Ставка на тихоню

Глава 1

Люция

Будильник не звонил. Он врывался в моё утро, как сирена полицейской машины, с бешеным свистом и отголосками легкой ненависти к жизни, не оставляя и шанса на то, чтобы продолжить сон. Я в сонливой ярости накрыла голову подушкой, бессмысленно надеясь ничего не услышать, но противный писк вынудил подняться и резко выключить его. Ну, как резко? Этому будильнику лет пятнадцать, не меньше, и с его часов на меня таращились два веселых нарисованных глаза. Насмешливо так, что аж тошно становится. Но это артефакт моего детства, разрушать его нельзя.

Серая, угрюмая светотень нью-йоркского утра пробивалась сквозь жалюзи. Казалось бы, удивительный мрак, если бы не одно "но". В воздухе пахло жареным беконом.

Папа дома.

Обычно в это время он уже был в участке, разливая свой фирменный утренний цинизм по кофейным кружкам подчинённых. Значит, сегодня у него поздняя смена или допросы. Или он решил устроить мне засаду.

Сбросила одеяло, не заботясь о том, чтобы как-то красиво его сложить, и встала. Моя комната была той ещё крепостью хаоса: на стенах плакаты музыкальных групп, еще с тех пор, как мне было двенадцать, и я впервые узнала о существовании «Pink Floyd», на столе учебники по криминалистике, пара гаечных ключей и конспекты по токсикологии с пометкой: «Токсично! Не есть». На той неделе это показалось мне забавным.

Я натянула чёрные джинсы, потрёпанные до белизны на коленях, чёрную же футболку с логотипом несуществующей панк-группы и потрёпанную косуху. Униформа. Волосы, тёмные и непослушные, были собраны в небрежный хвост, из которого уже выбивались пряди. Макияжа минимум: чёрная подводка, чтобы глаза не терялись, тушь для того же и блеск для губ.

На кухне царил его величество Чарльз Моленз. Мой отец. Сейчас, пока мама еще спала после ночной, именно он занялся готовкой. Два метра подкаченной, седеющей исполинской фигуры, по которой даже не скажешь, что ему через год шестьдесят. В белой майке и спортивных штанах он стоял у плиты, одной рукой ловко переворачивая бекон, а второй листая отчет на планшете. И даже в таком положении спина у него была идеально ровная — признак многолетней выправки. А то ж! Шеф полиции, как-никак!

— Если ты снова положила мой служебный фонарик в свою сумку, Люция, я лично оформлю на тебя заявление о краже имущества, — прозвучало, прежде чем я успела сделать шаг. Голос низкий, без эмоций, как при чтении протокола.

Я не сдержала ухмылку.

— Он мне нужен был, чтобы посмотреть в глушитель. У меня там подозрительный звук.

— У тебя в голове подозрительный звук, — парировал он, наконец обернувшись. На его лице будто была каменная маска, но в уголках глаз, таких же карих и цепких, как у меня, виднелись морщины от улыбки. — И глушитель тут ни при чём. Мисс Шеннон прислала мне очередное тревожное письмо. «Озабочена нестандартными методами Люции на семинаре по судебной этике».

— Пап, я просто наглядно продемонстрировала, как можно снять отпечатки с внутренней поверхности перчатки, если надеть её на лопасть вентилятора, — Я вздохнула, пробираясь к кофеварке. — Это же практично!

— Ты использовала для демонстрации вентилятор из её же кабинета, Люция. Без спроса. И он теперь, цитата, «издаёт звук, наводящий на мысли о неисправном дроне».

— Я его потом починю! — буркнула я, наливая себе кофе почти до краёв.

— Ты всё чинишь, — констатировал он, сгружая на тарелку яичницу. Идеальную, без единой подгорелой корочки. Военный стандарт. — И это единственное, что в твоей академической карьере пока не довело нас с мамой до инфаркта. Пока. Ешь.

Мы сели за стол. Он не отвлекался от отчетов. Я уткнулась в телефон, проверяя сообщения. Между нами повисло комфортное, привычное молчание, нарушаемое только ударами вилки об тарелку.

— Так что с вентилятором? — спросил он, не отрываясь от статьи.

— После пар зайду, сниму, почищу и смажу подшипник. Он просто орет от зависти к современным моделям.

— Хм. — Он перевернул страницу. — А с Шеннон?

— Принесу ей бутылку коньяка. Скажу, что это новый метод установления эмоционального контакта с преподавателем.

— Коньяк — это взятка, — отрезал он, но я увидела, как дернулся угол его губ. — Возьми ей кофе.

Я подняла на него глаза. Суровое, каменное лицо смягчилось. В уголках глаз собрались те самые морщинки не от возраста, а от той самой, редкой, хлёсткой улыбки, которую он сейчас пытался подавить.

— Прости, пап, — сказала я тихо, откусывая бекон.

— Меня прощать не надо. Меня слушать надо. Иногда, ну, знаешь, хотя бы для галочки.

Мы доели завтрак в молчании, которое уже не было напряжённым. Он дочитывал отчёты, я проверяла расписание. Психология девиантного поведения в десять, потом судебная химия. Отлично.

Вставая, я собрала тарелку и кружку, чтобы засунуть в посудомойку.

— На мотоцикле? — спросил он, не глядя.

— На чём же ещё?

— На общественном транспорте, как законопослушный гражданин. На ногах. На улице гололёд, Люция.

— У меня резина зимняя. И голова на плечах.

— Вот насчёт последнего я всё чаще сомневаюсь, — пробурчал он, поднимаясь. Он был так близко, что я видела серебристые нити в его щетине. — Ладно. Правила: шлем, даже если едешь два квартала. Не лихачить. Если увидишь хоть намёк на голый лёд, то ты слезаешь и ведёшь за руль. Договорились?

— Договорились, шеф, — я отдала честь.

Он хмыкнул.

— К пустой голове не прикладывают.

— Я для пущего эффекта.

Но прежде, чем я успела двинуться к двери, его большие, тяжёлые руки легли мне на плечи. Он не был из тех, кто обнимался без повода, но, кажется, любовь к непутёвой дочери была достаточным поводом. Он обнял крепко, по-мужски, почти с давлением на рёбра, так, что на секунду захотелось кашлять, но вместо этого я уткнулась носом в его майку. На мгновение стало так уютно, что я не захотела его отпускать.

— И, Люция? — он произнёс это прямо мне в макушку, голос стал тише. — Если в университете будут придираться из-за этой истории… Ты позвони. Не геройствуй. Я ещё не на пенсии. Моих звонков пока боятся.

Он отпустил меня, легко шлёпнув по спине, как будто только что не давил в объятиях.

— Звонок от шефа полиции — это крайняя мера, пап. Я пока сама разберусь.

— То-то же. Вали уже, а то опоздаешь.

Холодный воздух Нью-Йорка впивался в кожу как лезвие, но под косухой и плотной футболкой было почти жарко. По дороге к университету пришлось заехать в магазин и купить кофе. Сегодня это важно. Я заглушила двигатель на стоянке у кампуса, и наступившая тишина показалась оглушительной. Мотоцикл, мой стальной конь, тихо потрескивал остывая, а я стряхивала с себя остатки дорожной пыли и домашнего завтрака.

— Опять ты без перчаток ходишь? — раздался знакомый голос. — Дурочка самонадеянная.

Ко мне, кутаясь в модный пуховик, шла Хлоя, мой друг и соратница по хаосу, правда, более гламурного толка. В руках у неё дымились два стаканчика с кофе.

— Может и дурочка, — согласилась я, забирая у нее один из стаканчиков. — Зато сцепление с рулём лучше. Это как с лошадью, только быстрее.

Я сделала глоток кофе. Латте с сиропом лесной орех. Замечательно. Согревает тело, душу и заодно готовит ко всем возможным неприятностям. А они будут, чего стоит только предстоящая разборка с Мисс Шеннон. Мы с Хлоей зашагали к корпусу университета, как старые супруги, держа друг друга под локоть. С одной стороны, выглядело это забавно: она низкая блондинка, я брюнетка ростом с чертов Эверест, спасибо папиным генам, и вместе мы смотрелись по-своему вызывающе. Но я знала эту девчонку с двенадцати лет, когда мы начали ходить в художественную школу. Дружба, которой уже девять лет, стоит больше, чем любые забавные сплетни, которые всё равно не станут правдой.

— Так что у вас с Диланом? — спросила я, припоминая, что Хлоя хотела сходить на свидание.

— С этим…С этим самовлюбленным нарциссом?! Ой, не спрашивай! Я целый вечер потратила, готовилась, делала кудри, подбирала наряд, — ты сама знаешь, как это трудно зимой, — а он, ты прикинь, даже не оценил! Мы только и делали, что говорили о нем и о его успехах в футбольной команде! Капитаном он хочет стать, ага! Два часа слушать о том, как они готовились к матчу, как все вокруг ругались, а он, весь из себя такой героический, всех помирил! И ни одного комплимента мне не сделал, представляешь? Ни одного! Я даже пожалела о том, что заказала один чертов салат, а не тарелку ребрышек. Хоть бы поела нормально.

— А я тебе говорила. Если будешь притворяться птичкой и клевать по чуть-чуть, то уйдешь голодная и злая, а если есть за чужой счёт от души, то уйдешь в любом случае сытая.

— Ой, ну ты скажешь. У самой-то что? На горизонте из кавалеров только я, и то ты знаешь, как это называется.

— Ты мой самый лучший кавалер, — притворно промурлыкала я, прежде чем снова сделать глоток. — Кто еще будет ворчать на меня из-за перчаток и ждать меня около университета с моим любимым кофе?

Я остановилась, тем самым заставив замедлиться и Хлою, и обняла ее одной рукой, улыбаясь. Мне действительно повезло с подругой. С подругой, с родителями, даже, если на то пошло, с преподавателями, которые терпели меня вопреки моим постоянным находчивым, но неудачливым историям.

— А мужики… Знаешь, у меня есть крутой парень среди знакомых. Выглядит как чертов бугай и у него тату на лице, но знаешь, однажды мы с ребятами подарили ему щенка и этот шкаф два на два метра растаял с такой счастливой улыбкой. И, говорят, в постели он тоже очень даже ничего.

— Сама проверяла? — хихикнула Хлоя, обнимая меня в ответ.

— Наполовину, — хмыкнула я. — Присылал он мне как-то очень интересные фотографии. Но у нас в итоге ничего не получилось. Ты скажи, если захочешь, я вас познакомлю. Хороший парень.

Мы шли по коридорам, освещенным холодным светом длинных ламп, каждая к своему кабинету. Она училась на биолога, я на криминалиста. Утром, когда солнце яростно слепит глаза в попытках разбудить каждого, кому не повезло не спать в такое время, люди заметно отличаются от своих дневных версий. Они идут до нелепости размеренно или наоборот, несутся сломя голову в слепой уверенности, будто куда-то опаздывают. Иногда так оно и было. Где-то звучали ленивые приветствия, кто-то рассказывал о вчерашнем концерте, и это звучало более возбужденно и радостно, а за окном чирикали те немногие птицы, которые предпочли снежный пейзаж солнечному. Мир постепенно просыпался для очередного дня, полного чьих-то приключений, открытий и столкновений.

— Блять!

Одно столкновение случилось со мной в ту же секунду, стоило только о них подумать. Я отпрыгнула назад с ругательством. Мой драгоценный кофе уже расплывался по чёрной футболке огромным тёмно-коричневым пятном, проникая сквозь ткань и обжигая кожу.

— Осторожнее, слепой! — вырвалось у меня, прежде чем я вообще подняла взгляд.

