана и даже, кажется, слегка подкрашена, верхние пуговицы халатика расстегнуты, приоткрывая высокую грудь… Вот зачем это она? Знает же, что мне пора на работу, пациенты ждать не могут.

– Мы с тобой никуда не ходим! – бросает очередную обиду Лера. – Мне двадцать четыре года, а я дома каждый вечер, как бабка старая.

– Солнце моё, ты ж знаешь, сейчас напряженный период на работе, – ответил я. – Пациентов много, и все на мне. Пархоменко, скотина такая, совсем ими не занимается, недавно тетку одну чуть не угробил. Это не продлится долго, клянусь!

– Тетку? – тянет слово Лера. – Молодую, небось? Красивую?

– Очень молодая и очень красивая! – не удерживаюсь, обожаю её поддразнивать. – На пенсии всего-то десять лет.

– Всё равно, вечно тебе эти чужие тетки и дядьки важнее, чем я!

– Нет ничего важнее, чем ты. Но чтобы тратить на тебя деньги, надо их заработать сначала. Разве не так, луноликая? Вот щас заработаю вот такую стопку денех, – щедро развожу большой и указательный палец сантиметров на пятнадцать, – и как начнём их тратить!

Вообще-то Лера – хорошая девушка. Неглупая, веселая, хозяйственная, и в постели раскована. Яркая, подтянутая, все при ней, причем самое натуральное – как хирург я бы сразу заметил силикон. Мы познакомились год назад, и мне тогда понравилось, что долго ухаживать за Лерой не пришлось, она сама не стеснялась проявлять инициативу. С определённого момента. Как-то естественно получилось, что мы стали жить вместе. То на ночь останется, то на две, ну и… Все шло неплохо до последнего времени.

– Помнишь Манюню из педа? – спрашивает вдруг Лера.

– Да вроде нет… А что?

– А то, что она замуж вышла в субботу! Прикинь, в Москве платье заказывала! Кольцо с брюликом в три карата! Банкет был в «Астерии» на сто персон!

Судя по тому, что сама Лера в число ста избранных персон не вошла, не так уж и близко они дружат с этой Манюней. Эта упоительная история рассказана, как упрек мне. Наверно, девушку можно понять, ведь я сутками пропадаю на работе, она скучает, ей не хватает внимания…

– Пойми, луноликая, именно сейчас не могу меньше работать, – стараюсь говорить помягче. – Встанет человек на ноги или останется прикован к кровати до конца недолгой и печальной жизни – всё зависит от того, сколько я уделю ему сил и времени.

– Но ведь тебя не ценят! Когда ты в последний раз получал премию?

– Да разве в этом дело?! Лерочка, мои дела сейчас точно по пословице «летний день год кормит»! Период профессионального роста сейчас во взрывном темпе. И он близок к концу. Сейчас надо аккуратно финишировать, и всё, я – на пьедестале. А там, поверь, начну морду воротить даже от премий, если они будут не шестизначными. Силой мне их впихивать будут, вот посмотришь. А работать снова начну от сих до сих и ни минуты больше.

Полгода назад я едва не рассказал Лере о своем необычном таланте. Правильно, наверно, не рассказал… но вот так, общими словами намекнуть о предстоящем возвышении, безопасно.

– В этом квартале премия будет обязательно, с такими-то переработками! И у меня самая большая доля успешных реабилитаций в отделении. Так что в конце месяца обязательно куплю тебе… ну, что ты хочешь? Новый телефон? Или посудомоечную машину?

– В отпуск хочу. С тобой. Чтобы только мы, никаких пациентов, никаких срочных вызовов.

Обнимаю Леру, наскоро целую:

– Договорились, свет очей моих. Сам мечтаю. Закончится квартал, получу премию громоздких размеров, и рванём в отпуск.

Глава 2 Прощай, токсичный бумер

Пархоменко вваливается в ординаторскую в середине смены.

– О, да ты выздоровел?! – «радуюсь» я. – Вовремя! У тебя там в девятой палате…

Пархоменко вскидывает ладони перед собой:

– Полегче, брателло! На минутку забежал, меня тут как бы нету. Я тяжко болен, ртуть в градуснике взрывается, лапы ломит, хвост отваливается!

– Чо-то не похоже, – хмыкаю. – На вид процветаешь. Тогда чего тебя сюда принесло?

– Да так, – Пархоменко стал рыться в ящиках своего стола. – Зарядку от телефона забыл. Ты, эта, молодец, что прикрываешь меня, брателло. Пригляди пока за моими инвалидами, а я побёг.

В ординаторскую просачивается Света и принимается старательно изображать, будто раскладывает по историям болезни результаты анализов. Хотя я прекрасно видел, что она сделала это еще час назад. Ясно-понятно, уши погреть пришла. Событий в больнице мало, вот и интересно посмотреть, как любимчик начальника поставит на место врача-рохлю.

Скрещиваю руки на груди и встаю спиной к двери:

– Э-э нет, этот номер не пройдет. Ты здоров как конь, на тебе пахать можно. И это четвёртый раз за последний месяц. Пархоменко, что за дела!?

По мясистой физиономии Пархоменко пробегает тень сомнения: не отодвинуть ли меня от двери. Хоть я и выше среднего роста, и сложение у меня не хилое – хирургу иногда и физическая сила требуется, не только мозги – этот боров на голову выше меня и раза в полтора тяжелее. Но, видимо, выражение моего лица прозрачно намекает, что лучше бы объясниться.

– Ну, ты пойми, брателло, я тут такую телочку повстречал! Буфера – во! – Пархоменко обрисовал возле своей груди два объемистых полушария. – Жопа… да боги Олимпа передрались бы за женщину с эдакой жопой. Ну мы с ней того-этого… сам понимаешь, на такое дело все силы нужны. Зачем молодой бабе ушатанный врач после суток…

– Так увольняйся, освобождай ставку и трахайся сколько влезет со своей телочкой, – ни на шаг не сдвигаюсь с места. – А сейчас на тебе пятнадцать пациентов, четверо из них тяжелые, ты это понимаешь? Я не собираюсь их вечно за тебя тащить.

– Да ну чего ты, как неродной! – Пархоменко разводит руками. – Сегодня ты меня прикроешь, завтра – я тебя. В долгу не останусь, брателло, за мной не заржавеет.

Светочка старательно перебирает истории болезни, но я почти физически ощущаю исходящее от нее жадное любопытство. Медсестры будут обеспечены сплетнями на неделю вперед…

– Что-то не особо ты рвался меня прикрывать в позапрошлом месяце, когда мои курсы повышения квалификации накрылись оттого, что пациентов передать некому было.

– Ну так, то… тогда… я болел, вот. Не с ковидом же мне было на работу переться! А потом, тебе что, сверхурочные и премии лишние будут?

– И где они, те премии?

– Так это не ко мне, это к Автократычу! Ко мне-то чего прицепился?

– Автократыч на конференцию укатил. А ты стрелки не переводи! Тебе государство платит, чтобы ты людей лечил, а не с тёлками резвился.

Пархоменко непроизвольно сжимает кулаки и подаётся вперёд.

– Слышь, а кто ты такой, чтобы мне морали читать? Семь лет в больнице пашешь, а даже высшую категорию не получил! А ведь врач от Бога, что уж там. Но надо же и головой думать, не ждать, что карьера сама собой выстроится! Связями обзаводиться, знакомства правильные искать, нужным людям помогать на взаимной основе! А ты так и будешь до пенсии возиться с нищебродами всякими за голый оклад. Все, хорош, пошел я, меня дама ждет.

– Подождет твоя дама, – я тоже сжимаю кулаки. – Мы с тобой сейчас пойдем в кадры и проверим, что все в табелях есть и все твои прогулы-отгулы, и мои переработки. Прямо сейчас. А то я за тебя пашу, а по бумагам выйдет, что ты был каждый божий день на работе?

– Да не пойду я с тобой никуда!

– Пойдешь. Иначе прямо сейчас пишу отказ вести твоих пациентов. Имею право, моя нагрузка превышена уже в два с половиной раза от максимальной. Пусть Автократыч бросает свою конференцию и сам, как хочет, наводит порядок. Во вверенном ему отделении.

Я, конечно, блефую. Среди пациентов Пархоменко есть несколько очень интересных, да и остальных бросать не хочется. Но нашему кандидату наук чужды подобные соображения, потому идёт на попятный:

– Ладно, ладно, успокойся уже… Вот же прицепился… Идем в твои кадры, проверим, что все записано тип-топ, и разбежимся…

В кадрах табеля учета рабочего времени не находится, кадровичка посылает в бухгалтерию. Там отправляют к юристам, а юристы советуют обратиться в кадры. Наконец приходит девочка, которая вроде бы должна была уметь пользоваться новой системой учета. Чертыхаясь и стуча по клавиатуре наманикюренными пальчиками, она с пятой попытки выводит на экран отчет о моем рабочем времени.

По отчету выходит, что в последние недели я проводил на работе по 39 часов и ни минутой больше.

– И где мои ночные дежурства? Где сверхурочные? Где дополнительная нагрузка?

Поворачиваюсь к Пархоменко, но там, где только что громоздилась его туша, мой взгляд не натыкается ни на какое препятствие. Паршивец тупо сбежал.

– Налюбовались? – хмуро спрашивает девочка. – У меня рабочий день закончился.

А мой только на середине. Нельзя бросать больных людей. Вздыхаю и тащусь назад в отделение, прикидывая, как стану объяснять Лере, что премии в этом квартале снова не будет… а я ведь обещал ей решить вопрос. Может, имеет смысл пообещать себе?

***

По дороге домой размышляю, как бы организовать отпуск на тот скромный бюджет, который остаётся у меня без премии. Лера будет расстроена… Или мне удастся что-то выдавить из Автократыча? После краткого обдумывания вздыхаю – не удастся. Наверное, имеет смысл подумать об увольнении. В последнее время везде воют о нехватке врачей – далеко ходить не надо, у нас тоже незакрытые вакансии висят, – так что устроюсь легко. И даже в зарплате не потеряю. Хоть наша клиника – ведущая в области с соответствующими надбавками, но с учётом систематического лишения меня премий могу даже выиграть.

Но пока эти вопросы не решены, прикидываю, как бы найти недорогой, но стильный ресторанчик. Или лучше сводить Леру куда-нибудь – да не в кино, а на выставку или на концерт? Я ведь уже и забыл, какую музыку она любит. Когда мы вообще в последний раз говорили по душам?

Квартира встречает меня тишиной. На вешалке, где всегда висело Лерино кокетливое пальтишко, зияет пустота. Сапожек ее тоже нет в обувнице, и тумбочка, куда она обычно бросает рюкзачок, пуста. Не разуваясь, обхожу квартиру, даже в ванную заглядываю – никого. Черт, а ведь уже к полуночи… Набираю Леру – телефон выдает длинные гудки, потом механический голос говорит: «Абонент временно недоступен».

Ладони покрываются потом, дыхание тревожно учащается. Мало ли что могло случиться? Лерка малость или даже не малость легкомысленная! Сколько раз я ей говорил: задержалась у подруги – вызывай такси, не ходи пешком через дворы. Но у нее ветер в голове… Кому звонить? Её родителям? Не стоит без крайней необходимости пугать пожилых людей. А ведь друзей Леры я почти не знаю. Вообще мало интересовался в последнее время, чем она живет. Столько сил тратил на людей посторонних, а собственной девушке ноль внимания…

Не так уж я и плох, конечно. Весёлых моментов была масса…

Полгода назад.

– Чего бы я так официантке улыбалась?

Девушки так устроены, что периодически выносят мозг своему парню или мужу. Подозреваю, что это физиологическая потребность, хотя подробно этот вопрос не изучал. В русле научного подхода.

– Это было бы подозрительно, – повожу головой, из себя не выхожу, принимаю подачу. – Неужто тебе нравятся девушки? – В глазах моих обеспокоенность. Огромная и почти натуральная.

– Мне становится как-то тревожно. Ревновать к чужим мужчинам это привычно, но ещё и к девушкам? Нет, я такого не вынесу.

Принимаюсь за салатик, изо всех сил делая вид, что тема закрыта. А чо? Ловко я перевёл стрелки на неё. Посмотрим, как выкрутится. Они же всегда выкручиваются.

– Ты мне голову не морочь! – однако в голосе неуверенность.

– Я тебе вопрос задал! – бесцеремонно перебиваю. – Be or not to be?

Очень весело смотреть на неё, сбитую с толку. По-моему она не поняла, что последняя фраза была из «Гамлета». Аутентичного.

– Оставь свои дурацкие шуточки! – Лера пытается сделать тон угрожающим. – Ты на вопрос не ответил!

– Какой? – в отличие от неё, уделяю внимание салатику, принимаюсь за обжаренную картошечку с пышащей жаром котлеткой, м-м-м…

– Какого хера ты улыбался официантке? – Лера шипит уже по-змеиному.

– Ты разве не в курсе, что в заведениях общественного питания клиенты должны улыбаться официантам и особенно официанткам? Так что это вполне дежурная улыбка. Без неё никак, Лерусик, – имею в виду, что те могут в тарелку плюнуть. Только не говорю, чтобы аппетит ей не портить.

«Лерусик» – моя маленькая месть, она ненавидит, когда так её называю. И сейчас морщится, а я продолжаю наслаждаться котлетой. Наконец и Лера принимается за еду, выстреливая в меня угрожающими взглядами. «Не замечаю» их.

– Я никогда не улыбаюсь официанткам, – тон по-прежнему угрожающий.

Ну-ну. А что на это скажешь?

– Зато улыбаешься официантам. Тем, что посимпатичнее. Много раз это видел и ни разу, заметь, не устраивал тебе сцен по этому поводу.

– Значит, по-твоему, я тебе сцены устраиваю? – о, снова пошло шипение.

Но пауза возникает. Пытается вспомнить, когда такое было? Видно, вспомнила. А я – нет, ха-ха-ха! Наудачу выстрелил, на самом деле, даже не присматриваюсь. Мало ли кому человек может улыбнуться. Америкосы вон всегда всем улыбаются, даже врагам.

– Придумай другое определение, – принимаюсь за кофе, – я тут же соглашусь, обещаю.

– Я. Тебе. Просто. Задала. Вопрос!

– Тогда ведь и я могу задать тебе просто вопрос? – в моём голосе начинают проявляться угрожающие нотки, взгляд тяжелеет. – Почему же нет, если это просто вопрос? Могу или нет? Если скажешь нет, то и я имею право ответить тем же.

– Ну, спроси… – ядовитая змея внутри девушки собирает кольца.

– Скажи, почему ты, когда идёшь на экзамен, красишься немилосердно и юбку надеваешь длиной до пупка? Ты даже ради меня так никогда не одевалась, хотя именно я – твой любимый мужчина, – глаза мои сужаются, взгляд тяжелеет, челюсть слегка выдвигается вперёд, ноздри расширяются.

Отелло изобразить нет проблем, все мы немножко отеллы.

Тогда её проняло, и она от меня отстала со своими глупыми придирками. Девушка она неглупая, но и я не прост. Так что она не сразу поняла, что её разыграли.

Три месяца назад до неё дошло, когда разыграл её уже в который раз. Мы тогда домой шли и по дороге переругивались. Вернее, она переругивалась, а я её разводил.

– Ты возбуждаешь меня, когда истеришь, – глаза мои масляно горят, обшариваю жадным взором ладную фигурку. – Я больше не могу сдерживать души своей порывы половые. Щас придём домой, буду тебя жёстко насиловать… ы-ы-е-а…

Что самое смешное, она испугалась. Натурально. Но поначалу я сдержался от смеха. Ощерился абсолютно по-дебильному, по-моему, даже слюной капнул, глядючи на тяночку, которую щас…

– Начну прямо в прихожей, ы-ы-ы-а… раздену догола и завалю прямо в гардероб на твою шубу, нет… сначала голая сапоги наденешь, те, в обтяжечку на каблуке, о-о-о… быстрей пошли!

Тяну её за руку в подъезд. Испуганная девушка сумела вырваться от маньячилы, потому что резко слабею от душащего меня хохота. Хорошо, что зима была, снег, не испачкаешься. Поэтому подполз к скамейке и кое-как взгромоздился на неё…

Мой жизнерадостный смех до колик в животе и открыл ей глаза…

– Так ты меня разводишь!? И тогда?! – глаза расширяются до совершенно прекрасных пределов.

– Ага, – обессиленно отвечаю в стиле двоих из ларца, одинаковых с лица.

Короче говоря, весело с тобой было. Приятно вспомнить. И что случилось, Лерочка?

Листаю контакты в телефоне и нахожу номер Лериной подруги, которой однажды помогал вывозить вещи из общежития. По счастью, она сразу берет трубку, и я говорю:

– Наталья? Извините ради Бога за поздний звонок. Это Михаил, друг Леры. Она не пришла домой сегодня. Вы не знаете, где она может быть?

– Э-э-э… – девушка явно теряется. – А вы… вы чего, не знаете? Ну эта, блин…

– Наталья, буду чрезвычайно признателен за любую информацию. Поймите, я волнуюсь, мало ли что могло случиться в городе с молодой девушкой.

– Кри-инж… – противно, но приятным голоском тянет собеседница. – Не, ну а чё я-то? Я тут не при делах. Чего мне звонить? Все знают уже…

– Что знают?

– Вы, эта, вконтактик Лерин гляньте. И не звоните мне больше.

Девушка вешает трубку. Включаю ноутбук. Пока на экране висит заставка операционной системы, осматриваю нашу комнату. Отмечаю, что пустота царит и здесь: нигде не валяются Лерины маечки, трусики и учебники. Открываю шкаф: точно, вещей ее нет, спортивной сумки тоже, только одинокий розовый носочек выпадает с полки…

Минут десять восстанавливаю пароль от соцсети. Давно в нее не заходил, нет времени на эти глупости совершенно… Наконец система меня узнает, и я захожу на Лерину страницу. Верхняя запись сделана сегодня днем. Фотография Леры в обнимку с каким-то хмырем и текст: «Всем чмоки! Принимаю поздравления: вышла наконец из отношений с токсичным бумером, и теперь мы с Вадиком вместе! Никому больше не позволю себя газлайтить и обесценивать».

Накатывает облегчение: Лера жива, здорова и даже как будто счастлива. Потом приходит недоумение. У нас, конечно, не все складывалось идеально, особенно в последнее время, но как-то неправильно она поступила. Нет решимости сказать очно? Хотя бы записку оставь лично мне, а не «всем чмоки»... Эх, Лера…

Начинаю набирать ей сообщение: «Лера, что случилось? Давай встретимся?». Как-то по-оленьи... Немного думаю и стираю неотправленный текст. Ни к чему. Она – свободный человек и распоряжается своей жизнью, как хочет. Пусть живет как знает. Африканской страсти между нами никогда не было, но я думал, у нас нормальные, здоровые отношения. Ошибся, значит. «Токсичный бумер», надо же. Грустно и обидно примеривать к себе такое выразительное определение. Не будь оно таким ярким, не так обидно было бы. Вот ведь зараза какая!

Грусть неожиданно сменяется облегчением. Теперь можно не заморачиваться поиском ресторана или концерта, который не пробьет брешь в бюджете, не надо больше искать темы для разговора за ужином, да и вообще можно не мучиться чувством вины за то, что уделяю своей девушке мало внимания. Хотя, конечно, по-любому не дело это – жить одной только работой. Отдыхать нужно, иначе так и перегореть недолго – и эмоционально, и… как бы это сказать… энергетически, что ли. Ресурс нервной системы не безграничен, да и частые погружения в Тень определенно истощают. Я даже похудел в последние месяцы, и это плохие новости – лишним весом не страдал никогда. Хорошо бы встретить девушку, с которой можно будет проводить досуг так, чтобы это было в радость нам обоим.

Неожиданно разбирает смех. Неожиданно для меня самого. Не спрашивая разрешения всплывает в голове анекдот, в котором пожилой грузин сидит у свежей могилы своей жены и горюет. – Адын савсем адын… – постепенно интонация меняется. – Адын, савсем адын? Через какое-то время приплясывает и с восторгом выкрикивает: – Адын, савсем адын, вах!

Решил лечь спать пораньше. Завтра рабочий день. Во время обязательных гигиенических процедур замираю на секунду, затем еле удерживаюсь, чтобы не хлопнуть себя рукой по лбу – в руке-то зубная щётка в пене от пасты. Немного подумав, хлопаю незанятой левой рукой. Всё-таки временами сильно торможу. Чтобы выяснить, что Лера ушла от меня, а не трагически сгинула, достаточно было в ванную зайти. Если уж мне не хватило для правильных выводов полного отсутствия Лериной одежды, то исчезновение её гигиенических средств – свидетельство прямое и однозначное. Для самых-самых тупых. Теперь ванная, туалет, кровать – только для меня одного. Вах! И смотреть по телевизору, хоть и нечасто в него пялюсь, могу, что хочу. Вкусы у меня с Лерой не сильно совпадали.

*** Неделя без Леры.

Еще на подходе к отделению застаю вялую суету. Два санитара в мятых халатах, чертыхаясь, проталкивают в общий коридор каталку с накрытым простыней телом. Помогаю им, придержав створку. По их движениям сразу становится ясно, что тело на каталке спасать уже поздно.

На сестринском посту задумчиво грызет ручку еще молодой, но уже пожеванный жизнью полицейский.

– Как пишется – «интоксикация» или «интаксикация»? – спрашивает он у дежурной сестры.

Ловлю за локоток пробегающую по коридору Свету:

– Кто?

– Да Смирнов из пятой. Допился-таки… Острая печеночная недостаточность. Уж мы и посещения, и передачи ему запретили – без толку. Соседи по палате говорят, через окно ему водку передавали.

– А дежурство чье?

– Так Пархоменко… Вышел наконец с больничного, и сразу труп на смене. Автократыч здесь уже. Вас к себе вызывает, Михаил Александрович.

– Что, в эдакую рань?

Заведующий редко заявляется в отделении раньше десяти, это только для простых смертных рабочий день начинается в восемь утра.

– Кажется, его Пархоменко ночью вызвонил, – Света понижает голос. – Вот, сразу примчался на выручку.

Понимающе переглядываемся. Вообще, конечно, трупы в больнице – дело обычное, но все-таки не в нашем отделении, у нас совсем тяжелые пациенты – редкость. Впрочем, даже если врач и недоглядел, вряд ли это обернется для него чем-то серьезным, разве что нервы помотают. Хотя любимчику заведующего отделением и это не грозит.

Не спеша иду в ординаторскую, снимаю куртку, меняю уличные кроссовки на кроксы, надеваю халат и прохожу в кабинет заведующего. Наш царек и божок восседает в своем кресле – по слухам, заказанном специально, чтобы глазки Автократыча были на одном уровне с глазами более высоких людей. Не удивлюсь, если коротенькие ножки его болтаются в воздухе. Хмурый Пархоменко стоит у него за спиной, скрестив на груди могучие длани.

– Михаил Александрович, проходите, пожалуйста, – тепло улыбается Автократыч. – Садитесь, располагайтесь... Вы только не переживайте, мы, как говорится, хе-хе, своих не бросаем. Давайте вместе думать, как вам помочь.

– О-о-у! – вскидываю брови. – Помочь? Наконец-то! Давно пора мой график разгрузить. Да, было бы неплохо, сам хотел с вами это обсудить.

Автократыч смотрит на меня так, словно я заявился на похороны в клоунском колпаке:

– Вы, верно, еще не осознали всей тяжести своего положения. Смирнов-то из пятой палаты преставился. – Автократыч с наигранной торжественностью возводит очи горе. – Царствие, как говорится, небесное. А что до забот наших грешных… Вы понимаете, что сейчас начнется? Комиссия, служебное расследование, не дай Бог, до уголовного дела дойдет. Давайте подумаем, как мы можем вас защитить.

Кресла в кабинете Автократыча отвратительно мягкие, прямо проваливаешься в них.

– Стоп-стоп, – говорю. – Смерть любого больного – это трагедия, конечно, но я-то тут при чем? Смирнов – пациент Пархоменко и умер в его дежурство.

– Так-то оно так, – вкрадчиво отвечает Автократыч. – Вот только последние назначения в истории болезни Смирнова сделаны вами. Вы должны помнить, Пархоменко тогда болел, вы его подменяли. Так что неприятности, боюсь, будут у вас.

– Если вы видели эти назначения, то сами знаете, что они сделаны в соответствии с состоянием и анамнезом пациента! – изо всех сил стараюсь сохранить спокойный тон. – Составлены неделю назад! Лечащий врач обязан постоянно корректировать их по результатам обследования! Скажи честно, Пархоменко, ты ведь их даже не читал?

Пархоменко мычит что-то невразумительное. А я вспоминаю наш поход к кадровичке. Хм-м, а как Автократыч будет доказывать, что я прикладывал свою руку к лечению упокоившегося? По всем документам безотрывно и добросовестно трудился Пархоменко. И зарплату, кстати, за это получал. В отличие от меня. Получается интересненькая картинка, если мне не платили за эту работу, то и привлечь к ответственности за результат меня невозможно. Собственно, и так понятно, что Автократыч меня на арапа берёт. На пустые понты, как молодёжь говорит. Ладно, послушаем, чего он ещё напоёт. Интереса и развлечения для.

– Одним словом, ситуация сложная, – качает головой Автократыч. – Ответственность может лечь и на сестер, которые не предотвратили появление спиртного в отделении. И на дежурного врача, доктора Пархоменко, хотя его действия я уже проанализировал – они грамотны, профессиональны, полностью адекватны ситуации. Так что как бы все не уперлось в ваши назначения… Но вы не переживайте, Михаил Александрович. Я и вас в обиду не дам. Мы же тут все как одна семья. Вы так много делаете для отделения… ваша статистика по успешным реабилитациям впечатляет, мы на хорошем счету в министерстве здравоохранения. Мы, безусловно, защитим вас от всякого рода неприятностей. Если, конечно, и вы пойдете нам навстречу.

– Навстречу? – прицельно прищуриваюсь на него.

– Да-да! – быстро кивает Автократыч. – Посмотрите, я тут подготовил график дежурств на следующий квартал. Наш, внутренний, для своих, так сказать. В бухгалтерию уйдет другой – знаете, эта бюрократия… А как оно будет на самом деле, решим тут, между своими.

Автократыч пододвигает ко мне стопку распечаток. Беглого взгляда на верхний лист достаточно, чтобы ухватить суть. При одной номинальной ставке я должен работать на две… с половиной. Настолько возмутительно, что успокаиваюсь. Мне даже интересно, он что, за сверхчеловека меня держит? И не боится задевать этого сверхчеловека? Как погляжу за тот месяц, что я выпал из реала, они совсем из берегов вышли. И от рук отбились.

– А доктор Пархоменко, смотрю, от дежурств освобождается? – осведомляюсь совершенно ровным, даже светским, тоном.

– Доктор Пархоменко ведет научную работу, – разводит руками Автократыч. – Ему нужны библиотечные дни. А потом, у него же семья, а вы пока человек холостой…

– Семья – это, конечно же, очень важно, – только при чём тут тогда тёлки с вот такими буферами. Но это я уже про себя.

Смотрю Пархоменко прямо в глаза, он отводит взгляд.

– Вот и чудненько, вот и славненько, – Автократыч расплывается в широкой улыбке. – Люблю, когда в коллективе царит взаимопонимание. Каждый, как говорится, должен быть на своем месте… А насчет расследования не волнуйтесь, Михаил Александрович. Работайте спокойно. Я сделаю пару звонков, и никакого расследования не будет.

– Это вы не беспокойтесь, Гиви Автандилович, – отвечаю спокойным, будничным тоном. – Расследование будет. Обязательно. Я сам сделаю пару звонков.

Когда-то будучи сильно моложе, имел глупость поддаваться давлению. Иногда. Не то чтобы прогибался до пола, но и мощного отпора не давал. И стыдно признаться, страшился. Но сейчас вам не тут. Чем он меня пугает? Что мне может грозить? Реальный срок? Чо, правда? Да и посадка в колонию мне не особо страшна, с моими нынешними возможностями. Меня в любой колонии и зэки, и администрация будут холить и лелеять.

