Стерео-бабочки

Глава 1

Молочные тени и мертвый эфир

Чтобы спрятаться, не нужно бежать вперед, достаточно свернуть на обочину, где время стоит на месте, и никто никого не ищет.

Такси неспешно двигалось по скользкой после дождя дороге. Густой, как пенка в стакане капучино, туман скрывал горизонт. Время от времени водитель бросал на меня внимательный, изучающий взгляд. Я бы не уделила этому внимания, если бы мы ехали по городской трассе, но сейчас с обеих сторон дорогу окружал густой темный лес. Я с силой сжала в руках телефон. Экран вспыхивал от входящих уведомлений и медленно угасал.

Из открытого окна в салон проникал прохладный влажный воздух. В нем, словно в сахарном сиропе, смешались запахи елового леса, почвы и гниющих листьев. Движение сопровождал шуршащий звук шин, который напомнил мне старый приемник, потерявший волну.

С самого начала поездки меня накрыло волной тяжелой, вязкой тревоги, и я погрузилась в сонное, почти коматозное состояние. Веки ощущались непреодолимо тяжелыми. Я не знала как долго будет продолжаться дорога, поэтому мне пришлось приложить немало усилий, чтобы просто держать глаза открытыми. Сложилось ощущение, что я нахожусь не в салоне такси, а дрейфую по космосу в спасательной капсуле, и никто не отвечает на мой сигнал SOS.

Когда впереди показались очертания кованых металлических ворот, сердце подпрыгнуло от волнения, и я не смогла удержаться от облегченного вздоха. Водитель снова смерил меня осторожным взглядом, и, кажется, тоже облегченно выдохнул. Я не могла оторвать взгляд от приближающейся вывески с надписью «Морвинская семинария — старшая школа для девочек», — мой новый временный дом.

Раньше я не посещала частные школы. Неизвестность вызывала множество спутанных, тревожных образов и бесконечное количество вопросов. Смогу ли я осилить местную программу, или она намного сложнее и объемнее того, к чему я привыкла? Насколько строгими будут учителя? Как меня примут другие ученицы? Найду ли я общий язык с ними или останусь «белой вороной» до конца обучения?

В ночь перед выездом я не смогла уснуть, и до утра просидела в интернете, просматривая страницы школьного сайта и обсуждения в соцсетях.

Главная страница сайта встретила меня крупным и вызывающим лозунгом: «Истоки будущего - в традициях. Морвинская Семинария для девочек - прибежище образования, дисциплины и векового наследия с 1871 года».

В XIX веке учеба здесь была привилегией, доступной лишь дочерям аристократии. Учениц обучали не только письму и арифметике, но и ведению беседы, благочинию, основам домоводства и светской сдержанности. Со дня основания и до настоящего времени здесь преподают этикет, строго следят за манерами, внешним видом, дисциплиной и считают, что воспитание характера не менее важно, чем академические успехи. На мой взгляд, такой подход давно устарел, но Морвинская семинария упорно сопротивляется времени, и я не могу отрицать того, что эта принципиальность отличает ее от других школ.

Информации в соцсетях было критически мало, будто говорить об этой школе было не принято, или комментарии удалялись. Несколько завуалированных обсуждений вызвали у меня неоднозначные впечатления.

Мордервин. Чтобы получить разрешение на новую прическу, нужно подать письменную заявку. В 2025 году. Я не шучу.

@claireever: Здесь целая книга правил. КНИГА. На 94 страницы. Включая то, как держать чашку с чаем, а я даже не пью чай.

Добро пожаловать в Мордервин— вы не покинете территорию до следующих каникул. Никто не покинет ее по своей воле.

@thereshegoes: Кто-нибудь кроме меня чувствует, что мы не в школе, а в готической реконструкции женского монастыря?

@spoonandquill: Это больше, чем готический монастырь. Не разговаривай громко. Не пользуйся телефоном. Не смейся в коридоре. Не смотри в окно дольше трех секунд, — они подумают, что ты планируешь побег.

А телефоны, видимо, запрещены, чтобы мы не смогли набрать 911.

Удивительно, но несмотря на всю устаревшую строгость и разочаровывающие правила, у школы не было недостатка в ученицах. Вряд ли кто-то из подростков самостоятельно останавливал выбор на этом заведении. Скорее всего, большинство девушек были отправлены сюда своими родителями, желающими поддержать традиции, прикоснуться к духу старой аристократии или получить престижный диплом, который станет внушительным плюсом при поступлении в университет. Для меня же это место — возможность исчезнуть, забыть про телефон, остаться хорошей дочерью в глазах родителей, чей неудачный, пропитанный болью, брак сейчас раздирают судебные тяжбы.

— Приехали, – голос водителя выдернул меня из неприятных мыслей.

Я вышла из машины на широкую асфальтированную парковку. Первые дни осени были на удивление теплыми, но утро уже ощущалось промозглым, и мне пришлось натянуть рукава свитера до самых кончиков пальцев. Ноздри щекотал запах озона — резкий, чистый, почти металлический, как перед грозой, а за ним тянулся густой аромат прелых листьев, хвои и сырой почвы. Я почувствовала боль в носу от такого ароматического многообразия – слишком непривычно для человека из городской среды.

На парковке не было ни души. Во мне новой волной поднялась тревога, – в худшем случае я опоздала, но, надеюсь, просто приехала слишком рано. На часах было 7:24 утра.

Я осмотрела металлические кованные ворота, на которых собрались капли росы. За ними, сквозь густой туман, угадывался силуэт главного здания — мрачный, с остроконечными сводами и башнями, – классическая готическая архитектура. Здание возвышалось над округой, будто было вырезано из камня и облаков.

Территория за воротами источала зыбкую призрачную энергию. Я поежилась от холода, а по коже побежали мурашки. Сделав глубокий вдох, я вошла.

Земля, что держит

Иногда, земля под ногами кажется зыбкой лишь потому, что слишком долго жил в шторме.

Первый шаг внутрь школы был похож на пересечение границы между мирами. Я занесла ногу над порогом и на секунду поймала те самые ощущения из детской игры «Пол – это лава». Мне пришлось глубоко вздохнуть, почувствовать, как легкие наполняются тяжёлым воздухом, прежде чем я наконец переступила порог.

Кабинет администрации напоминал зал ожидания в частной лечебнице: кожаные кресла оттенка темного бордо, старые часы с боем, толстые папки в кожаных переплетах, высокие, доверху забитые деревянные стеллажи. Документация здесь велась только на бумаге, – никаких современных технологий, компьютеров и электронных каталогов.

За массивным дубовым столом сидели две женщины, весь вид которых выражал благородную сдержанность. Обе были одеты в одинаковые серо-синие, идеально выглаженные, костюмы.