Передо мной стоял он. Высокий, но как-то ссутулившийся, будто стараясь стать ниже. В серой толстовке с капюшоном, натянутом на голову так, что было видно только нижнюю часть лица. Острый подбородок, плотно сжатые губы. Его книги, толстый учебник по биологии и блокнот в чёрной обложке, лежали на полу в луже того же кофе. Он смотрел на них, потом на пятно на моей футболке, и его глаза, серые и слишком большие для этого бледного лица, мелькнули паникой.

— Извините, — произнёс он голосом, который пытался быть твёрдым, но слегка дрожал на первой же букве. Он не наклонился поднять книги. Замер, будто дикое животное, решившее, что лучшая защита – не двигаться.

— «Извините»? — я фыркнула, отряхивая футболку. Жар прошел, и осталась только липкая, противная сырость, с которой мне придется ходить весь чёртов день. — Ты вообще смотришь, куда идешь? Или у тебя периферическое зрение атрофировалось?

Рядом Хлоя издала короткий смешок. Это, кажется, задело его сильнее моих слов. Он чуть выпрямился, и в его взгляде мелькнула искорка чего-то острого, обидного.

— Я шёл прямо. Вы не смотрели по сторонам. И разговаривали, — он сказал это чётко, отрывисто, глядя куда-то в область моего подбородка. — Это был несчастный случай.

— Несчастный случай — это когда метеорит на голову падает, — я перевела взгляд на свои испорченные вещи, потом на его. — Кофе новый, футболка хоть и старая, но любимая. Убирай.

Последнее я сказала, кивнув на его книги в луже. Мне, конечно, было плевать на его учебники, но принцип был важен. Он создал проблему, значит пусть её и решает. Он медленно, будто каждое движение причиняло немыслимую боль, наклонился. Его пальцы, длинные и тонкие, дрогнули, когда он взял учебник. Обложка была промокшей, страницы слиплись. Блокнот отделался лишь парой брызг. Он вытер их рукавом толстовки, не глядя на меня. Прижимая мокрые книги к груди. Пятно на его толстовке теперь было симметрично моему. Но если на мне это выглядело как очередной элемент бунтарского стиля, на нём — как поражение.

— Я извинился, — повторил он, и в его голосе появились стальные нити. — Больше мне нечего добавить. Удачи с удалением пятен.

Он сделал шаг в сторону, намереваясь обойти нас. Это был вызов. Тихий, но вызов. Он не собирался ползать у ног и вытирать пол, как должен был. Меня это взбесило.

— О, как круто, — я перегородила ему дорогу, расставив ноги чуть шире. — Заговорил. А я-то думала, ты только мхом обрастаешь и мычишь. Если ты такой внимательный, что заметил, куда я смотрела, то должен был и заметить, что я несу кофе. Или у тебя с причинно-следственными связями тоже проблемы?

Он остановился в сантиметре от меня.

— У меня нет проблем, — сквозь зубы сказал он. Его взгляд упёрся в стену за моим плечом. Он был бледным, как школьник перед экзаменами, но на скулах выступили два пятна румянца. От злости? От унижения? — Проблемы, судя по слухам, обычно у вас. С уставами университета, например, и с контролем импульсов. Пропустите меня, пожалуйста.

Хлоя закатила глаза.

— О, дерзко, - прошептала она.

Меня обожгло. Он не просто отбивался. Он ударил. Слухи. Конфликты. Он знал. Весь этот тихий, незаметный муравей знал про мои истории и имел наглость тыкать мне ими в лицо. Я наклонилась чуть ближе, чтобы он наконец-то встретился со мной глазами. Он отвёл взгляд.

— Знаешь что? — сказала я тихо, ледяным тоном, который переняла у отца для особых случаев. — Тебе бы мхами заниматься. Они хотя бы не отвечают и не проливают кофе на людей, у которых день и так не задался. Катись отсюда, пока я не решила, что твоему учебнику по биологии не хватает иллюстрации в виде окна на втором этаже.

Он резко дёрнул головой, на миг его взгляд скользнул по мне. Затем он молча, собрав остатки своего достоинства, шагнул в сторону, обходя меня по максимально широкой дуге, и зашагал прочь по коридору, не оглядываясь. Его спина в мокрой толстовке была прямой, но какой-то неестественно напряжённой.

— Вау, — протянула Хлоя, когда он скрылся за поворотом. — А у тихони, оказывается, есть позвоночник. Жалкий, но есть. Идём, а то ты теперь вся липкая.

Я стояла, глядя на пустой коридор. Жжение от кофе на коже уже прошло, но осталось неприятное, колючее чувство. Он не извинился по-настоящему. Он не сломался. Он дал сдачи. И его последний взгляд, этот взгляд запредельной усталости и тихого осуждения, засел под кожей, как заноза.

— Да, идём, — буркнула я, отрываясь от места столкновения. — Чёрт. И кофе пропал. И футболка. И настроение.

Кэмерон

Всё тело горело. Не от пролитого кофе, который уже холодной сыростью просачивался сквозь толстовку на груди. Оно горело от стыда, от ярости, от беспомощности, которая сжимала горло. Я почти бежал. Ноги сами несли меня прочь от того места, от её голоса, от её взгляда — острого, как скальпель, и такого же безжалостного. Звук её слов звенел в ушах, смешиваясь с презрительным хихиканьем той другой: «…мхами заниматься… проблемы с причинно-следственными связями…». Каждое ее слово, каждый жест сквозили таким ледяным пренебрежением, что от них почти физически становилось холодно.

— Идиот, — прошептал я сам себе, зажмурив глаза так, что стало почти больно. — Трепло идиотское, зачем ты вообще это сказал?

Я свернул в наполовину пустой коридор восточного крыла и остановился у батареи, чувствуя, как тепло просачивается сквозь промокшую ткань. Зачем я вообще ответил? Зачем сказал, разозлил? Наверняка разозлил! Мог бы извиниться, промолчать, выскользнуть прочь и больше не попадаться ей на глаза. Обычный алгоритм! Но нет, меня потянуло сказать, что я тоже человек, как будто это когда-то имело значение! Голос внутри, старый соратник и критик, говорил беспощадно и ясно: «Кэмерон, ты вступил в отношения с особью заметно выше себя по социальному статусу. Последствия прогнозируемы: потеря ресурсов и репутационный урон. В следующий раз используй стратегию избегания или хотя бы не думай, что всё могло бы быть иначе». Я выдохнул, проводя пальцами по учебнику. Пятна кофе расползлись по обложке, на которой когда-то была изображена спираль ДНК, превращая рисунок в нечто бесформенное и удручающее. Абстракционизм, только какой-то грустный. Я осторожно открыл его и тихо выругался сквозь зубы. Несколько страниц склеились, конспекты на полях, которые я писал карандашом в свете лампы, расплылись. Конечно, восстановить это по памяти будет не так сложно, — я запоминал информацию, которую видел, довольно точно, — но дело было вовсе не в этом. Дело было в том, что деньги на этот учебник я откладывал с обедов почти неделю, чтобы не брать в библиотеке тот, на полях которого кто-то регулярно рисовал пенисы. А теперь эта девушка, — этот панк с запахом сигарет, — прошлась по всему этому времени, даже не заметив.

Еще и я остался виноватым. Хотя, конечно, виноватым. Мог ли я следить за дорогой лучше? Да мог бы, наверное… Может быть тогда всего этого не случилось бы.

Закрыл учебник и провел рукой по лицу. Пальцы дрожали, но не от холода. От эмоций, наверное… Нужно было идти на пару. Биохимия мембранных процессов, лекция профессора Валентайна — от одной только этой мысли стало немного приятнее. Структуры, графики, данные — все это вызывало во мне чувство покоя, которое трудно было найти где-либо ещё.

Я почти дошёл до аудитории 317, когда услышал сзади голос:

— Рид? Эй, Рид! Подожди!

Я оглянулся. Ко мне подошел парень из моего потока, Майк или Марк, кажется. Я плохо запоминал лица, а он, как и многие, был для меня похожим на всех остальных: слишком громкий, перекаченный, пахнущий дезодорантом так, что это душило.

— Ты чего такой мокрый? — спросил он, ухмыляясь. — В сугроб упал?

— Кофе пролил, — я ответил коротко, надеясь, что он отстанет.

— Слушай, ты вчера на лабораторной... Ты как вообще додумался до того метода с центрифугированием? Валентайн аж прослезился, блять, а когда ещё он прослезится? Сказал, что это уровень магистратуры. Ты бы объяснил, а? А то мы с пацанами час просидели, ничего не поняли.

— Э-э-э… — мой голос снова дрогнул. — Это просто теория Харди–Вайнберга в модификации для гетерогенных образцов. Я могу скинуть тебе заметки.

— О, было бы круто. Скинь потом в групповой чат, ладно? — парень хлопнул меня по плечу и побежал дальше, уже забыв, что остановил.

В групповой чат. Я усмехнулся про себя: он думает, что я там есть. Что меня туда вообще кто-то добавил.

Аудитория 317 была полупустой, и этим воздухом дышалось легче. Я подошел к своему привычному месту, сев на третий ряд, у окна, и вздохнул спокойнее. Пары начнутся через десять минут, и большая часть студентов все еще тянется или по коридорам, или по холодным улицам. А сейчас… Сейчас здесь царит тишина — приятная, спокойная, та, в которой можно и хочется подумать. Я разложил учебник и принялся читать. Страницы, конечно, склеились, но текст на неповрежденных участках оставался разборчивым, и этого оказалось достаточно.

Время будто переключилось, потому что я сам не заметил, как в аудиторию вошел профессор Валентайн. Ему было под семьдесят, волосы торчали во все стороны, как после удара током, но в глазах все еще блестел интерес к предмету, к своему делу, может быть даже к самой жизни. Это обнадеживало больше, чем можно сказать.

— Доброе утро, — голос профессора был тихим, но, казалось, его всегда слышат те, кто хочет. — На прошлом занятии мы говорили о липидном бислое как о барьере, а сегодня поговорим о том, как этот барьер преодолевают ионы. И о том, почему без этого не работали бы ни сердце, ни мозг.

Я выдохнул. Моя часть дня началась.

Первые десять минут я просто слушал, впитывая каждое слово, но когда Валентайн начал объяснять кинетику транспорта через натриевые каналы, моя рука поднялась сама собой. Я не планировал. Я просто не мог сидеть, когда на доске была ошибка.

— Профессор, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. Валентайн обернулся, прищурился, ища говорившего, и я кашлянул, стараясь говорить чётче. — Уравнение, которое вы написали, описывает пассивный транспорт, но для потенциал-зависимых каналов нужно учитывать конформационные изменения белковой структуры. По Годдарду, константа скорости открытия канала зависит не только от мембранного потенциала, но и от времени релаксации липидного окружения. Это модифицирует уравнение Ходжкина–Хаксли в сторону большего гистерезиса.

Вокруг сразу же воцарилась тишина, но вовсе не та, от которой чувствуется восторг толпы, а наоборот. В самом воздухе сквозила мысль: никто ничего не понял. Несколько человек обернулись, смерив меня таким взглядом, что захотелось провалиться под землю, и кто-то даже пожал плечами, очевидно решив, что я не стою их внимания. Профессор, однако, не растерялся. Он посмотрел на меня поверх очков так, будто я только что показал ему фокус с исчезновением по меньшей мере слона, и уголок его губы одобрительно дёрнулся.

— Молодой человек… — он сверился со списком группы. — Рид, верно?

Я кивнул, чувствуя, как шею заливает проклятым жаром, а толстовка становится удушающей.

— Вы правы. И откуда вы знаете про работу Годдарда? Её обсуждают разве что на третьем курсе магистратуры.

— Я читал, — ответил я и тут же прикусил язык, потому что прозвучало это как «я не такой, как все», выскочка, ботаник.

Но, к моему удивлению, Валентайн улыбнулся, и мои руки перестали потеть так сильно.

— Продолжайте, Рид. Как, по-вашему, модификация повлияет на силу тока?