А реально мне может грозить только лишение премии и выговор в личное дело. Ой, боюсь, боюсь! Да как же пережить такой ужас, ха-ха-ха! При нынешнем-то дефиците специалистов. Плюс любой судмедэксперт подтвердит, что в том состоянии для алкаша Смирнова даже небольшая доза спиртного – смертельный яд. И ни при чём тут хоть мои назначения, хоть Пархоменко.

– В смысле? – теряется Автократыч. Оба они с Пархоменко смотрят на меня так, словно я только что превратился в зеленого человечка с рожками на голове. – Михаил Александрович, вы это чего?

С одной стороны, сам подставился и позволил этим павианам относиться к себе, как к мусору. Слишком увлекся работой, особенно в свете своих новых способностей… Вот эта сволочь и решила, что на мне можно бесконечно и безнаказанно ездить. Поначалу за моей спиной что-то мутили с ведомостями, а так как я не отреагировал, решили открыто и нагло предложить рабство. А что, вдруг прокатит?

Хотя чего это я сам на себя всё накладываю? Не мог я тогда отвлекаться ни на что. Глубокая и вдумчивая работа требует абсолютного сосредоточения. И плоды есть. Настала пора ими пользоваться.

С усилием встаю из слишком мягкого кресла, пинком отодвигаю его от стола. Опираюсь обеими руками о столешницу и нависаю над Автократычем. Знаю, как он этого не любит. Именно поэтому.

– А я это того, Гиви Автандилович, что считаю служебное расследование совершенно необходимым. Давно назревшим. Говорите, действия Пархоменко в отношении Смирнова были профессиональными и своевременными? Но это же вы утверждаете. Если оно и правда так, то зачем опасаться проверки? Всегда же хорошо проконсультироваться с экспертами. Как-никак о человеческой жизни речь идет.

– Да ты чё, брателло, совсем берега попутал?! – встревает Пархоменко. – Твои же назначения будут разбирать!

– В своих назначениях я уверен. А ты, герой-любовник? В последнюю неделю за Смирнова отвечал ты. Да и кроме смерти этого алкаша у нас тут много интересного найдется для комиссии. Например, почему назначений китайских витаминов в историях болезни нет, а в рекомендациях, которые пациенты получают на руки, они есть? У меня пачка рецептов уже накопилась, и на всех ссылка на тебя, брателло, как на агента-распространителя. Да и прочее. Почему, например, два месяца назад были выделены средства на новый вертикализатор, а отделение его до сих пор не закупило?

С удовольствием смотрю, как Автократыч бледнеет. Воображал, я ни о чем не догадываюсь. Вот почему полезно дружить с коллегами – у Светы сестра в бухгалтерии работает, так что многие махинации Автократыча мне прекрасно известны.

– Вы уволены, – шипит Автократыч. – Сдайте дела доктору Пархоменко и немедленно покиньте отделение!

Тут уж я не выдерживаю и начинаю смеяться:

– Вы чего, американских сериалов насмотрелись? Я свои права знаю. Если попробуете уволить меня по статье, к служебной проверке из министерства добавится трудовая инспекция. Для нее тут тоже немало интересного, одни только махинации с учетом рабочего времени чего стоят…

– Да ты совсем оборзел, что ли! – орет Пархоменко. – Как с начальством разговариваешь?!

Он в два шага обходит стол и хватает меня за грудки. Ткань халата трещит под его пальцами.

– Не много на себя берешь, утырок?! – шипит Пархоменко мне в лицо. От него отвратительно пахнет вчерашним перегаром и пижонским одеколоном. – Да ты хоть знаешь, какие люди за нами стоят? Они тебя в порошок сотрут, падла! Ты же никто, плюнуть и растереть!

В драке мне эту тушу не одолеть… Что же, у нас есть другие методы. Коротко вздыхаю и заныриваю в Тень. Мышцы и нервы Пархоменко видны здесь как переплетения мерцающих тканей и нитей. Эге, а наш здоровяк изнутри-то гнилой весь, желудок ни к черту, и геморрой на второй стадии, стремительно переходящей в третью… Врач, запустивший собственное здоровье – классика! Ну да я не лечить его сейчас буду.

Концентрируюсь на мышцах его правой руки. Усилием воли резко повышаю их тонус – не до разрыва тканей и связок, но так, что сейчас будет очень неприятно… Выныриваю. Пархоменко коротко взвывает и отшатывается от меня, сдвинув стол и прижав кресло Автократыча к стене.

– Что, брателло, судорога? – спрашиваю сочувственно. – Это ничего, это бывает. Потерпи, сейчас снимем спазм…

Пархоменко вжимается в стену и баюкает правую руку, словно младенца. Спокойно подхожу к нему, откалываю от халата бейдж и аккуратно тыкаю в мышцу иголкой. Классический способ быстро снять спазм.

– Через десять минут все пройдет, – дружелюбно улыбаюсь. – Ты бы, это, за микроэлементами в питании следил, брателло. Калий с магнием пропей, только не китайский, а обычный, из аптеки. Ну и физкультурой надо заниматься, и нервничать поменьше.

«Бисура», – добавляю про себя из лексикона моего ехидного татарского дедушки. Давно покойного. Обожал он насмешничать над окружающими.

Давно догадывался, что мой дар способен не только лечить, но и наносить вред. Хотя что тут догадываться, каждый знает, что скальпелем зарезать можно. Как-то надеялся, что до этого не дойдет – напрасно, конечно. Голова закружилась, перед глазами все плывёт – слишком резко нырнул в Тень, без подготовки.

А ведь я, пожалуй, мог сейчас проделать с этим гадом Пархоменко куда худшие вещи, чем банальная судорога…

– Что за балаган вы устроили, коллеги! – запертый в кресле между столом и стеной Автократыч пытается взять ситуацию под контроль. – Как не стыдно? Так, Михаил Александрович, чего вы все-таки добиваетесь? Быть частью нашего дружного коллектива вы не хотите, увольняться тоже не хотите! Чего вам нужно?

– Мне нужно работать в нормальных условиях. Моя ставка – тридцать девять часов, я буду отрабатывать ее, и ни минутой больше. Вести буду до пятнадцати пациентов, строго по нормативам. Премию получать каждый месяц и квартал. И за все уже отработанные сверхурочные. В четырехкратном размере.

– В трехкратном, – Автократыч начинает торговаться на автопилоте.

– Нет. В четырехкратном. Двукратная оплата сверхурочных положена по закону, а скупой платит дважды. Свои обязанности буду выполнять добросовестно. Чужие – фтопку. Шантажа и хамства спускать не собираюсь.

– Но Михаил Александрович, вы же лучший реабилитолог в отделении! – Автократыч быстро соображает, что угрозы не сработали, и переходит к лести. – Может, возьмете все-таки еще полставки? Совершенно официально! Подумайте о пациентах, это ведь в их интересах!

– О пациентах как раз и думаю. Как настоящих, так и будущих. В их интересах, чтобы я мог работать и сегодня, и через год, и через десять лет. А не вогнал себя в гроб непосильной нагрузкой, как бы вам ни хотелось. Заботясь о себе, забочусь о них. У меня все. Жду сегодня в течение дня новый график дежурств, официальный и адекватный моей ставке. Собственно, вон тот подойдёт, – тычу пальцем.

– Ну, вот и славно, что мы наконец договорились, – Автократыч пытается держать хорошую мину при плохой игре. – В другой раз, если что-то вас будет не устраивать, вы не тяните – сразу обращайтесь ко мне. Мой кабинет всегда открыт для сотрудников! Видите, как мы замечательно можем вместе решить все проблемы!

– Да, вот еще, – оборачиваюсь в дверях. – Об интересах пациентов… О ваших махинациях никуда сообщать не стану. Пока. Но новый вертикализатор отделению необходим. Делайте что хотите, но в течение двух недель он должен быть здесь.

Выхожу из начальственного кабинета с чувством некоего недоумения. А чего это Автократыч так быстро сдал назад? Понятно, что позиция у него слабая, но всё-таки более высокое положение даёт свои преимущества. И я кое-где прокололся, он мог на этом сыграть. Уже в ординаторской на диванчике соображаю. До полной увлечённости Тенью никогда не был особо уступчивым. Не зря же он меня постоянно премий лишал. По каждому поводу.

Глава 3 Врач, исцелись сам

На сестринском посту опять сидит полицейский и заполняет протокол. Не могу припомнить, это тот же, что приходил в прошлый раз, или уже другой. Вид у них у всех одинаково замотанный, потрёпанный, как заношенный до заплаток пиджак.

Спрашиваю Свету:

– У нас опять кто-то умер?

– Неа, – отвечает сестра, не поднимая головы от чьей-то историй болезни. – Хотя такими темпами кто-то скоро умрет, но, слава Богу, не у нас. Женщина, двадцать семь лет, два сломанных ребра, разрыв селезенки, множественные гематомы. Госпитализирована из дома по скорой, прооперирована, состояние стабильное. Третья палата.

Дело ясное, но уточняю для порядка:

– Побои?

Полицейский отрывается от протокола и закатывает глаза к потолку:

– Потерпевшая утверждает, будто упала с лестницы. А я полдня потратил. И зачем, спрашивается, вызывали полицию, если это «падение с лестницы»?

Кавычки он обозначил, согнув в воздухе на руках по два пальца.

– Ну, вы же знаете, у нас проверки, – оправдывается Света. – В выписке отделения травматологии указано «предположительно насильственные травмы, тяжкие телесные повреждения». Если мы не сообщим в полицию и проверка это выявит, всех на уши поставят, а нам это зачем?

– Да понятно все, – полицейский вернулся к протоколу. – Просто и вы поймите, я уже на неделю квартальный отчет просрочил, а надо постоянно выезжать на такие вот «падения с лестницы». И еще к мужу ее тащиться, отлавливать его и то же самое выслушивать. Ну да, лестница – это еще что. На днях одна такая же с ножевым была, так пришлось писать в протокол: «чистила яблочко, нож соскользнул, сама себе нанесла травму».

– Же-есть, – рассеянно тянет Света, раскладывая листы назначений.

Что поделать, истории такого рода привычны и полицейским, и медикам и особых эмоций не вызывают.

Беру с поста историю болезни и иду в третью палату. По опыту подобных случаев ожидаю увидеть расцвеченное фингалами лицо, но дамочка выглядит неплохо – по лицу муж не бил. Аккуратно причесана и даже, кажется, подкрашена. Смотрит с каким-то… вызовом, что ли. Интересная женщина, жаль, угораздило связаться с мудаком...

– Рассказывайте, что у вас случилось… Только мне, пожалуйста, про лестницу не надо врать. Я не полицейский, к ответственности никого не привлекаю. И тем более никому не судья. Мне, как врачу, необходимо знать, что именно произошло, чтобы корректно назначить лечение, вот и все.

Дамочка смотрит на меня, беззвучно шевелит губами и вдруг безо всякого предупреждения начинает бурно рыдать. Эй-эй, нам только расхождения швов не хватало! Выскакиваю в коридор, наливаю холодной воды из кулера, возвращаюсь в палату, протягиваю пациентке пластиковый стаканчик. Хватает жадно и пьет так, словно сорок дней ходила по пустыне.

– Успокойтесь, пожалуйста. Все плохое уже закончилось, – в таких ситуациях работают не столько слова, сколько тон. – Здесь вы в безопасности. Если вам тяжело говорить сейчас, расскажете позже, ничего страшного. Давайте мы быстренько проведем осмотр…

Но дамочку уже прорвало. Терзая не виноватый ни в чем, отчаянно стонущий пластиковый стаканчик, она вываливает мне историю своей жизни. Он ее так любил, так любил… никто больше так красиво не ухаживал, совсем как в романах… потом сорвался в первый раз, тогда обошлось без больницы, и прощения на коленях просил, подъезд завалил цветами… свадьба и беременность были как сказка… а потом она как-то выпила лишнего в баре с подругой, танцевала с кем-то, он нашел ее, отвез домой и… но она же виновата сама. И в другой раз тоже, истерила, выносила ему мозг, вот он и не сдержался. А сейчас рубашки его не постирала, ему не в чем было на работу идти…

Слушаю, сочувственно кивая. Только бы не принялась рыдать по новой. Гоню возникшую на периферии сознания мысль, что девушка сама напросилась. Всё равно мужик не адекватный. Можно ведь просто сказать, да хоть наорать, хлопнуть кулаком по столу…

Вообще выслушивать пациентов – не мое дело, пусть к психотерапевту записываются, если неймется излить душу, а моя работа – восстанавливать тела. Сколько раз зарекался учить больных жизни, бесполезно это, напрасная трата сил… И все-таки тронула меня эта девчонка. Молодая совсем, запутавшаяся, и ребенок там еще в этом их аду… Не выдерживаю:

– Вы же понимаете, что так продолжаться не может. Это уже третья госпитализация с побоями, которые вы упорно выдаете за несчастные случаи. До четвертой вы можете и не дожить. А у вас дочь, подумайте о ней, раз о себе не думаете.

– Да я все понимаю, доктор, – всхлипывает, но, по счастью, не рыдает больше. – Надо уйти от него, развестись надо… Но сил совершенно нет. Как подумаю, что придется квартиру искать, работу, дочке няню или садик… Руки опускаются. Сил нет.

Пожимаю плечами и приступаю к осмотру. В медицинском отношении случай простой, скучный даже, реабилитация самая элементарная. Непонятно, зачем эту пациентку к нам определили, могли бы дней пять понаблюдать в травматологии и выписать. Наверно, и там кто-то ее пожалел, не стал отправлять домой к этому уроду, решил дать время восстановиться, одуматься… Вряд ли сработает, конечно. И все мои таланты, связанные с Тенью, тут не помогут…

А почему, собственно, не помогут? На упадок сил жалуются многие пациенты, и я помогаю им восстановиться. Тут, конечно, психика, а не тело… Но ведь гормоны и нейромедиаторы – та же физиология. Мне не нужно менять ее сознание, она же все прекрасно понимает… просто дать ей силы сделать то, чего она сама хочет. Возможно ли это? Я не узнаю, если не попробую. Осмотр уже закончен, но я как бы случайно касаюсь плеча пациентки и ныряю в Тень.

Основные линии ее тела мерцают тускло. Да, про упадок сил она не придумала. Девушка и правда слабее, чем многие пациенты с куда более тяжелыми травмами, она словно… едва присутствует. Концентрируюсь и вливаю силу не в конкретные органы или ткани, а в организм в целом.

Что-то идет не так! Не могу четко определить, но чувствую, что так не должно быть. По нитям бегут неровные сполохи, они мерцают, переливаются… прекращаю процесс и выныриваю.

Пациентка сидит на кровати и громко, яростно, истерически хохочет. Тело бьет крупная дрожь. Скрюченные, словно когти, пальцы разрывают футболку, потом простыню и тянутся к ее же лицу… Перехватываю запястья, не позволяю ей разодрать себе кожу… Она рычит, рвется из моих рук. Да откуда в хрупкой девушке столько силы?

Света врывается в палату. Кричу ей:

– Успокоительное, быстро!

Пару минут спустя все заканчивается. После укола девушка сразу обмякла и вроде бы заснула. Проверяю – слава богу, швы не разошлись. Хоть успокоительное нужно нам не так уж часто, умница Света разыскала его мигом.

– Она чего, еще и психическая? – спрашивает медсестра. – В истории болезни ничего такого не было.

– Не знаю, все может быть…

Перевожу дух. И что на меня нашло? Ломанулся не в свою область, спаситель хренов… Научился помогать больным с травмами и тут же души исцелять полез, мессия областного масштаба. Хотел спасти человеку душу, а вызвал банальный истерический приступ. Верно древние говорили: «Врач, исцелись сам».

***

Моя смена закончилась десять минут назад. Заполняю последнюю историю болезни, когда в ординаторскую вбегает запыхавшаяся Света:

– Михал Лексаныч, пациента перевели из хирургии! В третьей палате.

– У меня на сегодня всё, – отвечаю, не отрываясь от бумаг. – Сейчас Пархоменко заступит на дежурство, он и оформит.

В последние две недели наслаждаюсь стандартным рабочим графиком, без переработок, сверхурочных и «неожиданных замен, пожалуйста, только сегодня». Это ощутимо пошло мне на пользу: ушли головокружение и слабость в коленях, перед глазами перестали мигать черные точки. Я стал нормально спать и с аппетитом есть. Пациентов у меня теперь меньше, но зато каждому уделяю максимум внимания – как обычными медицинскими методами, так и вновь открытыми.

– Ну, пожалуйста, Михал Алексаныч, посмотрите этого больного, – не унимается Света. Замечаю, что прекрасные глаза переполнены слезами. – Там перелом шейного отдела позвоночника, только прооперировали, состояние тяжелое…

– Что такое, Светочка? Родственник, что ли, кого-то из наших?

– Да нет, не в этом дело… Просто… Мальчик совсем, шестнадцать лет. Переходил улицу на зеленый, и какая-то сволочь его сбила.

Отрываюсь от бумаг, внимательно смотрю на сестричку. Вообще у медиков быстро вырабатывается профессиональное равнодушие к пациентам и их бедам, и Света не была исключением. Иначе на нашей работе не выжить – если каждую трагедию принимать близко к сердцу, недолго до выгорания и нервного срыва. Но и на старуху бывает проруха, иногда даже прожженный циник возьмет да и проникнется судьбой какого-то пациента. Хорошие отношения со Светой мне дороги, просит она о чем-то редко, можно, в виде исключения разок пойти ей навстречу… Тем более что в последние дни не перегревался, чувствую себя хорошо, могу, пожалуй, занырнуть в Тень без ущерба для себя. Разочек.

Автократыч после того разговора сделался сама любезность, да и Пархоменко не лезет больше со своим панибратством, работает вполне приемлемо. Он вообще-то неплохой хирург, когда не разгильдяйствует.

– Пожалуйста, Михаил Александрович, – Света подошла к столу вплотную, взяла мою руку в свои. – Знаете же, наверно, что о вас говорят… У вас ведь… сила какая-то, да? Эти, ну… экстрасенсорные способности?

Сначала довожу её до смущения долгим скептическим взглядом – назову его отрезвляющим, – удручённо вздыхаю. Ещё бы устало завести глаза к потолку, как бы прося у небес сил терпеть глупости неразумных. Но хватит и этого.

– Свет, ты таких экстрасенсориков можешь часами рассматривать в сети. Нагугли запрос «мастера 80-го уровня» и любуйся. Скейтбордистами, паркурщиками, фристайлистами, просто очень ловкими людьми.

Убедил? Не знаю. Лучше контрольный выстрел сделать:

– Мастер-виртуоз в любом деле производит впечатление волшебника. Я сам уже не всегда могу сказать, по каким признакам диагностирую то или иное. Их десятки, а сочетаний – как бы не миллионы. Психосоматику широко использую, про акупунктуру много читал и кое-что опробовал…

Хватит. А то придётся в режим длинной лекции входить.

– Предлагаю джентльменский договор. Мальчика посмотрю, а ты и сама не будешь эти глупости распространять, и других высмеивать станешь. Не хватало мне ещё сумасшедших вокруг с их дурацкой верой в мистику…

Куда ж она денется? А мне не жалко навстречу симпатичной девушке пойти. Которая к тому же не за себя просит…

Парнишка действительно вызывает симпатию. Когда вхожу в палату, вижу, как он пытается успокоить оцепеневшую от горя мать и одновременно шутит с молоденькой санитаркой. Только когда всех отсылаю, он становится серьезным:

– Вы только скажите пожалуйста моей маме, что все будет хорошо, что я восстановлюсь! Ну, наговорите чего-нибудь…

Хмурюсь:

– Ты разве не знаешь, что врать матери нехорошо?

– Ну, пожалуйста, доктор! Она сама не своя… Ей нужно время, чтобы привыкнуть.

– Не буду я никого обманывать. Скажу твоей матери все как есть: ты восстановишься. Не быстро. И будет нелегко, придется поработать. Мы поможем, но зависит все от тебя в конечном итоге.

– Доктор, скажите, что нужно делать? Я знаю, как раньше уже не будет, но хотя бы ходить я смогу?

Чуть колеблюсь. Историю болезни я прочитал. Тут не только позвоночник, тут политравма: сломаны четыре ребра и рукоятка грудины, и, будто этого мало, еще и кости таза повреждены. Тяжелый случай. Эх, носит же земля долбоящеров, которые не тормозят перед пешеходными переходами…

– Если будешь выполнять назначения, заниматься лечебной физкультурой и не станешь себя жалеть – прогноз хороший.

– Физкультура? Люблю, умею, практикую! У меня разряд по легкой атлетике! Покажите скорей, что мне делать, как заниматься?

Да, большинство пациентов нужно долго уговаривать начать двигаться после травмы, а этого, похоже, придется придерживать.

– Не так резво, юноша, всему свое время…

Задаю дежурные вопросы, провожу осмотр – сперва обычными методами, а после ныряю в Тень. Оттуда еще лучше видно, как же сильно парнишку раскатало. Тут реабилитации на месяцы… Но этот пациент выдержит: и организм до травмы был в хорошем состоянии, и характер бойцовский. Осторожно касаясь мерцающих нитей, ускоряю кровообращение, усиливаю регенерацию нервных волокон, активизирую защитные системы организма, уменьшаю боль. После истории с избитой девушкой я стал предельно осторожен, работаю только с тем, в чем железно уверен, и все время мысленно сверяю то, что вижу в Тени, с данными анализов и рентгеновскими снимками. Та девушка уже выписалась, истерические припадки не повторялись. Что она решила делать дальше со своей жизнью, она мне не рассказывала, а я не навязывался с душеспасительными беседами.

По своим ощущениям провожу в Тени около получаса. По счастью, для внешнего наблюдателя это секунда-две, иначе осмотр выглядел бы странно.

Выходя из палаты, хватаюсь за дверную раму, чтоб устоять на ногах. Здравствуйте, головокружение и точки перед глазами, давно не виделись… Я даже не понял, как передо мной возник Автократыч и принялся что-то говорить, возбужденно махая руками.

– Что вы сказали? – переспрашиваю.

– Срочно нужна консультация в ревматологии! – повторяет Автократыч. – Понимаю все про ваш рабочий день, но случай чрезвычайный!

– В ревматологии? Там кто-то с травмой?

– Нет. Подагра, обострение.

– При чем тут я? Это не мой профиль… И смена уже час как закончилась. Я ведь говорил вам, что не буду больше брать дополнительную нагрузку. Хотите вернуться к этой беседе?

– Нет-нет, что вы, мы ведь все тогда так хорошо обговорили, – Автократыч преданно заглядывает мне в глаза. – Но вы поймите, тут чрезвычайный случай!

– Чего чрезвычайного? Обычная подагра…

– Но у кого! Это же Надежда Сергеевна! Тёща губернатора!

– Да хоть сам губернатор. Я тут при чем?

– Ну вы, что называется, поучаствуете в консилиуме, – Автократыч энергично жестикулирует, как бы давая понять, что речь идет о некоей формальности.

– Давайте завтра. На часок заглянуть смогу. Мне восстановиться надо. Если бы вы в середине смены подошли, нет проблем. А сейчас я, как лимон, выжат. Я – человек всё-таки, а не лечащая машина.

– Михаил Александрович, дорогой, поймите – ситуация экстренная! – Автократыч умоляюще складывает на груди пухлые ручки. – Пациентка испытывает сильные боли, а стандартные средства применять нельзя из-за сопутствующих заболеваний! Если мы что-то сможем для нее сделать, хотя бы приложим все усилия, губернатор в долгу не останется! Кстати, простите старика, забегался и забыл… вот должок вам собрал за прошлый квартал, как договаривались.

Сует мне конверт. Открываю, не спеша пересчитываю купюры. Здесь раза в два больше официального, как мы договаривались.

– Поймите, Михаил Александрович, такая возможность раз в сто лет выпадает! Экстренная помощь вип-пациенту поможет получить дополнительное финансирование! Не один только вертикализатор закупим, а весь парк тренажеров обновим! Из Германии прямой поставкой!

Задумчиво хмыкаю. Тренажеры – это и в самом деле позор отделения. Двадцать первый век, областная больница, а оборудование разве что не с советских времен стоит. Сколько я грустил над каталогами современной реабилитационной техники… Неохота, конечно, идти навстречу Автократычу с его аппаратными играми. Но обновить все тренажеры… это же какие открывает возможности!

– Допустим, я соглашусь в виде исключения, – уступаю я. – Но что я сделаю-то с подагрой? Прекрасно же знаете, что это не мой профиль!

Автократыч отводит глаза. Да уж, он не простодушная Светочка, чтобы говорить вот так в лоб о моих экстрасенсорных способностях. Но слухи гуляют, и Автократыч определенно надеется, что я сделаю… что-то эдакое.

В конце концов, дойти до ревматологии мне не сложно, даже переобуваться не придется – корпуса соединены надземным переходом. Автократыч изо всех сил старается вести себя прилично в последнее время, можно проявить добрую волю и пойти ему навстречу. А чудеса… чудес никто не вправе требовать. Ни от меня, ни в целом от жизни.

Если уж совсем честно, то Автократыч выступает в роли сильного соблазнителя. В самом начале, получив чудесный дар видеть организм изнутри в формате 3D, был им очарован непреодолимо. Всегда стоит заметных усилий отказаться от очередного сеанса погружения в микрокосм человеческого тела. Я всерьёз захвачен страстью первоисследователя ранее не виденного никем, а тут очередной выход к ранее неизвестному. Во мне прямо зудит от интереса посмотреть на новую для меня болезнь изнутри…

– Ладно, зайду, раз такое дело…

Отделение ревматологии встречает меня истеричным собачьим тявканьем.

– Вы тут с ума посходили? Почему в больнице животное? – ору на первую встреченную санитарку, забыв, что нахожусь не в своей епархии.

– Так… Надежда Сергеевна… вип-пациентка же… – бормочет растерянная женщина. – А вы к ней? Проводить вас?

– Да уж сам найду…

В элитной палате толпятся несколько врачей. Они стараются придать себе деловой вид, но по их растерянным взглядам я сразу понимаю, что проблема наша простого решения не имеет. Маленькая собачка на руках лежащей в постели старухи заходится истошным гавканьем. Распоряжаюсь:

– Немедленно уберите животное из палаты! Иначе я не буду работать.

– Но это же Масик! – возмущается старуха. – Он один меня жалеет!

– Вы чего хотите – чтобы вас жалел Масик или чтобы вам попытался помочь квалифицированный специалист?

Что-то такое старуха улавливает в моем тоне и поворачивается к санитарке:

– Масика отнесите водителю, он внизу ждет.

В палате наконец становится тихо. Просматриваю анамнез. Назначения… болевой приступ это купировать не может. А почему не назначить более серьезные препараты? Да, понимаю, состояние почек, никто не хочет рисковать. Сложный случай.

– Вы, вроде, из хирургии, доктор? – ноет пациентка. – Может, хоть ампутируете мне ногу эту проклятущую? Так больно, сил нет никаких…

Поджимаю губы. Коварная болезнь – подагра. Помню, как удивился на втором курсе меда, узнав, что она существует на самом деле, а не только в романах. В прежние времена от нее страдали аристократы, поскольку развивается она на фоне неумеренного употребления вина и мяса. Теперь эти плотские утехи стали доступнее, но заболевают в основном мужики. А тут, надо же, дама…

– Вы диету соблюдали, Надежда Сергеевна?

