Стервятники апостола Петра

Пролог. Круговое вращение

© Андрей Фролов

Кабинет ведьмы медленно приближался – сейчас его отделяли от настила всего две качающиеся комнаты. Паровые машины под землей трудились без устали, медленно прокручивая скрипящее на ветру колесо обозрения.

Пожилой мужчина в старомодном сюртуке и белой шляпе беспокойно дожидался подходящего момента – пристукивал по доскам перрона тонкой бронзовой тростью. За завтраком ему не передавали ни писем, ни устных приглашений, но он точно знал, что шаманка ждет его с самого рассвета.

Нужная кабина «Солнцеворота» поравнялась с настилом и, не замедляя движения, поползла влево. Мужчина тут же перехватил трость за середину, дважды отбарабанил рукояткой-зайцем в узкую дверцу; не дожидаясь ответа, по-хозяйски скользнул внутрь прямо на ходу.

В кабине было чертовски тесно, однако Беллатриса умудрилась втиснуть в рабочий кабинет такое количество мебели, что стало не развернуться вовсе – сразу три шкафа без дверок, пару деревянных кресел и стол.

Стеллажи наглухо закрывали окна, и без того завешенные бордовыми портьерами, отчего в кабинете поселился вечный полумрак. Его с трудом разгоняла единственная керосиновая лампа под потолком. В ее убогом свете блестели склянки, гнездившиеся между пыльными томами; кутались тенями черепа людей и животных на стенах, деревянные обода с ниточной паутиной внутри, вязанки перьев и сухих трав. Старик предполагал, что если вынести богатства ведьмы на дневной свет и разложить вдоль настила, их хватит на внушительный музей суеверий и мракобесия…

В центре кабины стоял высокий круглый столик, когда-то журнальный или кофейный, но теперь переведенный в ранг офисного и гадательного. Слева от него втиснулось удобное кресло с высокой спинкой, справа – еще одно кресло для посетителей, но попроще. Стол был драпирован зеленым сукном, срезанным с бильярдного. На прожженном полотне красовалась пепельница, забитая окурками самокруток.

Удельный князь незаметно для себя потер переносицу, он был не очень доволен начавшимся днем.

Еще позавчера гелертеры из «Церебрума» клялись ему именами матерей, что новый прототип окажется рабочим. Однако ж перешептыши рассудили иначе – этим утром подопытный с новыми вибрационными накладками на лодыжках продержался чуть больше десяти минут. А затем примерз, на него набросились, и бедолагу пришлось спасать, спешно отстегивая от стула. Хоть откачали, в отличие от двух предыдущих естествоиспытателей…

Ведьма утонула в кресле, сутулая и неподвижная, похожая на груду комом побросанной одежды. Пахло пряностями, сухими полевыми травами, а еще конкой или бавленным безгеком, и чем-то неисправимо кислым, неприятным.

Осмотрев кабинет и убедившись, что с прошлого визита тут почти ничего не изменилось, мужчина вздохнул – в кабине явно не хватало добротного сквозняка.

Опустившись в свободное кресло, посетитель снял шляпу, отставил трость и с нескрываемым облегчением вытянул длинные ноги. Насколько, разумеется, позволяла теснота.

– Вечное движение, сударыня моя, – хорошо поставленным баритоном произнес он, блаженно улыбаясь в низкий потолок, – до чего же хорошо иногда замереть в полнейшей неподвижности. Хотя бы на секунду…

– Не богохульствуй, Крестовик, – изогнув темную бровь, приятным голосом ответила ему женщина, называющая себя Беллатрисой. При этом в ее словах не звучало ни грамма упрека, лишь желание поддеть.

– Ты опять за свое? – вмиг утратив блаженство, нахмурился визитер.

Только что он выглядел миролюбивым стариком, решившим понежиться в покое. И тут же стал властным тираном, способным на принятие самых жестких решений. Вокруг рта залегли глубокие морщины. Мужчина подобрался, повел узкими плечами и побарабанил пальцами по треснувшему подлокотнику.

– Тебе не стоит меня так называть, ты знаешь…

– Простите, Павел Федорович, – с напускной покорностью ответила ведьма.

– Ты меня ждала, не ошибаюсь? – прямо спросил тот, кого назвали Крестовиком.

– Ждала. Ночью я кое-что увидела, – скрыв лицо за веером, без прелюдий ответила женщина. Лишь блестели в полумраке черные глаза, делая ее похожей на хищное животное в засаде. – Может быть, тебе станет любопытно…

– Об этом сказали карты? Магический шар? Наркотический транс? – не скрывая недоверия, поинтересовался мужчина и втянул носом кисло-сладкий воздух кабинета.

– Не все ли равно? – вернула ему шаманка, неспешно обмахиваясь.

– И что же это?

Теперь за демонстративной расслабленностью Крестовика таилась растущая заинтересованность. Какое-то время женщина молчала и изучала собеседника.

– Мальчик, – наконец произнесла она. – Он приближается. Особенный мальчик, как сказали мне духи. Он может оказаться тебе интересен.

Седая бровь Павла Федоровича Лютнева приподнялась, пальцы левой руки непроизвольно сжали подлокотник.

– В городе живет почти тринадцать тысяч человек, Беллатриса, – веско произнес он. – Еще почти пятьсот ежедневно входят в него на короткий период. Твои духи подсказали, как мне разыскать этого ребенка?

– Терпеливо и упорно, – ответила ведьма, со щелчком складывая веер.

– Ты поможешь?

– А я должна? – копируя мимику гостя, ответила хозяйка шестой кабины и тоже изогнула темную бровь. – Должна помогать тебе?

– Не заставляй напоминать, кому ты обязана всем этим, – с растущим недовольством предупредил старик и небрежным жестом обвел тесный темный кабинет, шкафы с книгами, черепки, склянки и прочую колдовскую атрибутику.

– Не заставляй меня напоминать, – в тон ему улыбнулась ведьма, – что я помогаю тебе с самого детства, когда остальные девчонки еще рядили кукол.

– Ты всегда была бунтаркой, – посетовал мужчина.

Он задумчиво погладил огромную залысину на лбу и макушке, оправил на висках остатки зализанных назад седых волос.

– А ты всегда был циничным и жестокосердным эгоистом, плюющим на все, кроме собственных целей…

Теперь замолчал старик. Колесо обозрения продолжало бесперебойное движение, вознося их, проворачивая и снова опуская к земле. Кабинет покачивался, скрипели тросы и крепежи, под ногами шумели паровые машины.

Почти минуту Павел Федорович рассматривал женщину, сидящую на другой стороне стола. Ее лицо, дорогущую прическу, опущенные плечи и дырявую серую шаль, в которую куталась шаманка. Кивнул, но не ей, а сам себе.

– Мою жестокость забудут, – негромко произнес он. – Но мои достижения запомнят. Сейчас города́ вроде моего – последний оплот покоя и форпост цивилизации в опасном океане дикости, заблуждений и тотальной депрессии, порождающих в людях мысли о вскрытии вен.

– Ты убийца.

Полные губы ведьмы искривились: то ли в подобии улыбки, то ли в гримасе отвращения. Она понимала, что переступает опасную грань, но бунтарская кровь не позволила смолчать.

– Люди испокон веков убивают себе подобных, – вдруг не обидевшись, ответил Крестовик, но его левый глаз чуть заметно дрогнул. – И вообще, Беллатриса, с каких это пор ты записалась в святоши?

Он хотел напомнить, что и псевдоним-то шаманка выбрала не из добрых, взяв за образец подражания приспешницу вселенского злодея из старинной сказки. Но не стал. Снова пригладил волосы, надел белую шляпу. Подхватил витую трость, задумчиво пристукнул ей по деревянному полу и подался вперед.

– Этот мальчишка… – спросил Павел Федорович, не отводя глаз от своенравной собеседницы, – он действительно важен и интересен?

– Я не знаю точно, – честно созналась Беллатриса. Не выдержала дуэли взглядов и уставилась на ловца снов за спиной мужчины. – Послания духов глубоки и многослойны. Но чувствую, что да. А еще вижу, что ребенок говорит на языке столь чужеродном, что мне его не понять…

В низком голосе вещуньи просквозило что-то неестественное. Зависть? Раздражение? Бессилие? Сбой тона был мимолетным, как гаснущая искра, после чего:

– Еще ты должен знать, что он принесет немало хлопот. И даже бед. Но духи намекают, что щенок сможет ответить на твои вопросы. На многие вопросы, Крестовик.

– И в чем же его уникальность? – на этот раз не отреагировав на прозвище, спросил тот.

– Это тебе и предстоит узнать, – вздохнула ведьма, снова раскрывая веер и пряча лицо. – Если будет возможность, я помогу…

– Хорошо, – кивнул седовласый князь. Поднялся на ноги и оперся на заячье оголовье темно-желтой трости. – Я услышал вас, сударыня моя, двигайтесь вечно…

Выглянул в занавешенное оконце на узкой двери. Убедился, что шестая кабина «Солнцеворота» в очередной раз достигла перрона и, покидая салон Беллатрисы, бросил через плечо с напором и щепотью презрения:

– И проветри уже тут, наконец!

Глава 1. Приставной настороженный шаг

За содеянное Кучерявого Марка приговорили к смерти. Причем через самую ужасную из существующих казней…

Действо, как шептались на перекрестках, было назначено на полдень, отчего в городок даже начали стекаться повозки окрестных фермеров. Взвесив за и против, Олег тоже решил задержаться и взглянуть. Лавка – небольшая, но, по всему выходило, единственная в Ежах, – была закрыта, и бродильщик справедливо предположил, что ее хозяева тоже отправятся поглазеть на экзекуцию.

Привязав коня возле трактира с пошлейшим названием «Сладкая Анна», он стянул пылезащитные очки на шею, и какое-то время рассматривал местных, направлявшихся к центральной площади. Отер чумазое лицо шейным платком. Подтянул шнурки высоких ботинок, проверил клапаны рюкзака и перевесил его на грудь, чтобы контролировать в толпе. Карманников никто не отменял, даже в таких пыльных дырах, как Ежи…

Когда часы на гостинице – едва ли не единственная городская достопримечательность, – показали без пятнадцати казнь, Брусницын влился в редкий поток горожан и прибывших. Дети играли в догонялки или «замри-беги», самые предприимчивые торговцы уже катили к месту представления бидоны кваса и повозки с закусками. Взлохматив пыльные волосы, Олег зашагал к площади, стараясь держаться на краю толпы.

– Давай-давай, – вполне ожидаемо произнес Данила-Крокодила из-за его плеча, – светись, чтобы твою харю запомнило как можно больше народу…

– Помолчи? – устало огрызнулся Олег.

На него, конечно же, поглядывали недоверчиво. Как и на любого незнакомца, появлявшегося в городке с населением в пять сотен жителей. Однако поглядывали при этом без особенной злости или вызова.

Больше всего внимания, разумеется, привлекала массивная деревянная кобура на правом боку. Но ее крышка была предусмотрительно застегнута в знак мирных намерений бродильщика, и окружающие оценили этот уважительный жест. Некоторые мужчины даже кивали или приветственно приподнимали шляпы и кепки. Таким Бруся тоже кивал.

В толпе говорили о том, за что был приговорен долговязый Марк.

Тоже, кстати, пришлый, чуть больше месяца проработавший плотником на западной городской окраине. Он переспал с дочкой одного из фермеров. Вроде как не совсем с ее согласия. Может быть, даже опоив спиртом, но тут версии разнились вплоть до жесточайшего изнасилования. Как бы то ни было, после утех Марк испугался, что девка донесет на него суровой родне. Дурачок привязал жертву где-то в пустошах и ее забрали перешептыши…

Отец, братья и дядья девчонки, как можно догадаться, хотели устроить кровавый самосуд. И даже схватили бедолагу, не поспешившего убраться из Ежей. Но законники вырвали преступника едва ли не из петли, совершили судилище и только после этого приговорили к высшей мере. Но отнюдь не через расстрел или виселицу, а посредством приморозки, чем и вызвали неподдельный интерес ежовцев…

Вместе с потоком местных Олег добрался до небольшой площади на перекрестке главных городских улиц. Там еще ночью соорудили дощатый эшафот с толстым позорным столбом, к которому сейчас и был привязан Кучерявый Марк.

По покрытому оспинами лицу насильника и убийцы, будто тени от облаков в солнечный день, скользили гримасы непередаваемого ужаса. Пот склеил черные кудряшки в одну безобразную массу. Рот кривился, на пыльных щеках виднелись дорожки от слез.

Голова, плечи и бедра Марка были прихвачены к столбу широкими кожаными ремнями, руки крепко связаны за спиной. Однако ноги Кучерявого все еще оставались свободны ниже колена, и он нелепо вытанцовывал, оттягивая неизбежный момент.

Олег подумал, что законники Ежей весьма милосердны – ему доводилось видеть, как преступников отставляли частично-прикованными к столбу на несколько дней. И лишь после того, как те выдыхались и уже совсем не могли двигаться, к ним приходила мучительная призрачная смерть. Такое, с точки зрения самого Брусницына, было куда страшнее, чем почти мгновенная казнь…

Выбравшись на край толпы, Олег оглянулся, на всякий случай проверив, на месте ли конь. Тот, хоть и привлек внимание малышни, оказался по-прежнему привязанным возле трактира. Взглянув на двери торговой лавки, Бруся без удивления заметил там вывеску «закрыта на ниапределеный период».

Собравшиеся на представление горожане единой инертной массой двигались вокруг эшафота против часовой стрелки, увлекая бродильщика за собой – Ежи были слишком бедны, чтобы устраивать подвижную платформу для многолюдных общегородских сборищ.