Одной на вид было около сорока. Она носила очки на цепочке и туго закрученную прическу в стиле edwardian roll. Ее пальцы были узкими, с длинными, идеально подпиленными ногтями без лака. Она словно была экспонатом на выставке по викторианской моде.

Вторая, лет тридцати, носила гладко зачесанные волосы, собранные в низкий пучок. Ее лицо с холодными, немного усталыми глазами, напоминало образ типичной школьной медсестры.

Когда я открыла дверь, обе женщины смерили меня быстрым оценивающим взглядом. На их лицах появились одинаковые вежливые улыбки, от которых я не ощутила ни капли тепла. Если бы меня попросили описать свои впечатления, я бы сказала, что женщины были похожи на идеально отточенные механизмы, наученные показывать гостеприимство.

— Добро пожаловать в Морвинскую семинарию, мисс... — старшая секретарь подняла брови, ожидая информацию о моем имени.

— Хэйуорд. Эмили Хэйуорд.

— Разумеется. Хэйуорд... — протянула она, пролистывая страницы в журнале. Найдя нужную строку, женщина сделала пометку тонкой перьевой ручкой. — Вы размещены в корпусе «Орчард Уинг», комната 249. Вот ваш ключ, карта корпуса, расписание текущей недели и копия правил, – с последними необходимо ознакомиться в течение суток.

— Форма уже выдана и направлена в комнату, миссис Грей, — добавила вторая секретарь. Она произнесла это тихо, почти шепотом, как будто боялась потревожить воздух.

— Прекрасно. Обратите внимание на то, что использование мобильного телефона разрешено только в пределах личных комнат, — продолжила миссис Грей. Ее взгляд впился в мое лицо, словно острый шип. Я почувствовала как от этого тяжелого, довлеющего взгляда непроизвольно напряглись мои плечи. — И, пожалуйста, с завтрашнего утра — только в полной форме.

Я старалась кивнуть как можно вежливее, из-за чего почти поклонилась в стиле королевской знати. Краем сознания я отметила, что свод правил действительно был настоящей увесистой книгой в твердом переплете. Уголки губ непроизвольно растянулись в улыбке.

— Обед с 12:30 до 13:30, строго по расписанию. Медпункт находится в западном крыле. В остальном — все необходимое вы найдете в правилах, – взгляд женщины оставался холодным и цепким.

— У вас есть вопросы, мисс Хэйуорд? — спросила младшая, удерживая на лице идеально вежливую улыбку. Если бы я попыталась «держать лицо» так же как она, у меня бы давно свело мышцы.

— Нет, мэм.

— Тогда... добро пожаловать в Морвин. Надеемся, вы достигните высоких успехов в нашей семинарии.

Оба секретаря снова улыбнулись одновременным, словно отрепетированным, движением губ, и тут же уткнулись в свои документы, показывая, что время моего пребывания в этом кабинете истекло. И я вышла, сжимая в ладони ключ под номером 249, словно он был моим проводником в новом мире.

Коридор главного крыла, ведущий в корпус общежития, был вымощен гладким темным мрамором, отполированным тысячами шагов. Стены обшиты темным дубом. Проведя по дереву рукой, я почувствовала под пальцами мелкие вмятины и царапины — вероятно, следы множества рук, чемоданов и ключей. Потолок – непривычно высокий, с острыми сводами. Создавалось ощущение бесконечно глубокого пространства над головой. Солнечный свет проникал внутрь только через узкие стрельчатые окна, украшенные витражами в приглушенных оттенках зелени, синевы и золота. Без дополнительного освещения здесь бы круглосуточно стоял полумрак.

В воздухе чувствовался запах воска, бумаги и старого дерева. Этот запах был не просто устойчивым, он словно залил все уголки здания, как заполняет кружку густой вязкий кисель.

Было тихо. Тишина стояла тяжелая, напряженная и, даже, торжественная, какую можно найти в музейных залах, пустых храмах, в покоях, где кто-то умер. На стенах висели портреты прежних директоров и, возможно, выдающихся учениц. Они наблюдали со своих холстов холодными равнодушными глазами. Мои шаги отдавались эхом по коридору и казались чем-то кощунственным.

Корпус общежития показался мне более приветливым. Коридоры – широкие и светлые. Пахло деревом и чем-то чуть кислым. Казалось, что вся жизнь сосредоточилась именно здесь.

Я была удивлена тем, что настолько ранним утром многие ученицы уже успели заселиться и переодеться в школьную форму. Девочки проходили мимо небольшими группами, иногда парами. Они переглядывались, перешептывались, рассматривая меня, но никто не подходил для знакомства. Это было лучшей ситуацией для меня, – сейчас мне ни с кем не хотелось разговаривать.

Я прошла вдоль коридоров, отслеживая номера комнат, и, наконец, нашла свою - номер 249.

Комната была небольшая, но продуманная до последней детали. От нее веяло стариной, как будто здесь не было ремонта с тех самых времен, когда Морвинская семинария действительно была семинарией.

У одной стены стояли две деревянные кровати с высокими резными спинками и массивными изножьями. Постель — белоснежная, с густо накрахмаленными простынями, шерстяными пледами серо-синего цвета, сложенными вдвое у изножья. На одной кровати уже лежали книги, аккуратная стопка сложенных тетрадей и бледно-розовый плед. На другой — несколько комплектов школьной формы.

У стены – два письменных стола. Каждый со старинной настольной лампой, книгоразделителями и старинной чернильницей. Между кроватями — тяжелый деревянный комод с латунными ручками.

На стене между столами висели часы — механические, с длинной стрелкой, которая тикала слишком громко, – похоже, в этой школе даже время заставляет себя слушать.

Окно было высоким, уходящим почти до потолка, с глубоким подоконником из темного камня. Он был настолько широким, что на него можно было сесть, поджав ноги, и укрыться пледом. В углу уже лежала подушка с голубым кружевным чехлом. Наверное, соседка.

Из окна открывался вид на внутренний двор — вымощенный камнем, заросший плющом, с неработающим фонтаном посередине, коваными лавочками и старомодными фонарями.

Я поставила чемодан у изножья кровати, положила спортивную сумку на свободную кровать, села и, наконец, посмотрела уведомления на телефоне. Одиннадцать пропущенных вызовов. Все — от мамы. Я быстро написала сообщение о том, что приехала в школу и уже заселилась, а затем выключила звук и положила телефон экраном вниз.

«Меня больше нет» — пронеслось в голове. Я сама хотела сюда попасть, но почему-то в груди защемило от чувства потери.

Яблоки, что никто не ест

Оставленные желания не умирают. Словно несобранные яблоки, они бродят, зреют и загнивают — и однажды находят того, кто их все равно попробует.

Школьные дни неслись как горная река, которую невозможно перейти вброд, и мне оставалось лишь довериться ее течению. Уроки, столовая, звонки, проверки, — все строго подчинялось расписанию. Жизнь здесь была предсказуема и размерена, от чего казалась невыносимо пресной. Я перемещалась по кабинетам как автобус из школьной задачки по математике, который выехал из пункта А в пункт B. Спустя пару недель я заметила, что переняла ту самую улыбку, которая была у женщин в кабинете администрации.