Следующие двадцать минут мы говорили почти на равных. Когда мы спорили, я забыл о мокрой толстовке и том, что на меня наверняка все смотрят, когда он чертил на доске, я увлеченно записывал, и мои глаза горели, когда я рассказывал о клатрат-опосредованном эндоцитозе и предлагал альтернативную гипотезу о роли флоталлина в кавеолярном транспорте. Это было то, в чем я был уверен. Да черт, то, чем мне хотелось поделиться с миром! Валентайн был хорошим собеседником. В том смысле, что он не перебивал, обращался ко мне на «вы» и, когда был не согласен, доносил свою точку зрения обоснованно. Так, что не принять его во внимание было невозможно.

Но в какой-то момент, — тот самый, когда он подошел ко мне так, что между нами остался в лучшем случае метр, — всё пошло не так.

— Рид, — сказал он. — У меня через месяц конференция молодых учёных в Принстоне. Тема как раз «Мембранный транспорт», и вы должны поучаствовать. Вообще-то я должен был вести другого студента, но он… В общем, не так важно. Я хочу, чтобы вы выступили с докладом.

И тут моё сердце пропустило удар — в самом худшем смысле этого слова. Ну, может быть, почти в худшем.

— Я? — переспросил глупо, но иначе не получилось.

— Вы, — подтвердил он. — Тема у вас сильная, идея свежая. Я составлю вам тезисы.

Внутри всё сжалось в тугой, липкий узел. Конференция. Сцена. Люди. Много людей. Очень много людей. Люди, которые будут оценивать, заставлять говорить, и, хуже всего, говорить уверенно. Где все увидят, как у меня дрожат руки, где я так и не пойму, куда смотреть, чтобы взгляд не был слишком давящим, и в результате он получится слишком трусливым.

— Я… Я подумаю, профессор.

— Не думайте слишком долго, Рид, — Валентайн нахмурился всего на долю секунды, но не заметить это оказалось невозможно. — Я видел ваши работы, и уверяю вас, вы не созданы для работы лабораторным планктоном. Вы созданы для того, чтобы говорить.

Глава 2

Люция

Я ввалилась в аудиторию 204 последней, как всегда. Мы успели поболтать с Хлоей, я сказала, что замолвлю за неё словечко перед тем самым парнем, если она чего-то захочет, и только перед самым звонком мы разошлись. Плюхнулась на место по центру, не первые ряды для заучек и гордых носителей плохого зрения, но и не последние ряды, хотя в основном потому что они-то и были заняты. Пятно на футболке уже подсохло и теперь чем-то напоминало Австралию. Отличный новый принт, между прочим.

— Моленз, опять с кем-то подралась? — сразу же заржал Томас с заднего ряда, деловито откидываясь на стуле.

— Ага, с латте, — усмехнулась я. — Оно напало на меня первым, а мне, знаешь ли, пришлось обороняться.

Ребята вокруг хихикнули, и Сара, сидевшая впереди, протянула мне влажную салфетку.

— На, героиня, вытрись. Вечно в каком-то дерьме, реально.

— Спасибо, мать Тереза, — я подмигнула ей и начала оттирать ткань. Получалось еще хуже, и Австралия стремительно принялась расширяться до Евразии, но уже хотя бы не липло.

Слева от меня сидел Джейкоб — долговязый очкарик с хвостиком и выбритыми висками. Он курил тайком травку за корпусом, но при этом писал лучшие работы по баллистике на потоке. Мне иногда казалось, что он или гений, или будущий преступник, но эти две вещи часто идут вместе.

— Слышал, Шеннон вчера чуть не вызвала спецназ из-за вентилятора, — он толкнул меня в бок локтем, и я почувствовала запах одеколона, которым он скрывал свои увлечения.

— Я его починила, — сказала я. — Почти.

— Почти — это когда он теперь орет, как банши по ночам?

— Именно. Теперь у нее в кабинете царит атмосфера настоящего места преступления. Так что считай я ей одолжение сделала, сугубо эстетическое и по доброй воле.

Мы ещё несколько минут перебрасывались подколами, шутками, прикалывались друг над другом. Если честно, мне нравилась моя группа. Что ни говори, а с людьми мне везло всегда — то ли от того, что это у меня язык подвешен, то ли от того, что где-то на небе есть какая-то сила, которой не наплевать на меня, но в любом случае это было приятно. Я угостила батончиком мюсли Клариссу, девочку с передней парты, попросила ручку, потому что моя сегодня отказалась находиться в сумке, лайкнула пост подруги в соцсети. Сара затем повернулась вновь, что-то вытащив из сумки.

— Моленз, — сказала она. — У меня предки сваливают в эти выходные, а без твоего рева мотора будет скучно.

Нечто, что она протянула мне, оказалось приглашением на вечеринку. Смешным таким, написанным на листе бумаги ручкой с кучей рисунков на полях. Самых обычных, вроде звёздочек, маленьких скетчей, а с правого нижнего угла на меня смотрел заштрихованный синим кот с дьявольскими рожками и злобной ухмылкой. Это было мило.

— Ты всех приглашаешь? — спросила я, убрав приглашение в пенал. — Или я избранная?

— А то как же! Самых лучших.

Дверь открылась, и все замолчали. Вошла она. Доктор Элизабет Вэнс. Брючный костюм сидел на ней так, будто его шили прямо на ее теле, а короткие, тронутые сединой волосы казались исписанными серебром, а не старостью — во всяком случае, не той же самой, что коснется нас всех, а какой-то другой, уверенной и благородной. Красная помада, вычищенные туфли на низком каблуке, всегда на низком, потому что «на шпильках преступника не догонишь, девочки» — все это так и говорило о том, насколько она хороша. Чёрт. Хотелось бы быть такой же в старости: опасно, дорого, и чтобы все понимали, что с этой женщиной лучше не шутить.

— Доброе утро, студенты, — произнесла она прохладно, положив папку на стол. Взгляд ее холодных голубых глаз прошелся по всем и, конечно же, зацепился за меня. Ее губы сомкнулись в тонкую полоску. — В том числе и те, кто предпочитает проводить время в коридорах.

Я изобразила вежливую улыбку, мол, что вы, не надо особого отношения.

Началась лекция.

«Теоретические основы криминалистической идентификации личности по признакам внешности. Система Бертильона и её эволюция».

Я честно попыталась слушать первые пять минут. Правда. Но когда она начала перечислять «антропометрические точки» и «морфологические индексы», мой мозг мягко отключился, как старый холодильник, который наконец решил, что ему пора на заслуженную пенсию. Слова плыли мимо, смысл расплывался, и я поймала себя на том, что рисую на полях тетради. Сначала это были какие-то чёрточки, потом сердечки, квадратики, — я штриховала их в шахматном порядке, — человечки, правда, больше похожие на жертв анорексии. Это занятие оказалось гораздо более увлекательным. Я тряхнула головой и попыталась вернуться. Вэнс как раз говорила про современные методы — 3D-сканирование, нейросети, сопоставление по морфотипам. Звучало круто, даже почти интересно. Но когда она начала объяснять математическую модель вероятности совпадения… Я снова утонула. Цифры, формулы — всё это было не моё. Я лучше понимала, когда можно потрогать, разобрать или понюхать.

— Мисс Моленз, — голос миссис Вэнс громом вернул меня в реальность, заставив обратить на себя внимание. — Поскольку вы явно заняты более важными делами на полях своей тетради, может быть, просветите нас, в чём главный недостаток системы Бертильона на практике?

Кто-то с задних рядов хихикнул, а Джейсон снова толкнул меня локтем, на этот раз с выражением лица, которое призывало думать быстрее, с одной стороны, а с другой выдавало его смертельное желание во что бы то ни стало насладиться тем, как мне придется выкручиваться. Мой взгляд отчаянно искал что-то, за что можно зацепиться, и ничего более весомого, чем глаза преподавательницы, я так и не нашла. Вот и смотрела прямо в них, не отводя взгляда.

— Главный недостаток в том, что она херня для идеальных условий, — сказала я спокойно. — Пока у тебя есть полный набор измерений и человек стоит ровно, как палка, всё работает. А в реальной жизни тело после смерти меняется. Знаете, трупы вздуваются, кости ломаются, ткани гниют. Плюс Бертильон не учитывал, что два разных человека могут иметь почти одинаковые пропорции. Короче говоря, в теории это ахуенная идея, но на практике люди нихрена не уникальные, профессор, и не статичные.

Вэнс подняла бровь. Академическая речь что ли не понравилась? Знаю я, как у меня с умением подбирать слова — примерно так же хорошо, как у моего среднего балла по теории. Оно как бы есть, но когда смотришь на него, хочется извиниться перед всеми и никогда больше не поднимать тему.

— Грубо, но… В целом, верно, — бросила мне Вэнс, как кость собачке. — Хотя я бы предпочла, чтобы вы использовали официальную терминологию, а не лексикон бездомных, мисс Моленз.

Лекция продолжалась с привычной для нее тягучестью, в которой мои мысли все так же тонули, превращаясь в нечто беспомощное и нуждающееся в спасении. Я всё больше думала не о занятии, — особенно после того, как включила диктофон на телефоне, — а о том, как бы загладить вину перед мисс Шеннон. Кофе как своеобразная коричневая замена белому флагу, — неплохая аллегория на то, что я сделала, когда решила поэксперементировать с вентилятором, — уже был куплен и шелестел в банке в сумке, так что оставалось решить, как подойти и что сказать. К несчастью, мои планы строились по известному принципу "и так сойдет", потому что за несколько минут ничего путного в мою голову так и не пришло.

После пары мой путь лежал к ней в кабинет с полным набором любого порядочного преступника: с повинной и взяткой в одной руке. Коридор был забит: кто-то орал про контрольную, кто-то пялился в телефон, а мне ничего не оставалось, кроме того, чтобы мысленно репетировать извинения. В голове крутилась мысль: если кофе не снимет её злость, придётся включать фирменное обаяние и, на крайняк, пообещать разобрать её ноутбук и почистить кулер. Ну, а что, я не гордая.

Кабинет 112. Дверь приоткрыта, но мне показалось, что за ними начинается портал в ад. Ад, состоящий из самого страшного, что существует на свете — признания вины, что, как известно, первый шаг к сроку. Но идти туда было нужно. Во-первых, вентилятор я действительно сломала, а во-вторых, не хотела выглядеть ненадежной дурой. Дурой — это да, но намерения-то были благие!

Мисс Шеннон сидела за столом и что-то писала настолько увлеченно, что даже не посмотрела в мою сторону, когда я вошла.

— Здравствуйте, — сказала я.

Ответа не последовало.

Кашлянула.

Снова тишина.

Что ж. Я поставила кофе к ней на край стола и подняла руки в знак капитуляции. Только теперь, кажется, ее внимание удалось привлечь достаточно, чтобы она перевела взгляд со своих записей сначала на жест моей доброй воли, затем на выражение моего полного поражения, а затем и в глаза. В них так и читались, наверное, мысли: от стыда до абсолютного нежелания его признавать, которое я и сама осознала только тогда, когда уже смотрела на ножку стула и видела приклеенную к ней жвачку, а не в глаза преподавательницы. Они заставляли чувствовать неприятную дрожь в костях, будто без ее очков мир лишался единственной защиты от того, чтобы покрыться инеем и впасть в анабиоз.

— Кофе, — буркнула я.— Эфиопия. Вы говорили, что любите светлую обжарку, давно ещё.

Молчание стало вязким, как дешевая ириска, и мои руки сами собой спрятались в карманах, будто бы не желая даже участвовать в том, что произойдет дальше. Единственным звуком осталась чиркающая ручка, пробежавшая еще пару строк, прежде чем женщина отложила блокнот и удостоила меня уставшего взгляда из-под круглых очков.