Вышагивая вместе с остальными, Олег незаметно вздохнул. Скорее всего, в городке ему ничего не светит – ни выгодная продажа трофеев, ни пополнение инвентаря. Хоть бы жратва толковая нашлась, чтобы не портилась долго и карман не шибко тянула…

Ребра ныть перестали, глаз тоже начал открываться все шире. И хотя прикасаться к синяку на скуле все еще было неприятно, он уже хотя бы почти не мешал обзору и не отзывался тянущей болью на давление очков…

На эшафот к Кучерявому Марку неспешно поднялись двое законников, по совместительству – присяжных, и пожилой судья. Старик неловко оправил на плечах черную суконную пелерину, нацепил на нос узкие растресканные очки. Вынув из пиджачного кармана листок с сутью расследования и приговором, он принялся громко зачитывать, при этом медленно вышагивая вокруг насильника. Тот подвывал раненым зверем. Парочка с ружьями в руках неотступно следовала за судьей.

На месте, где тот дочитал до описания преступления и доводов обвиняющей стороны, на помост вскарабкался высокий загорелый мужчина в потертой и пыльной одежде. В толпе загудели, что это и есть несчастный фермер, чью семью постигла ужасная утрата.

Даже сквозь беспощадный загар был заметен свекольный цвет ярости, заливавший лицо сломленного горем отца. Пастух был готов собственными руками придушить Кучерявого, и от этого безрассудного поступка его останавливал лишь вооруженный дуэт законников.

Судья и его свита остановились. Теперь все трое вышагивали на месте, но старались делать это как можно реже, чтобы не нарушать величия момента.

Честь пристегнуть лодыжки Марка выпала жилистому фермеру. Неестественно широко ухмыляясь, он легко опустился на колено и взялся за дело. Кучерявый взвыл, до хрипоты умоляя о пощаде и милосердии. Дети, игравшие на окраине площади, оставили прежние занятия и влились в круговерть толпы. Зазвучали первые ставки на длительность приморозки.

Когда фермер справился с пинками Марка и застегнул последнюю пряжку, зрители остановили многолюдный хоровод. Смолкли шепотки и ставки, притихли даже малыши.

Остановился и Олег, вместе со всеми принявшись ритмично вышагивать на месте. И не сразу сообразил, что жители Ежей намеренно сильно притоптывают правой ногой, почти не поднимая левую. Над площадью начала расти пышная пылевая шапка, с которой игрался ветер.

Наконец толпа окончательно синхронизировалась, каждые две секунды оттаптывая по старому асфальту звучный набат. Этот единый мощный звук бил по нервам и гулко отдавался в диафрагме, заставив Брусю в очередной раз почувствовать себя не в своей тарелке.

Ему было неловко от этого молчаливого осознания общности.

Но это же и заставляло сердца трепетать – несмотря ни на какие катаклизмы, окружающие его люди остались людьми, вполне разумными и отчасти цивилизованными. Сейчас община Ежей, выбивавшая каблуками глухую барабанную дробь, казалась бродильщику жуткой и прекрасной одновременно. Она словно хотела достучаться до полуденных небес и сообщить Оку, что поганый пришелец не справился, и человечество по-прежнему живо…

Будто прочитав мысли Брусницына, толпа в общем порыве задрала головы и уставилась в зенит. Там, едва заметные на выцветшем полотне неба, за пышными облаками виднелись очертания Глаза – зловещего пульсара, причины гибели добропорядочного и уютного мира. Сам Бруся вверх не смотрел, ему было куда интереснее разглядывать лица окружавших его мужчин и женщин, простых, глуповатых, но искренних и знавших жизнь.

Они не были злыми.

Ни в Ежах, ни в Огарково, ни в Колывани.

Но настолько сжились с предложенной реальностью, что стали совсем иными, чем поколение или два назад. Сжились с действительностью, в которую их погрузили пришедшие из Преисподней москиты.

И пусть новые законы разительно отличались от благополучных правил и предписаний, управлявших развитыми странами планеты до появления Ока, они помогали выживать. И не превращаться в дикое необузданное зверье.

– Варвары, – прокомментировал Данила из-за Брусиной спины, конечно же решив поспорить с напарником. – Троглодиты и невежественные чурбаны. Разве ты не видишь, Олежка? Разве не помнишь, чему учили тебя Белоконь и родители? Уж они-то хорошо понимали разницу между дикарями и действительно цивилизованными людьми…

Олег благоразумно не полез в споры. Даниле, как и ему самому, было отлично известно, что в последний раз он общался с родителями тридцать зим назад, совсем крохой. Но, подчиняясь натуре, Крокодила не смог удержаться от шпильки. Такая уж у него была сущность…

– Все познается в сравнении, – туманно ответил Бруся, и Данила, к его облегчению, не стал развивать неприятную тему.

Кучерявый Марк дергался из последних сил, но кожаные ремни держали крепко.

Подчиняясь им одним известным законам, перешептыши к каждому приходили по-разному. Олег даже слышал, что официальным рекордом считались тринадцать минут. Но на практике знал, что наиболее распространенным интервалом является промежуток от четырех до семи.

Толпа начала проявлять заинтересованность.

Все чаще участники пари оглядывались на городские часы на втором этаже гостиницы. Все жалостливее звучали всхлипы обреченного Марка. Секунды капали, и вот приговоренный провел в полной неподвижности ровно минуту. Ежовцы продолжали топать правыми ногами, пусть чуть слабее, чем в начале экзекуции, но все равно с чувством. Короткие волосы Олега покрыл новый слой пыли.

Истекла вторая минута. Жилистый фермер перестал топтаться на месте и обошел Кучерявого так, чтобы видеть его иссеченное язвами лицо. Марк беззвучно рыдал, изо рта тянулась нитка вязкой слюны.

– Пощади… – прохрипел он, кусая потрескавшиеся губы. – Она сама хотела, клянусь… и только потом стала угрожать, что…

– Замри навсегда, мразь! – до мраморных костяшек сжимая кулаки, прошипел фермер ему в лицо. Он качался на каблуках так, будто хотел то ли врезать привязанному, то ли собрался сигануть с эшафота спиной вперед. – И не смей даже в мыслях произносить имя моей доченьки!

Стрелка на городских часах отмерила третью минуту приморозки, и в толпе послышались непристойные возбужденные реплики. Однако ничего нового по-прежнему не происходило – люди топали, фермер молча смотрел в налитые кровью глаза обреченного плотника, судья и законники маршировали на месте, над площадью клубилась пыль. Однако к концу четвертой минуты обвинитель все же отшатнулся от жертвы, и несколько человек в толпе радостно вскрикнули.

Даже дети отлично знали, что шептуны совершенно безвредны для любого, кто движется. Но преодолеть первобытный страх перед инородным невозможно, а организм часто действует на опережение разума – высокий фермер дернулся, едва не соскользнув с помоста, и предпочел занять место за спинами судьей.

Они явились.

Вокруг привязанного к столбу в трескучем облаке закружились темно-синие силуэты, похожие на тени от веток на потолке спальни. Треск становился все отчетливее, а замогильный шепот теперь был слышен даже в дальних рядах зрителей, где и стоял Бруся.

Кучерявый Марк застонал и рванулся так, что захрустели кости, но не смог сдвинуться ни на сантиметр. Его взмокшую голову опутали сразу две полупрозрачные, похожие на змей сущности.

Глаза смертника распахнулись, ожидаемо вспыхнув пронзительно-голубым светом. С этой секунды ремни можно было расстегивать – теперь Марк находился во власти тьмы, и никто на свете никакими способами не смог бы вырвать его из лап эфирных демонов…

Кучерявый замотал башкой и заорал так, что у него порвались связки. Захрипел, обмякая. Всхлипнул. Через несколько мгновений внутри его головы сверкнула вспышка.

Олег не знал, действительно ли в момент приморозки в черепах людей что-то взрывается, но выглядело это именно так – глаза умирающих вспыхивали так ярко, словно внутри головы включали мощный галогеновый фонарь. Затем шея Марка обмякла, а голова безвольно свесилась на грудь.

Призрачные силуэты вокруг столба исчезли…

– Хм… свершилось! – объявил судья, пряча очки и приговор в карман. Направился к лестнице с эшафота, а законники начали отстегивать труп. – Всем спасибо, сограждане, можете расходиться. Двигайтесь вечно!

За ним последовал посеревший лицом фермер, напоследок плюнувший под ноги Кучерявого. В толпе обменивались мелочью, проигранной на ставках. Родители о чем-то назидательно вещали детям. Ритуальный топот стих и община начала расползаться в разные стороны.

Олег тут же выскользнул на дощатый тротуар и направился в сторону «Сладкой Анны». Еще раз осмотрелся, причем не без тоски. Ежи были по-настоящему бедным городком…

Даже гостиница – в далеком прошлом административное здание, может быть, даже мэрия, – стояла на жестком, а не подвижном фундаменте. И Бруся был готов спорить, что все ее удобства состояли в том, что на первом этаже круглосуточно бодрствовал портье, который поочередно тянул за десятки сплетенных в блочную систему поводьев, раскачивая гамаки в номерах. Все указывало на то, что жители Ежей привыкли полагаться на себя и свои силы, нежели на механизмы или животных.

Машинально ощупывая подбитый глаз, Брусницын неспешно зашагал к трактиру. Он еще не решил, как станет решать проблему кочевников. Данила, по понятным причинам, тоже ничего толкового посоветовать не мог.

Конечно же, безопаснее было бы дернуть на юг или восток. Затаиться, дать банде спустить пар и утопить воспоминания в шмурдяке. Но замириться и получать от стаи новые заказы представлялось куда более выгодным и интересным вариантом.

Действие живчика постепенно сходило на нет. Бродильщика начинали одолевать усталость и сонливость. В конце концов, за эту ночь он проделал огромный путь, почти не вздремнув. Вздохнув, Олег еще раз ощупал припухшее веко и вспомнил, как все произошло…

Глава 2. Несколько шагов назад

Стояла замечательная погода, а Олег висел готовой к свежеванию косулей.

На долю секунды он по-настоящему испугался – примерз!

Но уже через мгновение вернувшееся сознание подтвердило – движение есть, причем постоянное и ощутимое. Обморок ретировался, и теперь сквозь его драную пелену проступали тягучие болезненные ощущения.

Подвешенный к толстой березовой ветке за вытянутые над головой руки, Бруся раскачивался сантиметрах в тридцати от земли. Герметичные противопыльные очки были стянуты поверх шейного платка, предательски впиваясь в горло и ключицу.

Левый глаз открылся с хрустящей неохотой, мешала засохшая на ресницах кровь. Не поднимая головы, Олег украдкой осмотрелся. Шея тут же отозвалась судорогой, но бродильщик заставил себя стерпеть. И сразу же убедился – в жизнь воплотились самые дурные опасения…

Он тут же вспомнил засаду шмурдячников. Нападение, короткую схватку, выбитый из руки пистолет и удар по затылку. С этого момента кратковременную память переполнял зернисто-серый фон статики. Совсем такой же, как год назад, на границе Кимакского каганата. К счастью, шум постепенно испарялся, позволяя мыслить связно.

Сколько он пробыл без сознания? Ощущения и вытянувшиеся тени деревьев подсказывали, что не меньше трех часов…

Бруся покосился вправо, где за крохотной лиственной рощей виднелись зубастые желто-коричневые скалы, в которых и приключилась схватка. Короткий взгляд влево позволил рассмотреть котел и костер, подле которого притоптывали двое; костровище располагалось в яме, и было основательно выложено крупными закопченными камнями. За ним Олег увидел черные рифленые колеса внедорожного самоката и край грубого, из арматуры сваренного причала.

Время от времени один из стоящих у огня кочевников тянул за веревку-повод, заставляя пленника мерно раскачиваться.

– Пить… – прохрипел Брусницын, с трудом разлепив пересохшие губы.

– Пау-Надж, очнулся! – тут же откликнулись из-за левого плеча.

Олег узнал голос Храпуна. Задорно-тяжелый голос, преисполненный желчи и радости.

– Ягода-еда, давай-давай! – послышался характерный шлепок, с которым номады хлестали себя по вискам и щекам. – А ты, бродь, небось решил, что мы тебя валунами придавим, да москитам отдадим, нуххул[1]?

По сухой песчаной почве зашуршали подошвы сапог, и в поле зрения Бруси показался вожак стаи. Храпун был лыс и невысок, почти на голову ниже самого бродильщика, но куда шире в плечах. Сбитые костяшки на правом кулаке почти не оставляли сомнений, кто именно заставил левый глаз Олега заплыть под гематомой. На загорелой макушке вожака были хной нарисованы символы стаи и офицерские знаки.

В отличие от большинства знакомых Брусницыну стайных, Храпун был не топтуном, а танцором – не просто переминался с ноги на ногу, а пританцовывал, покачивался и мелко скользил вперед-назад. Несмотря на вечернюю жару, шмурдячник не снимал форменной куртки из прочного желтого чепрака, украшенного выжженными клеймами стаи. На правом бедре виднелась револьверная кобура, на левом – мачете.

– Пить, – повторил Олег, стараясь чуть подвернуться в покачивании.

А еще помотал головой. Вроде как устало и обреченно, на деле же осматриваясь и подсчитывая противников. Тех оказалось пятеро, включая главаря.

Передвигались на двух багги-самокатах, зачем-то сцепленных в караван, и одном гнедом коне, толстоногом, плечистом и массивном, словно безрогий бык. На краю стояночной поляны Олег заметил переносной тотем шмурдячников, украшенный ликами духов-покровителей, которых те называли наджами. Под тотемом сидел, привалившись к его собственному рюкзаку, грустный Данила. Любимая куртка Бруси, верный охотничий нож и пистолет в деревянной кобуре нашлись там же, у основания переносного столба. Значит, до дележа добычи еще не дошло…

– Нихья[2], бродь! – Храпун покачал разукрашенной головой, словно Олег ему все-таки ответил. – Не дождешься. Даже за выбитый Южному зуб, хоть он и настаивал…

Южный – один из кашеваров, – при этих словах почесал свежий шрам под жидкими усами и звучно сплюнул на раскачивающийся ботинок пленника. Двое оставшихся кочевников ладили к гостевому причалу несколько дополнительных жердин, соблюдая закон открытых территорий: если есть возможность и силы, ты должен подновить или усовершенствовать место для ночлега, уберегая незнакомцев от гибели…

– Ты нам еще пригодишься, Бруська, – продолжил вожак микростаи, двигаясь на месте с необычайной для своей комплекции грацией. – Ягода-еда! – он хлопнул себя по небритым щекам. – Не решил я еще, как, но пригодишься…

– Пить, – в третий раз повторил Олег, ощущая, как наливаются жидким огнем затекшие плечи.

