Статус: потенциально опасен

Человек без имени

— Эй, Кагэру, а правда, что русские никогда не улыбаются?

В то время, как мне был задан этот вопрос, в районе Мегуро нашли тело убитой девушки. Об этом я узнал утром из местных новостей. Старшеклассницу изнасиловали, расчленили, и раскидали фрагменты тела по разным помойкам. В общей сложности территория ужасных находок охватывала более двух километров, а голова несчастной покоилась прямехонько на заднем дворе Огавы-сана. Первым делом я как следует выругался в голос, предвидя частые свидания со служителями закона — мне они нужны были в самую последнюю очередь. Потом настал черед паники, когда мой взгляд упал на фотографию скончавшейся: жесткие черные волосы закрывали собой половину лица, оставляя для простора воображения только угол нежно-розовых губ, сверкающий глянцем помады, да густо подведенный черной стрелкой глаз, цвета мореного дуба.

Сейчас передо мной, задрав подол халата, лежала точная копия убитой девушки, только на два десятка лет старше — ее мать. Юрико томно потянулась всем телом, поманив наманикюренным пальцем присоединиться к ней. Тогда никто из нас еще не ведал о случившемся и мы имели право на секс, выпивку и смех. После это стало табу.

— Не называй меня так! — поднял голос в первый раз.

Внутри что-то перевернулось от ее удивленного взгляда. Не сказать, что совесть взыграла, скорее мимолетное желание сделать больнее. Пока оно не переросло в нечто большее, быстро высыпал остатки порошка на относительно чистую часть липкого стола и втянул ноздрей, закатывая глаза, как школьница от первого в жизни оргазма.

Это имя прилипло ко мне, словно кусок мятной жвачки к подошвам кед. Я не выбирал его и не хотел, чтобы другие выбирали за меня. Но общество, в котором я погряз, навешивало ярлыки на каждого, кто раньше не был отмечен цветастым стикером, давая понять тем самым, что ты ничем не лучше них. Я и не претендовал на превосходство, просто не хотел быть одним из стада, ведомого похотью, жадностью и низменными потребностями. Сопротивлялся, как мог, но в итоге был сломлен: голодом, ломкой, зимними холодами, что так резко обрушились на Токио. С их образом жизни я смирился, стал неотъемлемой частью «Летучего голландца», но имя отвергал до сих пор — лицемерный говнюк.

— С человеком без имени трудно общаться.

Я откинулся на спинку кресла, каждой клеточкой своего тела чувствуя разливающийся по венам адреналин. Он стучал в голове, подстраиваясь в такт учащенному пульсу. Пылающим жаром накатывал волнами на сердце, заставляя его биться в припадке экстаза, и скапливался, завершая свой путь, в районе паха. На это у Юрико был глаз наметан. Она приподнялась на локте, окидывая мою фигуру жадным взглядом. Общаться она захотела, как же...

— У нас есть еще двадцать минут... — по-детски наигранным голосом сказала она, надувая губы.

Я сдержался от язвительного выпада в сторону Юрико, с усмешкой вглядываясь в ее покрытое мелкой сеткой морщин лицо. Не выдержала моего взгляда, резко отвернулась, словно от пощечины, делая вид, что пытается разглядеть время на циферблате настенных часов. Я, своим видом, каждый раз напоминал ей о годах, прожитых, казалось, так мимолетно быстро. Но, чувствуя мазохистскую потребность в саморазрушении, она звонила снова и снова, каждый раз рыдая перед зеркалом после моего ухода. Об этом рассказала ее дочь, потребовав больше не появляться на пороге её дома. Прости, Айко-чан...

— Выдели из них две, и принеси мне лимонного пива. — Теперь она надулась по-настоящему. Не такого ответа ожидала.