– Старалась, доктор, но очень уж стейки с красным вином люблю, грешна… Подумайте сами, много ли остается человеку радостей в мои годы? – Надежда Сергеевна покачала головой, отчего все ее три подбородка пришли в движение. – Надеялась, обойдется как-нибудь, три месяца уже приступов не было. Прошу вас, сделайте хоть что-нибудь, я же с ума сойду от боли, не доживу до утра… А зятек мой в долгу не останется. Скажу ему: пока он не купит в больницу все, что им там надо, да чтобы по высшему разряду, я от него не съеду…

Подагра неизлечима. Даже ампутация больной ноги не помогла бы – соли отложились бы в других суставах. Раз медикаментами проблему сейчас не решить, мне остается только со значением покачать головой и поставить подпись под протоколом консилиума, предписывающего строгое соблюдение диеты и практически бесполезные обертывания. Помочь здесь может только чудо, а свой лимит чудес на сегодня я израсходовал. Да и шестнадцатилетний атлет, сбитый на переходе, заслуживает чуда куда больше, чем омерзительная старуха, которая не смогла элементарно справиться с обжорством…

От этих мыслей мне самому делается неуютно. Кем я себя возомнил – судией? Делю пациентов на агнцев и козлищ? Решаю, кого избавить от боли, а кого оставить страдать? Эдак далеко можно зайти, Михаил Александрович… Причем профессиональное выгорание и следующая за ним профнепригодность – еще не самое страшное.

Я, конечно, измотан, ну да где наша не пропадала. Предела своим способностям я так и не обнаружил. А вдруг его вовсе нет на самом деле? В крайнем случае отлежусь завтра, возьму больничный, Автократыч точно не станет возражать, если этой тетке сейчас станет хоть чуточку лучше. А второй шанс заполучить новые тренажеры когда еще выпадет… Да и интересно посмотреть изнутри на запущенную патологию суставов, к нам-то с таким не кладут. Была не была!

Осторожно ощупываю больной сустав. Надежда Сергеевна коротко взвизгивает, при подагре даже самое легкое касание воспаленного сустава отзывается сильной болью. Но это в реальности, воздействия через Тень пациенты не чувствуют. Привычно вдыхаю воздух и ныряю в Тень. Здесь больной сустав выглядит еще хуже, чем на рентгеновском снимке. Отложившиеся соли подсвечены рубиновым – такого яркого цвета ауры я прежде не видел. Купирую боль. Стараясь не повредить здоровые ткани, осторожно, словно при игре в дженгу, начинаю размывать солевое отложение. Кажется, ничего настолько сложного в Тени я еще не делал! По лбу стекают капли пота, но я не могу отвлечься, чтобы стереть их. Рубиновое свечение постепенно тускнеет.

Впервые уже здесь начинает накрывать симптомами отходняка – голова кружится, перед глазами какая-то рябь… Но прерывать начатую работу – западло, неуважение к собственному труду. Стискиваю зубы и довожу дело до конца. Суставу далеко до здорового голубоватого свечения, но все-таки красное становится менее интенсивным, и я вижу, что процесс очищения пошел. Выдыхаю и выныриваю.

То есть, пытаюсь вынырнуть. Не получается. Там, где всегда был выход, сейчас словно бы стеклянный потолок. Что, доигрался в чудо-доктора? Знал же, с самого начала интуитивно понимал – часто нырять в Тень нельзя!

Усилием воли унимаю панику. Спокойно! Как-то же я делал это всегда… черт, даже не задумывался, как, оно само получалось. Надо просто собраться и повторить все, как обычно: оттолкнуться от дна и направиться вверх, к выходу…

Снова бьюсь о поверхность, прежде неизменно проницаемую. Тело сводит судорогой. Хватаю ртом воздух – а ведь раньше никаких проблем с дыханием тут не было! Теряю контроль над мышцами, перед глазами быстро темнеет. Собираю себя для еще одной – последней, понимаю это отчетливо – попытки. На чистом отчаянии рвусь вверх – и снова бьюсь о невидимую преграду.

Плавно опускаюсь на дно. В гаснущее сознание приходит ясное понимание, что из Тени мне уже не выплыть.

Глава 4 Штатного сообщения не предусмотрено

Передо мной медленно движется блюдо с фиолетовыми шариками. Его сменяет тарелка белых брусочков, уложенных в изящную пирамидку. Похоже, тут что-то вроде конвейера с едой… если, конечно, это действительно съедобно, для человека по крайней мере.

– Приветствую тебя, архонт.

Поворачиваю голову. Мне дружелюбно улыбается паренёк азиатского вида… похоже, китаец. Аккуратная стрижка, джинсовая курточка, футболка с легкомысленным принтом. Сидит он, как и я, на высоком барном табурете. Во взгляде не только дружелюбие, но и непонятный для меня пиетет.

Отвечаю вежливо:

– И тебе не хворать… прости, не знаю, кто ты.

– Ты можешь называть меня, к примеру, Чжун Ни. Одно из моих имен в вашем мире. Довольно удачный был заход, надо сказать.

– Почему назвал меня архонтом?

– А как назвать человека, ставшего магом в немагическом мире? Разве это не достижение? Даже не припомню такого… нет, появлялись, конечно, пророки, но это совсем другой аспект. А я помню очень много, ты уж поверь.

Неожиданно. Вдвойне. Встретить в неожиданном месте странного фаната всякой фэнтезийной чепухи. Чжун Ни неожиданно – он когда-нибудь сегодня закончится, этот каскад неожиданностей, – смеётся.

– Мне не надо втирать про виртуозное мастерство, – вокруг умных глаз возникают лучами мелкие морщинки. – Я не твоя медсестричка Света, которой ты голову морочил.

Смотрю, как уползает блюдо с маленькими осьминожками, сменяясь корзиной разномастных листьев.

– В нашем, значит, мире, – вспоминаю о ещё одной царапнувшей меня мелочи. – А сейчас мы, выходит, в каком-то другом?

– Это как посмотреть, – паренек ловко цепляет осьминожку палочками и кидает на поверхность перед собой… похоже, это жаровенка. – Ты мало чем интересовался, кроме работы, так что для тебя это кафе вполне может считаться другим миром. Но вообще-то оно в трех кварталах от твоей больницы. На улице Героев-Панфиловцев, если быть точным.

Знакомое с детства название придает уверенности. Оглядываюсь. Под постерами с золотыми иероглифами на алом фоне – самая обычная штукатурка, довольно облезлая. Под потолком, украшенным красными фонариками, надрывается древний лопастной вентилятор. Вдоль конвейера, по которому ползут тарелки с едой, расставлены десятка три высоких табуретов, но людей, кроме меня и моего собеседника, в кафе нет.

– Тут днем обычно мало народу, местные про это заведение не знают, а китайцы приходят по вечерам, – поясняет Чжун Ни.

– Ага, – говорю. – Что же, спасибо, что показал такое интересное место. Зайду сюда, как будет настроение на что-то экзотическое. А сейчас, пожалуй, пойду. Рад был познакомиться.

Китаец добродушно и поощрительно улыбается. Слезаю с табурета и направляюсь к двери. Никто не пытается меня остановить. Дешевая пластиковая ручка легко поддаётся, но сама дверь не движется, не важно, толкаю я ее или тяну. Понимаю, что дело не в том, что дверь заперта – ее и вышибить-то можно одним пинком. Просто за ней ничего нет.

– Я сделал отражение только этого помещения, – поясняет Чжун Ни. – Видишь ли, мы сейчас не так чтобы на улице Героев-Панфиловцев… и вообще не в твоем мире, если уж честно. Да ты присядь. Вот, угощайся, твою жаровню я разогрел. Рекомендую начать со свинины в кисло-сладком соусе.

Он снимает с конвейера одну из мисок и палочками выкладывает несколько кусочков на жаровню перед моим стулом. Мясо тут же принимается шкворчать.

Отхожу от двери и залезаю на табурет. Глупо стоять, когда китаец сидит.

– Так что же, выходит, я… умер?

Мясо аппетитно пахнет, и я вспоминаю, что время позднее, а поужинать сегодня не успел. Неподобающие какие-то мысли для мертвеца…

– Сам понимаешь, что умирать тебе не с чего, – спокойно отвечает Чжун Ни. – Тридцать неполных лет, никаких вредных привычек, организм в хорошем состоянии. Если не считать накопившегося переутомления, но от такого не умирают. Советую перевернуть мясо, а то снизу оно пересохнет, а сверху останется сырым.

Вытаскиваю палочки из бумажной упаковки, разламываю, подцепляю ломтики мяса и переворачиваю. Хорошо, что Лера любила ходить по суши-барам, так что азиатскими приборами я пользуюсь довольно уверенно.

– Произошло другое, – продолжил рассказывать Чжун Ни. – Ты посещал территории, которые для обитателей вашего мира не предназначены. Когда ты потратил слишком много сил, лазейка, через которую туда проникал, захлопнулась. Что же, иногда стоит совершить ошибку хотя бы ради того, чтобы знать, почему ее не следовало совершать.

– И как мне теперь вернуться… – понемногу свыкаюсь с дикостью моей ситуации, – в свой мир?

Подхватываю с жаровни ломтик, держу пару секунд в воздухе и отправляю в рот. Да, лучше мяса может быть только мясо, поджаренное только что.

– К сожалению, простого пути в твой мир отсюда нет. Как вы говорите теперь… штатного сообщения не предусмотрено. Но если хочешь, создам для тебя отражение твоего мира, как создал отражение этого кафе. Там будут твои коллеги, пациенты, приятели, даже девушка к тебе вернется… хотя скорее не вернется, ведь ты этого на самом деле не хочешь. Не беда, встретишь другую, более тебе подходящую. Ты даже сможешь лечить больных при помощи магии – не слишком мощной, иначе ты потеряешь веру в реальность происходящего, но довольно действенной. Правда, на самом деле тебя будут окружать не настоящие люди, а фантомы. Но ты позабудешь этот разговор и ничего не заподозришь.

Я дожевал мясо. Пусть и иллюзорное, оно оказалось замечательно вкусным.

– Но разве я не пойму, что вся моя реальность – подделка?

– Может, пару раз после стаканчика-другого вина тебе придет в голову мысль об иллюзорности всего сущего, но ты быстро отбросишь ее как пустое философствование. Проживешь долгую жизнь со своими заботами и тревогами, но, в целом, довольно счастливую. Устраивает это тебя?

– Нет, – отвечаю решительно. – Жить в иллюзии я не согласен. А другие варианты есть?

– Как знаешь. – Чжун Ни разливает холодный зеленый чай с лимоном из пластикового кувшина по граненым стаканам. – Мидии брать не советую, они здесь несвежие. А вот эта рыба выше всяких похвал. Путь существует, но он долгий, сложный и опасный. Ты можешь вернуться домой кружной дорогой – через другой мир. У него даже имя тяжелое – Танаид. И чтобы пройти через Танаид, тебе придется исправить его.

– Исправить? – хмыкаю. – И кем же я буду в этом, как его, Танаиде, чтобы исправлять его? Великим магом? Всемогущим императором?

– Да отчего бы тогда сразу не богом? – ухмыляется Чжун Ни. – Нет, это слишком погрузило бы тебя в заботы Танаида, и ты не смог бы распознать его суть. Ты будешь… как вы теперь говорите… бомжом.

– Как заманчиво звучит…– полагаю, настолько умной сущности не надо показывать табличку «Сарказм».

Подрумяненная на жаровне рыба и правда чудо как хороша.

– Одаренным, но все же бомжом. Упражняться в выживании в дикой природе не предлагаю, минимальный набор самого необходимого у тебя будет. И язык этого мира ты будешь знать, хоть и не все важное возможно на нем выразить. А вот как ты поладишь с людьми… они в Танаиде, к сожалению, не слишком благородны – в том смысле, какой я когда-то вкладывал в это слово. Могу разве что дать тебе совет, который сформулировал в свое время еще в вашем мире: «В стране, где есть порядок, будь смел и в действиях, и в речах. В стране, где нет порядка, будь смел в действиях, но осмотрителен в речах».

– Это все очень мудро, конечно, но что я все-таки должен сделать?

Чжун Ни задумчиво барабанит пальцами по столу:

– Понимаешь, архонт, если бы я точно знал, что следует делать с Танаидом, я бы попросту создал духа и отдал ему приказ. Это не задача, имеющая правильное решение, которое надо угадать. Ты нужен, чтобы это решение найти. Или не найти, тут уж как получится. Достойный человек не идет по следам других. Рекомендую завершить трапезу сыром тофу.

Не знаю уж, как насчет иных миров, но в местной кухне этот парень определенно знает толк. Кладу на жаровню кусочек сыра и спрашиваю:

– Скажешь мне, кто ты все-таки такой?

Чжун Ни улыбается:

– Я принял облик твоего современника, чтобы не смущать тебя излишним пафосом. Но одно из моих воплощений может быть знакомо тебе в таком виде.

По воздуху проходит рябь, и вместо парнишки в джинсах рядом со мной сидит старик с окладистой бородой и уложенными в узел седыми волосами. На нем шелковый халат с широкими рукавами, а в руках он держит свиток.

Где-то я его видел… а, точно, на мемах в интернете.

– Конфуций.

– Да, так европейцы исковеркали мой творческий псевдоним. И цитаты повырывали из контекста и переиначили, многие до полной противоположности. Но я не в обиде. Благодарю тебя, архонт, за то, что разделил со мной эту скромную трапезу. А теперь тебе пора в путь.

Глава 5 Статус – окружен обезьянами

Новый мир приветливо встречает меня приступом дичайшей головной боли. Словно бы кто-то вскрыл мою черепушку и с дебильным энтузиазмом принялся перемешивать содержимое ржавым гвоздем. Сжимаю виски и жмурюсь, пережидая приступ. Боль не стихает, но понемногу удается к ней приспособиться. Открываю глаза.

Я в небольшом бревенчатом доме с двумя крохотными окнами, на первый взгляд он смахивает на полузаброшенную небогатую дачу. Оглядываю нехитрую обстановку: стол, пара скамеек, сложенный из камней очаг, топчан, на котором сижу… и для каждой вещи в голове всплывает ее название на незнакомом языке.

Несколько минут стараюсь не переводить взгляд с предмета на предмет слишком быстро – привыкаю к новым ощущениям. Потом встаю с топчана и подхожу к очагу. Это оборачивается новым приступом головной боли, причем вызывает ее не само движение, а то, что в голове появляется перевод фразы «я встаю и подхожу к очагу». Похоже, склонения и прочие спряжения зубрить не придется, их правильное употребление каким-то образом в меня загружено.

Час-другой осторожно двигаюсь и изучаю обстановку, привыкая одновременно и к ней, и к встроенному в меня синхронному переводчику. Судя по слою пыли, в домике давно никого не было, но он подготовлен к посещению: возле очага аккуратной стопкой сложены дрова, на столе деревянное ведерко под крышкой, наполненное довольно чистой водой. Нахожу на полке ковшик и с удовольствием пью. Тут же холщовый мешочек с какой-то крупой. Похоже, и дом, и мебель изготовлены без гвоздей.

Открываю дверь, в помещение врывается прохладный свежий воздух. Хижина моя стоит в лесу, неподалеку шумит ручей, в чащу уходит полузаросшая тропа. Лето, так что переохлаждение в ближайшее время мне не грозит. Хуже, что новые слова обрушиваются на меня каскадом, и я поспешно отступаю в глубину комнаты. Пожалуй, на сегодня хватит. Решаю не раздеваться, стягиваю только сапоги. Закутываюсь в тонкое одеяло, устраиваюсь поудобнее на жестком топчане и погружаюсь в сон.

Наутро головная боль притупляется, но весь я как-то подтормаживаю – словно старый компьютер, на который пытаются установить современную игру. Однако элементарные бытовые действия не вызывают больше стремительной перегрузки. Разжигаю огонь в очаге – вместо спичек тут кремень и кресало, так что пришлось повозиться; на русском с трудом припомнил эти слова, а вот на языке этого мира они, по-видимо, относятся к числу распространенных. Как там говорил Конфуций? Танаид? Надо привыкать.

Крупа оказывается чем-то вроде мелкого гороха, и на той же полке удается найти соль в тряпице – серую, но на вкус вполне обычную. Варево получается не то чтобы особо вкусным, но вполне съедобным, не намного хуже обычной больничной каши – или мне так кажется из-за голода. Глиняный горшок, деревянная ложка… да я словно бы в музее народного быта поселился. На пару дней еды хватит, а потом все равно придется выдвигаться и искать людей. Не то чтобы я так уж нуждался в обществе, но врачевание – не та профессия, которая позволяет заработать на жизнь в одиночестве.

Тело мое, родное – и шрам на большом пальце, и обе пломбы в зубах на месте. А вот одежда чужая, но разношенная, причем такое ощущение, что разношена она именно мной. Сапоги и куртка кожаные, рубашка и штаны из грубого светло-серого холста. Швы аккуратные, но по стежкам видно, что одежду шили вручную. Рубаха порвана и потом заштопана в паре мест. Добротные шмотки, хотя не новые и не броские.

Выхожу набрать воды из ручья и замечаю в кустах движение. Похоже, это обезьянка… не слишком проворная почему-то. Пожалуй, это хороший повод проверить, как работают здесь мои способности. Что-то мне подсказывает, что едва ли я тут скоро разыщу рентген, томограф или антибиотики, так что вся надежда теперь на Тень.

Выношу из дома горстку гороха, рассыпаю на берегу ручья. Пару минут спустя обезьянка выбирается из зарослей и начинает жадно поедать угощение. Осторожно тяну к ней руку – она не отшатывается. Касаюсь ее спины и погружаюсь в Тень.

Тень здесь ярче и четче. Весь организм обезьянки становится открыт мне. Первым делом усыпляю своего пациента – не хотелось бы получить укус в качестве платы за лечение. Потом исследую проблему. У зверька – это совсем молодой самец, детеныш еще – повреждена левая верхняя лапка, и рана нагнаивается. То-то мне сразу показалось, что какой-то он вялый для дикого животного. Что же, дружок, попробую тебе помочь. Если не получится – не обессудь. Впрочем, вряд ли ты тут встретишь другого доктора…

Чтобы вскрыть гнойник, придется поработать руками, по старинке – магия тут не помощник. Преодолевая опасения, выныриваю в реальность – сейчас без всяких проблем. Даже не верится, что в прошлый раз у меня возникли трудности на этом моменте, Тень просто так взяла и не отпустила… Достаю ножик, вскрываю ранку, удаляю гной, промываю водой из ручья. Средств дезинфекции здесь нет, так что снова ныряю в Тень. Устраняю воспаление, запускаю регенерацию тканей. А вот от обезболивания воздерживаюсь – глупое животное может начать двигаться слишком активно, и все мои труды пойдут насмарку. Возвращаюсь в реальность и дожидаюсь, когда зверек проснется, принюхается, повертит головой, ухватит лапками оставшиеся горошины и нырнет в кусты.

Работать с животным оказалось на удивление легко – то ли потому, что ответственность меньше, чем с человеком, то ли способности мои в этом мире стали сильнее. Главное – я могу лечить здесь, и лучше, чем прежде! Жаль, в прошлой жизни мне не пришло в голову потренироваться на животных…

Ловлю лицом последние лучи заходящего солнца и чувствую, как восстанавливаются силы. Хм, а я ведь и в своем мире полюбил выходить минут на пять на солнышко среди рабочего дня, но считал это скорее психологической разгрузкой. Похоже, это имеет больше значения, чем мне тогда казалось.

Темнеет. Ничего похожего на лампу или хотя бы свечу в хижине не нашлось, остаётся только лечь спать или развлечься собственными мыслями. Пытаюсь систематизировать все, что удалось понять о дивном новом мире. Примитивные технологии. Металл, видимо, дорог – из металлического удалось обнаружить только дверные петли, четыре медные монетки в кармане да еще небольшой ножик, все прочее сделано из дерева, камня или глины. Негусто информации… Разумеется, в моем лесном домике нет ничего вроде книг или справочников. Впрочем, один источник знаний о Танаиде у меня есть! Это его язык.

Понемногу, чтобы не вызвать приступ мигрени, начинаю мысленно пытаться переводить с русского на местный разные вещи. Как и следовало ожидать, на этом языке невозможно сказать «позвонить по телефону», «вызвать такси» или «сделать флюорографию». Нет понятий – нет и слов. Зато здесь в избытке водятся хозяйственные термины, которые встроенный переводчик честно переводил на русский, но понять, что имеется в виду, это не помогало. Вот что такое бурак, горшевик или ватольница? Ладно, по ходу дела разберемся – война план покажет.

От быта перехожу к более высоким понятиям. С изумлением обнаруживаю, что в языке Танаида нет слов бог или боги. Вообще ничего, относящегося к религии. Зато есть понятие Высшие – знать, аристократы. Именно так, с большой буквы; остальные люди скопом зовутся низшими – с маленькой буквы. Одновременно с устной речью в меня подгрузилась и письменность. Высших множество видов и уровней; встроенный переводчик, подвиснув на пару секунд, определил их для меня как графов, герцогов и баронов, хотя здесь, конечно, употреблялись другие слова. Понятие право относится исключительно к Высшим, для низших существуют только дозволение или милость. Понятие «Право низших» имеет столько же смысла, как выражение «теплый снег».

На язык Танаида невозможно оказалось перевести слова свобода, равенство и братство; самое близкое к ним по смыслу – «выходной день, выравнивание забора, родственные связи». Да уж, не отличается он добротой, этот дивный новый мир… и как, скажите на милость, предполагалось, что я смогу исправить его?

Наутро я чувствую себя лучше, новый язык окончательно инсталлируется в мою голову и реальность больше не подвисает. Кое-как ополаскиваюсь водой из ведра, доедаю холодную вчерашнюю кашу и даже слегка прибираюсь – не хочется оставлять после себя свинарник. Жаль, съеденный горох возместить нечем. Нарубил бы дров взамен сожженных вчера, но топора найти не удалось. Чуть поколебавшись, прихватываю с собой ножик – неловко грабить добрых хозяев хижины, но ничего более похожего на оружие у меня нет, а Танаид не обещает быть спокойным и безопасным местом.

За дверью меня поджидает делегация: родственники вчерашнего пациента, куда более крупные. Их десятка два, и явились они явно не затем, чтобы поблагодарить меня за спасение детеныша. Матерый, ростом с невысокого человека черный самец шагает ко мне и скалит огромные желтые клыки, за ним следуют его сородичи. Нафиг-нафиг! Поспешно отступаю в хижину и захлопываю дверь.

Да уж, ситуация… Можно, конечно, сделать из ножа и ножки стола что-то вроде копья и попытаться прорваться с боем. Но вряд ли удастся избежать укусов, а на обезьяньих клыках может оказаться любая дрянь, вплоть до бешенства, которое гарантированно убьет меня в течение месяца – едва ли я достану здесь вакцину. Хватит ли у меня силенок излечить себя от смертельной болезни? Можно, конечно, проверить опытным путем, но оно мне надо? Лучше дождаться, пока наглые твари уберутся восвояси.

Проходит час, другой, третий – обезьянье войско и не думает снимать осаду. Хорошо, окна слишком маленькие, внутрь им не пролезть; но и я не могу выйти, вот в чем проблема. Вода в ведре еще осталась, а вот жрать решительно нечего. «Статус – окружен обезьянами». Вообще-то и на работе нередко так себя чувствовал, стоило ради этого попадать в новый мир…

Ждать, похоже, нечего – непрошенные гости сами не уйдут. Жаль ломать добротную мебель, да еще чужую, но другого выхода нет. Переворачиваю стол и начинаю выбирать, какая ножка покрепче. Тут снаружи доносится обезьяний визг. Кидаюсь к окну и вижу, как стаю приматов рассекает… молния? Что-то стремительное и безжалостное, оно двигается так быстро, что и не разглядеть. Две… нет, уже три обезьяны валяются со вспоротыми брюхами. Одни с визгом бросаются прочь, другие бестолково мечутся, мешая друг другу. Молния на секунду замирает, и я успеваю рассмотреть большую грациозную кошку – наверно, крупная рысь… нет, все-таки скорее леопард серого с отливом в рыжину окраса. Судя по эффективности действий, мощнее леопарда, долго с дичью не возится, режет обезьян, как волк беззащитных овец.

Проходит всего несколько секунд, и вот уже поляна почти свободна от обезьян, живых и целых, по крайней мере. И только черный вожак покидать поле битвы не намерен. Он рычит, обнажая желтые клыки, и бьет себя кулаками в широкую грудь – как же он в этот момент неприятно похож на человека. Потом с места прыгает на леопарда и накрывает его своей тушей.

Враги сцепляются и катятся по земле. Сверху оказывается то серое, то черное. Обезьяна чуть массивнее, кошка быстрее и, наверно, все-таки сильнее. Вот примату удается перевернуть леопарда брюхом кверху. Мощные клыки тянутся к горлу... похоже, конец котенку. В последний момент леопард выворачивается из-под накрывшей его туши, прыгает сверху и одним ударом лапы вспарывает обезьяне шею. Затем горделиво распрямляется, торжествующе воет… и заваливается на бок. Кровь из распоротого брюха брызжет на траву.

Если бы я рассуждал логически, то, пожалуй, поступил бы иначе. Но в тот момент благодарность к освободителю из позорного обезьяньего плена оказалась сильнее доводов рассудка. Сам не знаю, как я оказался снаружи, подхватил леопарда на руки, закинул на плечо – с полцентнера весит, а выглядит таким грациозным – и втащил в дом. Оглядываю. Скорее, это барс, а не леопард, хотя какая разница?

Закрываю дверь, опускаюсь на колени рядом с леопардом, касаюсь его шеи и ныряю в Тень. Быстро нахожу среди множества травм главную, ту, которая угрожает жизни. Она обширная, но, по счастью, неглубокая – жизненно важные органы почти не пострадали, только печень травмирована. Первым делом останавливаю кровотечение, пережимая сосуды. Сращиваю поврежденные ткани печени. Перехожу к самому сложному – уничтожению инфекций. Как я и думал, на клыках и когтях обезьян куча заразы. Выжигаю из крови все постороннее, активизирую до предела иммунную систему. Пациента ждет тяжелая лихорадка, но теперь у организма есть шанс справиться. Напоследок исследую раны поменьше, их не меньше десятка – леопард мой настоящий боец. Останавливаю кровь, соединяю разорванные ткани, направляю регенерацию.

Хочется вытереть пот со лба, хотя в Тени вроде бы не потеют. И не подозревал, что я на такое способен! Вот что стресс животворящий делает.

Выныриваю в реальность. Хорошо, что я уже сидел на полу, иначе, наверно, упал бы – такой слабостью меня враз накрывает. Тело как ватное, перед глазами – марево, в котором пляшут искорки. Да, вот это я выложился…

Пациент мой с тихим рычанием поднимается на все четыре лапы. Льдисто-голубые глаза смотрят на меня в упор. И только тут понимаю, что натворил… Это хищное животное, им не знакома концепция благодарности! Причем животное голодное – не от сытой жизни он напал на обезьян, в норме хищники предпочитают питаться травоядными. А я сам закрыл себя с ним в тесном помещении, сам вылечил его, сам отдал ему собственные силы! Проникся сочувствием к благородному животному, айболит хренов! Это была бы поучительная история, жаль только, учиться на ней будет некому…

Леопард смотрит на меня и тихо рычит. Нырнуть в Тень и усыпить его не смогу – сил не осталось, выложился до конца... Остается только ждать своей судьбы.

Леопард трется о мои ноги, кладет мне голову на колени,. Рык переходит в урчание, почти в мурлыканье. Запускаю негнущиеся пальцы в мягкий мех, глажу котейку, чешу за ухом. Он у меня не убийца – охотник, и понимает, что я не его дичь. Леопард он все-таки или барс? Имя Лео ему не идет, так что буду звать нового друга Барсиком.

Барсик поднимает голову и несколько долгих секунд смотрит мне прямо в глаза. Потом грациозно встает, толкает всем телом дверь и уходит. Кажется, снаружи доносится хруст обезьяньих костей – добыча дождалась охотника, – но смотреть на это я не хочу. Да и сил нет даже на то, чтобы подняться на ноги и подойти к окну. Кое-как доползаю до топчана и проваливаюсь в сон.