Единственным ярким пятном в караване однообразных дней была соседка по комнате, которая оказалась моей полной противоположностью. Веселая, жизнерадостная, она словно светилась изнутри. Ее звонкий голос сразу заполнял небольшое пространство комнаты. Светло-русые волосы она всегда заплетала в конский хвост, настолько тугой, что внешние уголки глаз немного приподнимались. Одежда – строго по инструкции: застегнутая на все пуговицы рубашка, аккуратно выглаженная юбка, безупречные гольфы, отполированная до блеска обувь. Девушка явно стремилась быть примерной ученицей, зарабатывая дополнительные баллы за дисциплину одним своим видом.

— Привет! Я Лорен! — выпалила она, как только переступила порог нашей комнаты в день заселения. — Если что, на знакомство с правилами у тебя всего сутки! Не забудь надеть школьную форму до обеда, а то мисс Хейл очень строгая по части внешнего вида!

Я кивнула, не в силах сразу отреагировать на ее энтузиазм. Однако, Лорен и не нуждалась в поощрении. Она продолжила говорить без остановки, словно в ее легких был бесконечный запас воздуха.

— Значит так. Завтракаем строго в 7:15, до этого нужно переодеться, привести себя в порядок, волосы — обязательно собраны, никаких распущенных прядей, даже если у тебя идеальные локоны. Да, кстати, у тебя красивые волосы, но все равно — в пучок или хвост. У них тут пунктик.

Я открыла рот, чтобы поблагодарить, но Лорен уже развернулась к своему комоду, копаясь в вещах, и продолжила, не снижая темпа:

— На завтрак лучше не опаздывать. Нет, не так. На завтрак нельзя опаздывать. Как и на утреннюю молитву. Это не обязательно, конечно, но все ходят. У тех кто не ходит потом возникают проблемы с мисс Рейнольдс. Она, знаешь ли, обожает «формировать моральный облик» учащихся.Звучит жутко, но к ней лучше не попадать на разговор.

Я снова кивнула, пытаясь унять в нарастающее раздражение, но она этого даже не заметила.

— Каждую среду в восемь утра – собрание в актовом зале. Там обычно ничего важного, просто читают цитаты из школьных правил и отмечают тех, кто на неделе отличился. Или, наоборот, провинился. Мой тебе совет, не задавай вопросов и не смотри в глаза мисс Хейл, — она может принять это за вызов. А, да! Никогда не стой в коридоре на лестничной клетке между звонками — не знаю почему, но это запрещено.

— А если...

— А если хочешь взять дополнительную литературу — библиотека работает с восьми до шести. По выходным только до обеда. Там дежурит мисс Треверс, у нее идеальный слух и мания порядка, так что всегда ставь книги туда, откуда взяла. А, и еще — никогда не бери сразу два яблока на обед. Серьезно, из-за этого случился настоящий скандал.

Когда Лорен на секунду замолчала, я все еще не теряла надежду задать вопрос, но стоило мне открыть рот, как она, забравшись с ногами на кровать, заговорщеским тоном продолжила:

— И еще — если вдруг почувствуешь себя плохо, физически или... ну, ты понимаешь... — она одарила меня многозначительным взглядом. — Лучше просто запишись к медсестре и возьми день на восстановление. Если сломаешься и будешь ходить как призрак, – окружающие будут делать вид, что тебя не существует.

Я снова кивнула в ответ.

Лорен озарила меня ослепительной улыбкой:

— Ну вот, теперь ты в обойме, – и показала пальцами «пистолет».

Только теперь она замолчала. Не потому что закончила — похоже, ей просто потребовалось отдышаться.

Спустя пару дней ее пыл чуть угас: в ответ на ее светлую энергию я могла дать только вежливые кивки и нейтральные фразы. У меня сформировалась к ней устойчивая симпатия, но существуют люди, которых просто «слишком много». Они словно стремятся заполнить собой все доступное пространство, а для меня было критически важно оставаться наедине с собой. Так, со временем, между нами установилась тихая дистанция, которая обоих устраивала. И все же, я была ей благодарна, — я узнала почти обо всех правилах школы, не читая толстую книгу.

Телефоном, действительно, разрешалось пользоваться только в комнатах общежития, а за его использование на занятиях или даже в коридоре грозило замечание и лишение привилегий. Повседневная форма строго регламентировалась: рубашка, плиссированная юбка, пиджак, гольфы черного цвета, обязательные туфли на низком каблуке в стиле «оксфорд» или «мэри-джейн». Нарушение дресс-кода считалось серьезным проступком.

Говорить громко в здании школы не поощрялось. «Громкий голос уместен в театре, но не в храме знаний», — так процитировала Лорен одну из преподавательниц. Бегать по коридорам, держать руки в карманах, сутулиться, есть вне столовой — все это попадало под категорию нарушений. Даже манера ходить — прямая спина, уверенный шаг — была частью негласного этикета. Здесь каждый жест был регламентирован, как будто школа воспитывала не просто учениц, а участниц старого обряда взросления, где поведение значило больше, чем слова.

Я усвоила эти порядки и старалась их соблюдать. И все же, на одном из первых уроков, это была биология, произошло нечто, что еще раз напомнило мне о строгости здешних правил. Ученица, сидевшая у окна, кажется, ее звали Аманда, попыталась незаметно передать записку своей соседке. Я бы ни за что не подумала, что этот обычный жест окажется грубым нарушением правил.

Преподавательница, высокая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, заметила движение. Она остановила объяснение на полуслове, и в классе тут же воцарилась тишина.

— Мисс Андерсон, вы только что поставили под сомнение не только мои преподавательские компетенции, но и честь этого класса, — произнесла она, глядя поверх очков.

Девушка съежилась и растерянно опустила глаза. Преподавательница подошла к ней, протянула руку:

— Записку.

После секундной заминки бумажка была отдана. Женщина развернула ее, прочитала. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она аккуратно сложила записку и убрала в карман.

— В конце занятия вы останетесь в классе. Сегодня обедаете в одиночной секции столовой. И, пожалуйста, завтра утром доложите в администрацию для выполнения дополнительного задания по уставу школы. Думаю, вы найдете время перечитать раздел о дисциплине.

Девушка выглядела подавленно. Мое заныло сердце от жалости к ней. Я открыла рот, чтобы что-то сказать в ее защиту, но слова застряли в горле.

После этого случая я все же прочитала те 96 страниц школьных правил и старалась привлекать как можно меньше внимания.

