Стеклянная дверь

Арка 1. Сансет Шиммер возвращается домой

Первое, что вернулось, — это вес хвоста.

Два года она ходила на двух ногах, и хвост стал чем-то из области воспоминаний, как старая фотография, которую держишь в ящике стола, но уже не помнишь, когда в последний раз доставала. Она и сейчас не думала о нём, пока он вдруг не дёрнулся сам, непроизвольно, стоило четырём копытам коснуться пола. Сансет пошатнулась, чуть не упала, и тело вспомнило, как стоять на четырёх точках опоры, быстрее, чем голова успела это осознать. Уши, до того плоские и человечески-неподвижные, дёрнулись вверх и в стороны, ловя звук, которого раньше физически не могли поймать: скрип половиц где-то в глубине здания, ровно на грани слышимости. Где-то капала вода — методично, через равные промежутки, будто отсчитывая секунды с тех пор, как она здесь не была.

Сансет постояла так секунду, привыкая к перекошенному центру тяжести. К тому, что нос теперь ловит запахи: старое дерево, которое помнило ещё довоенную кладку, тянуло слева, из рассохшихся балок под потолком. Тающий воск — прямо впереди, от огарка на подоконнике. И что-то ещё, металлическое, похожее на озон после грозы, разлитое по всей комнате ровным слоем, будто здесь недавно колдовали и забыли проветрить. Этот запах она узнала бы из тысячи. Так пахло от её собственного рога, когда она переусердствовала с заклинаниями и засыпала прямо за учебниками, не дойдя до кровати.

Портальное зеркало у неё за спиной обращалось из голубого свечения обратно в обычное стекло с еле слышным звуком, похожим на выдох.

Помещение, где она оказалась, было выше, чем её школьная библиотека, с каменными сводами вместо подвесного потолка, и — это Сансет заметила не сразу, а через несколько секунд — с деревянными лесами вдоль одной из стен, укрытыми серой тканью. Пахло свежей извёсткой под слоем пыли. Кто-то что-то тут ремонтировал. И, судя по тому, что леса успели покрыться тонким слоем той же самой пыли, ремонтировали уже давно.

Само портальное зеркало, впрочем, стояло нетронутым — вокруг его рамы леса аккуратно огибали пустое пространство, будто строители сознательно оставили его в стороне от работ. Сансет знала этот протокол: активный портал не трогают лишний раз, даже если он давно не открывался. Этому её учили здесь же, в этих самых стенах. Она помнила урок — скучный, под монотонный голос старого архивариуса, который ещё тогда казался ей древним, как сам замок. Теперь она не могла вспомнить его имя, зато помнила каждое слово про порталы.

Кэнтерлотский замок. То самое старое книгохранилище на третьем этаже западного крыла, куда портал вёл с самого начала. Только теперь стену за стеллажами затягивала строительная ткань, а половина полок стояла пустыми, обмотанными для переезда. Всё было так знакомо… Старые фолианты в кожаных переплётах, которые пахли пылью и временем, свитки, которые она тайком читала по ночам, когда весь замок спал. Теперь от них остались только голые доски да пара забытых тряпок.

Что-то случилось со зданием. Пожар, обвал, землетрясение — она не знала. Похоже, за два года здесь произошло достаточно, а эту часть замка успели разобрать и не успеть собрать заново.

У окна, спиной к ней, стояла принцесса Селестия. На подоконнике рядом с огарком свечи лежал свиток с нетронутой печатью — судя по всему, она как раз собиралась его раскрыть, но что-то её остановило. Может, звук портала, или она просто задумалась. Сансет помнила эту привычку: Селестия иногда замирала у окна на несколько минут, глядя на город, и никто не смел её тревожить.

Она узнала бы этот силуэт где угодно. Слишком много раз видела его со спины — на занятиях, когда принцесса отходила к доске, чтобы записать формулу; на церемониях, когда стояла на балконе, приветствуя подданных; в этом самом книгохранилище, когда проверяла, не засиделась ли её ученица допоздна. Но что-то в позе Селестии сейчас было не таким, как она помнила. Крылья не сложены плотно вдоль боков, а немного, самую малость, приспущены — так пегасы и аликорны стоят, когда устали держать их прижатыми весь день. Хвост лежал неподвижно, как забытая часть тела. За окном, там, где начиналось другое крыло замка, было темно — ни одного огня в окнах лунной половины. Принцесса Луна, видимо, ещё не поднялась после дневного сна. Или ещё не ложилась. Сансет помнила, что та часто бродила по замку в самые глухие часы ночи, и, возможно, лишь это не изменилось.

Сансет не издала ни звука, но уши Селестии повернулись в её сторону раньше, чем она успела заговорить, — тоже уловили скрип пола под непривычным весом четырёх копыт. Она отметила это почти машинально: принцесса не потеряла чуткости за эти годы. Даже уставшая, даже посреди разрушенного крыла, она услышала.

— Сколько прошло? — спросила Сансет. Голос вышел ниже, чем она рассчитывала; горло тоже отвыкло говорить на этой частоте. Несколько лет она говорила человеческим голосом, выше, резче, с другими интонациями, и сейчас он показался чужим, будто она одолжила его у кого-то.

Селестия не обернулась сразу. Крылья на спине чуть шевельнулись — не взмах, просто движение перьев, как бывает у птиц, когда они прислушиваются, — а потом она наконец повернула голову, и Сансет увидела профиль, освещённый огарком свечи. Свет дрожал, и тени на лице принцессы тоже дрожали, отчего оно казалось старше, чем Сансет помнила. Тени под глазами, которых раньше не было, и лёгкая седина у корня рога, там, где у аликорнов обычно седина не появляется вовсе, если только магия не выработана почти досуха. Сансет смотрела на эту седину и чувствовала, как внутри что-то сжимается… не жалость, скорее осознание того, что время здесь шло совсем иначе, чем там. Там она была подростком за партой. Здесь Селестия старела.

— Два года, — сказала она.

Сансет промолчала. Цифра совпадала с тем, что она сама чувствовала внутри — не по календарю, а по весу, — и от этого совпадения почему-то стало не легче, а тяжелее. Словно оба берега одного и того же времени наконец сомкнулись, и спрятаться за разницей часовых поясов больше не выйдет. Два года там, два года здесь, но в сущности… никакой разницы.

Тишина легла между ними ровным слоем, как та извёстка на полках. Сансет вдруг подумала, что тишина в замке была совсем не такой, как в школе. Там она всегда была временной: её нарушал звонок, смех в коридоре, гул машин за окном. Здесь тишина была вещью. Плотной, обжитой, простоявшей тут столетия.

— Ремонт, — Сансет кивнула на леса, просто чтобы не молчать. — Что случилось?

— Обвал крыши в грозу, полтора года назад. — Селестия перевела взгляд обратно на строительную ткань, будто оценивая, много ли ещё осталось. Сансет заметила, как она смотрит на леса — не просто как принцесса, проверяющая работу, а как кто-то, кто слишком часто за последнее время видел свой замок в руинах и уже научился считать ущерб с первого взгляда. — Задело книгохранилище и два этажа под ним. Восстанавливаем по частям, сначала жилые крылья, потом уже архивы.

Это простое, скучное объяснение отрезвило Сансет сильнее, чем любая торжественная речь. Замок не ждал её. Его просто чинили, как чинят любое старое здание, и её возвращение никак не вписывалось в этот график. Она стояла посреди ремонта, как запоздавший гость на свадьбе, когда уже убирают скатерти.

— Ты выросла, — добавила Селестия, снова посмотрев на неё. Не с теплом и не с холодом, скорее тем взором, каким оценивают, не пора ли расчистить копыта. Сансет не знала, что ответить. Она действительно выросла — на пару сантиметров, если мерить по человеческим меркам, — но сейчас, под этим взглядом, снова почувствовала себя той ученицей, которая забыла сдать домашнюю работу и надеется, что наставница не заметит.

— Я хотела вернуться раньше, — бросила Сансет, — подходила к порталу несколько раз, но не проходила…

— Почему?

Сансет задумалась. Она знала ответ, он крутился у неё в голове последние полгода, но произнести его вслух оказалось труднее, чем она ожидала.

— Не знала, что скажу. И… если честно, не знала толком, что здесь вообще произошло за это время. Легче не знать, чем узнать и оказаться неправой.

Она произнесла это и тут же поняла, насколько жалко это звучит. Она столько убеждала себя, что просто ждёт подходящего момента, что нужно подготовиться, что нельзя возвращаться без плана, а на самом деле… просто боялась. Боялась, что её не ждут, что всё изменилось. И что не изменилось ничего.

Уши Селестии слегка прижались назад, будто она физически поморщилась от этого ответа. Сансет слишком хорошо помнила этот жест — так принцесса реагировала, когда кто-то из учеников нёс откровенную чушь на экзамене. Только сейчас этот жест был адресован ей.

— Теперь ты думаешь иначе?

Сансет открыла рот. Около года она репетировала эту речь — сперва перед школьным зеркалом, потом перед тёмным экраном выключенного телефона. Она записала её на диктофон и прослушивала по дороге в школу. Она знала её наизусть, каждую паузу, каждый вдох. А сейчас, стоя на настоящем каменном полу, не могла вспомнить из неё ни единого слова. Вся эта подготовленная речь вдруг показалась ей чужой, как если бы она написала её для кого-то другого.

— Нет, — сказала она.

Что-то дрогнуло возле рта Селестии — не улыбка, скорее готовность к улыбке, которая не состоялась. Она сделала шаг вперёд, копыто мягко стукнуло о камень, и остановилась в двух шагах, не ближе. Крылья на миг раскрылись сантиметров на десять — тот самый жест, которым аликорны иногда прикрывают кого-то или что-то, — но тут же снова сложились, будто она сама себя одёрнула. Сансет заметила это движение и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Когда-то Селестия прикрывала её крылом от холодного ветра на балконе во время урока астрономии. Тогда это казалось естественным. Сейчас — почти невозможным.

— Ты не должна была возвращаться.

— Почему? — голос Сансет сорвался на середине слова. Она ненавидела этот срыв, ненавидела то, как жалобно это прозвучало, но ничего не могла с собой поделать.

— Я… даже не представляю, что тебе ответить. Да и ты, кажется, тоже.

Это не было «убирайся», но и не «останься», скорее что-то третье и такое неудобное, то, что Сансет меньше всего ожидала услышать от принцессы, которая всегда знала, что сказать.

— Мне жаль. Понимаю, этого мало после всего того, что я сделала… но мне жаль.

— Я знаю, что тебе жаль. Знать это — не то же самое, что иметь план, что с этим делать.

Селестия отвернулась к окну, и разговор явно закончился, хотя ни одна из них не произнесла слов прощания. Хвост принцессы качнулся один раз и снова замер. Взгляд её на миг задержался на нераспечатанном свитке на подоконнике — не дольше секунды, но достаточно, чтобы Сансет поняла: что бы ни было написано внутри, читать это сегодня она уже не собиралась. Свиток был с печатью строительной гильдии. Наверное, отчёт о ремонте.

— В жилом крыле тебе найдут комнату, — закончила она, не оборачиваясь. — Моя гвардия проводит. Поговорим утром, когда подниму солнце.

— Спасибо. — Сансет тут же поморщилась от того, как неуместно это прозвучало. Поблагодарить за то, что тебя не выгнали сразу, — что может быть более жалким?

Она развернулась, толкнула тяжёлую дверь магией — рог засветился привычным жёлтым огоньком, будто и не отвыкал, — и на секунду замерла, глядя на это свечение. Два года она не видела этого света, не чувствовала этого тепла над головой, не слышала этого тихого гудения, которое издаёт рог, когда магия проходит через него. А теперь — словно и не было этих двух лет. Тело помнило всё. Интересно, подумала она, помнит ли оно ещё, как колдовать, или только зажигать свет?

Она вышла в коридор, где её уже ждал гвардеец: молодой пегас с настороженно прижатыми к голове ушами, явно мгновение назад получивший инструкции, но не знавший, как их выполнять, не будучи при этом грубым. Сансет посмотрела на него и вдруг поняла, что он, наверное, младше неё. Совсем молодой, может, только-только из учебки. И уже стоит на посту в разрушенном крыле, встречая бывшую ученицу принцессы, про которую наверняка слышал только страшные истории.

— Веди.

Пегас кивнул и двинулся вперёд, стараясь не смотреть на неё слишком пристально.

***

Коридоры, по которым они шли, тоже носили следы ремонта. Местами старый тёмный камень сменялся свежими, ещё светлыми плитами, не успевшими потемнеть от времени, как остальные. Гвардеец шагал впереди, чуть расправив крылья для равновесия на скользкой новой поверхности, и стучал подковами в ровном, безразличном ритме.

— Тебя как зовут? — спросила Сансет просто чтобы не идти в тишине.

— Айронклэд, мэм, — отозвался гвардеец, не поворачивая головы, но уши его дёрнулись в её сторону.

— Давно здесь служишь?

— Полтора года, мэм.

Значит, пришёл уже после ремонта и после её ухода. Не застал ни старое книгохранилище, ни ту версию замка, которую помнила Сансет. Для него она была просто строчкой в срочном распоряжении: сопроводить в гостевое крыло, обеспечить покой, доложить, если что.

На повороте копыто Айронклэда соскользнуло с непривычно гладкой плитки — он качнулся, взмахнул крылом для равновесия и тут же выровнялся.

— Осторожнее. А то напишут в отчёте, что беглая ученица принцессы довела гвардейца до травмы в первый же час после возвращения.

Айронклэд обернулся впервые за всю дорогу. На морде у него было написано такое искреннее недоумение, что уши встали торчком. Шутку он явно не понял и, кажется, всерьёз пытался сообразить, можно ли на такое вообще реагировать при исполнении.

— Со мной всё в порядке, мэм, — сказал он наконец и отвернулся, снова плотно прижав крылья к бокам.

Сансет фыркнула коротко, почти беззвучно, как фыркают, когда что-то забавляет, но смеяться вслух неуместно.

Они свернули в узкий коридор старой части замка. Здесь плитка была обжитой и знакомой. Сансет узнала этот поворот, эту линию карниза, этот скрип половиц под копытами. Раньше она пробегала здесь по десять раз на дню, торопясь на занятия или, наоборот, сбегая с них. Дверь в конце коридора когда-то вела в её комнату.

Гвардеец остановился именно перед ней.

— Вам сюда, мэм, — он толкнул дверь крылом. — Если что-то понадобится, потяните за шнур у изголовья, кто-нибудь придёт.

— Спасибо, — сказала Сансет второй раз за вечер, снова не зная, за что благодарит.

Айронклэд кивнул и ушёл, стуча подковами по старому камню. Звук постепенно растаял в глубине коридора, оставив после себя плотную тишину.

Сансет толкнула дверь рогом.

Внутри было темно. Первым делом в нос ударил запах, и это был не тот запах, что она помнила. Не старые книги, не масло для амулета, не пыльно-сладкий дух комнаты подростка, который слишком много времени проводит взаперти. Пахло свежей краской и новым деревом. Тем же ремонтом, только доведённым здесь до конца.

Она зажгла рог — тусклое жёлтое сияние выхватило из темноты комнату, и Сансет замерла на пороге. Уши поднялись торчком сами собой.

Всё было другим.

Стены — раньше тёмно-бордовые, почти чёрные в тени, помнившие её дыхание по ночам — теперь были бледно-голубыми. Кровать стояла не там, где раньше, а у противоположной стены, застеленная белым покрывалом без единой складки. Полки, на которых она держала книги по продвинутой трансформационной магии, исчезли. Вместо них у окна пристроился письменный стол с аккуратной стопкой чистой бумаги и новой чернильницей, ещё запечатанной сургучом. Кто-то подготовил комнату для гостя, не зная, кто именно здесь поселится.

Ни одной её вещи, ни единого следа. Даже чернильного пятна у двери, которое она сама посадила когда-то и так и не смогла вывести.

Ну, по крайней мере, ковёр не тот же. Старый она ненавидела именно из-за этого пятна.

Сумка, которую Сансет принесла с собой, так и стояла у двери. Она подтащила её магией к кровати и распустила завязки. Внутри, среди сложенной одежды, звякнуло что-то металлическое. Она вытянула из-под свитера плоский прямоугольник с треснувшим экраном — телефон. Подарок Твайлайт с той стороны зеркала. Здесь, без электричества и розеток, он превратился в бесполезный кусок стекла и пластика в тот самый момент, когда она прошла портал. Сансет держала его в сиянии рога дольше, чем следовало, разглядывая тёмный экран. В нём отражалось только смутное жёлтое пятно — свет её собственной магии.

Она сунула телефон обратно на дно сумки, под свитер, и затянула завязки туже, чем требовалось.

Разбирать вещи не было сил. Сансет забралась на кровать, подогнула под себя копыта — так, как делала всегда, сколько себя помнила, совсем не по-человечески, — и легла боком поверх покрывала. Оно даже не смялось. Хвост она подтянула к животу, как в детстве, когда мёрзла в холодных комнатах для учеников.

Потолок тоже был другим. Светлее, чем она помнила, и без старой извилистой трещины над кроватью в форме реки, на которую она смотрела перед сном когда-то.

Два года. Комнату не просто перекрасили — здесь успели забыть саму форму этой трещины, угол падения света от старой лампы, пятно на ковре. Успели жить дальше без неё. Не в разговорах, а буквально. Извёстка скрыла трещину на потолке, краска закрасила пятна на полу, и теперь комната пахла чужим деревом, а не её книгами.

Она не заплакала, только уши сами собой прижались к мордочке и не хотели подниматься, сколько она ни пыталась их расправить.

Свеча у кровати догорела сама собой примерно через час. Сансет не заметила, когда именно уснула. Снилась ей не школа и не Кэнтерлот, а раскрытая дверь книгохранилища, затянутого строительной тканью, и голос из-за ткани, повторявший что-то на языке, которого она не понимала. Он звучал снова и снова, пока она не проснулась в холодном поту от того, что часы на дальней башне пробили шесть.

Комната была не такой тёмной, как должна быть в этот час.

Сансет приподнялась на передних ногах, щурясь.

Свеча у кровати горела ровным жёлтым пламенем. Та самая, что догорела накануне.

***

Солнце в то утро встало неровно. Сансет заметила это ещё до того, как открыла глаза — свет за окном сперва дёрнулся слишком быстро, потом замер на полпути и только после этого двинулся дальше, уже ровным темпом. Она знала этот сбой. Три года училась этому же заклинанию и помнила, как у неё самой первый рывок выходил рваным, стоило потянуть магию через силу. Селестия устала сильнее, чем показывала прошлой ночью.

Она полежала ещё немного, глядя в потолок без знакомой трещины. Воздух в комнате выветрил ночной запах краски, остался только слабый восковой привкус — свеча у кровати пахла ровно так же, как вчера. Сансет покосилась на неё. Она смотрела на огонёк секунду, не больше, потом отмахнулась от этой мысли. Голова после такой ночи соображала туго, а разбираться с магией на пустой желудок она ещё в ученичестве отучилась.

В дверь постучали дважды, коротко.

— Войдите.

Собственный голос прозвучал хрипловато, и она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за два года говорит это слово в стенах замка. Когда-то она кричала «войдите» из-за учебников, не поднимая головы, и Селестия заходила проверить, не уснула ли её ученица над конспектами. Сейчас за дверью стояла не Селестия.

Вошла молодая земнопони в форменном фартуке, с подносом, закреплённым на спине специальной упряжью. Сансет такой конструкции раньше не видела — видимо, новшество. «Удобно: копыта свободны, поднос не дрожит в магии. Надо будет запомнить».

— Завтрак, мэм, — сказала пони, не поднимая глаз. — Принцесса Селестия просила передать, что ждёт вас в малой трапезной через час.

Она поставила поднос на стол, дёрнула ухом в сторону Сансет — то ли любопытство, то ли настороженность, — и вышла, так и не подняв взгляда. «Интересно, что ей про меня рассказали, — подумала она. — Наверняка то же, что и всем новеньким: беглая ученица, корона, демонесса на школьном дворе. А может, добавили что-то новое».

На подносе был овёс с яблочными дольками и кружка травяного настоя. Пар пах мятой и чем-то ещё, незнакомым — цветочным, с лёгкой горчинкой. Сансет принюхалась. Не розмарин и не лаванда, что-то местное, может, из дворцовых теплиц. Она отхлебнула — горьковато, но терпимо. Овёс пошёл легче. Она ела быстро, не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить пустоту в животе. Яблоко хрустнуло на зубах, но сладости она не почувствовала. Голова постепенно прояснялась.

Через час в малой трапезной. С Селестией. И, судя по тому, что принцесса вчера не выставила её сразу, разговор предстоял серьёзный. Сансет попыталась припомнить, что вообще говорят в таких случаях. «Простите, я была неправа» она уже сказала. «Я вернулась, чтобы всё исправить» — как-то слишком пафосно для завтрака. «Как спалось?» — совсем уж нелепо.

Она дожевала овёс, допила настой и поднялась. До трапезной идти минут десять, если не плутать. Она помнила дорогу, и это было странно — после нескольких лет ходьбы на двух ногах копыта сами несли её по знакомым коридорам, будто она никуда не уходила.

***

Однако малая трапезная нашлась не сразу. Сансет по пути свернула не туда — старая привычка тела, помнившего дорогу до прежней трапезной, той, что была здесь до обвала. Новая отстроенная восточнее, и светлый камень стен ещё не успел потемнеть, как в остальном замке. На развилке коридоров гвардеец молча указал крылом в нужную сторону. Тоже был предупреждён заранее.

За дверью слышались голоса. Один — Селестии, более живой, чем ночью. Второй Сансет не узнала: моложе, быстрее, с той характерной интонацией, что бывает у пони, которые говорят чуть громче, чем нужно, потому что боятся, что их перебьют.

Сансет остановилась у двери, не решаясь войти. Уши сами развернулись в сторону разговора.

— …и я всё равно не понимаю, зачем мне это утром, — говорил второй голос. — Если она вернулась, это ваше дело, а не моё.

— Это станет и твоим делом, — ответила Селестия, — потому что вы обе будете жить в одном замке.

Сансет толкнула дверь рогом раньше, чем успела передумать. Петли скрипнули — в новой трапезной, похоже, их ещё не смазали.

За длинным столом, куда более скромным, чем в тронном зале, сидели двое. Селестия — чуть собраннее, чем накануне, с гривой, заплетённой в простую косу вместо привычного свободного потока. Тоже, видимо, следствие усталости: когда сил мало, даже гриву убираешь с глаз, чтобы не мешала. И молодая единорожка, которую Сансет видела впервые.

Той было на вид лет пятнадцать-шестнадцать — почти взрослая, но ещё не вошедшая в полный рост, с угловатыми чертами, которые не устоялись в окончательные пропорции. Тёмно-синяя шерсть, грива цвета зимнего рассвета — розовое с серебром, — и рог заметно длиннее среднего для её возраста: явный знак сильной магии, пока не до конца обузданной. Сансет когда-то сама выглядела так же — слишком много силы в слишком маленьком теле. Она помнила это чувство: будто носишь что-то горячее в копытах и боишься уронить.

Единорожка смерила Сансет взглядом — быстро, оценивающе, с головы до хвоста. Уши её слегка отошли назад: не враждебно, а настороженно.

— Сансет, это Селена Сольстис, моя ученица. Селена, это Сансет Шиммер.

— Я знаю, кто она, — бросила Селена, не отводя взора. Хвост коротко дёрнулся один раз, и она тут же прижала его плотнее к крупу. Сансет заметила это движение и почему-то вспомнила себя в этом возрасте: ты злишься на собственную реакцию, потому что она выдаёт тебя раньше, чем ты успеваешь что-то сказать.

— Приятно познакомиться. — Сансет села на свободное место напротив. Получилось суше, чем она хотела. На столе перед ней стояла чистая тарелка, и она обрадовалась, что пока не надо ничего с ней делать.

— Правда? — фыркнула Селена. — Мне говорили другое про то, как ты обычно знакомишься с новыми ученицами принцессы.

Сансет уловила интонацию. Это было не личное, а скорее отголосок чужих слов — тех, что повторяли слишком много раз, пока Селена не выучила их наизусть. «Сансет Шиммер — та самая, что…» Дальше шли варианты, один страшнее другого. Сансет могла бы продолжить сама, не зная, что именно слышала эта единорожка, — она знала сам репертуар.

Селестия чуть заметно напряглась — радуга в волосах стала ярче, крылья слегка расправились у основания, — но ничего не сказала. Только посмотрела на Селену с тем выражением, которое Сансет слишком хорошо помнила по себе: не выговор, а тихое «остановись сейчас, пока не зашла дальше». Интересно, подумала Сансет, сколько раз этот взгляд доставался ей самой. И сколько раз она его игнорировала.

Селена замолчала. Уши держала всё так же настороженно, а копытом под столом постукивала по полу — Сансет слышала стук сквозь скатерть, этот нервный ритм. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре.

— Справедливо. Я это заслужила.

Она сама удивилась тому, как легко это вышло, без раздражения или желания защититься. Может, потому что она слишком устала спорить с призраком себя самой ещё до завтрака.

Селена моргнула. Стук под столом на секунду затих.

Принцесса Селестия отпила из простой глиняной чашки без узоров и заговорила, меняя тему настолько демонстративно, что стало ясно: разговор о прошлом окончен. По крайней мере на сегодня. Взгляд её на миг скользнул в угол трапезной, где на маленьком столике стояли письменный прибор и стопка чистой бумаги, — быстро, почти незаметно. Сансет проследила за этим взглядом. Бумаги. Много бумаг. Значит, у принцессы было дело, которое она отложила ради этого завтрака.

— У нас проблема с западным крылом. За последние две недели там трижды гасли кристаллы без причины, а вчера один из гвардейцев доложил, что видел в коридорном зеркале отражение, не соответствующее тому, что должно было в нём отражаться.

— Не соответствующее как? — спросила Сансет. Она уже чувствовала, куда клонится разговор, тем самым холодком под гривой, знакомым по ночам, когда колдовала на пределе сил. Холодок пробежал от ушей к хвосту, и она машинально дёрнула крупом, будто сбрасывая его.

— Он видел в зеркале коридор, каким тот был до ремонта, со старыми гобеленами, которых там больше нет полтора года.

Селена махнула гривой — розовое с серебром качнулось, как ветка за окном.

— Я считаю, это просто усталость гвардейца после ночной смены. Такое бывает.

— Такое не бывает, — вклинилась Сансет прежде, чем успела подумать, стоит ли вмешиваться. — Зеркала не показывают прошлое просто так. Для этого нужен источник — что-то, что удерживает старую картину активной.

Обе — и Селестия, и Селена — посмотрели на неё одинаково внимательно. Только выражения эти были разными: у Селестии — узнавание, у Селены — что-то среднее между интересом и раздражением из-за того, что интерес вообще возник.

— Думаешь, это связано с порталом? — спросила Селестия.

Сансет вспомнила свечу, горевшую утром без причины, и запах озона в книгохранилище, который списала на пыль от ремонта. Может, списала зря.

— Я думаю, — протянула она, — что не готова сказать точно. Но хотела бы посмотреть на то зеркало.

— Оно в моём крыле, — быстро сказала Селена. — Рядом с моей комнатой.

Прозвучало это как предупреждение. Не «не суйся», а скорее «это моя территория, и я иду с тобой».

Селестия перевела взгляд с одной пони на другую, и что-то в её лице на секунду смягчилось.

— Значит, решено. Селена покажет тебе зеркало после завтрака. Постарайтесь никого не разбудить в процессе.

***

Коридор западного крыла оказался длиннее, чем она помнила. Новая пристройка, отстроенная взамен обрушившейся части, дышала высокими потолками и незнакомой резьбой по камню вдоль карнизов — растительный орнамент, не тот, что она помнила по старому замку. Там были звёзды и солнца, здесь — листья и цветы. Кто-то из новых строителей принёс свой стиль. Сансет вела магией по стене на ходу, чувствуя свежий шов между старым камнем и новым — чуть более шершавый, ещё не отполированный веками прикосновений.

Селена шла впереди. Шаг у неё был быстрее, чем требовал обычный темп, и Сансет пришлось прибавить ходу. Она поймала себя на мысли, что это, кажется, специально — маленькая проверка: погонишься или отстанешь?

— Ты злишься, что я иду смотреть это зеркало в твоё крыло? — спросила Сансет ей в спину.

— Я не злюсь. — Уши Селены прижались чуть плотнее к голове. — Просто не понимаю, зачем принцессе Селестии вообще было нужно тебя звать. У нас своя гвардия, архивариусы и специалисты по артефактам.

Сансет отметила это «у нас». Не «у неё», не «у принцессы». У нас. Девочка жила здесь несколько лет и уже считала замок своим. Интересно, подумала Сансет, считала ли она его своим в таком же возрасте. Кажется, да. Только «свой» тогда означало «принадлежащий мне по праву», а не «место, где я живу». Разница, на которую у неё ушло чуть больше, чем следовало, чтобы её понять.

— Она меня не звала, я сама пришла. Принцесса об этом узнала ровно в ту секунду, как я появилась из зеркала.

Селена замедлила шаг ровно настолько, чтобы Сансет могла поравняться с ней. Потом покосилась, не поворачивая мордочки полностью, только скосив глаз. Сансет знала этот взгляд: так смотрят, когда пытаются понять, не врёт ли собеседник, и одновременно делают вид, что ответ не слишком важен.

— Так это правда ты, — вздохнула Селена. В её голосе что-то изменилось — ушла резкость первых фраз. — То есть я имею в виду — ты сама наделала эти… — она неопределённо повела рогом в сторону коридора, — штуки.

— Да. Не специально. Магия иногда оставляет следы, если её резко обрывают. Ситуация с порталом — это и есть такой резкий обрыв. Как дверью хлопнуть, только дверь — это проход между мирами.

— Мило. — Селена произнесла это без выражения, но хвост у неё снова дёрнулся, и на этот раз она не стала его прижимать. — Значит, теперь я живу рядом с домом с привидениями, потому что тебе когда-то приспичило сбежать через зеркало.

Сансет услышала злость в её голосе, но злость была какая-то тонкая, ненастоящая, будто она злилась не на конкретную пони, а на ситуацию, в которую её впутали без спроса.

— Я не сбегала. — Голос вышел тише, чем она хотела. — Меня изгнали. Это разные вещи.

— Я слышала другую версию.

— Какую?

— Что ты пыталась захватить корону силой и превратилась в какое-то чудовище на школьном дворе в мире людей. — Она снова покосилась, теперь уже дольше, не скрываясь. — Гвардейцы старой смены до сих пор это рассказывают новичкам. Подкрепляют спецэффектами…

Сансет прыснула.

— Ну, это тоже правда. Просто не вся.

Селена ничего на это не ответила, но темп её шагов замедлился: теперь она шла рядом, а не впереди. Сансет заметила, что пол здесь снова сменился — пошёл старый тёмный камень, вытертый посередине тысячами копыт. Значит, пристройка кончилась. Дальше был старый замок.

Воздух здесь пах иначе. Не известкой, а пылью и временем и… чем-то ещё, едва уловимым, металлическим. Тем самым запахом, который Сансет почувствовала в книгохранилище ночью.

Она невольно замедлила шаг, принюхиваясь. Селена заметила.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она, и в голосе у неё впервые прозвучало что-то помимо раздражения. Любопытство.

— Запах озона. Слабый, но есть.

— Я думала, мне кажется, — призналась Селена. — Он здесь уже пару недель. То появляется, то пропадает. Принцесса говорит, что это остаточная магия после обвала, но…

— Но обвал был полтора года назад, — закончила Сансет. — За это время остаточная магия должна была рассеяться.

Селена посмотрела на неё уже без прежней настороженности, скорее оценивающе, как если бы она подтвердила её собственную догадку, которую единорожка боялась произнести вслух.

— Зеркало там, — сказала она, кивая вперёд, — за поворотом. Идём.

И пошла первой, но теперь уже не так быстро. Сансет двинулась следом, чувствуя, как холодок под гривой становится отчётливее с каждым шагом. Не страх, больше узнавание. Когда входишь в комнату и чувствуешь, что здесь уже кто-то есть, хотя глаза ещё никого не видят.

***

Зеркало оказалось встроенным прямо в стену, между двумя незажжёнными светильниками. Старая бронзовая рама, покрытая зеленоватой патиной, с резьбой в виде витых лоз — такие узоры Сансет помнила по довоенным гравюрам в архиве. Не кэнтерлотская геометрия, не звёзды и солнца, а что-то более древнее, может, ещё от первых строителей замка.

Она остановилась перед ним, и уши сами прижались к голове от того самого холодка под гривой, который она уже чувствовала ночью в книгохранилище. Где-то рядом была активная магия. Не её собственная, но такая, с которой она была связана.

В стекле отражался обычный коридор: новая резьба по карнизам, свежий камень, никаких гобеленов прошлого. Всё как положено.

— Но, говорят, здесь обычно не так, — вставила Селена, вставая рядом. Хвост у неё снова подрагивал — мелко, часто, как у кошки перед прыжком. — Гвардеец клялся, что вчера видел старые гобелены. А позавчера горничная сказала, что видела в отражении саму себя, только старше, лет на десять.

Сансет протянула копыто и коснулась рамы. Металл оказался неожиданно тёплым — не нагретым снаружи, а будто греющимся изнутри, как камень, который долго лежал на солнце. Светильники рядом не горели уже несколько часов, а рама была тёплой.

— Оно тёплое, — заметила она.

— Оно всегда тёплое. — Селена снова тряхнула гривой. — Я думала, это нормально. Тут ветка отопления рядом проходит.

Сансет провела рогом вдоль края рамы, не касаясь стекла. Кончик рога покалывало — тот же отклик, что и в книгохранилище, только здесь сильнее, отчётливее. Она принюхалась. Запах озона стал гуще. И покалывание было не просто знакомое, а её. Так бывает, когда проводишь рогом по старому собственному заклинанию: магия узнаёт тебя раньше, чем ты узнаёшь её.

Она отдёрнула рог… и замерла.

На долю секунды, меньше мгновения, в стекле мелькнуло что-то другое. Её… собственное лицо, только моложе. С тем самым выражением, которое она помнила по фотографиям из школьного альбома и по снам, от которых просыпалась в холодном поту: искажённое яростью, с темнотой вокруг глаз. Как будто изнутри разгорался пожар.

Стекло снова стало обычным.

Сердце запнулось и пошло дальше, уже быстрее. Сансет почувствовала, как под шерстью проступает испарина.

Селена смотрела на неё.

— Что там было?

Сансет помолчала, выравнивая дыхание. Вдох. Выдох. Голос, когда она наконец заговорила, прозвучал глуше, чем она рассчитывала:

— Я. Старая версия меня.

Селена не стала шутить и не съязвила. Она просто стояла рядом, глядя то на зеркало, то на Сансет. В её взгляде не было ни настороженности, ни злости, только тревога, слишком взрослая для пони её возраста.

— Это плохо? — спросила она тихо.

Сансет перевела взгляд на своё отражение — обычную, сегодняшнюю, усталую себя, с тёмными кругами под глазами после такой тяжёлой ночи. На секунду ей показалось, что отражение запаздывает: она моргнула, а отражение — на долю мгновения позже. Может, просто усталость. А может, нет.

— Не знаю. Но нужно выяснить, прежде чем это увидит кто-то ещё.

Селена Сольстис ждёт своего часа

Селена не произнесла ни слова, пока они шли обратно от зеркала, и это молчание было другим, чем то, с которым она вела Сансет туда, — не колючим, а каким-то придавленным, будто она несла что-то тяжёлое и боялась расплескать.

— Ты видела то же самое? — спросила Сансет, когда коридор с новой резьбой закончился и начался старый, тёмный камень.

— Я видела твоё лицо. — Селена не смотрела на неё. — Не знаю, то же самое или нет. Я не знаю, как оно должно было выглядеть.

Хвост у неё всё ещё подрагивал реже, чем у зеркала, но не переставал совсем. Сансет поймала себя на том, что следит за этим дрожанием краем глаза, как следят за чем-то неуловимым.

— Нужно рассказать Селестии.

— Это очевидно. — В голосе Селены на миг проступила прежняя резкость, но тут же осела. — Я не об этом молчу.

— А о чём?

Селена остановилась у поворота, там, где утренний свет уже пробивался сквозь узкое окно и ложился полосой на тёмный камень.

— О том, что если это правда как-то связано с тобой, то принцесса, наверное, знала, что рано или поздно это всплывёт, и всё равно ничего мне не сказала.

Сансет моргнула. Слова Селены легли рядом с её собственной, ещё не оформленной мыслью — той, что крутилась у неё с той секунды, как Селестия произнесла «два года» тем ровным голосом, каким объявляют время, а не пережитое.

В малой трапезной Селестия уже не сидела за столом, она стояла у окна, той же позой, что и ночью, только крылья теперь были собраны плотнее, будто за утро она успела взять себя в копыта заново.

— Ну? — спросила она, не оборачиваясь, и в этом «ну» было больше усталости, чем нетерпения.

— Зеркало показало моё лицо, — поделилась Сансет. — Старое, с выпускного.

Крылья Селестии дрогнули едва заметно, одним движением пера.

— …На долю секунды.

— И что ты почувствовала при этом?

Вопрос был не праздный. Сансет узнала интонацию, с какой её бывшая наставница спрашивала на уроках, когда хотела не факт, а честность.

— Что оно меня узнало раньше, чем я его. Как будто это не отражение чего-то внешнего, а… моё.

Только теперь Селестия обернулась. Тени под глазами казались темнее при дневном свете, чем ночью при свече, — или просто дневной свет был безжалостнее.

— Я боялась, что ты это скажешь.

— Значит, вы знали.

— Я подозревала. — Селестия отошла от окна, копыта простучали по камню медленно, без прежней размеренности. — В книгохранилище, где стоял портал, последний год начали происходить странности задолго до твоего возвращения. Мерцающий свет кристаллов без причины. Голоса, которые слышали строители, работавшие в ночную смену, они списывали на суеверия. Я не настаивала на другом объяснении, потому что настоящее объяснение означало бы признать, что часть тебя, возможно, застряла здесь после того, как ты прошла портал.

Селена, стоявшая у двери, шумно выдохнула носом.

— Вы знали и ничего мне не сказали, — рвано выдала она, и в голосе прозвучало не обвинение ученицы, а что-то более личное, задетое.

— А я должна была тебе о чём-то доложить? — Принцесса посмотрела на неё прямо, без снисхождения. — Не забывайся, Селена Сольстис. Разницу между «знать по необходимости» и «знать по праву» тебе ещё предстоит выучить.

Сансет молчала, глядя на них обеих. Впервые за этот день ей показалось, что она видит именно принцессу и её ученицу, а не просто двух пони, как до этого выглядело со стороны.

— Что теперь? — спросила она вслух.

Селестия подошла к небольшому шкафу у стены — Сансет не помнила его здесь раньше, ещё одна деталь новой мебели поверх старой комнаты — и достала оттуда лист плотной бумаги, чернильницу и перо.

— Теперь я напишу письмо, которое откладывала последние несколько лет.

***

Сансет и Селена ушли — по обоюдному, не произнесённому вслух согласию, что этот момент не для свидетелей, — и принцесса Селестия осталась одна за столом, глядя на чистый лист дольше, чем требовалось, чтобы просто начать.

Перо она держала в магии над чернильницей, и жёлтое свечение вокруг него подрагивало — не от слабости, у неё хватало сил на что угодно, а от того особого рода нерешительности, которая не имеет отношения к магической силе.

Она успела написать «Дорогая Твайлайт» и остановиться.

За два года она отправляла Твайлайт сотни писем: о государственных делах, о архивах, однажды даже рецепт пирога, который просила Пинки Пай через неё передать. Ни одно из них не начиналось с такой паузы.

Дело было не в том, что сказать… Стоило написать имя «Сансет Шиммер» на этом листе, и оно переставало быть чем-то, что случилось два года назад и закончилось. Оно снова становилось настоящим временем, требующим ответа.

«Твайлайт», — написала Селестия наконец, зачеркнув «Дорогая» одной чертой, — и тут же одёрнула себя: зачёркивать письмо принцессе не пристало, лучше переписать. Она отложила испорченный лист в сторону, взяла новый.

На этот раз получилось быстрее. Если тянуть ещё, то тянуть придётся до бесконечности, а зеркало в западном крыле не станет ждать её нерешительности.

Она писала о находке коротко, по-деловому — сухие факты о зеркале, о голосах, о вспышке в отражении, — и только в последнем абзаце позволила себе отступить от протокола:

«Сансет Шиммер вернулась вчера вечером без предупреждения. Я не знаю ещё, что это значит для неё и для меня, но, кажется, что бы это ни было, тебе стоит быть в курсе раньше, чем позже. Ты знаешь её иначе, чем я, — возможно, даже лучше. Твайлайт, мне бы пригодился кто-то, кто помнит её не только по донесениям королевской гвардии».

Она перечитала последнее предложение три раза, прежде чем решить не вычёркивать его.

Запечатав письмо, Селестия позвала стражника у двери и, вручая свиток, на миг задержала его в своей магии дольше положенного, будто давая себе последний шанс передумать.

— Немедленной почтой. В замок Дружбы, лично в руки принцессе Твайлайт Спаркл.

Стражник кивнул и вышел, и Селестия осталась одна в комнате, где на подоконнике так и лежал первый, зачёркнутый лист, который она не решилась выбросить.

***

Письмо долетело до замка Дружбы в Понивилле к вечеру того же дня — пегас-гвардеец из ночной смены гнал почти без остановок, и когда он приземлился у главных дверей замка, крылья у него дрожали от усталости сильнее, чем положено для официального курьера.

Спайк принял свиток у двери, привычно щурясь на печать — фиолетовый воск с оттиском солнца означал «срочно, лично Твайлайт», и такие письма в последний год приходили нечасто.

— Твайлайт! — крикнул он через холл, взбираясь по лестнице с той неуклюжей скоростью, с какой драконы бегают вверх. — От принцессы Селестии, срочное!

Твайлайт нашлась в библиотечном крыле замка. Она перестраивала его уже третий раз за два года, недовольная то освещением, то расположением карточных каталогов, и сейчас явила мордочку из свежераспакованных ящиков с книгами, привезёнными накануне из Мэйнхэттена.

— Срочное как «извержение вулкана» или срочное как «принцесса хочет обсудить протокол банкета»?

— Не знаю, я не читал. Но пегас, который его принёс, выглядел так, будто летел без остановок с рассвета!

Это заставило Твайлайт вытянуться. Она взяла свиток магией, сломала печать, и с первых же строк — сухих, деловых, о зеркале и голосах в коридоре — её уши постепенно поднимались всё выше, а под конец, на последнем абзаце, замерли совсем.

— Спайк, — сказала она тихо, — Сансет вернулась.

Наступила пауза — не долгая, но ощутимая, — во время которой Спайк молча смотрел на неё, явно взвешивая, какая реакция сейчас уместнее: радость или тревога.

— Это же хорошо? — спросил он наконец, с той осторожной интонацией, с которой спрашивают, если не уверены в ответе.

— Не знаю. — Твайлайт перечитала письмо ещё раз, уже медленнее. — Принцесса пишет, что не знает, что это значит для неё самой. Значит, точно не знаю и я.

Она свернула свиток, но не отложила, а продолжала держать его в магии, будто боялась выпустить из виду, как будто бумага могла исчезнуть, если её не удерживать.

— Ты же писала ей.

— Писала. Год назад перестала. — Твайлайт опустилась на ближайший ящик с книгами, не заботясь о том, что садится на непроверенную упаковку. — Мы ведь не поссорились, просто… нечего стало писать. У неё своя жизнь, у меня своя. С какого-то момента письма превратились в «у меня всё хорошо, а у тебя?» без единой настоящей мысли внутри. Мне было стыдно это признавать, и я решила, что лучше подожду, пока появится что-то, действительно стоящее письма.

— И?

— И так и не появилось. — Твайлайт посмотрела на свиток в своей магии. — А теперь этого слишком много сразу.

Она поднялась, обошла ящики кругом — привычка расхаживать, когда мысли не складывались в порядок, — и наконец остановилась у окна, глядя в сторону Кэнтерлота, хотя гора отсюда была не видна, скрытая линией леса.

— Нужно съездить. Отвечать письмом будет грубо по отношению к Сансет и принцессе Селестии.

— А остальные? — спросил Спайк, кивая в сторону города, где, как они оба знали, в это самое время Пинки Пай наверняка готовила что-то к завтрашнему открытию нового кафе, Рэйнбоу Дэш тренировалась к отборочным Вандерболтов, Рэрити заканчивала эскизы для клиентки из Мэйнхэттена, а Эпплджек с Флаттершай возились с фермой, где после недавнего урагана чинили изгородь.