— Мисс Моленз, — отчеканила она с интонацией, достойной моего папы после тяжелой смены. — Какая неожиданность. Не изволите ли напомнить, за что вы меня подкупаете?

Свидетельство моего позора, — вентилятор, — стоял в углу кабинета, как жалобливая собачка, напоминая и мне, и всем остальным о том, что бывает, когда недостаточно хорошо рассчитываешь силу. Мисс Шеннон скользнула по нему взглядом, обдавая фирменным оледенением, и хмыкнула, оценивая не то ущерб, не то красоту моих извинений.

— И как это должно помочь исправить ситуацию? — спокойно спросила она.

— Ну, это хотя бы жест… Я же не совсем без головы, понимаю, что это ваша собственность, всё такое…

— Продолжайте, — Мисс Шеннон вопросительно выгнула бровь.

Я почувствовала, как внутри начинает закипать.

— Я не специально хотела вам навредить или испортить кабинет. Просто показала реальный метод, как можно снять отпечатки в нестандартных условиях. Это было… Наглядно. Да, я взяла вентилятор без спроса, но он же не сломался! Я его сейчас почищу, и всё будет как новенький. Даже лучше.

— То есть вы считаете, что главное, что он «не сломался»? — голос мисс Шеннон оставался ровным, но в нём уже звенел металл. — Мисс Моленз, вы ворвались в мой кабинет во время семинара, разобрали мою технику без разрешения и превратили учебное занятие в цирк. И теперь пытаетесь сказать мне, что это было «наглядно»?

Я переступила с ноги на ногу. Щёки начало жечь, жечь тем самым адским огнём из стыда и ярости.

— Я не превращала в цирк. Просто люди лучше запоминают, когда видят своими глазами. Теория без практики — это мёртвый груз. Я хотела, как лучше.

Мисс Шеннон откинулась на стуле и скрестила руки на груди.

— Люция, я жду.

Я молчала, глядя в сторону. Секунды тянулись, как расплавленная резина, и пахло от них так же мерзко.

— Извините, — наконец выдавила я сквозь зубы, но слово вышло сухим и колючим.

— За что именно? — мягко, но безжалостно уточнила она.

Я стиснула челюсти. Клещами, блин, вытаскивает.

— За то, что взяла вентилятор без разрешения… И за то, что устроила всё это на вашем семинаре, — процедила я. — Хотя метод реально рабочий, и если бы кто-то серьёзно отнёсся, а не начал хихикать…

— Люция, — устало прервала она.

— Ладно, — вздохнула я, сдаваясь. — Я облажалась. Не должна была трогать вашу технику и тем более использовать её для шоу. Это было неправильно.

Мисс Шеннон несколько секунд изучала моё лицо, будто проверяла, не вру ли я.

— Вы талантливая девушка, Моленз, — тихо сказала она. — У вас золотые руки и нестандартный ум. Но вы упорно отказываетесь учиться главному — ответственности и уважению к чужим границам. Я не собираюсь вас покрывать и дальше. После семинара в четверг останетесь и напишете работу, минимум на пять страниц, о рисках импульсивных действий при работе с вещественными доказательствами. С реальными кейсами.

Я кивнула, не поднимая взгляд, и стиснула зубы. Права ли она? Да, конечно, и трезвомыслящая часть меня, — та самая, которую я слушала предательски редко, — говорила, что это заслуженно. Но та же самая часть, что сегодня накричала на того идиота в коридоре, требовала не молчать и накричать в ответ. Руки сжались в кулаки так, что на ладонях остались отметины ногтей. Но кричать на преподавателя было себе дороже. Тем более, что объективно говоря, это моя вина.

Реальность заставила принять неизбежное, снять косуху, закатать рукава и присесть на корточки перед вентилятором. Он действительно выл, и выл низко, надсадно, с противным металлическим призвуком. Я открыла заднюю крышку, достала из сумки маленький набор отвёрток и принялась за работу. Руки двигались привычно, почти автоматически: проверить подшипник, снять старую смазку, нанести новую, подтянуть крепления. Всё это время я чувствовала на себе её взгляд.

Внутри клокотало нечто почти первобытное, злое, но где-то глубоко сидела неприятная, колючая иголка стыда. Отчасти именно поэтому работа шла быстро: мне хотелось отсюда уйти, уйти как можно скорее и как можно дальше. Через десять минут вентилятор заработал ровно, почти бесшумно. Я собрала крышку, вытерла руки о джинсы и встала.

— Готово. Теперь не будет орать по ночам.

Когда мисс Шеннон наконец кивнула, смерив взглядом меня и оценив работу, это значило, что можно уйти. Клянусь, в последний раз косуха надевалась с такой скоростью лет семь назад, когда папа впервые взял меня на стрельбище, и так же быстро мои ноги унесли меня прочь из кабинета. Находиться здесь означало чувствовать вину — кончиками пальцев, носа, да даже корнями волос! А коридор снаружи привычно шумел, позволяя выдохнуть гораздо спокойнее, встроившись в поток студентов, каждый из которых шел своей дорогой.

Среди привычного шума, топота ног и десятков голосов, каждый из которых спорил о чем-то своем, даже дышалось легче. Я шла на следующую лекцию, но руки все еще сжимались в кулаки, а маленький чертенок в душе нашептывал, что вообще-то моей вины в случившемся не так уж и много, что на следующие несколько ее лекций лучше не приходить. Куртку я застёгивала прямо на ходу и успела завернуть за угол, к лестнице, когда рядом с ухом раздалось:

— О, Моленз вылезла из кабинета живой! Шеннон тебя на перевоспитание не сдала?

Томас вальяжно прислонился к стене, жевал жвачку с видом главного призёра жизни. Два его кореша стояли рядом и угорали, как будто тут стендап. Его фирменная самодовольная улыбка сегодня особенно раздражала.

— Не до тебя, Томас, — буркнула я, не замедляя шаг.

— Да ладно, все уже знают, что ты там извинялась. Сара говорила, ты даже кофе мисс Шеннон принесла. Милашка! Что дальше? Цветы ей купишь?

Я сбавила шаг и обернулась. Внутри что-то щёлкнуло, неприятно так, настолько, что я оскалилась.

— Ты серьёзно, нет?

Томас пожал плечами.

— Просто удивлён, как быстро ты сдулась. Обычно всех поливаешь три дня подряд, а тут сразу «извините, я виновата» Даже мило.

— Отвали, — выдала я.

— Полегче, принцесса. Или только при папе такая дерзкая?

Всё, это уже перебор. Я подошла к нему вплотную.

— Ещё раз скажешь про моего отца, и я проверю, все ли у тебя зубы на месте.

— Ой-ой, страшно, — он распрямился, возвышаясь надо мной. — Ты в последнее время вообще неадекватная, Люция. Всех выносишь, преподов трясёшь, а как прижмут, так слёзы и кофе. Может, уже хватит строить из себя королеву?

Я не думала дальше ни секунды, и единственной мыслью, которая проскочила у меня в тот момент было то, что я наконец нашла, об кого почесать кулаки. Первый толчок — прямо в грудь, Томас врезался в стену. Он сразу толкнул меня в плечо, я пошатнулась.

— Ах ты...

Дальше всё как в замедленном кино. Я врезала ему по плечу, он схватил меня за воротник, потянул вниз. Я локтем ему в рёбра, он заорал и попытался скрутить мне руку. Мы оба впечатались в стену, кто-то из девчонок завизжал.

— Эй! Хватит, придурки! — Джейкоб влетел между нами, одной рукой оттолкнул Томаса, второй оттащил меня, как нашкодившего котёнка. — Совсем поехали?!

Я вырвалась, и моё дыхание стало злым и сбивчивым. Томас стоял рядом, красный, как рак, и такой же злой. Он потирал костяшки пальцев, я расплела хвост, чтобы собрать волосы заново и не выглядеть, как горстка пыли под кроватью.

— Она первая начала!

— Потому что ты тут распизделся!

— Вы оба идиоты, — Джейкоб встал между нами, как арбитр, и держал руки разведенными в стороны, чтобы мы не подрались вновь. — Ты реально не следишь за языком, а ты вообще не умеешь думать, Моленз. Если хотите подраться, то делайте это хотя бы на улице, пока не покалечили не только друг друга, но и кого-то поважнее.

— Сам идиот, — буркнули мы с Томасом почти одновременно.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, успокаиваясь. Затем Томас усмехнулся, криво, но уже без злости, а так, скорее оценивая, что случилось.

— Ладно, — он отошел от Джейкоба и отряхнул руки и штаны. — Может, я реально перегнул палку.

Я молчала, всё ещё вскипая внутри, и не удостоила его ответом. Про отца он сказал зря. Чёрт возьми, про что угодно мог бы сказать без проблем, но отца я ему не прощу. Руки всё ещё горели, и ноги сами нашли дополнительную опору на стене. Просто чтобы не врезать ему ещё раз.

— Пиво с меня, — добавил Томас. — Как насчёт того, чтобы выпить сегодня вечером? Или ты будешь продолжать дуться, как ребенок?

— Я за рулём, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин уходит, оставляя только усталость и легкое чувство стыда.

— Тогда… Тогда как насчёт вечеринки у Сары? Бухнём, как в старые добрые, и не будем размахивать кулаками. И, Моленз… Я зря это, про папу твоего.

— И я зря. Толкнула точно зря.

Кэмерон

После лекции Валентайна я как обычно старался исчезнуть. Спрятаться в толпе студентов, затаиться за углом, так, чтобы можно было сесть и в одиночестве прочитать что-нибудь. Сегодня это получилось не так хорошо, как могло бы.

— Рид! — раздался знакомый голос. — Рид, подожди!

За мной шла Хлоя, блондинка в розовой юбке и с огромными голубыми глазами, похожими на два теплых океана. Мы учились вместе уже второй год, но общались, мягко говоря, почти никак: иногда она здоровалась, я кивал в ответ, и на этом наша коммуникация обычно заканчивалась. Тем страннее то, что ей от меня было нужно нечто, о чем мне еще предстояло узнать. Она подошла ближе, перекладывая ремень сумки с одного плеча на другое. В руках у неё было то самое дурацкое бумажное приглашение, которое я уже видел у пары других ребят.

— Слушай… — она замялась, будто сама не была уверена, что делает. — В эти выходные у Сары вечеринка. Родители сваливают, дом большой, будет довольно спокойно. Ну… Относительно спокойно.

Я молчал, не зная, что сказать. В горле запершило, руки немного вспотели, и ощущение было почти таким же, как когда профессор предложил мне выступить на глазах у публики. Слишком много людей… Одна мысль об этом заставляла вжать голову в плечи чуть сильнее, будто это поможет занять чуть меньше места.

— Я знаю, ты не особо ходишь на такие тусовки, — продолжила Хлоя чуть быстрее и сбивчивее, от чего ее голос напоминал птичью трель. — Но ты всегда один. Сидишь то в библиотеке, то в лаборатории, то где-то в углу. И мне… Мне, если честно, немного грустно на это смотреть. Ты нормальный парень, симпатичный, умный. И, наверное, было бы круто, если бы ты иногда выбирался к людям.

Она протянула мне приглашение, и я автоматически взял листок. С него мне улыбался котенок с рожками, и это показалось одновременно зловещим и милым.

— Я не… — начал я, но голос предательски дрогнул. Я сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу, хотя они разлетались, как молекулы при нагреве. — Я не… То есть я…

Хлоя смотрела на меня с недоумением, и под ее взглядом я почувствовал себя щенком. Руки сами собой потянулись ко рту, чтобы привычно вложить в него ногти, хотя я сотню раз ругал себя за эту привычку. Рука вдруг так сжала листок с приглашением, что добродушный котенок начал злобно хмуриться.