Утром о вчерашней эпической битве напоминают только разбросанные вокруг дома обезьяньи кости, дочиста обглоданные. Барсика, разумеется, и след простыл. Урчащий желудок недвусмысленно дает мне знать, что необходимо как можно скорее выйти к людям и хоть тушкой, хоть чучелком вписаться в местное общество. Надеюсь, оно окажется более договороспособным, чем обезьянья стая, и хотя бы в целом чуть-чуть культурнее. Голому одеться – только подпоясаться; кладу в карман ножик и выдвигаюсь в путь.

Тропа поначалу ведет меня через лес довольно уверенно, потом предпринимает несколько попыток потеряться, заставляя слегка понервничать; пару раз приходится возвращаться по своим следам, чтобы ее найти. Природа здесь в целом напоминает земную – то ли юг умеренного пояса, то ли субтропики. Если бы я думал, что нахожусь в Краснодарском крае, вот это дерево принял бы за бук, а то, пожалуй, за акацию. Однако отличия есть, пусть я изучал ботанику давно и поверхностно, но замечаю. Поэтому не рискую есть грибы и ягоды – хотя инсталлированный в меня словарь услужливо подсказывает их местные названия, данных о пригодности в пищу туда не подгрузили.

По дороге пытаюсь извлечь из словаря полезную информацию. С радостью обнаруживаю, что понятие «бродячий лекарь» здесь существует, и даже в одно слово; значит, есть такая профессия. А вот о своих магических способностях лучше помолчать, пока не разберусь, что к чему; понятие магия, как и право, в этом языке увязывается только с Высшими, а я вряд ли один из них. Неизвестно, как они отнесутся к покушению на их монополию, если она существует. Объявить себя магом всегда успею, а вот вернуть назад однажды сказанное невозможно ни в одном из миров. Как там сказал Смотритель? Если нет порядка, будь осмотрителен в речах? Примерно так.

Из леса тропа вывела на вырубку, довольно обширную и, судя по всему, свежую – листва на срубленных ветвях кое-где только начала засыхать. Что же, это объясняет, почему обезьяны, в норме довольствующиеся охотой на мелких грызунов и птиц, стали нападать на людей – их ареал обитания сузился, и они потеряли кормовую базу. Видимо, расширение своего жизненного пространства за счет вытеснения других видов – неотъемлемое свойство человека во всех мирах. Но для меня это хорошие новости – значит, до жилья недалеко, а где люди, там и еда, остальное приложится… Желудок требовательно заурчал, выражая согласие с этим утверждением.

День начал клониться к вечеру, когда я увидел на горизонте россыпь бревенчатых домиков. Над печными трубами поднимался дымок. Ну что же, дивный новый мир, я готов к встрече с твоими разумными обитателями. Робинзон выходит к своим Пятницам.

Глава 6 Не последний на свете низший

– Доброго дня! Подскажите, как найти вашего старшего?

Такой оказалась первая фраза, произнесенная мной вслух в новом мире. Впечатляющего эффекта она не произвела: щуплый паренек, ковыряющий вилами кучу соломы, глядит на меня без особого интереса и машет рукой куда-то в сторону амбаров.

Там, среди аккуратно увязанных снопов колосьев, стоят пять мужиков. Старший наполовину седой, у младшего только начали пробиваться усы, но с первого взгляда на их угрюмые грубоватые лица становится ясно, что они близкие родственники, вероятно – братья. У каждого в руках палка. на конце которой на сыромятном ремне болтается еще одна. Переводчик услужливо подсказывает, что на русском это называется «цеп».

Старший из братьев примечает меня и неторопливо подходит:

– Кто такой будешь? Какими судьбами? Чего у нас надобно?

Приветствия, видимо, по сельскому этикету считаются излишеством. Хорошо хоть переводчик мой с небрежной речью деревенщины справляется приемлемо, я сразу все понимаю.

– Бродячий лекарь я. Хочу предложить вам свои услуги. За умеренную плату.

Мужик оценивающе смотрит на меня. Почти слышу, как в его мозгах проворачиваются шестеренки. В конце концов он соображает, что особого спроса на труд целителя в этой глуши нет, потому мне можно много не платить.

– Да мы тут на здоровье не жалуемся, хвала Высшим, – говорит он наконец. – Разве что когда спину у кого ломит или, бывает, живот прихватит… Потому работы немного для тебя, бродячий лекарь. И заплатить мы тебе не можем, сами едва концы с концами сводим. Ежели согласишься помочь нашим недужным за кров и стол…

– А сколько вас здесь человек?

– Без малого шесть десятков. Нас пятеро братьев, да семьи наши, да работники.

– И ведь у каждого, если подумать, хоть какая-то хворь сыщется? Я всем помочь не обещаю, но что смогу, то сделаю для каждого. Стоят мои услуги дорого, но вам я готов пойти навстречу…

Удивительно, вроде бы этот сельский детина ничем не напоминает щуплого Автократыча, а взгляд у него сейчас точно такой же, как у нашего завотделением, когда он объясняет, почему в этом квартале урезаны премии.

– Дак у нас и денег-то нет. Мы подать только уплатили и на следующую копим… Могу тебе предложить пять монет.

Знать бы еще, много это или мало… то есть ясно, что мало, но насколько?

– Десять монет. И еще вы меня довезете до города.

– Далековато будет…

– Такова моя цена.

Детина чешет в затылке:

– Лады, все равно сыр на рынок везти. Довезем тебя до Пурвца. Пурвц – всем городам город. И семь монет сверх того. Идет?

– Идет…

Не в том я положении, чтобы торговаться.

– Тогда обожди малость, мы с братьями молотьбу как раз заканчиваем…

Возвращается к своим. Все берутся за цепы. Командует:

– Ну что, мужики, дружно начали!

Братья стучат цепами по рассыпанным колосьям на удивление слаженно, будто детали часового механизма. Сажусь на солому, вытягиваю усталые ноги и любуюсь тем, как другие работают.

Примерно полчаса спустя иду следом за братьями к большому дому. Как я понимаю, там живут они сами, их жены и россыпь разновозрастных потомков – старшие уже со своими мужьями и женами, младшие еще в люльках. Женщины здесь носят закрытые платья в пол и тёмные платки, закрывающие волосы и шею, и старательно прячут глаза, так что если я в глубине души надеялся пофлиртовать с раскованной селянкой, лучше об этом забыть. Ничего, авось в городе больше разнообразных возможностей – и в этом плане тоже.

Братья спорят, с кем я должен есть: с работниками, потому что работник, или с хозяевами, потому что гость? Старшой принимает решение в мою пользу, и меня приглашают в дом, где живет вся эта семья, размерами вполне тянущая на небольшой колхоз.

На ужин подают похлебку из такого же гороха, как тот, что был у меня в хижине. В ней плавают огрызки овощей, но, к моему разочарованию, ни волокна мяса. Порции скудные, хотя мне положили столько же, сколько другим мужикам – женщинам и детям полагается в два раза меньше еды. А я-то за этот долгий день уже раскатал губу на деревенские харчи, представляя себе розоватые ломтики сала и запеченную курочку… В конце ужина торжественно выносят покрытое расшитым полотенцем блюдо, но это не мясо – хлеб. Глава семьи лично делит его на всех, и кусочки оказываются такие тонкие, что через них можно было бы читать газету, если бы тут были газеты. Раз так питаются хозяева хутора, то что же остается работникам…

Спят все там же, где ели – отдельных комнат не предусмотрено. Судя по обильной копоти на бревенчатых стенах, зимой здесь топят по-черному. Повезло мне с временем года. Все шустро распределяются по лавкам, поверхности печи и просто на полу. Жена старшого указывает мне свободный кусочек лавки и выдает куцее одеялко. Кто-то долго ворочается, хнычет младенец, дети постарше громким шепотом ругаются за место на перине. Наконец все успокаиваются, и я надеюсь, что наконец-то усну… Не тут-то было.

– Ну что, мужики, дружно начали! – командует старшой вполголоса.

Что они собираются начинать в ночи? Это становится ясно через минуту, хоть я и не сразу могу поверить в такую простоту нравов. Ну да, ведь у каждого брата по жене… Как и при молотьбе, они двигаются в едином ритме. Дом содрогается в такт их движениям. Со всех сторон доносится хеканье, уханье и сопенье. А вот чего нет, так это женских стонов – видимо, в этом обществе женщина избавлена от обязанности имитировать оргазм.

Как бы ни хотелось выйти во двор и переждать там эту простодушную оргию, но народ в избе лежит слишком плотно, обязательно на кого-нибудь наступлю. Обещаю себе, что как можно скорее выберусь в город, в цивилизацию, подальше от незамутненных деревенских обычаев. Только сперва нужно отработать проезд.

Завтрак оказывается таким же скудным, как ужин, разве что порции чуть больше. Для приема пациентов мне выделяют пустующий амбар – ну, хоть какая-то приватность. Из материалов удается выпросить у хозяюшек кипяченую воду, чистые тряпицы и серое мыло, сваренное из золы. Слово «спирт» в этом языке есть, но деревенские его не понимают. Использовать отвары растений не решаюсь, потому что местной ботаники не знаю. Глупо будет для лечения запора выдать кому-нибудь смертельный яд.

Как и следовало ожидать, старшой вчера изрядно приврал, когда говорил, что на здоровье они тут не жалуются: у каждого из полусотни обитателей хутора, включая его самого, нашлись какие-то болячки, свежие или застарелые. Со многими из них довольно успешно справляюсь – при помощи Тени, подручными средствами или их сочетанием: вправляю вывихи, срезаю мозоли, ставлю блокаду в районе образования грыжи, устраняю воспаление в зубных каналах. Примерно половина пациентов уходит от меня если не исцеленными полностью, то по крайней мере существенно более здоровыми.

Похоже, дивный новый мир повлиял на мои целительские способности благотворно. Дома и подумать не мог о том, чтобы взять на себя такую нагрузку. Изрядно помогают золотые искры, которые я обнаружил в собственной ауре; они усиливают и ускоряют любые воздействия. Не знаю, прежде их не было или я просто не мог их увидеть? Восприятие в Тени обострилось, теперь я различаю куда больше оттенков и деталей. Если раньше все цвета воспринимались как очень блеклые, едва различимые, то теперь ясно вижу в аурах людей зеленые нити: у почти здоровых – яркие и прочные, у больных – слабые и бледные.

Встречаются случаи, с которыми я ничего не мог поделать, потому что причиной их оказывается скудное питание и чрезмерный физический труд. Матери рахитичных детей только разводят руками: хотя в хозяйстве есть скотина, практически все продукты животноводства приходится продавать, чтобы выплатить подати. Пожилому батраку обезболиваю грыжу, но предупреждаю, что продолжение работы на износ неизбежно приведет к рецидивам. Он рассказывает, что прежде сам был хозяином такого же хутора, но в неурожайный год не смог собрать на подати, и все его имущество было конфисковано за долги. Теперь ему приходится на старости лет батрачить, и другого способа добыть пропитание у него нет.

Интересно, не имел ли в виду Конфуций, что для исправления этого мира, требуется устроить здесь социальную революцию? Не хотелось бы. Ну не мое это – ни лысины у меня нет соответствующей, ни картавости, ни бешеного революционного драйва…

Серьезных заболеваний оказалось немного – видимо, здесь с ними попросту долго не живут. Только у жены второго по старшинству брата выявил хроническую болезнь почек в терминальной стадии. Такое не вылечили бы не только в нашей областной больнице, но в и лучших клиниках моего мира, с магией или без. Я смог только унять боль – на несколько дней, не больше.

– Я исцелена? – спросила несчастная женщина, едва я вынырнул из Тени.

Соблазн ответить утвердительно велик – разве мне помешает слава чудодейственного лекаря? Глядишь, и заплатят побольше… а когда боль вернется, меня уже тут не будет – ищи ветра в поле! Но не начинать же свой путь в новом мире с шарлатанства. Глубоко вздыхаю и говорю честно:

– Сожалею, но это неизлечимая болезнь. Вам осталось около месяца жизни. Постарайтесь завершить свои дела…

Женщина нервно оглядывается и переходит на шепот:

– Как вы думаете, лекарь, а учение Сета… оно могло бы помочь?

Слова «Сет» в моем словаре нет. Очевидно, это имя собственное.

– Боюсь, не располагаю такими сведениями… – она явно меня не понимает, хотя переводчик фурычит исправно. Похоже, надо использовать более простые слова. – Я не знаю. Можете вы рассказать мне об этом учении?

Женщина смотрит на меня так, словно предложил ей нечто в высшей степени непристойное, и бросается к выходу, по пути натягивая на голову платок. Странная какая, сама же заговорила об этом… Пожимаю плечами и приглашаю следующего пациента, надеясь, что хоть ему смогу чем-то помочь.

Прием всех обитателей хутора занимает два дня. Стараюсь экономить магию как могу, каждый час выхожу на солнышко и все равно с радостью замечаю, что здесь мои возможности выше, чем дома – пребывание в Тени выматывает намного меньше. В некоторой степени это даже компенсирует отсутствие доступа к нормальному оборудованию и медикаментам.

Утром третьего дня отлавливаю старшого, прежде чем он успевает раствориться где-то в недрах хозяйства, и говорю:

– Я свои обязательства выполнил. Чем смог, помог твоим домочадцам и работникам. С тебя оплата, семь монет, как договаривались. И когда сможешь отправить меня в город?

Осточертел уже этот незамороченный деревенский быт – сил нет.

Детина делано изумляется:

– Какие такие семь монет? Какой еще город? Ты совсем берега потерял, лекарь? Мы тебя кормили, у деток кусок изо рта вырывали, чтобы ты был сыт! А теперь ступай себе подобру-поздорову.

– Уговор был: семь монет и дорога до города. Этого, как его, Пурвца.

– Так вот тебе дорога до Пурвца! – детина машет в сторону тракта. – Три, много четыре дня пешего пути – и ты на месте! Мы тебя тут не держим! А про монеты уговора никакого не было! Подтвердите, братцы!

Братцы синхронно кивают, будто китайские болванчики. Кто бы сомневался?.. Скверно быть чужаком в мире. Автократычу мог пригрозить хоть министерством здравоохранения, хоть прокуратурой, а этих чем пронять?

Мне не приходится делать грозное лицо, оно само наливается мрачной злобой.

– Вы понимаете, что я этого так не оставлю? Я-то сейчас уйду, а потом к вам заявятся мои друзья и стрясут долг, да с прибавком. Вам оно надо?

– А мы скажем, что ты у нас учение Сета, да будет проклято его имя, проповедовал! Против одиннадцати Высших родов нас подстрекал! Как тебе такое? Накося выкуси!

Открываю рот, чтобы сказать, что у него самого рыльце в пушку, потому что учение этого, кем бы он там ни был, Сета распространяет кое-кто у него прямо под боком. Но вспоминаю прозрачные глаза несчастной женщины… Ей и так уже досталось. Ещё отмечаю глупую нелогичность: кому он собрался на меня поклёп возводить? Моим друзьям? Это мелочи, главное, что он упёрся.

Детина принимает мое молчание за слабость. Не рановато ли? Вспоминаю первую часть напутствия Смотрителя: будь смел в действиях. Константа во всех мирах.

– Вали отсюдова подобру-поздорову, покуда цел!

– Может, в глаз тебе дать? Так, чтоб не встал? – смотрю на него задумчиво и прицельно. – Я ведь не только лечить умею, калечить-то сильно проще… Старшой слегка бледнеет и отступает на полшага. Зато его братва придвигается чуть ближе, в руках мотыги, грабли и другие сельскохозяйственные инструменты. Приглушаю их боевой дух задушевным вопросом: – Кто-то хочет умереть? – На мои слова вся братская ватага отшатывается, но при этом сбивается плотнее.

Можно и продолжить. Вытрясти из них всё и немного больше. Только сильно подозреваю, нет у них ничего. Судя по тому, как живут, и по искренней оговорке, что только что подати уплатили. Может, и врёт, но то, что в карманах медяки у старшего не звенят, это точно. Ни у кого не звенят. В беспроигрышную игру они сыграли. Договорились, зная заранее, что денег нет ни копейки. И выбивать бесполезно ибо нечего. Плюю ему под ноги, разворачиваюсь и ухожу.

За околицей меня догоняет жена второго брата и молча протягивает тряпичный узелок, из которого тянет чем-то съестным. Если бы не знал, что они тут чуть ли не голодают, не оценил бы, насколько это щедрый дар.

– Да благословит тебя Сет, – говорит она и убегает, прежде чем успеваю хоть что-то спросить.

***

Три-четыре дня пешего пути – сколько же это в километрах? Тащиться на своих двоих чертовски не хочется, но вариантов нет. Ладно, надо хотя бы начать движение, а там, может, подвернется какая попутка…

Дорога узкая, извилистая, глубокие колеи заполнены густой грязью. Хорошо еще, дождей давно не было. Приходится все время смотреть под ноги, чтобы не вступить в лепешку – лошади, очевидно, сбрасывают «переработанное топливо» прямо на дорогу, и никто не удосуживается его убрать. Оттого как-то не до любования красотами природы, да и она тут несколько однообразна, надо признать.

Прохожу три хутора, похожих на тот, где пытался заработать на жизнь, и две деревеньки побольше. Не останавливаюсь – довольно с меня деловых коммуникаций с деревенщиной. В другой раз буду иметь дело только с людьми разумными, образованными по возможности, которые понимают, что такое долгосрочная выгода и как ее можно получить при помощи квалифицированного медика.

Дорога сливается сперва с одной, потом с другой и наконец вливается в широкий тракт. Начинает темнеть. Прикидываю, где остановиться на ночь – собрать лежанку из веток или все-таки попроситься куда-нибудь на ночлег в обмен на исцеление-другое? Хорошо хоть голод мне не грозит сегодня-завтра – в собранном доброй последовательницей этого, кем бы он ни был, Сета узелке не только хлеб, но и брусочек довольно вкусного пресного сыра.

Различаю впереди то, что сперва показалось мне воротами; но кому понадобилось возводить ворота посреди чиста поля? Подхожу ближе и понимаю, что это виселица. На ней болтаются три тела. Во время учебы мне много раз доводилось иметь дело с трупами, в том числе не особо свежими, но сейчас с трудом сдерживаю рвотный позыв.

На шеях повешенных болтаются таблички. Надо же, грамотные люди их убивали… да и сам я, оказывается, грамотный, потому что без проблем разбираю надписи – приходится только прищуриться, потому что уже довольно темно. «Грабил честных крестьян». «Не платил подати». «Поклонялся Сету».

Ускоряю шаг. Хочется заночевать как можно дальше от этой инсталляции.

Сзади доносится конское ржание. Оборачиваюсь – меня догоняет карета, запряженная шестеркой лошадей. Вот он, шанс добраться до города в компании людей из приличного общества, а если повезет, то и образованных! Только бы заметили меня в сумерках! Выхожу чуть ли не на середину дороги и поднимаю руку, «голосую» – авось жест если не универсальный, то хотя бы интуитивно понятный.

Карета останавливается. Дверца открывается. Стараясь не вляпаться в особо густую грязь, подхожу к ней. На подножке стоит девушка. Внутри салона горит какой-то фонарь, потому мне хорошо ее видно. Как же разительно она отличается от укутанных в тряпье зашуганных деревенских баб! Горделивая осанка, высокая прическа, глаза живые и веселые. Платье красного бархата с сияюще-белыми воротником и манжетами облегает весьма соблазнительную фигурку.

– Прошу простить мою дерзость, сударыня, но я имел несчастье застрять в этой глуши без всяких средств к передвижению. Буду весьма вам признателен, если вы сможете меня подвезти. Обещаю в дороге развлечь вас беседой либо не докучать, как вам будет угодно.

– Дерзость! Беседа! – девушка звонко смеется, высоко запрокинув голову. – Какая же ты прелесть! И где только слов таких нахватался? Впрочем, это весьма удачно, что ты мне подвернулся, такой дерзкий. Как раз надо потренировать одно заклинание… Сдохни, низший!

Она вскидывает руку. Прежде чем успеваю что-то сообразить, на одной интуиции ныряю в Тень – впервые сам по себе, без контакта с пациентом. Сейчас спасать надо себя… Вижу, как от раскрытой девичьей ладони отделяется облако клинков… нет, скорее осколков льда. Здесь время течет куда медленнее, чем в реальности, и все равно облако несется ко мне стремительно. Едва успеваю отпрянуть в сторону – здесь движения моего физического тела тоже замедлены, спасает то, что стерва плохо прицелилась. Один из осколков царапает мне щеку, остальные пролетают мимо.

Выныриваю в реальность и прыгаю в глубокую придорожную канаву – по счастью, почти сухую.

– Он что же, в канаву упал? – недовольно спрашивает девушка. – Какая досада! Мне надо характер повреждений еще оценить…

– Прикажете достать тело, ваша милость? – мужской голос, видимо, лакей или кучер.

– Да, достань… Хотя нет, постой. Поздно уже, мы и так опаздываем. Не страшно, не последний на свете низший. Завтра без спешки повторю на ком-нибудь и тогда уже оценю характер повреждений. Поехали.

Глава 7 Долгожданная цивилизация

Вот она, долгожданная цивилизация! Издали городок, раскинувшийся на трех холмах, довольно живописно смотрится в лучах заходящего солнца. Превозмогаю усталость и ускоряю шаг.

Дорога сюда заняла не три и не четыре дня, а все пять. Первые ночи я спал в стогах сена – это оказалось совсем не так романтично, как показывают в фильмах о странствиях. Проклятущее сено лезло повсюду, и кожа немилосердно чесалась. На третий день зарядил дождь, да и провизия подошла к концу, так что пришлось договариваться о ночлеге и миске каши в обмен на медицинскую помощь – благо нуждающихся хватало. Во второй деревеньке, прослышав о бродячем лекаре, ко мне заявился сам староста и стал предлагать задержаться на несколько дней, излечить страждущих за разумную оплату; но глаза у него были такие же хитрые, как у давешнего владельца хутора, и я решил, что с жадной и тупой деревенщиной связываться больше не буду. В городе есть шанс найти деловых партнеров, заинтересованных в долговременном сотрудничестве.

Потираю левую щеку. Хотя заклинание аристократки зацепило меня по касательной и оставило только царапину, заживать эта царапина упорно не хотела, обещая превратиться в романтический шрам. Хотя сразу оказал себе через Тень первую помощь, остановил кровь и обеззаразил рану, ткани регенерировали слабо, как ни пытался запустить процесс. Получается, магия в Танаиде ранит навсегда. Вот такие пироги с котятами.

Вблизи городок – Пурвц, вроде бы – далеко не так живописен, как выглядел издалека. На тротуары нет и намека, улицы тонут в грязи, сточные канавы воняют отвратительно. На вежливый вопрос «как пройти на постоялый двор?» соизволил ответить только четвертый по счету прохожий, остальные ругаются сквозь зубы и уходят по своим делам.

– Ночлег – пять монет! Ужин – столько же! Деньги вперед! – приветствует меня хозяин постоялого двора, маленький лысый толстячок.

– Доброго вечера. К сожалению, у меня сейчас при себе всего четыре монеты, но я лекарь и готов отработать…

– Пшёл отсюда, вонючий бродяга!

Воняет тут, вообще-то, от него, а не от меня – я вчера выкупался в реке, хоть и было довольно холодно. Однако он в своем доме и в своем праве. Но ночевать на улице не собираюсь, потому решительно пересекаю зал и подхожу к хозяину.

Он протирает обеденный стол – хотя едва ли столешница может стать чище от этой грязной жирной тряпки. Смотрю на его пальцы и замечаю опухшие суставы, даже легкое искривление – верные признаки прогрессирующего артрита.

Говорю:

– У тебя ведь давно болят руки. Позволишь помочь?

Толстяк пару секунд колеблется, потом решительно отбрасывает тряпку:

– Замучили совсем, проклятущие! Я сам еще мужчина хоть куда, а руки – как у древнего деда! Делай, что ты там делаешь, хуже уже не будет!

Касаюсь его пальцев и ныряю в Тень. Работаю на совесть: устраняю отек и воспаление, снимаю боль, восстанавливаю гибкость суставов. Возвращаюсь в реальность.

Хозяин шевелит пальцами, сгибает их и разгибает, разглядывает кисти рук так, словно они появились у него минуту назад. Потом смотрит на меня уже с совершенно другим выражением:

– Ты исцелил меня, лекарь?

– Увы, исцелить твою болезнь до конца не в моих силах, – отвечаю честно. – Но я устранил основные ее проявления. В ближайшее время боли не вернутся, но следует дня через три повторить процедуру.

Хозяин еще несколько секунд любуется своими руками, вертя их перед лицом, словно младенец, потом смотрит на меня:

– Прошу простить моё невежество… Говорил не я, а застарелая боль. Окажи мне честь, будь гостем в моем скромном доме.

– В доме? – наверно, переводчик что-то напутал. – Но ведь это постоялый двор…

– Не могу же я предложить почтенному лекарю проперженный матрас в общей комнате с храпящими возницами… А отдельные номера у нас только для Высших. Потому прошу тебя разделить с нами скромный ужин и переночевать в бывшей комнате моего сына.

Не нахожу ни одной причины для отказа! Дом хозяина примыкает к постоялому двору, так что даже на улицу выходить не приходится. Ужин нам подает смазливая рыженькая девица – дочь хозяина. Оказывается, горожанки носят не уродские платки, а белые чепчики, из-под которых кокетливо выбиваются прядки. Да и вместо балахона – платье, обозначающее весьма недурную фигурку.

Впрочем, сейчас меня куда больше интересует еда. Это по-прежнему гороховая похлебка, но в этот раз на сале, порции большие и хлеба сколько угодно. К столу подают напиток, который хозяин гордо именует пивом; по мне, так это что-то вроде перебродившего кваса, но после недели питья только воды заходит на ура.

Хозяина, как выясняется, зовут Гар, а дочку его – Нелле, но я про себя прозвал ее Леночкой, ей подходит. Мои имя они сократили до «Мих» и я не стал возражать – мужские имена здесь обыкновенно короткие, так лучше впишусь в местное общество. Комната у них в доме свободна, потому что сынка удалось определить в старшие помощники младшего сборщика налогов. Гар сообщает об этом с гордостью – видимо, здесь это считается большим жизненным достижением.

Когда Леночка убрала со стола и вышла, Гар заговаривает о делах:

– Скажи, Мих, а не намерен ли ты задержаться в нашем славном Пурвце?

– Рассматриваю такую возможность…

– У нас старый лекарь помер полгода назад, а ученик его едва отличает голову от пятки. Город нуждается в хорошем лекаре, очереди выстраиваться будут отсюда и до самой ратуши.

– Могу человек по десять в день принимать, не больше.

– Устроим! С меня помещение и первые клиенты. А там уже слава твоя на нас работать будет. А доходы пополам. Кров и стол за мой счет. Идет?

Я, конечно, от этого так называемого пива слегка захмелел, но не настолько, чтобы сходу продать себя в кабалу.

– Назначь лучше арендную плату за помещение, Гар. В конце месяца выплачу .

Гар прищуривается:

– Видишь ли, какое тут дело, Мих… Я-то, когда выгоду чую, враз ужас до чего нелюбопытен становлюсь. Вижу, не хочешь ты о себе рассказывать, кто ты да откуда, и не лезу с расспросами. Но ведь не все люди таковы. Пойдут слухи всякие, мало ли до кого их донесет… А что если мы тебя моим двоюродным племянником представим? Тогда лишних вопросов ни у кого не возникнет.

Звучит резонно. Я же и правда не знаю, как тут дела делаются… Пожалуй, стоит пойти на компромисс:

– Треть дохода тебе, две трети – мне. На первый месяц. Там или заново договариваться станем, или разойдемся.

– Доброму человеку чего бы не пойти навстречу! Идет.

– Мне еще понадобятся врачебные инструменты, какие удастся раздобыть, и некоторые материалы…

– Поищу. Только мне они без надобности, потому их стоимость – из твоей доли. Еще по пивку?

С третьей кружки уже соглашаюсь мысленно называть это пойло пивом. Все равно попасть в крафтовый бар в обозримом будущем мне явно не светит. Обещаю Гару, что за его артритом стану присматривать без оплаты.