Твайлайт помолчала, взвешивая.

— Я… скажу им, — решила она. — Но поеду сначала одна. Если Сансет действительно там, я не хочу, чтобы её первая встреча со всеми сразу превратилась в… — она не договорила, подбирая слово, — в делегацию.

Спайк кивнул, соглашаясь, хотя по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как долго удержит эту новость в секрете от Пинки Пай, чей нюх на важные события в жизни друзей граничил с магическим чутьём.

— Когда выезжаешь?

— Завтра с рассветом. — Твайлайт снова развернула письмо, перечитывая последнюю строчку — про кого-то, кто помнит Сансет не только по донесениям гвардии, — и что-то в её лице разгладилось. — Пошли сообщение остальным сегодня вечером. Просто что уезжаю в Кэнтерлот по делам Селестии. Про Сансет пока ни слова. Это не то, что стоит узнавать из письма.

***

Сансет Шиммер нашла архив не там, где ожидала.

Старое книгохранилище, где она появилась вчера ночью, было опечатано лесами и тканью — работать там сейчас было нельзя, и молодая земнопони на входе в коридор вежливо, но твёрдо указала ей в другую сторону: временный архив разместили в бывшей оружейной, в восточном крыле второго этажа.

Оружейная оказалась низким залом с рядами шкафов вместо стоек для копий, и пахло там не порохом и маслом, как, наверное, пахло раньше, а пылью и той особой затхлостью, которая бывает у бумаги, слишком долго пролежавшей без воздуха.

За конторкой у входа сидел пожилой единорог с очками, съехавшими на кончик носа, и что-то методично штамповал печатью на стопке карточек.

— Кхм. — Сансет останавилась перед конторкой. — Мне… нужны записи о старом зеркале в западном крыле. Эм… довоенном, с бронзовой рамой.

Единорог поднял на неё глаза поверх очков, и что-то в его взгляде изменилось — узнавание, за которым тут же последовала осторожность, как у пони, который вспомнил неприятную историю и решил не подавать виду.

— Архивариус Инквелл, — представился он, не отвечая сразу. — Вы, если не ошибаюсь, мисс Сансет Шиммер.

— Ошибаетесь редко, судя по вашему лицу.

Он позволил себе суховатую полуулыбку.

— Ваше дело здесь, в архиве, занимает отдельную полку, — сказал он. — Не самую приятную для чтения, если позволите личное замечание.

— Не сомневаюсь. Меня интересует зеркало, а не моё личное дело.

— Одно к другому имеет отношение больше, чем вам, возможно, хотелось бы. — Инквелл поднялся и повёл её вглубь зала, между шкафами, к дальней стене, где хранились самые старые тома, судя по потемневшим переплётам.

По дороге он не удержался — или, может, счёл это частью вежливости, положенной вернувшейся ученице принцессы, — и заговорил снова, тоном пони, привыкшего делиться справками, даже когда о них не просят напрямую.

— Вы, вероятно, не в курсе последних перемен, мисс Шиммер. Столица изменилась сильнее, чем кажется по одному коридору и одной трапезной. Принцесса Твайлайт получила собственный замок в Понивилле почти сразу после вашего исчезновения — Древо Гармонии, если вам это название о чём-то говорит, обратилось в кристаллический замок, событие, о котором писали даже иностранные хроники. Она с тех пор официальная принцесса Дружбы, хотя, по слухам, титул раздражает её едва ли не больше, чем радует.

— Твайлайт — принцесса, — повторила Сансет, чувствуя, как эта новость укладывается в голове неровно, не так, как должна была бы укладываться простая справка.

— Уже почти год как. — Инквелл покосился на неё, будто оценивая, стоит ли продолжать, и решил, что стоит. — Была ещё история с фальшивой принцессой из какого-то отдалённого королевства, зимняя катастрофа, чуть не остановившая времена года навсегда, — я, признаться, слежу за такими вещами скорее из профессионального любопытства, чем из личного интереса, но замолчать о них было бы странно.

— Я не слышала об этом.

— Зимняя катастрофа случилась в первую же зиму после вашего ухода. — Инквелл остановился у нужного шкафа, но не спешил его открывать, явно довольный тем, что нашёл благодарного, пусть и ошарашенного слушателя. — Полагаю, для вас это прозвучит странно, но большая часть Эквестрии почти забыла эту историю за суетой последующих лет — так уж мы, пони, устроены: пережитое быстро превращается в застольный анекдот, если никто не пострадал слишком серьёзно.

Сансет ничего не ответила, чувствуя себя так, будто ей вручили карту местности, где половина дорог проложена заново, а другая половина закрыта на ремонт, и ни один ориентир не совпадает с тем, что она помнила.

Он снял с полки тонкую книгу в кожаном окладе, сдул с неё пыль — жест настолько театральный для архивариуса, что Сансет заподозрила в нём привычку, отработанную на годы вперёд для эффекта, — и раскрыл на середине.

— Зеркало установлено при короле Санта-Хуфе, — начал он, водя копытом по строчкам. — Предназначалось не для порталов, а для наблюдения — некая ранняя форма прорицания, ныне утраченная как техника. Считалось, что оно показывает не будущее и не прошлое, а «то, что осталось незавершённым».

— Незавершённым, — снова повторила за ним Сансет.

— Формулировка автора книги, не моя. — Инквелл поправил очки. — Расплывчато, я понимаю. В своё время это трактовали как способность зеркала показывать дела, которые начаты, но не доведены до конца, — незакрытые долги, невыполненные клятвы. Считалось опасным инструментом и, судя по всему, было запечатано вскоре после установки. Как оно снова оказалось активным — вопрос не ко мне.

Сансет почувствовала, как холодок под гривой, тот же, что у зеркала, снова прошёл по спине, но на этот раз не от магии, а от смысла слов.

Незавершённое.

Она ушла два года назад, не закончив ничего — ни разговора с Селестией, ни примирения с той версией себя, которая осталась гореть яростью на школьном дворе. Если зеркало показывало именно это — оно выбрало её не случайно. Оно ждало возвращения того, кто наконец решится закончить.

Она невольно вспомнила — не к месту, но упрямо — человеческий мир, тот последний год, когда переписка с Твайлайт через волшебный дневник ещё была частой, почти ежедневной, а потом стала через раз, потом раз в неделю, а потом сама Сансет перестала писать первой, и Твайлайт, кажется, тоже перестала ждать первой строчки от неё. Ни ссоры, ни объяснения — просто тишина, убывающая, как отлив, и Сансет тогда сказала себе, что так даже лучше, потому что меньше нужно объяснять. Теперь, сидя над столетней книгой про незавершённые дела, она подумала, что это молчание тоже, возможно, где-то числится по тому же счёту. Может, зеркало не разбирает между магическими клятвами и просто оборванной перепиской, и для старой рамы всё, что не доведено до конца, выглядит одинаково.

Она тряхнула гривой, отгоняя мысль, — не время сейчас разбираться в переписке, когда под боком лежит книга о заклинании, способном покалечить кого-то помимо неё самой, — и вернулась к странице.

— Есть записи о том, кто его запечатал? — спросила она вслух, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько сильно эта мысль её задела.

— Записи есть, — сказал Инквелл, листая дальше, — но неполные. Половина страниц утрачена ещё до пожара сто с лишним лет назад, вторая половина потерялась при переезде архива после обвала крыши. — Он взглянул на неё поверх очков снова. — Если хотите знать моё личное мнение, мисс Шиммер, а не архивную справку — обвал случился ровно в той части здания, где хранились документы о зеркале. Совпадение это или нет, я судить не берусь. Я всё-таки архивариус, а не прорицатель.

Он произнёс это ровным, почти скучающим тоном, но Сансет заметила, как его собственные уши прижались на миг назад — будто сам факт произнесённого вслух совпадения ему не нравился.

— Можно мне посмотреть уцелевшие страницы?

— Разумеется. — Он протянул ей книгу, но не отпустил её сразу из своей магии, и на секунду между ними повисло странное перетягивание, прежде чем он всё-таки отпустил. — Только оставьте пометки на отдельном листе, не в самой книге. Некоторые здесь считают, что документы о вашем деле и без того слишком часто переписывают заново.

Сансет не нашлась что на это ответить и просто кивнула, унося книгу к дальнему столу у окна.

***

Свет за окном архива падал косо. Сансет успела прочитать меньше половины уцелевших страниц, прежде чем поняла, что уже перевалило за полдень, а её желудок начал напоминать о себе тихим, но настойчивым урчанием.

Записи оказались отрывочными — обрывки заклинаний на устаревшем понийском, полустёртые пометки на полях, сделанные явно другим копытом, чем основной текст, — и ни одна не давала ответа, как именно запечатать зеркало заново. Только намёки: «требует присутствия начавшего», «не разрушать раму — заключить в ней», «опасность для другого, если начавший не завершит сам».

Другого.

Сансет перечитала эту строчку три раза, чувствуя, как холодок под гривой становится настойчивее.

Если зеркало «опасно для другого», а не только для того, кто его активировал, — значит, кто-то, оказавшийся рядом, рисковал не меньше самой Сансет. И рядом с зеркалом, кроме неё, стояла ровно одна пони.

Селена Сольстис.

***

Сансет нашла её не сразу — расспросив дважды не тех гвардейцев, — и в итоге обнаружила не в комнате и не в классе, а в маленьком внутреннем дворе, зажатом между двумя крыльями замка, там, где раньше, помнила Сансет, был просто заросший сорняками пятачок земли, а теперь разбили нечто вроде сада — молодые деревца, ещё подвязанные к кольям, и клумба, явно посаженная недавно, судя по свежей земле.

Селена сидела на низкой каменной скамье, её рог светился слабым, неровным светом — она пыталась поднять в воздух простой камешек и раз за разом роняла его, каждый раз чуть более раздражённо, чем в предыдущий.

— Не туда вкладываешь усилие, — хихикнула Сансет, подходя.

Селена вздрогнула, уронив камешек в очередной раз, и повернулась резко, прижав синие уши.

— Никто не просил твоих комментариев.

— Я же не критикую. — Сансет села на скамью рядом, не слишком близко. — У тебя рог сильнее, чем у большинства взрослых единорогов, это видно с одного взгляда. Здесь проблема не в силе. Ты пытаешься удержать камень мышцами, а не намерением, потому что боишься его уронить, а от этого страха роняешь ещё сильнее.

Селена посмотрела на неё с подозрением.

— Я делала так же в твоём возрасте. Только у меня получалось достаточно хорошо, чтобы никто долго не замечал, что я делаю это неправильно, пока не стало поздно.

Настороженность в лице Селены приобрела другой оттенок, ближе к любопытству.

— Ты за этим меня искала? Учить, как держать камень?

— Нет, — сказала Сансет, но, помолчав, добавила: — Хотя, раз уж заговорили: откуда ты вообще здесь? Архивариус мне все уши прожужжал про принцесс и катастрофы, а про то, откуда у Селестии новая ученица, — ни слова.

Селена тряхнула крупом.

— Из Клаудсдейла, если тебе это важно. Селестия заметила меня на общем экзамене два года назад — сказала, такой рог раз в поколение бывает, и что оставлять его без присмотра — преступление против магии как таковой. — Это было сказано ровно, без гордости и без обиды, как заученная формулировка, которую она повторяла уже слишком много раз перед разными гостями двора. — Формально я не наследница трона и никогда ею не буду. Просто ученица, как ты когда-то.

— Не совсем как я. — Сансет невольно улыбнулась одним уголком рта. — Я явилась сама, требуя внимания. Тебя же выбрали.

— Иногда не знаю, что хуже, — в голосе Селена прозвучало что-то похожее на настоящую усталость, а не подростковую браваду. — Явиться самой — по крайней мере, это твой выбор. А меня просто в один день забрали из дома, потому что кто-то решил, что мой рог — общественное достояние.

Сансет промолчала, не находя, что на это ответить так, чтобы не прозвучать снисходительно, и через секунду вернулась к тому, ради чего пришла.

— Я нашла кое-что в архиве. Про зеркало. Там сказано, что оно опасно не только для того, кто его активировал, но и для того, кто окажется рядом.

Хвост Селены дёрнулся один раз, резко, и тут же замер, будто она силой воли остановила его.

— То есть для меня?

— Возможно. Не знаю точно, что это означает практически, но не хочу, чтобы ты подходила к нему одна, пока мы не разберёмся.

— А если я уже подходила? — спросила Селена, и в этом прозвучало что-то, что заставило Сансет насторожиться по-настоящему.

— Что значит «уже»?

Селена сначала помолчала, глядя на клумбу перед собой, на молодые деревца, подвязанные к кольям. Сансет вдруг подумала, что этот сад, наверное, разбили примерно тогда же, когда Селена появилась в замке, и что деревца тоже ещё не устоялись в собственной форме, совсем как она сама.

— Прошлой ночью я не могла уснуть и пошла посмотреть на него… но ничего не увидела. — Она бросила это слишком быстро, и уши у неё чуть дёрнулись — тот самый жест, который Сансет уже научилась читать за один день: не совсем ложь, но и не вся правда. — Просто зеркало. Обычный коридор.

Сансет не стала давить — по опыту она знала, что если надавить сейчас, Селена замкнётся окончательно, — но отложила эту недосказанность в памяти, как откладывают в сторону нить, за которую потом придётся дёрнуть.

— Хорошо, — сказала она вместо этого. — Тогда с сегодняшнего дня — вместе или никак. Не знаю, во что это выльется, если ты окажешься рядом с ним одна в следующий раз.

Селена посмотрела на неё дольше, чем требовалось для простого согласия, будто взвешивала, вписывается ли забота в ту версию Сансет, которую ей описывали гвардейцы старой смены.

— Ладно. Вместе так вместе.

Она снова подняла камешек в воздух магией — на этот раз он держался ровнее, дольше, прежде чем упасть, — и обе сделали вид, что не заметили, насколько это было связано с разговором, а не с техникой.

***

Принцессу Луну Сансет встретила не там, где ожидала, и не тогда.

Солнце уже клонилось к закату, когда она, возвращаясь от Селены к себе, свернула не в тот коридор — привычка тела, помнившего расположение комнат по старой карте, — и оказалась у двери, ведущей на одну из открытых террас восточного крыла, откуда был виден закат над горами.

Луна стояла там одна, глядя на солнце, которое медленно садилось, — не то чтобы неправильно, но с той же лёгкой рваностью движения, какую Сансет заметила утром при восходе. Крылья её, в отличие от Селестии, были расправлены полностью, ловя вечерний ветер.

— Оно всегда садится немного не так, когда моя сестра устала, — сказала Луна, не оборачиваясь, тем же образом, каким вчера ночью Селестия узнала о приходе Сансет по звуку шагов. — Я вижу это лучше, чем она сама, потому что стою рядом с ним каждый вечер.

Сансет замерла у двери, не решаясь ни войти, ни уйти.

— Принцесса Луна…

— Сансет Шиммер. — Луна наконец повернула голову. Взгляд у неё был другим, чем у её сестры, — не тяжёлым от усталости, а прямым, оценивающим без снисхождения. — Мы не разговаривали толком ни разу за все годы твоего ученичества. Ты боялась меня тогда.

— Не боялась… — начала отрицать Сансет, но уши её предательски дёрнулись, признавая обратное раньше, чем язык успел соврать до конца.

Луна издала короткий звук, не смех, но что-то близкое.

— Все боялись. Я привыкла. — Она снова повернулась к закату. — Я не смогла вчера тебя встретить, потому что была в другой части замка и разбиралась со сходной странностью в подземельях под восточной башней. Тени там начали вести себя не так, как им положено, примерно в то же время, когда, по словам моей сестры, ты прошла через портал.

Сансет почувствовала, как холодок под гривой возвращается уже в третий раз за день.

— Тени?

— Да. Ложились не в ту сторону от источника света. Незначительная деталь, которую заметила бы разве что я — работа с тенями ближе к моей части магии, чем к её. — Луна посмотрела на неё снова, и на этот раз в её взгляде было нечто вроде оценки нового собеседника, а не старой ученицы. — Не думаю, что это совпадение, Сансет Шиммер. Полагаю, ты тоже так не думаешь, раз твои уши прижимаются каждый раз, когда кто-то произносит слово «совпадение» в твоём присутствии.

Сансет невольно фыркнула. Не столько от смешного, сколько от того, что её так метко поймали.

— Не думаю, — согласилась она. — Зеркало в западном крыле показывает старую версию меня. Архив говорит, что оно связано с чем-то незавершённым. Если тени под башней сдвинулись в ту же ночь — вероятно, это одна и та же трещина, просто с разных сторон замка.

— Трещина, — повторила Луна, будто пробуя на вкус. — Хорошее слово для этого. Замок не рухнул случайно тогда, мисс Шиммер, что бы ни говорила официальная версия про грозу. Мы обе — я и сестра — сочли грозу достаточным объяснением для гвардии и для прессы. Между собой мы обе знали, что часть здания обрушилась там, где магический фон был почему-то выше нормы уже несколько месяцев до этого. Мы списали это на старость самого здания.

— А теперь не списываете.

— А теперь ты здесь, — сказала Луна, — и старость здания внезапно кажется куда менее удобным объяснением.

Она помолчала, глядя, как последний краешек солнца скрывается за горами, и рог принцессы засветился слабым синим светом — начало вечернего ритуала, который Сансет никогда не видела так близко, только слышала о нём в теории на уроках, много лет назад.

— Могу я спросить тебя нечто личное, Сансет Шиммер? — бросила Луна, не прерывая заклинания.

— Конечно, принцесса.

— Ты знаешь мою историю. Полностью, а не ту версию, которую рассказывают жеребятам перед сном.

— Знаю, — осторожно сказала Сансет, не понимая, к чему она клонит.

— Тогда ты знаешь, что я тоже была той, кем боятся стать. Не метафорически, а буквально — тьма, вселившаяся в живое существо, изгнанная на луну на тысячу лет, вернувшаяся, чтобы попытаться снова. — Луна произнесла это ровно, без надрыва, будто пересказывала чужую биографию, слишком давно ставшую привычной, чтобы ранить. — Разница между нами в масштабе и в количестве лет, которые потребовались, чтобы простить себя, но не в природе того, что случилось.

Сансет промолчала, чувствуя, как слова Луны укладываются рядом с находкой из архива — незавершённое, то, что осталось после ярости, — слишком точно, чтобы быть просто утешением.

— Я говорю это не для утешения, — продолжила Луна, будто поразительно точно прочитав эту мысль. — Я говорю это потому, что если зеркало действительно ищет незавершённое, оно, возможно, ищет не только твоё. Тысяча лет — достаточный срок, чтобы оставить не одну трещину в старом камне. Замку не привыкать хранить не до конца похороненную ярость под полами и за гобеленами.

— Вы думаете, там не только я?

— Я думаю, — подчеркнула Луна, — что тебе не стоит нести всё в одиночку только потому, что зеркало показало тебе именно твоё лицо. Возможно, оно просто узнало знакомый голос раньше остальных.

Она закончила заклинание — рог погас, и вечернее небо над горами приняло глубокий, ровный синий цвет, куда более плавный переход, чем утренний рассвет её сестры, — и на миг Сансет показалось, что в этой плавности тоже был какой-то ответ на незаданный вопрос: усталость усталостью, но некоторые вещи Луна всё ещё делала лучше, чем кто угодно в этом замке, и делала их не напоказ.

— Спокойной ночи, Сансет Шиммер, — сказала она снова, тише. — Приходи на террасу, если захочешь поговорить без того, чтобы это выглядело официальным вызовом. Мне, признаться, любопытно, какой ты стала за два года без сестриного надзора.

Она развернула крылья и взмыла с террасы одним движением, без разбега, — Сансет и забыла, насколько бесшумно аликорны умеют это делать, — растворяясь в темнеющем небе прежде, чем Сансет успела сказать хоть что-то на прощание.

Она ушла с террасы с ощущением, что этот разговор, короткий и почти небрежный по тону, сказал ей больше о масштабе происходящего, чем весь день расследований в архиве.

***

Ужинала Сансет в одиночестве — Селена не спустилась, сославшись через горничную на головную боль, и принцесса Селестия распорядилась подать ей поднос прямо в комнату, коротко пояснив через ту же горничную, что «вечер сегодня посвящён письмам, а не разговорам». Сансет поела быстро, механически, думая одновременно о строчке про «другого» из старой книги и о том, как быстро принцесса Луна взлетела с террасы, будто не желая давать шанс на вопрос вдогонку.

К себе она вернулась поздно, когда коридоры уже опустели, и почти сразу уснула — без сновидений в этот раз, только чёрная, ровная темнота, — но проснулась среди ночи от ощущения, что комната стала чуть теплее, чем должна быть в это время. Свеча у кровати снова горела — не так ярко, как в первую ночь, но горела, хотя фитиль был явно новым, не тронутым огнём с вечера. Сансет полежала немного, глядя на пламя, слишком уставшая, чтобы вставать и разбираться, и в конце концов решила, что разберётся утром, как и в прошлый раз.

Список вещей, требующих разбирательства, рос быстрее, чем у неё хватало сил его сокращать.

***

Той же ночью, много позже отбоя, Селена Сольстис не спала.

Она лежала на кровати, глядя в потолок своей комнаты, и слушала, как в коридоре за дверью тикают часы дальней башни, отсчитывая приближение полуночи.

Она не солгала Сансет напрямую. …Технически.

Прошлой ночью она действительно ничего не увидела в зеркале — коридор как коридор, обычное отражение. Но она не сказала, что стояла перед ним практически час, прижав рог почти что к самому стеклу, специально пытаясь заставить его показать что-то ещё — хотела проверить, отзовётся ли оно на неё так же, как на Сансет. Хотела знать, есть ли в ней самой что-то, на что стоит отзываться.

Оно не отозвалось. И это разочарование, тупое и постыдное, она не собиралась признавать вслух ни перед кем, тем более перед пони, чьё имя гвардейцы всё ещё произносят со злобой.

Головная боль, которой она отговорилась перед ужином, была почти правдой — не сама боль, а то напряжение в висках, которое приходило всякий раз, когда рог слишком долго держался на грани полного раскрытия, не находя выхода. Она чувствовала это последние недели чаще, чем говорила кому бы то ни было, даже своей принцессе, — будто внутри неё что-то натягивалось, как тетива, и не находило стрелы, которую можно было бы наконец выпустить.

Сегодняшний разговор с Сансет в саду не помог так, как Селена надеялась. Совет держать камень намерением, а не мышцами, был, конечно, верным — она чувствовала это, стоило Сансет произнести его вслух, — но легче от этого не стало. Правильный совет и облегчение — оказывается, разные вещи, думала Селена, и это открытие раздражало её едва ли не больше, чем сам камень, продолжавший падать.

Она встала с кровати, копыта бесшумно опустились на пол, и подошла к окну, за которым коридор к зеркалу лежал сейчас в темноте, за две двери отсюда. Из окна была видна часть того самого коридора — тёмная полоска между двумя незажжёнными светильниками, и бронзовая рама, даже отсюда, казалось, слабо отблёскивала, хотя ни одна свеча поблизости не горела.

Она обещала. Вместе или никак.

Она стояла у окна дольше, чем нужно было для простого раздумья, слушая, как тикают часы на башне, чувствуя, как натянутая тетива внутри неё требует хоть какого-то движения, хоть какого-то выхода — и на миг, только на миг, подумала: что, если пойти сейчас, одной, и не для того, чтобы нарушить обещание, а чтобы наконец получить ответ, отзовётся оно или нет, прежде чем Сансет снова окажется рядом и заберёт себе всё внимание зеркала, как забирала, кажется, всё внимание в этом замке одним своим появлением.

Мысль устыдила её саму, стоило додумать её до конца, — мелочная, детская мысль, недостойная того, кем она хотела казаться перед принцессой Селестией. Она отвернулась от окна, так и не решив ничего до конца, и легла обратно в кровать, но уснула не сразу, и когда сон всё же пришёл, ей снилось не зеркало и не коридор, а собственный рог, светящийся ровным, уверенным светом, каким она никогда не владела наяву, и голос — не вернувшейся Сансет Шиммер, не наставницы Селестии, а ничей знакомый голос, тихо повторявший, что ждать осталось недолго.

Внизу, в западном крыле, старое бронзовое зеркало на миг, безо всякого свидетеля, между двумя ударами часов, показало в своей глубине не коридор и не лицо Сансет — а её собственное, Селены Сольстис, только на несколько лет старше, с рогом, обвитым тонкими нитями света, которых ещё не существовало.

А потом снова стало просто зеркалом.

Твайлайт Спаркл протягивает копыто помощи

Свеча в комнате Селены догорела до огарка, но пламя так и не потухло само — Сансет заметила это ещё в коридоре, через щель под дверью, куда пробивался неровный жёлтый свет в неурочный час, задолго до рассвета.

Она постучала один раз, негромко, готовая к тому, что ей не ответят. Но ответили сразу и слишком быстро для того, кто спал.

— Входи, — пригласила Селена. Голос её был чистым, без сонной хрипотцы.

Комната оказалась почти такой же, как у самой Сансет: новая мебель, свежая краска, ни единого пятна, оставленного временем. Разница была лишь в одном — на полу у окна, аккуратно сметённые в кучку, лежали остатки сгоревшего воска от трёх свечей подряд, будто их меняли всю ночь, одну за другой, вместо того чтобы просто уснуть в темноте.

— Не спалось, — протянула Селена, перехватив взгляд Сансет. Констатация факта, произнесённая с таким расчётом, чтобы дальнейшие вопросы казались неуместными.

— Мне тоже.

Сансет подошла к окну и остановилась рядом, глядя туда же, куда смотрела Селена, — на серую полосу предрассветного неба над крышами восточного крыла. Внизу, в дальнем конце коридора, за две закрытые двери отсюда, безмолвно стояло бронзовое зеркало, и обеим не нужно было озвучивать, что их мысли сейчас там, а не здесь.

— Хочу спросить одну вещь, — начала Сансет, — и обещаю не злиться на ответ, каким бы он ни был.

Селена промолчала, но не отвернулась, что уже само по себе являлось ответом.

— Ты ходила к зеркалу этой ночью?

Пауза вышла длиннее, чем требовалось для простого «нет».

— Стояла у окна, смотрела на него отсюда, — выдохнула Селена наконец. — Дальше двери не выходила, если тебе важна точность.

— Мне важна не точность, а то, что ты не спишь нормально, просто потому что поселилась не в том коридоре не в то время.

Селена фыркнула.

— Ты говоришь это так, будто у меня был выбор, в каком коридоре остаться после прибытия.

Крыть было нечем, и Сансет не стала пытаться. Вместо этого она просто осталась стоять рядом, у того же окна, ничего не требуя и не предлагая, — и через какое-то время, не сразу, но заметно, круп Селены чуть опустился, будто присутствие рядом другой пони, не задающей лишних вопросов, весило больше, чем любые слова утешения.

— Знаешь, что меня бесит больше всего? — сказала Селена спустя долгую паузу. — Я не могу решить, хочу я, чтобы это оказалось важным, или хочу, чтобы всё оказалось ерундой и я снова могла спать спокойно.

— Оба желания законные, — заметила Сансет, — просто редко исполняются одновременно.

***

Гонец постучал в дверь трапезной ровно тогда, когда обе доедали свой завтрак. Это был молодой пегас с золотой шерстью, почтовой сумкой через плечо и одышкой пони, который явно бежал, а не шёл.

— Ваше высочество, — обратился он к Селестии, хотя явно был рад любому предлогу не смотреть в сторону Сансет напрямую, — принцесса Твайлайт Спаркл прибыла раньше расчётного времени. Она у главных ворот.

Сансет застыла с ложкой на полпути ко рту.

— Раньше?

— Часа на три. Судя по всему, она летела почти без остановок.

Что-то в груди у Сансет одновременно сжалось и расправилось — два противоположных чувства, наступившие одновременно, как бывает, когда долго ждёшь письма и одновременно боишься того, что в нём написано.

— Я встречу её, — подорвалась она, поднимаясь так резко, что стул скрипнул о новый камень пола.

— Может, сначала доешь завтрак? — заметила Селестия ровным голосом, в котором, впрочем, не было ни намёка на запрет.

— Не могу.

Она уже была у двери, когда Селена окликнула её — не по имени, просто звуком, коротким «эй», — и, когда Сансет обернулась, произнесла с той же нарочитой небрежностью, с которой обычно прятала настоящий интерес:

— Это… та самая Твайлайт? Принцесса Дружбы?

— Выходит, что та самая.

— Значит, она тебя тоже знает, — усмехнулась Селена, — ну, не только по рассказам.

— Знает, — согласилась Сансет и вышла, не дожидаясь продолжения разговора, потому что для продолжения у неё уже не было ни секунды лишнего времени.

***

Главный двор встретил её ярким утренним солнцем и суетой, обычной для прибытия официальной особы: гвардейцы у ворот, конюх, забирающий уставшую летающую колесницу к стойлам, и посреди всего этого — знакомый лиловый силуэт, стряхивающий пыль дороги с крыльев резкими, отрывистыми движениями.

Твайлайт обернулась на звук копыт по камню, и на секунду обе замерли в паре шагов друг от друга, не зная, с чего начать.

— Ты выросла, — сказала Твайлайт наконец, и в голосе прозвучало не столько наблюдение, сколько потрясение самим фактом того, что время вообще шло, пока их не было рядом друг с другом.

— Ты стала принцессой, — ответила ей в тон Сансет. — Мне тоже нужно время, чтобы уложить это в голове.

Ни одна не двинулась с места. Между ними будто стояла невидимая стена из года несовершённых писем, и обе, кажется, боялись сделать шаг первой, ведь каждая была уверена, что вина за молчание лежит на ней самой, а не на другой.

Первой не выдержала Твайлайт. Она шагнула вперёд и обняла Сансет неловко, крылом и передней ногой одновременно, тем самым способом, которым обнимаются пони, ещё не до конца привыкшие к собственным крыльям, — и на миг Сансет почувствовала запах, забытый настолько плотно, что вспомнился только сейчас: книжная пыль и немного озона, будто Твайлайт всегда носила с собой запах недавно сотворённого заклинания.

— Прости, что перестала писать, — Твайлайт уткнулась в гриву Сансет, не разжимая объятий. — Я не разлюбила с тобой переписываться… Мне было стыдно, что письма превратились в пустые отчёты, и я не знала, как это исправить, не признав вслух, что что-то сломалось.

— Я перестала первой, — фыркнула Сансет. — Если тебе от этого легче.

— Ни капли.

Обе прыснули почти одновременно — не совсем смех, но что-то соседнее с ним, — и это разрядило то напряжение, которое ни одна из них не смогла бы снять словами.

Твайлайт отступила на полшага, разглядывая её более внимательно, чем позволяли приличия при свидетелях.

— Ты в порядке? — спросила она, понизив голос. — Селестия писала сухо, по-деловому. Про зеркало и голоса, но ни слова о том, как у тебя дела.

— Не знаю, — призналась Сансет. — Замок другой, комната тоже другая. Даже собственное отражение в этом дурацком зеркале ведёт себя так, будто у него больше прав на моё лицо, чем у меня самой.

Твайлайт не улыбнулась в ответ на эту попытку пошутить, вместо этого её взгляд заострился — тот самый взгляд, который Сансет помнила по их приключениям: азарт исследователя, наткнувшегося на нерешённую задачу.

— Расскажи подробнее. Всё, с самого начала. И где эта книга из архива — та, про незавершённое? Хочу увидеть оригинал, а не пересказ.

Сансет невольно усмехнулась. Ситуация не стала менее тревожной, но вот это, именно это, не изменилось ни на грамм.

Они уже направились к дверям замка, когда со стороны рыночной площади, там, где начиналась главная кэнтерлотская улица, донёсся до крайности знакомый голос, надрывающийся сквозь толпу:

— ТВАЙЛАЙТ!!! ПОДОЖДИ МЕНЯ, Я ТУТ УЖЕ ПОЛТОРА ЧАСА ХОЖУ КРУГАМИ!

***

Спайк выглядел так, будто пробежал через половину города, — что, судя по одышке и покрытым дорожной пылью чешуйкам, было недалеко от истины. За спиной у него болталась плетёная корзина, из которой торчал уголок вощёной бумаги, а на голове криво сидела шляпа с пером — явно приобретённая недавно и явно не по своей воле.

— Спайк? — Твайлайт уставилась на него с искренним изумлением, будто увидела не собственного помощника, а призрака. — Ты должен быть в Понивилле! Я же специально уехала одна!

— Ты специально уехала, никого не предупредив толком, а мне полночи снилось, что ты застряла где-то под завалами, — выпалил Спайк, переводя дух. — Сел на утренний поезд, как только рассвело. Пришлось идти пешком от вокзала, потому что кэбмен запросил три бита за дорогу до замка, а у меня было только два, и я счёл это грабежом средь бела дня.

— Ты доторговался с кэбменом до пешей прогулки через весь Кэнтерлот? — В голосе Твайлайт смешались раздражение и что-то очень похожее на нежность.

— Я принципиальный дракон. — Спайк наконец выпрямился и только теперь заметил Сансет, замершую чуть в стороне. Его глаза расширились. — Ты… погоди. Ты же…

— Сансет Шиммер собственной персоной, — тряхнула она гривой, стараясь, чтобы это прозвучало ровно, хотя внутри что-то сжалось от того, каким взглядом на неё сейчас смотрел этот маленький дракон, — не со страхом и не с ужасом, а с таким выражением, будто пытался быстро пересчитать в уме, сходится ли реальность с той версией истории, которую он помнил.

— Ты выглядишь не так, как на той фреске в школьном холле, — сказал он наконец, слегка склонив голову набок. — Там у тебя были крылья летучей мыши и корона, вросшая в лоб.

— Спайк! — зашипела Твайлайт.

— Что? Я просто констатирую факт. — Он неловко улыбнулся Сансет, показав ряд острых, но совершенно не угрожающих зубов. — В смысле, рад снова тебя видеть. Сейчас ты гораздо симпатичнее фрески.

Сансет против воли фыркнула, коротко, но искренне, по-настоящему рассмеявшись.

— Спасибо, — кивнула она. — Кажется.

— Он не со зла, — вздохнула Твайлайт. — Он просто из тех драконов, у кого фильтр между мыслью и словом работает через раз!

— Зато честно, — заметила Сансет.

Спайк, явно обрадованный тем, что первая неловкость миновала без катастрофы, снял корзину со спины и протянул её Твайлайт с гордостью курьера, выполнившего важную миссию.

— Пинки узнала, что ты уезжаешь по срочному делу, и устроила настоящий допрос, пока я собирался. Пришлось соврать, что я просто провожаю тебя на вокзал. Она всё равно сунула мне это — сказала, «на случай, если Твайлайт встретит там кого-то важного», хотя понятия не имела, кого именно.

Твайлайт откинула вощёную бумагу. Внутри обнаружился слегка помятый, но всё ещё узнаваемый шоколадный торт с надписью кремом, гласившей «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, КЕМ БЫ ТЫ НИ БЫЛ!», явно рассчитанной на любую возможную ситуацию заранее.

— Она даже не знала, для кого это, — Твайлайт покачала головой с той смесью раздражения и восхищения, с которой обычно упоминала способности Пинки Пай предугадывать события. — И всё равно попала точно в цель.

Сансет смотрела на надпись и чувствовала, как в груди что-то тёплое и болезненное сжалось одновременно — напоминание о том, что где-то в мире, где она не была два года, кто-то всё ещё пёк торты на всякий случай, просто потому что вдруг пригодится.

— Передай ей спасибо, — пробормотала она тихо. — Когда увидишь.

***

Разговор о письме подругам случился не в трапезной и не в коридоре, а прямо во дворе, пока Спайк отряхивал дорожную пыль с чешуи, а Твайлайт задумчиво разглядывала торт, всё ещё держа его в магии.

— Мне нужно написать им, — сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сегодня же. Хватит с меня секретности на один визит.

— Ты же сама решила не говорить им сразу, — заметила Сансет, вспомнив слова из письма, которое так и не видела, но о содержании которого догадывалась по щеке Твайлайт.

— Решила, потому что не хотела делать из твоего возвращения событие для целой делегации, — подчеркнула Твайлайт. — Но одно дело — не звать всех сразу, а совсем другое — врать им в лицо, что еду «по делам Селестии», когда дело касается человека, которого они тоже любят.

Спайк, к этому моменту уже полностью отдышавшийся, поднял лапу, привлекая внимание.

— Я могу отвезти письмо обратно, — предложил он. — Всё равно нужно возвращаться, а поезда туда-обратно каждый день ходят. Заодно привезу их ответ.

Твайлайт посмотрела на него с благодарностью, не требующей слов, и уже через полчаса, устроившись за тем же письменным столом в отведённых ей покоях, писала быстро, без единой зачёркнутой строчки, будто нерешительность предыдущего письма, написанного Селестией, полностью перешла на кого-то другого, оставив саму Твайлайт свободной от сомнений.

До вокзала Спайка проводила Сансет. Твайлайт задержалась над письмом дольше, чем рассчитывала, а бросать дракона одного искать дорогу через полгорода во второй раз казалось не самой удачной идеей после утренней истории с кэбменом.

— Так странно, — вставил Спайк по дороге, шагая рядом с ней вприпрыжку, чтобы поспевать за более длинным шагом пони. — Всю дорогу сюда я представлял тебя какой-то… не знаю, страшнее, наверное. Прости, если это грубо.

— Не грубо, — отмахнулась Сансет. — Мне бы тоже было любопытно снова посмотреть на меня со стороны, не знай я заранее, чего ждать после всей той истории.

— Твайлайт про тебя за время твоего отсутствия почти не рассказывала, — признался Спайк. — Не потому что не хотела, кажется. Просто… когда разговор подходил близко, она как будто спотыкалась о собственные слова и меняла тему. Я думал, это потому что вспоминать больно. Теперь вижу, что, наверное, было ещё и потому, что она скучала сильнее, чем это показывала.

Сансет промолчала, чувствуя, как это простое наблюдение маленького дракона задевает её сильнее, чем ожидалось от случайного попутного разговора.

— Спасибо, что рассказал. И что притащился сюда, вопреки кэбменам и здравому смыслу.

— Всегда пожалуйста. — Спайк ухмыльнулся, поправляя криво сидящую шляпу с пером. — Честно говоря, я рад, что снова вижу тебя не только на фреске. Фреска, кстати, ужасно тебя не красит. Стоило бы пожаловаться школьному совету.

Они подошли к вокзалу как раз к отправлению вечернего поезда — узкому кирпичному зданию с одной платформой, украшенной по случаю какого-то местного праздника гирляндами из бумажных фонариков, — и Спайк, забравшись в вагон с письмом, надёжно упрятанным в огнеупорный конверт, высунулся из окна, чтобы помахать на прощание.

— Передай Твайлайт, чтобы не забывала есть вовремя, пока разбирается с зеркалом, — крикнул он, перекрикивая свисток паровоза. — Она всегда забывает, когда увлекается загадкой!

— Передам, — пообещала Сансет, глядя, как поезд медленно набирает ход, увозя этого маленького дракона обратно в город, где, судя по всему, до сих пор помнили её не только по официальным донесениям, но и по глупым кексам на день рождения, о котором сама она успела почти забыть.

***

Их «совет» собрался в малой трапезной ближе к полудню и всё-таки вчетвером, поскольку принцесса Селестия, после недолгих колебаний, пригласила и Селену отдельной фразой: «Раз уж это касается твоей части замка, ты тоже должна знать, о чём мы говорим».

Селена Сольстис вошла последней, остановилась у двери на секунду дольше необходимого, разглядывая Твайлайт с той же смесью настороженности и любопытства, с какой накануне разглядывала Сансет, — только теперь без тени враждебности, скорее с профессиональным интересом ученицы принцессы к своей более взрослой коллеге.

— Мне описывали вас иначе, — сказала она вместо приветствия.

— Обычно так и бывает, — ответила Твайлайт с лёгкой улыбкой, ничуть не смутившись прямоте фразы. — Официальные портреты меня тоже не любят.

Книга из архива лежала на столе между ними, раскрытая на той же странице, где Сансет читала накануне, — «требует присутствия начавшего», «не разрушать раму — заключить в ней», «опасность для другого, если начавший не завершит сам». Твайлайт водила рогом над строчками, не касаясь бумаги, будто впитывала текст не только глазами.

— Я читала о подобной магии, — начала она, не отрываясь от страницы. — Не именно об этом зеркале, но о самом принципе. Звёздный Вихрь Бородатый упоминал нечто похожее в трактате о временных петлях… не в смысле путешествий во времени, а в смысле магии, которая привязывается к незакрытому действию и продолжает существовать, пока это действие не будет доведено до конца хоть кем-то. Он называл это «эхом обязательства».

— Звучит красиво для того, что заставило меня увидеть собственное чудовищное лицо в зеркале, — заметила Сансет.

— Магия редко бывает уродливой в описании и приятной на практике, — сказала Твайлайт без тени иронии. — Проблема в том, что подобные эхо-заклинания почти всегда со временем усиливаются, а не ослабевают, если их не разрешить. Чем дольше действие остаётся незавершённым, тем громче его эхо.

Наступила короткая пауза, во время которой Селестия, до этого молча слушавшая, чуть заметно опустила взгляд на собственную чашку — жест, который любой пони принял бы за простую задумчивость, но Сансет уже достаточно хорошо изучила эту привычку, чтобы узнать в нём попытку избежать чужих глаз.

— Есть кое-что, о чём я не сказала утром в первый день, — произнесла Селестия наконец, и голос её впервые за весь разговор прозвучал не как голос принцессы, а как голос признающей неудобную правду. — Неделю назад, до твоего возвращения, я получила рапорт от строительной бригады про странности в западном коридоре. Тот самый свиток, что лежал на подоконнике в ночь, когда ты пришла. Я не успела его прочитать до конца, а потом решила, что раз ты уже здесь, отдельное расследование подождёт.

Твайлайт нахмурилась.

— То есть вы знали о зеркале ещё до того, как Сансет вернулась?

— Подозревала. — Селестия не отвела взгляда, хотя явно предпочла бы это сделать. — И, если честно, надеялась, что рапорт окажется преувеличением усталого гвардейца, а не чем-то, требующим моего личного внимания. Мне не хотелось признавать, что часть этой истории до сих пор не закрыта.

Сансет молчала дольше, чем сама ожидала, чувствуя, как в груди поднимается что-то среднее между обидой и узнаванием собственной же привычки: тоже откладывать неудобную правду, пока она не постучится в дверь сама.

— Вы могли сказать это сразу, в первую ночь, — сказала она наконец, без злости, скорее с усталостью.

— Могла, — согласилась Селестия. — Не сказала, потому что не была готова признать вслух, что часть моих собственных дел тоже осталась незавершённой. Похоже, зеркало умеет находить такие вещи у всех, кто оказывается достаточно близко к нему.

Что-то в этом признании — простом, без излишнего драматизма, произнесённом так, будто оно давно требовало быть сказанным, — сняло больше напряжения между ними, чем любые извинения предыдущего утра.

— Ладно, — сказала Сансет, чувствуя, как плечи чуть расслабляются. — Тогда с этого момента — никаких утаённых свитков. От любой из нас.

Твайлайт, наблюдавшая за этим обменом с молчаливым вниманием, воспользовалась паузой, чтобы вернуть разговор в практическое русло.

— Прежде чем снова подходить к зеркалу, я хочу узнать больше о его происхождении. Архивные записи обрывочны, а книга Инквелла упоминает довоенного мастера, но не называет имени. В городе должны быть специалисты по артефактам такого возраста — антиквары, бывшие архивариусы на пенсии. Кто-то, кто помнит устные предания, не попавшие в официальные записи.

Принцесса на секунду задумалась, а затем в её глазах мелькнуло узнавание.

— Есть один пони. Старый Инкантейшн Смит, бывший главный архивариус. Ушёл на покой лет двадцать назад, держит антикварную лавку на Лунной улице. Если кто и помнит устные легенды об этом зеркале, то это он.

— Тогда идём к нему, — заключила Сансет, поднимаясь.

***

Лунная улица оказалась не в туристической части Кэнтерлота, а в старом квартале за пределами дворцовой площади, где дома жались друг к другу теснее, а брусчатка была стёрта веками копыт до блеска. Сансет узнавала здесь не отдельные здания — большая часть её ученической жизни проходила в замке и школьных коридорах, — а саму атмосферу: запах свежей выпечки из подворотни, крики уличных торговцев, зазывающих купить самоцветы «прямо с рудников Мэйнхэттена», смех жеребят, гоняющих обруч между лотками.