А меня воротило от ее потуг казаться лучше, чем она есть в действительности. Вся эта эпиляция в зоне бикини, после которой появлялись волдыри, размером со спичечную головку; токсичный запах краски для волос и сотни баночек с кремом от морщин — вот из чего она состояла. Но только для меня... Для мужа же Юрико всегда была настоящей, и я ему по-тихому завидовал. Меня прельщала его жизнь простого работяги, пусть и с неверной женой на шее — лучше так, чем копошиться день ото дня на грязных улочках мегаполиса, ища ночлежку. Я мало что о нем знал: Ёсида-сан все свое детство провел на острове Хасима, помогая отцу с работой в угольных шахтах. Там же он впервые встретил Юрико, для которой жизнь на этом куске камня казалась просто невыносимой. Я вспомнил ее рассказы про угольную пыль, которая покрывала людей с ног до головы, и невозможно было отличить одного от другого.

«Вот бы и меня покрыло слоем угольного крошева, тогда никто бы не признал во мне кагеру*...»

От мыслей меня отвлек полупьяный голос Ёсиды-сана, звонким эхом доносившийся с кухни. Зря я послал ее за пивом... Сам не знаю почему провел ладонью по подлокотнику кресла и уставился на нее, ментально отгораживаясь от всего происходящего. Что я ожидал увидеть? Черный отпечаток сажи, про которую то и дело твердила Юрико? Говорит, что отмыться от нее было невозможно: она въедалась в кожу, проникая глубоко в поры, закупоривая их, словно цемент. Пара ворсинок и черный волос хозяйки дома — вот и все, что осталось на потной ладони. Угольная пыль была прошлым Юрико, к которому мне так и не удалось прикоснуться.

— Ты должен уйти. — Я так часто слышу эту фразу из уст женщин, что рефлекторно реагирую на нее, судорожно начиная натягивать трусы. Но на этот раз все было иначе...

— Что, неужели у него взыграли остатки гордости?

Ее миниатюрная фигура двоилась в глазах, нечетким силуэтом мелькая на фоне потолочной лампы. Когда Юрико была расстроена, то нервно теребила в руках сигарету, пока та не рассыпалась табачной трухой по полу. Я знал это. Знал все ее привычки и эрогенные зоны, все любимые блюда и странный музыкальный вкус. Мне не сложно было запоминать, а женщины приходили от этого в экстаз, что значительно утяжеляло мой карман. Спасибо вам — непутевые мужья, за мой ужин и крышу над головой. Я протянул ей пачку «Marlboro», понимающе кивая головой. Юрико с благодарностью взглянула и вложила в мою ладонь пару коричневых купюр.

— Нет, забери! Ничего же не было... — Сказал, и сам удивился своим словам. Они вылетели быстрее, чем я смог их обдумать. Благо Юрико была умнее: печально улыбнулась одними только кончиками бледных губ и сжала мою ладонь в своих горячих руках.

— Огава-сан говорит, что за жилье ты не платил уже два месяца. — Хотел было возразить, но она остановила меня, приложив палец к губам. — Возьми авансом, потом возместишь.

*Кагэру — (яп.) мотылек, ночная бабочка

***

Все началось со снега, который валил большими, пушистыми хлопьями с ночного неба. Я бросил взгляд на стойку для зонтов и в голос выругался — пусто. Протянул руку к вороту куртки, натягивая его на уши, раз других альтернатив укрыться от ветра не было. Глубоко вздохнул морозный воздух, насыщая легкие смогом и копотью городских улиц и осмелился сделать шаг в черноту ночи, покидая уютный пятачок света фонарного столба. Закурить мешал порывистый ветер, который метал в лицо и за шиворот колкий рой заледенелого снега. Густая белая пелена мешала обзору. Я на ощупь продвигался вперед, тщетно пытаясь отыскать тротуар, погребенный под снежными завалами. Неоновые вывески мелькали перед глазами, ярким пятном всплывая из ниоткуда в круговерти метели. Ноги подкосились тогда, когда снежный поток уже перестал метать мою щуплую фигуру из стороны в сторону, словно надувного человечка в рекламе пиццы.

— Кагэру-кун, а вот и ты! — чья-то цепкая рука ухватила меня за шкирку и уволокла в самую гущу непроглядный тьмы. А я и не сопротивлялся... Кому в здравом уме придет в голову тащить к себе такую одиозную личность, как я? Значит этому кому-то нужна услуга, а где услуга, там и деньги. — Замерз, наверное? Да что же я, старый дурень, спрашиваю-то?! Конечно замерз! Так ты проходи, присаживайся. Сейчас Мамоко погреет саке...