Выделенная мне комната оказывается скорее каморкой. Вместо кровати – деревянная лавка, покрытая соломенным тюфяком. Об ортопедических матрасах придется позабыть, и надолго. Но по крайней мере здесь есть окно, забранное слюдяными пластинками. Безусловный прогресс по сравнению со стогом сена.

На завтрак улыбчивая Леночка подает свежеиспеченные булочки, и это примиряет меня с отсутствием кофе. Да и местный травяной чай не так уж плох.

Весь день вдвоем с Гаром разгребаем и очищаем подсобное помещение постоялого двора, определенное под мою приемную. Леночка, высунув от усердия кончик розового язычка, малюет вывеску «Лекарство и врачевание. Умеренные цены!». Она очень гордится тем, что грамотна – для средневековой девицы это редкость.

Гар сумел раздобыть для меня спирт и набор примитивных хирургических инструментов. С умилением узнаю в некоторых из них прообразы современной медицинской техники моего мира. Полночи занимаюсь их стерилизацией, чтобы утром начать прием.

Про медицинскую специализацию здесь никто понятия не имеет, потому приходят ко мне со всеми бедами – от занозы до порока сердца. Большинство заболеваний не по моей специальности, но делаю что могу, с магией и без нее – все равно больше этим людям обратиться не к кому. Гар помогает сориентироваться в ценах. Оказывается, пять-десять медных монет – это стоимость одного приема, а не двух дней каторжного труда.

Неделю спустя беру выходной и не спеша прохожусь по городу. На грязь и вонь со временем перестаю обращать внимание, и мне даже начинает здесь нравиться. Первое время каждый раз морщился, когда взгляд падал на виселицу, установленную на главной площади – как раз напротив постоялого двора. Но при мне ее ни разу так и не пустили в ход, и скоро я к ней привык, стал воспринимать частью повседневного пейзажа.

Посещаю общественную баню, благо средства позволяют снять отдельный кабинет. На рынке нахожу бабулю, торгующую лекарственными травами. Скупаю у нее половину прилавка и как бы между делом выясняю, какая трава как используется. Это в двадцать первом веке фитотерапия – по большей части шарлатанство, а здесь мой врачебный арсенал скуден, и никакие средства не будут лишними. Но, разумеется, пробую все лекарства на себе, прежде чем прописывать пациентам.

Однажды вечером в мою каморку без стука заходит Леночка. Сразу замечаю, что верхние пуговки ее платья расстегнуты, и под ними проступают весьма соблазнительные полушария. Девушка и раньше строила мне глазки, но чтобы вот так откровенно…

– Нелле, что-то случилось? – спрашиваю строго.

Девушка садится на мою постель – больше-то все равно некуда – и жарко шепчет:

– Я знаю, кто ты на самом деле! И я такая же, как и ты!

Попаданка, что ли? Гляжу скептически, как-то не похоже…

– Я вижу верных Сету по их делам! – страстно шепчет девушка. – Не бойся, я никому не выдам твоей тайны. Ибо и я повязана ею.

С усилием отвожу взгляд от ее декольте. Дело серьезное. Болтаться на виселице мне совсем не улыбается.

– Нелле, да что ты такое несешь! Никакого отношения к Сету я не имею!

Девушка придвигается еще ближе, таинственно улыбается и прикладывает пальчик к моим губам.

– Тебя отец прислал?

Мало ли какие здесь представления о гостеприимстве…

– Что ты! Он не знает, и мы ему не скажем… Иди ко мне.

– Только если ты не будешь больше говорить о…

– Да я вообще ни о чем не буду говорить.

Она кладет ладонь мне на бедро, и всякие глобальные мысли из головы улетучиваются. По-настоящему меня волнует сейчас только шнуровка на ее платье… корсет или корсаж, как это тут у них… как это вообще с нее снять? Но Леночка раздевается сама, эффектно скидывает платье через голову, и в ближайшие час или два нам не нужно ни о чем разговаривать.

Не ожидал такого от средневековой девицы, но в смысле раскованности Лена ничем не уступает своим ровесницам из двадцать первого века. Мы перепробовали пять или шесть поз, и одну из них, признаться, я раньше не знал. Лена так увлекалась, что пару раз мне приходилось прикрывать ей рот ладонью – все-таки стены тут тонкие…

И только когда мы наконец падаем на узкую кровать, тяжело дышащие и потные, мне приходит в голову, что ее опытность несколько подозрительна, и если она проявляет такой энтузиазм не только ко мне, то как бы это чем не обернулось… Быстро ныряю в Тень и проверяю ее – но нет, девушка совершенно здорова, никаких подозрительных воспалений нет. Хорошо, что она не могла заметить моей минутной паранойи…

Лена страстно шепчет мне на ухо:

– Теперь ты доверишь мне Знание?

– Что? Какое знание, о чем ты?

– Знание, – со значением повторяет девушка. – Как исцелять людей.

– Ты что же, учиться хочешь? И ради этого прыгнула ко мне в постель? Нелле, радость моя, это было совершенно не обязательно!

– Это было совершенно обязательно, – Лена кладет мою руку себе на грудь. – Я так хотела этого, что это было обязательно.

– Ну вот и славно, – предпочитаю поверить. – Но, право же, чтобы учиться, тебе стоило только попросить. Я и так собирался набирать учеников, когда немного освоюсь.

Об этом я и правда начал задумываться. Не знаю, можно ли научить погружению в Тень – наверно, надо пробовать, только осторожно. Но совершенно точно можно обучить местных медиков для начала основам гигиены, базовому представлению о стерильности, а там… вариантов много. Но не так быстро же! Я даже не общался пока ни с одним местным врачевателем, надо сначала составить представление об их уровне познаний и потом только разрабатывать программу…

– Так ты дашь мне Знание? – не отстает Леночка.

Конечно, такую тягу к образованию можно только приветствовать, но она что, думает, знание передается так же, как сифилис?

– Всему свое время, малыш… Не беги впереди запряженной кареты. Потерпи.

Лена хихикает:

– А я не хочу терпеть!

Ее рука проводит по моей груди, потом скользит ниже… Вот, что ты будешь делать!

***

Жизнь неумолимо налаживается. Поток пациентов не оскудевает, напротив, запись уже на недели вперед. Работаю много, однако отнюдь не на пределе возможного – и чувствую, что силы мои прибывают с каждым днем, особенно если не забывать в перерывах выходить на солнышко. Сегодня, например, мне удалось восстановить поврежденный зрительный нерв, вернув пациенту зрение. Вчера вылечил паралич ног, имевший, правда, психосоматическую природу. Раньше и подумать не мог, что на такое способен, да еще без доступа к современным мне оборудованию и лекарствам!

Магию использую часто, но всегда скрытно. Маскирую воздействия через Тень обычными средствами – компрессами и припарками. Пациенты не возражают. Что здесь хорошо – в медицине никто даже не пытается разобраться, никакого тебе «доктор, я прочитал про свою болезнь в интернете и понял, что вы неправильно меня лечите…». Кажется, открыто я применил магию только в самый первый день здесь, когда лечил Гару артрит. Очень тогда устал и не успел озаботиться маскировкой. Впрочем, мой деловой партнер и вправду умеет становиться крайне нелюбопытным, когда на горизонте маячит прибыль.

Повышаю цену на повторный прием для тех, на ком мои процедуры работают. С тех же, кому помочь не могу, беру только минимальную плату за осмотр и ничего им не обещаю. Оборотистому Гару это не нравится. За вечерним разделом выручки он говорит:

– Не то чтобы я вмешивался в твои лекарские дела… Но подумай, Мих, сколько денег мы упускаем! Например, вдова бургомистра не обеднеет, если станет ходить к нам каждую неделю. Подумай, какого развлечения лишаешь несчастную старушку. И ей же явно становится легче после твоего лечения!

– Ей становится легче, потому что она сама себе это внушает, – отвечаю хмуро. – А болезнь ее неизлечима. Так что о душе пора думать старушке, а не о развлечениях. А мне лучше потратить время и силы на тех, кому еще можно помочь.

– Что ж, как знаешь, ты же доктор, – покладисто соглашается Гар. – Сто пятьдесят восемь монет за сегодня. На три части не делится, так что две медяшки отложим на развитие…

– Маловато будет на развитие. Надо бы нам вкладываться в предприятие.

– А что именно тебя не устраивает сейчас?

– Сам посмотри, помещение не солидное… Подумай, разве может серьезный, а теперь уже в какой-то мере знаменитый доктор принимать в сараюшке на заднем дворе? Чтобы пациенты мимо свинарника на прием шли, от заезжающих и выезжающих телег уворачиваясь?

– Да уж, твоя правда, – Гар чешет лысый затылок. – И скоро ведь осень, холода, а здесь и печи-то нет… Поспрашиваю у знакомцев, может, сыщется место получше.

Вести дела с Гаром довольно удобно. Поначалу ожидал от него кидалова, но все-таки трактирщик куда умнее хуторянина и понимает выгоду не только как «урвать здесь и сейчас, а там хоть трава не расти». Деньги Гар делил честно, ни медяшки утаить не пытался. Не знаю, в курсе ли он ночных визитов ко мне его дочки, но вида не подает по крайней мере.

Леночка навещает мою каморку два-три раза в неделю – хорошо, что не чаще, иначе бы я совсем не высыпался. Поначалу опасался, что скоро она начнет душно намекать – пора, мол, нам сыграть свадебку и наплодить деточек. Однако в этом средневековая девица оказалась куда умнее Леры. Она не требовала внимания и не навязывалась, днем радовала меня вполне приличной стряпней, а по ночам – не особо приличными упражнениями. Если и есть в средневековье что-то хорошее, так это женское воспитание, вот что не повредило бы моим испорченным феминизмом современницам…

Одно меня смущает во всей этой истории – признание Нелле в симпатии к запрещенному и явно опасному учению. Вообще глупо, что все об этом Сете знают, хоть и не говорят вслух, а я не знаю. Я ведь не упражняться во врачебной магии сюда отправлен, а исправлять этот мир… А как исправлять, если ни черта в нем не понимаю?

Начинаю раскладывать в голове по полочкам все, что удалось выяснить. Понятно, что местные аристократы – потерявшие берега твари, и низшие для них – все равно что грязь под ногами, это я хорошо прочувствовал на своей шкуре. Рана на левой щеке затягивается неохотно, наверно, тонкий шрам буду носить до конца жизни. Хорошее в этом ровно одно: если не считать сбора податей, в жизнь обычных людей аристократы особо не лезут, тусуются где-то в своих столицах и замках. В наш Пурвц за прошедшие недели никто из них не заявлялся, хотя зарезервированные для знати комнаты занимают весь второй этаж постоялого двора, и оборотистому Гару даже в голову не приходит кого-нибудь в них заселить. Я туда однажды из любопытства заглянул, пока Леночка проводила уборку; так вот, мое предложение покувыркаться на широкой кровати под балдахином она не то что отвергла, но даже, кажется, не поняла – настолько дико это для нее прозвучало. Не сам по себе секс, а именно в не предназначенном для низших месте. А еще оппозиционных взглядов придерживается! Тоже мне революционерка!

У Высших какая-то своя запутанная иерархия, множество родов и семейств, но безусловно доминируют среди них одиннадцать; тут это произносят будто с большой буквы – Одиннадцать. Если между ними когда-то и были войны, то все это в прошлом, сейчас все чётенько поделено, прямо как рабочие окраины между пацанами. Пурвц находится на границе владений некоего барона Рентха, однако сам барон нас посещениями не балует.

Одиннадцать… с самого начала меня царапнуло это число. Какая-то в нем есть неправильность. Здесь, как и у нас, двенадцать месяцев в году, сутки делятся дважды на двенадцать часов… не знаю уж, почему, наверно, какая-то межмировая закономерность. Сакральные числа универсальны, что-то в таком духе. А вот великих родов Высших – одиннадцать. Исторически так сложилось?

Наконец мне надоедает, что не знаю того, что знают все. Терять, похоже, нечего – Нелле вбила в свою хорошенькую головку, что я тот самый посвященный Сета, и чем яростнее стану все отрицать, тем сильнее она в этом уверится. После одного из уже привычных, но все еще чертовски увлекательных сеансов ночной гимнастики затрагиваю запретную тему:

– Можешь рассказать мне об учении Сета?

– Я? Тебе? – распахивает глазищи. – Но ведь… ты же посвященный Сета, не я.

Ну да, ну да… Выкручиваюсь:

– Мне нужно услышать от тебя, как ты это понимаешь.

Леночка садится в моей постели, скрестив ножки. Прикрыться не удосуживается – а ведь знает, зараза, что когда эдак выгибает спинку, ее грудь видна в таком ракурсе, что мне трудно становится о чем-то другом думать… Усилием воли перевожу взгляд на лицо девушки… на лицо, я сказал!

– Когда-то Одиннадцать великих родов были Двенадцатью великими родами, – торжественно заговорила Нелле. – И жили и в богатстве, и в сытости, и в радости, и не было им дела до нас, низших, и наших горестей. Сет был главой великого рода. С детства он жил в алмазном дворце, там в каждом углу по сто слуг только и ждали его приказов. Ел с золота, спал в пуховых перинах и каждую ночь делил ложе с новой девственницей.

Я ажно посочувствовал мужику…

– Однажды ночью Сет покинул алмазный дворец и спустился к низшим. Он повстречал больного нищего, дряхлого старца и похоронную процессию. Тогда Сет понял, что в мире низших существуют страдания, старость и смерть. И решил положить этому конец, даровав низшим Знание.

А сюжеты-то, оказывается, гуляют между мирами, что твои тараканы… Однако шпарит Леночка как по писанному, это не живой пересказ, а явно заученный текст.

– И Сет даровал низшим Знание. Прознали об этом Одиннадцать и сплотились, и пошли на Сета войной, и победили, и убили его, и весь род его истребили до последнего младенца. И отняли у низших Знание, чтобы снова безраздельно править нами. Но крохи Знания сохранились у посвященных Сета, и когда им удастся собрать Знание воедино, тогда Сет вернется и избавит нас от власти Одиннадцати, и настанет Золотой век – навсегда.

Лена закончила говорить и глянула на меня с гордостью. Мол, молодец она? Хорошо урок выучила?

– Это все, конечно, очень увлекательно, – отвечаю осторожно. – Но не могла бы ты уточнить, о каком знании речь? Что конкретно требуется знать?

Девушка лукаво улыбается:

– Опять проверяешь меня, да? Идем со мной на тайную встречу верных Сета. Лучше тебе все увидеть своими глазами.

Глава 8 Даруй нам Знание

Гар едва не лопается от гордости:

– Ну, как тебе этот домик, Мих? То, что нам нужно?

Сдержанно киваю. Действительно, то что нужно. Снаружи здание неказистое, и не самый центр – но Пурвц город небольшой, так что это не проблема. Зато три помещения, одно из них – с достаточно большим, по местным меркам, окном, худо-бедно пропускающим дневной свет. Здесь можно сделать операционную, там – приемную, а в этой комнатушке посадить ассистента, будет навроде регистратуры. Есть облицованная изразцами печь, так что зимой здесь нормально будет. И даже десяток учеников сможет разместиться, когда до этого дойдет…

– Это еще не все, – лукаво улыбается Гар и устремляется к узкой винтовой лестнице.

Поднимаюсь за ним. Наверху – две комнатки. Потолок скошенный, и окна крохотные – но все равно это изолированное частное жилье. Мебели нет, но это даже к лучшему: можно будет обставить на свой вкус.

– Полагаю, нам это подходит, – говорю. – А сколько владельцы хотят за аренду?

– Здесь небольшая загвоздка, – признается Гар. – Хозяева ни в какую не соглашаются на аренду. Только на продажу. Я бы купил этот дом и сдал тебе, но у меня сейчас плохо со свободными средствами…

Жаль, такой удачный вариант… Вообще мне нравится в этом городе. Главное – пациентов, способных заплатить за прием, тут хватает, и из деревень окрестных еще едут… Вполне можно обосноваться здесь. И благоденствовать с нарастающей силой.

– Однако хозяева согласны принимать платежи в рассрочку, – обнадеживает Гар. – Тут не слишком-то много покупателей, так что перебирать харчами им не приходится. Поначалу они цену заломили, но торговаться я мастак, так что скостил до полумиллиона монет.

– Медных монет? А не проще в серебро пересчитать?

Понятие серебряная монета в языке есть, но Гар смотрит на меня странно, испуганно даже. Похоже, что-то не то сморозил.

– Низшие не могут владеть серебром, – тихо говорит Гар, несколько секунд молчит, а потом возвращается к своему обычному бодрому тону. – Первый взнос – всего пятьдесят тысяч монет. Я могу собрать половину, остальное придется выделить из заработков. Если затянуть пояса и откладывать две трети дохода…

Потираю подбородок. Только намылился заказать себе у портного новую одежду… с другой стороны, старая пока вполне пригодна, а живу я на всем готовом. Самое время инвестировать! Иначе ударят морозы, и принимать пациентов станет негде. Решаюсь:

– Нужно все как следует посчитать. И если мы тянем эти платежи, надо вкладываться в будущее.

***

– Прости, но я должна завязать тебе глаза, – говорит Нелле. – Таков наш обычай.

– И что, мы прямо так по улице пойдем? Тебе не кажется, что это только привлечет к нам больше внимания?

– Улицы в этот час пустынны. А братья не согласны принять тебя на других условиях.

Думаю в который раз, не бросить ли эту затею к чертям собачьим. Какое-то подпольное собрание еретиков… нет, не еретиков, религии-то здесь нет… скорее, недовольных текущим положением дел. Конспираторы хреновы… И чем это может для меня обернуться? Стоит ли вообще с ними связываться?

С другой стороны… потираю шрам на левой щеке – все еще саднит, хотя столько времени прошло. Так или иначе эти люди не хотят мириться с положением, когда расфуфыренная гламурная дамочка может убить случайного прохожего только для того, чтобы потренировать заклинание. Не так уж плохо для людей, в языке которых нет слова «свобода». И они тянутся к знаниям… Наверно, стоит на них хотя бы посмотреть.

Леночка ведет меня через город, держа под руку. Странное ощущение, словно я слепой или инвалид… Идти, по счастью, приходится недалеко. Спускаемся по узкой лестнице без перил – очевидно, в некий подвал. Здесь душно, пахнет горелым воском, плесенью и почему-то старыми непромытыми половыми тряпками.

– Обожди немного, сейчас начнем, – шепчет мне Леночка и отводит меня к каменной стене.

По комнате ходят какие-то люди, шепчутся, шуршат, передвигают предметы. Смотрю на них через Тень. Их двенадцать вместе с Леночкой. Четыре женщины, восемь мужчин, все разного возраста и состояния здоровья. По аурам считываются тревога и нервное напряжение.

Двое мужчин заводят ритмичный речитатив – бас подает реплику, тенор отвечает ему, и так по кругу, повторяя один и тот же текст. Не сразу мог разобрать слова, переводчик подтормаживает, потому что это архаичная форма языка. По смыслу выходит что-то вроде:

– Прииди к нам, господин наш!

– И даруй нам свет, Знанием своим озари нас!

Этот призыв к, по всей видимости, давно погибшему аристократу они повторяют без конца. Становится чертовски скучно. Я бы даже вздремнул, но стена, к которой я привалился, холодная и сырая.

Наконец поверх речитатива вступает новый голос, чистый и пронзительный. Не сразу понимаю, что это моя Нелле:

– Господин наш Сет, посмотри на нас! Обрати взор свой на страдания наши! Из глубины мы взываем к тебе, услышь голос наш! Защити нас и огради от Высших! Даруй нам Знание своё, в котором есть свет, спасение и жизнь!

А ведь в этом мире нет религии… или то, что здесь происходит – ее зарождение? Снимаю повязку с глаз.

Обнаженная Нелле стоит по центру подвала. Свет выставлен так, что ее фигурка словно бы слабо светится – и это слегка напоминает погружение в Тень. Из темноты к ней тянутся руки… Да что у них тут будет, оргия, что ли? Так, пойду-ка я домой, вот что. Слишком стар я для этой ерунды.

Но Леночка уже обращается ко мне:

– Вот, мы стоим перед тобой как есть, посвященный Сета! Молим тебя, даруй же нам освобождающее Знание!

Речитатив, шедший фоном все это время, смолкает. Все напряженно смотрят на меня.

– Э-э-э, – говорю. – Ну, здравствуйте. Я, правда, не тот, за кого вы меня принимаете. Но это же очень хорошо, что вас так интересуют знания. Да, вы совершенно правы, знание – сила… учение – свет, неучение – тьма. Век живи, как говорится – век учись. Терпенье и труд все перетрут.

Не знаю, что еще им сказать. В повисшей тишине слышно, как капает вода где-то в углу.

И тут со всех сторон раздается шепот:

– Знание… Знание… дай нам Знание…

Из круга вырывается две молоденькие девушки, обнаженные, как и Нелле. Они бросаются ко мне, падают на колени, поднимают лица и страстно шепчут:

– Даруй нам Знание, о посвященный Сета!

– Знание!

Девушки, наверно, хорошенькие, или по крайней мере так кажется в полумраке. Но этот провинциальный фарс пора сворачивать. Рявкаю:

– Так, успокоились все! Перестаньте шипеть, сядьте нормально и слушайте, что я скажу. Иначе не видать вам от меня никаких знаний.

Это срабатывает. Волна шепота утихает. Экзальтированные девицы отползают от моих ног куда-то вглубь подвала.

– Что бы вы там себе ни напридумывали, я никакой не посвященный Сета. И никогда себя за него не выдавал. Хотя некоторые знания у меня есть, но, наверно, не те, которых вы ищете.

– Ты владеешь даром исцеления! – выкрикивает Нелле. – Обучи же нас этому! Поделись Знанием!

– Так вы хотите изучать медицину? Вы что, все этого хотите?

Поднимается уже осточертевший шепот про Знание. Поднимаю руку, унимая его.

– Боюсь, сейчас вы будете разочарованы… Да, я планирую набирать учеников и обучать их медицине. Каждый из вас может попробовать. Почему нет. Вот только учеба – дело долгое. Это не некое волшебное знание, которое можно просто так взять и передать, как кружку пива, понимаете? Сам я изучал медицину шесть лет и еще два года практиковался под строгим присмотром наставников. И даже к началу обучения я долго готовился. Иначе врачом не стать. А вы не знаете даже самых основ…

Они смотрят на меня в молчании.

– С другой стороны, вам, пожалуй, нужен сокращенный курс… Честно говоря, я его еще не продумывал. Но в любом случае обучение займет годы! Надо все понять про человеческое тело, как оно устроено, как оно работает, понимаете? Будет тяжело и скучно, а иногда даже противно. Нам придется вскрывать трупы, как бы ужасно это ни звучало. Но без такой практики нельзя лечить живых людей!

– Но это не Знание! – выкрикнул мужской голос. – Знание не так работает!

Его поддерживает дружный ропот.

– Дурачье! – перехожу на крик. – Именно так и работает знание! Это вам не ритмичные песенки в подвалах распевать! Это годы упорного тяжелого труда! Как и вообще все в жизни, что чего-то стоит! А вы как хотите – сразу, на халяву, магией и волшебством?

Поднимается гам:

– Сет принес людям Знание как чудесный дар!

– Сет ничего не требовал взамен!

– Всем, даром, и никто не ушел обиженным!

– Да сколько угодно! – как же они мне все надоели со своим Сетом. – Только я – не Сет. Мне очень жаль, но Сет мертв. Вам придется бороться за знания самим. Как и за все в жизни. Тяжким трудом. Хотите учиться – приходите ко мне днем, одетыми по-людски, без свечей и всего этого дурацкого пафоса. И учтите – я еще не всякого возьму. Только умных, способных и упорных. А сейчас я пошел.

Иду к выходу, стараясь не споткнуться в полумраке. Никто не пытается меня остановить. В дверях оборачиваюсь:

– И постарайтесь все-таки рассчитывать на себя и улучшать свою жизнь собственными руками. А не ждать, что кто-то чудесным образом явится и все принесет на блюдечке. Уверен, ваш Сет, если он был нормальным человеком, хотел для вас именно этого.

Провожает меня гробовое молчание.

С тех пор Нелле больше не приходила ко мне по ночам. Ну а я как-то и не настаивал.

***

Последний на сегодня пациент. После обычных расспросов – жалуется на изжогу – кладу пальцы на запястья больного, якобы измеряя пульс, и ныряю в Тень. Вообще мне уже даже физический контакт с объектом не обязателен, но с ним проще.

Теперь я вижу и могу в Тени куда больше, чем раньше; уже немного смешно вспоминать, как беспомощен я был в первое время. Различаю десятки оттенков, вижу самые тонкие нити и даже слышу тихие звуки. Все это помогает работать более быстро и точно. В тяжелых случаях я по-прежнему могу разве что устранить симптомы на время, но многие заболевания легкой и средней тяжести уже вполне мне поддаются. Вчера, например, за один сеанс вылечил гайморит, а позавчера справился с неосложненной ангиной. Берусь и за хронические болезни, такие как гастрит или псориаз, но сразу предупреждаю, что лечить придется в 7-10 сеансов.

Здесь язва желудка, но не запущенная. Окончательно мне ее не вылечить, но длительную ремиссию за несколько сеансов организовать вполне реально. Устраняю воспаление, восстанавливаю поврежденные ткани. Уничтожаю бактерии, вызвавшие болезнь – уже приноровился это делать, срабатывает не хуже курса антибиотиков. Выныриваю.

– Я выдам вам особый чай, который необходимо пить каждый день.

Этот чай пациенту пойдет на пользу – особенно если пить его вместо пива – но основное лечение не в нем.

– И все? – радуется больной. – Болей больше не будет?

– Увы, это не все. Чтобы боли не возвращались, необходимо правильно питаться. Избегать жирного, жареного, вина и пива. Есть в основном овощи, крупу и рыбу.

Пациент грустнеет – такое никому не нравится слышать. Тем более что, судя по костюму, этот мужчина как раз из тех, кто может позволить себе жирную пищу и вино, а я заставляю его питаться практически по-крестьянски.

– Соблюдайте умеренность во всем, в еде особенно. И приходите снова через две недели.

– Спасибо, целитель… – пациент отсчитывает монеты, потому хмуро оглядывает хилые стены моего сарайчика. – А куда приходить, сюда? Холодно ведь уже.

Истинная правда, я и сам мерзну. А еще день выдался пасмурный, потому голова слегка кружится – не удалось подзарядиться солнечным светом сегодня. Не беда, деньги на первый взнос за дом уже собраны. Я так хотел скорее перебраться на новое место, что сдавал Гару под это дело даже больше оговоренного.

– Нет, мы переезжаем в другое здание. Это временный вариант, – даже не стараюсь задушить хвастливые нотки в голосе. – В следующий раз приходите в дом в четырех кварталах отсюда, на полпути до северных ворот. Знаете, с флюгером в форме совы.

– Дом с совой? – пациент отчего-то хмурится.

– Да-да.

Флюгер никакой практической пользы не несет, но мне он нравится. И он один такой в городе, так что дорогу объяснять удобно.

– Ну и шуточки у тебя, целитель, – пациент брезгливо поджимает губу. – Не знаю, зачем ты говоришь эту ерунду. Дом с совой принадлежит мне, там скоро откроется скобяная лавка. Никакой лекарской там не было и не будет. Будь любезен, не распространяй нелепые слухи о моей собственности. Всего тебе доброго.

Пациент встает и выходит. Тупо смотрю, как за ним закрывается дверь. Накатывает головокружение, как в те времена, когда я еще не умел рассчитывать силы. Но в этот раз причина его – не переутомление в Тени, похоже.

Эх, Гар… Не то чтобы я ему как-то особенно доверял, но, мне казалось, он понимает, что такое долгосрочные вложения… Думал, он не станет кидать меня, как тупой хуторянин… А он и не так кинул, он по-умному кинул. Мы делили выручку каждый день, он ни разу не попытался украсть у меня ни единого медяка – и я расслабился. Идея переехать в новое здание понравилась мне настолько, что сам согласился отдавать ему большую часть заработанного якобы на осуществление этого проекта…

Следующая мысль еще неприятнее. Переезд назначен на будущую неделю. Допустим, какое-то время Гар может отмазываться непредвиденными задержками, но он должен понимать, что скоро я начал бы задавать неприятные вопросы… а когда заподозрил неладное, то и до городского суда дошел бы. Значит, Гар планирует каким-то образом от меня отделаться?