— Я скучала по этому, — поделилась, сама удивившись тому, как легко это признание вырвалось. — По обычному городскому шуму. В человеческом мире тоже есть шум, но другой. Там нет вот этого — как будто весь город знает друг друга по именам.

— Кэнтерлот стал более открытым за последние пару лет, — заметила Твайлайт, идущая рядом. — После того как я стала принцессой, многие пони решили, что дворец не такое уж неприступное место. Стало больше лавок вроде этой, больше уличных представлений. Раньше здесь было тише и наряднее, помнишь?

— Помню, — кивнула Сансет. — Не уверена, что скучаю по той версии больше, чем по этой.

На углу, там, где улица чуть расширялась, обнаружилась маленькая пекарня с распахнутой дверью, из которой валил пар с запахом карамели и чего-то пряного, — и Сансет остановилась так резко, что Селена, шедшая позади, едва не налетела на неё.

— «Сахарная подкова», — прочитала она вслух облупившуюся вывеску. — Она всё ещё здесь.

— Знакомое место? — спросила Твайлайт с любопытством.

— Я убегала сюда с уроков зельеварения по средам, — сказала Сансет; уголок её рта против воли дрогнул в подобии улыбки. — У них были пирожные с кленовым кремом, из-за которых я однажды получила выговор за опоздание на целых три пирожных подряд. В прямом смысле — принцесса Селестия так и сформулировала: «Три пирожных, Сансет Шиммер, это уже не случайность».

Селена, не удержавшись, фыркнула.

— Звучит как обвинение, достойное отдельного суда.

— Я была очень серьёзной ученицей во всём, кроме расписания, — выдала Сансет с тем притворным достоинством, и все трое, включая Селену, которая до этого держалась чуть в стороне, не удержались от смешка.

Хозяйка пекарни — молодая земнопони, явно не та, что помнила бы Сансет по старым временам, — высунулась из-за прилавка на звук голосов, и Твайлайт, не удержавшись, купила пакет тех самых пирожных с кленовым кремом, разделив между ними тремя ещё на ходу, пока шли дальше по улице. Вкус оказался почти таким же, каким Сансет его помнила, — может, чуть слаще, — и она поймала себя на мысли, что маленькие, глупые вещи вроде этого пирожного возвращают ощущение дома куда надёжнее, чем любые торжественные разговоры о короне и прощении.

***

Лавка Инкантейшн Смита нашлась в конце улицы, между сапожной мастерской и лавкой трав, — узкий фасад с покосившейся вывеской, изображающей раскрытую книгу с крыльями вместо страниц. Колокольчик над дверью звякнул хрипло, будто и сам был древностью не моложе выставленных внутри товаров.

Хозяин лавки оказался сгорбленным пегасом с побелевшей от старости шерстью и очками на цепочке, восседавшим за прилавком среди штабелей коробок с пожелтевшими бумагами. При виде вошедших он не сразу поднял взгляд, продолжая сортировать какие-то карточки, — а когда наконец поднял, замер, разглядывая Сансет дольше, чем того требовала обычная вежливость лавочника к покупателям.

— Не поверю своим старым глазам, — сказал он наконец, откладывая карточки в сторону. — Маленькая Сансет Шиммер. Та самая огненная пони, что вечно засиживалась в архиве допоздна, выпрашивая у меня книги по трансформационной магии сверх лимита?

Сансет моргнула, не сразу узнав в этом сгорбленном старике того самого строгого архивариуса, который в её ученические годы работал в главном архиве замка, прежде чем уйти на покой.

— Мистер Смит, — сказала она медленно. — Вы меня помните.

— Я помню каждую ученицу, которая хоть раз довела меня до нервного тика требованием третьей дополнительной книги за вечер, — фыркнул он, и в глазах его не было ни капли того подозрения или ужаса, с которым на неё смотрели гвардейцы новой смены. — Ты была одной из немногих, кто действительно читал то, что брал, а не просто таскал книги ради впечатления перед другими учениками. Куда ты пропала, дитя? Ходили слухи, страшные, о короне и чудовище где-то за зеркалом, но я слухам не особо верю. Слишком много раз видел, как они врут.

Что-то в груди у Сансет дрогнуло — тёплое, почти забытое чувство того, что не всё в её прошлом стёрлось краской и извёсткой, что где-то в этом городе жил старик, помнивший её не по фреске в холле, а по вечерам за книгами.

— Помните тот случай с трактатом Клоувер Мудрой? — спросила она вдруг, сама не зная зачем, кроме желания удержать это тёплое чувство ещё на секунду.

Смит рассмеялся — сухим, скрипучим смехом, будто давно им не пользовался.

— Ты испортила чернилами треть страницы, пытаясь скопировать диаграмму трансформации, а потом полночи умоляла меня не докладывать об этом главному библиотекарю, потому что боялась, что тебя лишат доступа к закрытому разделу. Я так и не доложил. Отчасти потому, что диаграмма, которую ты в итоге перерисовала своей рукой, оказалась точнее оригинала.

— Вы никогда мне этого не говорили.

— Не хотел, чтобы ты возгордилась сверх меры, — в этом вдруг прозвучала неподдельная теплота. — Хорошим ученицам полезно немного сомневаться в себе. Плохо, когда сомнение превращается в то, чем оно, судя по всему, обернулось для тебя позже.

Только договорив, Смит наконец отвёл взгляд от Сансет — будто до этой секунды в лавке физически не существовало никого, кроме неё, — и посмотрел мимо, туда, где у входа терпеливо ждали Твайлайт и Селена.

Он слегка прищурился, разглядывая обеих с тем неторопливым, оценивающим вниманием, с каким смотрел бы на новое поступление в архив: сперва общий вид, потом детали.

— Прошу прощения, — сказал он наконец, откладывая очки на цепочке. — Старею — сперва вижу только то, что помню, а остальное подгружается с опозданием. — Он кивнул на Твайлайт, задержавшись взглядом на её рогах, крыльях, на короне, слишком простой для парадного портрета и слишком настоящей, чтобы быть бутафорией. — А вот и вы, ваше высочество. Живьём куда убедительнее, чем на гравюрах в утренней газете. Признаться, я представлял вас выше.

— Мне об этом говорят чаще, чем хотелось бы, — отозвалась Твайлайт с полуулыбкой.

— Не сочтите за неучтивость, просто я вас прежде не видел, только читал. — Он снова перевёл взгляд, на этот раз на Селену, задержавшись на её роге дольше, чем на всём остальном. — А вас я и вовсе не знаю. Новая ученица нашей принцессы солнца, я полагаю? Судя по тому, как вы держите уши — настороженно и одновременно жадно, — да, определённо её ученица.

Селена сглотнула, но не отвела взгляда.

— Селена Сольстис.

— Сольстис, — повторил он со вкусом, будто пробуя слово на язык. — Хорошее имя. Тяжёлое, правда, для такого молодого рога — солнцестояние обязывает к чему-то определённому, а вы ещё, кажется, сами не решили, к чему именно.

Он умолк на секунду, переводя взгляд с одной на другую, потом снова на Сансет, и что-то в его лице сложилось в нечто среднее между усмешкой и печалью старого архивариуса, слишком долго читавшего чужие истории, чтобы не видеть в них узор.

— Забавно всё-таки, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Закат, сумерки и рассвет, все трое, в одной моей тесной лавке в один и тот же день. Не нарочно подгадали?

— Совпадение, — быстро сказала Твайлайт.

— В моём возрасте совпадений становится подозрительно мало, ваше высочество. — Он снова взглянул на Сансет, и в этом взгляде мелькнуло что-то почти нежное. — Закат, который однажды погас слишком ярко и слишком рано, а теперь возвращается — тише, но настоящее. — Кивок в сторону Твайлайт. — Сумерки, которые сами не заметили, как перестали быть просто временем между днём и ночью, и превратились в нечто новое, что светит собственным светом. — И наконец в сторону Селены, которая при этом явно не знала, куда деть взгляд. — И рассвет, который ещё не решил, каким днём он станет. Хотя, — Смит слегка развёл копытами, — может, я просто старый пони, который слишком долго сидел один среди чужих книг и теперь ищет символы там, где их нет.

— А если они есть? — тихо спросила Селена.

— Тогда, дитя, — Смит снова вогрузил очки на нос, будто закрывая тему, — постарайтесь сами решить, каким рассветом вы станете, прежде чем это решит за вас кто-то другой. Или что-то другое.

Сансет не нашлась сразу, что ответить, и Твайлайт, заметив паузу, мягко вернула разговор к делу, за которым они пришли.

— Боюсь, мы здесь не только чтобы вспоминать старое. Нам нужна ваша помощь с одним зеркалом.

Она описала бронзовую раму, витые лозы резьбы, довоенный стиль, и лицо старого архивариуса, до того тёплое от узнавания, посерьёзнело, приобретя выражение, знакомое каждому, кто хоть раз видел, как профессионал сталкивается с темой, о которой знает больше, чем хотел бы.

— Зеркало Гризельды. Значит, оно снова активно.

— Вы знаете его историю? — спросила Твайлайт, подавшись вперёд с плохо скрываемым нетерпением.

— Знаю то, что рассказывали мне, когда я сам был молодым архивариусом. Мастерица по имени Гризельда, придворная зачаровательница при короле Санта-Хуфе, создала это зеркало для собственных нужд — чтобы видеть незаконченные дела своего покойного супруга, единорога-архитектора, погибшего, не достроив западное крыло замка. Легенда гласит, что она так и не смогла закончить его работу сама, и зеркало со временем стало откликаться не только на её горе, но и на горе любого, кто подходил к нему с чем-то похожим внутри.

— Оно питается незавершёнными делами, — уточнила Твайлайт, — и усиливается пропорционально тому, сколько их накопилось.

— Именно так его и запечатали, — кивнул Смит. — После того как оно начало откликаться на слишком многих сразу и стало, по преданию, показывать пугающие видения без разбора, кому они принадлежат. Запечатали простым, но верным способом: заставили саму Гризельду наконец закончить дело мужа — достроить крыло от его имени. Как только она это сделала, зеркало утихло на добрую сотню лет.

Сансет почувствовала, как холодок пробежал по спине от узнавания собственной ситуации в древней легенде, слишком точно совпадающей, чтобы быть просто совпадением.

— Значит, дело не в том, чтобы разрушить или запечатать его снова силой, а в том, чтобы кто-то действительно довёл до конца то, что бросил.

— Похоже на то, дитя. Хотя должен предупредить: легенда говорит и о другом. Зеркало не всегда ждёт терпеливо. Гризельда однажды чуть не потеряла собственное подмастерье, стоявшее слишком близко в момент, когда она сама тянула с завершением дела мужа. Зеркало, как гласит предание, не любит ждать, если рядом есть кто-то ещё, чьи собственные дела тоже остались незакрытыми. Оно с радостью переключит внимание, если та, для кого оно пробудилось изначально, медлит слишком долго.

Взгляды всех троих невольно метнулись к Селене, которая до этого молча стояла у входа, разглядывая пыльные полки, но при этих словах вдруг напряглась всем телом.

— Замечательно, — пробормотала она. — Значит, я всё-таки не просто случайно оказалась не в том коридоре.

***

Обратно к замку шли уже в сумерках — разговор со стариком Смитом занял больше времени, чем планировали, а сам он, растрогавшись встречей, настоял на том, чтобы напоследок вручить Сансет пожелтевшую открытку из архива её ученических лет, которую та когда-то давно оставила ему в благодарность за одолженную книгу. Сансет держала эту открытку в седельной сумке всю дорогу назад, не зная, куда деть накатившее тёплое, почти болезненное чувство того, что где-то в этом городе всё же сохранился след её прежней жизни, пусть и не в стенах самого замка.

— Тебе нужно как можно скорее закончить то, что ты начала, — нарекла Твайлайт, когда они уже подходили к воротам. — Не только ради собственного покоя, но и ради Селены тоже.

— Знаю. Проблема в том, что я до сих пор не уверена, что именно должна закончить. Извинение перед принцессой Селестией? Перед школой в мире людей, из которой сбежала после выпускного, так и не поговорив толком ни с кем? Перед собой?

— Может, зеркало само подскажет, если спросить прямо. Как в тот раз с легендой о Гризельде — ей потребовалось только признать, чего именно она избегала. Может, оно ждёт не грандиозного жеста, а честного ответа.

Сансет не успела ответить — обе уже вошли во двор, где их дожидалась Селена, всё ещё под впечатлением рассказанной легенды, нервно постукивающая копытом по камню.

— Идём сейчас, — сказала Сансет решительно. — Пока не стемнело окончательно.

***

Коридор западного крыла в вечернем свете выглядел куда менее безобидно, чем днём, — тени от незажжённых светильников ложились длиннее, чем должны были, и в самом воздухе будто чувствовалось ожидание, накопившееся за день бездействия.

Твайлайт подошла к зеркалу первой, остановилась в шаге от рамы, разглядывая витые лозы резьбы с тем вниманием, с каким разглядывала бы редкий манускрипт, и тут же отступила, освобождая место Сансет.

Сансет подошла вплотную, чувствуя знакомый холодок под гривой ещё до того, как коснулась металла. Рама была тёплой, как и накануне, но тёплой сильнее, чем должна быть простая бронза даже рядом с веткой отопления.

— Я здесь, — сказала она вслух, стараясь не думать о том, как нелепо звучит обращение к куску стекла в присутствии двоих свидетельниц. — Я знаю теперь, кем ты была раньше и чего хочешь. Я не знаю ещё точно, что должна закончить, но я больше не собираюсь тянуть с этим так же долго, как тянула два года. Покажи мне, если можешь, что я упускаю.

Несколько секунд ничего не происходило. Отражение оставалось обычным коридором.

Потом стекло подёрнулось рябью, будто кто-то бросил камень в неподвижную воду.

Все трое отступили на шаг одновременно, не сговариваясь.

В глубине зеркала возникла картина: размытый школьный двор — человеческий, не пони, с очертаниями зданий за пределами резкости, — и в центре этого двора стояла фигура, объятая тёмным пламенем, с уродливыми крыльями, растущими прямо из спины, и короной, вплавленной в кожу лба.

— Это ты, — прошептала Твайлайт, не отводя взгляда. — На выпускном.

— Я знаю, как я выгляжу, — резко ответила Сансет, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Мне не нужно напоминание.

Фигура в зеркале повернула голову — медленно, будто с трудом, — и на мгновение показалось, что взгляд горящих глаз устремлён прямо на них, сквозь стекло, сквозь два года и целый мир между двумя сторонами портала.

Затем изображение дёрнулось, как испорченная плёнка, и картина сменилась: пустой школьный двор, обугленная земля на месте фигуры, — а следом, без всякого перехода, возникло другое видение, короче первого, но не менее отчётливое: коридор замка, очень похожий на нынешний, и в нём — Селена, но старше на несколько лет, с рогом, обвитым тонкими нитями света, каких не существовало сейчас, и выражением лица, в котором не было ничего от нынешней настороженной юности — только пустая, ровная решимость, слишком холодная для узнаваемой Селены.

Селена, стоявшая рядом с Сансет, издала сдавленный звук.

— Что это было? — спросила она, голос единорожки дрожал сильнее, чем ей, судя по всему, хотелось.

Ответить никто не успел — рама вспыхнула ослепительным жёлтым светом, и невидимая волна тёплого воздуха толкнула пони назад, к противоположной стене коридора, прежде чем Твайлайт успела среагировать щитом.

— Все целы? — крикнула Сансет, вставая первой и оглядываясь.

Селена поднималась медленнее остальных, потирая круп, которым ударилась о стену, но кивнула, стиснув зубы.

— В порядке, — прохрипела она.

Свет так же резко погас, стекло вернулось к обычному отражению коридора, и в наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание трёх пони и стук упавшего со стены светильника, который никто не задевал напрямую.

Твайлайт молча смотрела на зеркало, которое теперь выглядело абсолютно, издевательски обычным, будто ничего не произошло.

— Оно показало не только тебя. Но и её. — Кивок в сторону Селены. — Причём другую версию, не сегодняшнюю. Мистер Смит был прав насчёт того, что оно переключает внимание, если ждать надоедает.

— Значит, у нас правда меньше времени, чем я думала, — выдохнула Сансет, чувствуя, как тело слегка подрагивает от отходящего адреналина.

***

Обратно в жилое крыло возвращались молча, всё ещё под впечатлением увиденного, — Селена впереди, чуть пошатываясь, хотя упрямо отказывалась от предложенной Твайлайт магической поддержки; Сансет и Твайлайт чуть позади, вне пределов её слышимости.

— Что, если оно хочет, чтобы я снова стала этим? — осведомилась вполголоса Сансет. Вопрос вырвался быстрее, чем она успела его обдумать, и, произнесённый вслух, прозвучал ещё страшнее, чем внутри головы.

Твайлайт остановилась, вынуждая и Сансет остановиться тоже, и посмотрела на неё в упор — тем прямым взглядом, каким смотрят не на подругу, которую жалеют, а на равную, с которой говорят напрямую.

— Я так не думаю, — мотнула головой она. — Оно показало тебя старую не потому что хочет повторения. Это то, чем ты боишься снова стать, если не закончишь начатое. А Селену — потому что боится того же самого она, просто ещё не признаётся себе в этом так же честно, как ты. Это не пророчество и не судьба, а скорее… зеркало страха.

Сансет промолчала, чувствуя, как что-то внутри груди немного отпускает, не полностью, но достаточно, чтобы дышать чуть свободнее.

— Спасибо. Ну, что примчалась. Да и притащила с собой дракона, который торгуется с кэбменами из принципа.

— А ты думала, я останусь ждать, зная, что ты здесь? — Твайлайт позволила себе что-то похожее на настоящую улыбку. — Я, если помнишь, не самая терпеливая пони на свете, когда дело касается загадок. Особенно загадок, которые касаются кого-то, кого я всё ещё считаю подругой, несмотря на год молчания. Если ты сомневалась в этом хоть немного — я хочу, чтобы сомнения закончились прямо сейчас.

Они помолчали немного, идя рядом, и Сансет вдруг поймала себя на желании спросить о том, о чём боялась спрашивать все два дня.

— Как остальные? По-настоящему, не в смысле светской вежливости.

— По-разному, — сказала Твайлайт, подумав. — Рэйнбоу Дэш всё ещё гоняется за местом в Вандерболтах, злится на каждую мелкую неудачу так, будто это конец света, и отходит через час, как всегда. Рэрити открыла второй бутик, в Мэйнхэттене, и жалуется, что совершенно не успевает спать. Эпплджек и Флаттершай на прошлой неделе чинили изгородь после урагана — обычная жизнь, в общем-то, насколько она вообще бывает обычной в Понивилле. — Она сделала паузу, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Пинки до сих пор иногда спрашивает о тебе. Не часто, но спрашивает.

— Что именно?

— Помнишь ли ты рецепт того кекса, который она однажды испекла специально под твой день рождения в первый год после победы над тобой же прежней, — Твайлайт слегка поморщилась от того, как криво это прозвучало вслух, но не стала переформулировать. — Она так и не решила, стоит ли до сих пор считать этот день чем-то вроде праздника или лучше про него забыть. Кажется, для неё это по-прежнему открытый вопрос.

Сансет ничего не ответила, чувствуя, как это простое, бытовое воспоминание — глупый кекс, испечённый по случаю дня, когда она перестала быть чудовищем, — задевает её сильнее, чем ожидала любая серьёзная речь. Где-то в жила пони, которая до сих пор не знала, праздновать ли день её искупления или молчать о нём из деликатности, — и то, что кто-то вообще задавался этим вопросом, значило больше, чем Сансет готова была признать вслух.

— Передай ей, что помню. Да и праздновать, наверное, стоит. Не каждый день я получаю шанс начать всё заново.

Разговор мог бы закончиться на этом тепло и просто, если бы не голос Селены, донёсшийся сзади, — сдавленное «эй, смотрите», куда более тихое, чем ожидался бы вскрик после сцены у зеркала, но от того не менее тревожное.

***

Селена стояла посреди коридора, глядя на собственную переднюю ногу — на ней, там, где секунду назад ничего не было, теперь виднелась тонкая, едва заметная царапина, будто прочерченная невидимым когтем, не кровоточащая, но явно настоящая, физически ощутимая.

— Оно меня коснулось, — пискнула она почти неслышно, скорее себе, чем остальным. — Не тогда, у зеркала, а только что… здесь.

Твайлайт наклонилась, осматривая царапину магией, обёрнутой вокруг ноги Селены исследовательским лиловым светом.

— Остаточная магия, — выдала она, нахмурившись. — Оно определённо начинает воздействовать не только в момент прямого контакта. Как будто то, что мы разбудили сегодня у зеркала, теперь тянется за нами по коридору.

— Просто отлично, — порскнула Селена, всё ещё разглядывая царапину с выражением, в котором страх мешался с чем-то похожим на мрачное принятие неизбежного. — То есть теперь оно не ждёт, пока я подойду, а само подходит ко мне.

— Тогда у нас правда не остаётся времени тянуть, — заключила Сансет. В этом прозвучала решимость, которой не было ещё утром.

***

Вечером того же дня, когда Твайлайт заперлась в отведённых ей покоях с грудой собственных конспектов, а принцесса Селестия отбыла на срочное совещание с командиром гвардии по поводу происшествия в коридоре, Сансет нашла Селену в саду — на той же скамье, где застала её накануне, только теперь безо всякой попытки поднять камешек магией. Селена просто сидела, глядя в пустоту перед собой, изредка потирая копытом поцарапанную ногу.

— Больно? — спросила Сансет, садясь рядом.

— Терпимо. — Селена помолчала. — Знаешь, что самое странное во всём этом?

— Что?

— Оно показало меня — старше, холоднее, будто выжженную изнутри. И часть меня, маленькая, поганая часть, не испугалась в первую секунду. Она подумала: наконец-то кто-то отнёсся серьёзно к тому, что во мне сидит, а не просто к тому, какой у меня рог.

Сансет ничего не ответила сразу, обдумывая, как много в этом признании было правды, а как много — юношеской драматизации, которую она сама помнила по себе в этом возрасте.

— Я знаю это чувство. Хотеть, чтобы тебя заметили по-настоящему, даже если для этого нужно, чтобы заметили что-то тёмное. Именно так я в итоге и заполучила ту корону на голову.

— Это не одно и то же.

— Не одно, — согласилась Сансет, — но начинается похоже. И я не хочу, чтобы твоя история продолжилась так же, как моя, только потому что мы обе однажды решили, что внимание через катастрофу лучше, чем никакого внимания вовсе.

Селена долго молчала, глядя на молодые деревца в саду, всё ещё подвязанные к кольям, не окрепшие настолько, чтобы стоять самостоятельно.

— Тогда что мне делать?

— Говорить вслух, когда что-то не так, прежде чем это выльется в царапину на ноге посреди коридора. — Она невольно улыбнулась своей же формулировке. — Заранее, а не постфактум. Я в твоём возрасте этого не делала, и посмотри, к чему это привело.

Селена издала короткий смешок.

— Ладно. Говорю вслух прямо сейчас: мне страшно. Не самого зеркала… того, что оно во мне что-то нашло, что стоило искать.

Сансет придвинулась ближе не настолько, чтобы это выглядело навязчивым утешением, но достаточно, чтобы Селена почувствовала, что рядом кто-то есть.

— Тогда мы выясним, что именно оно нашло, и решим, стоит ли этому вообще расти дальше. Вместе. Не в одиночку у зеркала посреди ночи.

Селена бросила на неё быстрый взгляд — среди сумерек трудно было разобрать выражение её лица полностью, но что-то в её позе, впервые за два дня, выглядело не настороженным и не бравирующим, а просто уставшим подростком, которому наконец разрешили признать, что ему страшно.

— Можно спросить кое-что про тебя саму? — начала Селена спустя долгую паузу. — Не про зеркало, а просто.

— Спрашивай.

— Каково это было… в человеческом мире? Ты была там счастлива? Или просто пряталась, потому что здесь было слишком стыдно оставаться?

Вопрос застал Сансет врасплох своей прямотой, и она не сразу нашлась с ответом, взвешивая, насколько честно стоит отвечать пятнадцатилетней ученице принцессы, которую знает второй день.

— И то, и другое. В первый год я действительно пряталась. Боялась, что если вернусь, все посмотрят на меня так же, как гвардейцы смотрят сейчас, — как будто в любую секунду ожидая, что у меня снова отрастут крылья. Но потом появились друзья, которые видели меня уже другой, и стало легче, ведь я перестала быть только этим прошлым в их глазах. — Она помолчала. — Здесь, в замке, каждый камень и каждая свеча помнят ту версию меня. Там — не помнили. Оказалось, что жить там, где тебя не помнят такой, тоже нужно, хоть иногда, чтобы понять, кем стать дальше.

— А потом ты всё равно вернулась.

— Как бы удобно ни было не помнить, забыть насовсем тоже нельзя. Рано или поздно нужно вернуться туда, где случилась беда, и посмотреть ей в глаза, а не просто убежать от неё в более удобный мир.

Селена долго молчала, глядя на молодые деревца в темноте сада.

— Наверное, поэтому мне и не хочется, чтобы всё это оказалось ерундой. Если это не ерунда, значит, у меня есть шанс не превратиться в то, что показало зеркало, раз ты сама смогла вернуться и не превратиться заново.

— Именно поэтому, — согласилась Сансет. — Зеркало показывает страх, а не судьбу. Мне об этом сегодня напомнила Твайлайт, и, кажется, это первая по-настоящему полезная вещь, которую я услышала за всё время здесь.

Они посидели так ещё немного, молча, слушая, как где-то за садовой стеной город постепенно затихал к ночи. Сансет поймала себя на мысли, что это первый спокойный момент за весь день. Проблема, конечно, не решилась, но впервые за долгое время рядом с ней сидел кто-то, кому она могла честно признаться в собственном незнании, не боясь, что это разрушит доверие.

***

Твайлайт нашла старую запись в собственных конспектах ближе к полуночи — короткую пометку, сделанную ещё во время учёбы у принцессы, про то, что эхо-заклинания подобного типа можно направить, если дать им убедительное подтверждение начатого процесса завершения, — не обязательно законченного целиком за одну ночь, но искренне, по-настоящему начатого, а не имитированного.

Она долго смотрела на эту строчку, взвешивая, стоит ли предлагать план утром, и в конце концов отложила перо, решив, что разговор о конкретных шагах — для дневного света, а не для уставшей головы посреди ночи.

***

Принцесса Луна обходила восточную террасу в тот час, когда весь замок, кроме неё самой и редких стражников ночной смены, уже спал, — не по обязанности, а по давней привычке, оставшейся с тех веков, когда бодрствовать ночами было для неё не выбором, а самой природой. Она как раз возвращалась через коридор западного крыла, туда, где начиналась лестница в жилые покои, когда почувствовала это — едва уловимое смещение температуры воздуха, слишком слабое, чтобы заметил кто-то менее чувствительный к магии тьмы и холода.

Она остановилась у окна напротив старого бронзового зеркала и увидела иней — тонкий, неправдоподобный для тёплой летней ночи слой, покрывший стекло рядом, — и то, как он таял неровными, слишком правильными для случайной капели полосами, будто что-то по ту сторону методично отмеряло время.

— Значит, ты снова взялось за старое, — сказала она вслух, обращаясь не столько к зеркалу, сколько к пустому коридору, тем ровным тоном, каким обычно разговаривала с существами куда более древними и опасными, чем этот дом. — Я помню тебя ещё до реставрации, знаешь ли. Ты уже пробуждалось однажды в моё отсутствие, тысячу лет назад, и тогда тоже никто не спешил тебя кормить ответом.

Рама не откликнулась — ни светом, ни рябью по стеклу, — но иней на соседнем окне протаял до конца именно в тот момент, когда она договорила, и Луна восприняла это скорее как совпадение, чем как ответ, хотя что-то в глубине её взгляда подсказывало, что совпадений в этом коридоре стало подозрительно много за последнее время.

Она не стала будить никого этой ночью — ни сестру, ни Твайлайт, ни тем более Сансет, которой и без того предстояло достаточно бессонных часов впереди. Вместо этого она постояла ещё немного у окна, вслушиваясь в тишину коридора, а затем произнесла — тихо, почти про себя, тем не менее с полной уверенностью, что где-то за бронзовой рамой это тоже будет услышано:

— Она справится быстрее, чем я справилась когда-то. У неё, по крайней мере, хватает ума не делать этого в одиночку.

Луна развернулась и ушла обратно в темноту коридора, оставив зеркало безмолвно остывать до утра, — но по пути, спускаясь на нижний этаж, она всё же свернула не в сторону своих покоев, а к комнате сестры, и, помедлив у двери ровно секунду, решила, что утренний разговор всё-таки состоится раньше, чем планировалось изначально.

***

Селестия не спала. Луна поняла это ещё до стука — полоска света под дверью была слишком ровной для догорающей свечи, слишком постоянной, чтобы принадлежать пони, готовящейся ко сну.

— Входи, — отозвалась Селестия раньше, чем Луна успела постучать во второй раз, тем же манером, каким сама Луна обычно узнавала гостей по звуку шагов прежде, чем те успевали заявить о себе.

Селестия сидела за письменным столом, тем самым, где утром лежал нераспечатанный рапорт, — теперь лист был исписан наполовину, зачёркнут, начат заново.

— Не спится? — спросила Луна, входя и закрывая за собой дверь магией плотнее, чем требовалось.

— Пишу ответ строительной бригаде, — сказала Селестия, не поднимая головы, — с опозданием на неделю. Не самое похвальное качество для правительницы — тянуть с бумагами, которые пугают её саму больше, чем она готова признать.

— Я была у зеркала. — Луна села напротив, без приглашения, как делала это годами, задолго до собственного тысячелетнего изгнания и после него. — Оно снова активно. Иней на соседнем окне, тает неровными полосами.

Селестия отложила перо и наконец подняла усталый взгляд, но не такой измождённый, каким Луна видела его накануне вечером.

— Знаю. Сансет и остальные ходили к нему сегодня. Дважды.

— Ты не пошла с ними.

— Не пригласили, — заметила Селестия с лёгкой, почти горькой усмешкой. — И, если честно, я не уверена, что мне стоило идти. Это её дело — то, что зеркало ищет в ней. Моё присутствие рядом только напомнило бы обеим, что я до сих пор не решила, как относиться к её возвращению до конца.

Луна помолчала, разглядывая сестру в свете единственной свечи так, как не позволяла себе делать это годами, — не как соправительницу, а как ту, кем Селестия оставалась для неё задолго до всех тронов и церемоний.

— Ты вырастила её. Не только обучила магии, а вырастила — так же, как я, наверное, вырастила бы кого-то, если бы тысячу лет назад всё сложилось иначе. И теперь боишься признать, что растила её недостаточно хорошо, раз она в итоге сорвалась так, как сорвалась.

Селестия ничего не ответила сразу, глядя на исчёрканный лист перед собой.

— Возможно. Или боюсь признать, что растила её достаточно хорошо, а сорвалась она всё равно, ведь боль иногда сильнее любого воспитания. Это страшнее, если подумать. Значит, я не могу гарантировать того же самого не случится снова, ни с ней, ни с Селеной, сколько бы усилий я ни вкладывала.

— Никто не может это гарантировать, сестра, — произнесла Луна мягко, но твёрдо, тем тоном, каким сама давно научилась говорить о собственном падении и возвращении без самобичевания, но и без притворного бесстрастия. — Ты слишком долго носила эту гору в одиночку, что каждая ошибка ученицы означает твою собственную неудачу. Позволь мне хотя бы сегодня забрать часть этого груза.

Селестия посмотрела на неё долгим взглядом, и на миг что-то в её лице смягчилось так, как не смягчалось ни разу за последние два дня — ни при Сансет, ни при Твайлайт.

— Спасибо. Давно не слышала от тебя подобных речей.

— Давно не приходилось их произносить, — заключила Луна, вставая. — Обычно ты та, кто утешает меня, а не наоборот. Приятно для разнообразия поменяться ролями.

Она вышла, оставив сестру наедине с недописанным письмом, но уходя, заметила, как перо в магии Селестии снова опустилось на бумагу, на этот раз увереннее, без единой новой помарки.

Рейнбоу Дэш что-то подозревает

На следующее утро Селена нашла Сансет во дворе арсенала, где та безуспешно пыталась запомнить заново, как правильно застёгивается парадная упряжь для утренней инспекции гвардии, — задача, за которую Сансет взялась исключительно чтобы занять копыта чем-то, не требующим магии.

— Знаешь, что сегодня четвёртый день? — спросила Селена вместо приветствия, забираясь на изгородь загона с ловкостью, выработанной, видимо, за несколько лет постоянных тренировок равновесия на всём подряд.

— Четвёртый?

— Я считаю по свечам, — сказала Селена серьёзно. — Первая ночь — та, где ты появилась. Вторая — где мы ходили к зеркалу в первый раз и ты сидела в архиве. Третья — с Твайлайт, Смитом и всем остальным безумием. Значит, сегодня — четвёртый.

Сансет мысленно пересчитала и удивилась тому, насколько незаметно дни слиплись в один долгий, тревожный ком. Время в замке шло иначе, чем в школе, где каждый день чётко отделялся звонком на урок.

— Спасибо за календарь. Буду знать, на каком дне сходить с ума.

— Всегда пожалуйста. — Селена спрыгнула с изгороди рядом. — Кстати, раз уж заговорили о времени: ты так и не рассказала, почему вернулась именно сейчас. Не два года назад, не через десять лет, а именно сейчас.

Вопрос был задан с той же обманчивой небрежностью, с которой Селена обычно скрывала настоящий интерес, и Сансет поняла, что откладывать честный ответ дальше — уже просто трусость, которую она себе позволять не хотела.

— Потому что испугалась.

***

Это случилось за три недели до возвращения, вечером, когда она сидела за учебниками у себя в комнате в человеческом мире — обычным вторником, ничем не примечательным, кроме контрольной по химии на следующий день.

Телефон, всё ещё целый тогда, лежал на столе экраном вверх, и в какой-то момент, случайно скользнув по нему взглядом, Сансет заметила, что отражение в чёрном, выключенном стекле не совпадает с движением её собственной головы — на долю секунды опаздывает, будто картинка тянется по инерции.

Она списала это на усталость, тряхнула головой и вернулась к учебнику.

Минут через пять она снова поймала себя на том, что боковым зрением следит за экраном, не в силах сосредоточиться на формулах, — старая ученическая привычка, выработанная годами внимательности к малейшим магическим отклонениям, которая, казалось, должна была уже давно атрофироваться без единой капли волшебства вокруг, но, судя по всему, никуда не делась, а просто затаилась.

Через минуту в комнате запахло озоном — тем самым характерным запахом, который она помнила по годам обучения магии, но который в мире без единорогов и заклинаний просто не имел права существовать.

А затем на кончиках пальцев на секунду, или меньше секунды, вспыхнуло сияние — не электрическое, не статическое, а её собственное, узнаваемое жёлтое свечение рога, только рога здесь не было, только человеческая рука, которая на миг засветилась так, будто вспомнила то, чем никогда не должна была быть способна вспомнить в этом теле.

Сансет замерла, глядя на собственные пальцы, слишком напуганная даже для того, чтобы закричать. Учебник по химии соскользнул со стола на пол с глухим стуком, и она даже не нашла в себе сил его поднять — просто сидела, уставившись на собственную руку, пока свечение медленно, неохотно гасло, оставляя после себя лёгкое покалывание, будто рука затекла и теперь возвращалась к жизни.

Свечение погасло так же быстро, как появилось, и весь остаток ночи она провела без сна, убеждая себя, что это была игра усталого воображения, — пока под утро, засыпая на пятнадцать минут перед будильником, не увидела в полудрёме отчётливое, ясное как явь лицо: своё собственное, искажённое яростью, беззвучно шевелящее губами.

Она не разобрала слов тогда. Только позже, стоя перед бронзовым зеркалом в Кэнтерлоте, поняла, что это было то же самое слово, которое произнесла ей рама через две недели: «Закончи».

За завтраком в то утро она соврала соседке по комнате, что плохо спала из-за контрольной, и весь день ходила с ощущением, что кожа на руках стала чужой, будто в любую секунду готова снова вспыхнуть непрошеным светом.

***

— То есть у тебя там всё-таки была магия? — спросила Селена, нахмурившись. — Мне казалось, в человеческом мире у пони магии нет вообще.

— Обычно нет, — подтвердила Сансет. — Именно поэтому меня это напугало больше, чем сама вспышка. Если магия начала протекать через портал туда, где её быть не должно, значит, с самим порталом или с чем-то на этой стороне что-то не в порядке. И если не в порядке — это не только моя проблема. Значит, нужно было возвращаться, пока не стало хуже для обеих сторон разом.

Она помолчала, вспоминая ощущение собственных пальцев, светящихся неуместным светом.

— Кроме того, — добавила она тише, — там, в человеческом мире, я два года прожила без единой капли магии в себе. Ни разу не колдовала, ни разу не летала во сне, чувствуя рог. Тело почти забыло, каково это. Когда вернулась и впервые зажгла рог в той комнате, в первую же ночь, — это было почти больно. Как разминать затёкшую ногу после долгого сидения. Непривычно быть собой снова, в буквальном смысле.

Селена слушала внимательно, без обычной иронии.

— Значит, это тебя тоже пугает, — заметила она. — Не только зеркало… сама магия.

— Немного, — призналась Сансет. — Но, кажется, с этим я справлюсь быстрее, чем с остальным.

***

К обеду двор снова наполнился шумом — на этот раз не одного запыхавшегося дракона, а целой компании, вывалившейся из-под арки главных ворот с той энергией, которая обычно сопровождает существ, проехавших половину страны без единой остановки на сон.

— СЕЛЕСТИЯ СВЯТАЯ, ЭТО ОНА! — раздался голос настолько громкий, что несколько гвардейцев синхронно вздрогнули на посту.

Розовая земнопони с гривой, завитой в кудри, годные для иллюстрации к учебнику по хаотической математике, преодолела оставшееся расстояние прыжками, каждый из которых казался физически невозможным для существа её роста, и остановилась в опасной близости от лица Сансет, разглядывая её с восторгом пони, увидевшей наконец редчайшее издание любимой книги.

— Пинки, — выдохнула Твайлайт, подоспевшая следом с явным намерением извиниться заранее за всё, что произойдёт в ближайшие пять минут. — Я же просила подождать письма из Понивилля!

— Я и ждала! Целых полдня! Это очень много ожидания для меня, Твайлайт, ты знаешь мои пределы! — Пинки, не отрываясь, продолжала разглядывать Сансет. — Ой, а ты какая-то другая, чем в прошлый раз, когда мы через зеркало заскакивали! Более… настоящая, что ли! В смысле, ты и тогда была настоящая, но сейчас как будто ты — это прямо ты, а не гостья на один вечер!

Следом подошли остальные с гораздо более сдержанным темпом, но не менее внимательными взглядами.

Оранжевая земнопони со шляпой, сдвинутой на затылок, остановилась в паре шагов и оглядела Сансет с прямотой, свойственной привыкшим оценивать урожай на глаз, прежде чем произносить любую похвалу или критику.

— Ну, здорово. Помню тебя ещё по тем разам, когда Твайлайт таскала нас через зеркало на вашу сторону. Правда, тогда ты всё больше с человеческой версией нас якшалась, а не с нами. Мы-то виделись мельком, пару вечеров за всё это время, не больше. Так что для меня ты всё ещё немного незнакомка, если начистоту, хоть я тебя и помню в лицо.

— Справедливо, — сказала Сансет, невольно оценив честность подхода больше, чем любые расшаркивания. — Я и сама толком не знаю разницы между вами тамошними и вами здешними, кроме хвостов и копыт.

— Ну вот и познакомимся заново как следует, раз уж такое дело. — Эпплджек коротко кивнула и отступила, освобождая место следующей.

Белая единорожка с идеально уложенной гривой, несмотря на явно долгую дорогу, всплеснула передними ногами с драматизмом, достойным театральной сцены.

— Дорогая, наконец-то у меня есть время рассмотреть тебя как следует, а не просто помахать через плечо Твайлайт на бегу! — Она обняла Сансет с той же осторожной пылкостью, с какой обнимала бы редкий образец ткани, боясь помять. — Признаюсь, я всегда чувствовала себя немного неловко из-за того, что толком не узнала тебя саму, хотя твоя человеческая половина — прекрасная девушка, с которой я, кажется, знакома куда лучше, чем с тобой здешней.

— У меня было то же чувство, если честно, — призналась Сансет. — Странно дружить с одним и тем же человеком дважды, но каждый раз заново.

За ней, почти незаметно, держась чуть позади остальных, стояла жёлтая пегаска с гривой цвета розовой карамели, чьи глаза были устремлены скорее в землю, чем на кого-либо из присутствующих, — но когда она наконец подняла взгляд на Сансет, в нём читалась не робость, а тихая, глубокая искренность, будто она долго готовила фразу заранее.

— Я рада, что ты вернулась, — выговорила она тихо, почти шёпотом. — Мы ведь почти не разговаривали толком, даже когда пересекались через зеркало… Я обычно терялась среди остальных. Но помнить я тебя помню. И рада, что теперь, может быть, получится узнать тебя получше.

— Мне бы тоже этого хотелось, — произнесла Сансет мягко, тронутая тем, как много неподдельного тепла умещалось в этой короткой, почти неслышной фразе.

Последней подошла — вернее, спустилась с неба одним резким виражом, подняв облако пыли, — голубая пегаска с радужной гривой, приземлившаяся чуть жёстче, чем требовалось, будто нарочно демонстрируя эффектность своего появления, а не просто неловкость от долгого перелёта.

Сансет почувствовала, как всё внутри неё на секунду замерло.

***

Дело было не в лице — мордочка эта, по сути, было тем же самым, что она помнила по нескольким мимолётным встречам, когда Твайлайт затягивала эту пони с собой через портал на вечер-другой, прежде чем та возвращалась обратно в Эквестрию до следующего визита. Дело было в том, как эта пегаска склонила голову набок, оценивающе прищурившись, — точь-в-точь так же, как делала это другая, куда более близкая версия того же взгляда, за несколько месяцев до того, как всё оборвалось без единого объяснения.

— Радуга Дэш, — представилась пегаска, протягивая копыто с той нарочитой небрежностью, которая у некоторых существ маскирует настоящую неуверенность лучше любых слов. — Помню тебя, конечно, хоть и не близко. В основном пересекались, когда я только-только влетала через зеркало, а ты уже убегала куда-то с моей же человеческой версией.

— Сансет, — сказала Сансет, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, хотя пульс предательски участился.

Они коснулись копытами — коротко, формально, никак не выдавая того, что творилось у Сансет внутри, — и Радуга Дэш, кивнув с прежней бравадой, тут же отвернулась к остальным, продолжая громко комментировать архитектуру замка, будто их знакомство не имело для неё ни малейшего значения.

Для Сансет оно значение имело, просто совершенно другое, чем для этой конкретной пони, для которой их прежние мимолётные пересечения через портал явно не оставили и следа того, что они оставили в Сансет.

Она заставила себя отвернуться и переключить внимание на Пинки, которая уже вовсю рассказывала кому-то из гвардейцев о преимуществах кекса с тройной глазурью над кексом с двойной, — простое, глупое действие, но оно помогло вернуть дыхание к нормальному ритму быстрее, чем любые внутренние уговоры.

— Ты как будто увидела призрака, — тихо заметила Селена, оказавшаяся рядом с той же незаметной вкрадчивостью, с какой обычно подкрадывалась к разговорам, не предназначенным для её ушей.

— Вроде того, — призналась Сансет, не находя сил притворяться перед этой конкретной пони, слишком хорошо уже изучившей её за несколько дней. — Не здесь.

Селена кивнула, не настаивая, — маленький жест доверия, который сам по себе стоил больше, чем могла бы стоить любая настойчивость.

***

Гостьям выделили крыло, соседнее с жилым, и остаток дня прошёл в той суетливой, почти домашней неразберихе, какая обычно сопровождает расселение шумной компании в новом месте: Пинки требовала показать ей кухню замка «немедленно, пока не увяла от голода», Рэрити придирчиво разглядывала зеркала в отведённой комнате на предмет освещения, пригодного для набросков новых эскизов, а Эпплджек, не тратя времени на формальности, отправилась знакомиться с местными фермерами, обсуждая с ними качество сена с видом знатока.