Старик тараторил без умолку, подгоняя нерасторопную дочь черенком от швабры. Я же тихо оттаивал в углу, каждой порой на обледеневшем теле впитывая тепло кухонных жаровней. От обилия запахов закружилась голова. Желудок протяжно затянул песнь голодного кита, реагируя на аромат свиных котлет и рисовых лепешек. Я бы с радостью насытился яичной лапшой, которой закусочная Сакаи-сана славилась на все Токио, но у этого хитрого лиса были на меня свои планы.

— Ну что же ты стоишь, оскорбляя меня своим безразличием? Я уже и стол накрыл. — Старик схватил меня за руку и повел в дальний конец зала, поближе к кухне, едва я успел скинуть промокшие кеды. Закусочная в это время ночи была пуста, что давало возможность Сакаи-сану голосить во всю глотку, отдавая приказы дочке. Уж лучше бы он выловил меня в обеденный полдень... На столе исходила паром плошка с черным рисом, рядом плавали в остром соусе креветки, а довершали кулинарный натюрморт шампиньоны, фаршированные яйцами и луком. Многие называют эти ингредиенты природными афродизиаками, я же менее литературно — хавчик для стояка.

— Ты же знаешь как туго у нас идут дела... — Сакаи-сан разлил дымящийся саке, услужливо подвинув пиалу к моему носу. Я с наслаждением вдохнул приятный аромат рисового солода и без промедления опрокинул в себя живительный напиток.

Хозяин закусочной удовлетворительно улыбнулся и продолжил:

— Я голову положил ради того, что имею! А имею-то я немного: закусочная и скромная квартира, на самой окраине Сибуи — вот и все. Все! Больше мне ничего и не надобно, лишь бы Мамоко обеспечить тем минимумом, который любящий отец в состоянии дать дочери...

Старик тараторил без умолку, нервно заламывая пальцы на самых «душещипательных» моментах своей биографии. Я слышал эту историю, без преувеличения, в двадцатый раз. Поэтому просто набивал брюхо стряпней Сакаи-сана, запивая ее литрами теплого алкоголя. Так продолжалось час: я ел, старик сбивчиво повторял заученный текст, пытаясь взмолить к моей совести — типичный пятничный вечер.

— ... не знаю как, но ты, Кагэру-кун, действуешь на нее лучше всякого успокоительного. — Подытожил Сакаи-сан, отлипая от моих ушей, словно нажравшаяся крови болотная пиявка. Я тяжело выдохнул и залпом опустошил очередную пиалу, хоть и штормило меня уже знатно. Ничего — заслужил! Стойко выдержал очередную лекцию о несправедливости мира и даже ухом не повел. Красавчик!

— Хорошо, навещу ее завтра. — Я знал наперед реакцию хозяина закусочной на эти слова, поэтому быстро сбросил на бетонный пол декоративную подушку. И вовремя: старик рухнул на колени, впечатываясь лбом прямёхонько в центр вышитой пайетками золотистой подушки. Хм, а прицел еще не сбит, несмотря на внушительную дозу дешёвого пойла.

Я где-то читал, что собаки — отражение своих хозяев. Эта теория показалась мне интересной, и я стал примерять ее к своим знакомых. Первым под мою «раздачу» попал Сакаи-сан. Так как собаки у него не было, мне пришлось довольствоваться крохотной закусочной «... дело всей моей жизни... билет дочери в нормальную жизнь... единственную кормилицу в семье...» и прочая, прочая, прочая. Некогда белые стены лапшичной со временем приобрели серый оттенок, покрылись пятнами жира, вина и прочими отметинами человеческой жизнедеятельности. Штукатурка по потолку пошла сетью мелких трещин - результат недавнего землетрясения. Лампочки освещения потускнели от пыли и копоти, явно не менянные со времен открытия. Я всмотрелся в лицо старика: серая сухая кожа с желтыми пигментными пятнами на лбу и щеках; глубокие морщины пролегали складками вокруг носа и губ; белки глаз словно окутала пелена табачного дыма, до того они казались мутными, поблекшими, почти бесцветными.