Со двора доносится стук копыт и заливистое конское ржание. По звукам сразу ясно, что это не деревенские клячи, запряженные в телегу, а верховые кони. На негнущихся ногах выхожу из сарайчика. Что бы там ни было, надо встретить это лицом к лицу.

Во дворе три породистых коня. На них – не менее породистые всадники. Яркая одежда, горделивая осанка, длинные волосы… аристократы.

Гар выбегает из дома и бросается на колени прямо под копыта:

– Ваши милости, светлейшие… Нижайше благодарю, что откликнулись на нашу беду! – Гар приподнимается и резко указывает на меня. – Вот он, подлый преступник! Служитель Сета, да будет проклято это имя! Это он дочку мою снасильничал и в учение свое мерзейшее втянуть пытался! Я сразу гонца к вам отправил, как только понял, какого вражину в своем доме приютил!

Нелле бежит через двор – босая, растрепанная, в одной рубашке… да она сроду так не ходила по дому. Что с ней? Так за меня переживает?

– Он это, ваши милости! – вторит она отцу, падая в грязь рядом с ним. – Пришлый этот посвященным Сета себя называл! Меня рабыней своей сделать хотел, чтобы я Сету служила вместе с ним! Да будет проклято его имя! Я сразу сказала отцу!

Эх, Леночка… Ну что плохого я тебе сделал?

– Умоляю вас, господин барон, покарайте мерзавца, избавьте нас от него! – подхватывает Гар.

Всадник в центре тройке – он явно главный среди них – брезгливо морщится:

– Заткнись уже, низший… Молодец, хвалю за бдительность, только голосить хватит. Нагрей-ка лучше воды, ванну с дороги принять хочу. А этого бродягу, – небрежный взмах рукой в мою сторону, – повесить. Прямо сейчас.

Глава 9 Изрядный залёт

Баронские прислужники начинают деловито суетиться. Двое извлекают откуда-то петлю и снаряжают виселицу. Работают споро, дело явно привычное. Трое подбегают ко мне с веревкой в руках, заламывают руки за спину и пытаются связать. Кричу:

– Я требую суда! Это клевета, вы обязаны разобраться!

Барон даже не поворачивается ко мне. Он уже спешился и говорит что-то своему кудрявому спутнику. До меня доносится смех. Второй спутник барона, худощавый брюнет, смотрит на меня и быстро щелкает пальцами. Что-то странное в его лице… левый глаз мертв, он не двигается. Воздух вокруг меня вскипает, и слова застревают в горле – я больше не могу открыть рот, физически. Прислужники накидывают веревку мне на руки и начинают затягивать.

В реальности ничего уже не сделать. Ныряю в Тень. Несколько секунд отвожу на то, чтобы выдохнуть и прийти в себя – хоть время тут и замедлено, но его отчаянно мало. Смотрю на ауры троих скрутивших меня, но сейчас не их здоровье меня интересует. Черт, я не планировал использовать дар, чтобы наносить людям вред – я ведь хотел только лечить! Но и защищаться есть возможность, твари! Пеняйте на себя!

Как быстро их вырубить? Остановить каждому сердце? Трудно, слишком мощная мышца. Да и убивать обычных исполнителей смысла нет. Пусть просто поваляются, потоскуют по простому счастью дышать воздухом, которое так мало ценили. Касаюсь нитей в ауре ближайшего – провоцирую резкое сокращение мышц гортани. Спазм перекрывает доступ воздуха в трахею. Пара минут удушья и часик жесткого отходняка парню обеспечены. Делаю тоже самое со вторым и третьим. Хватка слабеет – первый уже выпустил меня и потянул руки к своему горлу, до остальных еще не дошло. Как же забавно они двигаются, словно мухи в киселе! Но мне не до развлечений. Надо разобраться с настоящими виновниками.

Пытаюсь нащупать ауру предателя Гара, но его нет поблизости – видимо, успел скрыться в доме. Зато барон и два его дружка вот, рядом со своими конями, в паре десятков метров. Трудно работать на такой дистанции, но злость придает сил. Так, лошадей стараюсь не задеть, животные не виноваты ни в чем... Выделяю ауру барона и тянусь к его сердечной мышце. Не получается! Поверх обычной ауры на нем еще одна, голубоватая. Магический щит. Так что же, выходит, до главного здесь мерзавца мне не добраться?

Унимаю злость. Заставляю себя сосредоточиться. Щит мощный, но грубый... рассчитан, видимо, на боевые заклинания вроде того, что бросила в меня гламурная дамочка на дороге. А я врач, я привык вмешиваться в работу организма через точечные воздействия! Нахожу в щите зазор, внедряюсь через него. Однако маг сильно отличается от обычного человека! Строение органов вроде бы то же, а вот гормональный обмен другой... и энергетика – нити мерцают иначе, в другом ритме, и подвижные золотые искры повсюду. Ну да некогда разбираться, главное – сердце есть сердце. Мощная мышца, перекачивающая кровь – и достаточно сместить в ней несколько волокон, чтобы сломать ее навсегда.

Гортань барона сокращается – он что-то говорит или кричит... не пофиг ли, в самом деле. Тянусь к его сердцу, выбираю среди переплетения сосудов и нервов самый важный и уязвимый. Но не успеваю ничего тронуть. Через Тень идет волна жара, подхватывает меня, опаляет, отбрасывает назад, и я погружаюсь в пылающую тьму.

***

Прихожу в себя на чем-то мягком. Все тело ноет, голова раскалывается, мысли путаются, во рту не просто сухо, а будто выгорело все... контузия, вот на что это похоже. Но хоть ожогов нет, значит, жар все-таки был иллюзией. Пытаюсь сориентироваться в обстановке, не открывая глаз. Так, похоже, я лежу на кровати, одетый, накрытый одеялом...

Рядом раздается веселый голос:

– Ты очнулся! Видно по ауре. Неладно мы начали, ну, да как мне было понять, кто ты на самом деле? Не держи зла. Пить хочешь?

Да не то слово. Приподнимаюсь на локте и хватаю обеими руками протянутый ковш. Жадно пью, проливая воду на кровать. Ковш большой и тяжелый, воды много – и все равно меня гложет иррациональный страх, что не напьюсь никогда.

Проходит не меньше минуты, прежде чем набираюсь сил оторваться от ковша и посмотреть на того, кто мне его подал. Это давешний барон, только теперь он не выглядит заносчивым и презрительным, напротив – улыбается мне дружелюбно и чуть смущенно... да что там, почти заискивающе.

– За волну жара только не обижайся, – продолжает оправдываться он. – Ты вмиг сложил троих слуг, а потом я на себе почувствовал воздействие, которого не понял. Орал тебе, что не надо, свои – но ты не слышал ничего. Вот я и шарахнул фамильным заклятьем. Оно не фатальное, останавливающее только, так что завтра будешь как новенький.

Киваю. Сходу не могу сообразить, что и сказать-то. Неожиданно это все. А барон, оказывается, молод – на вид и тридцатника не дашь. Светлые волосы собраны в хвост, черты лица тонкие, нос с горбинкой – от девок, наверно, отбою нет.

– Ладно, давай представлюсь как положено. Лучше, как говорится, поздно, чем никогда. Я барон Александр Рентх.

Смотрит на меня выжидательно. Ну да, надо и мне представиться. Открываю рот, но из горла вырывается только сдавленный хрип. Барон вскидывает ладони, – пальцы унизаны перстнями:

– Понимаю, очень неприятные последствия от волны... Ты вот что, отдохни пока, приди в себя. Ты без свиты здесь?

Киваю.

– Тогда я одного из своих слуг к тебе приставлю. Они как раз прочухались. С местной мразью, которая тебя оклеветала, я разберусь. Отдыхай, не тревожься ни о чем. Завтра спокойно поговорим.

Барон выходит. Я успеваю только сообразить, что нахожусь в том самом номере для высших, который Нелле тогда прибирала. Эх, Нелле, что же ты наделала, тупая жадная дура... Вся в папашу – яблочко от яблоньки недалеко падает, вместо ума одна хитрожопость. Ладно, черт с ними обоими. А вот чего барону от меня вдруг занадобилось? За кого он меня принял? Если подумать... как же башка раскалывается... магия тут есть только у Высших. А барон понял, что я использую магию. Вот это я влип...

Попытка выстроить логическую цепочку отнимает остатки сил. Беру ковш с водой из рук детины, которого уже не могу толком рассмотреть. Пью, словно сорок дней провел в огненной пустыне. Роняю ковш и проваливаюсь в нечто среднее между обмороком и сном.

***

Проснувшись, первым делом распахиваю окно и жадно впитываю лицом косые лучи осеннего солнца. Эге, да сейчас вечер, похоже... сколько же я проспал, сутки? Тело как ватное, голова гудит, но по сравнению с прошлым пробуждением все уже вполне выносимо. Хотя на Тень у меня сейчас сил нет... и, если вспомнить баронову волну жара, которая меня вчера оттуда вышибла, вряд ли я вот так сходу смогу противостоять местным аристократам. Придется договариваться.

Натягиваю сапоги и куртку. Кто-то их с меня снял, пока я валялся в отключке, и почистил. В ковше свежая вода – как нельзя кстати.

Дверь открывается, и в номер вваливается кудрявый юноша. Это с ним вчера шутил и смеялся барон, отдавая приказ меня повесить.

– О, ты проснулся! – юноша улыбается мне так, словно встретил родного брата после долгой разлуки. – А мы не ужинали еще, тебя дожидаемся. Я – Кей, межевой рыцарь, спутник и компаньон барона Рентха.

И снова этот выжидающий взгляд. Я, очевидно, должен представиться, но как? Высшие друг друга знают. Допустим, выдумаю какой-то род, но это вычислят быстро, если не сразу. Представиться фамилией существующего рода еще хуже. Была не была, авось прокатит почти правда.

– Я странствую под прозвищем Мих. А настоящего имени назвать не могу.

– Как скажешь, – покладисто соглашается Кей.

Он невысок, довольно субтилен, черты лица мелкие, но выглядит открытым и обаятельным. Совсем молодой парнишка, чуть за двадцать по виду.

– Спустишься к нам сегодня? Или приказать, чтобы ужин тебе сюда принесли?

Соблазн отложить выяснение отношений как минимум до завтра велик. Надо бы все обдумать как следует... С другой стороны, что обдумывать? Информации-то нет. Необходимо получить ее как можно скорее.

– Спущусь через четверть часа.

Стол уставлен яствами, каких прежде в этом мире не видел: копченый окорок, сыры, жареные в масле лепешки, вяленые фрукты, вино... Оказывается, Гар хранил всю эту снедь для благородных гостей, пока мы каждый день давились гороховой кашей.

Вся троица сидит за столом, поджидая меня.

– Рад, что ты в добром здравии, Мих... если тебе угодно зваться этим именем, – барон жестом отсылает прислужника и сам наливает вино в мой бокал. – Надеюсь, ты не держишь зла за вчерашнее. Я проявил недостойную поспешность и едва не совершил непростительную ошибку. В свое оправдание могу сказать, что трактирщик этот был у меня на хорошем счету, он не раз уже доносил о скверных делах и подозрительных людях. Я никак не ожидал, что этот подлый человек рискнет оклеветать Высшего! Прими мои извинения.

Барон ждет моей реакции с плохо скрытой тревогой. Интересно, чего он опасается – вызова на дуэль? Провозглашения фамильной вражды? Похоже, то, что он приказал повесить Высшего – изрядный залёт. Наверно, это дает мне возможность стребовать компенсацию... С другой стороны, слишком уж борзеть не стоит. Если барон уверен в своих друзьях, что помешает им тихо убить меня и прикопать у обочины, чтобы о досадном недоразумении никто никогда не узнал?

Отвечаю:

– Я принимаю твои извинения, барон Рентх. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

– Зови меня просто по имени – Александр. Я буду польщен. Позволь представить тебе моих компаньонов. Кея ты знаешь, а этот одноглазый – Арне. Прошу тебя разделить с нами трапезу...

Дважды приглашать меня не требуется – я же сутки ничего не жрал, а такой еды – с самого появления в этом мире. Вино кисловатое и слишком резкое на вкус, а вот курочка и лепешки превосходны.

Слуги барона уносят объедки и подливают вино в бокалы. Они косятся на меня с опаской и кланяются мне даже ниже, чем остальным Высшим... потому что сложил их с приступом удушья? Нет, потому что для них я – Высший, которого они пытались связать и потащить к виселице. Может, с бароном я решу и не связываться, а вот на них отыграться могу вполне. И не особо-то они, похоже, надеются, что хозяин станет их защищать.

– Виновников этого досадного происшествия я уже покарал, – сообщает барон. – Если хочешь убедиться сам, то вон то окно выходит на площадь.

Подхожу к маленькому окошку. Уже темнеет, но даже сквозь мутную слюду видно, что на виселице тихо покачиваются два тела: полное мужское и стройное женское. Эх, сурово с ними... Жулики они конечно оба были, и отец, и дочь, и не то чтобы мне было их жаль – но не крутовато ли? Впрочем, такое уж здесь правосудие.

– Как мило, что нам не пришлось разлучать почтенное семейство, – говорит Кей тоненьким голосом.

На мой вкус шутка так себе, но барон хохочет. Отсмеявшись, говорит:

– И раз это недоразумение исчерпано, позволь пригласить тебя стать гостем в моем замке, – барон доливает вина в мой кубок, хотя он еще наполовину полон. – До него всего день конного пути. Сейчас как раз превосходное время для охоты и на оленя, и на тетерева. Моя конюшня, псарня и птичник в полном твоем распоряжении. Равно как винный погреб и смазливые служаночки.

Задумываюсь. День конного пути меня не смущает – когда-то я помогал знакомому конюху работать с лошадьми из частной конюшни и сносно держался в седле. А главное, в Пурвце меня теперь ничего не держит – Гар был тут всем свой в доску, и после его смерти вряд ли со мной станут вести дела. Да и лечение простолюдинов за медные монетки успело мне поднадоесть. Пожалуй, среди элиты у меня будет больше возможностей сделать интересную карьеру. Впрочем, охота, вино и девки меня не слишком интересуют. А вот что мне необходимо, так это больше узнать о мире, в который меня занесло – причем без прямых расспросов, чтобы не вызывать подозрений своей неосведомленностью. Вот сейчас, например, барон упомянул некую Академию. Она вполне может оказаться тем местом, которое мне нужно, но как бы разведать о ней побольше?

Спрашиваю:

– Скажи, есть ли в твоем замке библиотека?

Барон озадачен:

– Да вроде была... Я, признаться, со времен учебы в Академии туда не захаживал. Арне, дружище, ты у нас книжный червь. Напомни, что у меня там есть?

– Неплохая подборка рыцарских романов, – меланхолично отвечает одноглазый Арне. – Несколько поэтических сборников. Два почтенных труда по истории. Один трактат по алхимии и три – по боевой магии.

Как раз то, что мне нужно! У Гара-то не было хотя бы самой завалящей книги. Да что там у Гара, во всем Пурвце я не нашел ни одной. Ходили слухи, что у парочки самых богатых людей города есть по книге, но они держат их под замком и никому не показывают.

– С благодарностью принимаю твое любезное приглашение, Александр.

– Превосходно! – объявляет барон. – Если ты уже здоров, выезжаем завтра на рассвете!

Глава 10 Краткий курс феодальной интриги

– Ну зачем, зачем отправлять Лиссу в деревню?! – горячился Кей. – Она еще очень даже ничего!

– Ты и правда так думаешь? – барон зевает, не потрудившись прикрыть рот ладонью. – Как по мне, Лисса уже сдает. Вышла из возраста...

– Да, не первой молодости, зато какой мощный круп! И ноги сильные! И стать! Ну, красотка же, и неутомима, многим молодым сто очков вперед даст!

– Ладно, ладно. Оставлю ее пока. Ради тебя.

Они о женщине сейчас говорят или о лошади? Да какая разница. Не очень-то интересно на самом деле. Две недели живу в баронском замке, и все бы ничего, только от этих бесконечных мужских разговоров уши вянут. Лошади и девки – все, что волнует моих аристократов. Да еще охота. Часами могут спорить до хрипоты, сравнивая между собой гончих собак или ловчих птиц. По крайней мере барон с Кеем. Одноглазого Арне эти разговоры, кажется, тоже утомляют.

Барон поворачивается ко мне:

– Неужели ты и сегодня не поедешь с нами на охоту? Егеря выследили роскошного матерого кабана!

– Благодарю за приглашение, но нужно поработать в библиотеке.

– Ну, как знаешь, – разочарованно тянет барон. – Насильно мил не будешь... Но зря, зря.

Однажды они все же уговорили меня выехать с ними на охоту, и это был скучный потерянный день. Никакого удовольствия от шараханья по мокрым кустам я не получил. Господа аристократы бурно обсуждали помет будущей дичи, разглядывали его, мяли, нюхали и чуть было на зуб не пробовали. Однако особо спортивным мне это занятие не показалось – для обнаружения и отслеживания дичи использовались специальные заклинания. Тем не менее оленя мы в тот день так и не заловили, подстрелили только несколько куропаток, причем Кей пользовался луком, а барон – какой-то боевой магией. Куропатки по вкусу мало отличались от обычных домашних куриц, разве что оказались более костлявыми. Но их по крайней мере можно было съесть. Кажется, охота – единственная деятельность аристократов, имеющая хотя бы какой-то смысл. Все остальное время они только пьянствуют и валяют девок.

Девица, доливающая вино в мой бокал – да, завтракают тут тоже с вином – наклоняется так, что ее сиськи практически вываливаются из корсажа, и норовит потереться о меня бедром. Говорю ей:

– Пшла вон.

Грубо, но только такой тон действует на подобных ей. Тут с десяток служанок, и все лезут ко всем господам без разбора. Вежливо уже пробовал объясняться – не понимают, совсем они ошалевшие от того, что им постоянно задирают юбки. У этой сиськи и правда ничего, но после Нелле как-то не тянет меня пока на местных женщин.

Желаю барону удачи на охоте и поднимаюсь в библиотеку, но погрузиться в очередной рыцарский роман не успеваю – заходит Арне.

– Прошу прощения, что отрываю тебя от занятий, – говорит одноглазый. – Вот, я нашел в сокровищнице трактат о лекарственных травах. Полагаю, тебе будет интересно.

– О да! Не только интересно, но и полезно. Благодарю.

– Рад, что смог помочь...

Арне с грустью смотрит на ящики с книгами. Полок здесь нет – каждая книга в особой, под нее изготовленной ячейке. Арне поправляет одну из них, лежащую саму малость неровно. С грустью проводит пальцами по коже переплета. Не могу сдержать любопытства:

– Тебе ведь книги намного интереснее, чем охота, вино и девки. Отчего же ты проводишь целые дни с бароном, а не здесь?

– Оттого, что я – компаньон, – печально улыбается Арне. – А если называть вещи их именами – приживал. Александр кормит меня и одевает до тех пор, пока я пытаюсь его развлечь, вот и все. А ведь по рождению я баронет, как и он. Но не может же калека быть бароном... Родители провозгласили наследницей мою младшую сестру, а меня отправили.... странствовать. Кей – нищий межевой рыцарь, но он еще может надеяться, что его возьмет в мужья какая-нибудь состоятельная девица, а мне с моим уродством и это не светит.

– Могу я спросить, что случилось с твоим глазом?

Арне криво усмехается:

– Турнир чемпионов в Академии. Книжный червь со слабенькой родовой магией вообще не должен был попадать в чемпионы. Но так уж вышло, что наследнику одного из великих родов непременно нужно было выиграть, а талантами он не блистал, вот ему и подобрали... подходящего соперника.

– Так это был несчастный случай на школьном турнире?

– Отчего же «несчастный»? Скорее уж счастливый. Бой чемпионов идет без всяких ограничений по заклинаниям, потому проигравшие нередко погибают. А я отделался всего лишь увечьем.

– Позволишь взглянуть?

– Сколько угодно.

Смотрю через Тень. Органических повреждений нет, этот глаз вполне мог бы работать. Хрусталик, склера, кровоснабжение сетчатки – все в норме, разве что легкая близорукость диагностируется. Однако глаз не функционирует. В чем же дело? И что это за странное голубоватое свечение вокруг хрусталика? Осторожно пробую его убрать – ничего не выходит.

Всех недужных в замке, в основном слуг, я вылечил, насколько смог, в первые же дни. Александр недоумевал, зачем я трачу силы на низших, но ответ «ради практики» вполне его удовлетворил. А вот повреждения, нанесенные магией – более сложная история. Наверно, надо разбираться в природе самой магии...

– Благодарю за участие, Мих, – говорит Арне, когда я выныриваю в реальность. – Однако мне пора на охоту, не заставлять же бравого барона себя ждать...

Он уходит, а я пытаюсь найти в рыцарском романе место, на котором остановился. Это непросто, приключения благородных героев достаточно однообразны: туда поехал, сюда поехал, там попировал, сям поинтриговал, провернул хитрую многоходовочку и всех переиграл... Унылое чтиво, но кое-что полезное извлечь из него можно. Например, что крупных войн между аристократами здесь не было очень давно, они относятся скорее к легендарному времени, а вот мелкие стычки происходят регулярно, но чаще конфликты разрешаются интриганством. Что еще полвека назад великих родов было двенадцать, и о судьбе одного из них хроники молчат. Что мужчины и женщины у аристократов равноправны, влияние Высшего зависит от силы магического дара и от богатства, а не от пола; состоятельная и сильная Высшая вполне может взять в мужья приглянувшегося юношу, не особо интересуясь его мнением на этот счет. Хотя обратное все же происходит чаще.

Детей в аристократических семьях, как правило, двое – мальчик и девочка; третий отпрыск становился редким, заслуживающим отдельного упоминания в хрониках явлением, а четвертый не рождался никогда.

Листаю тяжелые пергаментные страницы, пытаясь извлечь еще что-то полезное или хотя бы интересное, но там сплошное хвастовство и явно преувеличенное описание ловкости и хитрости очередного интригана. Кажется, эту же историю читал в другой хронике, но там всех переиграла другая сторона конфликта. Видимо, зависит от того, какая семья заказывала сочинение. Ладно, хватит с меня на сегодня феодальной интриги, посмотрю лучше, что там Арне принес о свойствах трав...

– Гость моего супруга проводит время в библиотеке, – произносит мелодичный женский голос. – Необычно!

Оборачиваюсь. В дверях стоит дама, элегантная, хоть и слегка полноватая на мой вкус. Она подходит ко мне и протягивает руку. На автопилоте едва не пожимаю ее, но успеваю сообразить, что требуется склониться и изобразить поцелуй – не касаясь губами запястья, разумеется.

– У вашего супруга превосходное собрание книг, госпожа баронесса...

– Александр не имеет к нему никакого отношения. Его собрали мои предки. Это мое родовое имение, знаешь ли. Можешь обращаться ко мне по имени – Юлия.

Черт, все время забываю, что высшие между собой на «ты», обращение «вы» – только от низших к Высшим.

– Очень рад. Меня зовут...

– Слышала, – бесцеремонно перебивает Юлия. – Но это не имя, это кличка собаки или низшего. Как тебя зовут на самом деле? Кто ты?

Однако, какая напористая дамочка... Барона и его друзей мое инкогнито полностью устраивало, они не задавали неприятных вопросов – хотя вообще-то особым тактом не отличались. А эта прямо с места в карьер устроила допрос – вот только что лампой в лицо не светит...

– У меня есть причины скрывать до поры свое настоящее имя.

– Ну конечно, – хмыкает Юлия. – Причины, и очень веские, должно быть... Впрочем, ты совершенно прав, что не доверяешь моему муженьку. Проводишь меня в сад?

Я бы лучше изучил трактат, но хозяйке дома отказывать невежливо, потому выдавливаю из себя:

– С превеликим удовольствием...

В коридоре нам навстречу бежит служаночка – как и все они, с полуоткрытой грудью.

– Прикройся, дрянь! – рявкает на нее Юлия, потом жалуется мне: – Александр превратил мое родовое гнездо в настоящий бордель...

«Почему же ты ему это позволила?» – хотел спросить я, но счел за лучшее промолчать.

Баронский замок разочаровал меня еще в самый первый день: никаких тебе рвов, башен и мощных стен, по сути – просто большой каменный дом, окруженный хозяйственными постройками и заброшенным садом. По саду мы сейчас и шли.

– Напрасно ты доверяешь Александру, загадочный незнакомец, – говорит Юлия.

– Отчего же? Разве твой супруг не достоин доверия?

Юлия бросает на меня быстрый взгляд. Глаза у нее подвижные и умные.

– Смотря чьего доверия, – усмехается баронесса. – Людям влиятельным и сильным Александр чрезвычайно предан... пока они сохраняют влияние и силу, конечно. Это не раз помогало ему в сложных ситуациях. Например, ты знаешь, что в Академии он был дружен с Сетом-младшим?

– Не слышал...

– Да неужели? Это казалось такой замечательной дружбой – наследник великого рода снизошел до захудалого баронета. Александр был на седьмом небе от счастья и не сообразил, что равные с Сетом водиться не хотели, потому что отношения между его родом и прочими уже накалялись. Зато когда дошло до открытого столкновения, Александр не сплоховал. Сет-старший тогда пытался укрыть семью – и как кстати оказалось, что наш баронет вспомнил о домике у моря, о котором школьный друг рассказал ему по большому секрету. Так что Александр умеет быть преданным нужным людям в нужный момент. За этот геройский поступок он и получил в жены меня... вместе с этим имением. Впрочем, он не любит мучить людей без особой необходимости. Потому после рождения детей позволил мне жить у дальней родни. А вот мы и пришли.

В глубине сада – домик с колоннами из серого мрамора. Слишком маленький, чтобы в нем жить... Должно быть, фамильный склеп.

– Здесь покоятся мои предки. И моя дочь Эва.

К нам подходит женщина с огромной охапкой роз – должно быть, это служанка Юлии, потому что одета она весьма скромно. Юлия берет у нее розы и осыпает ими склеп.

– Удивительные цветы для осени, – говорю, чтобы что-то сказать.

– Цветоводство – мой фамильный дар, – чуть улыбается Юлия. – Его и унаследовал мой сын. А вот дочь владела волной пламени баронов Рентх. Эва была сильной и храброй девочкой... всегда защищала меня перед отцом. А год назад погибла на охоте. Барон и оба его прихлебателя свидетельствовали, что это был несчастный случай.

– Примите мои соболезнования. Я не знал, Александр ничего про это не говорил.

Не подозревал, что у этого лоботряса барона вообще есть жена и отпрыски. Выходит, он существенно старше, чем выглядит?

– Еще бы. Едва ли он хотя бы помнит имена своих детей... А вот и он, легок на помине.

Барон идет к нам через сад широким шагом, помахивая хлыстом для верховой езды. Во всей его фигуре сквозит раздражение.

– Приветствую тебя, моя госпожа, – говорит он хмуро. – И какого рожна тебя сюда принесло? Знаешь же, я не люблю твои визиты.

– Да и мне они не доставляют ни малейшего удовольствия, господин мой.

– Что, не могла гонца отправить? Ты ведь из-за своего содержания?

– Действительно, серебра от тебя пришло на четверть меньше, чем мы договаривались...

– Потому что я не добрал в этом году третьей части податей! – барон в раздражении бьет хлыстом по стенке склепа. – Эти низшие дряни изволят вымирать, видишь ли. Я за лето три хутора и деревеньку пожег, чтобы даже не думали недоплачивать. Не помогает – мрут как мухи. Скоро совсем некому работать станет!

Да уж, менеджмент в Танаиде на высоте, ничего не скажешь… Даже Автократыч управляет нашим отделением немного лучше. Все, как говорится, познается в сравнении.