Сансет наблюдала за этим со стороны, стоя в дверях коридора, и поймала себя на мысли, что впервые за четыре дня замок наполнился звуком, похожим на настоящую жизнь, а не только на эхо ремонта и старых тайн.

— Давно не видела, чтобы дворец выглядел таким шумным, — заметила Твайлайт, подходя ближе и наблюдая за той же картиной.

— Мне нравится, — призналась Сансет. — Даже если завтра снова придётся разбираться с этим дурацким зеркалом, хотя бы сегодня здесь звучит смех, а не только скрип строительных лесов.

***

Вечером, когда основная часть гостей уже разбрелась готовиться ко сну, Сансет обнаружила Флаттершай в одиночестве на маленьком балконе рядом с кухней. Сюда пегаска, судя по всему, сбежала от общего шума компании, ища тишины хотя бы на несколько минут.

— Не помешаю? — спросила Сансет, останавливаясь у двери.

— Нет, — сказала Флаттершай, подвинувшись, освобождая место рядом с собой на низкой каменной скамье. — Мне как раз нужен был кто-то, с кем можно помолчать, не чувствуя себя неловко из-за молчания.

Они посидели немного без слов, глядя на сад внизу, освещённый последними отблесками заката, прежде чем Флаттершай заговорила тихо, но без прежней робости в голосе.

— Я знаю, что тебе тяжело сейчас. Не только из-за зеркала. Я видела твоё лицо, когда ты… знакомилась с Радугой.

Сансет вздрогнула — не ожидала, что кто-то настолько тихий заметит настолько многое.

— Заметно было?

— Только мне, наверное, — утешила её Флаттершай мягко. — Я привыкла замечать то, что другие пропускают мимо. Обычно это работает с животными, но иногда и с пони тоже.

— У нас с человеческой Радугой была история, — призналась Сансет, находя в тихом присутствии Флаттершай что-то, снимающее необходимость подбирать слова осторожно. — Оборвалась резко и без объяснений. Мне казалось, я это пережила. А потом эта, здешняя, наклонила мордочку точно так же, как моя голову, и всё вернулось разом.

Флаттершай не сказала ничего утешительного сразу, вместо этого она молча положила копыто рядом с копытом Сансет, не касаясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать тепло.

— Иногда боль не проходит просто потому что мы решили, что она должна была пройти. Она проходит, когда сама решит. Ты не обязана торопить это только потому что прошло совсем немного времени и кто-то похожий снова оказался рядом.

Сансет посмотрела на неё дольше, чем требовалось, чувствуя неожиданную благодарность за то, что кто-то произнёс это вслух так просто, без попытки решить проблему за неё.

— Спасибо. Не ожидала, что именно ты скажешь мне самую полезную вещь за весь день.

— Пони часто ждут мудрости от самых громких голосов, — сказала Флаттершай с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. — А иногда она прячется просто там, где тише всего.

***

Она рассказала об этом Твайлайт только вечером, когда гости уже разбрелись по гостевым покоям, а принцесса Селестия, к искреннему облегчению всех присутствующих, распорядилась выдать каждой из подруг отдельную комнату вместо того, чтобы селить впятером в одной. Сансет наконец нашла Твайлайт в одиночестве, у окна библиотечного крыла, и заговорила первой, зная, что если промолчит ещё немного, не заговорит вообще.

— Помнишь Рэйнбоу Дэш с человеческой стороны? — спросила она.

— Конечно. А что?

— У нас был роман, — сказала Сансет прямо, без предисловий, чувствуя, что обходные пути только продлят неловкость. — Почти год, после Осеннего бала, ещё до того, как ты появилась в школе. Мы держали это в секрете большую часть времени. Она не была готова, чтобы об этом узнала команда по регбию, а я не была готова снова стать темой для сплетен после короны.

Твайлайт удивлённо моргнула, явно не ожидав такого поворота, но не перебила.

— А потом? — спросила она осторожно.

— А потом она просто перестала отвечать на сообщения, — усмехнулась Сансет. — Без разговора, без объяснения. Одну неделю мы были вместе, а следующую она уже смеялась с Эпплджек над чем-то на школьном дворе так, как раньше смеялась только со мной, и я так и не решилась спросить прямо, что случилось. Может, испугалась ответа… или просто не хотела давить.

— Ты думаешь, дело в Эпплджек?

— Не знаю наверняка, только догадываюсь. Она никогда не подтверждала и не отрицала, просто отдалилась, а я слишком гордая была тогда, чтобы бегать следом с вопросами.

Твайлайт помолчала, обдумывая услышанное с той тщательностью, с которой обычно подходила к любой новой информации, требующей пересмотра прежней картины мира.

— И что ты почувствовала сегодня, — поняла она, — увидев её здесь? Вернее, её пони-версию.

Сансет долго не отвечала, глядя в темнеющее за окном небо.

— Что-то дёрнулось внутри, — выдохнула она наконец. — То же самое чувство, тот же самый наклон головы, та же интонация в первой фразе… Но это не она. Совсем не она — другая жизнь, другие воспоминания, другая версия того же самого лица. Я понимаю это разумом абсолютно чётко. И всё равно не могу заставить сердце прекратить дёргаться каждый раз, когда она поворачивает голову именно так.

— Это нормально, — заверила Твайлайт мягко. — Чувства редко подчиняются логике настолько быстро, насколько нам бы хотелось.

— Знаю. Просто неприятно чувствовать себя настолько глупо из-за пони, которая видит меня едва ли впервые в жизни.

***

Утро следующего дня застало всю компанию в малой трапезной за завтраком, куда, после недолгих переговоров, Селестия пригласила и всех гостей Твайлайт — «раз уж дело касается безопасности замка, а вы всё равно уже здесь». Сансет, сидя между Флаттершай и Селеной, впервые за четыре дня почувствовала себя не расследователем загадки, а просто пони за завтраком в шумной компании, пусть и временно.

— Так что там с этим зеркалом? — спросила Эпплджек, не тратя времени на обходные фразы. — Твайлайт написала достаточно тревожно, чтобы я бросила изгородь недочиненной и поехала сюда сломя голову.

Сансет и Твайлайт по очереди изложили события — легенду о Гризельде, эхо обязательства, видение с Селеной, царапину, оставленную без прямого контакта, — и с каждой новой деталью лица за столом становились всё серьёзнее, включая обычно неунывающую Пинки.

— То есть эта штука реагирует на любого, у кого есть незакрытое дело, — уточнила Рэрити, — а не только на тебя?

— Похоже на то, — согласилась Сансет. — Причём, судя по всему, чем больше пони вокруг с собственным грузом невысказанного, тем сильнее оно может разгуляться.

Взгляды за столом невольно устремились друг на друга — не с подозрением, а с тем внезапным осознанием, которое приходит, когда понимаешь, что у каждого существа за столом наверняка найдётся хоть одно недосказанное дело, если копнуть достаточно глубоко.

— У меня, например, есть висящий разговор с сестрой насчёт бутика в Мэйнхэттене, который я откладываю уже три месяца, — призналась Рэрити со вздохом, будто сама удивилась тому, как легко это призналось вслух за завтраком.

— А у меня — письмо родителям, которое я обещала написать ещё зимой, — тихо добавила Флаттершай.

— Кажется, все мы тут ходячие незакрытые дела, — заметила Твайлайт с невесёлой усмешкой. — Замечательная компания для артефакта, питающегося именно этим.

— А у меня нет никаких незакрытых дел, — гордо заявила Пинки, но тут же осеклась, задумавшись. — Хотя постойте… Кажется, я так и не вернула Черили противень для кексов, который одолжила в прошлом году. Ой. И ещё не извинилась перед мистером Кейком за тот случай с конфетти-пушкой в подсобке. И…

— Пинки, — спокойно перебила Твайлайт, — думаю, мы поняли.

— Просто говорю, что список может быть длиннее, чем кажется на первый взгляд, — сказала Пинки уже без прежнего пыла, и в этой внезапной серьёзности проступило что-то настоящее, редко видимое за обычным весельем.

Рэйнбоу Дэш, до этого молча ковырявшая овёс, фыркнула, не поднимая взгляда.

— У меня тоже, наверное, найдётся парочка вещей, — сказала она уклончиво, — но я не собираюсь обсуждать их за завтраком с пони, которых знаю без году неделю.

Сансет невольно напряглась при этих словах, гадая, что именно скрывается за этой уклончивостью — обычное бахвальство или что-то более личное, — но не решилась спрашивать напрямую, тем более при всех.

— Никто не заставляет, — сказала Селена спокойно. — Достаточно того, что все вы понимаете принцип. Зеркало ищет не признание вслух за столом, а искреннее намерение довести дело до конца. Формы у этого могут быть разными.

***

После завтрака Сансет решилась наконец на то, что откладывала с самого возвращения, — не разговор с принцессой и не с Селеной, а мысль, крутившуюся в голове с той самой секунды, как она впервые заглянула в зеркало и увидела собственное искажённое лицо на школьном дворе.

— Мне нужно поговорить не только с вами, — сказала она, обращаясь к Селестии, пока остальные ещё доедали. — И не только закончить дело с зеркалом. Есть ученики в этой школе — те, кого я третировала, добиваясь вашего внимания, ещё до того, как всё дошло до короны в другом мире. Я так толком ни с кем из них не поговорила напрямую. Ушла, а они остались с тем, что я успела им сделать.

Селестия отложила чашку, глядя на неё внимательно.

— Ты про Флеш Санти и остальных из твоего прежнего круга? — уточнила она.

— Про них тоже. И про тех, кого я запугивала, помладше, чтобы держали язык за зубами насчёт моих методов. — Сансет почувствовала, как голос предательски дрогнул от того, насколько неприятно было произносить это вслух при свидетелях. — Извинение перед вами — это одно. Но я третировала конкретных живых пони задолго до того, как прошла через портал и надела ту корону, и так и ни с одним из них не поговорила напрямую.

Воцарилась тишина, уважительная, какой обычно сопровождают момент, когда кто-то признаётся в чём-то, что легче было бы оставить невысказанным.

— Это займёт время, — кивнула принцесса Селестия. — Многие из них давно закончили обучение, разъехались. Но список я могу составить вместе с тобой, если хочешь начать.

— Хочу, — кивнула Сансет. — После того, как разберёмся с зеркалом. Не хочу браться за одно незакрытое дело, оставляя другое рядом гноиться дальше.

***

Возможность заняться зеркалом представилась быстрее, чем кто-либо ожидал, — уже ближе к полудню, когда Радуга Дэш, вечно неспособная долго усидеть на месте, решила исследовать западное крыло самостоятельно, «чтобы посмотреть на эту хвалёную жуть своими глазами», и увлекла за собой Пинки, которую отговаривать было бессмысленно в принципе.

Сансет узнала об этом только тогда, когда Селена, до этого мирно дремавшая на солнце в саду, вдруг резко подскочила, будто её ударило током.

— Оно снова активно, — заявила она, уже устремляясь к дверям. — Чувствую отсюда. Как в первый раз, только сильнее.

Они добежали до коридора западного крыла как раз к моменту, когда рама зеркала полыхнула ослепительным жёлтым светом, а Радуга Дэш, стоявшая ближе всех, вдруг замерла на месте, глаза её расфокусировались, будто она смотрела не на стекло перед собой, а сквозь него, куда-то вдаль.

— Радуга! — крикнула Твайлайт, подбегая следом за Сансет.

Пинки, стоявшая рядом, испуганно попятилась, впервые за утро растеряв обычную жизнерадостность.

— Она не отвечает! — крикнула она. — Радуга, эй, ты меня слышишь?

Копыто Радуги Дэш, ближайшее к раме, на миг будто растворилось в поверхности стекла — не прошло сквозь него полностью, а именно растворилось, точно граница между твёрдым металлом и отражением на секунду перестала существовать, — и Сансет, не думая, бросилась вперёд, обхватывая пегаску магией и оттаскивая назад изо всех сил, какие только могла собрать.

Связь разорвалась резким хлопком, будто лопнул мыльный пузырь, и Радуга Дэш пошатнулась, но устояла на ногах, тряся головой, как после долгого нахождения под водой.

— Что это было… — прохрипела она. — Я на секунду увидела… не знаю, как объяснить. Другое место, другое время. Будто стояла где-то ещё, и там была не я.

Все обернулись к зеркалу, которое снова застыло безобидным отражением коридора. Твайлайт, разглядывая раму с выражением крайней тревоги, произнесла вслух то, о чём Сансет уже начинала подозревать сама:

— Оно больше не просто показывает, а начинает затягивать. Если мы не разберёмся с этим в ближайшее время, оно рано или поздно утащит кого-то целиком, а не просто копытом.

Сансет посмотрела на зеркало долгим, тяжёлым взглядом, чувствуя, как-то самое слово, которое оно произнесло ей неделю назад в человеческом мире, снова эхом отдаётся где-то внутри черепа.

«Закончи».

Проблема была в том, что она до сих пор не была до конца уверена, сколько времени у неё остаётся, чтобы успеть.

***

Совет в этот раз собрался не в малой трапезной, а прямо в коридоре, у самого зеркала, — принцесса Селестия примчалась почти сразу вслед за известием, а следом за ней, невзирая на поздний час, явилась и принцесса Луна, чьё лицо, обычно ровное и сдержанное, сейчас выражало нечто похожее на настоящую тревогу.

— Оно пытается утащить кого-то целиком, — сказала Луна без предисловий, оглядывая раму с тем вниманием, с каким изучала бы врага, чью силу недооценила прежде. — Это меняет всё. Прежде оно ограничивалось видениями и мелким физическим воздействием, теперь же ищет способ забрать кого-то по-настоящему.

— Радуга в порядке? — спросила Селестия, глядя на пегаску, всё ещё сидевшую на полу, привалившись к стене, пока Пинки суетливо обмахивала её крылом.

— Голова кружится, но жива, — буркнула Рэйнбоу, отмахиваясь от заботы с явным раздражением на саму себя за то, что вообще позволила себе выглядеть уязвимой перед незнакомой компанией. — Могло быть хуже.

— Могло быть значительно хуже, — заключила Твайлайт мрачно. — Если бы Сансет не среагировала мгновенно, мы бы сейчас обсуждали не головокружение, а то, как вытаскивать пони из зеркала, а не только её копыто.

Принцесса Селестия обернулась к Сансет, и в её взгляде была только прямая, не терпящая отлагательств серьёзность.

— Сколько тебе ещё нужно времени, чтобы понять, что именно ты должна закончить?

— Не знаю, — честно призналась Сансет. — Знаю только, что список растёт быстрее, чем я успеваю его закрывать. Извинение перед вами почти состоялось. Разговор с соучениками ещё даже не начался. А теперь, судя по всему, ещё и магия в человеческом мире, которая почему-то решила проснуться именно во мне…

— Тогда предлагаю расставить приоритеты, — сказала Луна деловито, позволяя себе тон, более свойственный практическому советнику, чем древней тревожной легенде. — Зеркало эскалирует быстрее, чем мы можем угнаться за списком твоих незакрытых дел по одному. Значит, нужно либо ускорить процесс, либо найти способ временно его сдержать, пока ты не разберёшься с остальным.

— У меня была мысль на этот счёт, — тихо сказала Твайлайт, — но рискованная. Это, конечно, не настоящее решение, больше способ выиграть время и убедить зеркало в честном, но частичном движении к завершению, а не требовать всё и сразу.

— Звучит как-то, что стоит обсудить подробно, — согласилась Селестия, — но не здесь… не в коридоре, где оно нас слышит.

Все невольно взглянули на раму, которая в этот самый момент вновь казалась издевательски безобидной, но никто уже не был готов верить этой видимости на слово.

— Тогда до утра. Я выставлю гвардию на пост у зеркала на всю ночь, никто к нему не подойдёт в одиночку. Разберёмся с планом на свежую голову, а не на нервах после того, что случилось сегодня.

Расходились медленно, то и дело оглядываясь на бронзовую раму, будто боялись, что стоит отвернуться — и оно снова потянется вслед. Сансет, замыкая шествие, поймала себя на мысли, что впервые за всё время после возвращения ей по-настоящему страшно не за себя, а за то, что теперь под угрозой оказался кто-то, кто вообще не имел отношения к её прошлому, — просто оказался не в то время не в том коридоре, как когда-то и сама Селена.

***

Рэйнбоу Дэш нашла её позже, уже глубокой ночью, когда большая часть замка спала, а Сансет всё ещё сидела без сна на подоконнике собственной комнаты, слишком взвинченная событиями дня, чтобы даже пытаться уснуть.

Стук в дверь оказался неожиданно тихим для пони, привыкшей делать всё стремительно и громко.

— Не спится, — бросила Рэйнбоу вместо приветствия, когда Сансет открыла магией. — Подумала, может, тебе тоже.

— Заходи, — впустила её Сансет, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойнее, чем ощущалось внутри.

Рэйнбоу вошла, неловко огляделась, будто не совсем понимая, зачем вообще пришла, и остановилась у окна, не садясь.

— Хотела сказать спасибо, — произнесла она наконец, глядя куда-то в сторону, а не прямо на Сансет. — За то, что среди всей этой суматохи именно ты среагировала быстрее всех и вытащила меня. Остальные ещё соображали, а ты уже действовала…

— Не за что. Любой сделал бы то же самое.

— Не любой, — возразила Рэйнбоу. — Большинство новых знакомых не бросаются в такое без раздумий ради пони, с которой знакомы едва ли сутки.

Она помолчала, всё ещё избегая прямого взгляда, и Сансет вдруг поняла, что видит в ней ту же самую неловкость, какую помнила по человеческой версии — не желание уйти от разговора, а неумение подобрать слова для чего-то, что кажется важнее обычной болтовни.

— Знаешь, — сказала Рэйнбоу вдруг, — там, в зеркале, на ту секунду, что оно меня держало… я видела что-то странное. Не место, а скорее чувство. Будто я стою где-то, где решение, которое приняла, оказалось неправильным, и я вижу, к чему оно привело. Не могу объяснить точнее…

Сансет ощутила, как по спине пробежал холодок узнавания.

— Звучит знакомо, — бросила она тихо. — Оно показывает то, что осталось незакрытым внутри. У каждого — своё.

— Наверное, — согласилась Рэйнбоу, всё ещё хмурясь. — Не собираюсь сейчас в этом копаться перед пони, которую знаю сутки, как я и сказала. Но… спасибо, что вытащила.

Она направилась к двери, но у порога вдруг обернулась, склонив голову набок тем самым движением, от которого у Сансет вновь на миг перехватило дыхание.

— Странное чувство, — протянула Рэйнбоу задумчиво. — Как будто я тебя уже где-то видела. Глупость, наверное, но всё равно скажу — что бы ты ни искала здесь, в этом дурацком зеркале, надеюсь, ты это найдёшь.

Она вышла, оставив Сансет в тишине комнаты, всё ещё чувствующую, как сердце колотится быстрее, чем должно после простого разговора о спасибо. Осознание того, что это чувство, возможно, никуда не денется в ближайшее время, было и утешительным, и невыносимым одновременно.

***

Селена Сольстис не спала тоже — Сансет обнаружила её у собственной двери спустя ещё полчаса, когда, не выдержав одиночества с собственными мыслями, вышла в коридор просто пройтись.

— Ты… будто почувствовала… то, что случилось у зеркала, — сказала Сансет, не спрашивая, а констатируя.

— У меня ощущение было, что весь замок это слышал, — заключила Селена мрачно. — Оно больше не про меня одну. — В её голосе прозвучало нечто среднее между облегчением и новым, более широким страхом. — Раньше я хотя бы могла говорить себе, что если это про меня, значит, я как-то могу это контролировать. Теперь оно тянется к кому попало. К пони, которая вообще ни разу не была в этом замке до вчерашнего дня.

— Это не делает твою часть менее важной, просто… означает, что времени меньше у всех, а не только у тебя.

— Разве от этого легче?

— Не легче, — призналась Сансет. — Но, может, не так одиноко.

Селена фыркнула и, не сказав больше ни слова, просто прислонилась крупом к дверному косяку рядом с Сансет, глядя в темноту коридора вместе с ней, будто общее молчание сейчас было полезнее любых дальнейших разговоров.

***

Утром, ещё до того как большая часть замка проснулась, Сансет нашла принцессу Селестию в её личном кабинете: скромной комнате, заставленной стеллажами с личными записями, куда, судя по всему, допускались немногие.

— Не спалось после вчерашнего? — спросила Селестия, не поднимая головы от бумаг.

— Не спалось. Хочу начать список, о котором вы говорили, пока не забыла, а решимость не растворилась вместе с рассветом.

Селестия отложила перо и указала копытом на свободное кресло напротив.

— Тогда начнём. Кого вспоминаешь первым?

Сансет задумалась, перебирая в памяти лица, которые старательно избегала вспоминать, — не самые страшные, не самые драматичные, а те мелкие, будничные жестокости, которые почему-то помнились отчётливее пафосных сцен.

— Танжерим Крим, — сказала она наконец. — Я устроила ей выговор при всём классе за неправильно составленное зелье, хотя ошибка была в моих собственных инструкциях, которые я дала неправильно нарочно, чтобы выглядеть умнее на её фоне.

— Помню её, — кивнула Селестия. — Насколько знаю, она сейчас работает зельеваром в Кантерлотской больнице. Не самое сложное место для визита.

— Дальше — Дасти Пейджес, — продолжила Сансет, чувствуя, как список разматывается легче, чем она ожидала, стоило начать. — Я присвоила себе его курсовую работу по трансфигурации, представила вам как собственную. Он тогда просто смолчал, а я даже не поблагодарила его за молчание.

Список рос медленно, имя за именем, и с каждым новым Сансет чувствовала не облегчение, а нарастающую тяжесть. Задача не становилась невыполнимой, просто она впервые видела масштаб собственного прежнего поведения не одним обобщённым словом «третировала», а десятком конкретных лиц и конкретных нанесённых ран.

— Это будет долго, — вздохнула она наконец, глядя на исписанный лист.

— Долго — не значит невозможно. И, если хочешь знать моё мнение, сам факт того, что ты вспоминаешь имена и конкретные поступки, а не отделываешься общей фразой, — уже большая разница по сравнению с той, кем ты была, когда носила эту корону.

Сансет ничего не ответила, но неожиданно позволила себе слабую, невесёлую, но искреннюю улыбку — знак того, что список, каким бы длинным он ни оказался, был началом чего-то настоящего, а не очередной попыткой откупиться.

Сансет Шиммер находит приключения на свой круп

Утро она уже не помнила какого дня началось с того, что Сансет, впервые с момента возвращения, вышла из замка одна, без сопровождения гвардейца и без Селены, увязавшейся следом, — простая, но неожиданно значимая деталь, которую она осознала только на середине пути, минуя главные ворота под удивлённым взглядом караульного, не привыкшего видеть её в одиночку.

Список имён, переписанный аккуратным почерком принцессы Селестии на отдельный лист, лежал в седельной сумке. Сансет то и дело ловила себя на желании его пересчитать, будто их количество могло измениться само по себе, стоило отвернуться. Оно не менялось. Восемь имён, восемь разговоров, которые предстояло провести, и ни один из них не обещал быть простым.

Кэнтерлотская больница пахла не так, как она ожидала, — не спиртом и не травами, а свежим хлебом. Как выяснилось позже, кухня для пациентов располагалась прямо под палатами зельеварческого крыла, и запах подгоревшей корочки поднимался через вентиляционные решётки быстрее любых лечебных ароматов.

У входа медсестра-единорожка с кьютимаркой в виде переплетённых бинтов сверилась со списком посещений, дважды моргнула, увидев имя Сансет, и молча указала копытом в нужный коридор — без единого комментария, хотя по тому, как дрогнули её уши, было ясно, что её имя ей знакомо.

Зельеварческое крыло встретило рядами дверей с табличками, на которых значились не номера палат, а причудливые названия — «Комната ромашкового настоя», «Крыло мятной прохлады» — судя по всему, местная традиция называть помещения в честь целебных трав, а не сухими цифрами.

Танжерим Крим оказалась выше, чем помнила Сансет, — а может, просто иначе держала спину: не сутулясь над котлом, готовая в любой момент отпрянуть от чужой критики, а прямо, уверенно, с деловитостью пони, которой действительно доверяют чужое здоровье. На боку у неё красовалась метка отличия — пузырящаяся колба над огоньком, — та самая, из-за которой когда-то Сансет издевательски отпускала шутки про «недоучку», хотя в реальности символ означал именно то мастерство, которое Танжерим теперь применяла каждый день.

— Сансет Шиммер, — сказала Танжерим, поднимая голову от рабочего стола, заставленного пробирками. Голос был ровный, вежливый, без единой нотки тепла. — Меня предупредили, что вы можете зайти.

— Предупредили? — Сансет не ожидала, что принцесса успеет отправить весточку раньше.

— Архивариус Инквелл прислал записку моей соседке по общежитию ещё в школьные годы, — сказала Танжерим сухо. — Слухи в этом городе разлетаются быстрее совиной почты, мисс Шиммер, вы наверняка это помните.

Пауза вышла неловкой. Сансет заставила себя не отступать под тяжестью этого холодного тона, каким бы заслуженным он ни был.

— Я пришла извиниться… За тот случай в школе с зельем… и выговор при всём классе. Я дала тебе неправильные инструкции нарочно, чтобы выглядеть лучше на твоём фоне, и вместо того, чтобы признать это, ещё и выставила виноватой тебя.

Танжерим отложила пробирку — аккуратно, без резких движений, — и наконец посмотрела на Сансет прямо.

— Надо же… Ну, мисс Шиммер, я помню это иначе, чем вы, наверное, ожидаете, — сказала она. — Я не рыдала неделю от обиды. Я разозлилась, доучила материал сама, назло, и через год обошла вас по итоговым баллам по зельеварению. Так что ваша выходка, если уж совсем честно, сослужила мне скорее пользу, чем вред.

Это признание застало Сансет врасплох сильнее, чем ожидаемый холодный отказ.

— Тогда зачем вообще было предупреждать соседку по общежитию, если это не задело тебя?

— Потому что задело, — выложила Танжерим прямо. — Просто не так, как вы думаете. Меня не ранил конкретный выговор, а то, что рядом со мной три года училась пони, для которой чужое унижение было просто способом почесать собственное самолюбие, и никто из взрослых ни разу не остановил её вовремя. Дело не в зелье, мисс Шиммер, оно только в том, сколько нас таких было, а заметили в итоге только вас… хотя вы позже отплатили принцессе побегом.

Сансет молчала долго, чувствуя, как это простое наблюдение весит больше, чем любой крик или слёзы могли бы весить.

— Ты права. Мне жаль. И не только за зелье… за всё то, что было раньше и после… за всех, кого я задела так же.

Танжерим коротко кивнула, без демонстративного прощения, но и без прежней ледяной дистанции.

— Извинение принято. Оно, конечно, ничего не исправляет, но оно хотя бы наконец прозвучало. — Она вернулась к пробиркам, но уже не тем жестом, каким закрывают разговор навсегда, а тем, каким просто возвращаются к работе после короткого перерыва. — Если захотите зайти ещё раз — без нужды в извинениях, просто поговорить, — заходите после обеда. У меня как раз будет перерыв.

Это было не дружбой, но и не окончательной дверью, захлопнутой перед носом. Сансет вышла из больницы с ощущением, куда более смешанным, чем она ожидала: не облегчение, а что-то честнее.

У выхода она едва не столкнулась с молодым единорогом, тащившим на спине корзину бинтов, — тот выронил половину груза от неожиданности, пробормотал извинения и умчался дальше, а Сансет, поднимая упавший рулон марли и протягивая его владельцу, поймала себя на мысли, что снова сделала что-то незначительное и доброе просто потому, что так было правильно, а не потому что пыталась искупить какую-то конкретную вину.

Теперь список имён в седельной сумке стал короче на одно. И хотя оставшиеся имена всё ещё тянули плечи вниз одним своим количеством, впервые за утро Сансет позволила себе подумать, что список этот, каким бы длинным ни казался, всё-таки конечен.

***

Дасти Пейджес нашёлся неожиданно легко — работал писарем в том же архивном крыле, где Сансет уже бывала у Инквелла, всего через два коридора, разбирая корреспонденцию за конторкой, заваленной свитками.

— Шиммер, — сказал он, откладывая перо, но не поднимаясь навстречу, — какая неожиданность.

Он оказался совсем не таким, каким Сансет его помнила, — не робким тихоней, которого легко было заставить молчать одним холодным взглядом, а спокойным, слегка ироничным пони с внимательными, чуть прищуренными глазами.

— Пришла извиниться, — сказала Сансет прямо, не тратя времени на предисловия, которые уже начинали казаться ей самой излишне театральными. — За курсовую работу по трансфигурации. Я присвоила её себе, а ты промолчал, и я так и не поблагодарила тебя за это молчание, хотя должна была хотя бы за него.

Дасти долго разглядывал её, прежде чем ответить с тем спокойным любопытством, с каким разглядывают неожиданно интересную задачу.

— Знаешь, что забавно? Я тогда промолчал не из страха перед тобой, а потому что рассчитывал, что рано или поздно правда всплывёт сама, без моего участия. И она всплыла, просто не тем способом, на который я рассчитывал. — Он слегка усмехнулся. — Я слышал о твоих приключениях… Они, кажется, были куда драматичнее, чем я себе представляю?

— Не самый лестный способ восстановить справедливость, согласна, — сказала Сансет с невольной кривой улыбкой.

— Зато запоминающийся. — Дасти фыркнул. — Если честно, я давно перестал держать на тебя зло. Курсовая работа была неплохой, но не гениальной, а ты бы всё равно получила высокий балл и без присвоения, просто чуть ниже. Обиднее было не то, что ты её украла, а то, что тебе казалось, будто иначе никак не заслужить внимание принцессы. Это было немного грустно наблюдать со стороны, если честно.

Сансет ничего не ответила сразу, чувствуя, как это спокойное, почти дружеское наблюдение задевает её сильнее, чем ожидаемый холод или обида.

— Спасибо, что сказал это прямо.

— Всегда пожалуйста. — Дасти вернулся к своим свиткам, но, прежде чем Сансет успела уйти, добавил: — Кстати, если понадобится помощь с архивными записями, обращайся напрямую ко мне, а не только к старику Инквеллу. Он хороший архивариус, но слишком любит держать интересные находки при себе подольше, прежде чем поделиться.

Сансет вышла из архивного крыла с ощущением, куда более лёгким, чем после встречи с Танжерим. Этот разговор не был проще, но ей наконец напомнили, что не всякая старая вина обязана оставлять шрам одинаковой глубины.

***

— СПАЙК! — Твайлайт замерла посреди коридора так резко, что Пинки, шедшая следом с подносом, едва не врезалась ей в круп. — Копыта мои, я же совсем забыла про Спайка!

— Он в порядке, — сказала Пинки невозмутимо, придерживая поднос зубами, что выглядело одновременно нелепо и умилительно. — Ты сама его отправила в Понивилль с письмом, помнишь? А потом мы все туда же нагрянули следом, и он остался присматривать за замком.

— Я помню, что отправила его с письмом! Я не помню, чтобы решала, что он там остаётся один!

— Он сам вызвался, — вставила Эпплджек, подошедшая к разговору с обычной невозмутимостью. — Сказал, кто-то же должен следить за почтой и поливать твои эксперименты в теплице, а то они, цитирую, «либо засохнут, либо начнут пожирать соседей».

Твайлайт застонала, прикрывая лицо копытом.

— Он прислал письмо вчера вечером, — добавила Рэрити со смешком. — С жалобой, что твоя теплица выглядит подозрительно и что он, кажется, съел половину праздничного торта, испечённого для чьего-то дня рождения, потому что торт «просто стоял там и смотрел на него весь вечер».

— Это был торт для дня рождения Черили, — ещё пуще простонала Твайлайт. — Мне нужно написать ей извинение отдельно.

— Добавь в список, — фыркнула Сансет, подходя ближе и слыша конец разговора. — У нас тут, кажется, эпидемия списков незакрытых дел.

Флаттершай, до этого молча слушавшая разговор, тихо добавила, слегка улыбнувшись:

— Он ещё написал, что кормит твоих ящериц по расписанию, приклеенному на холодильник, но подозревает, что одна из них притворяется больной, чтобы получать двойную порцию салата.

— Гарольд, — вздохнула Твайлайт со смесью раздражения и нежности. — Он всегда так делает, когда чувствует, что на него не смотрят.

— Видишь, — сказала Пинки, наконец не удержав поднос ровно и позволив одному печенью скатиться на пол, которое тут же подхватила и, не раздумывая, отправила себе в рот, — всё под контролем! Спайк справляется, ящерица интригует, торт съеден за благое дело моральной поддержки дракона в трудную минуту.

Твайлайт бросила на неё взгляд, полный смеси раздражения на себя и невольного веселья, и оба чувства тут же перетекли в короткий, искренний смех.

— Ладно, — вздохнула она, отсмеявшись, — напишу ему сегодня же, что горжусь его самостоятельностью и что список моих должников перед Черили теперь официально длиннее его собственного.

— Кстати о списках должников, — бросила Пинки, вдруг посерьёзнев с той внезапностью, которая у неё обычно предвещала неожиданно глубокую мысль под слоем обычного веселья. — Я тут подумала про тот противень, который так и не вернула. Может, стоит попросить дворцовую кухню сделать копию и отправить его Черили с посыльным? Знаешь, чтобы совесть больше не грызла, пока мы тут спасаем мир от зловещих зеркал.

— Это на удивление здравая мысль, Пинки, — похвалила Твайлайт с искренним удивлением.

— У меня они бывают, — обиженно фыркнула Пинки. — Просто редко успеваю произнести их прежде, чем в голову приходит что-то более смешное.

Она тут же умчалась в сторону кухни с решительностью пони, наконец нашедшей применение накопившейся вине. Сансет, глядя ей вслед, поймала себя на мысли, что даже самая нелепая деталь этой суматошной компании подруг несёт в себе больше искренней доброты, чем целые тома придворного этикета, которым её когда-то обучала принцесса Селестия.

***

Стройплощадку книгохранилища Сансет застала иначе, чем помнила по первой ночи, — теперь здесь, помимо серой ткани и лесов, работала целая бригада земнопони, перетаскивающих балки с такой слаженностью, какая бывает только у существ, годами оттачивавших совместный труд. Один из рабочих, помоложе, с кьютимаркой в виде молотка, насвистывал старую строительную песенку про «камень к камню, брус к брусу», а двое других вторили ему нестройным хором, явно больше веселясь самому процессу, чем заботясь о качестве пения.

Прораб оказался коренастым земнопони с седеющей гривой и знаком отличия в виде отвеса-уровня — символа, который у строителей встречался чаще, чем молоток или мастерок, поскольку именно точность, а не сила, отличала хорошего мастера от простого таскателя камней.

— Гранит Мейсон, — представился он, вытирая копыто о фартук перед тем, как коснуться копыт Сансет в приветствии. — Наслышан о вашем интересе к нашему участку, Сансет Шиммер. Хотя, признаться, надеялся, что интерес будет чисто архивным, а не связанным с тем, что тут творится по ночам.

— А что тут творится по ночам? — спросила Твайлайт, подходя ближе вместе с остальными.

— Инструменты пропадают, — сказал Гранит хмуро. — Оставляешь мастерок на балке, утром его находишь на другом конце помещения, аккуратно положенным, будто кто-то специально его туда переставил. Двое рабочих отказались выходить в ночную смену на этой неделе — говорят, слышат разговор за стеной, где никакой стены на самом деле нет, только пустое пространство под старым фундаментом.

Молодой рабочий с уровнем на боку, до этого насвистывавший песенку, вдруг перестал улыбаться.

— Я лично слышал, — вставил он, не дожидаясь приглашения в разговор. — Позапрошлой ночью. Голос, будто кто-то диктует список покупок: доски, гвозди, известь. Только список этот звучал так, будто произносился сто лет назад, а не вчера. У нас таких материалов давно в ходу нет.

— Хватит, Тимбер, — проворчал один из старших рабочих, не отрываясь от переноски бруса. — Мамка моя говорила, что старые здания всегда шепчут по ночам.

— А ещё твоя мамка говорила, что нельзя свистеть в помещении, где ночевал единорог, а то удача из хвоста утечёт, — фыркнул Тимбер. — Так что она не самый надёжный источник примет, при всём уважении.

— Между прочим, эта примета до сих пор работает, — вставила третья рабочая пони, землеройка с кьютимаркой в виде подковы, не поднимая головы от инструмента. — У меня в прошлом месяце свистнул подмастерье прямо у входа в конюшню, и назавтра у него треснула ось на телеге. Совпадение, скажете?

— Скажу, — буркнул старший рабочий, но без особой уверенности.

— Спасибо, дальше я сам, — сказал Гранит с лёгкой укоризной, впрочем, без раздражения, и рабочие, обменявшись многозначительными взглядами, вернулись к переноске досок, явно довольные тем, что хотя бы один из гостей выслушал их байки всерьёз.

Селена, до этого молчаливо разглядывавшая строительные леса, вдруг напряглась.

— Пустое пространство под фундаментом, — повторила она. — Покажете?

Гранит удивлённо взглянул на неё — молодую единорожку, которую видел явно впервые, — но повёл всю компанию к дальней стене, где деревянный настил обрывался у грубой каменной кладки, значительно более старой, чем окружающие её новые блоки.

— Тут, — он указал копытом. — Стена времён самого основания крыла. Мы собирались её разобрать на этой неделе. Она частично повреждена обвалом, но конструктивно уже не несёт нагрузки.

Селена приблизилась к кладке, наклонив голову, и её рог засветился тем неровным, но всё более уверенным светом, каким она пыталась поднимать камешек в саду несколько дней назад.

— Здесь пустота, — сделала вывод она, — но не просто щель. Форма слишком правильная для случайного зазора. Как будто кто-то специально оставил тайник…

***

Разборка кладки заняла остаток утра. Гранит настоял на том, чтобы делать это осторожно, силами собственных рабочих, а не магией непривычных к строительству гостей, и Сансет невольно зауважала его за эту профессиональную упрямость, хотя ожидание давалось нелегко.

Когда последний камень наконец поддался, за ним обнаружилась ниша размером с небольшой сундук, а в нише — свёрток, обёрнутый в промасленную ткань, настолько выцветшую, что первоначальный цвет угадывался с трудом.

Твайлайт развернула его с осторожностью архивариуса, привыкшего к древним хрупким документам, и внутри обнаружился стопка чертежей — пожелтевших, но на удивление хорошо сохранившихся благодаря плотной обёртке, — и небольшая тетрадь с личными записями, исписанная убористым, чуть скошенным почерком.

— «Айвори Стоункаттер», — прочитала Твайлайт подпись на первом листе. — Это он. Архитектор, о котором говорил мистер Смит.

Чертежи изображали западное крыло — не в том виде, каким его знала Сансет, а в раннем, незавершённом варианте: контуры аркад, ещё не достроенных, пометки на полях о материалах, которые предстояло заказать, расчёты нагрузки, сделанные явно второпях, будто автор торопился успеть до какого-то срока.

Тетрадь оказалась личной, не рабочей. Твайлайт, пролистав несколько страниц, притихла, прежде чем зачитать вслух отрывок, явно смущаясь того, насколько интимным было содержимое.

«Гризельда снова осталась допоздна над своим зеркалом, — гласила запись. — Говорит, что видит в нём меня, каким я буду через годы, если закончу крыло так, как задумал. Я смеюсь над этим… Эта суеверная чепуха придворной зачаровательницы, влюблённой в собственную магию больше, чем в реальные камни. Но иногда, засыпая, я тоже вижу это крыло достроенным, аркады завершёнными, и мне становится не по себе от того, насколько ясной кажется эта картина, будто кто-то уже её видел раньше меня».

Твайлайт перевернула страницу, и следующая запись оказалась короче, будто написанная в спешке:

«Задержка с поставкой известняка снова. Гризельда предлагает использовать магию для ускорения кладки, я отказываюсь. Некоторые вещи должны строиться копытами и временем, а не заклинанием, иначе они не выдержат собственного веса, как бы прочно ни выглядели поначалу. Она смеётся надо мной, называет старомодным упрямцем. Может, она и права. Но упрямец хотя бы спит спокойно, зная, что построил честно».

— Он верил в труд копыт больше, чем в магию, — заметил Гранит Мейсон, заглядывая в написанное через Твайлайт с нескрываемым уважением коллеги по ремеслу, разделённого от него столетием. — Редкая философия для придворного архитектора тех времён. Обычно чем ближе ко двору, тем больше соблазна ускорить всё магией.

— Он не успел закончить, — тихо сказала Сансет, глядя на последнюю запись в тетради, обрывающуюся на полуслове, без даты и подписи. — Умер до того, как достроил.

— И оставил чертежи здесь, в стене, — добавила Твайлайт. — Спрятанными, а не переданными кому-то для продолжения работы. Как будто хотел, чтобы их нашли позже, а не сразу.

Гранит Мейсон, слушавший всё это с растущим беспокойством работника, вдруг помрачнел ещё сильнее.

— Мы как раз планировали достраивать аркады именно в этом месте на следующей неделе, но по новым чертежам, современным. Ничего общего со старыми, разумеется, кроме расположения.

Все переглянулись, чувствуя, как совпадение обрастает смыслом быстрее, чем кто-либо готов признать вслух.

***

Селена Сольстис осталась у ниши даже после того, как остальные разошлись обсуждать находку в более удобном месте, — Сансет заметила это не сразу, занятая разговором с Твайлайт о содержании тетради, и вернулась за ученицей принцессы только когда прошло достаточно времени, чтобы это выглядело странным.

Гранит Мейсон тоже остался, но не по обязанности присматривать за гостьей, а, судя по всему, искренне заинтересованный тем, с каким вниманием эта юная единорожка разглядывала расчёты нагрузки в чертежах Айвори.

— Вот тут, — говорила Селена, водя копытом по одной из диаграмм, — он ошибся с распределением веса свода. Смотрите: если аркада была бы построена именно так, как он рассчитал, крыша просела бы через несколько десятилетий… не сразу, но неизбежно.

— Ты разбираешься в строительной магии? — спросил Гранит с искренним удивлением, какое обычно приберегают для неожиданно талантливых учеников.

— Немного, — призналась Селена, чуть смутившись собственного энтузиазма. — Понимание нагрузок связано с той же магией, что я использую для левитации, просто в большем масштабе. Мне это всегда было интереснее, чем боевые заклинания, которым нас в основном учат…

Гранит хмыкнул, разглядывая её с новым интересом.

— У тебя редкий талант для придворной ученицы. Большинство единорогов твоего уровня магии предпочитают что-то более эффектное, чем расчёт нагрузки старых сводов. Если захочешь как-нибудь взглянуть на настоящую стройку, а не только на исторические находки, — милости прошу. Толковые помощники всегда нужны, даже временные.

— Правда? — Селена вскинула мордочку, и на миг вся её обычная настороженность исчезла, уступив место чему-то куда более простому и искреннему — обычному подростковому воодушевлению от того, что кто-то увидел в ней не «редкий рог, который нужно держать под присмотром», а способности, достойные уважения сами по себе.

— Правда, — подтвердил Гранит. — У меня самого кьютимарка появилась когда я помог соседу выпрямить покосившийся забор одной верёвкой и здравым смыслом, без единой капли магии. С тех пор так и живу — то забор, то дворец, разница, в сущности, не такая большая, как кажется со стороны.

Он покосился на бок Селены, где красовалась её собственная метка — сноп ярких, ветвящихся молний, застывших вокруг маленькой звезды, — и вежливо, но с явным любопытством наклонил голову.

— Прости за вопрос не по делу, — сказал он, — но я всю жизнь угадываю профессии по кьютимаркам, привычка такая. Твоя, честно говоря, ставит меня в тупик. Слишком эффектная для расчётчика нагрузок.

Селена невольно фыркнула с той самой смесью самоиронии и застарелой досады, с которой обычно говорят о вещах, объяснять которые приходилось слишком много раз.

— Она появилась, когда мне было десять, — поведала она, — во время первой по-настоящему сильной вспышки магии, ещё до того, как меня заметила принцесса. Я тогда случайно разнесла половину сарая соседей одним заклинанием левитации, которое вышло из-под контроля. Молнии… не потому что я умею ими управлять эффектно, просто так, по всей видимости, судьба решила отметить момент, когда я поняла, что моя магия сильнее, чем я готова была с ней справиться.

— Так это метка не про профессию, а про сам факт силы, — заметил Гранит задумчиво.

— Именно поэтому она никогда не казалась мне подходящей, — призналась Селена. — Все ждут от меня чего-то грандиозного и эффектного, раз уж мой знак отличия такой яркий. Никто не ожидает, что мне будет интереснее считать нагрузку сводов, чем метать шаровые молнии на потеху публике.