Такие явные совпадения повергли меня в шок. Я принялся жадно всматриваться в каждую деталь интерьера закусочной, с детским восторгом подмечая такую же у хозяина. Игра «найди десять отличий» занимала меня ровно неделю: аляпистые красные диваны, с вышитыми вручную золотистыми подушками, отлично гармонировали с блестящими мокасинами Сакаи-сана и, на удивление, отвратительной лиловой рубашкой с отливом. Так же я провел параллель между облупившейся краской внешнего фасада, отвалившейся в некоторых местах целыми пластами, с проплешинами на голове старика: как бы он не старался скрыть и то и другое, все было тщетно. Однажды я дошел до того, что стал серьезно волноваться за здоровье старика, когда слив в мужском туалете перестал работать. Я думал про простатит и, что схожу с ума, не видя различий между бетонным зданием и его хозяином. Здравый смысл в итоге победил, когда я неожиданно застал Сакаи-сана в одном из домов «под красным фонарем». А слив так и не починили...

— Вот, возьми на презервативы, — Сакаи-сан, стыдливо краснея, положил на стол монетку в пятьсот йен. — Я знаю про имплант, не хватало еще, чтобы эта сука помет понесла. То не дети будут — порождения дьявола! — заключил он.

— Вы даже не представляете себе...

С горькой ухмылкой на лице натянул кеды, бросил деньги в карман пальто, и быстро выбежал в морозную ночь. Прощальное напутствие старика вылетело в открытую дверь вместе со мной и растворилось в бушующем потоке ледяного ветра.

***

Она стояла на тротуаре, ярким пятном выделяясь на фоне белоснежных сугробов и угрюмых лиц редких прохожих. Лиловое кашемировое пальто едва ли прикрывало зад, обтянутый тонкой тканью черного платья. В одной руке розовый зонт, вывернутый наизнанку порывами декабрьского ветра, в другой — мобильник, словно телепортировавшийся прямиком из прошлого столетия. Она протягивала его прохожим, жалобно моля о помощи. Люди не замечали ее, не удостаивали взглядом, не слышали просьб на кансайском диалекте. Я тоже предпочел притвориться слепым. Натянул капюшон на глаза и двинул к дому, с трудом пробираясь сквозь метель.

Очередной порыв ветра юрко забрался девчонке под пальто, оголяя тощие бедра, бодро подхватил сломанный зонтик и швырнул его мне в лицо.

— Простите, пожалуйста, — девчонка на миг замерла от неожиданности, а потом принялась энергично кланяться, выпрашивая прощение за то, в чем она не была виновата. Раскладушка в ее руках зычно забряцала множеством цветастых талисманов. — Сегодня такой ужасный день. Я приехала в Токио три часа назад, но он не встретил меня. Понимаете? Звонки не проходят и... — я остановил словесный поток жестом руки. Уж кому-кому, а мне и своих проблем хватает, чужие на себя взваливать — шея треснет.

— Прощаю, — громко отчеканил я и потопал дальше, полностью погружаясь в собственные мысли.

Просьбу Сакаи-сана выполнить труда не составит. Физического. Но вот моральная подготовка для встречи с ней была просто необходима. Мегера цеплялась за меня, как за золотое руно, отрывая когтистыми лапами ошметки и с жадностью пожирая их. Меня пробил озноб. Нет, не от ледяного ветра, не от отходняка, а от мысли, что придется собрать яйца в кулак и дать Мегере то, что она хочет. От одной только мысли об этом весь съеденный ужин просился обратно. Чертова ведьма!

— ... говорил, Кагеру-чан, сначала закончи школу, а потом приезжай. — Обрывок фразы донесся откуда-то сзади, пригвоздив ноги к тротуару. Я резко затормозил пятками по скользкому асфальту, раскорячив руки в стороны для удержания равновесия. Тут же в спину кто-то врезался, послышалось тихое: «ой» и шлепок тела об асфальт.