Обеденный перерыв длился ровно час. Я старалась скорее закончить с обедом и начала искать укромные места. Пустая галерея на третьем этаже, библиотека, куда редко кто заходил, старая, почти заброшенная, оранжерея и яблоневый сад. Последний привлекал меня сильнее всего. Он располагался за северным крылом школы, за старыми теннисными кортами и неиспользуемым складом. Деревья тянулись вдоль склона холма, разбегаясь в разные стороны, будто когда-то их пытались посадить в порядке, но теперь они жили по собственным законам. Это был дикий, запущенный, но живой и плодоносящий сад, разросшийся, кажется, на сотни акров дикой земли за школьными стенами.

Никто из учениц не посещал его. В правилах также не было сказано ни слова об этом саде, словно его не существовало. Вероятно, он был частью старого поместья и был важен только для своих первоначальных владельцев.

Сейчас сад стал заброшенным безлюдным местом. Трава здесь выросла по колено. Между деревьями было тихо и прохладно. Янтарные яблоки, тяжелые, налитые соком, висели на ветвях и усыпали землю. Некоторые деревья одичали — ветви вытягивались в хаосе, а яблоки на них выглядели асимметричными. Пахло медом и чем-то сладким. В воздухе ярко чувствовался запах брожения. То и дело я наступала на подгнившие испорченные плоды, незаметные в высокой траве.

Я забралась на одну из яблонь — невысоко, но достаточно, чтобы видеть часть школы через просветы между листвой. Я сидела на толстой ветке, прислонившись спиной к стволу, и мое сознание затопили мысли. О родителях, которые больше не жили вместе, о доме, который перестал быть домом, о себе, о том, что теперь я должна стать кем-то другим, чтобы выжить в новой реальности.

Я сорвала яблоко с ближайшей ветки. Его поверхность была чуть прохладной, а кожица почти прозрачной. От легкого давления ногтя, она порвалась, обнажив мякоть. Выступил сок. Я почувствовала свежий фруктовый запах. Надкусила, и тут же челюсть свело от неожиданного сочетания сладости и кислоты так, что я на секунду почувствовала себя дезориентированной в пространстве. Одно неловкое движение, и, вопреки моему желанию, тело полетело вниз.

Падение было коротким, – к счастью, ветка невысоко росла над землей, иначе я легко могла получить травму. Я приземлилась на спину, всем телом утонув в высокой траве. На секунду выбило дыхание, и я лежала, глядя в безоблачное голубое небо сквозь широкие кроны деревьев. И вдруг — смех. Едва слышный, словно родившийся из воздуха.

Я резко села, оглядываясь по сторонам, напрягла слух, — вокруг не было ни души. Все оставалось неизменным, легкий ветер носился по высокой траве, пели кузнечики, в воздухе стоял сладкий запах луговых цветов. И никаких следов человеческого присутствия.

Я уже хотела встать, но услышала шаги. Человек передвигался быстро и незаметно для глаз. Его присутствие выдавал только шелест травы под ногами. Я задержала дыхание. Мне показалось, что в просвете между стволами мелькнула тень.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал и тут же утонул в тишине.

Никто не ответил.

Я почувствовала, как волна холода прокатилась по спине, а кожа покрылась мурашками. Не дожидаясь появления незнакомца, я бегом рванула в сторону школьного здания, словно участвовала в самом важном марафоне в своей жизни.

Камень, который не сдвинуть

Можно быть стоячей водой, которая сохранит все, что в нее бросят. А можно – потоком, сметающим всё на своём пути.

После того случая я больше не ходила в яблоневый сад и выбрала своим новым укрытием местную оранжерею. Там я садилась на подоконник, открывала книгу и рассматривала школьный двор сквозь запотевшие окна.

Однажды я зашла туда уже под вечер. После окончания занятий оставалась всего пара часов до комендантского часа. Свет внутри уже стал медовым, и стекла отражали мой силуэт. Пройдя вглубь к своему, как мне тогда казалось, тайному месту у дальнего окна, я обнаружила, что была не одна. Другая девушка уже сидела у разбитого подоконника, прислонившись спиной к стене. В ее руке была сигарета, которая едва тлела, и дым поднимался лениво вверх, растворяясь в высоких сводах здания.

Внешний вид незнакомки нарушал все правила школы, и только по элементам официальной формы я поняла, что она была одной из учениц. Ее черные оксфорды были покрыты пылью, кожаная куртка с металлическими заклепками лежала на полу. Девушка выглядела так, будто только что вынырнула из сна. Волосы — пепельного блонда, с чуть неровными, как будто подстриженными самостоятельно, концами, рассыпались по плечам. Резкие, выразительные черты лица, холодные голубые глаза, густые брови и легкий изгиб губ, скрытый смысл которого невозможно было прочитать. Воротник белой рубашки расстегнут, часть полы торчала из-под пояса юбки, как будто надевалась на ходу. Сама юбка задралась выше дозволенного, — девушка сидела по-мужски, не заботясь о приличии. На шее — тонкий, похожий на ошейник, кожаный чокер. Весь ее внешний вид бросал вызов философии школы.

Она осмотрела меня с ног до головы. В ее взгляде не было удивления, словно она ожидала мое появление.

— Ты потерялась?

Я замерла на месте, сердце прижалось к горлу.

— Нет, — выдавила я. — Я просто… хотела побыть одна.

Девушка усмехнулась.

— Плохой выбор. Знаешь ли, это — мое место.

Я не знала, что ответить. Мне не нужны были конфликты, я хотела развернуться и уйти, но ноги не двигались.

— Я могу уйти, – прозвучало жалко.

— Оставайся, — девушка сделала затяжку, выдохнула дым. — Я не против зрителей.

Она продолжила лениво осматривать меня. Снова сделала затяжку, дым от сигареты поднимался вверх, растворяясь в золотом свете стеклянной крыши.

Я села на подоконник, и постаралась убедить себя не обращать внимания на незнакомку. За окном все также не работал старый фонтан, вымощенные камнем дорожки покрылись опадающими листьями, фонари, украшенные коваными завитками, кольцами, листьями и ажурными узорами, светили тусклым оранжевым светом.

— Видела как ты падаешь с яблони, — сказала вдруг девушка, и ее тонкие бледные губы растянулись в улыбке.

Осознание того, что она видела мое падение в яблоневом саду и поспешное бегство накрыло меня с той же внезапностью, как насекомые разбиваются о лобовое стекло машины.

— Это… ты была там?

В ответ она усмехнулась, словно вспомнила хорошую шутку.

— Я часто бываю там. Ты выглядела так… будто пыталась стать частью дерева, а после вдруг превратилась в бегущего оленя.

Я не могла удерживать взгляд на ее лице и отвернулась. Уши горели. Мне хотелось немедленно покинуть это место, но затопивший сердце гнев не дал мне этого сделать.

— Могла бы сказать, что видишь меня.

— Могла.

Эта девушка так открыто говорила о том, что следила за мной яблоневом саду и ничуть этого не стеснялась. Напротив, она даже смеялась надо мной! Быстро собрав вещи, я покинула оранжерею. Девушка безмолвно наблюдала за моим бегством.