– Ладно. Разве ж мы звери? – осклабился Храпун, снимая с пояса алюминиевую флягу и поднося к губам подвешенного. – Хьясе[3]! Пей, Олежка, пей на здоровье… А потом ответь, гнида, зачем продал нам гнилую наводку?

Олег сделал мелкий бережливый глоток. Облизал болезненные трещины на губах и почувствовал металлический вкус крови. Попил еще, и лишь когда показал Храпуну настоящую жажду, тот гадко улыбнулся и отдернул флягу. Сглотнув, Бруся заставил себя ухмыльнуться и взглянуть бритому кочевнику в лицо.

– Храпун… – прошептал он, осторожно двигая кистями и пытаясь определить крепость пут. – Неужели вы оказались так тупы, что не нашли вышку?

Вожак, цепляющий флягу на место, поднял на него мутный взгляд.

Теперь он не пританцовывал, а бродил перед пленником туда-сюда, лениво цепляя мелкие камешки мыском тяжелого сапога. Правая рука его опустилась на кобуру, но в бледно-серых глазах зажглась лукавая искорка. Казалось, старшего шмурдячника забавляет беседа с пойманным бродильщиком…

– Отчего же? – бритоголовый поиграл бровями и задумчиво повел правым плечом. – Разумеется, нашли. Кстати, Бруся, ты хорошо поработал, составляя ту карту. Вопрос в том, поганец, что она не стоила той горы алтынов, что мы тебе за нее отвалили…

– Вранье…

– Завали хлебало, ягода-еда! – неожиданно рявкнул Храпун.

Его люди вздрогнули, потянувшись к оружию на поясах, а сам главарь подскочил к висящему бродильщику и ухватил того за щетинистый подбородок. Удобные, навороченные, столько раз выручавшие во время пылевых бурь и перестрелок очки снова впились в шею своего хозяина, и Олег поморщился.

В отличие от обычных людей, все шмурдячники двигались мелко, дергано и суетливо. Постоянное употребление ягод живчика всего за год напрочь сбивало мышечный тонус, заставляя плоть непрерывно сокращаться, как под щекоткой током. Вот и сейчас Бруся чувствовал, как мышцы на предплечье Храпуна подрагивают перетянутыми гитарными струнами.

– Вышка-то на месте, бродь, – брызжа слюной и дыша перегаром, прошипел ему в лицо шмурдячник; он переступал с ноги на ногу, заставляя Олега покачиваться следом за собой. – Да вот только, во-первых, из нее теперь не выцедить и поллитры… А во-вторых, гаденыш, там повсюду тотемные знаки Псов-Следопытов, а от качалки ведут следы самокатной цистерны!

Если веко под уцелевшим глазом Бруси и дернулось, Храпун этого не заметил. Другие в схожих ситуациях напрочь забывают обо всем на свете ради железного самоконтроля. Вроде как берут себя в руки, тратят на это силы, нервы и время. Олегу подобное не требовалось, он умел владеть собой и в более поганых условиях. Тут же вспомнились Свистящие Барханы. А еще довольно грязная переделка на Сартачуле и Китайский Поезд…

Но, тем не менее, полная неподвижность и чтоб вам бесы ноги переломали! Неужели Одноухий воспользовался-таки наводкой, проданной ему еще зимой? Нашел время, урод! Как такое вообще могло произойти? Почему сам Брусницын об этом ни сном, ни духом, расторговывая чужое, выходит, имущество по сроку давности?

– Причем тут я? – невозмутимо пробормотал Бруся.

Он едва ворочал челюстью, все еще сжимаемой Храпуном.

– Как минимум, поганец, – недобро ухмыльнулся шмурдячник, отпустил скулы пленника, брезгливо отер пальцы о штанину и отступил на шаг, – притом, что ты знал, ягода-еда. Ты накинул Одноухого на качалку, нуххул? И хорошо помнил об этом, когда продавал карту мне. Как давно Псины там побывали?

Храпун покосился на подвешенного и прищурился.

– Месяц назад? – уточнил он, вынимая из кармана пару пыльных кожаных перчаток и неспешно натягивая. – Весной?

– Почти семь месяцев тому, – неожиданно ввернул Данила. – Скорее всего.

Он по-прежнему опирался плечом на камуфлированный рюкзак и смотрел в сторону, мечтательно наслаждаясь закатом. Глазки поблескивали потрескавшимся лаком. Темно-вишневый пистолетный кофр лежал совсем рядом, и если бы напарник Брусницына умел стрелять…

– Признайся ему, Бруська, – глядя в пустоту южного равнинного горизонта, добавил Данила. – Может, тогда получится отползти и отработать?

– Пошел к черту! – ничуть не изменившись в лице, прошипел Олег. – Слабак…

И уже вслух повторил Храпуну:

– Ты ошибаешься…

Но тот больше не слушал оправданий бродильщика.

– Как скажешь, паря, как скажешь… Повиси-ка пока… А мы с парнями потолкуем. Глядишь, что-то да придумаем за твою судьбину…

Вожак микростаи еще раз раскачал Олега, чтобы ненароком не примерз. И удалился к костру, подтягивая перчатки и удрученно кивая сам себе. Теперь до Бруси долетали лишь обрывки ленивых разговоров.

Не переставая покачиваться, Бруся сосредоточился на ощущениях. Кисти затекли, но проворачивались – совсем чуть-чуть, но для начала было достаточно и этого. Пахло пожухлой зеленью оазиса, каменной пылью и едва заметно пыльцой ромашечника, белым ковром усыпавшего равнины под занавес лета. Вскоре к вечерним запахам добавился аромат жареного мяса – сварив чечевичную похлебку, кочевники нанизали на вертел пару освежеванных сусликов.

Ужина Брусницыну никто не предложил.

Прикончив суп и истекающую жиром закуску, шмурдячники пустили по кругу бурдюк с традиционной настойкой. О судьбе пленника пока не спорили, лишь травили ужасно несмешные анекдоты, да не забывали время от времени дергать за повод, раскачивая подвешенного бродильщика. Один раз дали напиться воды, причем не как издевающийся Храпун, а щедро, вдосталь.

После ужина четверо начали готовить постели – три лежбища были устроены на примитивных качелях причала, один гамак растянули между самокатами, а пятому предстояло спать в ночном седле с удлиненной спинкой и крепежами под бедра.

Последний шмурдячник взялся опекать живую добычу стаи: из веревок, палок и камней он соорудил блочную систему противовесов, превратив Олега в живой маятник. Работал мужик неохотно, но молча, не проявляя ни агрессии, ни сострадания…

Солнце бильярдным шаром скатилось в невидимую лунку за горизонтом, погрузив стоянку в уютный полумрак, расчерченный алыми отблесками костра. На черном безоблачном небе, в том самом месте, где ему и полагалось быть, отчетливо проступило Око Дьявола, угловатое, разноцветное и окруженное игольчатыми протуберанцами.

На лицах людей, без устали пританцовывавших у огня, прорезались глубокие тени и морщины, из заурядных бродяг и мародеров превращая стайных в умудренных годами стариков, повидавших разное. Бурдюк ходил по рукам, ощутимо разя характерным запахом перебродившего живчика. Послышались здравницы и молитвы, часть настойки плеснулась на тотем.

Изрядно накачавшись, кочевники еще раз проверили систему внешней сигнализации, собранную из проволоки, пустых консервных банок и лески. А затем начали отходить ко сну.

Олег покачивался, терпел, копил силы и выжидал удобного момента.

– Заметят, – прокомментировал Данила со свойственной ему презрительностью. – Дурацкая затея.

– Заткнись, – не глядя в сторону рюкзака, пистолета и крокодила, бросил ему Бруся. – Хоть раз бы доброе от тебя услышать…

Поочередно напрягая мышцы рук, ног и спины, он старался не дать телу безвозвратно затечь и равномерно выдыхал сквозь сжатые губы одну отмершую минуту за другой. Ночь опустилась на беспокойную планету, наполнив равнины, рощу и скалы шорохами ночных животных и шуршанием совиных крыльев.

Скрипели причалы, на которых спали трое, считая Храпуна. Лысый вожак, совершенно не оправдывая прозвища, совсем не храпел, мешая Брусе определить – наблюдает он за пленником, или действительно отправился на покой. Могучий смоляной конь, в чьем седле уснул один из кочевников, изредка всхрапывал и переминался с ноги на ногу.

В какой-то момент один из трех причальных фрагментов начал опасно замедляться. Тогда сосед спящего машинально, не выныривая из хмельных грез, дернул за специальный рычаг, и почти остановившаяся спальная доска снова принялась размеренно скользить из стороны в сторону.

Гамак, подвешенный меж машинами, тоже едва не замер. Более того – над ним даже послышалось тревожное потрескивание приближавшихся перешептышей. Но кочевник оказался мужиком привычным – не просыпаясь, он перевернулся с боку на бок, с натугой раскачав ложе собственным весом, и хищные шепотки тут же смолкли.

Выждав еще не меньше часа, Олег начал действовать.

– Мне будет тебя не хватать… – ввернул Данила, но был проигнорирован.

Бруся качнулся. Сразу же еще раз, увеличивая амплитуду, содрогнулся и пустил по телу волну в попытке разогреть окаменевшие от неподвижности мышцы. Когда плечи заболели до звона в ушах, он вывернул кисти, ухватился за веревочный узел и рывком вскинул ноги выше головы. Получилось только со второй попытки, но пленник все же сумел зацепиться подошвами за ветку. Очки сползли на лицо, грозя сорваться и загораживая обзор.

Маятниковый противовес, прилаженный кочевником, с характерным каменным перестуком опустился на сухую землю. Оставаясь перевернутым, Олег начал осторожно взбираться по толстой грубой веревке задом наперед. Старая береза скрипела, но пока не спешила сбрасывать его под трескучий аккомпанемент обломанной ветви.

Угнездившись, бродильщик отдышался, безжалостным массажем размял онемевшие кисти и начал распутывать узлы. Когда незамысловатая петля шмурдячников ослабла, он зацепился за ветку, соскользнул и мягко спрыгнул на то самое место, над которым прокачался несколько часов.

Приземлившись, сразу натянул герметичные очки, поморщившись от боли в подбитом веке. С виду окуляры были обычными скромными противопыльниками, да к тому же весьма исцарапанными. Но внутри хранили мощную электронную начинку из старого мира, и Брусницын почитал их одним из своих самых важных сокровищ наряду с «комиссарским» пистолетом. Тьма тут же расцвела приглушенными оттенками ночного виденья.

Не замирая ни на секунду, Олег голодной рысью двинулся по периметру лагеря. Костер еще не погас, заставляя его держаться за границами светового круга. Данила с интересом наблюдал за перемещениями товарища, благоразумно придержав едкие замечания.

Первым делом Брусницын добрался до тотема.

Не без опаски взглянув в резные лица божков стаи, он осторожно разобрал отнятое имущество. Накинул любимую тяжелую куртку, подвесил на пояс нож и кобуру, предусмотрительно открытую. Верный «Маузер» оказался на месте, однако проверять, не разрядили ли кочевники оружие, времени не оставалось.

Накинув на плечи рюкзак с пристегнутым к нему Данилой, Олег отступил в тень. Потратил несколько мгновений на выбор следующей цели, а затем скользнул к самокатам.

Возле второй машины, подцепленной на буксир к впередистоящей, он обнаружил кухонную утварь шмурдячников. Покачиваясь и едва заметно пританцовывая, открыл берестяной туесок, в котором обнаружились сушеные ягоды. Без раздумий Олег запустил туда пятерню, набивая рот терпким, вяжущим язык живчиком. И уже через десяток секунд почувствовал, как запульсировало в висках, стремительно участился пульс, а у зрения словно увеличился угол обзора.

Перевесив рюкзак на грудь, Бруся торопливо скидал в него наполненную флягу, пару брикетов вяленого мяса и горсть живчика про запас. И уже начал отползать за край самоката, как тут планы отступления пришлось срочно менять…

Подняв голову, Олег уставился в мутные, не до конца сфокусировавшиеся глаза кочевника, занимавшего кожаный гамак.

– Ну вот, я же говорил, – невесело усмехнулся Данила.

– Тревога! – завопил шмурдячник, выскакивая из мягкого лежака, спотыкаясь и падая на колени. – Ягода-еда! Братушки, ко мне!

– Твою же мать… – обреченно прошипел Олег и выдернул из деревянной кобуры тяжелый пистолет.

Потянул на себя затвор, облегченно услышав щелчок досланного в ствол патрона. Отпрыгнул, уже не таясь, и развернулся так, чтобы удерживать в поле зрения как можно больше кочевников.

Номады посыпались с качелей. Сонные, еще не протрезвевшие, но суетливые, как рассыпанные по полу бусины. Вскочил, размахивая черным револьвером, Храпун. Бросился к березе, но тут же осознал, что веревка пуста. С высокого спального седла, силясь выдернуть из заспинной кобуры застрявший обрез охотничьего ружья, почти рухнул Южный.

– Бросить стволы! – выпалил Олег, глубже отступая в тень. – Бояться! Руки в гору и не бесите, быстро!

Двое кочевников на приказ отреагировали на удивление покорно. Тот, что вывалился из гамака, медленно перебрался к костру и причалам. Часто моргая и мелко шоркая на месте, парочка замерла возле причальных качелей, подняв руки к Оку и не пытаясь достать пистолетов.

Храпун оружия не бросил, но и вскидывать не спешил – притаптывал, изучая освободившегося с растущей яростью, и скрежетал зубами. Четвертый шмурдячник тоже послушался, но стоять остался не на земле, а на причале, покачиваясь вместе с настилом.

А вот Южный, вероятно, слышал хуже других. Ссыпавшись-таки с коня на землю, он вскочил и выхватил обрез. Щелкнули курки.