— Как ты сказала тебя зовут? — сейчас было не важно то, зачем эта девчонка вообще за мной увязалась, как четко расслышать ее имя. Не знаю почему для меня это стало идеей фикс. Я не мог найти этому объяснения, но с каждой чертовой секундой, что она копошилась в сугробе, пытаясь встать на ноги, я терял терпение. Рыком поднял ее за грудки, хорошенько встряхнув для скорости. Девчонка выпучила черные глаза и судорожно оглянулась по сторонам в поисках защиты.

— Прости, просто не ожидал, — я перегнул палку. Понял это по вмиг заблестевшим в уголках глаз слезинкам, по писклявому: «Мидзуно Кагеру», сказанному так, словно последнее слово перед расстрелом.

— Вот дерьмо! — пальцы разжались сами собой, отпуская Мидзуно в свободное падение.

— Не нужно так грубо. Да, имя не самое благозвучное, но...

— Ты не понимаешь! Это проклятье! — еще больше взвинтился я, когда увидел полный слез и скептицизма взгляд девчонки. — За что твои родители тебя так ненавидят? А? Чего настолько ужасного ты совершила в прошлой жизни, что вселенная подкинула тебе такую подлянку? — прохожие возмущенно роптали, проходя мимо, но мне было абсолютно плевать на то, что они подумают. Я пытался донести свои праведные речи до глупой девчонки, в запале совсем не осознавая, как выгляжу со стороны.

— Да ты чертов псих, — констатировала девица. — А мама ведь предупреждала, что в городе может быть опасно, а я...

— Деньги есть? — решил прервать поток соплей, пока он полностью меня не затопил. И угораздило же нарваться на эту сикилявку именно сейчас.

Альтруизмом я никогда не славился, но ее стало по-человечески жаль. А тут я еще набросился, как с цепи сорвавшись... Вспомнил себя пять лет назад, когда так же метался по Токио, словно слепой котенок, потерянный в сером урбане мегаполиса. В груди что-то предательски кольнуло.

Девчонка, дрожащей рукой, достала из кармана пальто несколько мятых купюр, и протянула их мне.

— Отлично, — отмахнулся от ее руки, чтобы не подумала, что я грабить ее тут собрался. — Пошли, устрою тебя на ночлег. Но у моей доброты есть лимит — ровно сутки, дальше самой придется разбираться со своим говном.

Мидзуно смерила меня подозрительным взглядом, секунду подумала и коротко кивнула.

"Этот мир сошел с ума. Где ваше чувство самосохранения, глупые овцы": подумал я, закуривая сигарету.

Фрэнк-эн-Фертер

Шесть лет назад. На границе с Мексикой.

Рик нервно сделал последнюю затяжку, жадно проглатывая сизый смоляной дым и двумя пальцами отправил окурок в полет. Поезд задерживался. Окурок прочертил в воздухе дугу, осыпая пожухлую траву фейерверком мелких угольков и зашипел в луже мазута. Я ждал эпичного взрыва, как в голливудских блокбастерах, даже заприметил небольшое углубление в земле, где можно скрыться от ударной волны, но меня ждало разочарование. Врут все в этих ваших боевиках. Под ногами захрустело битое стекло, когда я сделал шаг к пикапу. Рик повернул голову на звук, окинул меня тяжелым взглядом, хотел было что-то сказать, даже рот открыл в немом вопросе, но передумал. Его волнение передалось и мне. Руки и так ходили ходуном в карманах толстовки, словно я тряс кости готовясь к броску, но все не решался его сделать. А тут еще эта жара... Она тяжелым грузом опускалась на голову и не желала покидать насиженного места. Я бросил взгляд на небо, по солнцу стараясь определить время. Если опоздаю на первый урок — мне кранты. Но волновала такая мелочь, как неуд по физике, только меня, больше никому не было до этого дела. Часов восемь, точно. Если этот поезд не появится в эту же секунду, плюну и пойду по пустыне пешком: такая смерть лучше, чем от когтистых лап мистера Хиллера.