— Метки редко описывают то, чего от нас ждут другие, — сказал Гранит спокойно. — Обычно они описывают тот момент, когда мы наконец стали собой хоть на секунду, а дальше уже наше дело — решать, что делать с этим даром. Может, твоя означает не «эффектная магия», а «момент, когда ты поняла, что способна на большее, чем думала». Уже потом сама решишь, на что именно.

По тому, как Селена вновь посмотрела на чертежи, было видно, что слова прораба легли в неё глубже, чем обычная вежливая похвала.

— Может, действительно стоит, — сказала она наконец задумчиво, не замечая, что говорит это вслух. — После того, как мы разберёмся с… со всем остальным.

— Разберётесь, — сказал Гранит с той спокойной уверенностью, с какой строители обычно говорят о неизбежности завершения любой, даже самой сложной работы. — Стены не строятся за один день, но они всё-таки строятся, если руки не опускать раньше времени.

Сансет, стоявшая в дверях и слушавшая этот разговор, ощутила неожиданную теплоту при виде того, как расправилась поза Селены от простого признания её способностей, никак не связанного ни с зеркалом, ни с пророчествами, ни с прошлым самой Сансет.

***

Эпплджек нашла Рэйнбоу Дэш на крыше двора при арсенале, где хранилась упряжь, сидящей в одиночестве и разглядывающей облака с той нарочитой сосредоточенностью, с которой обычно избегают собственных мыслей, а не любуются небом.

— Знаешь, — сказала Эпплджек, взбираясь наверх без приглашения и садясь рядом, — ты весь день сама не своя. Даже для тебя это чересчур много молчания за один присест.

— Всё нормально, — буркнула Рэйнбоу, не поворачивая головы.

— Ага, — бросила Эпплджек ровно. — И я — принцесса Кэнтерлота.

Рэйнбоу фыркнула, улыбнувшись против воли.

— Просто зеркало показало странное, — поделилась она наконец. — Не буду вдаваться в подробности.

— Никто и не просит вдаваться, — заметила Эпплджек. — Просто напоминаю, что если вдаваться всё же захочешь — я тут, никуда не денусь.

Они помолчали немного, глядя на облака вместе. Что-то в этом молчании было плотнее обычного дружеского спокойствия… не напряжение, скорее вес невысказанного вопроса, который ни одна из двух явно не была готова произнести первой.

— Помнишь тот забег на Сельскохозяйственной ярмарке три года назад, — сказала вдруг Эпплджек, будто меняя тему, — где ты в последний момент отступила, хотя явно могла выиграть?

— Помню, — настороженно отозвалась Рэйнбоу. — А что?

— Ты тогда сказала, что просто не хотела зазнаваться перед новичками. — Эпплджек говорила спокойно, без нажима, как обычно говорят о безобидных воспоминаниях. — Хотя мне всегда казалось, что дело не в новичках. Ты вообще неохотно уступаешь победу, когда это правда важно для тебя.

— К чему ты клонишь?

— Ни к чему конкретному, — Эпплджек пожала плечами. — Просто заметила, что ты иногда отступаешь именно тогда, когда дело касается чего-то, что ты боишься захотеть слишком сильно. Не только на скачках.

Рэйнбоу промолчала дольше, чем требовалось для простого отрицания, глядя куда-то за горизонт с выражением, которое Эпплджек не рискнула бы назвать вслух ни грустью, ни сожалением, но чем-то соседним с обоими.

— Знаешь, что странно? Эта Сансет. Смотрит на меня иногда так, будто мы знакомы не первый день… Хотя я её и видела-то от силы пару раз, мельком.

Эпплджек задумалась.

— Может, что-то было между её человеческой версией и твоей? Мы ведь не можем знать, не пересекались с ними.

— Ага, — подтвердила Рэйнбоу коротко, и в её голосе прозвучало нечто, отрезавшее тему настолько же явно, насколько мягко Эпплджек её подняла.

Она не стала настаивать — просто кивнула, принимая границу без обиды, — но заметила, как копыто Рэйнбоу слегка подрагивает, будто от долго сдерживаемого напряжения, и решила, что этого разговора достаточно для одного раза.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь и отряхивая бока от соломенной трухи, налипшей на крыше. — Пойду гляну, не сломала ли Пинки чего-нибудь на кухне в поисках десятого завтрака. Если захочешь поговорить — как обычно, я рядом.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Рэйнбоу. В этом коротком слове прозвучало больше искренности, чем во всём предыдущем разговоре.

***

Рэрити встретила Флаттершай в маленьком саду при жилом крыле, склонившейся над той же скамьёй, где Сансет несколько дней назад разговаривала с Селеной, — только теперь на скамье, помимо пегаски, устроилось семейство садовых мышей, которых Флаттершай кормила чем-то из собственной сумки с явным нарушением всех дворцовых санитарных предписаний.

— Дорогая, если гвардия узнает, что ты подкармливаешь грызунов в королевском саду, боюсь даже представить размер скандала, — заметила Рэрити, присаживаясь рядом с преувеличенной осторожностью, чтобы не потревожить пушистую компанию.

— Они просто голодные, — оправдалась Флаттершай тихо. — И немного напуганы всем этим шумом от стройки. Не могу видеть, как кто-то боится, и не попытаться помочь.

Рэрити улыбнулась, разглядывая подругу с нежным вниманием, каким художник разглядывает удавшуюся деталь картины.

— Знаешь, я тут подумала, — сказала она, меняя тему с той изящностью, с которой обычно переходила от одной идеи к другой посреди рабочего процесса над платьем, — раз уж мы всё равно застряли здесь на неопределённый срок из-за этого зеркала, не заняться ли мне чем-то полезным? Я обратила внимание, что у местной портнихи парадные мундиры гвардии выглядят так, будто их не обновляли лет двадцать. Возможно, небольшая консультация по кройке пошла бы замку на пользу, пока мы ждём развития событий.

— Это было бы мило, — заметила Флаттершай с лёгкой улыбкой. — Ты всегда находишь способ сделать что-то доброе, даже когда обстоятельства совсем не располагают.

— Ну, кто-то же должен вносить немного красоты в происходящее, пока наша Твайлайт разбирается со зловещими артефактами, а Сансет Шиммер пытается извиниться перед половиной Кэнтерлота. — Она помолчала, наблюдая за мышами, деловито подъедающими рассыпанные Флаттершай крошки. — Как думаешь, у неё получится? У Сансет, я имею в виду. Со всем этим.

— Думаю, да, — ответила Флаттершай уверенно, что было редкостью для её обычно осторожных суждений. — Не потому что она сильная или умная — хотя и то, и другое верно, — просто она… хотя бы пытается смотреть в глаза тому, что сделала, вместо того чтобы прятаться за оправданиями. Это уже само по себе редкость.

Рэрити кивнула, соглашаясь, и обе замолчали, слушая, как где-то за садовой стеной перестукиваются молотки строителей. Это звук здесь стал за последние дни таким же привычным фоном замка, как пение птиц по утрам.

***

Принцесса Луна взяла на себя организацию защиты повреждённого крыла ближе к вечеру, потому что, как она сама выразилась перед строем гвардейцев ночной смены, «тени этого коридора теперь моя личная забота, и разбираться в них будет тот, кто разбирается в тенях профессионально».

— Расставить посты по периметру найденной ниши, — командовала она, расхаживая перед шеренгой пегасов и единорогов с той же уверенностью, с какой когда-то отдавала приказы армиям тысячу лет назад. — Никто не подходит к чертежам в одиночку, никто не работает в ночную смену без пары. Если кто-то услышит голос за стеной — не отвечать, не приближаться, немедленно докладывать дежурному офицеру.

— Слушаемся, ваше высочество, — отозвался командир караула, коротко кивнув, но тут же замялся, явно желая добавить что-то ещё. — Прошу простить мою дерзость, ваше высочество, но… гвардейцы боятся ночной смены здесь больше, чем обычного караула у границы Вечнозелёного леса. Что мне им сказать, чтобы унять эти страхи?

Луна задумалась на мгновение, глядя на молодого пегаса с неожиданной теплотой.

— Скажи им правду. Что бояться разумно, но убегать от разумного страха — не то же самое, что быть трусом. Я стояла на страже против существ куда древнее и опаснее этого зеркала, и, поверь, страх никогда полностью не проходит. Он просто перестаёт управлять твоими копытами, если рядом стоит тот, кому ты доверяешь.

Командир кивнул, явно тронутый неожиданной откровенностью принцессы, и поспешил передать слова гвардейцам, ожидавшим у входа в коридор.

Луна задержалась у самой ниши ещё немного после того, как гвардейцы разошлись по постам, разглядывая пустое пространство в стене с тем же вниманием, с каким разглядывала бы старую рану, которая никак не желает зарастать.

— Ты снова взялось за старое, — сказала она вслух, обращаясь не столько к нише, сколько к самому эху, которое, как она уже начинала подозревать, слышало куда больше, чем показывало. — Только на этот раз тебе не удастся ждать сто лет, прежде чем кто-то решится закончить начатое. У нас меньше терпения, чем было у бедной Гризельды.

Ответа не последовало, ни рябью, ни светом, но Луна восприняла молчание не как затишье, а как выжидание. От этого её взгляд стал только тверже, прежде чем она развернулась и отправилась продолжать обход остальных постов замка.

***

Флаттершай заметила неладное задолго до самого ритуала. У неё не было магического чутья, она обладала тем самым вниманием к живым существам, которое всегда отличало её среди прочих. Утром того дня, когда назначили установку камня, местные дворцовые голуби, обычно гнездившиеся на карнизах западного крыла, все до единого перебрались на противоположную сторону здания, а садовые мыши, которых она подкармливала накануне вечером, попросту не вышли из своих нор, сколько бы лакомств она ни оставляла у входа.

— Они боятся, — поделилась она тихо с Рэрити, когда та застала подругу разглядывающей опустевшие карнизы с тревогой в глазах. — Животные редко ошибаются насчёт таких вещей. Что-то в этом крыле тревожит их сильнее, чем обычный шум стройки.

— Ты рассказала об этом Твайлайт?

— Рассказала, — вздохнула Флаттершай. — Она сказала, что это, возможно, просто реакция на магический фон вокруг ниши, ничего сверхъестественного. Но я не уверена. Животные не убегают от простого магического фона… Обычно они убегают от того, что чувствуют как настоящую опасность.

Она не стала настаивать дальше, зная, что ритуал всё равно назначен и отменять его уже поздно, — но весь оставшийся до утра вечер провела, обходя сад и коридоры с горстью зерна в сумке, пытаясь убедить хотя бы часть местной живности, что бояться не стоит, хотя сама в этом убеждении, если быть до конца честной с собой, была далеко не так уверена, как хотела показать окружающим.

***

Вечером того же дня Сансет нашла Твайлайт в отведённых ей покоях, разбирающей собственные записи вперемешку с найденной тетрадью Айвори. Поколебавшись у двери, она всё же решилась на разговор, который откладывала с самого приезда её подруг.

— Можно спросить кое-что не про зеркало? — сказала она, садясь напротив.

— Конечно.

— Что мне делать с той комнатой над книжным магазином в человеческом мире? Хозяйка, миссис Петтигрю, сдавала её мне почти даром, потому что я помогала ей по вечерам с инвентарём. Она вроде как стала мне почти бабушкой за эти два года… заваривала мятный чай каждый раз, когда видела, что я не в духе, и никогда не спрашивала лишнего, просто ставила чашку рядом и уходила обратно за прилавок. У меня там осталась половина одежды, недописанное заявление в колледж, а ещё учебный год, который никто, кроме меня, не закончит.

Твайлайт отложила перо, слушая внимательно.

— Ты думаешь не возвращаться, — сказала она, не спрашивая, а констатируя то, что уже улавливала в тоне подруги.

— Не знаю ещё точно, — призналась Сансет. — Но чем дольше я здесь, тем яснее чувствую, что тот мир был укрытием, а не домом. Хорошим укрытием, честным, с отличными людьми вокруг. Но всё-таки укрытием. Знаешь, я даже помню тот момент, когда поняла это впервые, не сейчас, а ещё там, недели за две до вспышки на пальцах. Миссис Петтигрю спросила, останусь ли я на летние каникулы помогать в магазине, и я вдруг поняла, что не могу представить себя там через год. Я не разлюбила то место, просто будущее там ощущалось размытым, будто нарисованным карандашом, а не чернилами.

— А здесь? — тихо спросила Твайлайт.

— Здесь всё острее… даже боль. Даже страх перед этим дурацким зеркалом острее, чем всё, что я чувствовала там за два года. Впервые за долгое время я нахожусь не в гостях у собственной прежней жизни, а внутри неё.

— Значит, ты вернёшься насовсем, — подытожила Твайлайт тихо.

— Кажется, да. Хотя решение ещё формально не принято. Мне нужно будет вернуться хотя бы раз, чтобы забрать вещи, попрощаться с миссис Петтигрю по-человечески, а не просто исчезнуть во второй раз в жизни без объяснений. Я уже однажды пропадала без предупреждения для тех, кто были ко мне добры. Не хочу повторять это снова, теперь уже намеренно.

— А колледж? Заявление?

— Наверное, так и останется недописанным, — протянула Сансет со вздохом, в котором было больше облегчения, чем сожаления. — Странно признавать это вслух, но я, кажется, не расстроена. Будто весь этот план поступления был чужим костюмом, который я донашивала, потому что не было времени сшить себе новый.

Твайлайт кивнула, и на её лице отразилось что-то среднее между грустью и облегчением — грустью по миру, в котором Сансет какое-то время была её ученицей и другом на равных правах с остальными людьми, и облегчением от того, что расстояние между ними наконец сокращается до одного мира, а не двух раздельных.

— Тогда я помогу тебе устроить прощальный визит, организованно, а не второпях между приступами зеркала. Может, даже загляну сама, попрощаться с миссис Петтигрю от твоего имени, если захочешь компанию.

— Захочу, — сказала Сансет с искренней благодарностью. — Мне будет легче, если рядом окажется кто-то, кто видел обе версии меня и не считает ни одну из них более настоящей, чем другая.

***

Ночью, пока весь замок готовился ко сну перед завтрашним ритуалом, принцесса Селестия сидела одна в своём кабинете, разглядывая тетрадь Айвори Стоункаттера, которую Твайлайт одолжила ей для ознакомления, — не столько ради архитектурных подробностей, сколько ради того, чтобы ещё раз перечитать строки о Гризельде, не решившейся вовремя закончить дело мужа.

Луна нашла её там же, где находила почти каждый вечер этой недели, — за столом, среди недописанных писем.

— Завтра всё может пойти не так, как задумано, — обьявила Селестия, не поднимая головы. — Твайлайт уверена в теории. Я не так уверена в самой Сансет… и даже не в её намерениях, а в том, готово ли зеркало принять честность вместо полной, окончательной жертвы.

— Гризельда потратила сто лет, откладывая свою честность, — заметила Луна, садясь напротив. — Сансет Шиммер потратила неделю. Разница разительная, сестра, и не в пользу твоих сомнений.

— Я помню, как испугалась, когда она впервые появилась на пороге книгохранилища, — призналась Селестия тихо. — Не за замок… за неё саму. Мне казалось, что если я скажу что-то не то в первую же секунду, она снова исчезнет, теперь уже навсегда, и я не успею дать ей второй шанс, который сама же ей задолжала.

— Ты не сказала ничего не то, — сказала Луна мягко. — Ты сказала ей правду, пусть и неполную. Это уже больше, чем такие, как вы, способны дать друг другу в первую же секунду после долгой разлуки.

Селестия слабо улыбнулась, впервые за вечер отрываясь от тетради.

— Надеюсь, что и завтра мне хватит мудрости не сказать что-то не то. Если она действительно провалится куда-то через эту раму, я хочу быть уверена, что последним, что она услышала перед этим, была не моя тревога, а моя вера в неё.

— Значит, скажи ей это прямо перед ритуалом, — сказала Луна просто. — Пока не поздно.

Селестия кивнула, откладывая тетрадь в сторону. На миг обеим сёстрам показалось, что они снова просто две пони перед сложным решением, а не соправительницы целой страны, — редкое и оттого особенно ценное ощущение в те дни, когда всё вокруг требовало от них исключительно силы, а не простой пони́ческой уязвимости.

***

Ритуал завершения назначили на следующее утро, у самой ниши, — план, родившийся из идеи Твайлайт про честное частичное завершение и находки чертежей Айвори одновременно: Сансет, при помощи Гранита Мейсона и его бригады, должна была лично, магией, установить на положенное место первый камень недостроенной аркады — ровно ту деталь, расчёт которой Айвори не успел закончить при жизни, и которую Селена накануне исправила в чертежах, устранив его старую ошибку с распределением нагрузки.

К утру у ниши собрался практически весь замок, вовлечённый в эту историю за последнюю неделю. Принцессы Селестия и Луна стояли чуть поодаль, готовые вмешаться при первом же признаке опасности; Твайлайт держала наготове раскрытую тетрадь Айвори, будто сверяясь с ней в последний раз; Селена придирчиво проверяла собственные исправленные расчёты, шевеля губами над цифрами; Пинки, вопреки очевидной серьёзности момента, всё же притащила корзину с печеньем «на случай, если кто-то проголодается от переживаний», а Рэрити придирчиво разглаживала огненную гриву Сансет перед тем, как та подойдёт к камню, «раз уж на этот исторический момент неминуемо кто-нибудь захочет нарисовать картину для архивов».

Перед самым началом принцесса Селестия подошла к Сансет отдельно, отведя её на несколько шагов в сторону от общей суеты.

— Что бы ни случилось сегодня, — сказала она тихо, чтобы услышала только сама Сансет, — я хочу, чтобы ты знала: я верю в тебя. Не в абстрактную идею искупления… а в тебя конкретно, ту, что стоит сейчас передо мной с этим глупым тяжёлым камнем в магии. Я должна была сказать это раньше, ещё в первую ночь, вместо того чтобы отделываться сдержанностью.

Сансет посмотрела на неё дольше, чем требовал момент, чувствуя, как в груди что-то сжимается от простоты этих слов сильнее, чем от любой торжественной речи.

— Спасибо. Кажется, именно этого мне и не хватало всё это время, хотя я сама не понимала, чего именно жду.

***

— Это не притворство, — уточнила Твайлайт ещё раз, пока Гранит готовил камень к подъёму. — Это реальный вклад в реальное завершение реального недостроенного дела, просто взятого не из твоей собственной жизни, а из чужой, застрявшей в этих стенах на сотню лет. Если теория верна, зеркало должно ощутить искренность жеста как доказательство того, что ты способна доводить дело до конца, когда действительно берёшься за это всерьёз.

— А если не сработает? — спросила Сансет, разглядывая тяжёлый, грубо обтёсанный камень перед собой.

— Тогда мы хотя бы починим аркаду, — сказала Твайлайт с сухим смешком, явно пытаясь разрядить собственное напряжение не меньше, чем напряжение Сансет. — И у меня останется отличный повод написать научную статью про эхо-заклинания и архитектурную магию довоенного периода, — добавила она чуть тише, уже почти самой себе, будто эта мысль сама по себе служила ей утешением перед неизвестностью.

Гранит закрепил тросы, дважды проверил расчёты вместе с Селеной, а затем отступил на безопасное расстояние вместе со своей бригадой, оставив пространство перед нишей свободным.

Сансет подошла к камню, чувствуя знакомый холодок под гривой, только на этот раз не от чужой магии, а от собственного волнения. Она обхватила глыбу сиянием рога, ровным и сосредоточенным, без единой доли той рваности, с которой колдовала в первые дни после возвращения.

— За тебя, Айвори, — бросила она тихо, поднимая камень к назначенному месту в кладке. — Раз уж ты сам не успел.

Камень лёг точно, будто ждал этого момента столетие. Щель между старой и новой кладкой закрылась с почти музыкальным звуком, и на мгновение всем показалось, что ничего больше не произойдёт: просто законченная работа, этакий симпатичный жест уважения к давно умершему мастеру.

Гранит первым нарушил тишину коротким одобрительным присвистом, а Пинки уже поднесла было ко рту первое печенье в честь успеха.

А затем воздух в коридоре стал плотнее.

***

Свет ударил не из ниши, а из самого зеркала в дальнем конце коридора — там, где всё это время оно стояло безмолвным свидетелем происходящего, — и в этот раз вспышка была не жёлтой, а глубокой, лиловато-розовой, той самой окраски, какую Сансет никогда прежде не видела ни в одном из прежних проявлений артефакта.

— Это не та реакция, которую я ожидала, — крикнула Твайлайт, отступая вместе с остальными.

Рама раскалилась почти добела, и по её поверхности побежали трещины света, будто стекло превращалось в нечто иное, не отражающее, а пропускающее сквозь себя. Пинки уронила корзину с печеньем, даже не заметив этого, а Гранит Мейсон, выругавшись коротким строительным словцом, начал оттеснять своих рабочих подальше от эпицентра.

— Назад, все назад! — скомандовала принцесса Селестия, разворачивая крылья заслоном перед Селеной и остальными.

Луна метнулась вперёд, к самой раме, её собственный рог вспыхнул глубоким синим светом, когда она пыталась удержать нарастающий разлом… но трещины света расползались быстрее, чем она успевала их гасить.

— Оно не успокаивается, оно накапливает! — Твайлайт лихорадочно листала тетрадь Айвори в поисках хоть какой-то подсказки. — Настоящее завершение должно было утихомирить его, а не разжечь сильнее!

Но Сансет, стоявшая ближе всех после установки камня, не успела отступить достаточно быстро, и невидимая сила, куда мощнее прежних толчков, дёрнула её вперёд, к самой раме, будто зеркало наконец получило то, чего ждало веками, и не собиралось упускать момент.

— Сансет! — заорала Твайлайт, бросаясь следом слишком поздно.

Стекло разошлось не рябью, а полноценным разрывом, поглотившим весь свет коридора в один миг, и последнее, что Сансет успела увидеть перед тем, как пол под копытами перестал существовать, — это не привычный школьный двор и не собственное искажённое лицо, а незнакомый зал с высокими кристаллическими сводами, наполненный мягким розово-лиловым сиянием, и силуэт, показавшийся смутно, тревожно знакомым — крылатую фигуру с гривой, переливающейся, точно северное сияние, обернувшуюся на звук её падения с выражением не меньшего изумления, чем то, что застыло на лице самой Сансет.

А затем всё исчезло, и коридор западного крыла Кэнтерлотского замка остался пуст — только оплавленная бронзовая рама, безмолвная, погасшая, и группа перепуганных пони, застывших перед местом, где мгновение назад стояла их подруга.

Первой пришла в себя Селена Сольстис— её крик разорвал повисшую тишину раньше, чем кто-либо из взрослых успел осознать случившееся до конца:

— КУДА ОНО ЕЁ ДЕЛО?!

Твайлайт бросилась к раме, прижимая копыто к оплавленному металлу, невзирая на жар, всё ещё исходивший от поверхности, и тут же отдёрнула его с шипением боли, но сразу попыталась снова, уже осторожнее, обёрнутая собственным магическим щитом.

— Стекло мертво, — заключила она, и голос её прозвучал по-настоящему испуганным, а не просто взволнованным исследовательским азартом. — Ни отклика, ни тепла остаточной магии. Оно не показывает её и не показывает ничего вообще. Будто портал захлопнулся с той стороны.

— Значит, она где-то есть, — быстро сказала принцесса Селестия, хотя в её голосе тоже прозвучала непривычная нотка паники, тщательно сдерживаемая многолетней привычкой к самообладанию перед подданными. — Захлопнутая дверь — не то же самое, что уничтоженная.

Луна, всё ещё стоявшая ближе всех к раме с потухшим рогом, обернулась медленно, взвешивая слова.

— Кристаллические своды, розово-лиловое сияние, крылатая фигура с переливающейся гривой… — повторила она то немногое, что успела разглядеть краем глаза за тот же миг, что и Сансет. — Есть только одно место в известной мне части мира, подходящее под это описание настолько точно.

— Кристальная Империя, — выдохнула Твайлайт, и в её глазах, несмотря на страх, мелькнуло узнавание пополам с недоверием. — Но это же… это же не может быть буквально Кристальная Империя. Она находится на севере, за много дней пути отсюда, и у неё нет никакой известной связи с этим зеркалом или легендой о Гризельде.

— Может, и не связь через пространство, — прошептала Селена, всё ещё дрожащим голосом, но уже пытающаяся мыслить, а не только паниковать. — А связь через время. Оно ведь показывало не только прошлое замка, но, например, и моё будущее лицо. Что, если оно способно закинуть не только вперёд или назад во времени, но и куда-то ещё, где сходится похожая нить?

Твайлайт медленно кивнула, обдумывая эту мысль с той лихорадочной скоростью, с какой обычно бросалась на нерешённую научную загадку. Только сейчас за этой скоростью пряталось не любопытство, а откровенный ужас за подругу.

— Тогда нужно узнать, есть ли у Кристальной Империи прямо сейчас, в эту самую секунду, что-то похожее на незавершённое дело… Если эта теория верна, зеркало не выбирает точки во времени и пространстве случайно, оно ищет резонанс.

— Каденс, — сказала принцесса Селестия внезапно, и лицо её побледнело на полтона сильнее обычного. — Нужно немедленно отправить письмо в Кристальную Империю. Если Сансет там, принцесса Каденс должна узнать об этом раньше, чем случится что-то похуже простого недоразумения.

Гранит Мейсон, всё ещё стоявший в стороне со своей притихшей бригадой, откашлялся, привлекая внимание.

— Ваше высочество, простите, что встреваю, но пока вы решаете, что писать, может, стоит хотя бы убрать раскалённую раму подальше от рабочих? Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих людей случайно тоже куда-то провалился, пока мы разбираемся с письмами.

Селестия коротко кивнула, отдавая приказ ближайшему гвардейцу оцепить коридор целиком. На мгновение в её лице отразилась не властная сдержанность принцессы, а неприкрытый, почти материнский страх за возвращение той, кого она однажды уже потеряла.

— Пишем Каденс. Сейчас же. И да помогут нам все известные звёзды, если Сансет Шиммер умудрилась вляпаться в неприятности ещё быстрее, чем в прошлый раз.

Санрайз Шиммер показывает разницу между закатом и восходом

Первое, что вернулось на этот раз, — не привычная тяжесть хвоста, а холод. Пробирающий до позвоночника, бесцеремонный холод под копытами, который не спутаешь ни с чем: гладкий, ледянисто-прозрачный пол, будто вырезанный из цельного куска замёрзшего света. Сансет ещё даже глаза не открыла, а мозг уже услужливо подкинул первую за день полезную мысль: «Ты лежишь на льду, дорогуша. Либо кто-то забыл закрыть окно, либо ты очень, очень далеко от дома».

Она разлепила веки и честно попыталась не выругаться вслух.

Никакого обрушенного книгохранилища. Ни следа западного крыла. Над ней вздымались своды из чистого кристалла, и этот кристалл был живым — он дышал цветом, перетекая из глубокого сапфира у самого верха в розовое золото, а затем в персиковый отблеск, что ложился на пол длинными, почти осязаемыми полосами. Пол под копытами светился неземным светом, не зависящим ни от одной видимой свечи, — будто в самом камне заперли небольшое, ручное солнце и забыли выключить. «Красиво. Слишком красиво. Там, где слишком красиво, обычно жди проблем».

Воздух добил её окончательно. Он пах морозом и карамелью — нет, правда, карамелью, — смешанной с озоном, тем характерным запахом, который она уже научилась связывать с активной эхо-магией. Только здесь, в этом незнакомом месте, к нему примешивалось что-то ещё: что-то почти праздничное, даже уютное, будто сам воздух говорил — «расслабься, тут все свои». Сансет втянула его ещё раз, и нос предательски защипало, а во рту появился металлический привкус. Чужая магия. Много чужой магии. «Отлично, Сансет. Просто великолепно».

Она попыталась подняться и тут же со стоном повалилась обратно. Голова закружилась с такой силой, будто её пару раз перевернули в воздухе и для верности ещё немного потрясли, прежде чем уронить. Перед глазами плыли цветные пятна, желудок слабо напоминал о себе откуда-то из района горла, а копыта отказывались подчиняться. «Ну хоть что-то знакомое. Падать я умею».

Мысли путались, разбегаясь быстрее, чем она успевала их ловить. Последнее ясное воспоминание — камень, ложащийся в кладку. Та самая тёплая волна облегчения от мысли, что ритуал наконец-то сработал и можно будет выдохнуть. А затем — ослепительная вспышка и падение без опоры, будто пол испарился вместе со всем коридором, а её саму взяли и выкинули в другую реальность. «Камень должен был закрыть старое дело. Вместо этого он, кажется, открыл новое. Дверью мне по лбу».

— Санрайз?

Голос прозвучал сверху, тёплый и встревоженный, с той особенной интонацией, какая бывает у тех, кто действительно испугался, а не просто проявил вежливость. В нём было что-то неуловимо знакомое, хотя Сансет могла бы поклясться, что не слышала его прежде. Не сам тембр — тембр был чужим, — а забота в нём: та, что просыпается на дне памяти раньше, чем ты успеваешь вспомнить имя. «Меня так звали когда-то? Нет. Меня звали по-другому. Кажется…»

Она подняла взгляд и замерла.

Аликорна. Шёрстка цвета бледно-розового кварца, такого оттенка, что хочется немедленно потрогать, настоящий ли. Грива переливалась сразу тремя цветами — фиолетовым, розовым и золотистым, — точно застывший в воздухе сполох северного сияния. Глаза цвета летнего неба, добрые и встревоженные одновременно, смотрели на неё из-под изящной короны с единственным сердцевидным кристаллом. Крылья были приспущены в том безошибочно читаемом жесте, каким не приветствуют гостей, а спешат к тому, кто только что рухнул на пол и, возможно, разбил себе что-нибудь важное.

«Так смотрят на того, кого знают… или любят. А она… смотрит так на меня. Либо я её пропавшая сестра, либо она обозналась, либо… я сама обозналась, а она — нет».

— Санрайз, дорогая, ты что здесь делаешь на полу? — Аликорна уже опускалась рядом, придерживая её крылом за круп. Крыло оказалось на удивление тёплым и мягким. — Я думала, ты вернёшься не раньше вечера, отчёт же должен был занять весь день…

Сансет открыла рот. Закрыла, потом открыла снова. В голове, как назло, не оказалось ни единой спасительной фразы, ни заранее заготовленной лжи на случай провала или хотя бы дипломатичной полуправды, которой можно было бы отделаться. Не её имя, неизвестный голос и пони-незнакомка перед ней — а от неё ждут ответа, и, вообще-то, ждали его ещё три секунды назад.

— Голова, — выдавила она наконец. Честно, коротко и абсолютно бесполезно. «Блестяще, Шиммер. Дипломат года».

— Ты снова перенапряглась с прыжковым порталом, — вздохнула незнакомка, помогая ей подняться. — Сколько раз я просила тебя не срезать путь такой магией без крайней необходимости? Идём, я отведу тебя в твои покои, отлежишься.

«Прыжковый портал. Отлично, теперь я ещё и прыжковыми порталами пользуюсь. Или не я. Или… Так, стоп. Разберёмся позже».

Сансет позволила вести себя, слишком оглушённая, чтобы протестовать или задавать вопросы. Копыта слушались плохо, а тепло крыла над плечом было из тех редких вещей, которым хочется просто довериться, не думая. В голове метались обрывки мыслей, ни одна из которых не складывалась в связную картину: «Где я? Кто эта пони, называющая меня чужим именем с такой любовью? И почему этот тронный зал одновременно похож на всё, что я знаю, и абсолютно чужд?»

Пока её вели через анфиладу коридоров, Сансет украдкой разглядывала стены. Гобелены — золотая нить по синему бархату, солнце и радуга, — почти как на старых гравюрах из кэнтерлотского архива. Кристальная резьба на карнизах, отбрасывающая крошечные радужные блики на пол. Холодноватый свет, льющийся отовсюду и ниоткуда одновременно. «Я это уже видела. Где?..»

Кристальная Империя. Название всплыло откуда-то из пыльных залежей памяти — полузабытый школьный урок, пара скупых строк перед самым уходом за зеркало: молодое государство на дальнем севере, вернувшееся из векового плена, и аликорна, что взошла на трон почти сразу же. «Ох, неужели я хоть что-то запомнила из той домашней работы? Твайлайт бы мной гордилась. Наверное. Если бы я только что не лежала на полу неизвестно где».

Мимо прошла молодая кристальная пони цвета топаза с папкой докладов под крылом. Заметив их, она присела в неглубоком поклоне — быстром, но уважительном, — и этот поклон был адресован не Сансет.

— Ваше высочество, — пробормотала она, не замедляя шаг.

Принцесса Каденс. Имя сложилось само, как последний кусочек пазла. Сансет слышала его и раньше — краем уха, до ухода через портал, — что-то о свадьбе, прерванной вторжением, о пегасьей крови в жилах аликорны, о почти материнской теплоте к подданным. Видеть лично не доводилось, Каденс вроде как стала известна уже после того, как Сансет сбежала в человеческий мир. Но теперь, разглядывая тревожную, добрую мордочку рядом, она понимала: «Других вариантов нет. Это она. А я, получается, её… советница? Подруга? Кто я ей вообще такая? И… почему?»

Ответов не было, а спрашивать казалось опасно. Поэтому она приняла единственное решение, которое показалось ей верным в эту минуту: молчать. Не потому что придумала план, до плана было ещё далеко, а потому что любое слово сейчас могло оказаться либо спасением, либо катастрофой. И проверять, какое из двух, очень не хотелось.

«Первый закон выживания на чужой территории: закрой рот и слушай».

***

Письмо ушло с гвардейцем-пегасом меньше четверти часа назад. Селестия сама надиктовала его второпях, стоя у оплавленной рамы зеркала, — даже не присела, не потребовала перо и бумагу, просто выпалила текст в воздух, пока писец лихорадочно записывал за ней. Запечатала королевской печатью — тёмно-фиолетовым воском с оттиском солнца, — не дожидаясь, пока копыта перестанут дрожать. «Ваше высочество Каденс, чрезвычайно важно. Возможно, Сансет Шиммер оказалась в пределах Кристальной Империи через магический инцидент, вызванный сегодняшним ритуалом с закладным камнем в западном крыле. Прошу немедленно сообщить, если она объявится». Сухо и по-деловому, ни одного лишнего слова — ровно так, как пишут, когда боятся, что голос сорвётся, если позволить себе хоть каплю тепла.

Гвардеец умчался на север на пределе скорости, только ветер свистнул, а одинокая перьевая подушка, которую он случайно задел крылом, печально спланировала на пол коридора. Оставшиеся столпились в коридоре, не зная толком, чем занять себя дальше. Гранит Мейсон увёл бригаду подальше от опасной ниши — каменщики ушли нехотя, оглядываясь, но спорить с главным прорабом никто не решился. Пинки Пай уже трижды предлагала испечь что-нибудь «для успокоения нервов», и — вот что действительно пугало — никто не находил в себе сил ей возразить. Кажется, четвёртого предложения ждали с молчаливым ужасом: кексики — это прекрасно, но когда Пинки печёт от стресса, кухня потом выглядит так, будто по ней пронёсся маленький, но очень решительный торнадо.

Рэрити тихо всхлипывала в углу, прикрывая лицо кружевным платком, хотя старательно уверяла всех, что «это просто пыль от лесов раздражает глаза». Платок был безнадёжно мокрым уже минуте на пятой, но никто не рискнул ей об этом сказать. Эпплджек стояла рядом, положив копыто ей на круп, — та самая Эпплджек, которая всегда знала, что сказать, — и молчала ровно до того момента, пока не выдержала сама.

— Будет тебе реветь, — утешала она тем особым тоном, которым обычно унимала перепуганных жеребят на ферме: твёрдо, но с теплотой, от коей ком подкатывает к горлу. — Сансет крепче, чем кажется. Она вон из огня демонессой вышла и то выбралась. Из зеркала как-нибудь да выкарабкается.

Это звучало почти как комплимент. Наверное, в устах Эпплджек так оно и было.

Рэйнбоу Дэш мерила шагами противоположную стену коридора слишком быстро и слишком коротко, чтобы это можно было принять за спокойствие. Шаг влево, разворот, шаг вправо, разворот. Со стороны могло показаться, что она просто не может усидеть на месте, но те, кто знал её достаточно давно, понимали: Рэйнбоу Дэш в ярости на ситуацию, которую нельзя решить скоростью. Она не произнесла ни слова с того самого момента, как вспышка утихла, только раз за разом стучала по полу копытом, будто примерялась ударить по чему-то, чего здесь не было. По зеркалу? По магии, которая опять всё испортила? По себе за то, что не успела подхватить? Эпплджек покосилась на неё, но ничего не сказала. Когда эта пегаска в таком состоянии, слова бесполезны — нужно либо дать ей цель, либо отойти подальше.

Флаттершай куда-то исчезла ещё в первые минуты паники. Никто не заметил, когда именно она выскользнула, просто в какой-то момент её не оказалось среди остальных, а потом она так же тихо вернулась, с корзиной бинтов и пучком сушёной ромашки. Бинты — на случай, если Сансет вернётся раненой. Ромашка — если раненой не вернётся, а нужно будет успокаивать остальных. Флаттершай всегда готовилась к худшему сценарию, какой только могла представить, и делала это молча, без единого упрёка. Корзину она поставила у стены, аккуратно, чтобы никому не мешала, и застыла рядом, теребя край бинта.

Селена стояла ближе всех к раме, не сводя глаз с почерневшего от жара стекла. Оправа, прежде тёплая бронза, отполированная веками чужих прикосновений, теперь казалась тусклой и обугленной, как остывший уголь. Хвост её подрагивал, но не от холода. Она даже не замечала этого — всё её внимание было там, в чёрном стекле, которое больше ничего не показывало.

— Сансет вернётся, — сказала Селена тихо, скорее себе, чем кому-либо ещё. — Она даже список свой до конца не дописала. Не могла же она уйти вот так, недоделав…

Она твердила это почти как суеверие, как будто незакрытые дела действительно были якорем, способным удержать пони в этом мире даже против её воли. Никто не нашёл, что на это ответить, потому что каждый мысленно цеплялся за свои собственные «не могла же она» и не хотел проверять, насколько они прочны.

— Письмо дойдёт самое раннее через сутки, — заметила Твайлайт, меряя коридор шагами. В отличие от рваных метаний Рэйнбоу Дэш, её шаги были размеренными, почти математическими — ровно столько шагов в одну сторону, ровно столько же обратно, будто сама Твайлайт пыталась просчитать расстояние до Кристальной Империи собственными копытами. — Даже на самом быстром пегасе. Кристальная Империя далеко на севере.

— Значит, ждём, — произнесла Селестия ровно, хотя каждое слово давалось ей с видимым усилием. Ровный тон принцессы сейчас напоминал натянутую струну: держится, но тронь — зазвенит.

— Может, это вообще не Кристальная Империя, — задумчиво добавила Твайлайт, всё ещё расхаживая. — Видение было коротким. Кристаллические своды и розовое сияние есть не только там. Теоретически это мог быть какой угодно магически насыщенный анклав, или даже проекция чужого сознания, а не реальное физическое место.

— Утешительная мысль, — пробормотала Селена, не отрывая взгляда от оплавленной рамы. В её голосе не было сарказма, только усталость. Сансет, возможно, прямо сейчас находится неизвестно где, а лучшая теория, которую может предложить самая умная пони в комнате, звучит как «это могло быть что угодно».

— Я не пытаюсь утешить, — вздохнула Твайлайт. — Просто не хочу делать поспешных выводов раньше времени.

«Раньше времени» — как будто время сейчас текло по каким-то своим, никому не понятным законам. Словно можно было ждать достаточно долго, и тогда всё разрешится само собой. Но никто в коридоре не знал, сколько именно этого «достаточно долго» им понадобится. И никто не хотел спрашивать вслух.

***

Принцесса Каденс уложила Сансет в постель с настойчивостью, не терпящей возражений, так, как укладывают жеребят, которые слишком много бегали и теперь рискуют свалиться с копыт от усталости. Сансет даже не пыталась спорить: во-первых, сил не было, а во-вторых — спорить с аликорной, которая смотрит на тебя с материнской тревогой, всё равно что спорить с лавиной. Лучше просто лечь.

Каденс придвинула поближе кувшин с водой, в котором плавала долька лимона — одинокая, медленно кружащаяся в прозрачной глубине, будто тоже пыталась сориентироваться в происходящем, — и присела рядом, вглядываясь в её мордочку с той особенной тревогой, что обычно предвещает больше вопросов, чем сочувствия.

— Ты меня пугаешь. Ты никогда не выглядела настолько потерянной, даже после самых тяжёлых переговоров с южными послами…

«Отлично. Оказывается, у меня ещё и переговоры с южными послами бывают. Что дальше — тайная переписка с драконами?» Сансет заставила себя не отвести взгляд. Врать в глаза той, кто знает тебя — или думает, что знает, — оказалось куда труднее, чем врать незнакомцам.

— Просто вымоталась, — сказала она, хватаясь за первое подвернувшееся объяснение. Банально, зато правдоподобно.

— Хорошо, — кивнула Каденс. Пауза перед «хорошо» была на полсекунды длиннее, чем требовалось для искреннего согласия. Она явно не поверила, но решила не давить сразу — то ли из уважения к чужой усталости, то ли потому что ждала более подходящего момента. — Отдыхай. Я загляну через час, проверить, как ты.

Дверь закрылась с мягким, почти деликатным стуком. Сансет осталась одна в неизвестной комнате, с чужим именем, всё ещё звенящим в ушах, и с единственной ясной мыслью, пробивающейся сквозь гул растерянности: «Нужно понять, где я, прежде чем кто-нибудь другой поймёт, что я вовсе не та, за кого меня считают».

Тишина в комнате была почти оглушительной, из тех тишин, что не успокаивают, а наоборот, заставляют мозг работать с утроенной скоростью. Сансет обвела взглядом стены, мебель, окно, и где-то на дне мыслей, помимо страха и усталости, шевельнулось нечто другое, холодное, расчётливое… до отвращения знакомое.

Разведчик на чужой территории.

Часть её сознания — та самая, которую она, казалось бы, похоронила вместе с короной и глупыми амбициями, — уже оценивала комнату не как испуганная гостья, а как профессионал: где выход, кто союзник, что можно использовать, кому — солгать без последствий, сколько времени у неё до того, как Каденс начнёт задавать вопросы посерьёзнее. Она узнала это ощущение сразу, ту же самую хватку разума, с которой когда-то плела интриги против Твайлайт, добиваясь её короны. Тогда этот холодный, цепкий ум стоил ей почти всего. Сейчас он мог стоить ей жизни — или спасти её.

Сансет застыла на мгновение, не зная, испытывать ли облегчение от того, что этот навык вообще ещё при ней, или ужас от того, с какой лёгкостью он вернулся, стоило обстоятельствам прижать её к стене. «Два года я пыталась быть другой, но хватило одного падения в новый мир, чтобы старая я выглянула наружу и сказала: «Подвинься, я знаю, что делать».

Она шумно выдохнула и потёрла переносицу копытом. Ладно. Сейчас не время для экзистенциальных кризисов. Кризисы — это роскошь, которую могут позволить себе пони, точно знающие, где их дом и как туда вернуться.

«Не сейчас, — отмахнулась она от самой себя. — Разберёмся, кто я такая, потом. Сначала выживи».

«А после, — добавил внутренний голос, тот самый, расчётливый, — разберёмся, кто такая эта Санрайз и почему её жизнь выглядит так, будто кто-то взял мои мечты и аккуратно разложил их по папкам с цветастыми закладками».

***

Комната оказалась безупречно организована, настолько, что Сансет, оглядываясь, на мгновение замерла, чувствуя себя неряхой, случайно забредшей в чужой идеальный мир. Папки с докладами действительно разложены по цветным закладкам на столе — алые для срочного, зелёные для завершённого, — и каждая подписана убористым, деловым почерком чёрными чернилами. Ни единой помарки или криво лежащего угла. «Селестия, да она даже папки сортирует по цветам… Я со своим недописанным списком из восьми имён до сих пор путаюсь, у кого уже попросила прощение, а у кого — ещё нет».