— Рид, — мягко позвала Хлоя, — Если ты откажешься, ничего плохого не произойдет. Но если согласишься, будет здорово. Никто не просит задерживаться до утра. Прийди, посиди с нами часик и если не понравится, ты уйдешь.

— Я…— я снова попытался сказать хоть что-то стоящее, но голос снова подвёл, став выше, чем следует. — Я… Я подумаю.

Хлоя выдохнула, будто сама не дышала с полминуты. Уголки ее губ дрогнули в улыбке, сорвав с себя вздох облегчения.

— Ну и отлично! Будет весело, обещаю!

Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. Она помахала мне рукой и растворилась в потоке студентов, а я остался стоять посреди коридора, сжимая в потной ладони кусок бумаги с нарисованным котенком.

«Ошибка», — раздался голос в голове. — «Ты ошибся. Нельзя давать людям ложную надежду. Ты лабораторный планктон, который не любит людей, и это нормально». Но почему-то это «нормально», то самое «нормально», которое столько раз оберегало меня от разочарований, сегодня звучало как приговор. Может быть, сказывался позитивный настрой Хлои? Меня ведь никто не обижал, но… Они всегда были другими, слишком яркими, эти люди. А я оставался мотыльком, которому, может, и нравится наблюдать за ними, но я никогда не подлетел бы так близко, чтобы обжечься.

Холодный воздух ударил в лицо, когда я толкнул тяжелую дверь университета, и я с благодарностью натянул капюшон глубже, почти закрывая глаза. Шел я считая трещины на асфальте. Одна, две, три… Цифры успокаивали меня, позволяли переключить внимание на что-то более понятное, чем вся жизнь. Валентайн, Хлоя — все сегодня хотели от меня невозможного. Цифры всегда были якорями реальности. С их же помощью я считал остановки до дома, ступени в подъезде с облезшей штукатуркой. Четыре, пять, шесть.

Я поднялся на третий этаж, стараясь не смотреть на лопнувшую лампочку на потолке второго. Наша серая коробка была такой же, как все остальные в этом районе, и отличал ее от других только вечный удушливый запах одеколона, которым кто-то вечно душился с особым энтузиазмом. Ключ в замке повернулся с привычным скрежетом. Дверь вечно заедало, и я научился дёргать ее чуть вверх, чтобы язычок вошёл в паз.

И тут я услышал это. Тонкий, сдавленный стон, вслед за которым последовал скрип пружин старого дивана. Потом был другой стон, мужской и хриплый.

Мама была дома. И не одна. Дверь в ее комнату была приоткрыта, и звуки доносились отчётливо, как из плохо изолированной лаборатории.

Я тихо, насколько это было возможно, прикрыл за собой входную дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко. Снял ботинки, поставил их рядом с её туфлями на шпильке — сегодня розовые, вчера были чёрные, позавчера красные. У мамы была слабость к ярким цветам, особенно когда она хотела кому-то понравиться.

Кухня встретила меня тусклым светом единственной лампочки над раковиной. Я открыл холодильник и заглянул внутрь, надеясь на чудо. Но чуда не произошло. На средней полке стояла полуторалитровая бутылка с мутной водой, в которой плавал полузабытый, съёжившийся кусок лимона. На нижней всё ещё располагался пакет молока, который я открывал ещё в понедельник, и который, судя по запаху, уже превратился в нечто, способное породить новые формы жизни. В дверце валялись пара шприцов и полупустая пачка кетчупа.

Мышь повесилась. Хотя нет, даже мышь бы не выбрала это место.

Я вздохнул и закрыл холодильник. Желудок предательски буркнул, напоминая, что последний раз я ел вчера вечером — половину бутерброда с сыром, который одолжил у Майка (или Марка, я снова не запомнил). Открыл холодильник снова. Заметил лоток с яйцами, который спрятался в углу нижней полки. Одно из них треснуло, но мне показалось, что в этом нет ничего страшного. Я взял его, чувствуя, как скорлупа приятно холодила ладонь.

Яйцо. Универсальный белок, источник незаменимых аминокислот, идеальный строительный материал для клеток. Я мог бы просто сварить его вкрутую, посолить и съесть стоя, у раковины, как делал уже сотню раз до этого.

Я посмотрел на закрытую дверь в комнату матери. Скрип дивана прекратился, теперь оттуда доносились приглушённые голоса. Они о чём-то говорили, тихо, почти шёпотом.

Я взял еще два других яйца. Целых, ровных, с гладкой скорлупой. О маме нужно было позаботиться.

— Я пожалею об этом, — пробормотал я, уже доставая сковородку.

Я разбил первое яйцо о край сковородки. Желток растёкся по горячей поверхности, шипя и пузырясь. Запах жареного белка быстро заполнил маленькую кухню, перебивая запах сырости.

Вдруг послышались шаги. Легкие, босые, и дверь даже не скрипнула, чтобы предупредить меня. Мама. Она стояла, опере

вшись спиной на стену, в розовом шелковом халатике, который считала сексуальным, несмотря на потрепанные кружевные манжеты. Ей было тридцать шесть, но она всегда выглядела моложе. Невысокая, хрупкая блондинка с огромными карими глазами, настоящий возраст которой с трудом угадывался ее ухажерами. На ее губах блестела помада, будто она их только что подкрасилась.

— Кэмерон, — сказала она, и в ее голосе звучали только злость и разочарование. — Ты серьезно? Разве ты не должен быть на парах? Или в библиотеке? Или, ну, где-нибудь, но не здесь?

— Лекции закончились, — тихо ответил я. — Я не знал, что ты не одна.

Мама подошла ко мне с видом налоговой инспекции и брезгливо посмотрела на яичницу. Та ответила ей бурлением масла и легким почернением по краям.

— Конечно ты не знал, — обиженно фыркнула она, скрестив руки на груди. — Ты вообще ничего не знаешь о моей жизни! А ведь мог бы хоть иногда думать не только о себе.

Я хотел ответить, что пришел к себе домой, что я голоден, что имею право здесь находиться, но слова застряли где-то глубоко в горле. Я перевел взгляд на маму. Та лениво качнула бёдрами, отодвигая меня от конфорки, и выключила её.

— Боже, только не говори, что ты готовишь для меня эту гадость! — она развела руками. — Герберт водил меня в «Ла Верьер» на Пятой улице. Это такой ресторан, такой ресторан! И там подают такие чудесные устрицы. Не то, что это недоразумение. Мы сидели у окна, и он держал меня за руку. Прямо через стол.

— Я хотел приготовить это для себя, — сказал я, но мама не слушала.

— А теперь я прихожу домой и что вижу? Что мой взрослый сын стоит здесь и жарит яичницу вместо того, чтобы за двадцать один год хоть раз отжарить девушку. Хотя бы самую захудалую!

— Нет у меня девушки…

— Я заметила, видишь ли, у меня еще есть глаза. Ты вообще видел себя со стороны? Сутулишься весь, ходишь в своих безразмерных толстовках, молчишь постоянно. Ты же красивый, Кэмерон! Красивый и высокий, как твой отец. Что тебе мешает быть хотя бы чуть-чуть поувереннее?

Она оттолкнулась от края тумбы и подошла к столу. Там, в стеклянной вазе, лежало сморщенное яблоко, которое она покрутила в пальцах и положила на место, брезгливо поморщившись.

— Герберту двадцать восемь, — сказала мама вкрадчиво и мечтательно. — Он моложе меня, но он настоящий мужчина. Он не сидит, как улитка, в дурацких книжках, а живет настоящую жизнь!

Я едва удержался от усмешки. Настоящие мужчины менялись у нее так часто, что я их уже не считал. Кажется, этого у нее не было еще на той неделе.

— Я рад за него, — буркнул я, снова включив конфорку.

— И не надо так со мной разговаривать, — вдруг резко заметила мама. — Я тебе, между прочим, не какая-нибудь подружка.

Я не ответил. Всё моё внимание было приковано к сковородке, масло на которой снова оживало, чтобы наконец допечь желток до нужной консистенции. За двадцать один год я так и не понял, когда она хочет быть другом, а когда пытается строить из себя мою мать. Это, пожалуй, оставалось одной из немногих логических загадок, которые у меня не было энтузиазма решать.

— Слушай, — она внезапно стала серьезнее, но в глазах всё ещё плясали чертики. — Ты только… Ты же не будешь болтаться дома в эти выходные? Герберт приедет ко мне. И, э-э… Он не знает про тебя.

Я молча переложил яичницу на холодную тарелку. Желток перестал дрожать и начал затягиваться белой плёнкой.

— Я не прошу тебя врать, — поспешно добавила она, заметив моё молчание. — Просто… Я сказала ему, что мне двадцать восемь и что я живу одна. Если ты появишься в своей нелепой толстовке, он посчитает в уме, и я буду выглядеть как мать-подросток. А он любит молодых, понимаешь? Лёгких. Без… Обременений.

Мать-подросток. Я достал вилку, проверив, чтобы та оказалась чистой. Откровенно говоря, я не знал, как «настоящие мужчины» должны реагировать на такое. Но между мной и Гербертом была не такая большая разница в возрасте. Мама всегда говорила «обременение», когда хотела, чтобы я исчез, и, наверное, это было правильно. Она потратила на меня молодость и теперь стремилась наладить личную жизнь.

Я посмотрел на неё. На её сияющее лицо, на розовый шёлк, на то, как легко она стирала меня из собственной жизни, словно неудачную формулу в черновике. Статистическая вероятность того, что у меня есть кто-то, к кому можно пойти в гости, стремилась к нулю. Но объяснять ей это было бессмысленно. Она бы просто расстроилась, а потом обвинила меня в том, что я порчу ей настроение. Денег на хостел, как несколько раз до этого, тоже не оказалось. Но в кармане все еще лежала бумажка с нарисованным котенком.

— Хорошо, — сказал я, и голос на этот раз не дрогнул. — Я уеду.

— О, отлично! — она тут же просияла и чмокнула меня в щёку. Помада оставила липкий след. — Ты у меня умный мальчик. Я знала, что ты поймёшь.

Она развернулась и упорхнула обратно в коридор. Через минуту послышался звук закрывающейся двери в её комнату, а затем приглушённые звуки джаза, который она включила, чтобы создать «атмосферу».

Глава 3

Люция

— Да блять! — я со всего маху шлёпнула ладонью по столу, и стаканчики подпрыгнули, расплескав пиво. — Это был договорной шарик! Он кривой!

— Да просто у тебя руки кривые! — заржал Томас, откидываясь на диване и хлопая себя по ляжкам.

— Заткнись, ты вообще два раза мимо стола кинул! — Хлоя ткнула его локтем, но сама уже хохотала так, что слёзы текли по щекам.

— А остальные-то в стол, а не в стену! — возмутился он. — А она в стену! В стену, блять!

Сара тем временем уже стояла на коленях у стола, сжимая в руках свой шарик, как священник реликвию. Её глаза горели азартом.

— Смотрите и учитесь, дети, — провозгласила она. — Как надо закрывать игру.

Шарик полетел медленно, почти лениво, как будто ему самому было лень долетать. И — бац! — прямо в последний стакан. Пиво расплескалось, окатив пальцы Сары, но она уже визжала от восторга, вскакивая на ноги.

— Есть! На четыре очка, суки!

Её напарник, Маркус, отсалютовал мне полупустой бутылкой пива и подмигнул.

— Не расстраивайся, Моленз. Кому-то же надо проигрывать, чтобы мы чувствовали себя богами.

— Ой, да пошёл ты, — фыркнула я, но губы уже расползались в улыбке.

Проиграли. На четыре очка. Четыре очка в бирпонге — это не просто поражение, а самый настоящий разгром! Но здесь, под такой грохот музыки, что аж уши грозили отвалиться, было плевать. Мы все смеялись. Томас хохотал так, что его лицо стало свекольным, а Хлоя повисла на мне, уткнувшись носом в плечо. Ее пушистые кудри щекотали мне лицо и, черт возьми, в такой компании любой проигрыш ощущается таким же грандиозным, как победа.