– Южный, кинь ружье, – с едва уловимой мольбой в голосе попросил Олег.

Но когда кочевник начал целиться, без промедления или сомнений выстрелил ему в правое плечо. Тяжелая пуля опрокинула Южного на спину, заставила взвыть и выронить короткоствольное оружие. Он покатился по земле, едва не угодив под копыта, а Бруся сделал еще один шаг назад. Другие стайные моментом воспользоваться не рискнули, а вот Храпун револьвер приподнял.

– Не нужно, – сухо пригрозил ему Олег, поводя стволом «Маузера». – Знаешь ведь, Храпун, что я вашей стае зла не желаю…

Тот не ответил, лишь в свете затухающего пламени яростно сверкнули глаза.

Помахивая пистолетом, Брусницын выстроил кочевников в линию. Двое поддерживали подвывающего Южного; еще один по приказу бродильщика раскидал и без того чахлый костер. Затем Бруся прошелся вдоль строя с пустым мешком и собрал стволы, переданные ему с превеликой осторожностью. Забросил мешок подальше в кусты.

Разоружив пленителей, Олег занял прежнее место за разворошенным костровищем. Почесал нос мушкой, вдохнул кислый запах металла, поморщился. Сейчас он напоминал учителя танцев перед неровным строем нерадивых учеников, не способных повторить самых примитивных движений – все шестеро неспешно шагали на месте, поднимая облачка пыли.

– Теперь тебе точно конец, – с неожиданным задором сказал Данила.

– Теперь тебе точно ***, бродь… – заставив Олега вздрогнуть, процедил Храпун сквозь гнилые от живчика зубы. – Ягода-еда, зря ты так… Ты ведь мне почти кро’бра был, духами-хранителями клянусь…

– Вас больше, – отступая к самокатам, ответил Бруся, свободной рукой откидывая жестяной капот. – Выбора мне нет. Кро’бра не подвешивают друг друга на ветках. Ситуация неприятная. Сам подумай. Дернетесь, начну стрелять по ногам…

Через визоры умных очков он заметил, как испуганно расширились глаза кочевников. Южный даже перестал стонать. Вскинулся, и сквозь густой полумрак августовской ночи уставился на недавнего пленника так, будто тот признался в любовных связях с самками ртути. Угроза бродильщика была не просто ужасной, она была чудовищной и недопустимой везде, где царило понятие хоть какого-то закона…

– Замри навсегда, котакбас… – с обидой вместо угрозы протянул крайний левый шмурдячник, к тому же укоризненно покивав. – Пау-Надж, ты ж за такое в аду гореть станешь…

– Мы уже в аду, – нервно усмехнулся Олег.

А Данила из-за его спины едко добавил:

– Совершенно в дырочку, напарничек…

– Ты не посмеешь, – Храпун помотал головой, лаково блестящей в отсветах уцелевших углей. – На всю Сибирь задумал сквернавцем стать?

– Хочешь проверить? – повысив голос, поинтересовался Брусницын в ответ. – Не шевелитесь. К оружию не тянитесь. И разойдемся как можно тише…

– А может, договоримся? – оскалившись в подобии дружелюбной улыбки, тут же отреагировал вожак микростаи. – Подумаешь, недоразумение вышло… Обсудим, все по чину устроим. Если хочешь, к судье сходим? Мы ж люди! Нуххул, Олежка? Не первый же день знакомы!

– Поздно, Храпун, – откинув второй капот, задумчиво пробормотал Бруся, краем глаза изучая состояние двигателя. – Раньше нужно было договариваться. До того, как по башке били и на дерево вешали.

Он отстегнул клеммы и вынул из обеих машин тонкие пластины графен-полимерных батарей. Индикаторы на одной показывали почти полный заряд. Вторая, что из багги на буксире, была заряжена лишь на 6%, но и ее Олег тоже сунул в рюкзак на груди.

– Давай, Бруська, скажи им, что берешь это в качестве компенсации за побои и доставленные неудобства, – Данила хихикнул. – А еще не забудь сказать, что и лошадку прихватишь. И погрози, чтобы не ехали за тобой, даже если сумеют…

– Отвали, умник, – не разжимая губ, буркнул Олег. – Сами поймут.

– Не преследовать! – вслух предупредил он, демонстративно покачав комиссарским «Маузером».

Однако Храпуна, как оказалось, заботило совсем не это. Прищурившись в полумрак, он слеповато вытаращился на рюкзак, в который перекочевали аккумуляторы, и аж затрясся.

– Ты чего это, бродь, – задохнулся от негодования лысый вожак, – грабишь нас, ягода-еда?!

– Страхуюсь, – бросил ему Олег. – Пушек ваших не беру, жратвы тоже не лишаю.

Забросил рюкзак за спину, подошел к коню и взялся подтягивать ходовую подпругу. Спальных ремней при этом тоже почти не ослабил и высокоспинного седла не снял. Не убирая пистолета, бродильщик поднялся в стремена и перехватил поводья. Гнедое, будто густая сосновая смола, животное всхрапывало, недовольное внезапными сборами в ночной путь.

– Ты труп, Бруся, – равнодушно признал Храпун. Руки при этом медленно опустил. – К судье не поведу, сам вздерну и москитам отдам…

– Не бросайся словами, Храпун, – почти по-дружески попросил Олег. Развернул коня, свободной рукой неловко пристегиваясь к спальному седлу. – Сам знаешь, что пригожусь еще. А обида пройдет, только время дай. Двигайтесь вечно!

– О, точно, – неслышно подхватил Данила, усмехнувшись во все свои сорок зубов, – давай еще напоследок пообещай ему, что через годик с тебя новая карта.

Олег на это ничего не ответил. И шмурдячникам больше ни слова не сказал – развернул коня, опустил пистолет в деревянную кобуру и сжал бедра, пуская животное в сухую летнюю ночь.

За его спиной тут же началось оживление.

Забегали люди, защелкали фонари, в угли полетела солома, затрещали ветки кустов и кто-то попытался завести самокат. Затем вслед прозвучало два робких, похожих на щелчки пистолетных выстрела. За которыми наступила ветреная тишина, нарушаемая лишь перестуком пластиковых подков и шумным дыханием скакуна.

[1] Словоформа, одним из смыслов которой может быть ожидание подтверждения или отрицания (шмурд.)

[2] Словоформа, одним из смыслов которой может быть категорическое отрицание или недовольство (шмурд.)

[3] Словоформа, одним из смыслов которой может быть высокомерное согласие или похвальба (шмурд.)

Глава 3. Прогулка с ускорением

Когда Олег добрался до коновязи у «Сладкой Анны», он уже почти принял решение. Взяв коня под уздцы, бродильщик двинулся обратно по главной улице, надеясь, что хозяин лавки уже вернулся с экзекуции и табличка «закрыта» исчезла с двери.

Добравшись до «Товаров на каждый день», Бруся привязал тяжеловоза к трубам велосипедной парковки и поднялся на невысокое крыльцо. С него была видна площадь, где состоялась казнь. Труп Кучерявого Марка успели унести, и сейчас она опустела. Лишь двое детей играли под эшафотом с натянутыми нитками в попытке вызвать дух казненного.

Отряхнув волосы от пыли, Олег вошел в лавку.

Как он и ожидал, та ничем не отличалась от сотен таких же магазинов, посещенных им в бесчисленном множестве провинциальных городков. Вдоль стен протянулись грубые полки, не способные похвастаться разнообразием ассортимента; в центре тесного торгового зала было установлено несколько стеллажей.

Хозяин заведения, он же продавец, охранник и кассир, притаился в кресле-качалке за единственным прилавком. Неспешно пройдясь вдоль полок, Бруся убедился, что почти ничем полезным припасы пополнить не сможет. Если, конечно, ему не нужен мешок удобрений, витаминный корм для свиней или кирка.

– Двигайся вечно, дед, – поздоровался бродильщик, кивнув пожилому хозяину.

– И тебе, внучок, не останавливаться, – поскрипывая креслом, чинно ответил тот. – Бродяжничаешь?

Олег остановился возле стеллажа с ведрами и с интересом уставился на старика. Тот казался малоподвижным, предпочитающим львиную долю рабочего времени проводить в качалке. Но глаза с хмельной искринкой выдавали сохраненную бодрость духа и пристрастие к бутылке.

– Татуху заметил?

– Неа. Но вашего брата издали видно, – со знанием дела охотно поделился тот. – Тебе чего?

– Покупаешь?

– Эт смотря чего, – пожал плечами хозяин магазина.

Но из скрипучего кресла заинтересованно поднялся, росточком оказавшись едва ли выше прилавка. Взобрался на специальную приступку, вынул из кармана монокль.

Олег подошел, скинул рюкзак. Выставил перед дедом обе батареи, пористые, легкие и тонкие, будто сухие осиные гнезда. Старик хмыкнул и прищурил правый глаз, завертев аккум перед моноклем. Его артритные пальцы шустро ощупывали Брусин трофей. Вместо притоптываний хозяин лавки то спускался, то поднимался на свою невидимую приступку, раз в две минуты почти скрываясь за прилавком.

– С зарядом? – недоверчиво спросил он, изучая клеммы.

– Одна точно да.

– Эка диковинка… – дед отложил батарею и спрятал окуляр. – Нечасто такое приносят.

– Купишь?

Старик вздохнул и вернулся в кресло.

– Слушай, внучок… – после недолгого раздумья произнес он, снизу вверх посматривая на посетителя с картинным фингалом. – Давай так: я тебя обжуливать не стану. Мог бы, чего врать, да только к чему? Подходящих агрегатов под такие аккутляторы в Ежах нет. Цену, которую я могу тебе за них предложить, даже смешной не назовешь. Чтобы подзаработать на этих находках, – он с усмешкой сделал ударение на нужном слове, – тебе в столицу нужно, в острог на востоке, не меньше. Вот где алтын вертится, там точно купят.

– Кто бы сомневался, – негромко прокомментировал Данила.

Олег кивнул, пряча добычу в рюкзак.

– А что там, в остроге? – спросил он. – Сам не был, только мимо проходил пару раз…

– Хороший городок, – не переставая покачиваться, покивал старик. – Крепкий, богатый. Там светлый князь наш живет, который территорией управляет. Говорят, в остроге вообще преступлений не совершается, до того силен мужик…

Он причмокнул губами и многозначительно покосился на пыльную витрину, за которой виднелась пустая площадь и эшафот, на котором недавно приморозили Кучерявого Марка.

– Только мой тебе совет: держи ухо востро, – с нажимом добавил дед. – Там купцы ушлые, как пить дать облапошить задумают, так что не продешеви. Сейчас такие вещи, – он кивнул на рюкзак Олега, – все дороже ценятся…

Поблагодарив старика коротким кивком, Бруся продолжил свой путь вдоль стеллажей и полок. Снял с крюка моток добротной веревки, отсыпал в дырявый пластиковый пакет из большого короба с вяленым мясом. Добавил к набору коробку спичек и небольшую баночку керосина.

Он еще минут пятнадцать назад решил, что из Ежей уйдет не одним из торговых трактов, а дикоходом. Может быть, старые причалы найдет да отметит, может, еще что любопытного попадется. Если повезет, места для перспективных стоянок разметит, за такое купцы бродильщикам охотно платят. Пусть и немного, но все лучше, чем ничего…

– А коня купишь? – спросил он, возвращаясь к прилавку.

– Глядь, Бруся! Это же отличная идея, – вякнул Крокодила из-за его спины. – Мы так любим ходить пешком!

Старик снова выбрался из кресла. Но на этот раз на приступку не полез, а обогнул прилавок и подступил к витрине. Подергал бороденку, поковырял в носу.

– Хороший коняжка, – наконец кивнул он. – Честно сворованный.

– В аренду взял, – не смутившись, ответил Олег, добавив на прилавок пару стальных карабинов.

– А теперь продать хочешь? – усмехнулся старик. – Чужое? Арендованное? Ай-ай…

– За ним придут скоро. – Бруся еще раз прошелся вдоль стеллажей, но больше ничего интересного не обнаружил. – Тут ты с наваром зверя и толкнешь.

Некоторое время дед бродил перед панорамным окном, терзал нос, задумчиво рассматривал сухие козявки и щелчками отправлял их в угол лавки. Затем вернулся к кассе.

– Придумаю что-нибудь, – пробурчал он, то ли сам себе, то ли посетителю. – Половинку алтына дам, больше не проси.

– За четвертину отдам, – тут же ответил Олег.

– Ты, внучок, а головушку болен никак? Говорю, полови…

– Слышал. И не болен. Отдам вместе с седлом и упряжью.

Старик на это удрученно фыркнул и взобрался на приступку.

– Совсем торговаться не умеешь, – похмыкал он, весело поглядывая на бродильщика. – Или в аврифметике не силен?

– Не мое это ремесло, дед.

Ударили по рукам.

Вышло, что приглянувшихся товаров Брусницын набрал почти на четвертину алтына. Старательно все пересчитав и записав в книгу расходов, старик посетовал, что сумма мала и от щедрот душевных добавил к покупкам крохотный динамо-фонарик. Олег отказываться не стал, неспешно и рачительно упаковав приобретения в рюкзак. Данила наблюдал за ним с иронией, но молчал.

– Двигайся вечно, дед, – попрощался Бруся, покидая лавку.

– И тебе не стоять, – кивнул ему старик и отправился к велосипедной парковке осматривать выгодное приобретение.

Коротко задержавшись возле трофейного коня, Олег с улыбкой потрепал усталое животное по морде, пригладил влажную путаную гриву, и зашагал к выходу из Ежей. В его планы входил поиск места для безопасного отдыха, где он позволит себе выспаться, хоть бы и до следующего утра…

Темп сразу взял привычный, рабочий, каким преодолевал наиболее утомительные сольные переходы. Подтянул снаряжение там, подправил здесь, и, убедившись, что нигде не трет и не давит, углубился в бездорожье. Двигался не быстро, но и не медленно. Силы соизмерял и каждые полчаса останавливался ровно на две минуты, иногда даже присаживаясь дать отдых ногам.