Сансет медленно обошла комнату, ведя копытом по краю стола, осторожно, будто боялась что-нибудь сдвинуть. Личных вещей почти не было. Ни фотографий, ни сувениров, ни единого предмета, который выдавал бы во владелице кабинета что-то помимо должности. Нефритовое пресс-папье в форме листа, простое, но явно дорогое. Пара остро отточенных перьев в подставке из того же голубоватого кристалла, что и стены. Всё. «Либо она хранит всё личное в другом месте, либо у неё попросту нет ничего личного. Второе, кажется, было бы очень в моём духе. То есть… в её».

Верхний ящик стола поддался не сразу, его заело, и пришлось чуть надавить. Внутри, под стопкой чистой бумаги, безуспешно притворявшейся, что под ней ничего нет, лежал маленький медальон, потускневший от времени, явно старый и, вероятно, открываемый чаще, чем его хозяйка готова была признать.

Сансет щёлкнула застёжкой.

Внутри был рисунок. Крошечный, выцветший набросок молодой принцессы Селестии, сделанный не придворным художником, а неумелым детским рогом: солнце над головой слишком большое, грива почти касается потолка, а сама Селестия улыбается той неровной, кривоватой улыбкой, какую рисуют только по памяти. Только по… любви. Когда очень хочешь запомнить кого-то, кто для тебя — целый мир.

«Она рисовала её жеребёнком. И до сих пор носит с собой».

Сансет долго разглядывала рисунок, чувствуя, как что-то в груди медленно, неумолимо сжимается от простой, невысказанной тоски, застывшей в этом единственном личном предмете во всей идеально организованной комнате. «У меня никогда не было такого медальона. Я не рисовала Селестию, я… хотела быть ею. Или кем-то вроде неё. Аликорном. А эта пони… она же хотела помнить».

На мгновение ей вспомнился собственный список из имён, так и оставшийся зачёркнутым лишь на четверть. Восемь «прости», восемь незакрытых дверей… И она подумала, со странной смесью горечи и облегчения, что где бы она сейчас ни оказалась, список этот, по крайней мере, никуда не делся. Ждал её дома, невыполненный, как заслуженное напоминание: «Что бы ни случилось здесь, там у тебя ещё остались дела, Шиммер. Не смей провалиться».

В дверь вдруг постучали — деликатно, но настойчиво, как стучат те, кто точно знает, что внутри кто-то есть. Сансет едва успела спрятать медальон обратно под бумагу — прости, Санрайз, я не должна была, но кто бы удержался? — прежде чем внутрь заглянула молодая кристальная пони с подносом чая. Пар над чашкой поднимался бледно-зелёным, пах мятой и чем-то цитрусовым; запах был таким уютным, таким неуместно домашним посреди всего этого кристального великолепия, что Сансет на секунду захотелось просто выпить чай и притвориться, что всё в порядке.

— Простите за беспокойство, советник, — пропищала пони, ставя поднос на стол с той осторожностью, с какой обычно носят не чай, а по меньшей мере королевские регалии. — Принцесса просила передать, что ужин через час, если вы достаточно оправились.

— Спасибо, — сказала Сансет, стараясь, чтобы голос звучал ровно. «Ужин через час. Отлично, у меня есть час, чтобы выучить её биографию». А затем, повинуясь внезапному порыву — тому самому, о котором обычно жалеешь через секунду после того, как открыл рот, — добавила: — Скажи мне… как давно ты здесь работаешь?

Пони удивлённо моргнула, застыв с подносом в воздухе, будто вопрос застал её на середине шага. Судя по всему, советник принцессы Кристальной Империи нечасто интересовался личной жизнью обслуживающего персонала. «Отлично, Сансет. Ты здесь пять минут, а уже ведёшь себя странно».

— Два года, мэм. — Она чуть переступила с копыта на копыто, явно не понимая, к чему вопрос, но отвечая с той вышколенной вежливостью, которой обучают годами. — С тех пор как вы лично рекомендовали меня на эту должность после того случая с разбитой вазой в приёмной. Многие на моём месте получили бы выговор, а вы сказали, что ваза — не повод портить пони карьеру.

Сансет ничего не ответила, просто медленно кивнула, стараясь не показать, как сильно эта мелкая деталь не вписывается в образ, который она рисовала себе весь последний час. Вероятно… холодный, расчётливый советник. Судя по всему, идеальная выправка. Ни одной личной вещи в комнате. А потом — разбитая ваза, и вместо выговора: «ваза — не повод портить пони карьеру». Будто хозяйка этого кабинета, за которую её приняли, при всей своей эффектной властности, всё же оставила в этом мире не только тень собственных амбиций, но и редкие, неожиданные крупицы настоящей доброты. «Она защитила кого-то просто так, не ради выгоды. Кто же ты такая, Санрайз?»

— Спасибо, — повторила Сансет, чувствуя, что пауза затянулась. — Скажи ещё… сколько лет я работаю здесь всего?

Пони удивилась снова — на этот раз чуть заметнее, её уши дрогнули, — но, как и в прошлый раз, не рискнула уточнять вслух. В конце концов, советники — существа странные, у них бывают свои причуды. Может, у мисс сегодня просто такое настроение — задавать вопросы, ответы на которые она и так знает.

— Три года, мэм.

Три года.

Сансет мысленно отсчитала назад от сегодняшнего дня — от того дня, что она сама помнила как «неделю после возвращения», — и почувствовала первый укол настоящего, головокружительного осознания. Если здесь эта пони, Санрайз — она сама, только… другая, — уже три года служит принцессе Каденс, а сама Сансет провела в человеческом мире два года, а до того была ученицей Селестии несколько лет… «Время здесь течёт не в такт с тем, что я помню. Это не будущее и не прошлое, а что-то третье». Она не знала, как назвать это «третье», но холодок, пробежавший по крупу, подсказывал: разобраться будет куда сложнее, чем просто запомнить детали, способные её выдать.

Пони ушла, тихо прикрыв за собой дверь, а Сансет ещё долго сидела за столом. Задача «разобраться, кто такая Санрайз» с каждым новым открытием становилась не проще, а куда сложнее. Словно она складывала пазл, в котором каждая деталь не приближала к целой картине, а только показывала, насколько эта картина больше, чем она думала вначале.

Оставшийся до ужина час она провела, лихорадочно перебирая папки с докладами на столе — не столько ради глубокого понимания политики Кристальной Империи, сколько в отчаянной надежде наткнуться хоть на что-то, что могло бы уберечь её от очевидного провала в будущем. «О, вы не в курсе последних изменений в торговом договоре?» — «Нет, простите, я вообще-то из другого мира, где последние два года притворялась человеком». — Отличный разговор для ужина, Шиммер. Просто блестящий.

В какой-то момент ей попалась переписка о пошлинах на кристальную руду, приколотая к образцу тёмно-фиолетового минерала размером с яблоко. Красивый, тяжёлый. Явно дорогой. Но Сансет пролистала её слишком быстро, не придав значения, и отложила в сторону — потом, когда буду разбираться, что здесь продают, кому и зачем — в поисках чего-то более личного, более способного рассказать о хозяйке кабинета правду.

В самом низу стопки, почти спрятанный под кипой официальных бумаг, нашёлся тонкий ежедневник в потёртой кожаной обложке цвета запёкшейся крови. Не рабочий журнал — те лежали сверху, аккуратные и безликие, — а что-то другое. Хроника коротких, отрывистых пометок, сделанных тем же убористым почерком, но явно для себя, а не для чужих глаз: «Годовщина коронации Каденс — прислать цветы», «День рождения Шайнинга — уточнить у дворецкого подходящий подарок», «Три года с момента прибытия — не забыть про традиционный доклад Селестии о проделанной работе».

Сансет замерла на последней строчке.

Традиционный доклад Селестии.

Она перечитала ещё раз. Потом ещё. «Если сегодняшняя дата, судя по ежедневнику, почти точно на годовщину, значит, доклад Селестии, о котором Санрайз помнит из года в год, должен отправиться в Кэнтерлот со дня на день». Это открытие не помогло Сансет разобраться с бытовыми деталями — она всё ещё не знала ни пароля для стражи, ни имени той милой пони с чаем, — но по крайней мере дало ощущение, что здесь, в этих сухих строчках, крылась хоть какая-то, пусть слабая, структура. Кости чужой жизни. Скелет, на который можно нарастить мышцы понимания. «Она пишет Селестии. Раз в год. До сих пор».

Сансет захлопнула ежедневник и потёрла лоб копытом. Час до ужина таял стремительно, а вопросов становилось только больше. «Кто ты, Санрайз? Советница с идеальной выправкой? Пони, которая прощает разбитые вазы? Жеребёнок, рисующий принцессу по памяти? И почему — почему из всех возможных миров зеркало выбросило меня именно в твою жизнь?»

Ответов не было. Пока.

***

Свет ударил из рамы без предупреждения — не жёлтый, не лиловый, не какой-либо ещё из тех оттенков, к которым все успели привыкнуть за последние часы, а ослепительно белый, резанувший по глазам так, что половина коридора непроизвольно зажмурилась. Кто-то вскрикнул — кажется, Рэрити, но может, и Флаттершай, — а в следующее мгновение из стекла шагнула знакомая фигура, покачнувшись, но устояв на копытах. Стекло за её спиной пошло рябью и погасло, будто выдохнув напоследок.

— САНСЕТ! — закричала Пинки первой, срываясь с места с той скоростью, на которую обычно способна только она и только в двух случаях: когда рядом торт и когда рядом кто-то, кого срочно нужно обнять.

На долю секунды коридор наполнился настоящим, невыдуманным облегчением, тем, от которого перехватывает горло и щиплет в глазах. Селена рванулась вперёд, не успев даже подумать, что делает. Твайлайт выдохнула так, будто не дышала всё это время, длинно, прерывисто, со звуком, подозрительно похожим на всхлип. Рэйнбоу Дэш наконец перестала мерить коридор шагами и застыла на месте — впервые за весь вечер её копыта перестали выбивать дробь по каменному полу. А принцесса Селестия прикрыла глаза, позволив себе на одно драгоценное мгновение почувствовать что-то, кроме тревоги.

Это «что-то» продлилось ровно полторы секунды.

— Сансет, слава звёздам, — начала Селестия, шагнув навстречу с раскрытыми крыльями, — мы боялись, что…

Фигура отпрянула резким, отработанным движением пони, которая привыкла ожидать нападения в любой момент и с любой стороны. Рог её вспыхнул мгновенно — быстрее, чем кто-либо успел моргнуть, — тревожным, оборонительным светом. Не жёлтым, как у Сансет, не тёплым, почти солнечным, к которому все привыкли за последние дни. Этот свет был холодным, почти белёсым — будто сама магия здесь горела на градус иначе, и этот градус был ниже нуля.

— Как смеете вы, принцесса, называть меня этим именем?

Голос был ледяным и острым, как осколок того самого зеркала, из которого она только что вышла. В нём не было и следа облегчения узнавания, только холодное, отточенное раздражение пони, которую только что глубоко оскорбили, а она ещё не решила, как именно ответить.

— Назад, все назад, или я не ручаюсь за последствия!

Селена замерла на полушаге. Радость на её лице погасла быстрее, чем успела толком разгореться. Она растерянно моргнула, и в этом моргании было больше боли, чем в иных слезах.

— Сансет? — переспросила она осторожно, всё ещё не веря и надеясь, что это какая-то глупая шутка. — Ты в порядке? Что случилось там, за зеркалом?

— Я не понимаю, о каком «там» вы говорите, — отрезала фигура, отступая ещё на шаг и выставляя между собой и толпой плотный магический щит. Щит замерцал, пошёл рябью и встал ощутимой стеной. — Минуту назад я стояла в коридоре книгохранилища замка Кэнтерлот с докладом о южных границах в зубах, в буквальном смысле этого слова, а сейчас нахожусь… неизвестно где… и принцесса Селестия, подозрительно непохожая сама на себя, называет меня по имени, которое я не слышала от неё уже много лет.

По толпе пробежал недоумённый ропот — звук, когда сразу несколько пони хотят что-то сказать, но никто не решается первым. Пинки растерянно опустила копыта, так и не долетевшие до объятий, — для Пинки Пай, которая обнимает раньше, чем думает, это было почти так же тревожно, как сама вспышка. Рэйнбоу Дэш застыла на полушаге с таким лицом, будто ей только что дали пощёчину, и теперь она решала — дать сдачи или сначала разобраться, за что. А Твайлайт нахмурилась — не сердито, а сосредоточенно, — явно пытаясь сопоставить услышанное хоть с какой-то разумной версией происходящего и с ужасом понимая, что ни одна из этих версий ей не нравится.

— Ты о чём? — спросила она медленно, почти по слогам. — Ты же всегда была нашей Сансет Шиммер.

— Меня давно зовут советник Санрайз Шиммер.

Фигура произнесла это отчеканенно, как зачитывают приговор или официальный указ. Каждое слово звучало будто печать на документе: чётко, сухо, не подлежит обсуждению.

— Имя «Сансет» я слышала последний раз много лет назад, и слышать его снова из уст пони, похожей на ту, кого я всю жизнь знала как принцессу Селестию, крайне тревожно, учитывая обстоятельства нашей последней личной беседы на эту тему.

Последняя личная беседа. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, почти осязаемым грузом. Селестия чуть заметно вздрогнула, и никто, кроме Луны, этого не заметил.

Гвардейцы у входа в коридор синхронно взялись за копья — два лязгнувших металлических звука слились в один, — готовые исполнить приказ, если он поступит. Но Селестия быстрым жестом остановила их: крыло взметнулось вверх коротким, резким движением, прежде чем ситуация успела бы окончательно выйти из-под контроля.

— Я не понимаю, о какой беседе ты говоришь, — сказала она медленно, тщательно подбирая слова, как подбирают осколки разбитой вазы — осторожно, чтобы не порезаться, — но, кажется, здесь какое-то серьёзное недоразумение. Ты… кто бы вы ни были, вы явно потрясены не меньше нашего. Я хотела бы разобраться, что произошло, прежде чем продолжать этот разговор на повышенных тонах.

— Потрясена, — повторила фигура с холодной, острой усмешкой, от которой у Селены что-то сжалось внутри. — Занятная формулировка от той, кто минуту назад назвала меня старым именем без единого объяснения, с нарушением собственного обещания. Если это какая-то проверка моей лояльности или испытание, устроенное недоброжелателями при дворе, предупреждаю: я не намерена играть в эту игру дальше без ясного понимания правил.

Проверка лояльности. Недоброжелатели при дворе. Твайлайт мысленно поставила галочку: эта пони не просто ведёт себя как советник — она мыслит как советник. Политически, параноидально и очень, очень профессионально.

— Может, она ударилась головой, когда её выбросило из зеркала? — тихо предположила Флаттершай, обращаясь скорее к Рэрити, чем ко всем сразу, хотя достаточно громко, чтобы услышала половина коридора. — Со мной однажды такое случилось после падения с дерева… я целый час не могла вспомнить имя собственного кролика.

Флаттершай говорила это с искренней, почти трогательной надеждой, как пони, которая очень хочет, чтобы проблема оказалась маленькой и решаемой. Удар головой — это страшно, но хотя бы понятно. С ударом головы можно работать.

— Возможно, — вставила Твайлайт, хватаясь за эту версию как за спасительную соломинку простоты среди нарастающего хаоса. — Сансет, ты помнишь падение? Помнишь, как называется этот замок?

— Это… в действительности, это и есть Кэнтерлотский замок, — отрезала фигура с интонацией, какой обычно разговаривают с теми, кто спрашивает, не забыли ли вы, как дышать. — Я не страдаю топографическим кретинизмом, юная леди, и была бы благодарна, если бы вы прекратили разговаривать со мной так, будто я пациентка лечебницы для душевнобольных.

Юная леди. Твайлайт, принцесса Дружбы, архимаг и самая титулованная пони в комнате после Селестии и Луны, моргнула. Её только что назвали «юной леди» тоном, каким отчитывают стажёров. Это было настолько неожиданно, что она на секунду забыла, что собиралась сказать дальше.

— Тогда, может, ты просто перепутала события? — с надеждой предположила Пинки, и в этой надежде было столько чистосердечной, незамутнённой веры в лучшее, что даже Санрайз на мгновение задержала на ней взгляд. — С кем не бывает. Однажды я перепутала свой день рождения с днём рождения соседской козы и целую неделю ждала подарков не в тот день!

Рэйнбоу Дэш поперхнулась воздухом. Рэрити, не отрывая платка от глаз, издала звук, который мог быть как всхлипом, так и смехом. Даже Твайлайт на секунду отвлеклась от своих теорий, чтобы уставиться на Пинки с выражением лица, говорившим: «Я потом спрошу подробности, но сейчас, пожалуйста, не надо».

— Я не путаю собственное имя с чужим, — сказала фигура ледяным тоном. — Как бы ни хотелось некоторым из присутствующих списать происходящее на мою рассеянность.

Рэйнбоу Дэш шагнула вперёд.

— Или это чейнджлинг. Или иллюзия какая. Так проще, чем гадать про амнезию.

В этом была вся Рэйнбоу Дэш — ей нужен был враг, которого можно ударить, или проблема, которую можно решить скоростью. Чейнджлинг подходил идеально: с чейнджлингом всё ясно, чейнджлинга бьют, проблема решена.

— Именно это я и собираюсь исключить, — кивнула Твайлайт, не отрывая взгляда от фигуры. — По порядку. Сначала простое, потом сложное.

Селена, до этого молча наблюдавшая за перепалкой, шагнула чуть ближе ровно настолько, чтобы фигура за щитом могла её видеть, не поворачивая головы, — и разглядывала её с тем особым прищуром, каким обычно разглядывала сложную магическую диаграмму, пытаясь найти в ней логическую нестыковку. Селена не была учёной, как Твайлайт, но у неё был нюх на странности, и прямо сейчас этот нюх просто вопил.

— Ты сказала, коридор книгохранилища… Он сейчас в ремонте… Опиши его, каким ты его видела минуту назад, до того, как оказалась здесь.

Фигура чуть напряглась, едва заметно, одними плечами, но те, кто смотрел внимательно, заметили. Вопрос был слишком конкретным, слишком точным. Такие вопросы не задают тем, кому верят, их задают, когда проверяют.

— Обычный коридор, — сказала она, и голос её впервые за весь разговор прозвучал не отрепетированно, а с лёгкой запинкой. — Каменные своды, стеллажи с архивными записями, ничего примечательного. Я знаю его вдоль и поперек всю жизнь.

— У нас там стройка, — заметила Селена ровно, не отводя взгляда. — Полтора года, с тех пор как крыло рухнуло. Строительные леса, разобранная кладка, рабочие. Ты же только что назвала его «обычным».

Фигура замолчала. В её глазах промелькнула тень настоящей растерянности.

— Я лично проверяю магический фон этого коридора каждые шесть месяцев последние три года. Обвал был бы попросту невозможен при должном надзоре.

— При должном надзоре, — тихо повторила Луна.

Она вступала в разговор редко, но всегда в самый нужный момент и всегда так, что лучше бы промолчала, потому что её реплики имели свойство переворачивать всё с ног на голову. Сейчас она произнесла эти слова задумчиво, почти про себя, и в её голосе не было насмешки, только острая, напряжённая работа мысли, за которой угадывалось что-то, похожее на тревогу.

— Занятная формулировка для описания того, что здесь действительно произошло с целым крылом дворца.

Она не смотрела на Санрайз, когда говорила это. Она смотрела на сестру — долгим, многозначительным взглядом, какой бывает только у тех, кто прожил вместе несколько столетий и научился обмениваться мыслями быстрее, чем словами. «Занятная формулировка» — это ещё мягко сказано, — говорил этот взгляд. — У нас тут крыло рухнуло, несмотря на весь наш «должный надзор», а у них — стоит целехонькое уже три года. И она проверяла его лично. Селестия, что вообще происходит?»

Ответа на этот вопрос пока не было ни у кого в коридоре. Но все одновременно почувствовали: только что что-то щёлкнуло. Как будто последний кусочек пазла, ещё невидимый, уже занял своё место, и картина обещала получиться куда масштабнее, чем кто-либо ожидал.

***

Принцесса Селестия медленно опустила крылья и обменялась быстрым взглядом с Луной. Взгляд у неё действительно был бщудто она пыталась прочитать мелкий шрифт в конце длинного свитка и уже начинала догадываться, что там написано. Что-то нехорошее.

— Возможно, стоит для начала выяснить, кем она сама себя считает, — тихо заметила Луна. — Вместо того чтобы настаивать на своей версии событий.

Селестия кивнула и снова шагнула вперёд, навстречу гостье. Медленно, с чуть разведёнными крыльями — старый жест, означавший «я не прячу оружия, потому что у меня его нет». Она надеялась, что этот жест считают правильно.

— Хорошо, начнём заново. Назовите себя, пожалуйста, и расскажите, что вы помните из последних событий, прежде чем оказались здесь.

Санрайз окинула её долгим взором и, кажется, что-то для себя решила. Может, то, что принцесса, пусть и подозрительно непохожая на ту Селестию, которую она знала, хотя бы перестала называть её старым именем. Уже прогресс.

— Советник Санрайз Шиммер, — повторила она, на этот раз без льда в голосе. Ну, почти без льда. — Служу при дворе принцессы Каденс в Кристальной Империи три года. Сегодня утром я прибыла в Кэнтерлот с докладом и шла через коридор книгохранилища — обычно срезаю там путь между западным крылом и малой канцелярией, — как вдруг обнаружила себя здесь. В окружении незнакомых лиц и разрушенного крыла дворца, которое, судя по виду, никто не потрудился отремонтировать вовремя.

Последнюю фразу она произнесла с интонацией, какой опытные управленцы комментируют чужой бардак: даже в шоке, даже посреди допроса с пристрастием, но она заметила, что ремонт затянулся, и сочла нужным это отметить. Твайлайт поймала себя на мысли, что почти восхищена.

— Кристальная Империя, — медленно повторила она, и в тоне у неё прорезалось что-то новое. Уже не азарт учёного, который распутывает сложную задачку, скорее просто тревога. — Тот самый зал с кристаллическими сводами. Мы видели его в тот момент, когда Сансет исчезла.

— Да кто такая эта ваша… Сансет?

Санрайз выплюнула имя с лёгким раздражением, как косточку от вишни, которая мешает говорить. Твайлайт в который раз медленно моргнула.

— Ты.

Слово повисло между ними. Потом Твайлайт открыла рот, закрыла, снова открыла и вдруг осознала, что не знает, как продолжить. Одно дело — строить теории о параллельных вселенных, другое — объяснить живому пони, что она — это она, только с другой биографией, и что где-то там, в другом мире, они дружат много лет, а здесь она даже не знает, как её зовут.

— То есть, я имею в виду… — Твайлайт запнулась. Впервые за долгое время принцесса Дружбы, которая могла объяснить что угодно кому угодно, не находила слов. — Меня зовут Твайлайт Спаркл. Принцесса Дружбы. Мы… дружим. Много лет.

Санрайз оглядела её с головы до хвоста, медленно, оценивающе, как бы впервые отмечая, что перед ней пони, юмеющая и рог, и крылья. Твайлайт физически ощутила, словно её взвесили на невидимых весах и признали… непонятно чем. Не угрозой, но и не другом. Просто неизвестной величиной.

— Я знаю пони по имени Твайлайт Спаркл, — произнесла Санрайз сухо. — Придворный архивариус третьего ранга при дворе Селестии. Насколько мне известно, мы никогда не были особенно близки. И уж точно она не принцесса.

Тишина после этих слов получилась какой-то особенно глухой. Не такой, какая бывает после громкой ссоры — когда все замолкают на секунду и тут же начинают кричать снова. А такой, какая наступает, когда каждый осознаёт услышанное и понимает: сейчас всё станет только сложнее. Архивариус третьего ранга. Не принцесса и не подруга.

Луна заговорила не сразу. Сначала она просто стояла и смотрела на Санрайз, и в этом читалась напряжённая работа мысли — она перебирала в уме сотни вариантов, отбрасывая их один за другим. Потом спросила:

— Архивариус третьего ранга… Скажите, она хотя бы упоминала когда-нибудь Найтмер Мун? — Луна выдержала короткую паузу. — Принцесса Луна в вашем мире когда-нибудь восставала против собственной сестры?

Вопрос прозвучал почти буднично, но все в коридоре мгновенно затихли. Даже Рэйнбоу Дэш перестала переступать копытами, а Пинки забыла, что собиралась что-то сказать. Все, кто знал историю Найтмер Мун — а её знали все, — замерли.

Санрайз перевела взгляд на Луну и несколько секунд просто смотрела. Искренне, без притворства или попытки уйти от ответа. По её лицу было видно: она правда не понятия не имеет, к чему этот вопрос.

— Я не понимаю, о чём вы. Принцессы Луна и Селестия правят вместе, как правили всегда. Насколько мне известно, между ними никогда не случалось раздора серьёзнее спора о расписании придворных приёмов.

Луна ничего не ответила. Она перевела взор на сестру, и Селестия перехватила этот взгляд — быстрый, растерянный, полный такого количества смыслов, что никаких слов бы не хватило.

В мире Санрайз Шиммер принцесса Луна никогда не становилась Найтмер Мун, никогда не восставала против сестры и не проводила тысячу лет в изгнании на луне, пока та старела от горя и вины. Где бы ни разошлись их миры, точка расхождения была куда старше одной пони по имени Сансет Шиммер. Старше минимум на тысячелетие. От осознания этого у Луны что-то дрогнуло в лице.

Она прикрыла глаза всего на секунду. Потом выдохнула и произнесла ровно, почти спокойно:

— Значит, не всё, что случилось здесь, случилось и там.

Больше она ничего не добавила, просто стояла и смотрела на Санрайз — на эту колючую, уверенную в себе пони, которая понятия не имела, какой подарок только что преподнесла принцессе ночи одним своим коротким ответом.

***

Ужин подали в личной трапезной принцессы Каденс. Сансет ожидала чего-то помпезного — всё-таки перед ней аликорна, они в Кристальной Империи, а она тут вроде как важная персона, — но комната оказалась на удивление небольшой и уютной. Окна во всю стену выходили на сумеречные шпили города, затянутые синевой раннего вечера. Стол застелили скатертью цвета слоновой кости, по краю которой шла вышивка — тонкая, почти невесомая снежинка, повторявшаяся через равные промежутки. Накрыто было на троих.

Каденс сидела во главе стола, всё такая же тёплая и домашняя, несмотря на корону. Шайнинг Армор явился прямо с южного патруля, даже броню не снял — лёгкая походная, с посеребрёнными наплечниками, которые то и дело ловили свет низко висящей кристальной люстры и отбрасывали зайчики на стену. Сансет досталось место напротив обоих, и она чувствовала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену без текста роли. Каждое слово, любой жест и звяк вилки о тарелку приходилось контролировать, чтобы не выдать, что она понятия не имеет, как здесь всё устроено.

— Ты сегодня непривычно тихая, — заметила Каденс где-то на середине трапезы. Она разглядывала Сансет с лёгким прищуром, и этот прищур ничуть не скрадывал бокал охлаждённого сидра цвета топлёного мёда, который принцесса держала в ауре. — Обычно у тебя готов комментарий по каждому пункту повестки дня, даже если тебя никто не спрашивает.

Сансет мысленно поставила галочку: «Санрайз — болтушка. Или, по крайней мере, не из тех, кто молчит за столом. Отлично. Я весь вечер пытаюсь молчать, а это, оказывается, само по себе подозрительно».

— Голова всё ещё побаливает, — сказала она, и это было, по крайней мере, наполовину правдой. Голова действительно болела, просто не от усталости, а от количества информации, которую приходилось удерживать в уме одновременно.

Шайнинг Армор до этого молча ел, но тут поднял голову с таким видом, будто только что вспомнил что-то важное.

— Кстати, насчёт повестки. Ты не забыла, что завтра к полудню обещала главе гильдии кузнецов ответ по поводу новых пошлин на кристальную руду?

Сансет ощутила лёгкий укол паники — такой, когда желудок на секунду забывает, что он желудок, и пытается стать сердцем. Она постаралась не выдать себя ничем, кроме короткой заминки. «Гильдия кузнецов. Пошлины. Завтра к полудню. Ничего не знаю, ничего не помню, Санрайз, чтоб тебя, где ты хранила свои записи?»

— Разумеется, помню, — произнесла она вслух и даже умудрилась не поперхнуться. — Просто хотела ещё раз всё обдумать на свежую голову.

— Обдумать? — Шайнинг удивлённо моргнул и даже жевать перестал. — Ты определилась с решением две недели назад. Сказала, что кузнецам надо отказать, иначе их требования подорвут баланс торговли с южными землями. Я запомнил, потому что ты тогда ещё добавила: «Это не обсуждается».

«Отлично. Просто великолепно. Она принимает решения на две недели вперёд и никогда их не пересматривает. Заруби себе на носу, Шиммер».

— Именно, — протараторила она, пытаясь выгрести из ямы, которую сама себе выкопала. — Я и обдумываю, не стоит ли пересмотреть это решение. С учётом новых обстоятельств.

Каденс и Шайнинг переглянулись. Это был тот самый взгляд, каким обмениваются супруги, прожившие вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Ты тоже это заметил? — Да. — И что думаешь? — Пока не знаю, но мне не нравится.

— Ты никогда не пересматриваешь собственные решения, — медленно произнесла Каденс, и голос у неё был такой, будто она вслух зачитывала строчку из энциклопедии, в которой была абсолютно уверена. — Это, пожалуй, единственная черта твоего характера, в которой я никогда не сомневалась.

Сансет промолчала. Она сидела и чувствовала, как тонкая нить блефа, которую она пыталась удержать весь вечер, начинает провисать под тяжестью чужих привычек, решений и фраз, которых она не знала. Всё, что вылетало у неё изо рта, было мимо. Мимо образа, мимо ожиданий, мимо трёх лет чужой жизни, в которой Санрайз, судя по всему, никогда не колебалась и всегда знала, что сказать.

Шайнинг продолжал приглядываться к ней, и с каждой секундой в его глазах проступало то самое выражение, какое бывает у офицеров, привыкших замечать мелкие несоответствия раньше, чем те перерастут в проблему. А потом он вдруг стукнул копытом по столу — не сильно, но достаточно, чтобы Сансет вздрогнула.

— Проверим кое-что.

Он достал из нагрудного кармана мундира небольшой жетон. Потускневший, явно не новый, с гравировкой в виде звезды. Повертел в копытах и поднял на неё глаза.

— Пароль на сегодня. Скажи его.

Сансет похолодела. В буквальном смысле — ей показалось, что температура в комнате упала на пару градусов, хотя кристальная люстра светила ровно и тепло, а сидр в бокале Каденс даже не шелохнулся.

— Прости, голова совсем не соображает, — усмехнулась она без грамма веселья, лихорадочно пытаясь выиграть хоть пару секунд. — Повтори вопрос?

— Пароль, Санрайз. — Шайнинг произнёс это медленнее, почти по слогам, и от этой медленности у Сансет мурашки побежали по спине. — Тот, что ты сама придумала на этой неделе для внутренней стражи. Ты всегда гордишься тем, что помнишь их наизусть. Даже старые, месячной давности. «Пароль — не просто формальность, — говорила ты. — Пароль — это доверие».

«Доверие, значит. Просто отлично».

— Не… помню… — выдавила она и тут же поняла, как жалко это прозвучало. Голос предательски дрогнул, и она попыталась выправить положение: — То есть, не помню точную формулировку. Ты же знаешь, как я устаю к вечеру после таких дней. Возможно, стоит сменить пароль на что-то более запоминающееся, раз уж даже я сама путаюсь.

Шайнинг прищурился. Он явно не купился. На нём читалось то самое выражение, с каким выслушивают слишком гладкие оправдания, понимая, что ни одно из них не звучит правдой. Но и прямых доказательств у него пока не было. Он помедлил секунду, другую, потом медленно, почти неохотно убрал жетон обратно в карман.

— Возможно, стоит, — повторил он её же слова, но с совсем другой интонацией.

Весь оставшийся ужин он не проронил ни слова. Просто сидел и ел, иногда поднимая взгляд на Сансет, и в эти моменты она кожей чувствовала, как он пересчитывает в уме все мелкие странности этого вечера. Молчаливость за столом — раз. Забытый пароль — два. Пересмотр решения, которое Санрайз никогда бы не стала пересматривать, — три. Каждая мелочь по отдельности ничего не доказывала, но вместе они складывались в картину, которая Шайнингу очень не нравилась. И он явно не собирался делать вид, что ничего не заметил.

Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как за окном ветер шуршит снежной крупой по кристальным шпилям. Не разоблачающая тишина, нет, но уже пропитанная тем особым видом недоверия, которое не развеять сменой темы. Каденс переводила взгляд с мужа на Сансет и обратно. Сансет смотрела в тарелку и мечтала провалиться сквозь кристальный пол куда-нибудь в подвал. А Шайнинг просто ждал. Он был офицером, в конце концов. Офицеры умеют ждать.

***

— Вы спутали меня с кем-то другим, — наконец поняла Санрайз. Голос у неё чуть смягчился — наверное, сказалось то, что прямая конфронтация закончилась и теперь обе стороны просто смотрели друг на друга с растерянным недоумением. Кричать было глупо, обороняться вроде пока не от кого, и она позволила себе крошечную, почти незаметную передышку. — Хотя, признаться, странно, что незнакомая мне архивариус носит титул принцессы в вашей версии реальности.

— В нашей версии, — протянула Селестия задумчиво и осеклась. На её лице что-то промелькнуло. — Напомните… сколько вам лет и как давно вы служите советником?

Санрайз мотнула головой. Вопрос показался ей странным, почти неуместным — какая разница, сколько ей лет, если она только что провалилась из одного мира в другой? Но она ответила.

— Двадцать шесть. Служу три года. Хотя не понимаю, какое отношение это имеет к тому, что здесь происходит.

— Мне двадцать шесть тоже, — тихо сказала Твайлайт.

Санрайз перевела на неё взгляд и задержала его чуть дольше, чем требовала простая вежливость. «Двадцать шесть. Архивариус третьего ранга. Застенчивая, неловкая, явно умная, но без короны, крыльев и всего того, что сейчас стояло перед ней в облике принцессы Дружбы. Одна и та же пони. Просто здесь она — принцесса, а у нас — архивариус, с которым я за три года перекинулась от силы парой фраз». Что-то в голове у Санрайз начало складываться — пока ещё смутно, пока ещё без чётких очертаний, но складываться.

— Придворный архивариус в вашем описании звучит очень похоже на меня, — продолжила Твайлайт, будто прочитав её мысли. — Только… с совершенно другой судьбой.

Санрайз нахмурилась. Раньше она смотрела на Твайлайт как на незнакомку, которая почему-то называет её чужим именем, теперь в же её взгляде появилось что-то новое — внимание. Настоящее, острое внимание к деталям, которое обычно предшествует либо большой догадке, либо большой головной боли.

— Так вы утверждаете, что мы с вашей… Сансет — одна и та же личность в разных обстоятельствах?

Голос у неё всё ещё звучал недоверчиво, но уже без прежней оборонительной резкости, скорее растерянно.

— Не уверена, что утверждаю что-либо наверняка, — призналась Твайлайт, и это признание далось ей явно нелегко. Твайлайт Спаркл, которая привыкла иметь ответ на любой вопрос, сейчас стояла посреди коридора и честно говорила «не знаю». — Дайте мне для начала исключить всё, что проще. Иллюзию, наведённую чарами, — исключаем. У иллюзий нет собственной воли и памяти, а вы явно не марионетка. Проклятое зеркало, стирающее память и подсовывающее чужую личность взамен, — теоретически возможно, но крайне сложно и обычно оставляет следы разрушенной магической структуры, а ваш рог цел и работает безупречно.

Она замолчала, явно подбираясь к чему-то, что ей самой казалось совершенно безумным.

— Остаётся то, что звучит совсем нелепо, и мне жаль, что приходится произносить это вслух. Вы стоите передо мной с лицом Сансет Шиммер, плохо знаете имя Твайлайт Спаркл, и обе эти детали не могут быть случайностью одновременно.

Санрайз долго молчала. Щит, который она держала всё это время, вдруг мигнул, всего на секунду, но этого хватило, чтобы все заметили. Магический барьер, до того висевший ровной стеной, пошёл рябью, как вода от брошенного камня. Уверенность его владелицы дала трещину — небольшую, но достаточную, чтобы щит на мгновение потерял стабильность.

— Если вы предполагаете нечто вроде колдовской иллюзии или проверки на прочность моей лояльности, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова, — я готова была бы это принять. Заговоры, интриги, придворные игры — это всё мне знакомо, к этому я готова. Но ваше предположение звучит куда более странно, чем любой заговор, о котором я слышала за все годы при дворе.

— Согласна, что звучит нелепо, — кивнула Твайлайт. Кажется, она даже чуть улыбнулась — той самой улыбкой, какой улыбаются учёные, когда самая безумная гипотеза вдруг начинает подтверждаться, и это одновременно пугает и восхищает. — Тем не менее, прежде чем строить нелепые теории, нам стоит для начала исключить менее нелепые. Например, вражеского агента, использующего чужую внешность. Вы позволите провести на вас простое диагностическое заклинание для обнаружения чейнджлингов?

— Проводите.

Ответ прозвучал быстро и резко, настолько, что несколько пони в коридоре удивлённо переглянулись — они ожидали спора, возражений, может, ещё одного витка паранойи, но никак не мгновенного согласия. Санрайз перехватила эти взгляды и добавила, чуть суше:

— Как бы это странно ни звучало… я бы предпочла сама убедиться, что не имею дела с подменышем, прежде чем продолжать выяснять, что случилось со мной самой.

«Разумно, — отметила про себя Твайлайт. — Очень разумно. Сансет бы тоже так сказала. Наверное».

Она направила на Санрайз тонкий зелёный луч диагностического заклинания и привычным движением рога очертила контур её тела. Луч скользнул по гриве, по плечам, по копытам, на секунду задержался у рога, проверяя магическую структуру, и пошёл дальше. Санрайз стояла неподвижно, позволяя заклинанию делать свою работу, — то ли из вежливости, то ли потому что самой было интересно. Через несколько секунд луч мигнул и погас.

Твайлайт нахмурилась.

— Ничего, — произнесла она растерянно. — Ни следа чейнджлинга. Но и… — она замялась, будто не хотела произносить то, что собиралась произнести, — обычно заклинание также должно подтвердить совпадение с известным магическим отпечатком личности. У меня в архиве хранится копия отпечатка Сансет, снятая несколько дней назад для протокола о происшествии с зеркалом. Заклинание должно было либо подтвердить совпадение, либо явно указать на расхождение. А оно просто… колеблется. Будто не может решить.

— Что это значит?

— Значит, что вы, по всей видимости, физически являетесь тем же самым существом, что и Сансет Шиммер, на самом фундаментальном магическом уровне. — Твайлайт помедлила, подбирая аналогию, которая не прозвучала бы слишком поэтично для её сухого научного отчёта. — Той же душой, если хотите. Но отпечаток вашей личности — воспоминания, привычки, магический почерк — не совпадает с тем, что я записала недавно. Как будто одно и то же семя проросло в двух разных садах.

Твайлайт мысленно поморщилась. Прозвучало слишком красиво для того, что она пыталась описать, но, кажется, все поняли.

Санрайз молчала. В этом молчании, затянувшемся на несколько долгих секунд, впервые за весь вечер не было ни капли прежней холодной уверенности. Только пони, которая только что узнала, что она — не единственная версия себя.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — призналась она наконец.

— Я тоже до конца не понимаю. Но у меня есть теория. И, кажется, старая легенда, которую нам рассказывал архивариус Инквелл, наконец обретает смысл, которого я в ней раньше не видела.

Она шагнула ближе, ровно настолько, чтобы Санрайз могла видеть её лицо, не поворачивая головы.

— Зеркало показывает то, что осталось незавершённым. Мы всегда думали, что это значит — видения, отголоски, в худшем случае царапина на коже. Но что, если для по-настоящему большого, по-настоящему упрямого незавершённого дела ему нужно нечто большее, чем видение? Что, если оно ищет — во всех возможных версиях того, как могла бы сложиться жизнь Сансет Шиммер, — ту единственную, где дело всё-таки было закрыто, и тянет обеих навстречу друг другу? Пока каждая не посмотрит в лицо жизни, которую могла бы прожить.

— Другой мир, — медленно повторила Санрайз.

Она проговаривала это вслух, пробуя на вкус, как пробуют незнакомое блюдо, не зная ещё, понравится оно или нет. В её голосе больше не было насмешки, лишь тяжёлое, неохотное взвешивание немыслимой возможности, которая — и это пугало больше всего — объясняла всё. Коридор без стройки. Твайлайт-принцесса. Луна, никогда не бывшая Найтмер Мун. Всё это не лезло ни в какие теории заговора, зато идеально укладывалось в одно-единственное слово. «Другой». «Другой мир. Другая жизнь. Другая… я».

***

Каденс отвела Сансет в сторону сразу после ужина. Шайнинга она отправила под благовидным предлогом — проверить караул, — и он ушёл, хотя по лицу было видно: он понял, что это предлог, просто не стал спорить при посторонней. Сансет стояла у окна, глядя на сумеречные шпили города, и кожей чувствовала, что разговор сейчас будет не из приятных. Взгляд у Каденс был всё ещё тёплый, но с трещиной — как фарфоровая чашка, которую пока не разбили, но уже видно, куда пойдёт трещина, если надавить.

— Я задам тебе один вопрос, — сказала Каденс тихо, — и мне нужен честный ответ.

Сансет напряглась, но кивнула.

— Как зовут мою дочь?

Земля ушла из-под копыт. Сансет физически ощутила этот момент — как будто пол под ней на секунду стал жидким. У Каденс есть дочь. Или нет? «Стоп. Она ни разу за весь вечер не упомянула ни одного жеребёнка. Ни словом, ни жестом, ни случайной фразой вроде «Фларри опять разбросала игрушки». Аликорна с ребёнком — это не та вещь, которую можно случайно не заметить за ужином». Мысль была правильная, но пришла она на полсекунды позже, чем требовалось. Слишком поздно, чтобы спасти положение, и достаточно рано, чтобы Сансет поняла: она только что провалила проверку, даже не успев открыть рот.

Молчание длилось не больше пяти секунд. Но обеим оно показалось вечностью.

— Не знаю, — выдохнула Сансет.

Тихо и без попыток выкрутиться. Таким голосом не врут, им признают, что игра окончена. Она и сама удивилась, насколько легко это вышло. Весь вечер врала, изворачивалась, строила из себя советницу, а теперь стояла и чувствовала почти облегчение.

— Я весь вечер боялась именно этого вопроса. Что рано или поздно споткнусь о что-то, о чём Санрайз обязана знать без запинки.

Каденс долго смотрела на неё. На её мордочке не было злости, только усталость. Тяжёлая, глубокая усталость от того, что интуиция, которую она весь вечер пыталась заглушить, всё-таки оказалась права.

— У меня нет дочери, — сказала она ровно. — Я просто хотела посмотреть, признаешься ты или будешь блефовать до последнего.

Сансет закрыла глаза. Остатки фасада, который она так старательно выстраивала весь день, осыпались один за другим — и она даже не пыталась их удержать. Устала.

— Прости. Мне правда жаль, что я тянула так долго. Я не собиралась врать, просто… провалилась сюда без единого объяснения. Понятия не имела, безопасно ли вообще рассказывать правду, пока сама не разберусь, что произошло.

— Так кто ты?

Голос Каденс звучал по-другому. Без прежней теплоты — ну, той теплоты, которая ещё пять минут назад была адресована Санрайз. Но и без враждебности. Скорее… настороженное любопытство.

— Меня зовут Сансет Шиммер. Неделю назад я прошла через старое зеркало в Кэнтерлотском замке из мира людей в мир пони. Пыталась закрыть одно незакрытое дело из собственного прошлого. Вместо этого зеркало, судя по всему, поменяло меня местами с кем-то очень похожим на меня. С кем-то, кто прожил совершенно другую жизнь.

Каденс молчала.

— Если это так, — произнесла она наконец, — тогда где сейчас моя Санрайз?

— Подозреваю, там же, откуда я провалилась. — Сансет чуть усмехнулась, без веселья. — И если она хоть немного похожа на меня в плане упрямства, вряд ли она сдалась без боя.

Дверь скрипнула.

Шайнинг Армор стоял на пороге, так и не переодевшись после мнимой проверки караула. Похоже, он и не уходил толком. Лицо у него было тщательно нейтральное — такое выражение бывает у офицеров, которые докладывают о вещах, до конца не укладывающихся в голове, и очень стараются, чтобы голос не дрогнул.