Несмотря на желание больше никогда не пересекаться с этой незнакомкой, я стала часто ее встречать. Каждый раз она одаривала меня любопытным взглядом, в котором плясали искры веселья. Я же вела себя так, будто впервые ее видела. Никто из нас за несколько дней не проронил ни слова. Я хотела как можно скорее забыть обо всем произошедшем, но каждое ее появление возвращало меня к нашей встрече в оранжерее.

Однажды на литературе я обнаружила, что та девушка сидит в двух рядах от меня. За несколько недель обучения я ни разу не видела ее на этом предмете, и все это время ее парта пустовала. Девушка сидела, развалившись на стуле, с наушником в одном ухе, пальцы рассеянно вертят ручку. Она совсем не скрывала скуку. Учитель, пожилой мужчина в твидовом пиджаке, с аккуратно подстриженными седеющими висками, остановил объяснение на полуслове и прищурился сквозь очки:

— Мисс Вексли, пожалуйста, приведите себя в порядок. Сядьте как положено и исправьте форму.

Девушка не сдвинулась ни на дюйм, лишь откинула волосы и беззвучно усмехнулась краешком губ.

Тревожная тишина повисла в классе. Учитель выпрямился, вздохнул, слегка наклонив голову.

— В это месте важно поддерживать дисциплину, — мужчина обвел глазами аудиторию, — но мы не будем жертвовать учебным процессом из-за одного человека. Мисс Вексли, подойдите ко мне после урока.

Учитель развернулся к доске и продолжил вести урок, словно только что ничего не произошло. По классу разнеслись тихие вздохи облегчения. «Мисс Вексли» продолжила сидеть с равнодушным видом, но я заметила, как тонкие пальцы ее руки сжались на краю парты.

Когда урок закончился и ученицы выходили из класса я увидела, как Вексли подошла к учителю. Я уже вышла за дверь, но не смогла заставить себя уйти. Мне было любопытно как пройдет их разговор, и я почти не дышала, спрятавшись за углом.

Учитель сидел за столом, сложив перед собой руки. Его лицо оставалось спокойным, но голоса он не понизил:

— Мэделин, спасибо, что ты пришла, — начал он с мягкой вежливостью. — Позволь пояснить: у нас в семинарии форма — не просто дресс-код. Это один из краеугольных камней нашего методического подхода, способ воспитать дисциплину и уважение к традициям. Ты, как представитель фамилии Вексли, должна понимать, какую историю несет твое имя.

Я услышала, как девушка фыркнула, но ничего не ответила.

— Ты подводишь себя и своих родителей, — учитель продолжил, его голос стал звучать резче. — Ваш род уже не первый век ассоциируется с благородством и участием в судьбе этой школы. А сейчас ты поступаешь словно… гадкий утенок, не желающий осознать, что должен вырасти в прекрасного лебедя.

Он остановился, изучая ее лицо.

— Пока ты не изменишь свое поведение — не сбросишь эту дешевую спесь и не начнёшь принимать правила, — ты не сможешь получить диплом. Необходимо научиться быть частью коллектива и уважать тех, кто тебя окружает.

Я видела, как Мэделин сжала руку в кулак. Она молча слушала слова учителя, не отвечая ни на одну фразу. Мужчина встал, поправил пиджак и сделал шаг к ней:

— Я верю, что ты способна на большее. Но и ты должна поверить, что истинная сила — в умении играть по правилам.

Она склонила голову.

— Вы закончили?

Мужчина устало выдохнул и махнул рукой в сторону двери.

Я быстро зашагала прочь от класса. Фраза «гадкий утенок», словно юла, вертелась в моей голове. Я была уверена, что мне удалось остаться незаметной, но Мэделин, проходя рядом, слегка толкнула меня плечом, и, не останавливаясь, бросила:

— Ты читаешь «Тернера»? Его героини всегда страдают от собственного ума.

Я вздрогнула от неожиданности, но не обернулась. Позже, в своей комнате, с книгой Тернера на коленях, я чувствовала себя обнаженной.

В тот вечер я впервые сама завела разговор с Лорен.

— Кто та ученица на литературе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Лорен приподняла брови, удивленная, что я первая завела диалог.

— Ты про Мэделин Вексли? — уточнила она и склонила голову. — Удивительно, что ты о ней не слышала.

— Она нарушила правила, но никто ее даже не пожурил, — я посмотрела на соседку. — Почему?

Лорен прыгнула на мою кровать, окрыленная возможностью «перемыть косточки». Она понизила голос и заговорщически наклонилась ближе:

— Она одиночка. Почти ни с кем не общается. Про нее мало что известно. Ходят слухи, что ее родители — крупные спонсоры школы. Очень влиятельные. Настолько, что никто здесь не решается связываться с ней.

Она вздохнула и, на мгновение прищурившись, добавила:

— Они, кажется, из какого-то аристократического рода. Все в ее манере держаться это подчеркивает. Знаешь, как будто мы для нее... просто обслуга.

Я с удивлением посмотрела на Лорен.

— Но при этом у нее нет ни грамма аристократических манер, — добавила она уже более жестко. — Ни достоинства, ни культуры, только дерзость и наплевательство. Настоящие аристократы так себя не ведут… Должна быть какая-то сдержанность, уважение. А она…

Лорен не договорила, только махнула рукой.

— Она приходит только на те занятия, на которые хочет. Может неделями не появляться, никто ей за это ничего не скажет. Нарушает форму, пропускает собрания, игнорирует правила. Она ведет себя так, будто это не школа, а ее личная собственность.

Я кивнула, но ничего не ответила. Имя Мэделин зазвучало внутри меня с необъяснимой тяжестью.

Случайные встречи между нами продолжали происходить. В старой музыкальной комнате, которая стала моим новым тихим прибежищем; в прачечной, где никто никогда не оставался дольше минуты; на школьной кухне ночью, куда однажды я, наплевав на правила, прокралась за водой. Она всегда была одна, всегда как будто случайно оказывалась в одном месте и времени со мной, а ее лицо не покидала та самая легкая усмешка, с которой она впервые встретила меня в оранжерее. В конце концов, я сама начала искать ее силуэт.

До первого движения

До первого движения охота — почти искусство. Все остальное — инстинкт.

Однажды вечером, в почти пустой библиотеке, Мэделин села за один стол со мной. Не смотря на то, что при своем приближении она не издала ни звука, я почувствовала ее прежде, чем увидела, — легкий запах сигаретного дыма и лавандового шампуня звучали неуместно в стерильной библиотечной тишине.

Она села, закинув одну ногу на другую. Юбка снова задралась, оголив колено. Рубашка из школьной формы была наполовину заправлена в юбку, на одной пуговице — пробел. Прядь волос упала на лицо. Казалось, ей было абсолютно все равно, как она выглядит, и именно это делало ее невозможной для игнорирования.