Пустоши, лежавшие к югу от Ежей, постепенно сменялись лесистыми холмами. Рощи шумели ветвями берез, елей и сосен, густые кустарники и папоротник вставали стеной, вынуждая браться за мачете. Однако, несмотря на буйство зелени и пышную растительность, на всей природе лежала печать былой техногенной катастрофы – годы кислотных дождей пригнули деревья, лишили их былой стати и силы, а листва носила болезненно-зеленый цвет.

Попадались ручьи и мелкие речушки, обмелевшие к августу. Их путешественник перескакивал или неторопливо переходил вброд. Разумеется, предварительно разувшись, чтобы не натереть пяток мокрой обувкой: в мире вряд ли осталось большее сокровище, чем способные к постоянной ходьбе ноги. Конечно, подчас Брусе встречались и инвалиды, что в колясках перемещались, но таким дорога в дичь была заказана навсегда – застрянет коляска, и конец твоему животу…

Время от времени попадались животные – поперек-лисы, олени, лоси и кудлатые зайцы, безмерно расплодившиеся после крушения цивилизации. Но охотиться Олег пока не собирался, а потому игнорировал нахальное зверье, распугивая громким посвистом.

Хвостатые настораживались, прятались, но почти формально, без настоящей боязни. С тех пор, как человек прекратил промышленный отстрел, они почуяли настоящую волюшку, уже лет двадцать едва ли не с рук угощаясь. А перешептыши, что б им пусто было, животных отродясь не трогали. Что, впрочем, и позволяло пользоваться сном на спинах лошадей или быков.

Бруся и вовсе слышал байки, что где-то в Китазии, если она еще цела, существуют чудища втрое больше буйвола, да еще и с гибкой рукой на морде. Говорили, что местные цари связывают таких гигантов по сто штук, покрывают легкими настилами из местного невесомого дерева, да прямо на этих живых городах и путешествуют, управляя народом.

Бродильщик на такие «правдивые истории» только кивал, усмехался да качал головой – чего только народ не придумает, взять хотя бы несуразные названия сказочных стран: Сиом или Веднам, ну не глупость ли?..

Места Брусницыну попадались хоть и нехоженые, но и не без следов былой жизни. Из-под пыли проглядывали старые дороги, сквозь бетонное крошево которых давно проросли кусты и целые рощи. Время от времени в траве мелькали рельсы заброшенных железнодорожных веток. Обломки домов и покрытые мхом фундаменты выдавали старые села, брошенные после Восхода.

Иногда посреди поля или сухой равнины можно было наткнуться на бетонно-жестяной скелет обвалившейся постройки, то ли градирни, то ли элеватора. Все они были давным-давно разграблены, мертвы и населены беспокойными призраками прошлого…

Через пять часов похода Олег выбрался на каменистый кряж, протянувшийся почти параллельно его маршруту. Вскарабкавшись на гребень, дальше бродильщик двинулся по нему, чуть сбросив скорость, чтобы не оступиться на шатком камне.

Набрав кулек дикой малины, даже устроил привал – паутиной растянув меж валунами струны, в том числе и новоприобретенную веревку, соорудил пружинистое лежбище, на котором и растянулся в полный рост. Жевал кислые ягоды, рассматривал кучерявые облака, за которыми маячил зловещий силуэт Глаза, и неспешно покачивался на теплом умиротворяющем ветерке.

В небе парили коршуны, высматривая нерасторопных грызунов.

Даже самые скромные оценки позволяли определить, что Бруся протопал куда больше, чем собирался. Давно оставил торговые тракты по правую руку и сместился к северо-востоку, где даже старых причалов не попадалось. И нет бы затаиться и подыскать место для ночлега да полноценного двухдневного привала, но его тянуло дальше.

Рассудив, что раз уж открылось второе дыхание, и он готов двигаться еще, Олег снова отправился в путь. Движение, как говорится, жизнь, и в последние несколько десятилетий эта фраза перестала быть просто красивой метафорой…

Еще через час путешествия каменистый кряж изогнулся на север, вынудив бродильщика искать спуск с довольно крутого восточного склона. Метров восемь высоты, с разбега не сиганешь, поэтому Бруся принялся неспешно обследовать расщелины.

В воздухе звенели легионы озверевшей мошкары, и он не без ликования обнаружил в скальной трещине целую россыпь желтого прикидыша, чей отвар гарантированно отгонял кровососов. Набрал с собой, а несколько стебельков разжевал в кашицу и обмазал запястья, шею и лицо. Пока собирательствовал, поглядывал на лежащий к востоку сосново-меднокоровый лесок, вполне пригодный под место скорой ночевки. Решил, что и правда подойдет.

Прогуливаясь по крошащемуся позвоночнику каменного дракона и прикидывая, где именно закрепить страховочную веревку, Олег и заметил парочку…

Глава 4. Ходьба на трех ногах

Широким языком отделяя от кряжа, перед лесом лежала просторная равнина. Чуть изогнутая по краям, будто суповая тарелка. Когда-то поля устилал зеленый переменчивый ковер, а может и сочно-желтый, зерновой. Но сейчас их почва стала рыхлой, бедной, плешивой и покрылась ломкой короткой травой. На этом серо-кирпичном фоне были хорошо различимы двое, медленно бредущие к лесной опушке с севера.

Притоптывая на месте, Бруся стянул очки на шею, расстегнул рюкзак и вынул из внутреннего кармана половинку армейского бинокля, выменянного в прошлую зиму у встречных коллег за новенькую картечницу. Снял крышку, поднес к лицу, подрегулировал резкость.

С парочкой в долине что-то было не так.

Одна фигурка тащила на спине другую, поменьше, но постоянно останавливалась и опускала ношу на траву. Передыхала положенные пару минут, разминала бедра и снова, со все растущим напряжением, взваливала тело на плечи. Окончательно настроив «подзорную трубу», Олег выяснил, что ношей является пацан, а его носильщиком – молодая женщина.

По ее жестам, походке и сокращающимся интервалам между привалами было заметно, что долго путники не протянут. А через секунду на глазах Бруси произошло такое, что и вовсе ставило на парочке тяжелый крест. Оступившись в нору, женщина подвернула ногу, вскрикнула и завалилась на бок…

Олег задумчиво хмыкнул.

Несмотря на травму, упорная путешественница не только не бросила своего бездыханного напарника, но и удвоила усилия. Теперь она едва ли не волоком тащила мальчишку к ближайшей роще, где можно было подвесить гамаки. До спасительной опушки оставалось не меньше полукилометра…

– Ну, и чего замер? – вкрадчиво поинтересовался Данила, покачиваясь на ветерке. – Может, двинем дальше?

– А сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Бруся, пряча располовиненный бинокль.

– Святой Усейнболт, Брусечка! – с театральным чувством простонал Крокодила. – Только не говори мне, что задумал помочь!

– Почему нет?

– Может, тебе напомнить, – с охотой откликнулся напарник, – что ты украл у Храпуна аккумы, лошадь и подстрелил одного из шмурдячников? Олег, ты не можешь не признать, что сейчас для нас важна скорость.

– Угу… – промычал тот, набрасывая на себя рюкзак и выбирая место для безопасного и быстрого спуска. – Я бы опасался Храпуна и его стаю, если бы самокаты остались на ходу. Пока найдут другую банду и запитают машины, пройдет не один день…

– Все равно глупо, – фыркнул Данила. – Зачем тебе?

А вот на этот вопрос Олег отвечать уже не стал и беседу прекратил.

Осторожно переставляя ноги, он спустился с каменистого хребта, при этом стараясь не выпускать из виду парочку незадачливых путников в долине.

Продрался через кусты, выбрался на ровное место и зашагал вперед – в меру быстро, но не переходя на бег, чтобы не налететь на шальную пулю перепуганной незнакомки.

Его заметили с расстояния метров в сто. Завертев головой, женщина оценила оставшийся до опушки путь, прикинула скорость Олега, и с новыми силами потащила парнишку к лесу.

Когда между парочкой и бродильщиком осталось меньше пятидесяти шагов, путница сорвала со спины арбалет: добротный, трехзарядный, оснащенный прицельной планкой. На несколько секунд опустив ношу на траву, она уверенно подвела под тетиву зарядное устройство и взвела оружие к бою. Неловко размахивая стрелометом, продолжила тянуть пацана. С губ ее срывались стоны.

– Он ранен? – замедляя шаг и приподнимая пустые руки, спросил Олег.

– Не подходи! – прохрипела женщина, мотая головой. – Убью!

– Зла не причиню, – стараясь говорить как можно спокойнее, пообещал Бруся.

Наблюдая за раскачиваниями взведенного арбалета, он оттянул платок и курточный ворот, демонстрируя незнакомке цеховую татуировку.

– Да насрать мне, кто тебя клеймил… – прошипела та, подволакивая бездыханного мальчишку по сухой траве.

Силы оставляли ее на глазах. Дыхание становилось все более громким и хриплым, на шее вздулись вены, арбалет все сильнее клонился к земле.

Олег покачал головой и еще выше поднял руки.

– Глупо! – громко произнес он. И чуть тише: – Помочь хочу.

Разумеется, Брусницын представлял, как недружелюбно выглядит со стороны. И пусть клановых шрамов на лице или перьев в короткой прическе не носил, на благополучного горожанина тоже тянул с натяжкой.

На ногах – высокие бежевые ботинки, откровенно армейские и столь же откровенно качественные. На богача Олег не походил даже с натяжкой, что подталкивало ко второму выводу и ярким образам мертвецов, которым обувка уже не нужна…

Поверх вязаной кофты чернела кираса любимой кожаной куртки с множеством карманов. Очки, рукоять мачете за спиной и прочные альпинистские перчатки без пальцев выдавали человека, немалую часть жизни проводящего на дороге. А, возможно, и на большой дороге, где зазевавшегося путника испокон веков ждал грабеж. Дополнял жутковатую картину «Маузер» в кобуре размером с небольшой скрипичный футляр. Свежий синяк, оставленный Храпуном, тоже доверия не внушал…

– Не враг я, – добавил Олег, медленно приближаясь к парочке и игнорируя саркастические замечания Данилы. – Что стряслось?

Светло-серые, с голубизной глаза женщины сверкнули. В них читалась гремучая смесь отчаянья и желания поверить в добропорядочность встреченного бродильщика. С одинаковой вероятностью такой взгляд мог пророчить беспорядочную стрельбу из стреломета или капитуляцию и принятие помощи.

– Тебе-то что?! – с вызовом спросила она, вскидывая острый подбородок.

Бруся приблизился еще на десяток шагов. И отметил, что упорная незнакомка и сама выглядит вовсе не сельской дояркой – на ногах удобные сапоги из оленьей кожи, из нее же штаны, рюкзак и сума пошиты. На плечах зеленая штормовая куртка с капюшоном, на бедрах колчан и охотничий нож…

– Шибздик-то твой – живой, – кивнув на мальчишку, ответил Олег. – Иначе б бросила. Передохнула бы на деревьях тех, да потом за телом вернулась. А у самой тебя с ногой проблемы, видел. Еще вопросы?

– А ты и на первый уклонился! – оскалилась та, но арбалета наводить не стала.

– До опушки донесу, – не спросил, а мягко распорядился Бруся.

Руки бродильщик теперь опустил. Без спешки, но с демонстративной уверенностью направился прямиком к женщине и ее ребенку. Крокодила прямо-таки надрывался, пророча стрелу в сердце и прочие прелести случайного знакомства в сибирских полях.

– У меня ничего нет, – предупредила женщина, делая последний рывок в бесполезной попытке увеличить расстояние между собой и Олегом. – Ноги раздвигать тоже не стану!

– Ничего не нужно, – Бруся отмахнулся, будто от мухи назойливой.

Подступил, нагнулся, стараясь не выпускать из виду вороненый наконечник стрелы, и подхватил паренька на руки. Тот оказался совсем легким, будто пергаментным, и даже его дорожная сумка весу особого не добавляла. Перехватив удобнее, Брусницын развернулся и зашагал к лесу.

– Без глупостей давай, – донеслось в спину. Но без особой уверенности. – Я тебе не дура деревенская, одно неловкое движение, и словишь болт!

– Сговорились, – хмуро бросил Олег через плечо.

Шурша травой, женщина поковыляла следом. Брусю так и подмывало обернуться и оценить обстановку, но он заставил себя смотреть прямо и скорости не уменьшать. Под сенью высоченных сосен замер, присматривая место. Сместился на пару десятков метров правее. Здесь хромоножка его и догнала.

– Повернись спиной, – скомандовал Олег, подступая к женщине.

Та снова вскинула арбалет.

– Зачем еще?!

– Покачаешь мальца, пока гамак повешу, – спокойно, не меняясь в лице, пояснил Бруся. Вороненая сталь целила прямо в переносицу. – Кругами ходи, ногу не нагружай.

Светлые глаза женщины сощурились. Конечно же, она не доверяла незнакомцу с пистолетом в деревянной кобуре. Но и выбора особенного не имела. Если, конечно, не желала бросить сынишку москитам на растерзание. Сняла стрелу с ложа, осторожно ослабила тетиву и привесила оружие на бок. Повернулась, косясь диким зверьком, и Олег мельком отметил, что если девку отмыть, да причесать как следует…

Крокодила зашелся в припадке истерического смеха, заставив напарника покраснеть.

Хмыкнув, поморщившись и вздохнув, Олег мягко сгрузил обмякшего пацаненка на женскую спину, прямо поверх полупустого рюкзака. Перехватив его за тощие запястья, хромоножка послушно затопала вокруг выбранной полянки.

Сбросив собственный рюкзак, Бруся вынул компактный ком мягкой подвесной кровати. Подвязал к сосновым стволам, раздвинул телескопические рейки, подтянул, расправил ткань. Забрав мальчишку у матери, бережно уложил, сунул сумку под голову и раскачал. Убедившись, что гамак гуляет с достаточной амплитудой, Олег наконец-то рассмотрел пацана.