— Ну что, героиня дня, — Сара протянула мне наш последний стаканчик с пивом. — По правилам пьешь ты.

— По правилам, пью я, — согласилась я, поднимая его как тост. — Помянем мою меткость.

Пиво было тёплым и отдавало пеной. Я выпила залпом, не поморщившись, и перевернула стаканчик вверх дном, с грохотом опустив его на стол. Все зааплодировали, как будто я только что выиграла Олимпиаду, а не слила командный зачёт.

— Красиво! — Хлоя пихнула меня в бок. — Вот за это я тебя и люблю. Умеешь проигрывать.

— Не умею, — честно призналась я. — Просто сейчас мне похуй.

— Это потому что ты уже пьяная? — Сара прищурилась.

— А кто меня знает? Может потому что такой как ты проиграть не стыдно.

Кто-то включил новый трек, и по комнате прокатился одобрительный вой. Сара потащила меня за руку в центр оживленной гостиной, и я не сопротивлялась. Тело само ловило ритм, плечи расслаблялись, и я даже вспомнила пару движений посложнее, встав на руки под возгласы толпы. Кто-то танцевал неподалеку, размахивая руками, как ветряная мельница, и мы чуть было не ударили друг друга. У открытого окна целовалась парочка, не обращая внимания ни на то, что на улице уже был почти минус, ни на курящего рядом Джейкоба. У него, впрочем, тоже были куда более интересные дела. Он рассказывал кому-то очередную наверняка занимательную историю. Я увидела, как его собеседник вдруг захлопал глазами и попятился — видимо, Джейкоб снова дошёл до той части, где он «почти попал в тюрьму».

Я еще немного потрепалась с ребятами. Кто-то подходил просто поздороваться, а кто-то приносил с собой самое вкусное: свежие сплетни. Оказывается, какой-то старый препод из числа биологов, — еще и фамилия какая романтичная, Валентайн! — сейчас рвёт на себе волосы и, кажется, начинает ненавидеть женщин! Еще и почему! Один из его студентов женился и опрокинул его с какой-то скучной конференцией. Я подумала, что нужно будет предупредить Хлою на случай, если он правда начнет придираться ко всей женской части потока. Другого преподавателя застукали в машине со студенткой, а кто-то нашел крутую работу и теперь всем хвастался, что он настоящий диджей, а кто-то просто предлагал потанцевать. Вечеринка шла своим ходом. Сидящая на лестнице девушка протянула мне бокал чего-то ядерно-синего, что оказалось водкой с каким-то немыслимым количеством блю кюрасао.

— Люция! — раздался знакомый голос, и я обернулась.

Ко мне сквозь толпу пробирался огромный, как медведь, парень с татуировкой на шее. Контраст между накаченным телом и широкой улыбкой делал его похожим на питбуля. Я не видела его месяца три, не меньше. Выглядел он отлично: загорелый, довольный, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, под которой угадывались рельефные мышцы.

— Декс! — воскликнула я и дала загрести себя в медвежьи объятия.

— Сто лет тебя не видел, Моленз, — пробасил он мне куда-то в макушку. — Всё такая же тощая злюка?

— А ты всё такой же большой и наглый, — хмыкнула я. — Какого чёрта не звонил?

— Работа, дела, — ответил он. — Но я не просто так! Смотри.

Он всунул мне в руки телефон, на экране которого красовалась фотография гигантского черно-коричневого пса. Он смотрел в камеру ярко-голубыми глазами и держал в слюнявой пасти что-то подозрительно похожее на носок. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что к чему.

— Это тот щенок? — уточнила я, вглядываясь. — Которого мы тебе дарили?

— Он самый! — гордо подтвердил Декс. — Вырос, как конь, ты глянь! Умный зараза, и привередливый, как чёрт. Он жрет как стая волков, причём корм только одной марки! И как только в доме никого нет — так он сразу в комод за носками лезет. Все носки мне сгрыз! Но я его почти отучил. Почти.

— Боже, какой он здоровый! — я прыснула от смеха. — Как зовут хоть?

— Плутон. И он, между прочим, меня с девушкой познакомил.

— Это как? — я вскинула брови. — Он ей носки твои как подарки таскал?

— Ну почти, — засмеялся Декс. — Мы гуляли в парке, когда он сорвался с поводка. Я погнал за ним, а он налетел на нее и как давай облизывать! Ну, слово за слово… Эрика, кстати, работает в тату-салоне. Так что если ты наконец надумаешь набить себе что-нибудь приличное, то ты знаешь, кому звонить. Скажешь, что от меня, и она сделает тебе аккуратно. Может, даже без очереди.

— А ты, я смотрю, времени зря не терял, — я ухмыльнулась, но внутри что-то неприятно кольнуло.

— Стараюсь, — он подмигнул. — Она хорошая. Красивая, лучше любой модели. И кофе варит так, что я забыл, как выглядит растворимый.

— Ну, если из-за кофе ты готов жениться, то это точно любовь.

Декс рассмеялся, хлопнув меня по плечу. Я улыбалась, конечно, но чувствовала, как хорошее настроение медленно, но верно сползает куда-то вниз. С Хлоей его теперь знакомить не получится. Я, конечно, могла бы пошутить, мол, будет ей татуировка вместо парня, но это не то. Совсем не то. Я не успела ни додумать эту мысль, ни вставить слово, когда рядом материализовалась Сара и вцепилась мне в локоть.

— Так, всё, хватит киснуть, — сказала она, потянув меня в сторону лестницы. — Мы собираем народ в спальне, будем играть в «Правду или Действие». Ты тоже не отставай, — она кивнула Дексу. — И не вздумайте отказываться! Моленз, ты в прошлый раз сдрейфила, я помню.

— У меня были дела, — ответила я. У меня и тогда никаких дел не было, на самом деле. Я просто не хотела отвечать на вопросы про одного мудака, имя которого до сих пор отдавало в памяти чем-то неудачливым и приторно сладким.

— Короче, идёшь. Там уже Джейкоб, и я ищу Хлою. Томас отпал. Он, кажется, решил, что он бармен, и теперь спит на ступеньках в обнимку с бутылкой блю кюрасао.

Я обернулась через плечо. Точно. На лестнице, полусидя-полулёжа, привалившись спиной к перилам, раскинулся Томас. Глаза закрыты, рот приоткрыт, а в руке он сжимал пластиковый стакан, из которого на ковёр медленно стекала синяя лужица. Кто-то из проходящих сфотографировал его со вспышкой, и Томас даже не пошевелился.

— Животное, — с уважением сказала я.

— Ага, — согласилась Сара. — Настоящая легенда. Идём.

Хлою мы заметили в дверях кухни. Она стояла, прижимая к груди пустой стаканчик, и что-то сбивчиво говорила, с той самой интонацией, которую я знала слишком хорошо. Так она разговаривала, когда нервничала. Её собеседника я сначала не увидела. Он сидел за барной стойкой, в самом углу, сгорбившись над чем-то. Хлоя сделала шаг ближе, потом ещё один, наклонила голову, будто пытаясь заглянуть ему в лицо. И тут я его разглядела.

Парень был худой, как палка. В серой толстовке, капюшон которой был натянут почти до бровей. Он сидел на высоком стуле, поджав одну ногу, и, — я не поверила своим глазам, — читал. Читал! В разгар вечеринки, с грохочущей музыкой, с орущими людьми, с кучей алкоголя и танцами, этот придурок сидел на кухне и листал какую-то книгу. Не телефон, не соцсети, а самую настоящую бумажную книгу.

Я прищурилась. Кажется, я где-то его видела, но, если честно, так и не поняла, где. Зато поняла другое: если моё кудрявое солнце захочет привлечь это недоразумение к нам, то мы будем не играть, а наблюдать за ее страданиями по всем страждущим.

— Хлоя, не надо, — я мягко потянула ее за плечо.

— Ой, Люция! Мы тут просто… Я спросила у Кэмерона, как ему вечеринка. А он… — она перевела взгляд на парня, но тот лишь сильнее натянул капюшон на глаза. — …он рассказывал мне про книгу. Давай позовем его с собой.

— Всё в порядке, — отозвался этот гений конспирации. — Как ты уже могла заметить… Книга правда интересная, и я не против.

Надо же. Оно еще и говорит.

— Вот видишь, — я повторила свой жест, на этот раз чуть решительнее. — Нормально ему. Пойдем, пока он не начал распространять свою плесень еще и на нас.

— Вообще-то это немного не так работает, но ладно, — улыбнулась Хлоя.

— А ты про человеческую ничего не знаешь. А он вон, выглядит как носитель. Прирастешь следом за ним к стулу и будешь книжки читать, пока все веселятся. Тебе оно надо?

В спальне уже было тесно. Сара скинула на пол подушки, кто-то притащил плед, и вся компания устроилась в круг на полу, как в детском лагере, только с пивом и сигаретами. Джейкоб сидел, скрестив ноги, и что-то втирал Дексу про свой последний «почти арест», размахивая руками так, что чуть не сбил с тумбы бокал. Декс слушал, кивая, и периодически вставлял: «Ну ты даёшь». Хлоя села рядом со мной.

— Правила простые, — Сара взяла пустую бутылку из-под пива и покрутила её в руках. — Крутим, на кого покажет — тот и отвечает. Правда или действие. Отказ — глоток из «штрафного». Кто первый напьется, тот и главный лох.

Она же первая и крутанула бутылку. Та провернулась несколько раз и указала на Джейкоба.

— Правда, — сразу выбрал он.

— Скучно, — фыркнула Сара. — Ладно. Сколько раз ты говорил девушке «я тебя люблю», чтобы затащить её в постель?

Джейкоб притворно задумался, почесав подбородок.

— Честно? Дважды. И оба раза это была одна и та же девушка.

— Фу-у-у, — протянула Хлоя. — Это грустно.

— Это жизнь, — пожал плечами Джейкоб. — Теперь моя очередь.

Бутылка совершила свое второе вращение и, сверкнув этикеткой, остановилась. Теперь жертвой стала уже сама Сара.

— Действие, — сказала она.

— Отлично, — Джейкоб хлопнул в ладоши. — Сними с себя носок, надень на руку и разговаривай с ним до конца игры, как с куклой.

Сара закатила глаза, но носок вскоре оказался на ее ладони. Хлоя даже нашла где-то на полу розовый фломастер и пририсовала ему две точки вместо глаз, хихикая, как нашкодившая школьница.

— Он дурак, да? — спросила Сара у своего нового друга.

— Дурак, — подтвердила кукла. — Дуралей и придурок.

— Образцовый, — гордо подтвердил Джейкоб.

Так, слово за слово, вопрос за вопросом и ответ за ответом мы все больше узнавали друг о друге. Так, Декс, оказывается, пару лет назад снимался в каком-то третьесортном ролике для рекламы, Хлоя хочет когда-нибудь полезть в горы, но боится высоты. А мне пришлось не только сознаться в том, что в детстве я не знала слова «нет» от матери или отца, но и поцеловаться с Джейкобом. Но когда бутылка указала на меня в третий раз за игру, на лице Джейкоба застыла похабная ухмылочка.

— Действие, — я сделала глоток пива из банки.

— Моленз, — многозначительно протянул он. — Ты же у нас свободная женщина, да?

— Ну типа того, — хмыкнула я. — Только девушка твоя не одобрит, если мы переспим.

— Нужна ты мне! — он отмахнулся. — Я всё думаю, может ты злая такая потому что тебе не дает никто? Есть у меня на примете один. Видела того очкарика на кухне?