Мэделин взяла первую попавшуюся книгу с полки и открыла ее вверх ногами, только чтобы через минуту отложить. Облокотившись на стол и подперев щеку ладонью, она лениво рассматривала меня.

— Ты слишком правильно сидишь, — наконец произнесла Мэделин, потянувшись, и ее рубашка слегка разошлась на груди. Я невольно заметила, что под ней она не носила майку. — Как будто кто-то смотрит.

— Разве ты прямо сейчас не смотрела? – я уставилась ей прямо в глаза. Светлые, серо-голубые, они вызвали во мне образ застывших северных ледников. Из-за сковывающего холода этих глаз, визуальный контакт с ней было тяжело разорвать. Мэделин в ответ только усмехнулась.

Надо отдать должное, я и правда после поступления в школу стала стараться следить за осанкой, за длиной юбки, за выражением лица, чтобы не получить наказание. А вот она будто не замечала границ — или замечала, но только чтобы их нарушать.

Через несколько минут молчания она вдруг сказала:

— А ты не боишься, что если кто-то заглянет внутрь тебя, то увидит нечто неправильное?

От чего-то я вздрогнула.

— ... не думаю, — я была удивлена тем, насколько неуверенно прозвучал мой голос.

Она лишь кивнула, как будто ожидала такой ответ.

— Ну ты слишком тихая, — внезапно приблизившись, она прошептала мне в ухо, — Это… даже возбуждает.

От неожиданности я резко обернулась, оказавшись вплотную к ее лицу. Меня снова сковали ее ледяные арктические глаза, в которых сейчас плясали искры веселья. Похоже, она была довольна собой. Я быстро оставила закладку в книге, которую читала и поспешила покинуть библиотеку, не попрощавшись.

На следующем уроке литературы она снова появилась с наушником в ухе, губы были чуть поджаты, как будто она слушала не музыку, а что-то намного интереснее. Села, по мужски развалившись на стуле. В этот раз учитель не стал делать ей замечание, а просто игнорировал ее существование.

— Все так напряжены, будто мы не на уроке, а на суде, — прошептала она на выходе. — Ты ведь знаешь, что за нарушение правил тебя не расстреляют?

Я старалась не смотреть на Мэделин, но чувствовала каждое ее движение. В этот раз она не прошла мимо, а последовала за мной в пустой музыкальный класс. Там она запрыгнула на крышку старого рояля и вытащила сигарету. Несколько минут смотрела в окно, рассеянно покручивая сигарету в пальцах. Свет падал на нее под углом, и я вдруг поняла, что смотрю дольше, чем собиралась.

Ее кожа была необычайно светлой, но не бледной — ровной, гладкой, как дорогая фарфоровая поверхность, с еле заметной розовинкой. Я поймала себя на том, что хочу коснуться ее плеча, провести пальцем по линии оголенной ключицы, чтобы проверить, такая ли она на ощупь, какой кажется издалека. Ее волосы выглядели мягкими, небрежными, чуть спутанными. Мне хотелось взять прядь и пропустить сквозь пальцы. Уверена, на ощупь она будет гладкой и живой как трава на солнце. Я смотрела на изгиб ее шеи, на тонкую тень под челюстью и представляла, каким будет запах ее кожи, если приблизиться. Дым сигареты, конечно. Лаванда из шампуня. Может быть, что-то еще... что-то особенное, как запах одичавшего яблоневого сада.

— Я знаю, что ты смотришь, — произнесла она почти шепотом.

Моя спина напряглась. Я хотела сказать что-то остроумное или равнодушное, но все мысли, словно по команде, вылетели из головы. Она не смотрела на меня, но я чувствовала, что даже так она все замечает.

Я отвернулась и больше не поднимала на нее взгляд.

Мэделин продолжала лениво сидеть на крышке рояля. Когда я подумала, что мы проведем остаток свободного времени в тишине, она вдруг спросила:

— И как же тебя сюда занесло? — ее голос звучал холодно и равнодушно, будто она и не ожидала получить ответ, а просто случайно произнесла свою мысль вслух.

Я посмотрела на неё, чтобы удостовериться, действительно ли она ждёт моего ответа.

— Родители… они развелись, – произнесла я.

В ответ она слегка фыркнула, словно я рассказала о бытовой мелочи. Ее взгляд стал темным и тяжёлым.

— Семейные дрязги. Понятно.

В комнате снова повисло молчание. Спустя несколько мгновений я нашла в себе силы продолжить:

— Скоро рождество…раньше мы всегда были вместе в этот день. Знаешь все эти ярмарки, подарки, ёлка… не знаю как будет в этом году.

Мэделин оикинулась назад и уставилась в потолок с таким выражением лица, как будто оценивает мою историю по шкале от 1 до 10.

— И не смотря на предательство, ты похоже их любишь.

Я вдохнула, пытаясь выглядеть уверенно:

— Они оба тоже любят меня, хотя и живут теперь отдельно. Семья — это не то, что можно просто стереть.

— Просто стереть… было бы неплохо, – усмехнулась Мэделин, прокручивая сигарету между пальцев. — Ну знаешь, любящая семья не отправила бы тебя в эту глушь без шансов на связь с миром.

Я замерла. Действительно, это место совсем не считалось приятным для посещения пансионом.

— Это был… мой выбор.

Мэделин повернулась ко мне, приподняв бровь в удивлении.

— Серьезно?

Мне нечего было ответить. Я опустила глаза, избегая встречи с ее холодным взглядом, в котором начали плясать искры веселья. Я уже выяснила, что их появление не сулит ничего хорошего.

— У тебя и правда исключительные способности к бегству, – ее голос стал звучать резко, в нем смешались раздражение, веселье и насмешка.

Не дав мне ответить, Мэделин спрыгнула с крышки рояля и вышла за дверь, оставляя меня в оглушающей тишине класса.

Хрупкий сон бабочки

К закату бабочки становятся ленивыми. Хрупкость их снов – в неизвестности наступит ли утро.

К началу ноября погода начала портиться. Вечера стали холодными и влажными от постоянных дождей. Даже воздух ощущался иначе, – тяжелый, колкий как охладевший любовник.

В один из таких вечеров, когда ученицы привычно разошлись по комнатам, Лорен торопливо схватила плед и блокнот, сообщив, что идет к своей подруге Элис на пару часов. «Мы готовим презентацию по социологии», – заявила она у самого порога и хлопнула дверью с таким азартом, будто спешила на свидание.

Я осталась одна. Лежала на кровати, уставившись в потолок, не включая лампу. Комната была темной, только свет от фонаря за окном вытягивал на потолке длинную бледную тень.

Со стороны окна раздался мягкий щелчок.

Через несколько секунд звук повторился.