Лет десяти, вряд ли больше. Худой, остроносый, светловолосый, в хрупких чертах его чумазого лица угадывалось легкое сходство с женщиной. Одет парнишка был по-походному, удобно и умно, хоть и в старье. Липучки на ботинках выглядели не родными, перешитыми; одежка тоже неоднократно штопалась и усиливалась кожаными заплатами и ластовицами. Из набедренного кармана торчала мощная рогатка и рукоять перочинного ножа.

– Качай, пока тросы не натянем, – не глядя на женщину, распорядился бродильщик. – У самой-то лежанка есть?

– Найду, – холодно донеслось из-под зеленого капюшона.

Мать вынула из рюкзака моток из разнокалиберных веревок и брезентухи, бросила к ногам Олега. Наградила еще одним звериным взглядом, машинально ощупала ножны. Но к гамаку подошла и взялась бережно покачивать.

Закрепив вторую кровать, Олег взялся за струны. Растянул сразу три лавки-веревки по периметру полянки, еще раз проверил узлы. Гамак женщины оказался не таким удобным и легким, как его собственный, но и без того манил забраться и дать отдых натруженным ногам.

– Костровище делать будем…

Заставив себя не думать о сне, Бруся повернулся к женщине. Та бродила вокруг сына, не забывая время от времени покачивать. Пыльное лицо мальчишки она успела протереть влажной тряпицей, арбалета при этом не отложив.

Над решетом сосновых ветвей показались обрывки торопливых облаков. Серые, неуютные. Сразу сделалось пасмурно, отчего вечер подкатил с особенным напором.

– Набери дров, – пятерней взъерошив короткие волосы, приказал Олег, – за мальцом присмотрю.

– Хера лысого, – без надрыва, но упрямо отозвалась девка. – Сам иди, раз хочешь.

– Тогда место готовь, – не стал спорить Бруся.

И ушел в лес, пусть и не без опаски. Он не верил, что женщина бросится бежать, обменяв беззащитного сына на его небогатые припасы. Однако к происходящему на биваке прислушивался и далеко старался не отходить.

К его удивлению, по возвращению на лагерный пятак его ждало весьма достойное костровище, в яме которого уже потрескивал новорожденный костерок. Пахло жженой хвоей. Огонь был разведен толково, укрытый от посторонних глаз и ветра – у девки нашлась при себе складная саперная лопатка. Арбалет, и это сразу бросилось Олегу в глаза, лежал под гамаком со спящим мальчишкой.

Сгрузив охапку дров, Бруся с наслаждением опустился на тянучку; передвинул кобуру на бедро, спиной оперся на липкий сосновый ствол и с тихим стоном вытянул ноги. Женщина, поигрывая металлической лопаткой, переминалась на другой стороне костровой ямы. И нервно поглядывала на арбалет, так непредусмотрительно отложенный в сторону.

– Так и будешь торчать? – спросил Олег.

Наклонился вперед, осторожно обкладывая разгоревшееся пламя собранными полешками, влажными и тяжелыми. Исподлобья наблюдал за тем, как настороженная мамаша чистит лопату, складывает и опускается рядом на натянутую меж деревьями струну. Женщина все еще ощутимо прихрамывала.

Лес мерно колыхался хвойно-лиственным кольцом, сквозь редкие просветы в котором на западе темнел бок каменистого гребня, с которого спустился Олег. Шумели ветвями сосны и меднокоры, земля дышала влажностью, свежестью опавших игл и подступающей осенью.

Бруся задумчиво потер заросший подбородок.

Мир изменился, оставшись почти безлюдным. Он вовсе не осиротел, как могли бы предположить мудрецы прошлого. Он стал похож на пациента, которому удалили опухоль и теперь тот ждет результатов анализов.

– Ногу посмотреть?

Симптомов болезни под названием «человек» действительно стало меньше. Почти не бороздили небо самолеты, в мировые океаны упал не один спутник, а порушенную связь наладили лишь в настоящих оазисах цивилизации. Но главные изменения состояли не в этом.

Олег не знавал мира до появления москитов. А потому иногда ему казалось, что он смотрит на него, словно в недра пустого дома, в котором уже много лет никто не живет. Вроде и мебель на месте, и обои еще не всюду отклеились… но ощущение подступающей первородной пустоты бродильщика не отпускало.

– Сама управлюсь…

Леса, там, где их не выкорчевал небесный огонь, стояли, как и века назад. Горы, там, где их не отутюжило разящей дланью пришельцев, боченились с прежней горделивостью.

– Есть мазь. От отеков. Недорого отдам.

Животные множились, почти утратив страх перед безумным двуногим хищником. И даже сейчас Олег мог наблюдать доказательства этого праздника жизни – по периметру полянки просеменил длинноиглый пепельно-серый еж; вконец обнаглевшая лисица вынырнула из кустов молодого ползи-цепляя, с интересом осмотрелась и юркнула обратно, скорее всего, за тем самым ежом.

Прямо над головой тоскливо голосила птица. Протяжно, жалобно, будто пела песню о людях – скорбную, погребальную. Бруся усмехнулся собственным мыслям: человечество еще само не осознало, что гибнет и истончается от года к году, а птица уже поет. Дурная, иначе не скажешь…

– Обойдусь. Рожу себе лучше намажь, пока глаз не заплыл…

Вынимая котелок и наполняя водой из бурдюка, Олег украдкой наблюдал за девчонкой. Та, морщась от боли, стянула-таки ботинок, осторожно освободила от портянки опухшую ступню. Вскрыла упаковку самой настоящей анестезирующей салфетки, что раньше входили в составы типовых корпоративных аптечек.

– А ты, купчина, ей мазь втюхать пытался! – хмыкнул Данила, но больше насмехаться себе не позволил.

Еще раз качнув гамак сына, женщина сгорбилась и начала бережно протирать вывих. Только теперь Бруся смог по-настоящему рассмотреть ее лицо. Тут же осознав, что незнакомка куда моложе, чем ему показалось сначала.

Несмотря на пыль и колтуны, ее бронзового отлива волосы выглядели шикарно, разве что острижены были по-мужски коротко, грубо и клочками. Треугольник подбородка выглядел отчаянно острым; носик был аккуратным и вздернутым, что выгодно подчеркивало огромные, чуть раскосые светло-серые глаза. На переносице, щеках и под глазами сквозь седой дорожный налет проступали щедрые созвездия веснушек.

Зачарованно рассматривая ее длинную шею, Олег поймал себя на мысли, что девчонка внезапно молода и еще более внезапно привлекательна. Особенно для путешествия без надежной охраны. Бруся невольно представил, что когда сероглазка улыбается, на щеках образуются лукавые ямочки…

Почувствовав на себе изучающий взгляд бродильщика, девушка медленно выпрямилась, отчего мгновенно приобрела вид вызывающий и бандитский. Прищурилась с вызовом, и Брусницын невольно покраснел.

– Сказала же, что не даст, – преисполненный желчи, снова хмыкнул Данила. – Забыл?

– Даже не думай! – лаконично предупредила рыжая, словно каким-то невероятным образом услышав Крокодилу. И придвинула ближе нож, которым распускала салфетку на тонкие полосы.

– В гамак лучше сядь, – невпопад ответил Олег, мотнув головой. – Ноге неподвижность нужна, на тянучке не сможешь.

– Батю своего поучи…

Но со струны поднялась, на одной ноге допрыгав до брезентового лежака. Забралась, вытянула больную ногу и принялась мастерить компресс из мокрой просоленной тряпки и термофляги, в нее обмотанной. Понаблюдав за ее умелыми действиями, Олег пришел к выводу, что многих хлопот травма не доставит.

– Ну и куда ты его тащишь? – как можно равнодушнее поинтересовался Бруся.

Кивнув в сторону спящего пацана. Подбросил в разгоревшийся костер еще пару веток меднокора, пристроил котелок.

– Куда надо, – кратко ответила девушка, но без злости или надрыва.

– Добро́, – не стал спорить Олег. Вынул из рюкзака прорезиненный продуктовый мешок. – Есть харчи, или угостить?

Молча перегнувшись через край гамака, она ухватила с земли собственный рюкзак и через несколько секунд протянула бродильщику промасленный сверток, в котором оказалась едва початая буханка хлеба и задубевший отрез сыра.

Вернувшись к огню, Бруся бросил в закипающую воду горсть крупы, несколько ломтиков вяленого мяса, кубик лукового экстракта, и лишь затем взялся нарезать чужие продукты.

– Что с ним? – спросил он, краем глаза наблюдая за темнеющим лесом.

– А с чего ты вообще взял?

– Слепой заметит, неладно с пацаном…

Какое-то время девушка молчала. Довольно долго, почти три минуты, в этом плане внутренний хронограф Брусницына сбоя еще ни разу не давал. Наконец вздохнула, бросив два быстрых взгляда – один недоверчивый на бродильщика, второй, преисполненный нежности, на спящего сына.

– Он особенный, – произнесла она, и Олег поразился придыханию на последнем слове.

– Не видел матерей, считавших иначе, – по-прежнему смущенный, пробурчал Бруся.

Девушка изогнула тонкую светлую бровь, но больше никак не отреагировала.

Оба молчали, малец посапывал, в ветках продолжала распевать птица.

– Он вообще очнется? – хмуро поинтересовался бродильщик, наконец-то совладав с мыслями и голосом. Данила ехидно насмехался над вожделением напарника, таким внезапным и таким подростковым. – Это нормально?

И в этот раз ему не ответили.

Рыжая только поджала губу, а затем взялась с преувеличенным интересом изучать вывих и спадающую опухоль. Разобрала компресс, спрятала флягу и тряпку, начала накладывать тугую эластичную повязку. И когда Олег уже решил, что разговор окончен, а в котелке начала закипать чечевичная похлебка, собеседница все же нарушила молчание.

– У него погуляй-душа, – едва слышно проговорила она, с любовью глядя на мальчика. – Еще баюном называют. Редкая болезнь, а в наши дни еще и очень опасная. Сейчас ему девять, началось в четыре…

Олег невольно нахмурился, пытаясь припомнить, встречался ли ему термин раньше. Девушка, заметив его замешательство, терпеливо прокомментировала:

– Нарколепсия, – старательно выговорила она, и в голосе прозвучало отчаянье, переплавленное с горечью и тоской. – Заболевание нервной системы, которое относят к группе гиперсомний. Характеризуется приступами внезапного засыпания и внезапной утраты мышечного тонуса при ясном сознании, а также появлениями гипнапомпических галлюцинаций.

Олег хотел ответить, но вместо этого лишь поиграл желваками.

Он вдруг представил себе, каково это, вдруг соскользнуть в безмятежный сон в центре смертельно опасного мира; каково это каждый миг ожидать, что душа может покинуть тебя, отправившись на странствия в мир грез и бросив беззащитным перед перешептышами; в любую секунду ждать ужасного прихода – на горшке, в пути, за завтраком или спасаясь от врагов…

Ему стало по-настоящему страшно, по спине сыпануло мурашками. Заунывная птичья песня над головой теперь раздражала, а обступивший лес казался хмурым и полным недобрых намерений. Мужчина погнал эти мысли прочь.

– Ты знахарка? – хрипло поинтересовался он.

И неприятно поразился, до чего пересохло в горле.

– Куда там, – невесело усмехнулась рыжая.

Теперь она производила впечатление человека, уже не первый год тащившего жуткий крест; гнетущую, страшную, вымораживающую ношу, бросить которую права не имела.

– У мамки набор страниц из настоящего справочника лекарского был. Кучу алтынов за нее отдала в свое время. Так я наизусть выучила…

– Непросто вам бродить, – все еще смущенный и сбитый с толку, пробубнил Бруся.

Данила, к его чести, в разговор не лез. Бродильщик снял котелок, разлил похлебку по двум глубоким мискам, размотал чехол с ложками.

– Так нужно, – терпеливо ответила его собеседница.

– Его будем кормить? – спросил Олег и кивнул на мальчонку-баюнщика, впервые за огромное время чувствуя себя совсем не в своей тарелке.

– Оставь в плошке, – забирая еду, ответила девушка. – Накрой только. Проснется, я сама…

Ели молча и торопливо, словно собирались с минуты на минуту снимать лагерь. Птица, наконец, угомонилась или улетела. Костер, гамаки, тянучки и троих людей обступила ночь, в глубине которой прятались москиты. Над головами, едва заметное сквозь игольчатые кроны меднокоров, виднелось лучистое Око Гибели.

Вычистив миску, рыжеволосая сама отнесла ее к Брусиному рюкзаку. Сдержанно поблагодарила, уселась на струну и начала деловито забивать самокрутку. Олег, пристраивая порцию спящего так, чтобы до нее не добрались барсуки или мыши, неодобрительно покосился на нее через огонь.

– Безгек[1], – пояснила та, ничуть не смутившись. – Мощная штука, но если весенней крапивой разбавить, уносит очень мягко. Железное средство от приморозки, даже во сне. Будешь?

– Не употребляю, – пробормотал Бруся.

Девчонка заставляла бродильщика чувствовать себя голым. И даже столь неоднозначные ее привычки казались тому не дурными, а осознанно дерзкими и преисполненными глубинного вызова.

Покурив, рыжеволосая разместила рюкзак и оружие так, чтобы было удобно дотянуться, и осторожно забралась к сыну в гамак. Глаза ее заблестели особенно ярко, а в движениях появилась мелкая нервозность, напомнившая Олегу о шмурдячниках.

Сам Брусницын, все еще злясь на себя за непрошенный шквал неприятных чувств, взялся устраивать очаг так, чтобы давал жаркие угли, но ярко не горел. Закончив, залез в неудобный и грубый гамак незнакомки. Проверил натяг повода, раскачался для пробы, намотал конец на левое запястье. Устроился удобнее, пистолетную кобуру передвинул на грудь.

Утром, если опухоль на ноге у девчонки не сойдет, он натаскает им побольше дров и воды, а затем побредет дальше. Один, как и привык. И пусть Данила после этого хоть надорвется, он больше никогда не…

– Я Поляна, – вдруг прервала его размышления рыжая, едва не заставив вздрогнуть. – Можешь Полей называть, если удобнее.

Она лежала на спине, передвинув мальчишку на грудь, как сам бродильщик минутой ранее передвинул оружие. Смотрела на звезды, среди которых прятался хищник из иных миров.