– Но я здесь не из-за денег, Александр, – Юлия вертит в руках розу, не обращая внимания, что ранит пальцы о шипы. – Случилось кое-что посерьезнее.

– Н-ну?

– Наш сын... У мужа моей кузины друг служит в Академии, так он рассказал... Александр, нашего сына выбрали в чемпионы.

– Проклятье!

Муж и жена смотрят друга на друга растерянно, вся их враждебность словно бы испарилась.

– Но почему? – спрашивает барон. – Почему мальчика с родовым даром к выращиванию цветов выбрали чемпионом на боевой турнир?

– Клянусь, не знаю, Александр! Кому-то ты, значит, перешел дорогу. Кто-то хочет лишить тебя последнего наследника, оборвать твой род – и мой заодно. Прошу тебя, сделай что-нибудь! Спаси моего... нашего сына!

– Реветь только не вздумай, – говорит барон после паузы. – Уезжай к себе. Я разберусь. Отправлюсь в Академию и выясню, кто желает нам зла.

Глава 11 Слово Высшего

– Ну как тебе костюмчик, Мих? – спрашивает барон. – Хорошо сидит, удобно?

Поездка в Академию – повод обновить гардероб, а мне так и вовсе пошить с нуля. Принимать такие щедрые подарки от Александра неприятно, но не могу же я выглядеть среди аристократов как низший. Не поймут-с.

– Вроде удобно. Жаль, зеркала нет...

Кей широко улыбается:

– Сейчас сделаем!

Быстро складывает пальцы особым образом – и напротив меня расстилается гладь ростового зеркала. В воздухе подвисают два светильника. Это все не материальные предметы, конечно, иллюзии. Элементарная бытовая магия, такой обучают в Академии на начальных курсах.

Из зеркала на меня смотрит актер массовки бюджетного фильма про средневековье. Белая рубашка тонкого полотна, камзол отделан неброской серебристой лентой – от ярких тканей и выпендрежных украшений я решительно отказался. Врачу следует выглядеть солидно, но неброско. Некоторую неловкость вызвали шоссы – шитые чулки в обтяжку, привязываемые к поясу. Однако такое здесь носят все Высшие мужского пола, штаны считаются уделом простонародья, и я решил, что придется соответствовать.

Сам-то Кей разоделся: алый шелк рубашки убийственно сочетается с ярко-зеленым камзолом и золотой отделкой. Да и барон не отстает, в глазах рябит от парчи.

– Придираться к костюмам смысла нет, все равно придется платить... – бурчит он. – У этих портных сильный покровитель. Эх, давно пора обзавестись собственными швецами.

– У тебя же был портняжка, – напоминает Кей. – Ты сам оторвал ему кривые руки!

– Да-а... Напрасно, может. Он всего-то уколол меня булавкой на примерке.

– Да ладно, весело же было! – Кей скалит мелкие белые зубы. – Как он верещал!

Подавляю вздох. Как же осточертело общество этих быдлоаристократов... Но с ними дорога до Академии будет спокойнее, а там уже обзаведусь более полезными знакомствами. В своем мире я был обычным практикующим врачом, но здесь мои знания позволят мне стать преподавателем и ученым. Я многое смогу дать науке Танаида, да и свою жизнь устрою неплохо. По крайней мере, зависеть от высокородных болванов больше не придется. Три дня осталось перетерпеть до отъезда.

– Послушай, Мих, – нерешительно обращается ко мне барон. – Ты ведь разговаривал с моей женой?

– Было такое.

– Ты бы не слушал ее особо... Злобная баба и мстительная. Брак у нас как-то... не задался, вот она на меня и наговаривает всем встречным и поперечным. А ведь ей следует быть благодарной мне! Ее семья – вассалы Сета, и хоть они его не поддержали, все равно попали под подозрение. Я ее буквально спас, когда женился на ней.

Ага, и имение ее, в котором так замечательно живешь, ты тоже спас. Но этого вслух не говорю. Спрашиваю другое:

– Правда, что в Академии ты дружил с Сетом-младшим?

– Да какое там – дружил! – вскидывается барон. – Эти слухи пошли оттого, что преподаватель поставил нас в пару на занятиях по боевой магии. Дружить с этим выродком, вот еще! Странный он был. От отца, наверно, нахватался. Как-то раз взял и пожег своих однокашников белым пламенем, да не на тренировке – прямо в гостиной факультета...

– Что, вот так, без всякого повода, взял и пожег?

– Говорю же, выродок он был. Из-за ерунды вызверился – ребята девку с кухни притащили, а дурочка счастья своего не поняла, отбивалась...

– Действительно, нашёл из-за чего... – таких тонких вещей, как сарказм, местная аристократия не «слышит», так что могу не опасаться.

Разворачиваюсь и ухожу в библиотеку. Все полезное уже перечитал, но от барона тошнит, а туда он за мной не потащится. Четверть часа спустя в библиотеку как бы невзначай заходит Арне.

– Если у тебя найдется пара минут, может, посмотришь еще на мой глаз? – спрашивает он с деланной небрежностью. – Вдруг придет что-нибудь в голову... Или хотя бы окажется полезно для твоих исследований.

Уже жалею, что случайно подарил калеке надежду на исцеление. Я осматривал его травму через Тень несколько раз, но никаких идей, что можно сделать, у меня не появилось. Книги тоже не помогли. Целительский дар в этом мире оказался редкостью – Высшие почти не болели, от обычных травм оправлялись быстро. Простейшие приемы излечения ран изучались в Академии в общем курсе. А вот повреждения, нанесенные магией, считались все равно что неизлечимыми. Целители, способные хотя бы облегчить их заживление, считались великими, их можно было пересчитать по пальцам одной руки, и никаких записок об их методике или в баронской библиотеке не было. Свою крохотную царапину на щеке я заживлял с огромным трудом, и то остался шрам; а тут поврежден весь хрусталик...

Пользуюсь этими сеансами, чтобы изучить отличия Высшего от обычного человека. Пронизывающие ауру золотистые искры – показатель магического дара. Обычно они неподвижны – а сегодня вдруг закружились, сложились в поток, устремились от сердца к ладони. Несколько огоньков заблудились и кружатся бессмысленно в области головы. А если попробовать... направляю их к хрусталику мертвого глаза, окруженного голубоватым свечением. Искры соприкасаются с ним – и оно самую малость, но блекнет.

Выныриваю в реальность и спрашиваю Арне:

– Что ты сейчас делал?

– Да ничего... А, темновато стало, я свет зажег.

Действительно, под потолком повис светящийся шарик.

– Ты можешь наколдовать что-нибудь? Прямо сейчас? Что угодно.

– Пожалуйста, – Арне улыбается краешком рта. – Хочешь, фамильное свое заклинание покажу? У него есть пафосное название, но дома мы его прозвали «тишина в библиотеке».

Арне быстро сплетает и расплетает пальцы, беззвучно шепчет что-то – и в помещении вдруг повисает тишина. Исчезает привычный звуковой фон, который я даже перестал уже замечать: шум ветвей за окном, подвывание ветра в трубах, шаги слуг в коридорах.

– Пока заклинание держится, сюда никто не войдет, – хвастается Арне. – И здесь можно хоть свиней резать – наружу ни звука не просочится. Почти бесполезное умение, зато редкое...

Возвращаюсь в Тень. Через ауру Арне течет плотный поток золотистых искр. Направляю их часть к поврежденному хрусталику. Сперва ничего не происходит, но потом вижу, как голубое свечение вокруг него тускнеет и как будто слегка размывается. Лечение, если это вообще оно, идет медленно и силы отнимает так, будто я вкладываю свою энергию, а не использую магию самого же пациента. Наконец решаю, что довольно для одного сеанса – уже даже в реальности должно было пройти секунд десять. Выныриваю.

Арне сидит сгорбившись, закрыв ладонью поврежденный глаз, и шипит сквозь зубы.

– Что такое? Больно?

– Да! Больно! – через гримасу боли на лице Высшего проступает улыбка. – Он болит! Мих, мой глаз правда болит! Впервые за двадцать лет! Он оживает! Ты гений! Я думал, в наше время таких целителей уже нет! Думал, мне не на что надеяться! Мих, ты ведь продолжишь? Ты продолжишь, правда?

***

Академия издали напоминает небольшой городок. Пара десятков разномастных корпусов живописно разбросана среди зеленых, несмотря на осень, деревьев. Центральное и самое крупное строение – стадион. С первого взгляда ясно, что турниры – важнейшая часть образовательного процесса.

Академия окружена стенами, в Тени слегка отдающими серебром – магическая защита. Естественно, ведь за ними самое ценное – юное поколение аристократии, будущее Танаида.

Вокруг стен Академии разбиты шатры, все окрестные гостиницы переполнены – сотни зрителей съехались посмотреть турнир. Но у родителей чемпионов и их сопровождающих есть особые привилегии – нам выделены покои в гостевом корпусе.

Баронета зовут Кир. Он почтительно встречает отца и его друзей. Это высокий стройный мальчик, похожий на мать – глаза и волосы темные. Сообщает, что баронесса уже прибыла, однако барон не спешит воссоединиться с супругой, как и она с ним. Дежурный разговор об успехах в учебе одинаково тягостен и отцу, и сыну, потому, когда спрашиваю, как можно посетить занятия по целительству, Кир охотно вызывается проводить меня в лекторий.

На студентов Академии смотреть приятно. Аристократы все как на подбор красивы, а эти еще и молоды. Мы проходим мимо цветников, площадок для спортивных игр, вольеров для конной езды. Всюду громкие разговоры, смех, оживление. Не похоже, что студентов перегружают учебой. Атмосфера разительно отличается от мединститута, который окончил я сам – мы-то там ходили поголовно с красными от непрерывной зубрежки глазами.

В лектории та же расслабленная курортная атмосфера, и после появления старичка-преподавателя вообще ничего не меняется.

– Здравствуйте, дети. Можете сесть, – говорит лектор, хотя эти оболтусы и не подумали встать, когда он вошел. – Сегодня мы рассмотрим взаимосвязь четырех родов жидкостей, из которых состоит человеческое тело, со стихиями, минералами, цветами и созвездиями.

Может, такими словами здесь описывают целительскую магию? Четверть часа спустя понимаю, что никакого отношения к тому, что наблюдал в Тени, эта псевдонаука не имеет. Здесь преподают что-то сродни астрологии, гомеопатии и прочей хиромантии. Впрочем, за чистоту сознаний студентов переживать не стоит – они не слушают: болтают между собой, флиртуют, обмениваются колкостями, а на заднем ряду, кажется, завязалась драка.

Лекция тянется уже полчаса, когда дверь распахивается и в аудиторию вваливается толпа парней.

– Чего же это вы начали без меня, мэтр? – вопит явный вожак, высокий красавчик с серебристыми волосами до середины спины.

Все смеются. Преподаватель замолкает и ждет, пока опоздавшие рассядутся, но это не так-то просто. Они выбирают два ряда, хотя их всего человек десять, и начинают сгонять оттуда тех, кто сел раньше. Многие торопливо пересаживаются, но пара мальчиков начинает артачиться:

– Мы уже сидели здесь! В зале всем хватит места!

– Ах так! Перечить мне изволите! – красавчик заливисто смеется. Воздух вокруг него электризуется.

Смотрю через Тень: из рук красавчика вылетают изящные дротики. Надеюсь, это все-таки не боевая магия... Дротики выглядят легче, чем лезвия, которые посылала в меня та стерва на дороге.

Один из мальчиков успевает выставить щит, другой пытается отпрыгнуть в сторону, но неудачно – дротик цепляет его плечо. Выныриваю в реальность – одежда жертвы цела, ран нет, но пострадавший выглядит слегка контуженным, и кровь хлещет из носа. Его подхватывают под руки и вытаскивают из аудитории.

– Это Эдгар, внук графа Нагеля, – шепчет мне Кир, показывая на красавчика. – С ним... предпочитают не связываться. Он же может не только учебные заклинанья использовать. Вообще это запрещено, но он знает, что ничего ему не будет.

– А подкараулить в уголке и устроить темную? Он что, настолько силен?

– Да какое! Самые простые щиты проваливает. Но ведь тогда вмешается его дед...

До конца лекции графский внук и его приятели развлекаются по полной программе: то перед заучкой с первого ряда вспыхивает учебник, то платье на какой-то девочке становится вдруг прозрачным. Лектор старательно игнорирует эти выходки и бубнит свою псевдонаучную ерунду, не заботясь, слышно ли его хотя бы в середине аудитории.

Мысли о карьере преподавателя перестают играть радужными красками. Похоже, управиться с это шоблой будет не проще, чем со стаей павианов... Но должны же среди студентов найтись и те, кто действительно хочет учиться?

Торжественный прием должен уже начаться. Кир вызывается меня проводить. Однако по пути нас перехватывает Арне и умоляюще смотрит на меня – уже обоими глазами. За день до отъезда в Академию после нашего сеанса хрусталик очистился настолько, что Арне смог плохо, смутно, через головные боли, но все же видеть. В пути мы продолжали лечение, и сейчас изувеченный глаз действует лишь ненамного хуже, чем здоровый. Что ж, работу следует завершить, а потом уже развлекаться.

Арне набрасывает «тишину в библиотеке» едва ли не раньше, чем я успеваю прикрыть дверь в свою комнату. У него даже пот на висках выступает – так он старается вложить в заклинание как можно больше сил – ведь эти же силы будут направлены на его исцеление. Быстро вдыхаю воздух – инерция мышления, в Тени отлично можно дышать – и ныряю.

В первый раз мне показалось, что работы передо мной прорва, но с каждым сеансом очищение хрусталика шло все быстрее: и я стал действовать увереннее, и организм пациента адаптировался к этому воздействию. Неожиданно для меня самого работу удается завершить за какой-то час. Напоследок моделирую роговицу здорового глаза – исправляю врожденную близорукость. Выныриваю.

Арне смотрит на обстановку комнаты – совершенно обычную для аристократов этого мира – так, словно внезапно попал в Диснейленд.

– Я и забыл, насколько яркими бывают цвета, как объёмны предметы, – говорит он тихо. – Послушай, Мих, хотя сейчас у меня нет ни денег, ни влияния... если есть или когда-либо появится что-то, что я смогу для тебя сделать – только скажи. Исполню все, если это будет в моих силах. А если не в моих силах, то стану сильнее и исполню. Или погибну, пытаясь. Слово Высшего.

– Слово Высшего? Принято, Арне.

– Ты понимаешь, что равного тебе по силе целителя не было уже несколько поколений? Поверь мне, уж я-то искал, искал всю свою жизнь.

– Это, конечно, весьма впечатляет. Подумаю, что мне с этим делать. А теперь нам пора. Банкет, должно быть, уже в разгаре.

Глава 12 Крик Вишни

Банкет действительно в разгаре – это становится ясно еще на подходе к корпусу, где располагается зал приемов. Какое-то тело самозабвенно блюет в розарии. Неподалеку кусты колыхаются в характерном ритме... и не только в одном месте. Ладно, будем надеяться, еще не все благородное общество успело назюзюкаться в хлам.

В банкетном зале меня встречают разоренные закуски и разрозненные группки людей, поглощенных беседами о чем-то своем. Пытаюсь отыскать в толпе барона – не то чтобы по нему соскучился, но он может представить меня нужным людям. Однако внимание мое привлекает другой человек – женщина. Она говорит что-то вроде бы негромко, но с десяток аристократов столпились вокруг и ловят каждое ее слово. Почувствовав мой взгляд, она оборачивается, смотрит на меня, слегка улыбается и неторопливо идет в мою сторону.

Моя рука непроизвольно сжимается в кулак. Это та самая стерва, которая чуть не убила меня мимоходом по дороге из села в городок.

– Мы где-то встречались? – голос у нее глубокий, грудной.

– Едва ли.

– Жаль. Но не буду лукавить, я слышала о вас, вы – тот самый необыкновенный новый целитель. Нарушу этикет и представлюсь первая... правила ведь придуманы для того, чтобы их нарушать, верно? Я Симона. Внучатая племянница графа Нагеля. Не то чтобы это было во мне самым интересным, но вам все равно обязательно доложат, и я решила опередить сплетников.

Она улыбается, и я словно бы проваливаюсь в ее глаза. Мерзавка невыносимо красива! Ее грудь высоко вздымается под платьем... надо немедленно разорвать чертово платье, освободить это чудесное тело из плена одежды, впиться губами в нежную шею – сюда, где так яростно бьется голубая жилка! Схватить ее, овладеть ею прямо здесь и не отдавать никому!

Та-ак... Не мои это желания. Дамочка, похоже, воздействует на меня. Гляну-ка через Тень... точно, от нее ко мне струится интенсивный поток искр. Одним движением обрываю его.

– О, простите, – стерва нисколько не смущается. – Надеюсь, вы не станете обижаться на слабую глупую женщину. Вы необыкновенно привлекательны, и я замечталась, потеряла контроль... Это вышло непроизвольно.

– Ах, оставьте, Симона, – обворожительно улыбаюсь. – Вам вовсе не нужно колдовать, чтобы приворожить любого мужчину. Фамильное умение?

– Да что вы! Часть общей академической программы для девочек. Я просто преуспевала в этом предмете.

Кто бы сомневался.

– Вот ты где, Мих! Всюду тебя ищу, – барон подходит ко мне в сопровождении верного Кея. – А ты, я смотрю, не скучаешь! Представь меня даме!

– Это лишнее, – Симона смеется, запрокинув голову. – Я и сама могу представить себя. Тем более что между нами уже есть связь. Это же твой сын, Александр, послезавтра сойдется на турнире с моим кузеном.

– Ах да, – при напоминании о сыне и предстоящем ему бое барон чуть хмурится. – Но ведь распределение дуэлянтов еще не было объявлено...

– Граф Нагель всегда все узнает первым.

Так, выходит, наш скромный юноша Кир сойдется в поединке с тем самым гламурным блондинчиком, который навел шухер на лекции... скверно. На месте барона сделал бы все, чтобы не допустить этого боя. Но барона, похоже, куда больше интересует содержимое декольте Симоны, он склонился к ее ушку и жарко шепчет что-то, а она хохочет, запрокинув голову.

В дальнем углу зала раздается шум. Визжат дамы, падает стол.

– Й-а в-вам п-покажу! – орет пьяный мужской голос. – Й-а в-вам всем еще п-п-окажу!

Ясно, какой-то благородный хрен допился до положения риз. Его пытаются успокоить, но он отпихивает всех от себя, вскидывает к потолку руку и выпускает россыпь огненных шариков.

Так, что же это, аристократы могут колдовать даже вдребезги пьяными? Канис пенсис нострагенус! Не спалил бы тут всех этот придурок! Вот это будет нелепая смерть...

Кей вскидывает руки, быстро шепчет что-то... Смотрю через Тень: от его рук в сторону пьяного идиота стремительно катится лазоревая волна, обволакивает его ауру и приглушает все цвета в ней. Выныриваю – алкаш продолжает воздевать к потолку руки и орать что-то бессвязное, но никаких огненных шаров больше не выпускает. Его выводят.

– Уфф, успел, – Кей вытирает ладонью лоб.

– Впечатляет, – признаю. – Что это было?

– Фамильное заклинание. «Крик Вишни» называется.

– Почему вишни? Вишня разве кричит?

– Сам не знаю, – улыбается Кей. – Традиция. «Крик Вишни» на несколько часов лишает объект способности пользоваться магией.

Неслабо! В мире, где магия стала главной боевой силой, это должно быть ультимативное оружие. Отчего же тот, кто владеет им, служит мальчиком на побегушках у захудалого барона?

– Вот только действует оно лишь на оглушенных, серьезно раненных или вдребезги пьяных, – отвечает Кей на мой незаданный вопрос. – Возможно, поколения моих предков что-то утратили при передаче знания... По хроникам выходит, что «Крик Вишни» превращает даже слабых магов в непобедимых воинов. Но в наши дни оно работает именно так: вырубает пьяного*. Зато у меня всегда в достатке приглашений на балы и банкеты!

Пожимаю плечами. Похоже, все у этих аристократов вот так. Любопытно, что в хрониках герои древности выглядят благородными, их деяния – по-настоящему величественными. Аристократия действительно так деградировала или дело просто в том, что хроники заказывали голодным и оттого в высшей степени лояльным писателям?

– Вырожденцы, позеры, измельчавшие людишки! – раздается глубокий голос у меня за плечом. – Если бы их великие предки восстали из мертвых, то тут же умерли бы снова от стыда за потомков.

Оборачиваюсь. Мужчина в черном презрительно кривит тонкие губы, сложив руки на груди. Он немолод, но назвать его стариком язык не поворачивается – такая мощь исходит от его фигуры. Лицо не красивое, а именно что породистое: орлиный нос, глубоко посаженные черные глаза, небольшая бородка. Одет он просто, аскетично даже, но в нем интуитивно угадываются влияние и власть.

Не глупо будет завязать знакомство. Для начала поддержать беседу. К такому человеку естественно обращаться на «вы», приходится напоминать себе, что аристократы всегда на «ты» между собой.

– Знаешь, я здесь недавно. Но мои впечатления сходны с твоими. Меня зовут...

– Слышал, как ты себя назвал. Это не имя, но вольному воля. А я все же представлюсь: граф Йоган Нагель.

Выходит, передо мной дальний родич той придорожной стервы и дед красавчика, с которым предстоит сражаться Киру. Глава одного из одиннадцати великих родов – которых недавно еще было двенадцать.

– Я уважаю чужие тайны и не хотел бы вмешиваться в твои дела, – продолжает граф, – но если ты расскажешь мне цель своего прибытия в Академию, вероятно, смогу поспособствовать ее выполнению.

– Я пока не определился с целью. Но хотел бы поговорить с деканом факультета медицины. Полагаю, мы быстро поймем, чем можем оказаться полезны друг другу.

– Зачем же – декану факультета? Полагаю, тебе стоит говорить сразу с ректором Академии. Старого прощелыгу, правда, куда больше волнуют вопросы финансирования, чем образование студентов. Однако род Нагель давно поддерживает Академию, так что человеку с моей рекомендацией тут открыты все пути. Буду рад познакомить вас.

– Был бы чрезвычайно благодарен...

– Право же, не стоит благодарности, – пронзительный взгляд графа плохо бьется с его любезными словами. – Я слышал о твоих успехах в целительстве. Для Академии будет честью принять такого ученого. Представлю тебя ректору сразу после турнира.

Да, турнир... Ищу глазами барона. Он не отходит от Симоны, зарылся в ее декольте, как свинья в апельсины. А ведь сейчас решается судьба его единственного сына...

Не мое это дело, но жалко Кира – он кажется славным мальчиком, не в папашу пошел.

– Я слышал, соперником твоего внука на турнире станет баронет Рентх.

– Возможно... Я хоть и вхожу в попечительский совет Академии, такими вопросами не занимаюсь, – граф вскидывает тонкие брови. – Ты полагаешь, здесь может оказаться что-то неладно?

Ох, вот как же барон меня сейчас подставляет, вынуждая объясняться вместо него!

– Я плохо разбираюсь в силе и личных качествах выпускников Академии... Однако мать баронета убеждена, что Кир не готов к турниру и его вообще не должны были избирать чемпионом.

Граф едва заметно прищуривается:

– Верно ли я понимаю, целитель без имени, что ты обвиняешь меня в том, будто я подобрал своему внуку чересчур слабого соперника?

Хотя в помещении довольно тепло, меня прошибает холодный пот. Отвечаю медленно, тщательно взвешивая каждое слова:

– Ты сам сказал, что не занимался отбором чемпионов. Раз ты так сказал, значит, так оно и есть. Однако могут пойти слухи, что твоему внуку достался слабый соперник на турнире. Это несправедливо по отношению к вашему роду. Слишком велик риск для вашего внука. Если он победит, славы победа над слабым противником ему не принесёт. А если проиграет, позора не оберётся. Разве не разумно попытаться избежать этого?

Несколько долгих секунд граф молча смотрит на меня, не меняясь в лице. Его черные глаза непроницаемы, как оникс. Наконец он медленно кивает:

– Я ценю твое неравнодушие, целитель. Я поговорю с бароном Рентхом... даже если ради этого придется вырвать его из объятий моей очаровательной племянницы. Уверен, мы сможем решить этот вопрос так, чтобы честь обоих наших семейств не пострадала.

Тон графа явно дает понять, что аудиенция окончена. Откланиваюсь, пытаясь скрыть облегчение. Хочется срочно выпить. Щелчком пальцев подзываю слугу – понабрался аристократических манер – и требую вина. Кубок оказывается у меня в руках секунд через тридцать, словно у прислуги есть своя магия. Вино здесь существенно лучше, чем то, что подавали в замке Рентх.

Потолок в зале высокий, но все равно почему-то душно. Гости разбились на группки, время от времени взрывающиеся пьяным гоготом. Кто-то ползет через зал на четвереньках, кто-то трахается чуть ли не на столе. Ловлю себя на том, что взгляд то и дело останавливается на декольте разных дам. Мне не интересны эти расфуфыренные коровы, отчего же... а, да, ведь не одна Симона пользуется магией, чтобы привлекать мужчин. Барон мой подошел к графу и беседует с ним, а графская племянница так и висит у него на плече. Допиваю вино и выхожу из зала. С наслаждением вдыхаю свежий холодный воздух.

Раздается грохот, небо вспыхивает цветными всполохами. Машинально оглядываюсь в поисках укрытия, но тут же улыбаюсь собственной глупости: это всего лишь фейерверк. Однако на развлечениях тут не экономят – небо полыхает минут десять. Интересно, это магия или на Танаиде существует порох? Ничего похожего на огнестрельное оружие здесь и близко нет.

Решаю перед сном прогуляться, чтобы прийти в себя после разговора с графом. В дальнем углу парка, в стороне от шумных компаний, натыкаюсь на Кира и Юлию. Мать и сын сидят на скамейке среди цветов. Свет никто из них колдовать не стал. Беседы я не прервал – они молчали.

Завидев меня, Юлия вскидывается:

– Ну, что там Александр? Он договорился насчет поединка?

– Пытается... – и хотелось бы утешить женщину, но не стоит подавать напрасной надежды. – Я оставил его беседующим с графом Нагелем.

– Графу Нагелю мой супруг на один зуб, – Юлия низко опускает голову. – Если, конечно, Александр вообще думает сейчас о нас, а не устраивает свои дела...

Не моя это проблема, но не могу же я оставить женщину и подростка в такой отчаянной ситуации. Сажусь на скамью напротив них:

– Рано еще себя хоронить. Кир, этот графский внук – он в самом деле такой опасный соперник? Ты же говорил, он щиты толком не может ставить. Его отношение к учебе я сам видел, так что не удивлюсь, если ничего-то он не умеет.

– Учиться он и правда не учился, – хмуро отвечает Кир. – Вот только ледяные стрелы – его фамильная магия. Щиты, которые я могу поставить, от них не защищают. А контратаковать мне нечем толком. Какое-то время продержусь на финтах из общей программы... Ладно, мама, не надо плакать. Попробую сложить его хлопушкой или льдом под ногами раньше, чем он соберется с силами для стрел.

Пока Кир говорил, его пальцы нервно шевелились, и я увидел, как рядом со скамейкой прямо из утоптанной земли дорожки прорастают один за другим белые тюльпаны. Как при ускоренном просмотре видео, цветы тянулись вверх и распускались прямо у меня на глазах!

– Что ты сейчас делаешь? – спросил я мальчика.

– Да ничего... А, это. Я и не обращал внимания, само как-то вышло. Луковицы в земле случайно оказались, вот я их и прорастил... Со мной бывает, когда волнуюсь. Приношу свои извинения.

– Расскажи, что ты можешь?

– Да говорю же, ерунду всякую. Растения чувствую, слышу и умею им помогать. Вот этот цветник мы вырастили с еще двумя ребятами. И деревьям в парке немного изменили годовой ритм, додали энергии, чтобы они зелеными стояли до ноября. Ничего важного...