Я приподнялась. Подошла к окну. На внутреннем дворике в свете фонаря стояла Мэделин. На ней была темная куртка поверх школьной рубашки, широкий капюшон сдвинут на затылок. В руке она держала мелкий камешек. Я открыла окно. Она улыбнулась и беззвучно произнесла:

— Идешь?

Она действительно предлагала после комендантского часа сбежать из общежития. Я отрицательно покачала головой. В ответ Мэделин только пожала плечами, как будто заранее знала мой ответ. Она развернулась и отошла в тень, куда не доставал свет фонаря, и снова обернулась. Я видела только силуэт в полумраке, но чувствовала ее терпеливый ожидающий взгляд.

Я смотрела в ответ, пока сердце глухо стучало в ушах. Во мне боролись два страха — нарушить правила и упустить момент.

Через пять минут я уже открывала окно в коридоре общежития на первом этаже. Вылезать в теплом пальто было тяжело, — края цеплялись за кирпич, а сама я еле пролезла в узкий проем рамы. Когда спрыгнула вниз, почувствовала тепло ладоней на своей талии.

— Осторожно, — прошептала Мэделин. — Травмы в монастыре не поощряются.

Я не сдержала нервный смешок. Мы стояли лицом к лицу, слишком близко. Ее волосы касались моего лба, а в глазах отражался свет фонаря. Между нами повисла глухая тишина, словно мы оказались в непроницаемом вакууме, куда не проникал ни один звук. Я чувствовала ее запах — сигареты, мыло, лаванда.

Она отступила первой.

— Пошли, пока никто не заметил.

Мы двинулись вдоль северного корпуса, за которым школа теряла свой парадный облик. Камень выглядел более грубым, окна — темными, как пустые глазницы. Свет от фонарей здесь тоже был более тусклым, и все здание походило на уснувшее потустороннее существо: мрачное, тяжелое, дышащее своим прошлым.

— Ты часто так гуляешь? — спросила я.

— Только когда хочу кого-нибудь выкрасть.

Мы вышли на старую площадку — заброшенную, со ржавыми скамейками и покосившимися качелями. Мэделин села на качели, запрокинув голову к небу. Перекинув одну ногу, она слегка раскачивалась, как ребёнок. Я устроилась на качели рядом. Трос заскрипел, и я замерла.

— Мне не нравится тишина этой школы. Любой звук ощущается как раскат грома, — произнесла я, больше для себя.

— И слишком хорошо слышно собственные мысли? — отозвалась Мэделин. — Я тоже не сразу привыкла.

— Ты давно здесь?

— Третий год.

— Почему ты оказалась именно здесь?

— Сложная история. Но если вкратце — я сделала слишком много неправильных вещей, и, можно сказать, меня здесь заперли, — она улыбнулась.

— И тебя не исключили за несоблюдения местных правил?

— Как видишь. Есть такие системы, в которые если один раз попал, уже не выбраться, независимо от соблюдения правил.

— Ну, рано или поздно начнутся каникулы, и мы вернемся домой.

— Я не возвращаюсь.

Я обернулась в сторону Мэделин, ожидая продолжения.

— Родители считают, что я в семинарии с программой «коррекции поведения», и для лучшего результата я не должна покидать это место. Наверное, им так спокойнее, особенно когда отчет в порядке.

Запрокинув голову, она смотрела вверх, в усыпанное звездами темное небо.

— Ты с ними не общаешься?

— Только с их бизнес-помощниками, — Мэделин усмехнулась. — Мои родители — деловые люди, их надо называть по имени и отчеству. Не просто какие-то мама и папа.

Между нами воцарилась тишина. Я смотрела на ее профиль. На легкую линию улыбки, на ее взгляд, устремленный далеко в бесконечность неба. Ее руки с силой сжимали тросы качелей. Я заметила, что на белой коже ее руки выделяется шрам. Чуть выше большого пальца, круглый, с неровными краями, он напоминал след сигареты. Я неосознанно потянулась к ее руке, но Мэделин вдруг встала и посмотрела на меня сверху вниз.

— Пошли. Покажу кое-что.

Мы вошли под кроны яблоневого сада, который практически полностью потерял свою некогда пышную листву. Сухая пожелтевшая трава была мокрой и колючей. В темноте все чувства обострились: дыхание, шаги, тени от бесконечных яблоневых веток, даже шорох листьев под ногами.

Мэделин шла впереди, но резко остановилась, как будто внезапно о чем-то вспомнила. Я почти врезалась в ее спину. Она обернулась, ее глаза в темноте были похожи на два мерцающих угля.

— Почему ты убегаешь от того, чего хочешь?

— Не понимаю о чем ты… — прошептала я, и в горле запекло от собственной честности.

Она подошла ближе, не касаясь меня, но каждое ее движение ощущалось шагом внутрь моего тела.

— Боишься, что понравится?

Она залезла руками под мои распущенные волосы, собрала их в пучок и завязала резинкой с ее запястья. Это движение ощущалось невыносимо интимным. Я замерла. В горле пересохло.

— Ты снова выглядишь как испуганный олень. Хочу тебя поцеловать, — голос Мэделин был хриплый и очень тихий.

Сердце билось так громко, что мне казалось его звук был слышен на многие километры вокруг. Кажется, я перестала дышать.

Тогда Мэделин наклонилась, придвинулась совсем близко к моим губам, и замерла, словно ожидая моего ответа. Я смотрела на ее губы, на легкий наклон головы, на тлеющие искры в глазах. И с каждой секундой ощущала, как внутри меня что-то рвется.

Сейчас я больше всего на свете хотела знать, как будут ощущаться ее губы, но все внутри кричало: "Если ты позволишь себе это, то перестанешь быть собой."

— Я не могу, — снова этот глупый, беспомощный звук.

Я развернулась и побежала в сторону общежития. Трава хлестала по лодыжкам, ветви царапали руки, сердце билось в груди как гигантский колокол. Очередное трусливое бегство.

Резонанс полета

Чем дальше уезжаешь,

тем громче звучат голоса, от которых бежишь.

К концу семестра школа начала выдыхаться. Вечера становились длиннее, и коридоры наполнились ожиданием каникул. Все торопились — сдавали книги, собирали вещи, планировали поездки, а я только сильнее чувствовала, как мрачная обреченность засасывает меня, словно глубокое болото.

В последние дни учебы я почти перестала спать. Стоило закрыть глаза, и мне снилась она, словно дежурный кошмар, повторяющийся в разных вариациях.

Во сне мы оказывались вдвоем в яблоневом саду, в зарослях, где трава была выше колен, яблоки падали на землю с глухим стуком, а в воздухе стоял запах меда от разопревших на жаре диких цветов. Она шла впереди, легко касаясь пальцами ветвей, и смеялась. Я старалась не отставать, но чувствовала, как ноги увязают в траве. Иногда она оборачивалась, смотрела прямо на меня, а потом останавливалась, прижимала к дереву и целовала. Я чувствовала вкус яблочного сока на ее губах, сладкого, с легкой кислинкой, и просыпалась от того, что сердце тяжело билось в груди, руки дрожали. Воздух в комнате казался слишком густым, а солнечный свет, падающий в окна казался таким ярким, что вызывал боль.