– Захочешь узнать, откуда имя такое чудно́е, папку моего найди. Да вот только это пока никому под силу не оказалось…

– Бруся, – с необъяснимой недружелюбностью отозвался бродильщик. – Утром уйду.

– Валяй, – тихонько усмехнулась Поляна. – Не задерживаю.

Замолчали. Лишь покряхтывали древесные стволы, шелестели кроны, шуршало по кустам зверье да скрипели гамаки. Бруся предположил, что рыжая успела съехать в неглубокий наркотический сон, но тут она снова подала голос.

– Далеко отсюда до Медвежьего Острога? – спросила она шепотом.

– Тебе в сам Острог? – тут же уточнил Олег.

И тут Данила уже сдержаться не смог…

– Мать твою, Олежка, ну ты еще проводить предложи! – с напускным недовольством ввинтил Крокодила. – Сука, ну, а чего такого? По пути же!

– Почти, – в слегка раздражающей туманной манере ответила Поля. Ее язык начинал заплетаться, тембр голоса плавал. – Мимо, как по-онимаю, все равно не про-ойти…

– Если сможешь шагать, – услышал Бруся собственный голос, и не совсем сразу понял, что проговаривает обещания, принципиально противоположные недавним размышлениям, – и твой щегол не станет укладываться баиньки на каждом шагу, провожу.

– Ага… – то ли кивнула, то ли усмехнулась девчонка.

И уснула, привычно покачивая гамак за привязанный к дереву повод.

Данила, как всегда охранявший рюкзак под лежанкой бродильщика, еще какое-то время попытался протестовать, ругался и костерил напарника. Но Олег лишь глубоко вздохнул, раскачался посильнее и закрыл глаза.

Однако выспаться не удалось. И причиной тому оказался не внезапный ливень и не волк-пасечник, выбравшийся из чащи на запахи пришельцев…

– Ах ты, гаденыш! Отпустил быстро, мелкий уродец! – вопль Данилы подхватил Олега словно гигантскими ладонями, сдернул с гамака и заставил выхватить оружие из деревянного чехла. – Олеженька! Помогай, родной!

Первой страшной мыслью было: «примерз!», а верная игрушка исполняет роль сторожевого пса и предупреждает об опасности. Второй недоброй мыслью было: «догнали!», и бродильщик воочию представил оскал Храпуна, подбирающегося к стоянке с арканом в руке…

Скинув с запястья повод, Бруся отточенным движением оттянул затвор «Маузера», начал высматривать угрозу… и опешил – у его ног, прямо под брезентовой лежанкой покачивался на корточках мальчишка-баюнщик. Отсветы гаснущих углей оставляли на его побелевшем от страха лице извивающиеся росчерки; в руках он держал, хоть и не отцепив от чужого рюкзака, Данилу-Крокодилу.

Олег тут же отвел пистолет и поставил на предохранитель.

– Понравился? – спросил он, едва заметно улыбнувшись.

Вопли напарника он намеренно игнорировал.

Повернулся в сторону Поляны – щелчок затвора ожидаемо разбудил ее, – и обнаружил, что теперь в его лицо вновь смотрит наконечник арбалетной стрелы. Но вот девушка перевела взгляд на очнувшегося пацаненка, глаза ее распахнулись, и она опустила оружие.

– Димка, мелкий ты шалопай! – прикрикнула Поля, выбираясь из гамака и стараясь не ступать на больную ногу. – А ну положи дядькину игрушку на место! Кто дозволял без спросу трогать?! Быстро ко мне!

Дима ничего не сказал. Лишь отпустил потрепанного Крокодилу, позволив тому закачаться на кожаном ремешке, и выбрался из-под гамака. Голову мальчик при этом виновато опустил, но ни в остальной позе, ни во взгляде подлинной вины не ощущалось. Олега даже до костей проморозило, до того необычным показался ему очнувшийся Полянин сын…

Через минуту все вновь разлеглись по гамакам, причем снова по чужим. Но еще долго не засыпали, разглядывая друг друга в темноте и прислушиваясь к таинственным голосам ночи. Димка, и без того продрыхший половину дня, взялся недовольно ворочаться. На него шикнули, тогда мальчишка замер и молча вытаращился на незнакомого мужика в соседнем лежаке.

Поежившись под этим странным, словно бы остекленевшим взглядом, Олег выкопал из-под куртки висящие на груди очки и как можно непринужденнее натянул на лицо…

[1] Лихорадка (каз.)

Глава 5. Неподвижность

В путь выдвинулись сразу после рассвета, в час сырой и неуютный, когда папоротники и кусты алмаз-ягоды еще сверкали барским бисером росы, а в колких сосновых кронах надрывались птицы.

К удачно скрытому удивлению бродильщика, Поляна оказалась весьма неплохим ходоком, даже несмотря на сохранившуюся легкую хромоту. Ее странный парнишка тоже вышагивал бодро и совсем не спотыкался о корни, а потому парочка почти не отставала от Бруси.

Первый час дороги Олег с опаской косился на мелкого, подверженного скрытому недугу, даже не подозревая, как глупо при этом выглядит. Будто все ждал, что в любой момент мальчишка может отключиться, и тогда открывай беде ворота. Но тот знай себе топал, едва слышно сопя, и на пристальные взгляды небритого мужика внимания не обращал. В отличие от мамаши.

В конце концов Поля не выдержала – пока ее пацаненок слабился в кустах, оттянула Брусницына в сторону и в доступной краткой форме пояснила бродильщику, что так пялиться на Димку не стоит.

– У него что, ***, по-твоему – три руки, ***?! – прошипела она, щуря блестящие глаза. – Или ухо, ***, на лбу растет?! Ты чего ему дырку взглядом сверлишь? Ты, ***, циркового зверька нашел, что ли, ***?! Тебе бы, бродь, самому понравилось?!

Олег вспыхнул. Но на злую кабацкую ругань обижаться не стал. Как ни крути, а права была рыжая – ему бы совсем не понравилось, и потому он осознанно поумерил любопытство. Ждал еще, когда свое веское слово вставит напарник, но Данила, по-видимому, все еще оскорбленный ночной выходкой, упорно молчал даже в самых провокативных ситуациях…

Местность вокруг путников становилась все более холмистой. Оберегая ногу Поляны, Олег вел группу преимущественно через распадки и вдоль ручейных русел, стараясь как можно реже подниматься на холмы и избегая каменистых склонов.

Все чаще встречались причалы из труб, бревен и веревок, причем как примитивные, так и надежно-крепкие, построенные в расчете на ночевку целого отряда или купеческого каравана.

Именно причалы сообщили Брусе, что они вступили на земли обжитые, и, что наверняка, подконтрольные. А вскорости это предположение было подкреплено несколькими столбами на дорожных перекрестках – яркие объявления на них гласили, что путешественник находится на территории Медвежьего Острога, и любые пойманные на ней сквернавцы будут преданы жестокой, но справедливой расправе.

С каждым пройденным километром над березовыми рощами вилось все больше седых печных дымов; перебегали дорогу примитивные линии электропередач, а на берегах обмелевших речушек мелькали цветные крыши приземистых фермерских домов. Богатыми хутора назвать было трудно, однако выглядели они вполне ухоженными и живущими в спокойном достатке. Впрочем, зазря бродильщик предпочитал не приближаться и к таким…

На юге время от времени сверкали блестящие нитки железной дороги, соединявшей запад и восток. По ней, издавая пронзительные животные стоны, проносились колесные городки богачей.

Разглядывая их сегментированные железные тела, Олег размышлял, что хорошо, должно быть, жить в подобных бродячих дворцах. Безопасно, как минимум, только не забывай запасы рапсового топлива пополнять. Но зато высыпаешься каждую ночь, не вздрагивая сквозь сон, когда гамак прекратил покачиваться.

Таких поездов в последние годы становилось все меньше – техника вырабатывала ресурс, залежи запчастей таяли, рельсы тоже снашивались, как и насыпи. Но пока колесные дворцы все равно попадались, принадлежащие или ханам, или зажиточным боярам, а то и вовсе бандитам, не брезговавшим взять на абордаж встречный состав…

Снова свернули в холмы, в распадке которых бродильщик приказал делать привал. Раскинули пару тянучек, перекусили. Мальчишка все косился на Крокодилу, который пару раз не без опаски сообщил об этом напарнику.

Если бы Данила был исправен, наверняка бы поболтал с мальчишкой. Как минимум пожурил бы за ночное самоуправство. Но батарея эмпативно-интеграционного Крокодилы давно сдохла. Равно как и миниатюрный искусственный мозг. А потому для посторонних напарник Бруси оставался не больше, чем милой улыбчивой рептилией, пусть потрепанной, но все еще очень забавной.

Пакуя веревки в рюкзак, Олег попробовал сделать еще один заход:

– Откуда бредете-то?

– С севера, – неохотно ответила Поляна и передала сыну флягу с водой. – Из Тегульдетского ханства.

И замолчала, посчитав ответ исчерпывающим.

– Далеко? – осмелился надавить Брусницын.

– Ты уже спрашивал, – без злости, но весьма прозрачно намекнули ему в ответ.

К Медвежьему Острогу они вышли через пару часов после привала, чуть позже полудня. Было тепло, но западный ветер нагонял на город клубящееся полотно дождевых облаков, обещая вдарить поливом. Под этим серым ватником и лежал город – один из самых больших, что доводилось встречать Олегу.

Отдохнули, изучая Острог с холма.

Тот был огромным. Наверное, и до появления перешептышей бы немалым считался, а уж сейчас, когда популяция «венца творения» сократилась в разы, и вовсе представал новым Константинополем на пути деревенского простачка.

Сам Бруся такие места не любил. Предпочитал поменьше толкотни, поменьше разговоров, да и людей поменьше. Олегу, да и Даниле, нравились просторы, поляны и леса, по которым можно топать до горизонта, да так до конца дней и не дотопать. Леса, в отличие от городов, были щедры и гостеприимны. Если, разумеется, знать, где искать и как себя вести. Такие же здоровенные муравейники, как Медвежий, с точки зрения Брусницына лишь дозволяли людям находиться в себе, и то делали это с разной степенью высокомерия.

Однако ж, если дед из Ежей был прав, Олег уйдет из этого места с пригоршней алтынов в карманах. На которые тут же сможет пополнить припасы, обновить снарягу, патронов прикупить, да еще и на черный день отложить…

На окраине Острога лентой расплавленного свинца блестела река, огибающая северо-восточную окраину города. Огромное количество зданий медленно вращались на подвижных платформах, что выдавало их высокий статус. Дымили трубы жилых домов и фабрик, по улицам сновали сотни пешеходов, десятки карет и немалое количество самокатов.

Олег облизнул пересохшие губы.

Поляна негромко выругалась от восторга, а мальчишка неожиданно хохотнул.

Посреди шумного острожного великолепия возвышалось огромное вращающееся колесо, словно титанический религиозный символ их раненого мира и цивилизации, символ бесконечного повторения, возвращения на круги своя и беспрерывного движения, за которым лежало лишь забвение в лапах кровожадных москитов.

К ободу колеса были подцеплены штук двадцать обтекаемых кабин, превращенных в жилые комнаты. Вокруг него, забирая под крыло квартал двухэтажных зданий, натянулась штурмовая стена, в полной мере оправдывающая название поселения – на башнях виднелись крупнокалиберные пулеметы, а со специальных тотемных столбов скалились многочисленные медвежьи головы.

Вокруг цитадели раскинулся остальной город, мирный, сытый и нестерпимо шумный и разноголосый. Был заметен квартал лесопилок, и мануфактуру можно было разглядеть, и цех по ремонту паровозов; для купеческой слободы разобрали целый парк аттракционов, а то и не один… небось и огромное колесо обозрения оттуда же родом было – в район возле набережной натащили не меньше десятка каруселей, на чьих платформах теперь возвышались дорогая гостиница, банк, ресторация и даже общественные бани.

Бросив короткий взгляд на спутников, Олег зашагал вниз по склону. Только сейчас он сообразил, что за все время их короткого странствия мальчишка не сказал ни слова, да и на иные звуки щедрым не оказался.

Выбрались на вполне ухоженный тракт, по которому к Острогу катили фермерские телеги, груженые свежей свининой, плетеными корзинами, домотканым полотном, глиняной посудой и дикоросами. Здесь Бруся кивнул Поляне и ее сыну.

– Вот твой Острог, – зачем-то резюмировал он. Смутился, и поспешил прощаться: – Двигайтесь вечно…

– Ага, – довольно развязно отмахнулась Поля, не отводя от Острога восторженного взгляда, – и ты бывай.

Сейчас стало особенно заметно, что Медвежий разместился на чуть вогнутой равнине, окруженной весьма живописными сопками, выдававшими близость южных хребтов. И если на подступах к поселению вместо лесов путников встречали плантации свежих пней, то к югу от Острога на склонах мерно дышала первобытная тайга, качающаяся зеленая масса.

Несмотря на убогость речушки, ее пересекало сразу пять мостов, с каждого из которых от города убегала опрятная и укрепленная дорога. У одного из причалов была пришвартована крытая узкая баржа со знаками хирургического цеха на брезентовой крыше. Подтверждая статус путевого узла, на центральной площади обнаружились многочисленные склады, конюшни, сараи для повозок и самокатов, а также целый ряд недорогих постоялых дворов.

Когда Бруся отошел на десяток шагов, девчонка додумалась-таки бросить в его спину короткое:

– Спасибо!

Бродильщик не обернулся.

– Ах, как скупа людская благодарность, ее букет не простоит и дня, – то ли продекламировал, то ли сходу сочинил Данила, усмехаясь и рассматривая уменьшающуюся парочку за спиной напарника. – Но лично я считаю, что это к лучшему. Странный пацан, пугает меня. С такими, как пить дать, жди неприятностей…

Олег на это ничего не сказал. Он сосредоточился на остроженцах, рассматривая прохожих внимательно и цепко, подмечая повадки, манеры, а также пытаясь определить рамки дозволенного. Моратория на ношение оружия не заметил, хотя вооружены были лишь пришлые, как и он сам – большинство аборигенов, одетых чисто и излишне изысканно для длительного перехода по бездорожью, не носили даже ножей.