Хочется прочистить уши, чтобы убедиться, что не ослышался. И вот это здесь считается «ничего важного», а всякие там молнии и осколки, тупо доставшиеся по наследству от предков – великий и ценный дар!?

– Да ты же гений, Кир! – улыбаюсь парню. – Не думал, что твой талант можно использовать не только для цветников и парков? Ты мог бы выращивать сады! Делать так, чтобы от зерна у твоих крестьян амбары ломились!

– Замолчи! Не говори такого! – Юлия смотрит на меня умоляюще и переходит на громкий шепот: – Это же... учение Сета, да будет проклято его имя! Это он хотел использовать дар Высших на благо низших...

Так вот о каком Знании умоляли меня давешние сектанты... А ведь Юлия, возможно, знала Сета лично. Хоть это и запретные беседы, но что-то мне подсказывает: доносить она не станет.

– Он хотел даровать Низшим магию, этот ваш Сет? – спрашиваю тоже почти шепотом.

Юлия смотрит на меня напряженно, потом решается – словно бы прыгает в холодную воду:

– Поначалу да. Но это оказалось невозможно. Низшие не способны к магии. Тогда Сет решил, что им нужно Знание иного рода, – Юлия пересела ко мне и перешла на совсем тихий шепот: – О механизмах. О природе веществ. И о растениях тоже. Сет говорил, все это следует изучать, делать полезным для низших... для всех, говорил Сет.

– Он знал, что это вызовет недовольство у Высших?

– Знал. Но надеялся, что низшие встанут на его сторону. Станут сражаться за лучшую жизнь для себя и своих детей. Ведь толпа крестьян может победить даже самого могущественного мага, ничьи силы не бесконечны. Но они испугались. Никто не вступился за Сета в самом конце – ни низшие, ни вассалы. Моя семья тоже. Это было разумно! Иначе нас тоже перебили бы, и не было бы Кира, и Эва не прожила бы на свете шестнадцать лет. Но мой отец... он до конца жизни так себя и не простил.

Мы немного посидели рядом, глядя в темноту. Кажется, Юлия сама от себя не ожидала, что будет так откровенна с человеком, о котором ничего толком не знает.

– Может, поэтому мой род и преследует злая судьба, – по щеке Юлии прокатилась слеза. – Дочь погибла, а сын должен выйти на бой с потомственным магом льда.

– Слушайте, вы оба, да хватит уже рвать на себе волосы! – осточертела мне эта их овечья покорность. – Давайте лучше подумаем, что можно сделать. Почему просто не отказаться от участия в турнире?

Оба вытаращились на меня так, словно я предложил им проглотить лягушку.

– Нельзя идти против дуэльного кодекса Академии, – сказала наконец Юлия.

– Почему нельзя? Это что, закон? За его невыполнение вас накажут?

– Нельзя... потому что нельзя! Такова воля великих родов, никто не идет против нее! Сет пошел, и... истребили весь его род, даже младенцев. Откуда ты, раз не понимаешь таких вещей?!

Потираю виски. Похоже, у них тут вообще нет писаных законов.

– Ладно, ладно, надо же рассмотреть все варианты... Допустим, бой неизбежен. Расскажите мне, как он происходит?

Кир торопливо принялся объяснять:

– Дуэлянты входят под прозрачный купол, чтобы никакая магия извне на них не воздействовала. Бой без правил, разрешены любые заклятия без всякого смягчения. Прекращается поединок, когда судья решает, что один из участников не может его продолжать. Обычно это увечье... или смерть.

Канис пенсис нострагенус! И вот это вот у них – школа, рассадник разумного-доброго-вечного!

– А что, если просто наброситься на противника с кулаками? – предлагаю. – Этого же он не ожидает?

Опять оба смотрят на меня, как на слабоумного.

– Щит от немагических атак ставится в первую секунду, – говорит наконец Кир. – Его на втором курсе учат...

– Ясно... Послушай, Кир, а ты когда-нибудь применял свой дар на животных?

– Как «на животных»? – парень явно опешил. – Почему на животных? Этот дар действует только на растения...

– А ты проверял?

– Н-нет...

– Почему? Та же... – в местном языке нет слова «биохимия», – то же устройство тканей, та же вода. Если ты можешь управлять этим в растениях, то почему не в других живых существах? Неужели за все годы, что ты тут учился, ни один преподаватель тебе этого не посоветовал?

Кир ошарашенно мотает головой. Тяжко вздыхаю. Тоже мне, элитная Академия... Да у нас в любом заборостроительном училище студенты получают больше индивидуального развития.

– И устройство человеческого тела вы, разумеется, не изучали? Не эту ерунду о жидкостях и их связи со звездами, а мышцы, органы, строение скелета...

– Не изучали... А что, так можно было?

– Ясно-понятно. Свет сколдуй быстренько. Хорошо, хоть это вы можете... – срываю с ближайшего куста веточку и рисую в пыли схему. – Горло устроено вот так...

– Чье?

– Твое, дубина! И мое. Любого человека. Мы все внутри одинаковые, прикинь. Называется это все... ладно, сейчас неважно, как. Видишь, вот тут узкое место. И если оно внезапно вспухнет, человек начнет задыхаться. Вот так просто. Сможет твой соперник пользоваться магией, если не в силах будет вздохнуть?

– Не-ет... Для колдовства нужна концентрация.

– Ну вот. Ты же проделываешь с растениями куда более сложные штуки. Ты справишься. Потому что других вариантов у тебя, похоже, нет.

– Но ведь... это значит, что я должен буду его убить? Убить человека?

Смотрю на парня с уважением. Немногие в этом мире терзаются подобными вопросами.

– Зачем же? Человеческий мозг живет без кислорода три минуты. Наверняка судья объявит твою победу быстрее. Я там буду и все исправлю, что ты наворотишь. А потом, чтобы сбить концентрацию, соперника не обязательно совсем душить, можно просто затруднить ему дыхание. Тебе потренироваться бы. На ком только...

– Можно вызвать кого-нибудь из прислуги, – предлагает Юлия.

Мне чертовски не нравится эта идея. Непоправимо навредить человеку не позволю, но все равно как-то... слишком по-аристократически, вот.

– Опыты на прислуге в Академии запрещены, – неуверенно говорит Кир. – Но вообще-то этот запрет не соблюдается.

– Не годится. Организмы Высших и низших различаются, – выкручиваюсь я.

Юлия вскидывает голову:

– Тогда пусть Кир тренируется на мне.

– Мама, ты что! – вскидывается мальчик. – Я никогда не смогу причинить вред тебе!

– Если ты погибнешь, мне незачем будет жить, – просто отвечает Юлия. – Тем более теперь, когда знаю, что у нас с тобой есть шанс выжить и победить. Упустить его мы не можем. Так что никаких отговорок. Начинаем прямо сейчас. Целитель, расскажи, что нужно делать.

* Согласно хроникам, заклинание «Крик Вишни» пошло от некоего графа Вишневского, который таким способом затыкал рты и тренировал начинающих магов. В теории сильные маги могли этим заклинанием превращать слабых магов в непобедимых воинов. Но при передаче знание исказилось так, что выродилось в свою противоположность. Теперь это заклинание только блокирует людям их собственную магию.

Глава 13 Как здесь побеждают сильнейшие

Две юные девушки, светленькая и темненькая, напряженно замерли друг напротив друга на арене. Свет выставлен так, чтобы эффектно подчеркнуть изящество фигурок. Костюмы, похоже, пошиты к выступлению: блондинка в алом платье, брюнетка – в белом.

Блондинка грациозно разводит руки и посылает в соперницу россыпь золотистых искр. Та встречает их прозрачным щитом, и они рассыпаются по арене; после поднимается на носочки, дважды поворачивается вокруг себя и вытягивает из воздуха то ли лассо, то ли призрачную змею. Заклинания блондинки разбиваются в это время о щит. Брюнетка раскручивает лассо и пытается накинуть на соперницу, та мечется по арене, затрудняя прицеливание. Два броска проходят мимо, но третий все же достигает цели. Змея обхватывает блондинку за щиколотку. Девушка падает, и соперница начинает притягивать ее к себе; алое платье задирается, обнажая, к восторгу немногочисленных зрителей, стройные ножки. И когда брюнетка уже почти было ставит блондинке на горло свой сапожок, та изворачивается отчаянным усилием запускает золотистый шарик, который пробивает щит. Лассо тут же тает в воздухе, брюнетка падает на колени, кровь из носа хлещет на белое платье. Судья провозглашает победу блондинки, публика вяло рукоплещет.

На всякий случай осматриваю проигравшую девушку через Тень: серьезных травм нет, разве что легкое сотрясение мозга и пара гематом. Это вступительные бои, на них используется только ученическая магия. На огромных трибунах едва заполнены два первых ряда. Настоящее шоу – бой чемпионов, который будет идти до увечья или смерти – пройдет завтра, а сегодня благородные гости изволят маяться похмельем после вчерашнего. Да, здешнее целительство настолько плохо развито, что не лечит даже элементарное похмелье; а ведь, учитывая любовь аристократов к возлияниям, уже на этот одном можно было бы озолотиться.

Глашатай вызывает следующих дуэлянтов, но мне трех отсмотренных поединков хватает – тем более что на этот раз состязаться будут юноши, то есть даже и полюбоваться не на что. Едва не спотыкаюсь о вытянутые ноги барона Рентха, который даже не замечает меня – ведь рядом с ним сидит, соблазнительно изогнувшись, неподражаемая Симона. К сыну, которому предстоит выйти на смертельно опасный бой, барон так и не зашел. Я знал это, потому что до утра натаскивал Кира использовать невинный талант к цветоводству для того, чтобы пережимать противнику горло. Получилось у него почти сразу, вот только скорость... Киру нужно не меньше трех минут, чтобы запустить отек в гортани другого человека. Будет ли у него на арене это время? На рассвете отправил парня спать – не хватало только выйти на турнир натренированным, но истощенным.

Спрашиваю пробегающую мимо хорошенькую студенточку, как пройти в библиотеку, едва удержавшись, чтобы не добавить «в два часа ночи». Библиотека расположена в круглом здании с колоннами – прежде не видел здесь строения, настолько напоминающего храм. Внутри гулкая тишина и ни единой живой души, только прислуга... Да, быстро я обтесался среди аристократов, низших уже не воспринимаю как людей.

Здесь тысячи, десятки тысяч фолиантов. А ведь в Танаиде нет книгопечатания, книги переписаны от руки на специально выделанном пергаменте, и металлический или кожаный переплет тоже изготовлен для каждого тома наособицу. И все это богатство пылится тут, никем не востребованное...

Служитель с поклонами проводит меня в раздел, где хранятся книги по целительству. Сперва их количество приводит меня в восторг, но полчаса спустя уже по названиям понимаю, что большая часть из них бесполезна. Астрология, хиромантия и прочая мистическая ересь. Осмыслены оказались только труды о свойствах растений, но в основном в них повторялось то, что я успел узнать из трактата, который добыл для меня Арне, а раньше – от бабки-травницы на рынке. Новые сведения были, но куда меньше, чем я ожидал.

Исцеление ран, нанесенных магией, описывалось весьма расплывчато, механика его нигде не прописывалась. А ведь в истории были целители, которые это умели... Похоже, ни один из них не удосужился передать если не коллегам, то хотя бы потомкам знание, которое по существу укладывается в одно предложение: «используй для восстановления пациента его же силу». Пожалуй, это все, что нужно знать о стремлении обитателей Танаида помочь друг другу. Хотя мне это сейчас на руку – я оказался носителем эксклюзивного навыка.

Возвращаюсь в свои покои, которые вынужден делить с бароном и его друзьями. Из спальни Александра доносится характерное сдавленное мычание – они с Симоной не теряют времени даром. Арне со смехом набрасывает свое заклинание тишины. Кей дружелюбно предлагает мне выпить, но я отказываюсь. Завтра будет решаться судьба мальчика, до которого, похоже, никому нет дела, кроме его матери – и меня.

***

Сегодня трибуны полны – на бои чемпионов собрались все. В воздухе пахнет духами, перегаром и возбуждением. В истории Академии не было ни одного турнира, на котором никто из дуэлянтов не погиб бы.

Вызывая недовольство тех, кто занял места с самого утра, протискиваюсь во второй ряд – нужно быть к Киру поближе, чтобы подстраховать его. Юлия находит меня и садится рядом, бесцеремонно оттолкнув какого-то старичка. Ее глаза заплаканы, но она собрана и сосредоточена.

Под барабанную дробь на арену выходит первая пара чемпионов: коренастый коротко стриженный крепыш и кудрявый красавчик – его волосы развеваются так, словно на них дует невидимый вентилятор. Юлия на ухо поясняет мне, что в первом бою традиционно сходятся представители родов, владеющих стихийной магией. Крепыш оказывается потомственным магом земли, кудрявый – воздуха.

Крепыш первым бросается в атаку – вызывает огромный каменный щит, который летит на противника. Тот уворачивается, поднявшись вверх на воздушном вихре, и тут же переходит в атаку – мощный ураганный порыв сбивает мага земли с ног, опрокидывает на спину. Крепыш, не вставая, погружает ладони в песок арены – и оттуда тянутся огромные хищные руки, хватают кудрявого, стискивают, пытаются раздавить. Красавчик орет во все горло, направленной струей воздуха разносит одну из рук, но вторая сдавливает его грудную клетку, и вопль переходит в хрип.

Смотрю через Тень, но вижу только купол над ареной. Похоже, он действительно непроницаем, чтобы у родителей, которые наблюдают сейчас, как их дитя превращается в кусок фарша, не возникло соблазна вмешаться в бой. Трибуны неистовствуют, зрители вскакивают на ноги, крик тысячи глоток сливается в один. Крепыш смакует победу. Не спеша поднимается на ноги и вызывает камень, который летит хрипящему противнику в грудь... И тут кудрявый сам оборачивается вихрем, схватившая его земляная рука рассыпается в труху, камень со свистом пролетает мимо. Миг – и перед нами снова стройный мальчик, он запрокидывает голову, воздевает руки – и крепыш словно бы попадает в невидимую мясорубку. Ветер отрывает его от земли, перекручивает, завязывает немыслимым узлом. Сквозь вой зрителей пробивается отчаянный крик боли – и торжествующий хохот кудрявого. Юлия стискивает мою руку. На землю падает кусок окровавленного мяса, которое только что было молодым парнем. Маг ветра с красиво развевающимися волосами посылает заходящейся в экстазе толпе воздушные поцелуи. Судью, объявляющего победителя, никто не слышит, но исход боя ясен и так. Служители уносят тело и споро смывают кровь. Пока первый победитель под рев зрителей уходит с арены, ее быстро готовят ко второму бою.

В этот раз сражаться будут девушки. Снова бьют барабаны, и на арену поднимается рыжая красотка в смелом зеленом платье, сексуально разрезанном от бедра. Высокая грудь почти вываливается из глубокого выреза. Какова бы ни была магия этой девицы, симпатию публики она явно пытается вызвать не только ею, и достигает успеха – трибуны взрываются приветственными воплями.

Соперница – невзрачная смуглая девчонка в черной одежде, почему-то мужской. Мышиного цвета волосы собраны в простой узел на затылке. Она обводит глазами трибуны, и я вижу, что взгляд у нее внимательный и спокойный. Ее приветствуют куда более сдержанно, и мне удается расслышать пояснения Юлии. Оказывается, красотка – дочка главы одного из одиннадцати родов, хотя и не наследница, младшая. Их фамильная магия – огонь. Вторая девочка – дочь межевого рыцаря, но, по слухам, талантливый маг разума.

Красотка машет руками и окружает себя переливающимися всполохами – то ли щит, то ли просто позерство на публику. Смуглая девочка в это время не делает ничего, стоит, скрестив на груди руки, и сверлит соперницу взглядом исподлобья. Рыжая заканчивает свое небольшое шоу и направляет на смуглянку поток пламени. Черная фигурка тонет в огне... Такой короткий бой? Трибуны разочарованно выдыхают... и тут же снова взрываются криком. Смуглянка, так же спокойно скрестив руки на груди, стоит с другой стороны арены, за спиной красотки. Рыжая резко разворачивается и перенаправляет поток, но соперница уже в другом месте. Да она мороки создает!

Это повторяется в четвертый раз, в пятый. Огневичке надо сменить тактику, но она тупо бьет по иллюзиям, растрачивая силы понапрасну. Только через пару минут до нее доходит, и она пытается залить огнем все пространство арены; но видно, что пламя слабенькое. И тогда смуглянка вытягивает вперед руки с растопыренными пальцами и переходит в наступление. Сквозь гул толпы до меня доносится эхо свистящего шепота. И вроде бы видимых проявлений у этого заклинания нет, но красотка вдруг начинает вести себя странно: визгливо и истерически смеется, выкрикивает что-то бессвязное, бьет огнем то себе под ноги, то вверх, то в случайном направлении. Должно быть, ее платье и волосы пропитаны каким-то составом, иначе она бы их уже подпалила. Впрочем, пламя все более слабое, почти прозрачное – у огневички кончаются силы.

И тогда смуглянка опускает руки. Девушка совсем близко ко мне, и я вижу, как она склоняет голову и прикрывает глаза. Потрепанная, тяжело дышащая красотка потерянно смотрит на нее пару секунд, а потом собирается с силами и посылает острую стрелу огня. Смуглянка оловянным солдатиком падает навзничь и больше не двигается.

Трибуны ошарашенно молчат. Судья объявляет победу рыжей, но как-то скомкано. Публика начинает аплодировать, потом раздаются вялые и разрозненные выкрики – никакого сравнения с экстазом, которым встретили финал первого боя. Красотка уходит с высоко поднятой головой. Поверженную соперницу выносят из-под купола, и я тянусь к ней через Тень, чтобы оказать помощь. Однако экстренное вмешательство не требуется: гипертермия, несколько ожогов третьей степени и один – второй. Ничего такого, с чем молодой здоровый организм не справится сам, особенно если его догадаются погрузить в холодную воду, но уж на это-то даже убогая местная медицина должна быть способна.

Между вторым и третьим боем объявляют антракт. Публика в недоумении – видимо, эта неубедительная победа никого не впечатлила. Но прислуга начинает разносить вино, и наметившееся недовольство тут же угасает.

Юлия так и сидит рядом со мной – прямая, бледная, напряженная. Нахожу глазами барона – как и следовало ожидать, он полностью поглощен Симоной. Кей и Арне рядом с ними ловят мой взгляд и салютуют кубками.

Пытаюсь отвлечь Юлию от грустных мыслей:

– Этот второй бой договорной?

– Едва ли... Род из числа одиннадцати не может до такого опуститься. Скорее эта девочка с магией разума, не помню ее имя, сама решила проиграть высокородной сопернице.

– Умненькая девочка...

– Да не особо. Была бы умная – сделала бы это не так явно. Сейчас победа чемпионки вызывает сомнения и кривотолки. Великому роду нанесено оскорбление...

Пауза затягивается. У слуг заканчивается вино. На арену поднимается лысый пузатый дядька и начинает вещать:

– Уважаемые гости! Как ректор этой Академии я рад приветствовать вас в наших стенах! Надеюсь, искусство и отвага чемпионов, проявленные на турнире, не оставили вас равнодушными. Потому что побеждают сильнейшие! Академия готовит истинных бойцов, закаленных телом и духом, верных заветам...

Зеваю, прикрыв рот ладонью. Нет, вот вроде бы другой мир, а чинуши прямо как под копирку – Автократыч точно так же забивает эфир белым шумом на заседании профкома, когда надо отвлечь народ от вопроса о премиях.

– И дорогие наши студенты, на какие бы вершины ни вознесла вас жизнь, не забывайте Академию и своих учителей, – продолжает вещать ректор. – Мы постоянно нуждаемся в новых источниках финансирования, и ваша щедрость будет высоко оценена!

Ясно-понятно, кровавые бои кровавыми боями, а денег поклянчить – по расписанию.

К ректору проскальзывает человек в сером и что-то шепчет на ухо. По одежде мне кажется сперва, что это служитель, но нет: осанка выдает Высшего.

– И последние новости, – в голосе ректора пробивается нотка неуверенности. – Наша юная чемпионка, первая в выпуске по магии разума, только что скончалась от полученных в поединке ран.

Публика напряженно молчит. В повисшей тишине слышно, как падает чей-то кубок. Я точно знаю, что никаких смертельных ран у слившей бой девушки не было, но и остальные могут догадываться – очень уж неубедительным было последнее заклинание победительницы. Послание звучит ясно и четко, словно озвучено прямым текстом: всякий, кто намеренно или случайно бросит тень на великий род, будет уничтожен.

– Только в суровых испытаниях куется воинский дух! – с казенным пафосом восклицает ректор. – Поприветствуем же чемпионов последнего раунда! Встречайте!

Трибуны взрываются аплодисментами, в дружном крике слышно подлинное ликование – каждый рад, что следующий удар придется не по нему. Ректор бочком спускается, и на арену торжественно выходит внук графа Нагеля. Наследник великого рода сверкает серебряной парчой, волосы струятся по спине, синие глаза смотрят холодно и презрительно – вот только с моего места видно, что лицо, похоже, подкрашено для большего эффекта. Наш Кир поднимается на арену под эхо аплодисментов, адресованных его противнику. Он на голову ниже, носит короткую стрижку и форменный студенческий камзол, оттого выглядит младше. Однако спину держит прямо, лицо спокойное. Находит глазами мать и улыбается ей.

– Я не могу поверить, что это происходит на самом деле, – потерянно шепчет Юлия. – Пусть это окажется кошмарным сном, и я сейчас проснусь...

Стискиваю ее руку. Сказать тут нечего.

Эдгар Нагель изящно взмахивает рукой – и вокруг него закручивается ледяной вихрь. Искры метели блестят и переливаются, но видно, что красота эта смертоносна – каждый кристалл способен поразить человеческую плоть, подобно шрапнели. Так в первые секунды поединка Нагель закрывает себя и захватывает почти четверть арены. Леденящий холод пробивается на трибуны даже через купол. Кир в ответ выставляет простенький щит – такие я видел вчера на учебных боях.

Нагель не спешит. Несколько минут его вихрь переливается всеми оттенками голубого и синего, выбрасывая иногда вовне морозные кольца – пока в случайном направлении. Потом красавчик небрежным щелчком пальцев посылает в противника ледяную стрелу. Если бы она вошла в щит под прямым углом – порвала бы его в клочья; но Кир уворачивается, щит принимает удар по касательной и отклоняет. За первой стрелой следует вторая, третья... Графский внук не спешит, он явно наслаждается ситуацией, делает шоу для публики – и тем самым дает Киру время сосредоточиться на смертоносном заклинании, которого никто не ожидает от цветовода... Если, конечно, он сможет пробиться к горлу противника через ледяной вихрь. Я не знаю, насколько эффективен в качестве защиты ледяной вихрь.

Нагель меняет атакующее заклинание и вызывает из-под земли ледяную розу – из цветка вылетают потоки мелких льдинок. Это скорее эффектно, чем эффективно, но щит Кира плохо сдерживает эту взвесь, метель хлещет его, лишает равновесия, чуть не сбивает с ног. Юлия вздрагивает – волна мороза доходит до нас через купол.

Стоп! Почему я чувствую холод сквозь купол? В прошлом бою такого не было, арена пылала, а на трибунах температура не менялась. Смотрю через Тень и вижу в куполе небольшой зазор. Он не с моей стороны, но в Тени это не проблема. Значит, я могу вмешаться в эту бойню, называемую поединком, и спасти Кира!

Велик соблазн скрутить потерявшее берега графское отродье хотя бы элементарной судорогой. Но здесь, в замедленном времени, успеваю взять эмоции под контроль. Мне не следует встревать в поединок – наверняка есть какие-то способы это отследить. Великие рода и честное-то поражение не стремятся признавать, что уж тут говорить про нарушение правил. Тем более Кир справляется и сам. Снаружи выглядит, будто мальчик только защищается, но в Тени я вижу, что горло его противника уже распухает... и совсем скоро он это почувствует.

Из Тени бой смотрится совсем не зрелищно, зато лучше понятно, что происходит. Остаюсь в этом слоу-мо, чтобы при необходимости спасти жизнь любому из мальчиков – да, этот высокородный придурок тоже заслуживает помощи, и совсем скоро она ему, похоже, понадобится... Кислорода в организм поступает все меньше, дыхательные функции угнетаются, и Нагель испытывает тревогу, хотя не понимает пока ее причины. Ледяной вихрь теряет стабильность, ослабевает, становится почти прозрачным. Нагель переходит на более суровые боевые заклятья – в Кира летят не одиночные стрелы, а целые россыпи; но концентрация уже сбита, оттого оружие не достигает цели. Ледяные клинки бессмысленно пронзают песок арены или разбиваются о купол. В глазах Нагеля вспыхивает паника, руки непроизвольно тянутся к горлу. Теперь он уже не думает о нападении, да и от его защиты почти ничего не осталось. Кир спокойно и методично довершает начатое – дыхательные пути противника сведены спазмом. Нагель падает на колени, панически пытается заглотить воздух ртом, ногтями царапает себе горло. Слежу внимательно – его жизнь по-прежнему вне опасности, хотя ему сейчас больно и страшно. Что же, это он заслужил в полной мере. Ну, скоро там судья объявит исход поединка? Нагель с очевидностью не способен продолжать бой.

Кир спокойно улыбается и смотрит на трибуны – на мать, должно быть, из Тени и не понять. А вот ауру судьи я вижу. Мучительно медленно приходят в действие его голосовые связки. Давай, быстрее уже, мы же не хотим смерти еще одного студента сегодня!?

И тут в прорезь купола влетает осколок льда – даже в Тени он движется невероятно быстро. Дергаюсь, но ничего не успеваю сделать. Это простое, без всякого гламура боевое заклинание – магический аналог пули. Оно входит Киру в спину на уровне сердца и пронзает навылет. Хлещет кровь. Мальчик оседает на песок.

Отбрасываю эмоции и действую как профессионал. Ситуация тяжелая: пробито левое легкое, задето сердце, перебиты кровеносные сосуды. И хуже всего, что это не обычные раны, по контуру их то самое голубоватое свечение, что было на мертвом глазе Арне.

Первым делом останавливаю кровотечение. На одном правом легком парень продержится какое-то время, но вот сердце... тут счет идет на минуты даже теневого времени. И это магическая рана, ее не зарастить, если сам Кир не будет колдовать, а куда ему? Он умирает...

Пальцы Кира слабо шевелятся. Он в шоке, он не способен мыслить сейчас, но рефлекторно делает то же, что и всегда в минуты стресса – то, что любит больше всего. В песке арены есть, оказывается, семена трав, и Кир сейчас заставляет их расти.

Перехватываю тонкий золотистый поток его магической силы и направляю на поврежденные ткани сердца. Золота слишком мало, чтобы смыть смертную голубизну. Давай, парень, вызови к жизни ростки, чтобы эта энергия вернула к жизни тебя! Добавляю к его магии всю, какую только могу найти в себе, отдаю силу без остатка – пытаюсь поддержать поток. Я бьюсь сейчас даже не за жизнь этого мальчика, которого едва знаю. Я бьюсь против идиотской Академии, где детей заставляют убивать друг друга на потеху толпе и нарушают при этом собственные правила. Против права сильного безнаказанно жрать слабого. Против всей лжи и жестокости Танаида.

Кир не понимает, что происходит, но отчаянно цепляется за жизнь. Ростки тянутся навстречу его ладони, и этой силой, помноженной на свою – откуда что взялось? – я восстанавливаю поврежденные ткани сердца. Выбираю сперва самые критически важные волокна, потом и из других изгоняю смертельную голубизну. Сращиваю повреждения. И вот сердце сокращается, нагоняя кровь в аорту. А мои силы на исходе. Выныриваю в реальность. Вижу лицо Юлии. Пытаюсь заговорить, но из горла выходит только сдавленный хрип:

– Забинтуй его раны! Так плотно, как только можешь.

Глаза заволакивает туманом, и я проваливаюсь в мягкую тьму.