— Ну нет, — я нахмурилась. — Даже не думай. Сара, тащи коньяк, не буду я с ним спать.

— А тебе никто и не предлагал с ним спать, — заметила та, лениво растягивая слова. — Но раз у тебя такая реакция, значит тема животрепещущая.

— Заткнись, — буркнула я.

— Нет, ну правда, — Джейкоб повернулся ко мне всем телом, и в его глазах зажглись азартные искорки. — Что ты взъелась? Я же пошутил. Или у тебя после Ричарда никого так и не было?

На мгновение в комнате стало тише. Даже музыка, казалось, угасла, давая каждому услышать, как стучит в висках мое сердце. В груди задымилось тихое, жгучее раздражение. Одно дело — когда подкалывал Томас, но совсем другое — Джейкоб, который знал меня не первый год и прекрасно знал, куда бьёт. В случай, за который мне до сих пор чертовски стыдно. Я даже пожалела, что именно у него на коленях ревела в тот самый последний раз.

— А тебе-то что? Следишь за моей личной жизнью, как за сериалом?

— А она есть? — деланно удивился он.

— Уж побольше, чем у некоторых.

Хлоя, сидевшая рядом со мной, напряглась. Я чувствовала это даже не глядя: её плечо стало каменным, а пальцы, сжимавшие стаканчик, побелели. Стало даже приятно, и я нашла пальцами ее руку.

— Отстаньте от неё, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не хочет — не надо. Это же игра, а не допрос.

— Ой, ну конечно, — Сара закатила глаза. — А кто час назад носился с этим очкариком, как с писаной торбой? «Кэмерон, а как тебе вечеринка? Кэмерон, а что ты читаешь?» — она изобразила голос Хлои, скривив губы. — Ты сама его сюда притащила, так пусть хоть что-то делает, а не сидит на кухне, как привидение.

— Я не притаскивала! — вспыхнула Хлоя. — Я просто пригласила, потому что он всегда один! Потому что ему, может быть, тоже хочется побыть с людьми, а не торчать в библиотеке до ночи!

— Вот и будет с людьми, — Джейкоб кивнул в мою сторону. — С самыми лучшими.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — я тяжело выдохнула. — Чтобы я поцеловалась с ним ради вашего ржача?

— Нет, — заявил он с видом короля. — Я предлагаю тебе сделку, Моленз. Три месяца. Ты встречаешься с ним минимум три месяца. Не просто спишь, а изображаешь с ним пару. Ходишь на свидания, держишься за ручки, всё такое. Ты же сама говоришь, что для тебя нет ничего невозможного. Так докажи. Возьми и влюби в себя девственно чистого ботаника.

— А если я откажусь? — я даже не пыталась скрыть, насколько дурацкой мне кажется эта идея.

— Тогда не получишь билет на концерт. Как тебе билет на Bring me the Horizon, если продержишься до конца семестра?

— Что? — я моргнула, не веря своим ушам.

— Билет на Bring me the Horizon, — повторил Джейкоб, как будто я не расслышала. — Ты же хотела попасть на их концерт. Они приезжают в апреле, в Мэдисон-сквер-гарден.У меня друг работает на всяких концертных площадках, так что я знаю. Билеты, кстати, уже почти раскуплены, но кое-что достать можно.

— Это будет стоить целое состояние, — медленно произнесла я, потому что мозг отказывался обрабатывать услышанное.

— Ну, мы скинемся, — пожала плечами Сара. — Если, конечно, ты не сольёшься раньше времени.

— А если сольётся он? — я вскинула бровь, пытаясь скрыть, как сильно забилось сердце.

— Тогда ты тоже проиграла, — Джейкоб развёл руками. — Потому что это твоя задача — сделать так, чтбы он не слился. Ты же у нас мастерица очаровывать.

— Это манипуляция, — вмешалась Хлоя, и голос у неё был такой, будто она вот-вот заплачет. — Это жестоко! Кэмерон не игрушка!

— А кто говорил, что он игрушка? — Сара даже не посмотрела на неё. — Мы просто предлагаем Люции проверить, так ли она хороша, как о себе думает. Или, может быть, после Ричарда она растеряла хватку?

Ричард. Это имя до сих пор ощущалось, как пощечина. Я медленно, слишком медленно выдохнула, одарив Сару неприязненным взглядом. Мне захотелось разбить что-нибудь, но вокруг были только стаканчики, бутылки и лица друзей. Я почувствовала, как Хлоя положила свои руки мне на плечи. Слёзы, в которых горя было столько же, сколько и алкоголя, выступили на глазах и втянулись обратно.

— Ты переходишь черту, — сказала я, и это спокойствие стоило мне больше, чем можно было признать.

— Прости, — Сара вскинула руки, но в ее голосе не было ни капли извинений. — Но ты просто знаешь, что я права. Ты растеряла хватку, Моленз. И просто боишься признаться себе в том, что способна на что-то, кроме того, чтобы страдать по бывшему.

— Да пошла ты!

Я вскочила на ноги. Хлоя попыталась удержать меня за руку, но я вырвалась. В ушах шумело, и этот шум был громче музыки, громче смеха, громче всего, что происходило в этом чёртовом доме.

— Отлично, — выдохнула я, сама не веря в то, что говорю. — Три месяца. Считайте с сегодняшнего дня.

— Люция, не надо! — Хлоя поднялась следом. — Ты не обязана! Ты не понимаешь, что делаешь!

— Всё я понимаю, — фыркнула я в ответ. — Вообще всё!

Кэмерон

Кажется, я провел на кухне весь вечер. В гостиной я бы не выжил: слишком много танцующих тел, криков и алкоголя. Хаос в их движениях сковывал мою собственную, надо сказать, немногочисленную смелость. Кухня же была транзитной зоной: здесь брали выпить, смеялись слишком громко, случайно задевали плечом и убегали дальше, в тепло общего веселья. Здесь никто не оставался надолго. Это было хорошо. В какой-то момент мне даже показалось, что это место похоже на читальный зал, если не обращать внимания на крики, смех и музыку. Учебник я достал не сразу. Сначала просто сидел, положив руки на колени, и прислушивался к дому. Где-то в гостиной уже орали песню, кто-то уронил что-то стеклянное, и раздался дружный взрыв хохота. Наверху, судя по звукам, кто-то прыгал или танцевал так, что пол вздрагивал.

Я не любил такие места. Вернее даже не так — я не умел в них находиться. Вокруг было слишком много звуков, движений, людей, и от этого хаоса я забывал, куда деть руки. Проще было смотреть в книгу или в телефон. Хотя его я намеренно оставил в кармане куртки, чтобы выглядеть как все. Хотя на меня всё равно никто не смотрел.

Открыл учебник на странице с закладкой и сразу почувствовал прилив спокойствия. Буквы привычно складывались в слова, но смысл неумолимо куда-то ускользал. Мысли то и дело возвращались туда, к матери, к причине, по которой мне нельзя сегодня возвращаться домой. Я не знал этого Герберта и знать не хотел. Но его присутствие, даже заочное, одновременно действовало на нервы и заставляло что-то внутри предательски сжаться. Она потратила на меня всю свою молодость… Я не могу стать плохим сыном.

В голове разворачивался план того, как именно мне задержаться на ночь. Может, притвориться пьяным? Эта мысль пришла, пока я смотрел на свою банку пива, которую взял, потому что сок давно кончился. Если я «усну» где-нибудь на диване или в кресле, меня не выгонят. Люди на вечеринках часто засыпают. Это нормально. Так можно остаться на ночь, не объясняя никому, почему я не могу вернуться домой.

Хлоя отвлекла меня ненадолго, и я даже почти забыл о том, зачем именно она приходила. Что-то говорила, как и все здесь, и, кажется, собиралась вовлечь меня в какую-то игру. Где-то в душе я остался ей глубоко благодарен, но знал, что места мне там на самом деле не было. Особенно ясно это дала понять та самая девушка, на которую я в тот раз пролил кофе. Кофта уже другая. Это хорошо. Хотя, конечно, кто будет носить испорченную кофту на вечеринку? Или она могла ее постирать… Я чуть придвинул книгу ближе, всем видом показывая, насколько занят, и они, к счастью, ушли.

Я сделал ещё глоток; маленький, почти символический. Потом ещё один. Во рту стало приторно-сладко, но согрелось в груди, позволяя отвлечься. Я закрыл учебник и положил его перед собой, как баррикаду. Если кто-то подойдёт, то увидит книгу и, может быть, решит, что я занят.

Где-то в глубине дома снова кто-то заорал. Кажется, обсуждали чьё-то эпичное падение с лестницы, но я не вслушивался. Руки едва заметно подрагивали, вынуждая сделать еще глоток пива. Затем ещё один. Пальцы сами собой потянулись в упаковку чипсов. Вытер их о брючину, чтобы не пачкать страницы. Глубокий вдох помог снова найти силы, чтобы сосредоточиться на чтении, и я окончательно пропал из этого мира. Буквы, строки, слова, предложения — наука увлекала меня, была моей колыбелью. Здесь можно было ни о чем не беспокоиться и потерять счёт времени.

***

— Рид! Эй, Рид!

Я не сразу понял, что кто-то обращается именно ко мне. Голос звучал на переферии сознания, далёкий и мутный. Я продолжил читать, потому что скорее всего кто-то правда встретил моего однофамильца. На всякий случай сильнее вцепился пальцами в книгу, как в своё единственное спасение, надеясь, что голос уйдёт. Тот, однако, уходить не собирался.

— Оглох что ли? Книжку-то хоть вверх ногами не держишь?

Кто-то резко, без предупреждения выдернул учебник у меня из рук. Я дёрнулся, как от удара, и поднял глаза. Образ девушки, стоявшей передо мной, всплыл в голове сразу. Это она. Та самая, с кофе несколько дней назад. Разум предательски завис на единственной мысли: она пришла мстить. Конечно, пришла. Страх поднялся где-то из глубин живота, холодный и детский. Я старался не смотреть на то, как она вертит мой учебник в руках. Взгляд не слушался, и я невольно отметил, что черный лак на некоторых ее пальцах небрежно слез.

— Эй… — голос предательски дрогнул. — Это моё, отдай.

— Расслабься, не украду, — отмахнулась девушка, но учебник так и не вернула. — Что это вообще?

— Я… — я попытался встать, но она уже села на край стола так, будто он принадлежал ей, с ленивой, хищной даже после алкоголя грацией. — Это молекулярная биология, и… Что-то случилось?

— Случилось, — хмыкнула она. — Случилось то, что ты сидишь тут, как будто это твоя территория, и даже не предложил девушке выпить. Посоветуй что-нибудь неядовитое, чтобы утром голова не трещала.

Последняя фраза звучала так, будто мы сто лет знакомы. Я так и не понял, серьезно она сейчас говорит или шутит. Её тон был настолько лёгким, что его можно было счесть за чистой воды дружелюбие, но в глазах читалось нечто острое. Я бы даже сказал, насмешливое. На короткое мгновение я растерялся, думая, что сказать. Извиниться снова? А за что? Или, может, стоило попытаться отобрать книгу… Пальцы несколько раз сжались в кулаки, словно проверяя, живой ли я вообще.

— Всё, что не содержит алкоголя, они уже выпили, — буркнул я. — Но я могу сделать тебе чай, если хочешь.

— Чай, — она закатила глаза. — Ты как будто правда на вечеринках не был ни разу в жизни. Чай — это для чего-то другого, скучного. Твоё?

И, не дожидаясь больше ни секунды, девушка вытащила из-под моего локтя банку пива. Уверенный глоток не заставил себя ждать. Гримаса, полная отвращения, тоже. Она выглядела так, будто выпила по меньшей мере цианид и только что об этом узнала.

— Господи, оно же теплое! Как ты это пьешь?!

— Никак, — я дёрнул плечом. — Оно просто стояло здесь.