Не менее существенно местных отличал совсем другой ритм движения. Если обитатели деревень и маленьких городков старались двигаться экономно, подчас замирая до самой грани приморозки, то остроженцы мчались по делам, будто на пожар, и сил совершенно не берегли. Эта суета удивляла, настораживала и, что выяснялось совершенно внезапно, исподволь вовлекала в свою круговерть…

По улицам носилась визгливая детвора в компании собачьих стай. Повсюду стучали молотки строительных бригад, часть зданий была опутана лесами, виднелось множество едва зарождавшихся каркасов и подвижных фундаментов.

Основными цветами города-форта были коричневый, серый и желтый, ими красили заборы, стены и черепичные крыши. Бедность палитры время от времени разбавляли рекламные щиты, вроде встреченного на площади: «Попробуйте «Тонизик проф. Махнова»! Уникальное бодрящее средство на основе натуральных трав и химических компонентов, надежно защищающее от сонных приморозок! Приходите в аптеку № 4 и приводите детей, приучите их с малолетства, спасите их жизни!».

Продолжая разглядывать людей, Олег невольно поразился мирному сосуществованию кланов, за стенами Острога наверняка бы скрестивших клинки. Тут были и представители многочисленных сибирских ханств, и кочевники-шмурдячники, и ходоки на Гнойный Камень, и даже гости с далекого Запада – то ли ушлые торговцы, прибывшие поживиться недорогой пушниной, то ли шпионы Московитских князей, шпионящих за дальними рубежами когда-то единой страны.

Своему благочинному сосуществованию разномастный люд был обязан нередким милицейским патрулям, по два-три конных неспешно барражирующим по улицам. На поясе у каждого милиционера, словно символ статуса и власти, висела исправная армейская рация. Вооружены местные гвардейцы были автоматическим оружием, которое держали нарочито на виду; под куртками и плащами у многих виднелись бронежилеты.

Невольно заглянув в извилистый переулок на задворках скотобойни, Олег стал свидетелем их работы. Там обнаружился мужичок, определенно перебравший вчера вечером, и утром решивший не останавливаться в возлияниях.

Вооруженный пистолетом, он глупо хихикал, качался из стороны в сторону, но рискованной игры не прекращал – замирал на месте, стараясь не шевелиться, а когда через пяток минут воздух вокруг пьяницы густел с характерным посвистом пронзающих реальность тенеподобных тварей, начинал с воплями палить в перешептышей.

Вреда, разумеется, никакого москитам не причиняя. Но оставив в стене и пыльных окнах скотобойни не одну дыру, и тем самым приковав внимание законников.

Пьяницу разоружили, причем отнюдь не деликатно – пинками и ударами нагаек. Затем надавали пощечин, упаковали в гибкие наручники, забросили поперек седла и увезли в сторону колеса обозрения, грозно нависавшего над Острогом…

Сделав по центру города пару кругов, Олег составил в голове примерную схему местности, решив начать с цирюльни. Причем, чтобы не мелочиться, не грошовой, где брадобрей-казах усадит на проволоку-струну и отскоблит щеки ржавой бритвой. А настоящей, яркой и претенциозной, как и большинство построек в этом районе Медвежьего.

– Шикуем, Олежка? – вкрадчиво осведомился Крокодила в его голове.

Бруся промолчал. Ему не хотелось тратить слова на то, чтобы рассказать напарнику, как хочется иногда, даже его бродяжьей душе, провести время с комфортом и определенным местечковым шиком. Особенно, если впереди предстояли бесконечные дни блуждания по малоизученным местам в попытке замести следы…

Два молодых брадобрея, обслуживающих «Царский ус», сначала смерили пыльного пришельца взглядами, в которых читались вызов и открытое пренебрежение. Скривились при виде синяка под глазом. И даже к ружью на стене подшагнули.

Однако когда из нательного кошелька показался цельный богато-желтый алтын, обоих мигом преобразило. Встретили по-царски, усадили в лучшее кресло, в расспросах и беседах оказались тактичны и ненавязчивы.

Цирюльня располагалась на той же платформе, что и гостиница, а потому Брусницын впервые за долгое время погрузился в полнейшую неподвижность. Ноги загудели, вспоминая забытые ощущения. В голове сделалось легко и пусто, а позвоночник будто обмяк, наслаждаясь непозволительным расслаблением.

Здание медленно вертелось по часовой стрелке, каждый полный круг позволяя наблюдать через панорамные окна за наползающими на Острог тучами. Когда брадобреи помыли Олегу голову и приступили к стрижке, по стеклам посекло первыми косыми каплями дождя.

Стрижка много времени не заняла – когда Бруся попадал в оазисы цивилизации, предпочитал обриваться наголо. Аналогичная участь постигла и растительность на лице, ее цирюльник снял с помощью ледяного мятного геля, минимум на неделю лишающего необходимости браться за бритву.

Кровоподтек тоже смазали чем-то приятным и пощипывающим, пообещав скорейшее заживление. Напоследок, ублажив и без того потешенное самолюбие бродильщика, его шею, щеки и подбородок опрыскали ароматной водой.

Посвежевший и подобревший, тот недолго покрутился перед зеркалом и с неохотой оставил «Царскому усу» немалую сумму. Данила едко сетовал на его расточительность. Олег молча усмехался и задумчиво гладил себя по бритому затылку.

Бродильщик вышел на крыльцо. Ощутил на выскобленных щеках удар по-осеннему холодного ветра, накинул капюшон кофты и шагнул под начинающийся дождь. Несмотря на непогоду, суматохи и толчеи на улицах не убавилось – все так же куда-то спешили торговцы, катили свои тачки продавцы уличной еды, тарахтели самокаты и фыркали тягловые лошади.

В нос ударил запах жареного мяса, печеных пирожков и куриной похлебки. Но Бруся решительно миновал передвижные закусочные, направившись к полноценному кабаку.

Данила взвыл, тут же решив, что тот собрался оставить последние кровные в золоченой ресторации. Но Олег попросил напарника заткнуться и свернул к «Жареному сыру»: заведению попроще, чью платформу вращали здоровенные быки, а на случай их возможной остановки все кресла внутри были качалками.

Перешагнув крытую досками круговую траншею, внутри которой по периметру «Сыра» передвигались тягловые животные, Бруся отодвинул серую противокомариную сетку и вошел в открытую дверь кабака.

Скинул влажный вязаный капюшон. Постоял на пороге, привыкая к полумраку, и обнаружил, что внутри все оказалось ровно таким, как они с Крокодилой себе и представили: несколько небольших круглых столов, куда более вместительная стойка и пара эксклюзивных «кабинетов», завешенных портьерами.

Олег уже не раз встречал такие бары, где кроме выпивки можно было найти отличную еду, и ни один из них – что для фермеров, что для шахтеров, что для северных охотников, – разительно от другого не отличался.

Гостей встречали все те же оленьи или лосиные рога на стенах, тусклый электрический или керосинковый свет, солома на полу и плечистый бармен, по совместительству работавший вышибалой.

Несмотря на вторичность, заведение оказалось удивительным мирком спокойствия и безмятежности, а такие оазисы на пути Олега встречались нечасто. И если брадобреи мельтешили, чтобы создать ощущение деловой суеты и угодить гостю, тем самым отчасти электризуя атмосферу, то здесь все были нарочито малоподвижны и неторопливы, заставляя ощущать блаженство высшего уровня.

Заняв свободный столик, Бруся запихал под него рюкзак; сдвинул пистолетную кобуру так, чтобы не мозолила глаза другим посетителям; с облегчением вытянул ноги. За окном шумел летний дождь, но теперь он казался далеким и безобидным. К тому же, несмотря на общую непримечательность «Жареного сыра», погода создавала неожиданное ощущение уюта…

Официанткой оказалась немолодая седовласая женщина с землистым цветом лица. Судя по походке и пристукиванию под длинной юбкой, левую ногу бедолаги заменял деревянный протез.

Пока Олег делал нехитрый заказ, из-за стойки за ними внимательно наблюдал здоровенный мужичина с татуированной лысиной и черными бакенбардами таких размеров, что впору было заплетать косами. Выслушав от помощницы запрос Брусницына, он дотянулся до крана и начал, совершенно не глядя на бледно-желтую струю, наливать кружку кукурузного пива.

Пока одноногая грела вареную картошку и жареное мясо с сыром, Бруся осмотрел соседей. И пусть выглядели они ничуть не лучше тех же ежовцев, которых бродильщик вдосталь изучил во время недавней казни, почти на каждом лежала печать снобизма и легкого превосходства. Печать неуловимая, заметная едва-едва и не каждому, но именно она – отмечаясь в тонких морщинках вокруг ртов, прищурах или умении поджимать губу, – казалась несмываемым клеймом городского жителя, его драгоценной пайцзой, отличающей от «темной деревенщины»…

Пиво на поверку вышло горьким и пустым. Но после недельных странствий Олега амброзией показалось и оно. Ушло в три глотка, а затем Густые Баки наполнил кружку повторно. Порция еды, напротив, выглядела щедрой и ароматной. Глотая слюни, и наперво вдосталь насладившись запахами домашней стряпни, Бруся взялся за вилку. И успел умять больше половины, когда за его столик бесшумно опустилась симпатичная девушка…

Продолжая жевать, бродильщик совершенно не подал виду, что застигнут врасплох. Хотя должное нахалке, умевшей столь бесшумно перемещаться в многослойных шуршащих юбках, машинально отдал. И насторожился.

Взглянул исподлобья. Предположил, что та выскользнула из одного из «кабинетов» – за отдернутой портьерой все еще клубился сигаретный дым, его же тонкий шлейф тянулся от длинного мундштука в пальцах девушки.

– Двигайтесь вечно, молодой человек, – с игривой бравадой, какую порождают легкие наркотики, проворковала она. – Вы ведь не будете против компании?

Олег отложил вилку. Не без сожаления взглянул на недоеденный обед и откинулся на спинку, заставив кресло качнуться назад. И уставился в огромные карие глаза, блестящие и чувственные, разве что чуть-чуть излишне широко посаженные.

Такая красота, насколько Бруся обсуждал с однополыми коллегами, приходилась по нраву не всем мужчинам. Ему вот лично была совершенно не по вкусу. Как и большой, определенно от отца доставшийся нос, который, впрочем, незнакомка весьма обворожительно морщила.

Изогнув густую темную бровь, девушка по-прежнему ожидала ответа на свой риторический вопрос. Не забывая мелко и часто затягиваться из длинного и весьма необычного орехового мундштука. Крупный рот кривился в огромной лукавой улыбке, которую многие бы тоже сочли весьма обольстительной. Если бы не складки вокруг уголков полных губ, выдававшие характер склочный, если не сказать – злобный.

– Она улыбается, совершенно не щуря глаз, – тихонько вставил Данила.

Рассыпанные по плечам черные волосы, к тому же прекрасно отмытые, выдавали высокий социальный статус незнакомки. Или достаток.

– На утехи денег нет, – наконец буркнул Олег, снова поднимая вилку.

Огромные глаза девушки стали еще больше, ресницы затрепетали. Через миг она рассмеялась: смело, звонко, но с нотками хрипотцы. Из-за стойки на них неодобрительно косился Густые Баки.

– Ты что же, бродь, меня за продажную девку принял?! – хохотнула кареглазая, сверкнув великолепными зубами. – Ах, как нетактично! А ведь я просто поболтать хотела…

И она совершенно старомодным жестом протянула бродильщику левую ручку, кокетливо изогнув кисть:

– Меня зовут Инга.

– Двигайся вечно, Инга, – покосившись на ее ухоженные и накрашенные черным лаком ногти, кивнул Олег. – Чего тебе?

– Ах, какая прелесть! – наигранно умилилась девушка, отдергивая руку и прижимая к внушительной груди. – Хамство путника нехоженых троп! Потрясающая естественность!

– Доедай-ка, Олежка, – по-прежнему тихо, словно смущенный или напуганный, ввернул Крокодила, – да давай-ка от этой припадочной сваливать…

А в густо-карих, словно окрас уведенной у шмурдячников лошади, глазах Инги вдруг сверкнуло. Она подалась вперед, и только теперь Бруся заметил, что та одета в несовременное платье из темной немаркой ткани, с пышными плечами, кружевным воротом и причудливыми манжетами. Мундштук теперь тоже казался не просто необычным – он выглядел странным: с чуть изогнутой рукоятью и тонким шипом, в который и вставлялась самокрутка.

– Ух! – вдруг подмигнула Инга. – А ведь в тебе что-то есть, незнакомец… Твой разум говорит с призраками, верно? Ты шаман? Нет, ты кам! Стоп! Скользящий, верно? Ветрочтец? Или ясновидец? А может, тебя преследует чей-то дух, я угадала?

Олег почувствовал, как под наслоениями продубленной походной одежды по спине сбежала гадкая струйка холодного, до костей пробирающего пота. Стало так тихо, что он слышал дыхание тягловых быков, вращающих платформу кабака. Теперь уже и собственное чутье Брусницына подсказывало, что длительного знакомства с дамочкой лучше было не водить.

Он с жалостью отодвинул от себя тарелку и порадовался, что рассчитался еще перед трапезой, и потому сможет уйти немедленно…

– Да перестань, бродь, – вдруг сощурилась Инга, нацеливая свой шип-мундштук на бродильщика, словно это был дымящийся пистолетный ствол. – Неужели у тебя нет желания познакомиться со мной поближе?

– Идти надо, – негромко, чтобы не услышали за соседними столами, сказал Бруся. – Двигайся ве…

Но за его плечом вдруг оказался Густые Баки. Одной рукой придержал за спинку отодвигаемого кресла; чуть наклонил вперед, что оказалось и не встать. Левой бармен поставил перед Брусницыным еще одну кружку горького пива. Скрипнули изогнутые деревянные полозья-ножки.

– От заведения, – гулко подытожил крепыш, но кресла не отпустил.