— Я слышал часть разговора, — начал он без предисловий, закрывая за собой дверь. — Не нарочно подслушивал, просто не мог заставить себя уйти дальше по коридору, зная, что здесь происходит что-то, чего я не понимаю. — Он перевёл взгляд на Сансет, и в этом взгляде читалась всё та же офицерская цепкость. — Пароль ты не знала. Решение, которое «пересматривала», Санрайз бы никогда не пересмотрела. И тот взгляд, которым ты обвела зал перед ужином, — я сначала подумал, что показалось. А потом вспомнил: так смотрят пленные на допросах, когда пытаются запомнить, где выход, уж никак не советники за собственным столом.

Сансет промолчала. Врать больше не было смысла. Да и сил уже не осталось.

— Она не Санрайз, — тихо сказала Каденс, и в этом прозвучала странная смесь облегчения и горя. — Она Сансет Шиммер. Из другого мира, судя по всему. Наша Санрайз, возможно, сейчас там же, откуда явилась эта.

Шайнинг долго смотрел на Сансет.

— Тогда нам стоит выяснить, как вернуть каждую туда, где ей полагается быть. Но сперва я отправлю гвардейца в Кэнтерлот.

***

— Другой мир, — повторила Санрайз, и это прозвучало совсем не так, как её прежние реплики. Раньше она либо чеканила слова как приговор, либо цедила их сквозь лёд, теперь в голосе прорезалась растерянность, тихая и почти неуверенная, будто она сама не верила, что произносит это вслух. — Вы предлагаете мне поверить, что я провалилась в параллельную версию собственной жизни? Где всё сложилось иначе?

Она обвела взглядом коридор — гвардейцев у входа, всё ещё державших копья наготове, застывших в отдалении пони, оплавленную раму зеркала за спиной. Вся эта картина напоминала сцену из плохого спектакля.

— Я знаю, что это звучит невероятно, — вставила Твайлайт и тут же мысленно поморщилась. «Невероятно» — это самое бесполезное слово, когда стоишь перед пони, которая только что узнала, что она не единственная версия себя. Она поправила очки — привычный жест, который всегда помогал ей собраться с мыслями. — Подумайте сами: заклинание подтверждает, что вы — та же душа, что и Сансет Шиммер. Та же магическая основа, тот же фундаментальный отпечаток. Но ваши воспоминания расходятся с её воспоминаниями. Не полностью, а в какой-то определённой точке. Как будто вы шли по одной дороге, а потом свернули в разные стороны. Это не амнезия и не иллюзия. Амнезия не меняет магический почерк. Иллюзия не спорит с нами уже полчаса и не держит щит с такой точностью.

Санрайз перевела взгляд на собравшихся. Принцесса Селестия стояла чуть поодаль, и лицо у неё было… странное. Его хотелось прочитать до конца, но не получалось — как страницу на незнакомом языке, где вроде бы знакомые буквы, а слова не складываются. Селена Сольстис всё ещё хмурилась, но без прежней враждебности — скорее как пони, которая ожидала драки, а получила головоломку. И Луна — Луна смотрела на неё не с научным интересом, как Твайлайт, и не с тоской, как Селестия, а с чем-то, подозрительно похожим на сочувствие. Древнее, тихое, ни разу не высказанное вслух, но от этого оно чувствовалось только острее. Санрайз поймала этот взгляд и на секунду задержалась на нём, не понимая, почему от сочувствия незнакомой принцессы у неё защемило где-то под горлом.

— Расскажите мне, — произнесла она наконец, — что случилось с той версией меня, что осталась здесь. С вашей… Сансет. Что такого произошло в её жизни, если мы теперь стоим по разные стороны этой… — она чуть запнулась, подбирая слово, — …этого зеркала, и смотрим друг на друга как на незнакомок.

Селестия шагнула вперёд. Всего один шаг, но он дался ей заметно тяжелее, чем все предыдущие. Она словно переступала не через каменный пол, а через что-то внутри себя — через давнюю боль, через невысказанные слова, через тысячу «а что, если бы я тогда…».

— Когда-то давно она сделала неправильный выбор, — начала Селестия, и голос у неё прозвучал совсем не по-королевски. — Сансет Шиммер наворотила здесь дел. Она была моей ученицей — самой яркой, одной из самых талантливых, очень… амбициозной. И однажды её амбиции взяли верх. Когда у неё не вышло задуманное, она попыталась сбежать в мир людей через то самое зеркало, из которого вы только что вышли. У неё были свои причины: обида, ощущение, что её обошли вниманием, что успехи других заслоняют её собственные. Я не успела остановить её вовремя. Она прошла портал и осталась там, в чужом мире, на два года. А потом нашла в себе силы вернуться, сама, без принуждения. И начала всё заново, признавая ошибки одну за другой.

Санрайз слушала молча. На словах «сама, без принуждения» что-то дрогнуло в её лице — едва заметно, на уровне уголков рта. Всю свою жизнь она гордилась тем, что никогда не колебалась в решениях. А теперь слушала историю о себе, которая колебалась, падала и поднималась — и отчего-то это вызывало не презрение, а странный, непрошеный укол чего-то похожего на… уважение?

— Я тоже пыталась сбежать.

Слова вырвались тихо, почти шёпотом, и сама Санрайз не сразу поняла, что произнесла их вслух. Её идеальная выправка, предмет особой гордости, дала трещину — не показную, не тактическую, а самую настоящую. Грива, до того лежавшая идеально, сбилась набок, когда она мотнула мордой, будто отгоняя ненужную мысль.

— …Вы меня остановили. Вы — то есть, судя по всему, версия вас в моём мире — нашли меня перед зеркалом. Я стояла там же, где, наверное, стояла ваша Сансет, и уже готова была шагнуть. А потом пришли вы и предложили остаться. Сказали, что я больше никогда не окажусь в тени чужих успехов, что мои старания заметят и я нужна здесь. Что я обязательно добьюсь своего.

— А вы поверили, — произнесла Луна.

Санрайз повернулась к ней. Что-то в её взгляде вспыхнуло, то ли вызов, то ли защита, то ли просто старая привычка огрызаться, когда трогают за живое.

— Поверила. Не вижу, почему это должно удивлять. Мне предложили то, чего я хотела больше всего на свете. Признание. Место, где меня не сравнивают с другими. Шанс доказать, что я чего-то стою. — Она замолчала на секунду, потом добавила чуть жёстче, будто заранее ожидая, что её сейчас осудят: — Было бы глупо отказаться.

Коридор молчал. Пинки смотрела на неё без своей обычной улыбки, Флаттершай теребила край бинта, но молчала. Рэйнбоу Дэш больше не буравила её подозрительным взглядом, просто стояла, скрестив передние копыта, и ждала, чем всё закончится.

И от этого молчания — от того, что никто не бросился спорить или доказывать её неправоту, — у Санрайз вдруг чуть опустились уши.

***

Позже той же ночью, когда все версии произошедшего были рассказаны и пересказаны по третьему кругу, а Санрайз наконец согласилась перейти в гостевые покои — щит она по-прежнему не сняла, только чуть притушила, и двое гвардейцев у двери выглядели так, будто их попросили сторожить спящего дракона, — Твайлайт и Селена остались вдвоём в библиотечном крыле.

Библиотека тонула в полумраке. Единственная масляная лампа на столе отбрасывала на раскрытые страницы тёплый жёлтый круг, за пределами которого книжные стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то под самым потолком. За высоким окном, затянутым синеватой предночной дымкой, уже проклюнулись первые звёзды — самые яркие, те, что всегда появляются раньше остальных. Где-то вдалеке, на нижних этажах замка, часы пробили что-то неразборчивое — не то полночь, не то час пополуночи. Время текло медленно, как замёрзшая патока.

Твайлайт потёрла глаза копытом. Перед ней громоздилась стопка архивных записей, свитков и справочников по межпространственным аномалиям, и ни один из них пока не дал ответа на вопрос, как именно зеркало умудрилось поменять двух пони местами. Она честно пыталась сосредоточиться, но буквы расплывались перед глазами, а мысли то и дело возвращались к одному и тому же: Санрайз, стоящая посреди коридора с поднятым щитом, — колючая, уверенная, готовая драться с целым замком. И Сансет где-то там, в чужом мире, где её, скорее всего, тоже принимают за кого-то другого. Поменялись местами, как два кусочка пазла из разных коробок.

Селена сидела напротив, листая одну из книг с гораздо большим вниманием, чем обычно уделяла чтению. Вообще-то Селена и библиотеки были вещами малосовместимыми — она предпочитала учиться на практике, желательно на чужих ошибках и желательно быстро. Но сегодня она уже битый час сидела над пыльным фолиантом, и это само по себе говорило о степени её тревоги. Страницы она переворачивала чуть резче, чем требовалось, — не то чтобы злилась, скорее просто не умела обращаться с книгами иначе.

— Она не лжёт, — сказала Селена, не поднимая глаз от страницы. — Ну, то есть, я не могу сказать наверняка, заклинанием проверить не умею. Но видела я лгунов. И видела пони, которые просто ошибаются. А эта… — она на секунду задумалась, подбирая слова, — она ведёт себя как та, кто абсолютно уверена в собственной правоте и от этого злится. Не на нас даже, а на мир, который почему-то не соответствует этой правоте.

Твайлайт отложила свиток и потянулась, разминая затёкшее тело. Где-то в позвоночнике что-то хрустнуло — она провела в одной позе слишком долго.

— Именно это меня и беспокоит. Если она действительно из параллельного варианта нашего мира, то настоящая Сансет сейчас там же, только с точностью до наоборот. Санрайз попала в место, где всё знакомо — Кэнтерлот, Селестия, даже я, хоть и в другом статусе. У неё есть точка опоры. А Сансет… — Твайлайт поморщилась. — Сансет провалилась в мир, где у неё другая работа, другое имя, другие отношения со всеми, кого она знала. И ей придётся притворяться советником, ничего не зная о политике Кристальной Империи. Хуже ситуации для знакомства с параллельной вселенной не придумаешь.

— Думаешь, с ней всё будет в порядке?

Твайлайт помолчала. Перед глазами встала картинка: Сансет в последний момент перед исчезновением. Разрыв в стекле, ослепительная вспышка — и лицо, испуганное, растерянное, но не сломленное. Она тогда не закричала, даже не попыталась ухватиться за край рамы. Просто исчезла — и всё.

— Она быстро научилась признавать свои ошибки здесь, — сказала Твайлайт задумчиво. — Вспомни, как она вернулась из человеческого мира. Неделя — а уже бегала по замку с этим своим списком, извинялась перед каждым встречным. Это требует смелости. Другого сорта смелости, не той, что у Санрайз. Та смелость — чтобы держать удар, а эта — чтобы признать, что ты неправа, и не сломаться под грузом собственных ошибок. Я надеюсь, что там, где она сейчас, этот навык ей пригодится. — Она вздохнула и добавила, уже тише: — Хотя, судя по характеру нашей гостьи, её зеркальная версия наверняка сейчас блефует изо всех сил, лишь бы не признаваться, что понятия не имеет, что происходит.

Селена закрыла книгу, глядя куда-то в темноту за окном. Звёзды на небе горели ровно и холодно. Она долго молчала, и в этом молчании было что-то, чего Твайлайт не могла уловить до конца, — какая-то застарелая заноза, которую Селена обычно не трогала.

— Знаешь, что самое странное? — произнесла она наконец. — Я почти завидую. Где-то есть версия мира, где она осталась. Не сбежала в зеркало, не пропала, не вернулась с чувством вины размером с дракона. Просто осталась. И у той версии меня… — она осеклась. Тряхнула гривой — резко, будто отгоняя мысль, которой сама не была рада. — Неважно. Продолжим искать.

Твайлайт взглянула на неё с любопытством. У неё на языке вертелся вопрос — она ясно слышала, как фраза оборвалась на середине, и понимала, что за этим стоит нечто большее, чем усталость. Но лицо Селены было закрытым, как дверь, на которой повесили табличку «не беспокоить». И Твайлайт, которая за эти годы научилась различать, когда можно давить, а когда лучше отступить, просто молча придвинула следующую стопку архивных записей.

— Держи. Здесь отчёты о всех зафиксированных случаях межпространственных разрывов за последние двести лет. Может, найдём прецедент.

Селена взяла стопку, и они снова погрузились в чтение. Но тишина теперь была другой — не просто рабочей, а пропитанной недосказанностью. И Твайлайт мысленно поставила галочку: когда всё это закончится, когда Сансет вернётся, а Санрайз отправится домой, надо будет обязательно спросить Селену, что именно она не договорила этой ночью. А пока — книги, свитки, и звёзды за окном, которые, кажется, знали больше, чем эти обе пони вместе взятые.

***

Санрайз Шиммер не спала.

Она сидела у окна отведённых ей покоев, поджав под себя ноги, и разглядывала ночной Кэнтерлот. Город внизу был похож на открытку, которую кто-то нарисовал по её детским воспоминаниям, а потом перечеркнул и перерисовал заново — вроде бы те же крыши, тот же лунный свет на черепице, те же редкие жёлтые огоньки в окнах, но что-то неуловимо другое. Может быть, улицы чуть шире, или шпили башен наклонены под другим углом. Может, тёмный зубчатый силуэт гор на горизонте она помнила более сглаженным. Она не могла сказать наверняка, просто смотрела и чувствовала, как внутри нарастает глухое, незнакомое чувство. Тоска по дому, который выглядит почти так же, но домом не является.

Рог то и дело вспыхивал слабым пробным светом. Она методично прощупывала охранные чары на двери и окнах — тонкую, почти невидимую сеть нежно-голубого свечения, которая оплетала дверной проём и уходила в стены, теряясь где-то в кладке. Заклинание было искусным. Санрайз нехотя признала это, потратив на проверку почти четверть часа. Не грубое, каким запирают настоящих преступников, — у тех чар края острые, и магический фон от них дёрганый, как пульс у перепуганного кролика. Здесь всё было иначе: деликатное, почти гостевое плетение, рассчитанное удержать беспокойного гостя, а не закованного врага, но всё же достаточно прочное, чтобы не поддаться с первой попытки. Она попробовала надавить — чары прогнулись, но не лопнули. Попробовала найти слабое место в углу дверного проёма — заклинание аккуратно перераспределило нагрузку. «Профессионально. Кто-то в этом замке знает своё дело».

Она не собиралась сидеть сложа копыта. Три года при дворе Кристальной Империи вдолбили в неё одно правило: тот, кто ждёт, пока ситуацию объяснят за него, всегда оказывается в проигрыше. Выигрывает тот, кто разбирается сам. Она была советником, а не просителем, и менять эту привычку только потому, что её занесло в другую вселенную, не собиралась.

За дверью тихо переговаривались гвардейцы. Точнее, переговаривался один — помоложе, судя по голосу, — а второй больше слушал и хмыкал в нужных местах.

— Жуткое дело. Ты видел, как она на нас посмотрела, когда мы её заводили? Я чуть не поседел. Смотрит — будто прикидывает, сколько ударов понадобится, чтобы дверь вынести голыми копытами.

— Может, и прикидывает, — отозвался второй, постарше и поспокойнее. — Я слышал, настоящая мисс Шиммер вернулась неделю назад, тихая, извинялась перед всеми, чуть не плакала. Эта, — он кивнул на дверь, за которой сидела Санрайз, — её полная противоположность.

Санрайз позволила себе улыбнуться, едва заметно, уголками рта. Невесело. Подслушанное ей не льстило, но подтверждало то, что она уже начинала подозревать: версия её, живущая здесь, выбрала путь, немыслимый для неё самой. «Открытое унижение, публичные извинения… Слёзы на виду у всех. Как можно было так поступить с собственной гордостью?» — подумала она, и в этой мысли не было осуждения, скорее растерянность. Она не понимала эту Сансет, как не понимают пони, которая добровольно идёт в огонь, зная, что он обожжёт — но зачем-то идёт. Может, у неё была причина. Может, она просто сильнее.

Она перестала прощупывать чары и села обратно к окну. Потом, помедлив, достала из тайного кармана седельной сумки — единственной вещи, которая каким-то чудом уцелела при переносе, — маленький потускневший медальон. Открыла. Внутри дрожал в лунном свете выцветший детский рисунок: Селестия, молодая, с непропорционально большим солнцем над головой и кривоватой улыбкой. Она смотрела на рисунок долго — может, минуту, может, две, — а потом захлопнула медальон и убрала подальше от чужих глаз и собственных мыслей, которые в такой поздний час имели обыкновение заходить куда глубже, чем ей хотелось.

Затем встала, подошла к двери и требовательно постучала изнутри.

Это было настолько неожиданно для узницы, которой полагалось сидеть тихо и ждать утра, что гвардейцы за дверью сперва замерли, потом переглянулись, потом ещё раз — и только после этого один из них осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. На его морде читалось выражение «я не знаю, что делать, но очень надеюсь, что вы не собираетесь драться».

— Мне нужна аудиенция с принцессой Селестией, — произнесла Санрайз. — Наедине, без свидетелей и диагностических заклинаний. Немедленно — или, по крайней мере, при первой возможности, которую вы сочтёте разумной в такой поздний час.

— Мисс… — гвардеец осёкся и замялся. Было видно, что он мысленно перебирает варианты: «мисс Шиммер», «советник» или «как-вас-там-зовут». Ни один не казался правильным. — Принцесса распорядилась не тревожить её без крайней необходимости.

— Тогда передайте, что необходимость крайняя. — Санрайз чуть подалась вперёд, и от этого движения гвардеец инстинктивно отступил на полшага. — Я не намерена провести здесь ни одной лишней ночи в неведении. Если существует способ разобраться в этой путанице быстрее, я хочу его найти — вместе с той, кто, судя по всему, единственная во всём этом замке хоть отдалённо напоминает мне мать.

Гвардеец замер. Последняя фраза вырвалась у неё будто против воли — она не планировала этого говорить, слова просто сорвались с языка, как срывается с ветки перезревшее яблоко. И теперь она стояла, чувствуя, как в горле что-то предательски сжимается, а гвардеец смотрел на неё уже не с опаской, а с каким-то совсем другим выражением. Растерянным, почти… сочувствующим.

— Я… сейчас, — выдавил он, поспешно кивнул и умчался, грохоча копытами по коридору.

Санрайз осталась у двери одна. Она прислонилась лбом к прохладному дереву косяка и на мгновение прикрыла глаза. Осанка, которую она весь вечер держала идеально прямо — с той самой выправкой, которой гордилась, — чуть опустилась, всего на один вдох и выдох, но за эту секунду она позволила себе не быть советником, «странной гостьей из другого мира» или пони с безупречным контролем. В то мгновение это была просто уставшая единорожка, которая очень далеко от дома и ещё дальше от ответов. Потом она выпрямилась, расправила плечи и приготовилась ждать.

***

Селестия получила известие глубоко за полночь. Она как раз сидела над каким-то бесконечным торговым соглашением с грифонами — тем, что неделями откладывала, потому что никто в здравом уме не читает торговые соглашения с грифонами добровольно, — когда в дверь постучали. Гвардеец, молодой и заметно взволнованный, передал просьбу странной гостьи из другого мира. Селестия выслушала, кивнула и отпустила его, а сама ещё долго сидела, глядя на недописанный ответ грифоньему послу. Перо зависло над бумагой, капля чернил сорвалась и расплылась кляксой — она даже не заметила.

«Мне нужна аудиенция с принцессой Селестией. Наедине и без свидетелей». Прямо сейчас, глубокой ночью, когда весь замок спит, а сама принцесса должна бы спать тоже. И эта срочность говорила о большем, чем простое нетерпение. Либо Санрайз что-то поняла, либо что-то вспомнила, либо — и этот вариант казался самым вероятным — она просто не могла больше сидеть одна в четырёх стенах, глядя на чужой город за окном.

Селестия отложила перо и поднялась.

В коридоре она почти сразу столкнулась с Луной. Та словно почувствовала, что сестра не спит — может, и правда почувствовала, за столетия научилась, — и вышла из своих покоев, закутанная в тёмно-синий плащ, с распущенной гривой, в которой запутались крошечные звёзды, как всегда бывало, когда Луна не успевала привести себя в порядок после сна.

— Она хочет говорить только со мной, — сказала Селестия. — Без свидетелей.

— Пойдёшь?

— Пойду.

Луна знала сестру слишком хорошо, чтобы не услышать в этом «пойду» целую гамму сомнений. Селестия всегда так отвечала, когда решимость была, а ясности — никакой.

— Я даже не знаю, кем окажусь для неё в этом разговоре, — добавила она, и голос её прозвучал непривычно уязвимо. — Принцессой, которую она помнит? Или совершенно чужой пони, которая носит знакомое лицо, говорит знакомым голосом, но смотрит не так и молчит не тогда, когда нужно молчать? — Она покачала головой. — Возможно, придётся стать и той, и другой одновременно. Просто чтобы она хотя бы начала доверять.

Луна смотрела на неё молча. Потом кивнула — коротко, по-деловому, как кивают, когда решение уже принято и обсуждать его бессмысленно.

— Тогда я останусь за дверью.

Это прозвучало так ровно и спокойно, что любой, кто не знал Луну, мог бы принять её слова за обычную предосторожность. Но Селестия слышала другое. Она слышала: «я не хочу мешать, но и оставить тебя одну сейчас не могу».

— Не чтобы подслушивать, — продолжила Луна всё тем же ровным тоном, — и не потому что я ей не доверяю. Я не доверяю природе того, что с ней случилось. Зеркала, которые меняют пони местами между мирами, не спрашивают разрешения. И то, что сегодня она просит аудиенции, а не пытается пробить стену рогом, ещё не значит, что завтра всё останется так же спокойно. — Она сделала короткую паузу. — А сестра у меня всего одна.

Селестия благодарно коснулась крылом её гривы. Ничего не сказала, слова были не нужны, просто позволила Луне пойти следом, слыша за спиной её шаги — мягкие, почти бесшумные, как у всех, кто привык ходить по ночному замку, не тревожа чужих снов. А сама двинулась дальше по коридору, навстречу разговору, исход которого не смог бы предсказать сейчас никто во всём Кэнтерлоте — ни сама Селестия, ни Луна, ни даже та странная, колючая пони, что ждала её в гостевых покоях.

***

Санрайз ждала её стоя, у окна, выпрямившись в ту самую идеально прямую линию, которую держала весь вечер. Даже сейчас, наедине с собой, без единого свидетеля, она не позволяла себе расслабиться. Селестия подумала, что эта выправка, должно быть, вросла в неё намертво, как вторая шкура, которую не снимешь даже ради короткой передышки.

Единственная свеча на подоконнике почти догорела. Огонёк вздрагивал, роняя на кристальное стекло окна дрожащие оранжевые блики, и в этом неровном свете грива Санрайз — огненно-жёлтая с алой прядью, совсем как у Сансет, — казалась почти багровой. Как тлеющий уголь. Или закат, который никак не может погаснуть.

— Вы пришли, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я не была уверена, что придёте.

— Мне сказали, что дело не терпит отлагательств. — Селестия осторожно прикрыла за собой дверь, стараясь не щёлкнуть замком слишком громко. — И, признаться, мне самой не терпелось поговорить без десятка встревоженных лиц вокруг.

Санрайз обернулась. В тусклом свете единственной свечи Селестия впервые за весь вечер разглядела её лицо по-настоящему, без той ледяной корочки, которой Санрайз отгораживалась от всех с первой секунды появления. Оно было усталое, растерянное, со знакомой складкой у переносицы — Селестия видела эту же складку у Сансет всякий раз, когда та пыталась сдержать эмоции, которым не было названия приличнее страха.

— Я хочу задать вам один вопрос, — начала Санрайз тихо, и в тишине ночного замка её голос прозвучал почти интимно. — Мне нужен предельно честный ответ, каким бы неприятным он ни оказался для нас обеих.

— Спрашивайте.

— Оглядываясь сейчас назад… — она запнулась на долю секунды, и было видно, что эта фраза далась ей непросто. — Если бы здесь, в этом мире, вы могли вернуться в тот вечер, когда я — то есть ваша Сансет — стояла перед зеркалом… Вы бы поступили так же, как моя принцесса? Остановили бы меня? Оставили при себе, оберегали от всех последствий? — Она выдохнула и закончила почти шёпотом: — Или всё-таки выбрали бы тот путь, после которого она сбежала? Отпустили бы, давая упасть и подняться самой?

Селестия молчала. Вопрос лёг на плечи тяжелее любой государственной проблемы, тяжелее всех торговых соглашений с грифонами, вместе взятых, тяжелее даже тысячелетнего груза вины перед Луной. Потому что на те вопросы у неё были ответы, пусть трудные, пусть запоздалые, но были. А здесь…

— Не знаю, — призналась она.

Слово выпало из неё, как камень, который слишком долго держали на весу. Простое, короткое, совершенно не королевское — «не знаю». Она и сама не ожидала, что скажет именно это. Но, сказав, поняла: это правда.

— Раньше я была уверена, что моя единственная вина в том, что я не удержала её. — Селестия говорила медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из какой-то очень старой, очень глубокой раны. — Я прокручивала этот вечер в голове тысячу раз. Думала: «Если бы я пришла на минуту раньше, если бы сказала другие слова, если бы заметила, что она стоит на краю, готовая шагнуть». Мне казалось, что удержать — это и значит спасти.

Она подняла взгляд на Санрайз. Та стояла у окна, не перебивая, не вставляя колкостей, просто слушала. Слушала так, как слушают то, что касается напрямую, даже если страшно это признать.

— А сегодня я увидела вас и поняла, что ошибалась. Вернее, поняла, что возможна и другая ошибка, противоположная. Я увидела пони, которую удержали, которая осталась и выросла в сильного, уверенного советника, которому доверяет целая империя. Которая не сбежала, не прошла через ад чужого мира, не возвращалась с чувством вины размером с гору. У вас есть всё, чего моя Сансет добивалась годами. И всё же… — Селестия чуть покачала головой. — И всё же вы стоите здесь, посреди ночи, и задаёте мне этот вопрос. Как будто вам тоже чего-то не хватает. И теперь я не уверена, какой путь был правильным. Может, правильного вообще не существует. Может, есть только два неправильных, и каждая из нас выбрала свой.

Санрайз долго смотрела на неё. Взвешивала ответ на весах, которые сама выстроила за этот немыслимый день, — и Селестия физически ощущала это взвешивание. Как будто её слова перебирали, рассматривали на свет и решали, принять или отбросить.

— Спасибо, — произнесла Санрайз наконец. — Что не соврали ради моего спокойствия.

Она отвернулась обратно к окну. За стеклом начинался рассвет — сперва просто бледная полоса над горизонтом, зеленоватая, как недозрелая груша, потом потихоньку, медленно, словно нехотя, она начала наливаться тем самым глубоким золотисто-розовым цветом, который дал имя половине известных Санрайз пони по обе стороны разошедшихся миров.

— Кажется, это первая по-настоящему честная вещь, которую мне сказали за весь сегодняшний день, — добавила она тихо. — Даже если она ничего не решает.

— Она ничего не решает, — согласилась Селестия. — Но, возможно, это только начало разговора, а не его конец.

Санрайз не ответила, но и не попросила её уйти. Просто стояла у окна и смотрела, как рассвет заливает город — чужой и родной одновременно, тот самый Кэнтерлот, в который она, по всей вероятности, не должна была вернуться, но который сейчас, вопреки всему, казался ей чуть менее чужим, чем час назад.

За дверью, в коридоре, принцесса Луна стояла, привалившись плечом к стене, и считала звёзды в собственном плаще. Когда из-за двери перестали доноситься голоса, она позволила себе короткую, едва заметную улыбку и осталась ждать. Сестра выйдет, когда будет готова. А пока можно просто постоять здесь, в тишине ночного замка, и посмотреть, как над башнями Кэнтерлота занимается рассвет. Тоже золотисто-розовый, чужой и свой одновременно. Как всё в этой долгой, странной ночи.

Арка 2. Сансет Шиммер бежит от самой себя

Сон осознался резким холодом, вывернутым на полную мощность, какая бывает только во сне, когда разум наконец обращает внимание на то, что тело давно перестало замечать. Сансет стояла в малом зале, но не в том, куда её водили за эти сутки дважды. Этот зал был выше, вдоль стен тянулись ряды кресел, обитых тяжёлым лиловым бархатом, и в креслах сидели советники в строгих мантиях с меховой оторочкой. Все смотрели на неё с тем вниманием, с каким подчинённые смотрят на того, чьё слово через минуту станет законом.

Телом она не управляла. Это понимание пришло сразу, ясное и острое, следом пришло второе: тело слушалось безупречно, слишком безупречно для чужого. Копыта сами держали стойку — уверенную, без намёка на заискивание или вызов. Голова сидела под тем углом, при котором свет кристальных ламп ложился на рог особенно выигрышно. Сансет ощущала это изнутри, как пассажир в повозке, которой правит кто-то другой, куда более уверенный в дороге.

— …и если гильдия кузнецов рассчитывает, что мы станем закрывать глаза на самовольное повышение расценок на кристальную руду лишь потому, что зима выдалась суровой, — говорил её собственный голос, но слова были чужими, каждый слог звучал с ледяной, отработанной точностью, — гильдии стоит вспомнить, кто в этом городе распределяет квоты на экспорт. Я готова обсуждать компромисс. Ультиматумы я обсуждать не готова.

По залу прокатился одобрительный гул, сдержанный и придворный, достаточно громкий, чтобы прозвучать поддержкой, и достаточно тихий, чтобы не показаться лестью. Внутри поднималось чувство, которому Сансет — та её часть, что оставалась пассажиром, — с трудом подбирала название. Ледяное спокойствие. Лёгкое раздражение на некомпетентность советника в задних рядах, зашуршавшего бумагами. Глубже — привычное, обжитое превосходство, для которого, кажется, даже усилия не требовалось. Она никогда не чувствовала себя так… Ни разу. Даже когда носила корону.

Она не могла понять, где заканчивается она сама и начинается всё остальное.

Дверь распахнулась без стука, с грохотом, будто её вышибли, и на пороге возникла Каденс. Не та тёплая, встревоженная аликорна, которую Сансет успела узнать, а раскалённая, светящаяся по контуру тела так ярко, будто за спиной у неё полыхал пожар, а сама она была тонкой преградой между этим пожаром и залом.

Она смотрела прямо на Сансет — минуя советников, минуя протокол, минуя саму логику сна — и произнесла с той спокойной, страшной ясностью, с какой говорят вещи, давно решённые на уровне, недоступном спору:

— Ты уже поняла, что ты не Санрайз?

Сансет хотела ответить. Хотела крикнуть, что да, поняла, что вовсе не пыталась быть ею, что хочет выбраться отсюда немедленно. Губы застыли в отработанной полуулыбке, с которой минуту назад чеканили фразы про кузнецов. Вместо крика она услышала собственный голос — тот же тембр, та же интонация, — но слова вырывались откуда-то из-под грудины, будто она была лишь ртом для чьего-то сообщения:

— Поняла. Но они ещё нет.

Сон разлетелся сразу, целиком, как разбитое стекло.

Сансет села в кровати одним рывком, будто её выдернули наверх за шкирку. Сердце колотилось в горле, рог светился сам по себе, слабо и неровно, пульсируя в такт то ли дыханию, то ли страху. Она прижала копыта к лицу и почувствовала под ними холодный пот.

Первая мысль пришла быстрее, чем она успела её отогнать: «Это была её память».

Вторая пришла тише, но пугала сильнее: «Или предупреждение».

А третью подсказал внутри голос, о существовании которого Сансет успела почти забыть за эти спокойные, зализывающие раны два года: «Тебе стоило догадаться раньше. Ты всегда была медленной там, где дело касалось тебя самой».

Голос был её собственный. Просто тот, старый, — резкий, беспощадный к себе не меньше, чем к другим, тот, что она годами училась укладывать спать. Сансет поморщилась от того, с какой лёгкостью он вернулся, будто и не уходил никуда, а просто ждал первой же по-настоящему плохой ночи.

Комната была идеальна — в порядке, без единой сдвинутой вещи, без единой личной мелочи на виду, кроме той, что она сама нашла под слоем бумаг в первый вечер. Лунный свет лежал длинной кристальной полосой ровно там, где ему полагалось лежать в этот час, и эта обыкновенная деталь испугала её больше остальных. Сансет знала, где должен лежать свет. Знала так же твёрдо, как знала направление собственного дыхания.

И следом пришло самое страшное открытие этой ночи: она точно знала, где в этой комнате хранится запасной ключ от нижнего архива.

Знание оказалось готовым, отполированным годами использования, будто она открывала этот ящик тысячу раз собственными копытами. Третий ящик стола, под ложным дном, скрытым куском той же древесины, что и вся столешница, — механизм настолько незаметный, что даже теперь, зная о нём, Сансет не могла бы сказать, откуда именно взялось это знание.

Нить чужой жизни вплелась в её собственную так аккуратно, что она и не заметила шва.

Сансет поднялась с кровати. Сидеть неподвижно в этой тишине, зная то, чего знать не полагалось, стало невыносимо. Стол встретил её своей безукоризненностью: папки по цветным закладкам, нефритовое пресс-папье, пара остро отточенных перьев. Она прошла мимо всего этого прямо ко второму ящику — тому, что прежде не открывала, потому что нужды не было. Теперь нужда появилась, тёмная и настойчивая, будто тело само подталкивало её вперёд.

Ящик поддался легко. Внутри, поверх стопки чистых бланков для докладов, лежал дневник — тонкий, в простой синей обложке без единого украшения, будто его нарочно выбирали как можно незаметнее. Сансет замерла. Вчера, перебирая эти же бумаги в поисках хоть какой-то опоры, она этого дневника здесь не видела. Поклясться под присягой она бы не решилась — усталость искажает память, — но что-то внутри, расчётливое и привычное замечать несоответствия раньше остальных, шептало: появился за ночь.

Она открыла первую страницу.

Почерк был тем же убористым и деловым, каким подписаны цветные закладки на папках, только чернила выглядели свежее остальных записей в комнате, будто их вывели совсем недавно, возможно, этой самой ночью, возможно… копытом, которое держало перо, пока сама Сансет спала глубоко под поверхностью собственного сна.

«Если ты читаешь это, значит, я снова забыла, зачем всё это. Напомни себе: цель оправдывает одиночество».

Она прочитала строчку дважды, потом ещё раз, словно повторное чтение могло изменить смысл слов или хотя бы природу холода, что растекался в груди, стоило буквам сложиться в предложение.

«Знакомая мысль, — подумала она с той горечью, которую совсем не хотела в себе узнавать. — Когда-то я тоже думала, что цель оправдывает всё, что угодно. Просто у меня получилось иначе».

Санрайз, годами писавшая эти слова себе самой каждый раз, когда решимость начинала шататься под грузом одиночества, выбранного ради власти и признания? Или уже действительно сама Сансет, водившая пером во сне, пока чужая память диктовала, что именно нужно записать, чтобы не забыть?

Страх пришёл медленный, вязкий, оседающий в костях надолго.

Она закрыла дневник, вернула его под бланки ровно так, как он лежал, и подошла к окну. Небо за стеклом только начинало сереть — ещё не рассвет, а тот неопределённый час, когда темнота устаёт быть темнотой, но свет ещё не набрался смелости заявить о себе всерьёз. Где-то там, за кристальными шпилями, спал город, полный пони, которых она никогда не встречала, но чьи имена, судя по всему, была готова назвать в любую минуту, стоило только перестать сопротивляться этому знанию.

Слияние началось с малого — с ключа, с дневника, с уверенности в собственных движениях. С этого утра чужое перестало быть только снами.

***

Стук в дверь раздался раньше, чем Сансет успела прийти в себя настолько, чтобы притвориться, будто спала все эти часы спокойно.

За дверью оказалась та самая пони, что накануне приносила чай, — молодая кристальная служанка с подносом, который она теперь держала пустым копытом. Сансет узнала её сразу, но ещё до того, как успела подумать об этом, из глубины памяти всплыло имя — Кристал Блум. Она знала его так же твёрдо, как знала, где лежит ключ. Знала, хотя накануне эта пони не назвалась.

— Кристал, — произнесла Сансет, пробуя чужое знание на вкус. Ощущение вышло странным: имя легло на язык легко, как собственное.

Служанка вздрогнула, уши её дрогнули от удивления — вероятно, советница принцессы никогда не обращалась к ней по имени, только… «эй, ты» или кивком. Откуда у неё и это знание?..

— Ты… что-то хотела?

— Советник, — та поспешно присела в поклоне, голос тихий, торопливый, каким говорят с теми, кого привыкли бояться чуть больше, чем уважать, — принцесса Каденс и принц Шайнинг Армор ждут вас в малом зале. Немедленно.

Голос её звучал суше и официальнее, чем вчера, будто кто-то заранее вложил в него нужные интонации и велел не отступать от них ни на полтона.

«Немедленно, — мысленно передразнила Сансет. — Замечательно. Обожаю начинать день с «немедленно».

Она пошла следом по коридору — чужому и до странности знакомому одновременно, — и на середине пути поймала себя на том, что двигается неправильно. Шаг вышел длиннее собственного, увереннее, копыта ставились с той твёрдостью, с какой, похоже, Санрайз входила в любое помещение дворца, заранее зная, что оно принадлежит ей по праву. Сансет попробовала вернуть свою прежнюю походку, чуть менее размашистую, но тело помнило другую так же ясно, как только что вспомнило имя служанки. Чужие сапоги жали, и всё же идти в них выходило легче, чем в собственных.

Малый зал, в который её привели, оказался тем самым, куда её уже водили, — с высокими окнами, за которыми уже занимался бледный, пока ещё нерешительный рассвет, и с длинным столом, за которым в это утро сидели трое, а не двое, как она ожидала.

Принцесса Каденс стояла у окна, спиной к свету. В этой позе читалось что-то до странности похожее на принцессу Селестию из её собственного мира: те же плотно сложенные крылья, та же настороженная неподвижность аликорны, изо всех сил старающейся выглядеть спокойной ради подданных. Шайнинг Армор сидел за столом, в лёгкой походной броне, и выражение его лица оставалось тем же нейтрально-профессиональным, что и за ужином, — маска офицера, привыкшего держать себя в руках даже там, где хочется хлопнуть копытом по столу.

Третьим был пожилой кристальный единорог с меткой в виде серебряной лупы на боку. Сансет взглянула на него и почувствовала укол узнавания — слишком слабый, чтобы назвать это памятью, но достаточный, чтобы внутри всё сжалось. Она знала этого пони, но не помнила откуда.

— Советник по безопасности Эмбер Ленс, — представила его Каденс, не оборачиваясь от окна. — Он прибыл сегодня утром, чтобы помочь с проверкой.

«Проверкой?»

Эмбер Ленс перевёл взгляд на Каденс, и на его лице отразилось сдержанное удивление.

— Ваше высочество, мы с советником Санрайз знакомы уже несколько лет, — произнёс он ровно, каждое слово выверено, как строчка в протоколе. — Она прекрасно знает, кто я, и я знаю, кто она. Подобное представление выглядит несколько странно.

— Я знаю, — отозвалась Каденс, поворачиваясь к нему. Голос её оставался ровным, но Сансет заметила, как крылья принцессы слегка расправились, словно та готовилась к трудному разговору. — Последние сутки у советника Санрайз случаются кратковременные провалы в памяти. Врачи связывают это с перенапряжением после сложного заклинания. Поэтому не удивляйтесь, если она будет переспрашивать чьё-то имя или какие-то детали. Это временное явление.

Сказано это было без запинки, ровно тем тоном, каким объявляют о погоде, — и всё же на долю секунды, прежде чем повернуться обратно к окну, она поймала взгляд Шайнинга. Между ними явно был свой, отдельный разговор, случившийся раньше, за закрытыми дверями: Шайнинг чуть заметно сжал челюсть — не согласие и не протест, а то особое молчаливое смирение, с каким военный подчиняется решению, которое сам бы принял иначе. Ложь про два дня, наверное, была её компромиссом: достаточно короткий срок, чтобы Эмбер поверил в него как в свежий диагноз, а не заподозрил, что от него скрывали нечто более долгое. Правду она, очевидно, отдавать была не готова — не Эмберу и не сейчас. Слишком много в её работе строилось на репутации Санрайз как пони, за которой не нужно присматривать; один шаг к признанию «моего советника нет, вместо неё кто-то другой» — и вся система договорённостей, выстроенных годами, окажется под вопросом раньше, чем Сансет успеет отсюда выбраться.

Да, пусть лучше советник по безопасности считает её больной, чем подменённой.

Эмбер Ленс медленно кивнул, переводя взгляд на Сансет. В его цепких глазах читалось понимание, но и недоверие — он явно не привык принимать такие объяснения без собственной проверки.

— Понимаю. Надеюсь, вы скоро поправитесь, мисс Шиммер.

Сансет ничего не ответила, только коротко кивнула, лихорадочно соображая. Каденс прикрыла её, но ложь о провалах памяти означала, что теперь её будут проверять ещё пристальнее. И первым, кто займётся проверкой, станет, без сомнения, этот самый Эмбер Ленс.

«Отлично. Прекрасное утро для того, чтобы меня взял на карандаш профессионал».

— Ты знаешь, почему ты здесь, — вдруг вставил Шайнинг, как бы рубя команду на плацу. В этом слышалось что-то более тяжёлое, чем вчерашняя ужинная подозрительность, словно он всю ночь обдумывал, с чего начать разговор, и остановился на самом прямом варианте из возможных. — Этой ночью кто-то прошёл в закрытый архив. Магический след указывает на тебя.

Земля под копытами стала чуть менее твёрдой, чем секунду назад.

— Я не покидала комнату… — сказала Сансет, стараясь удержать голос ровным. — Проверьте стражников у двери, они подтвердят.

— Уже проверили, — отозвался Эмбер Ленс с той мягкостью, от которой мурашки на загривке бежали быстрее, чем от прямой угрозы. — Стражники у вашей главной двери клянутся, что вы её этой ночью не открывали ни разу, вплоть до сегодняшнего утра. Однако в архиве мы нашли не только магический отпечаток. На полу возле стеллажей с запрещёнными свитками остался след копыта, совпадающий с вашим. Один из свитков сдвинут так, будто его раскрывали вашей магией. А на ручке двери — частицы ауры, идентичные вашей. Это не может быть простым совпадением, советник.

Сансет вспомнила холод кристального пола под копытами во сне. Вспомнила голос, произносящий чужие слова с полной, отточенной уверенностью. Вспомнила ключ от нижнего архива, всплывший в памяти сам собой, будто она открывала этот замок тысячу раз.

Ужас медленно расползался внутри.

— Это может означать одно из трёх, — продолжал Эмбер Ленс, методично, будто зачитывал список, заранее пронумерованный в голове. — Первое: вы за одну ночь освоили магию проекции, о которой прежде не имели представления, — маловероятно, учитывая ваш профиль. Второе: кто-то скопировал ваш отпечаток, чтобы вас подставить, — тоже возможно, хотя требует ресурсов, каких я пока не вижу ни у одного из известных нам противников. Третье… — он ненадолго умолк, будто взвешивая, стоит ли озвучивать то, что уже пришло ему в голову, — третье касается самой главной двери. Стражники клянутся честно, и я им верю. Но они клялись за ту дверь, которую охраняют. Если в этой комнате найдётся выход, о котором не знает ни один из них, их слово ничего не будет стоить — а вот вам, советник, вопрос: вы уверены, что в ваших личных покоях нет ничего, о чём вы сами не знаете?

Сансет отвела взгляд на долю секунды дольше, чем следовало бы невиновной. В этой заминке, коротко сверкнувшей, Эмбер Ленс наверняка успел заметить больше, чем ей хотелось бы.

«Умный, — отметила она про себя, и в этой мысли было куда больше злости, чем уважения. — Терпеть не могу умных. С ними всегда так неудобно врать».

— Санрайз, — сказала Каденс тихо, и в том, как прозвучало это имя, Сансет уловила двойное дно: часть фразы предназначалась для Эмбера Ленса, часть — только для неё самой, той, кто знала правду. — Я хочу верить, что ты не причастна к этому напрямую. Но ночные визиты в закрытый архив — не та вещь, которую можно проигнорировать. Особенно теперь.

Особенно теперь, когда мы знаем, кто ты на самом деле, — вот что она имела в виду, хотя вслух этого произнести не могла.

Сансет попыталась защищаться. Она хотела сказать про усталость, про непривычное тело, про то, что просто не понимает, что происходит. Но из горла вырвались другие слова — резкие и чеканные, с той самой ледяной интонацией, от которой у неё самой мурашки побежали по спине:

— Вы сами только что признали, что у меня провалы в памяти, советник. Принцесса Каденс подтвердила это. Значит, кто-то вполне мог воспользоваться моим состоянием, чтобы подставить меня. Я нахожу забавным, что советник по безопасности в первую очередь обвиняет жертву, а не ищет внешнего врага.