Я не хотела видеть эти сны, но они приходили ко мне снова и снова. На утро я просыпалась уставшей и раздавленной, словно ночь была медленной утомительной пыткой.

Я стала бояться засыпать. Меня пугало, что снова окажусь в саду, в оранжерее, в библиотеке, что она снова встретит меня там, или, что хуже — исчезнет.

Мэделин словно поселилась внутри меня. Мои мысли, навязчивые, тяжёлые, перестали принадлежать мне. Как паразиты, они впивались в мой мозг. Где она? Что она делает сейчас? Спит ли она спокойно? Думает ли обо мне? Казалось, весь мой внутренний ресурс был направлен на бесконечный мысленный разговор с ней. Я ощущала себя панцирем, который давно покинула цикада, пустой оболочкой, которая только внешне оставалась мной. Так продолжалось до самого дня выезда.

Школа с самого восхода солнца гудела чемоданами и словами прощаний, как пчелиный улей, – очевидно, местные обитатели не хотели провести здесь ни одной лишней минуты.

К семи утра Лорен уже упаковала вещи, переоделась в обычную городскую одежду и нанесла макияж. Я была удивлена тем, насколько яростно она утрамбовывала в чемодан свою школьную форму, поскольку была уверена, что Лорен чувствовала себя внутри школьной системы как рыба в воде. Но, в мире нет ничего абсолютного, и некоторые люди идеально адаптируются к любой системе, даже если ненавидят ее.

Закончив со школьной формой, Лорен одарила меня скептическим взглядом.

— Ты как будто собираешься здесь остаться, – она уперлась ладонями в бока и осмотрела меня как работник медицинской лаборатории рассматривает бактерии под микроскопом, — Выглядишь как-то паршиво. Похоже этот семестр потрепал тебя.

Лорен покачала головой и направилась к двери, таща за собой огромный чемодан.

— Вот что я тебе скажу, если будешь так близко к сердцу принимать все, долго не протянешь. Смотайся домой, подыши цивилизацией, «потрогай траву». За пару дней отойдешь.

— Спасибо, – я была благодарна ей за поддержку.

— Ага, до встречи! – Лорен с энтузиазмом выскочила из комнаты, оставляя меня в одиночестве готовиться к отъезду.

Когда я собрала чемодан, в общежитии уже стояла мертвая тишина. Я вышла на пустую парковку в ожидании такси. Сезон сменился, но этот день был так похож на день, когда я впервые вошла в стены школы. Только теперь стало по-настоящему холодно, листья на деревьях почти полностью опали, и только высокий хвойный лес сохранил свои яркие цвета.

Мобильный телефон завибрировал. За время обучения, я совсем забыла о его существовании. На экране высветилось сообщение от неизвестного номера:

«Куда хочет попасть Алиса, что так старательно бежит? М.»

М.? Мэделин? Откуда у нее мой номер?

Словно под гипнозом я уставилась в экран телефона. Спустя несколько вдохов ноги сами повели меня обратно в школу.

В оранжерее было тихо, как будто время остановилось. Холодный солнечный свет бил в витражные окна, растекаясь по полу разноцветными лужами. Я замерла на входе: на дальнем подоконнике, там, где по обыкновению я раньше проводила время, расположилась Мэделин. Она забралась с ногами, оперевшись спиной о раму, и сидела с закрытыми глазами, словно неожиданно заснула в такой позе. Рубашка была слегка расстегнута, волосы спадали на на лицо, которое сейчас выглядело спокойным и неожиданно уязвимым.

Я подошла бесшумно, смотрела на нее, словно на картину, на изгиб шеи, на линию губ, на то, как одна прядь цепляется за ресницы. И тот надлом, растущий внутри меня, полностью сломался. Я наклонилась и осторожно, чтобы не разбудить Мэделин, коснулась ее губ. Поцелуй длился секунду, но она тут же открыла глаза.

Я в ужасе отпрянула, сердце бешено стучало в груди. Взгляд Мэделин был ясным, без толики удивления. На несколько секунд между нами воцарилась тишина. А потом я не выдержала, развернулась и побежала, как если бы здание было охвачено огнем пожара. Пульс грохотал в ушах, дыхание срывалось. Я хотела выбраться наружу, схватить чемодан, сесть в машину и уехать, будто ничего не было.

Но за спиной раздались быстрые шаги. Я обернулась — слишком поздно.

Мэделин схватила меня за руку. В следующее мгновение она прижала меня к холодной стене, и ее дыхание было так близко, что я чувствовала тепло на своей коже. Ее пальцы сжимали мое запястье, а глаза смотрели прямо, словно она видела во мне свою собственность.

— Ты правда думала, что можешь просто так уйти? — голос ее был низким, с некоторой хрипотцой, как звук ломающейся сухой ветки.

Я попыталась вырваться, но она перехватила мое второе запястье и прижалась ближе, не оставляя ни сантиметра пространства.

— Ты украла у меня момент. Ты не имеешь права сбегать.

И прежде чем я успела сказать хоть слово, она поцеловала меня так, как будто хотела оставить на мне отпечаток. Ее губы были жадными, быстрыми, чуть грубыми.

Когда она отстранилась, я ощутила как горят распухшие губы, а сознание плыло, словно в тумане.

— Теперь можешь бежать.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать сказанное. Я развернулась, не ответив ни слова. Меня трясло.

На холоде сознание прояснилось. Такси уже ожидало меня на парковке.

Я быстро погрузила чемодан и нырнула в салон. Машина тронулась, постепенно наращивая скорость. Дорога, проходящая сквозь лес, раскрылась впереди как тонкая извивающаяся нить. Здание школы постепенно исчезало — сначала верхушки корпусов, потом стены, и, наконец, кованые ворота с вывеской, но мне казалось, что школа и яблоневый сад все еще рядом, прямо за моей спиной.

"Она подводила меня к этому все это время", — пронеслось в голове — "Как будто знала, чем все закончится. И просто… наблюдала. Так же, как наблюдала за мной в саду."

Я закрыла глаза. В сознании снова всплыл образ Мэделин.

Никогда раньше я не встречала таких голубых глаз. В них как будто дрейфовал тысячелетний айсберг, колючий, покрытый льдом и снегом, утопающий в темной, бесконечно глубокой воде. С нашей первой встречи я почувствовала, что она станет пулей, летящей мне прямо в голову.

За окном проносились силуэты деревьев. В салоне машины было тепло и тихо. Мой путь домой сопровождали только звук автомобильного мотора и шуршание покрышек по асфальту.