Я посмотрел на неё. Она была пьяна. Это читалось по тому, как она держалась, по лёгкой раскованности в движениях, по тому, как её взгляд то и дело уплывал куда-то в сторону. Тишина между нами повисла густая, неловкая настолько, что мне захотелось спрятать глаза в книгу. Но книга была у нее. Она вертела ее в руках, разглядывая обложку, и вдруг положила ее на стол с таким хлопком, что мне стоило всех усилий не вздрогнуть. От неожиданности, конечно.

— «Молекулярная биология клетки», — прочитала она вслух и снова взглянула на меня. — Знаешь, в чем твоя проблема, Рид?

— Наверное, у меня их много.

— Самая главная, — она наклонилась ближе, сверкнула заговорщеским взглядом, и меня обдало запахом алкоголя, смешанного, кажется, с цитрусовыми духами. — Ты напросился на эту вечеринку, Рид. Напросился, а теперь делаешь вид, что торчишь в библиотеке. Только вместо библиотеки — кухня, а вместо тишины крики толпы, от которых ты морщишься, как король на помойке. Гениально.

Я моргнул, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. Я не напрашивался. Меня пригласили. Если бы не то дурацкое приглашение, то я бы не сидел здесь, не слушал бы, как люди вокруг обсуждают то, что мне не интересно. Я бы мог остаться дома, заперевшись в комнате, мог бы…

Мысль остановила сама себя. Мог бы. Смешно. Я много чего мог бы, но фактически сам выбрал здесь находиться. И, наверное, должен был бы радоваться этому и благодарить Хлою за то, что та выбрала подумать обо мне. Возмущение осталось сидеть глубоко в горле, задавленное жгучим осознанием правды: то, что я здесь, а не там, было моим и, более того, хорошим решением.

— А знаешь, что? — девушка, кажется, даже не обратила внимания на моё молчание. — Пошли танцевать.

Она вскочила на ноги и потянула меня за собой. Ее пальцы были холодными, а хватка цепкой, и в моей голове предстал образ змеи. Она сейчас и была змеей. Тащила так уверенно, что ее не смущало то, что я упирался ногами в пол.

— Я не танцую, — запротестовал я.

— Все так говорят, а потом у них получается, — она улыбнулась, и в ее улыбке было что-то, что заставило мой желудок сжаться. — Всего один танец, а потом можешь возвращаться к книгам.

Она потащила меня в гостиную с такой непоколебимой уверенностью, что всё моё сознание ушло в пятки. В следующую секунду вокруг были люди, которые смеялись, танцевали и совершенно очевидно погрузились в какую-то свою реальность. Я остался в этой. В той, где снова забыл, куда деть руки. Моя бойкая спутница танцевала так, словно музыка была частью ее самой. Я честно пытался повторять. Получалось плохо. Я знал, как двигаются молекулы, но понятия не имел, как двигаются люди на вечеринках.

Она смеялась, а я чувствовал, как что-то внутри меня неумолимо сжимается. Не от страха, а от осознания: это не моё. Хотя, может быть, и от страха тоже. В какой-то момент она отвернулась, чтобы обнять парня, которого я не знал. Это был мой шанс. Ноги сами понесли меня прочь. Сначала маленькими шагами, затем уверенными, когда уже стало ясно, что она не видит.

Я ускользал назад до тех пор, пока не оказался у двери. Выскользнул на балкон, и холодный воздух ударил в лицо, как лезвие. Я закрыл глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и вдохнул поглубже. Холод был резким. Нью-Йорк осенью далек от образов из кино, и ты неизбежно жалеешь, что не закутался в куртку потеплее. Но именно это, — это внутреннее оледенение, — и было мне нужно.

«Идиот», — сказал голос в голове, тот самый, что всегда всё знал лучше меня. «Ты пришел сюда, потому что не мог остаться дома. Ты не смог ни затаиться нормально, ни танцевать. И ты оттолкнул девушку, которая не сделала тебе ничего плохого». Я грустно усмехнулся от того, что голос в голове все-таки был прав. Я сбежал, как последний трус. Наверняка заставил волноваться ту девушку. Она ведь не сделала ничего плохого: да, забрала книгу, но в целом… Этого хватило, чтобы я почувствовал себя загнанным зверем, но оказалось недостаточно для того, чтобы хоть в чем-то ее обвинить. Она была как яркий свет, к которому я не привык, и от которого у меня болели глаза.

Я снова вдохнул. Здесь дышалось легче.

Дверь за спиной тихо скрипнула, и я не оборачиваясь, по звуку шагов понял, кто это.

— Эй, — заговорила та самая девушка. — Ты чего убежал?

— Я... — начал я, и голос снова предательски дрогнул. — Я не танцую. Я не умею. И там слишком… Много всего.

Она помолчала секунду, потом приподняла бровь, и на её лице мелькнуло что-то похожее на гримасу, в которой мне чудилось.. Не отвращение, нет, но какая-то лёгкая, почти незаметная брезгливость. Как мне показалось, в мой адрес. Может, ей было неприятно, что я не оценил её попытки. Может, она просто поморщилась от холода. Я не мог разобрать, и это меня мучило.

Музыка стала приглушённой, как будто из соседней комнаты. Она встала рядом, но не слишком близко, и посмотрела на небо.

— Ладно, — она пожала плечами, прислонившись к перилам рядом. — Могу и здесь постоять. Там всё равно слишком душно.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Между нами повисла тишина, и мне захотелось заполнить её чем угодно, — хоть вопросом, хоть комментарием о погоде, хоть цитатой из учебника. В голове лихорадочно перебирались варианты: «Тебе не холодно?» — банально. «Ты часто сюда выходишь?» — глупо, это же чужой дом. Я открывал рот, закрывал, снова открывал, но слова разбегались, как молекулы газа при нагреве, и ни одно не хотело собираться в нужную форму. Она смотрела куда-то вдаль, на крыши соседних домов, и я боялся, что если я заговорю, то сломаю это крайне неловкое, но почему-то не враждебное равновесие. Я не успел придумать ничего, а она уже вздохнула, полезла в карман джинсов и достала помятую пачку.

— Куришь? — она протянула ее мне, и я отрицательно покачал головой. — Зря. Помогает думать. А ещё, — она чиркнула зажигалкой, и на мгновение её лицо озарилось тёплым, живым светом, — Посмотри. Звёзды нынче красивые.

— Это не звёзды, — отозвался я, но тут же понял, как это звучит. — То есть, фактически это они, они настоящие, но… Большинства из тех, на которые мы смотрим, уже нет. Свет от некоторых идёт миллионы лет. Мы видим не то, что есть сейчас, а то, что было когда-то давным-давно… Так что мы смотрим на прошлое. На то, чего, возможно, уже давно не существует.

— Мрачно, — цокнула она в ответ. — Но красиво. Типа, даже если всё закончилось, свет всё ещё виден, да?

Она медленно выдохнула дым в глубину сапфирового неба. Я ничего ей не ответил, а лишь посмотрел на то, как она откинула прядь чёрных волос со лба. Мы молчали ещё какое-то время. Может минуту, может десять — я сбился. Пепел от ее сигареты падал тлеющими искорками куда-то вниз. Отчего-то мне это показалось красивым. Почти как первый снег. Почти.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил я, и тут же мысленно выругался за то, что не задал этот вопрос раньше.

— Люция, — ответила она. — А тебя? Мне Хлоя только фамилию сказала.

— Хорошая девушка, — я отвёл взгляд куда-то вниз. — Кэмерон.

— Так вот почему ты себя как баба ведешь, — пьяная усмешка исказила ее губы раньше, чем я успел даже понять, к чему она клонит. — Ладно, прости. Плохая шутка.

Люция затянулась ещё раз, и я поймал себя на том, что смотрю, как дым клубится в осеннем воздухе. Он описывал причудливые траектории, которые, наверное, можно было объясниь законами термодинамики, но почему-то не хотелось.

— Слушай, — Люция стряхнула пепел в располовиненную баночку из-под колы и повернула ко мне голову. — А ты вообще зачем здесь? И не надо мне врать про социализацию. Я видела, как ты сидел на кухне. Ты от людей прячешься, а не к ним пришёл.

Я сглотнул. Внутри всё предательски сжалось — воздух, слова, даже мысли. Я хотел соврать что-то простое, что-то вроде «просто хотел развеяться», но не смог. Так и стоял, глядя вниз, на машины, у одной из которых кто-то забыл выключить фары.

— Мама, — выдохнул я раньше, чем успел остановить себя. Слово упало между нами, как камень в воду. — Она… Попросила не приходить домой сегодня и завтра. У неё гость. А денег на хостел у меня нет.

Люция не сразу ответила, и за те крохотные секунды я мысленно сжался. Голос внутри меня упрямо твердил, что еще чуть-чуть — и она скажет что-то простое, но хлесткое и противное. Что-то вроде «Ну ты и лузер». Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и жалостью. Это было плохо. Жалость я ненавидел больше всего на свете. Пальцы сжались на перилах, не обращая внимания на то, насколько им было холодно.

— Бред какой-то, — бросила она, глядя куда-то в сторону. — Вот так взяла и выставила из дома?

Я промолчал, потому что слова отчаянно не хотели выходить. Наверное, нужно было сказать ей, что она ошибается. Мама не выставила меня из дома, а попросила. А просьбы, если их не выполнять, превращаются в крики, слёзы и обиды, в то самое выражение ее лица, которое я хотел видеть как можно реже.

— Гость, — повторила Люция, будто пробуя слово на вкус. — И ты такой: «Конечно, мам, без проблем, я пойду на вечеринку к людям, которых не знаю, и буду там сидеть, как идиот, потому что мне некуда идти». Класс.

Стыд пришел не сразу, а волной. Приливом, жарким и душным, совершенно не подходящим к осеннему ветру. Он давил на плечи, заставлял вжимать голову, хотя я и так стоял, сгорбившись у перил, как горгулья Нотр-Дама. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Вниз. Куда угодно, только бы не стоять здесь и не видеть, как она переваривает то, что я сказал. Я знал, что выгляжу жалко. Знал, что она сейчас думает: «Боже, какой неудачник». И самое паршивое было в том, что я не мог её в этом винить. Я бы сам на её месте так подумал. Я смотрел на свои руки, сжимавшие перила, и думал, что если бы можно было сейчас просто исчезнуть, — не умереть, нет, просто перестать существовать на минуту или две, — я бы сделал это не задумываясь.

Люция поёжилась, и я заметил, что она тоже замёрзла, хоть и старалась не подавать виду. Она обхватила себя руками, но посмотрела на меня и тут же опустила их. На мгновение я даже почти забыл, что она пьяна.

— Слушай, — сказала она громче. — У меня папа обалденный и мама такая же. Я сейчас сама чёрт знает, что несу, но не оставлять тебя ведь с таким дебильным планом на морозе, да? Ну, то есть, папа у меня шеф полиции и выглядит он так, будто ест гвозди на завтрак, но он вот такой, — она с гордостью показала мне большой палец. — Так что если ему объяснить, что друг без крыши над головой остался, то он, наверное, поймёт. Ну, наверное. Процентов семьдесят.

Я уставился на неё, не в силах понять, шутит она или нет.

— Ты… Ты серьёзно? — голос прозвучал так тихо, что мне стало почти смешно. — Я… Я не хочу доставлять неудобства тебе, отцу, маме… Да кому угодно не хочу. Тем более, мы не друзья… Мы сталкивались однажды, и я…

— Ой, да никто не хочет, — она отмахнулась, даже не послушав. — Папа обещался заехать за мной в шесть, чтобы я себе руки и ноги по пьяни не переломала, так что… Поедешь со мной. Точка. И выспишься на нормальном диване, а не в куче пьяных полуголых тел, от которых тебя уже воротит.