Сансет осеклась. Это была не она. Точнее, она, но слова складывались так, как никогда не складывались последние два года. Острые, без единой попытки смягчить угол. Раньше она умела так говорить — умела бить словами так, чтобы собеседник не сразу понял, что его только что унизили, — и ненавидела в себе эту способность ровно настолько, насколько привыкла ею пользоваться. Сейчас она вернулась сама, без спроса, и Сансет не могла с уверенностью сказать, сколько в этой фразе было Санрайз, а сколько — той, прежней, которой сама Сансет отчаянно не хотела снова становиться.

Эмбер Ленс слегка приподнял бровь.

— Я никого не обвиняю. Я лишь излагаю факты и возможные объяснения. И вы только что дали мне четвёртое объяснение — внешнее воздействие. Что ж, если это так, мы найдём следы. А пока… — он улыбнулся, вежливо, мягко, и произнёс с той обходительностью, за которой безошибочно угадывался приговор, выраженный в самых деликатных словах из всех возможных, — разумнее всего будет взять вас под временное наблюдение. Исключительно для вашей собственной безопасности, пока мы не разберёмся, кто именно вам угрожает.

Сансет ощутила, как внутри неё будто щёлкнуло. Наблюдение означало потерю свободы, а вместе с ней — единственного шанса найти дорогу назад. Нужно было действовать, и действовать сейчас.

— Мне нужно выйти, — произнесла она, прижимая копыто ко лбу, будто у неё кружилась голова. — Воды… Пожалуйста.

Каденс едва заметно кивнула гвардейцу у двери, и тот шагнул в коридор. В ту же секунду Эмбер Ленс поднялся с места — неторопливо, но явно с намерением проводить её лично, и это меняло всё: у Сансет оставалось не больше пары ударов сердца, прежде чем кто-то из троих окажется рядом с ней вплотную.

Взгляд метнулся по залу. Тело, уже слишком хорошо знающее эту комнату, само тянуло её в нужную сторону. Между двумя высокими окнами, там, где утренний свет падал на стену под углом, скрадывающим все тени, висел гобелен — тяжёлый и тёмный, с вытканным зимним лесом, — и что-то в Сансет узнавало его так же ясно, как узнавало имя служанки часом раньше. Не «здесь может быть выход». Здесь есть выход. Санрайз стояла у этого самого гобелена десятки раз, пряча за спокойным лицом ровно то же самое чувство, что и Сансет сейчас: загнанность и готовность бежать.

«Ну наконец-то хоть от чего-то есть польза», — мелькнула мысль, злая и быстрая, и Сансет не успела даже устыдиться того, с каким удовольствием она прозвучала.

Она рванулась к стене раньше, чем успела додумать план до конца, зацепила рогом тяжёлую ткань и откинула её в сторону одним движением. За гобеленом обнаружилась узкая дверь без ручки — не потайная в смысле «спрятанная от чужих глаз», а просто забытая: разъём в каменной кладке, ровно повторяющий цвет и фактуру стены, так что заметить его, не зная точно, куда смотреть, было почти невозможно. Сансет толкнула её рогом в едва уловимую выемку, которую тело помнило лучше разума, и дверь подалась с тихим щелчком, будто ждала именно этого прикосновения.

— Стой! — голос Шайнинга ударил в спину громче, чем она ожидала, следом раздался грохот отодвигаемого кресла.

Она выскользнула в проём прежде, чем кто-либо успел среагировать, и захлопнула дверь за собой. С той стороны не было ни ручки, ни петель, за которые можно было бы уцепиться, чтобы её удержать, и первые несколько секунд бега вниз по узкой лестнице Сансет провела с холодной, отстранённой мыслью: значит, вот что имел в виду Эмбер, когда спрашивал про то, чего она сама могла не знать. Он почти угадал. Просто не до конца успел додумать, с какой стороны.

«Молодец, Сансет. Соврала правителям государства в лицо, сбежала от допроса и теперь несёшься по неизвестному дворцу в другом мире. Да дома тебя бы за такое чествовали. О, погоди — тебя и чествовали, только по другому поводу».

Она мотнула гривой, будто это могло стряхнуть голос вместе со звуком собственных копыт по камню. Голос не уходил. Он никогда легко не уходил, просто раньше она умела говорить громче него, а сейчас, задыхаясь от бега и страха, громче не получалось.

За спиной снова раздался голос Шайнинга, отдающего приказ где-то на другом конце коридора — судя по звуку, гвардейцы бежали к главной двери зала, а не к стене с гобеленом, и это давало ей несколько драгоценных секунд форы. Заклинания выходили из-под рога резче и точнее, чем должны были. Одну из дверей за собой она заперла с первой попытки, хотя ни разу прежде не пробовала эту конкретную вариацию запирающих чар, и этот успех выиграл ей ещё немного времени.

«Видишь, вот так и надо было жить всё это время. Никаких извинений. Просто бежать быстрее, чем тебя успеют поймать».

«Заткнись», — мысленно ответила она себе же, зло и без особой уверенности в том, что это сработает.

Сансет вышла через дверь для прислуги в утреннюю суету рынка и растворилась в ней прежде, чем кто-либо успел выставить оцепление.

***

Кристальный город гремел утренним шумом. Площадь перед рынком гудела, и гул этот складывался из голосов, каких Сансет не слышала за все дни в замке. Пара пегасов торговалась из-за артефакта, мерцавшего в лотке холодным синим огнём, а рядом с ними земнопони в заляпанном переднике спорил с покупателем о цене на связки сушёных ягод. Единорог с выбеленной гривой жонглировал огненными шарами в дальнем углу под восторженные возгласы жеребят, и от каждого броска по толпе пробегали рыжие блики.

Вдалеке, за рядами прилавков, высилась статуя пони в доспехах, и Сансет поймала себя на странном чувстве: глаза видели её впервые, но память узнавала, как узнают героя, о котором знаешь с детства. Из глубины сознания всплыло имя — сэр Фростгард, защитник северных ворот, победитель ледяных виверн. Сансет не знала, откуда оно взялось, и от этого по спине пробежал холодок.

Мелочи рисовали этот мир вернее любых крупных различий. Название улицы на табличке значилось иначе, чем то, что она успела услышать в замке. Флаги над лавками несли рисунок, какого она прежде не встречала на эквестрийской ткани. Из открытого окна пекарни доносился гимн, смутно знакомый по мелодии, но с совсем другими словами:

«Северный свет, вечный лёд, сердце империи в нас живёт…»

Слова царапали слух, будто кто-то переписал знакомую песню на неизвестном языке.

Гвардейцы шли по следу быстро, и всё же её память сработала раньше, чем Сансет успела испугаться собственной беспомощности: узкий проулок между лавкой торговца специями и кузницей вёл к жилым кварталам, минуя главные торговые ряды. Этим путём, судя по всему, сама Санрайз пользовалась, когда хотела уйти незамеченной. Идти по её воспоминаниям, как по чьим-то следам на снегу, оказалось жутко: каждый поворот отзывался узнаванием, которого у Сансет быть не могло.

Она остановилась у задней стены какого-то серого здания, в тени, отделявшей узкий проулок от рыночного шума, и позволила себе несколько секунд просто дышать, прижавшись боком к прохладному камню.

Однако воздух не шёл в грудь, как должен был. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось на полувдохе, перед глазами плыли цветные пятна. Уши заложило, будто она до сих пор бежала под водой, и сквозь этот ватный гул доносились только отдельные звуки — далёкий лязг подков, крик торговца, грохот собственного пульса. Мир по краям стал сереть, терять чёткость, будто его затягивало морозным паром. Сансет моргнула раз, другой, попыталась сосредоточиться на стене перед собой, но камень расплывался, уходил в сторону, и в голове осталась одна-единственная мысль: «Только не сейчас. Только не здесь».

Именно тогда она услышала голоса.

У колодца, шагах в десяти, стояли две пони.

Рэйнбоу Дэш — без седельных сумок, с растрёпанной гривой и пылью на боках — выглядела уставшей, но живой той живостью, от которой у Сансет ещё пуще перехватило дыхание. Слишком много в ней было того самого, что она помнила по человеческой версии: разворот плеч, привычка щуриться на солнце. Рядом стояла Рэрити — судя по всему, практичная швея с радугой ниток через плечо, в простом рабочем фартуке, с копытами, испачканными чем-то похожим на краску для ткани. Она смеялась низко и тепло, без притворства, каким славился смех той, другой Рэрити.

Между ними держалось простое, спокойное счастье, которое не нуждается в демонстрации. Рэйнбоу наклонилась к уху подруги, шепнула что-то, и Рэрити толкнула её копытом в плечо, притягивая ближе. Их гривы соприкоснулись на мгновение. Поцелуем это не было, но задевало сильнее: в этом жесте заключалось всё, чего у Сансет не было и не будет с этой Рэйнбоу.

Оторвать взгляд не получалось. В груди, впридачу ко всему, поднималась ревность, от которой Сансет мысленно поморщилась, а следом — тяжёлое понимание: этот мир ей не принадлежит, эта Рэйнбоу ей не принадлежит, и даже боль здесь принадлежит кому-то другому. Она стояла абсолютно лишней в этой сцене.

Рэйнбоу подняла голову и заметила её.

Реакция вышла мгновенной: стойка, настороженные уши, короткий шаг вперёд, будто она готовилась заслонить Рэрити собой.

— Ты. Какого рожна ты тут забыла?

Рэрити обернулась следом. В её взгляде читалось узнавание с примесью неприязни — так смотрят на пони, которую вежливо ненавидят за то, что она однажды сделала что-то очень больное. Она чуть сдвинулась, но не отступила, вставая вровень с Рэйнбоу, а не за её спиной, и в этом жесте читалось столько же характера, сколько в самом резком слове.

Сансет попыталась объяснить, что оказалась здесь случайно, что подглядывать не собиралась, но голос дрогнул сильнее, чем хотелось, и Рэйнбоу эту дрожь заметила сразу, а заметив — насторожилась ещё больше.

— Ты следишь за нами? — она сжала передние копыта.

— Нет. Мне нужна была помощь, я шла по городу…

— Я не помню, чтобы Санрайз хоть раз просто шла по городу без дела, ещё и без охраны, — вставила Рэрити с холодом в голосе. — Так что не держи нас за дурочек.

Ни одна из них не сделала попытки подойти ближе или помочь — обе остались стоять у колодца, на расстоянии, которое можно было в любой момент увеличить, если понадобится. Рэйнбоу коротко скосила взгляд на её дрожащие копыта, но ничего не сказала: недоверие в её глазах пересилило то, что могло бы быть тревогой.

Сансет открыла рот, чтобы ответить. Хотела сказать, что всё в порядке, что она просто устала, что ей нужно идти дальше. Но из груди вместо слов вырвался какой-то сдавленный, полузадушенный звук, больше похожий на всхлип, чем на речь.

А потом внутри что-то треснуло.

Рог вспыхнул сам по себе — жёлтым, почти белым, с сухим треском, как перегретый кристалл. Сансет почувствовала, как магия рванулась из неё во все стороны сразу, неуправляемая, горячая, и в ту же секунду воздух вокруг неё сжался в тугую волну.

— Что ты… ОХ!

Ударная волна прошла по переулку, сшибла с ног ничего не успевших понять Рэйнбоу и Рэрити, швырнула Сансет спиной на каменную стену. Из кончика рога вырвался сноп искр, полыхнул и погас, оставив на стене напротив длинную подпалину. В воздухе пахнуло озоном и горелым камнем. Этот запах, резкий, ни с чем не спутываемый, разошёлся, должно быть, куда дальше, чем сам звук.

Сансет сползла по стене на землю. Перед глазами плыло, уши заложило снова. Грудь ходила ходуном, копыта дрожали так, что она не могла подняться. Из горла рвались слова, которые она больше не могла удержать внутри:

— Да не знаю я! — выкрикнула она, и голос сорвался на грани слёз. — Я не знаю, кто такая Санрайз! Я не знаю, почему за мной гонятся! Я вообще не из этого мира, понимаете?!

Рэйнбоу и Рэрити только поднимались на ноги. У обеих были круглые от потрясения глаза. Рэйнбоу уже не заслоняла Рэрити, она просто стояла, уставившись на подпалину, затем на Сансет, и обратно.

— Меня зовут Сансет Шиммер! — продолжала она, уже не пытаясь остановиться. — В моём мире я жила в Кэнтерлоте, служила принцессе Селестии, потом провалилась в человеческий мир, потом вернулась, а потом… потом меня засосало в чёртово зеркало, и я оказалась здесь, в теле пони, которая выглядит как я, но живёт совершенно другую жизнь! Я не советник! Я не умею вести переговоры! Я даже не знаю, как пользоваться половиной заклинаний, которые хранятся в её голове!!!

Она замолчала, только чтобы вдохнуть, и тишина после крика показалась оглушительной. Рог мигнул и погас. Сансет стояла посреди переулка, дрожа всем телом, и только сейчас осознала, что натворила. Не просто сболтнула лишнего — вывалила на двух почти незнакомых пони правду, от которой у любой разумной пони волосы встали бы дыбом.

— Это звучит безумно, — выдавила она, и голос предательски сорвался в полушёпот. — Я знаю, как это звучит. Я бы сама себе не поверила. Но это правда. Я не та, за кого вы меня принимаете…

Рэйнбоу медленно опустила крыло. Лицо у неё было странное — не злое, не испуганное, а какое-то потерянное, будто она разом перебирала в голове всё, что видела за последние минуты, и пыталась сложить из этого непротиворечивую картину. Она не шагнула ближе.

Рэрити перевела взгляд с подпалины на стене на Сансет, и в её глазах мелькнуло что-то помимо холодной неприязни. Страх. Самый обыкновенный, живой страх перед непонятным. Она тоже не двинулась с места. Молчание, повисшее между ними, тянулось дольше, чем можно было бы ожидать в такой ситуации.

— Допустим, — произнесла Рэрити наконец, очень медленно, будто пробуя слова на вкус прежде, чем поверить им самой, — допустим, ты говоришь правду. Но подумай, как это выглядит со стороны. Пони с лицом Санрайз, с её голосом, с её рогом стоит посреди переулка и кричит, что она — не она. Что нам мешает решить, что у тебя обычный нервный срыв, а все эти слова про другие миры — просто горячечный бред?

— Или ловушка, — тихо добавила Рэйнбоу, скрестив передние копыта. Она всё ещё держалась настороже, будто готовая в любой момент отступить и увести Рэрити за собой. — Советник Санрайз мастерски играет в такие игры. Я помню, как ты однажды заставила целый зал поверить, что ничего не знаешь о пропавших документах, а через час выложила их на стол с улыбкой. Мы не можем знать наверняка, что это не очередной спектакль.

— Тогда просто уйдите, — сказала Сансет тише, чем собиралась. Внутри что-то оборвалось от этих слов сильнее, чем от собственного крика минуту назад. — Если вы мне не верите — уйдите. Я не буду вас останавливать. Мне просто нужно было хоть кому-то это сказать, прежде чем меня поймают и запрут…

Рэйнбоу и Рэрити переглянулись с той неуверенностью, с какой смотрят друг на друга двое, ни один из которых не хочет первым сказать «давай останемся». Рэрити нахмурилась, будто спорила сама с собой, и наконец шумно выдохнула.

— Я могу показать, — сказала Сансет, и сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало, хотя внутри всё ещё колотилось эхо взрыва. — Воспоминания, образы, всё, что вы хотите. Рэрити… ты же тоже единорог… Я открою тебе то, что ты попросишь…

Рэрити замерла. Рэйнбоу бросила на неё быстрый взгляд, в котором читалось «не смей», но она уже сделала шаг вперёд.

— Если ты блефуешь, — произнесла она тихо, почти шёпотом, — если это ловушка, я пойму это за секунду. Я не лучший маг в этом городе, но ментальные техники знаю достаточно, чтобы отличить подделку от настоящих воспоминаний. — Она подняла рог, и он засветился бледно-голубым.

Сансет кивнула, хотя внутри всё кричало «нет». Открыть другой пони собственные воспоминания — всё равно что раздеться догола посреди переулка. Но у неё не то чтобы был другой выбор. Шум её срыва разносился эхом среди улиц кристального города, и стража уже наверняка знала его источник. Она закрыла глаза и постаралась дышать ровно.

Рэрити подошла вплотную. Её рог мягко коснулся рога Сансет, и мир перед глазами вспыхнул.

Первое, что увидела Рэрити, — не слова и не лица, а ощущение. Запах пыли и старого дерева. Гул школьного коридора, набитого людьми. Человеческий смех, звучавший чуждо и знакомо одновременно. Рэрити едва не отпрянула, настолько это было… настоящее. Затем образы замелькали быстрее: зеркало, свет, падение, затем вспышка — и Кристальный дворец.

Среди всего мелькнуло лицо — Рэйнбоу Дэш, но другая. И боль, пришедшая с этим лицом, такая острая, что Рэрити судорожно втянула воздух.

Она отшатнулась, оборвав контакт. Рог погас, и Рэрити пошатнулась, будто её толкнули в грудь. Рэйнбоу подхватила её под бок, но та уже выпрямилась, глядя на Сансет с выражением, которое ни одна из них не смогла бы назвать.

— Это… это было по-настоящему, — проговорила Рэрити. Голос её прозвучал сдавленно, будто она только что пробежала расстояние до дворца и обратно. — Я видела… нет, я чувствовала. Всё, о чём ты говорила, оно… правда. Ты была в другом мире…

Она осеклась, переведя взгляд на Рэйнбоу, и в глазах её читалась растерянность пополам с чем-то, чего она сама, кажется, не ожидала в себе найти.

— У тебя была другая версия нас. И ты… потеряла её.

Сансет молчала. Грудь сдавило так, что вдох давался с трудом. Рэйнбоу переводила взгляд с Рэрити на Сансет и обратно, и на лице у неё было то самое выражение, какое бывает у пони, внезапно вынужденной пересобрать картину мира заново из кусочков, которые отказываются складываться.

— Значит, это правда, — произнесла Рэйнбоу медленно.

— Да, — подтвердила Сансет. — Мне очень нужно понять, как вернуться туда, откуда я пришла. Пока я не перестала быть собой окончательно.

Рэрити выдохнула долго и прерывисто, расправила плечи, будто принимая на себя груз, о котором ещё секунду назад не подозревала.

— Хорошо. Верю. Но верить и лезть в это дальше — разные вещи, и я пока не знаю, готова ли на второе. — Она бросила взгляд на подпалину на стене. — Что я знаю точно — стоять здесь и дальше плохая идея. Гвардейцы наверняка слышали этот взрыв, и звук в проулках между домами разносится куда дальше, чем хотелось бы. Нам нужно уйти, прежде чем сюда сунется первый патруль.

Рэйнбоу вздрогнула, будто эта мысль дошла до неё только сейчас, и торопливо огляделась — переулок оставался пуст, но откуда-то со стороны рынка донёсся встревоженный гул, слишком ровный для случайного шума толпы.

— Она права, — быстро сказала Рэйнбоу. — Идём. Разговоры — потом, для начала нужно убраться подальше от места, где ты только что устроила фейерверк на весь квартал.

Сансет ничего не оставалось, кроме как пойти за ними. Она всё ещё дрожала, рог покалывало, копыта будто горели после сорвавшейся магии, но в груди, помимо страха и стыда, впервые за день пробилось что-то, отдалённо похожее на облегчение.

Ей больше не нужно было притворяться.

***

В Кэнтерлоте, за много миль к югу и в другой реальности, ту же самую ночь Твайлайт Спаркл и Селена Сольстис провели в библиотечном крыле, среди стопок архивных записей, которые росли быстрее, чем убывали. К рассвету результат трудно было назвать успехом, скорее зацепкой, той тонкой ниточкой, за которую хватаешься, когда всё остальное уже перепробовано.

— Знаешь, что меня всё это время сбивало с толку? — Твайлайт отложила очередной свиток и потёрла переносицу. — Мы говорим «зеркало» так, будто оно одно. А их же два. Портал, через который Сансет вообще попадает в человеческий мир и обратно, — это просто дверь. Проход. Оно не живое, не думает, не хочет, просто стоит себе спокойно все эти годы, открывается и закрывается, когда его об этом просят правильным заклинанием. А то, что мы нашли в коридоре у твоей комнаты, — совсем другое. Оно тянется само. Оно голодное. Мы столько дней путали их местами в разговорах, что я сама только сегодня додумалась сказать это вслух.

— То есть портал ни при чём, — медленно произнесла Селена. — Он просто оказался рядом. А настоящий виновник — зеркало Гризельды.

— Именно. И если так, то всё, что случилось — видения, царапина у тебя на боку, копыто Рэйнбоу, а теперь и сама Сансет — это не побочный эффект перехода между мирами. Это зеркало Гризельды взялось за дело всерьёз, и портал тут был просто удобной дверью, через которую оно наконец дотянулось.

Селена откинулась на спинку стула и потёрла уставшие глаза.

— Что не отменяет главного вопроса. Что нам с этим делать?

Отчёт нашёлся в самом низу третьей по счёту стопки, датированный без малого двумястами годами назад: происшествие в отдалённой северной провинции, единорог по имени Оникс Вейл, коснувшийся заколдованного зеркала на спор со своими сокурсниками, и обмен местами с версией себя из соседнего временного потока. Обе стороны провели друг в друге трое суток, прежде чем зеркало отпустило их обратно.

— Три дня, — прочитала Селена вслух, водя копытом по строке, выцветшей до бледно-коричневого. — Записи говорят, зеркало стабилизировалось само, когда обе версии Оникса выполнили одно и то же символическое действие одновременно, каждая в своём мире. Здесь сказано — «закрыли один и тот же счёт», но что это значит буквально, автор отчёта не уточняет. Дальше — примечание архивариуса, что подробности утрачены при переплетении тома.

— Одно и то же действие, — повторила Твайлайт, уже перебирая варианты в уме быстрее, чем успевала произносить их вслух. — Значит, дело не только в Сансет. Санрайз должна сделать что-то похожее со своей стороны, причём примерно синхронно.

— А если она не поверит нам? — Селена нахмурилась. — Вернуться домой — в её же интересах, тут сомнений нет. Но она нас не знает и не обязана нам доверять. Для неё мы — случайные пони из другого мира, которые держали её под замком и допрашивали. Даже если мы всё объясним правильно, с чего ей верить, что мы не хотим использовать её для чего-то ещё?

Твайлайт покрутила перо в аметистовой ауре, не замечая, что капля чернил повисла на самом кончике, грозя сорваться на стол.

— Тогда придётся объяснить достаточно убедительно, чтобы она нам поверила. …Но объяснять что-то одной — бесполезно, если вторая в это время не будет делать то же самое. Нам нужен способ связаться с Сансет. А связи между мирами у нас нет. По крайней мере, мы пока не знаем, как её наладить.

Она замолчала, глядя на пустой лист перед собой, потом заговорила снова, медленнее, будто эта мысль давалась ей тяжелее прочих:

— Знаешь, что не даёт мне покоя? Мы ведь уже пробовали закрыть один долг за неё… не спрашивая, что почувствует по этому поводу само зеркало. Айвори не достроил крыло — Сансет положила за него камень, вслед за легендой о Гризельде. Мы были уверены, что этого хватит: чужой долг, закрытый её копытами, должен был утихомирить зеркало так же, как утихомирил его когда-то долг Гризельды перед мужем. А оно не утихло. Оно взорвалось и забрало её. Значит, мы неправильно поняли саму легенду — либо долг был не тот, либо дело было не в том, чей это долг, а в чём-то, что мы вообще упустили.

— Может, дело в том, что долг Гризельды был её собственным горем, а не чужим камнем, который она согласилась положить, — тихо сказала Селена. — Она хоронила мужа. А Сансет просто… закрыла вопрос за постороннего архитектора. Может, зеркало умеет отличать одно от другого.

Твайлайт посмотрела на неё долгим взглядом.

— Если ты права, тогда «один и тот же счёт» из отчёта про Оникса — это не про красивый жест. Это про что-то, что принадлежит именно им двоим. Сансет и Санрайз.

— А мы даже не знаем толком, что за счёт у них общий, — напомнила Селена. — Мы знаем про Санрайз только то, что она сама рассказала. Что она советница Каденс. Что в её мире ты — архивариус третьего ранга. Что Луна никогда не была Найтмер Мун, а сёстры правили вместе. Этого мало, но достаточно, чтобы понять: их мир разошёлся с нашим задолго до того, как родилась Сансет или Санрайз. А раз так, их магия, их история, их привычки могли развиваться совсем иначе.

— Я думаю, что дело в том, как они прожили свою жизнь, — сказала Твайлайт. — Санрайз не сбежала, она осталась. — Она снова подтянула к себе чистый лист. — Если их «один и тот же счёт» связан с тем вечером у зеркала, когда одна сбежала, а другая осталась, то, возможно, им нужно завершить то, что они тогда начали. Каждая со своей стороны.

— Сансет уже вернулась. Она уже извинилась. Она начала закрывать свои долги. — Селена нахмурилась. — Что ещё ей нужно сделать? И что должна сделать Санрайз, если она в своём мире всё сделала «правильно»?

— Вот это и есть загадка, — признала Твайлайт. — Отчёт говорит, что Оникс Вейл и его двойник «закрыли один и тот же счёт». Возможно, у них это было что-то простое: долг, обещание, незавершённое дело. А у наших двух пони счёт куда длиннее. И мы не знаем, с какой строчки его начинать.

Она замолчала, глядя на пустой лист перед собой. Селена тоже молчала, переваривая услышанное. Список из восьми имён, который они с Сансет составили меньше недели назад, мелькнул у неё в голове и остался там холодным грузом: шесть из восьми так и не были закрыты, а теперь непонятно даже, вернётся ли Сансет вовремя, чтобы успеть дописать хотя бы половину. Где-то за высокими окнами библиотеки, за шпилями Кэнтерлота, начинал сереть рассвет. Скоро нужно было будить принцессу Селестию. А пока — попытаться выстроить из обрывочных сведений хоть какой-то план.

— Если верить отчёту, у нас трое суток, — сказала Селена наконец. — А может, меньше. Мы не знаем, сколько времени прошло с момента обмена: Сансет исчезла днём, сейчас уже ночь. Половина суток, может, больше. Значит, осталось совсем немного.

— Значит, утром мы должны рассказать всё Селестии, — решила Твайлайт, поднимаясь. — И Санрайз. Если она всё ещё считает, что мы её враги, пусть хотя бы поймёт, что на кону. Сансет где-то там, в её мире, возможно, одна, без помощи, и если мы не найдём способ связать их, она может там остаться навсегда.

— Или хуже — перестанет быть собой, — добавила Селена. Она говорила тихо, но в этой тишине слова прозвучали громко, как приговор.

Твайлайт закрыла отчёт, аккуратно заложив страницу узкой лентой.

— Пойдём. Будить с плохими новостями лучше вдвоём. Хотя бы будет кому подхватить, если она начнёт паниковать раньше нас.

Они вышли из библиотеки в серый предрассветный сумрак, и их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Сзади оставался стол, заваленный книгами и свитками, среди которых лежал маленький выцветший отчёт двухсотлетней давности — единственная зацепка, тонкая, как паутина, и такая же ненадёжная.

***

Глухими переулками, в стороне от главных улиц, они вели её вдвоём: Рэйнбоу впереди, то и дело оглядываясь, проверяя, нет ли хвоста, Рэрити позади, держась чуть в стороне, будто отмеряя дистанцию, которую ещё не готова была сократить. Разговор почти не клеился. Рэйнбоу смотрела с подозрением, Рэрити — с вежливой враждебностью, и всё же город открывался Сансет через них: какие имена они упоминали мимоходом, какие привычки выдавали местных жителей, каким тоном здесь принято здороваться со знакомыми лавочниками.

Они шли мимо лавки стекольщика с вывеской «Осколок Севера», мимо пекарни «Тёплая корочка», из которой тянуло корицей и мёдом, мимо двора, где жеребята гоняли обруч с бубенцами, и этот звук — тонкий, дребезжащий — казался Сансет знакомым, хотя она готова была поклясться, что никогда его прежде не слышала. Чужая память подсовывала детали мира на каждом шагу: вот здесь, за углом, продают лучшие ледяные яблоки, а вон та вывеска с синей звездой принадлежала лекарю, к которому Санрайз однажды водила кого-то из младших. Сансет трясла гривой, отгоняя всплывающие знания, но они возвращались, как запах дыма, въевшийся в шерсть.

В движениях Рэйнбоу читалась отработанная осторожность — такая, какая появляется у пони, для которой подобные вылазки давно перестали быть в новинку.

— Я думала, вы меня… её ненавидите, — произнесла Сансет наконец, чтобы разбавить тишину хоть чем-то.

— Ненавидели, — ответила Рэрити, не оборачиваясь. — Давно. После случая на севере, когда Санрайз прикрыла нас перед ледяными вивернами, ненависть ушла. Осталась обида.

— Какая обида?

— За то, что после того случая она исчезла, не прощаясь. Как будто нас и не было.

Сансет промолчала. Впервые она услышала, что Санрайз и эти двое были связаны — возможно, входили в одну команду, пережили общее приключение задолго до того, как та стала советницей при дворе. Открытие переворачивало ещё один слой чужой жизни: Санрайз не всегда была одинока. У неё тоже были друзья, и она тоже их потеряла, просто иначе, чем сама Сансет теряла своих.

— Мы не подруги с ней, — сказала Рэйнбоу нехотя. — Но и не враги. Скорее старые знакомые, которые слишком много пережили вместе, чтобы просто пройти мимо.

Лучшего Сансет в этом мире получить не могла: пони, которые знали Санрайз и не отвернулись окончательно. На этой связи можно было бы построить что-то большее, если бы страх не подсказывал держаться подальше.

Трактир «Северный ветер» стоял на самой окраине, там, где кристальные шпили сменялись обычным камнем и деревом, — не притон и не семейное заведение, а место, куда приходят те, кто устал. Вывеска скрипела на ветру, изображая синюю птицу с распахнутыми крыльями, держащую в клюве гроздь ледяных ягод. Под ней мелом на доске было выведено: «Сегодня — горячий сидр, завтра — не обещаем». Зал с низким потолком встретил запахом дыма и мёда, гулом множества голосов сразу, теснотой длинных столов. Рэйнбоу и Рэрити заняли угловой стол и подали хозяину знак, по которому Сансет поняла: здесь их знают хорошо.

За соседними столами сидели пони, чьи лица показались знакомыми раньше, чем разум успел подобрать имена.

У стойки, где хозяин разливал дымящийся сидр по кружкам, стояла Эпплджек — крепче, чем помнилась Сансет, со шрамами на копытах, выдававшими годы работы с чем-то тяжёлым.

— Опять недолил, Барли, — бросила она хозяину, не оборачиваясь, тем тоном, каким говорят это не в первый и явно не в последний раз. — Я тебе не жеребёнок, чтобы кружку до половины наливать.

Хозяин что-то буркнул в ответ, и по интонации обоих было слышно: это не ссора, а старый, привычный ритуал, повторявшийся из раза в раз.

За дальним столом, вполоборота к залу, сидел крупный земнопони с тёмной гривой, в котором Сансет с трудом узнала Биг Мака. Рядом пристроилась Эпплблум, уже взрослая, что-то чертила копытом по краю стола и смеялась над словами соседа.

Метка у неё была совсем не той, что Сансет помнила из рассказов в своем мире. Там, дома, Эпплблум всё ещё искала себя, металась между сотней разных увлечений. Здесь на её боку красовалось яблоко, расколотое пополам, внутри которого горел маленький огонёк — знак хранительницы семейного очага, что ли. Сансет поймала себя на том, что разглядывает её знак отличия дольше приличного, и поспешно отвела взгляд.

Флаттершай обнаружилась в самом тёмном углу, склонившаяся над корзинкой с кем-то пушистым. К ней то и дело подходили пони — тихо, почти шепча, — и она так же тихо отвечала, не поднимая головы. Метка на её боку тоже выглядела иначе: три розовые бабочки, сложившие крылья в форме сердца. Сансет не знала, что это значит здесь, но от этого зрелища снова защемило в груди.

Она обвела зал взглядом, и где-то под рёбрами что-то дрогнуло. Даже здесь, в другом мире, судьба — или случайность, или та самая невидимая нить, что связывала их во всех реальностях, — снова свела их вместе. Не хватало только Пинки Пай, мелькнула мысль, и от неё сделалось тепло и горько одновременно.

А потом дверь трактира с грохотом распахнулась, и та самая Пинки ввалилась внутрь, принеся с собой облако морозного воздуха и запах снега. Она стянула с шеи полосатый шарф, отряхнула его о круп и громко, на весь зал, объявила:

— Если кто-то думает, что я пропущу горячий сидр, пока на улице минус двадцать, тот совершенно меня не знает!

И увидела Сансет.

Несколько секунд она просто стояла, склонив голову набок, разглядывая её так, будто сверяла лицо с фотографией, которую не видела много лет. Потом подошла с той же лёгкостью, с какой влетела в зал.

— О, — произнесла Пинки. — Вернулась. А что произошло?

Рэйнбоу напряглась, Рэрити переглянулась с Эпплджек, а Сансет почувствовала, как сердце снова забилось где-то в горле.

— В смысле? — спросила Рэйнбоу.

Пинки села на свободный табурет, не спрашивая разрешения, и потянулась к кружке Рэрити.

— В смысле, что внутри неё теперь другое эхо, — сказала она, отхлебнув сидр. — Я слышу, как оно гудит. Оно пришло издалека и ещё не знает, останется ли. Так что логичный вопрос: а что случилось-то?

Сансет посмотрела на неё, потом обвела взглядом остальных — притихшую Эпплджек, Биг Мака, настороженную Эпплблум, Флаттершай, так и не поднявшую голову от корзинки. Рэйнбоу и Рэрити уже знали часть правды, но у колодца она выкрикнула лишь рваный, задыхающийся кусок признания, а не рассказ, и по их лицам было видно: этого всё-таки мало, чтобы поверить хоть во что-то.

— Наверное, стоит рассказать по порядку, — сказала она наконец. — Иначе прозвучит ещё безумнее, чем есть на самом деле.

И она рассказала. С самого начала — как умела, не запинаясь на самых стыдных местах, потому что стыдиться сейчас не было ни сил, ни времени: как два года назад сбежала через портал в человеческий мир, спасаясь от собственной злости и от короны, которую сама едва не выбила силой; как училась там быть кем-то другим, чем была раньше, и как вернулась домой всего неделю назад, думая, что самое страшное уже позади. Как в родном Кэнтерлоте нашлось другое зеркало — старое, бронзовое, вмурованное в стену коридора, — и оно смотрело на неё её же собственным лицом, только моложе и куда более разъярённым, и не желало отпускать. Как тянулось к ней сначала по капле — видениями, царапиной на боку у новой ученицы принцессы, чьим-то копытом, на миг увязшим в стекле, — а прошлой ночью забрало целиком, вытолкнув сюда, в чужую жизнь, оставив взамен неизвестно что в её собственном мире. Как она проснулась этим утром и поняла, что чья-то память больше не спрашивает разрешения, а просто вписывается в её собственную, будто её вообще никто не спрашивал.

Она говорила ровно, глотая слова там, где горло сжималось сильнее обычного, и никто её не перебивал. Даже Пинки за всё это время не издала ни звука, что само по себе было красноречивее любого вопроса.

— Так вот, про эхо, — закончила она, чувствуя, как пересохло во рту от долгого разговора. — Пинки права. Это не какая-то абстрактная мистика, это буквально…

Договорить она не успела.

Слово застряло на полпути, и вместо него в голове полыхнуло — не так, как во сне этим утром, мягко и постепенно, а разом, рывком, будто дверь, которую держали изо всех сил, наконец вышибли с той стороны. Перед глазами вспыхнула картинка, чужая и слишком яркая для настоящего света трактира: заснеженные ступени, восточное крыло дворца в сумерках, силуэт, до боли похожий на её собственный, стоящий у высоких дверей с рогом, обвитым тревожным светом.

Сансет не почувствовала, как накренилась вперёд. Не почувствовала, как рог на её лбу вспыхнул сам по себе — резко, неровно, куда сильнее, чем утром в постели, — рассыпая по столу и лицам сидящих рядом дрожащие жёлтые отблески. Трактир вокруг схлопнулся куда-то в сторону, будто его отодвинули рукой, и осталось только это: снег, крыло дворца, голос — её собственный, но не её, — произносящий слова, которых она никогда не говорила.

«Его нужно закрыть навсегда. Пока оно не забрало кого-то ещё».

Она пришла в себя оттого, что кто-то держал её голову, не давая удариться о доски пола, и оттого, что дышать было почему-то трудно, будто она долго бежала.

— Эй. Эй, смотри на меня. — Голос Эпплджек, низкий и твёрдый, звучал совсем рядом. — Вот так. Не дёргайся.

Сансет моргнула. Свет ламп резал глаза сильнее обычного, во рту стоял привкус металла, будто она прикусила язык. Копыта дрожали крупно, некрасиво, и не сразу стало понятно, что это не от холода.

— Что… — начала она и закашлялась.

— У тебя были судороги, — сказала Флаттершай, присевшая рядом с забытой на полу корзинкой. Тон её был тише обычного, но твёрже, чем можно было ожидать. — Около минуты. Рог горел так, что, я боялась, стекло в окнах треснет. А потом ты просто обмякла.

— Глаза закатились, — коротко добавила Рэйнбоу, всё ещё бледная. — Не буду врать, выглядело жутко.

— Ты говорила, — тихо сказала Рэрити, глядя на неё внимательнее, чем за весь вечер до этого, — не своим голосом. Что-то про то, что это нужно закрыть навсегда.

Хозяин трактира за стойкой опасливо покосился в их сторону — вспышка была слишком яркой, чтобы остаться незамеченной хоть кем-то в зале, — но, поймав взгляд Эпплджек, молча отвернулся обратно к своим кружкам.

Сансет прижала копыто ко лбу — рог всё ещё покалывало, тупо и глубоко, как после удара. Картинка не растворилась, как растворяются обычные сны: она стояла перед глазами так же ясно, как минуту назад, только теперь Сансет могла разглядывать её заново, сама, а не как пассажир внутри чьего-то тела.

— Я видела её, — сказала она наконец, и слова вышли хрипло. — Санрайз. У входа в… восточное, кажется, крыло замка. Снег, сумерки… Только я видела это изнутри, как будто это была я сама.

Биг Мак замер с кружкой на полпути ко рту.

— Три года назад, — начал он медленно. — Я думал, что придумал это. Что показалось.

— Она стояла там, — продолжила Сансет, игнорируя его, — я стояла там… не знаю, как правильно сказать… и говорила, что это нужно закрыть навсегда, «пока оно не забрало кого-то ещё»… её собственными словами. Я их не выбирала, они просто были там, ждали, чтобы их произнесли снова.

Повисла тишина, куда более тяжёлая, чем после её крика в переулке.

— «Кого-то ещё», — медленно повторила Рэрити. — Она знала заранее, что рано или поздно оно возьмёт кого-то другого.

Сансет ничего не ответила. Ей нечего было на это возразить.

Она сидела, вцепившись копытами в край стола, чувствуя, как гудит под кожей выжженный магией рог. «Она тоже исчезла, не попрощавшись. Совсем как я. Только я оставила восемь имён и целую жизнь, которую боялась заканчивать, а она — что-то, о чём боялась рассказать даже друзьям».

— Мне нужно туда попасть. Если зеркало здесь, под дворцом, оно может быть моей дорогой назад. — Она помолчала, глядя на свои копыта, лежащие на грубой деревянной столешнице. — Только я понятия не имею, как до него добраться и что делать, когда доберусь.

— А что ты вообще собиралась делать, когда сбежала из дворца? — спросила Рэйнбоу с лёгким вызовом, в котором, впрочем, не было прежней враждебности. — Искать кого-то, кто знает потайные ходы? Просить помощи у первых встречных?

— Именно, — призналась Сансет. — У меня не было плана. И нет до сих пор. Всё, что у меня есть, — это её жизнь, её воспоминания, которые лезут из головы быстрее, чем я успеваю их отогнать, и страх, что если я задержусь здесь слишком долго, то перестану быть собой окончательно. — Она подняла взгляд и обвела собравшихся. — Я знаю, что вы не должны мне верить. Я бы на вашем месте тоже сомневалась. Но Рэрити видела мои воспоминания в переулке и подтвердила, что я не лгу. А теперь вы все слышали остальное сами. И если кто-то из вас знает, как попасть в хранилище под дворцом, прошу — скажите мне. Я не прошу идти со мной. Только направление.

Повисла пауза.

Рэрити опустила взгляд на свои копыта, постучала ими по полу, будто размышляла. Рэйнбоу скрестила передние ноги и смотрела в окно, за которым сгущались сумерки. Эпплджек переглянулась с Биг Маком, и между ними будто прошёл тот самый безмолвный разговор, какой бывает у пони, проживших бок о бок всю жизнь. Флаттершай подняла взгляд от корзинки и тихо произнесла:

— Санрайз спасла нас тогда, на севере. Если ты хотя бы половина её, ты не должна остаться здесь одна.

Сансет хотела возразить, что она не половина и не четверть, что она вообще из другого мира и даже не знает, как та спасла их, но слова застряли в горле. Она просто молча кивнула, чувствуя, как в груди что-то разжимается — чуть-чуть, на волосок, но всё же.

Рэйнбоу вздохнула, потерла переносицу копытом и сказала:

— Ладно. Есть один ход. Им пользовались ещё до того, как Каденс запечатала хранилище. Но он выведет к зеркалу, только если ты знаешь, что делать, когда окажешься перед ним. А ты не знаешь.

— Пока не знаю, — согласилась Сансет. — Но, может, узнаю, когда увижу его. Или оно само мне покажет. В моём мире оно было очень настойчивым.

— Вот этого я и боюсь, — пробормотала Рэрити. — Что оно покажет и что возьмёт взамен…

Сансет промолчала. Ей нечего было ответить. Она сама боялась ровно того же.

— Мы пойдём с тобой, — вдруг сказала Эпплблум.

Все обернулись к ней. Эпплджек нахмурилась.

— Эпплблум…

— Я серьёзно, — та упрямо вздёрнула подбородок. — Санрайз однажды не оставила нас. Я не хочу, чтобы её эхо блуждало по другому миру, пока мы тут сидим и гадаем, что делать. — Она посмотрела на Сансет, и в её глазах горел тот самый огонёк, что был выбит на её метке. — Я пойду. Хотя бы до входа.

— Я тоже, — тихо добавила Флаттершай, и это прозвучало так просто, будто она вызвалась помочь с корзинкой.

Рэрити и Рэйнбоу переглянулись снова, на этот раз дольше.

— Никто не идёт один, — отрезала Рэйнбоу наконец. — Если уж мы во всё это влезли, пойдём так, чтобы хотя бы не потеряться по дороге.

Сансет почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не просила об этом. Никогда не умела просить. Но здесь, в этом мире, за столом «Северного ветра», вокруг неё собрались пони, которые могли бы просто пройти мимо, а вместо этого остались.

— Спасибо, — выдавила она. — Я… — Она осеклась и просто покачала головой, потому что слов было слишком много, и все они звучали недостаточно.

Пинки вдруг хлопнула по столу так, что кружки подпрыгнули.

— Ну, раз решили, — объявила она с прежней своей неуёмностью, — тогда выдвигаемся завтра на рассвете! А сегодня — всем пить сидр и ни о чём не думать, потому что завтрашний день всё равно будет сложный. — И, увидев скептические взгляды, добавила: — Я серьёзно. На пустую голову к древним артефактам не ходят.

Сансет не сдержала короткого, нервного смешка. Она всё ещё боялась. Всё ещё не знала, как найдёт зеркало, что скажет ему, как вернётся домой. Но впервые за этот бесконечный день страх отступил на шаг, уступив место чему-то, что очень осторожно можно было назвать надеждой.

А за окнами трактира, над кристальными шпилями Кристального города, уже занималась ночь — глубокая, морозная, полная звёзд, которые в этом мире, кажется, горели ярче, чем дома. И где-то там, под дворцом, в запечатанном хранилище, ждало старое зеркало, о котором Санрайз знала больше, чем рассказала хоть кому-нибудь из живых.

Сансет чувствовала это так же ясно, как холод, пробиравшийся под дверь трактира. Завтра у неё будет ответ. Или завтра всё закончится.