— Идет, зараза, — просипел Рик и сплюнул вязкую слюну себе под ноги.

Я замер, прислушиваясь к грохоту подъезжающего состава. Он бряцал железом, словно старая колымага на ухабистой дороге. Вдали раздался протяжный гудок. Длинный, горделиво громкий, оповещающий о своём прибытии фанфарами. Рик оторвал зад от капота пикапа, нарочито тяжело вздыхая, хотя я прекрасно знал, что он радуется появлению товарняка не меньше моего. Позерство — вот отличительная черта этого богом забытого городишки. Дешёвые понты, дешёвый алкоголь, не менее дешёвые проститутки, а гонору, словно Голливудскими аллеями прославлены. Я ничем не отличался от них. Хотел бы, да слишком мягкотел для того, чтобы плыть против бурного течения. Поэтому я сейчас здесь: достаю лопаты из багажника под сальный взгляд белесых глаз Рика. Рыбьи. Так их можно назвать. Блеклые, покрытые почти невидимой молочной пленкой. Пойдите под вечер в рыбный отдел и вглядитесь в залежалого тунца, один раз увидите глаза дохлой рыбины — никогда не забудете.

— Грузить быстро надо. Скоро обход. — Рик не говорил, а констатировал факты. Услышать от него предложения, длинною более трёх слов — явление редкое. Он открывал рот только тогда, когда это было необходимо. В основном отвечал на вопросы.

От скрипа тормозов заложило уши. Барабанные перепонки резонировали, отдаваясь от стенок ушной раковины противным писком. Поезд издал последний вздох и замер огромной железной тушей посреди путей. Я прицелился, сощурив левый глаз, развернулся корпусом и забросил лопаты в вагон. Рик подогнал машину багажником к железной лестнице, сваренной из старых труб. Наши движения были давно отработаны. Мы действовали слаженно, как единый организм.

С борта вагона прыгать было высоковато. Я на секунду замер, думая куда бы приземлиться. Щебень пах мокрым асфальтом. От груды мелких камней в воздух поднимался едва различимый пар. Я глубоко вздохнул, впитывая в себя аромат прошедшего ночью дождя и креозота. Слева от меня на щебень тяжело рухнул Рик. Кивком скомандовал последовать его примеру, зная, что я не переношу высоту. Страх опоздать в школу сподвиг меня на геройство. Да, я считал героическим любой поступок, который был совершён через преодоления себя, даже такой незначительный.

Гравий отдавался хрустом с каждым шагом. Ступать было больно, тонкие подошвы кед совсем не поглощали ударную нагрузку шагов.

Мы работали методично: вонзали острие лопаты в щебень, тяжело поднимали и сбрасывали в угол. Утирали пот со лба, снова вонзали, поднимали, отбрасывали. Я почувствовал себя Сизифом. Наши труды не приносили плодов, а жара стояла такая, будто под ногами разверзлись врата в Тартар. Когда, наконец, лопата уперлась во что-то твердое, я облегченно рухнул на колени. Напарник воровато огляделся по сторонам, жестом указав мне не издавать ни звука. Будто бы я собирался это делать... В который раз в груди что-то кольнуло от обиды: меня не воспринимали всерьез из-за возраста. Ставили под сомнение умственные способности, опираясь на цифры в паспорте, хотя поводов так думать я им никогда не давал. Захотелось хоть раз встать в позу, показать ребяческое поведение во всей красе, раз все-равно клеймят, так хоть за дело. До одури, до побелевших костяшек сжал пальцы в кулаки, мысленно отсчитал до трех и, напряг уже было голосовые связки для негодующего возгласа, как заприметил столб пыли, поднимающийся в паре миль от дороги.

Сердце подскочило к горлу, пытаясь вырваться наружу. Все, приплыли, сушите весла! Подступающая тошнота согнула мое тело пополам. Я скрючился на груде гравия, стараясь дышать через раз, чтобы не спровоцировать рвотный позыв. Рик свесился с борта вагона, чертыхнулся и потянулся к кобуре. Сквозь пыль проступили черты полицейской машины местного шерифа Фридкина. Напарник заметался по гравию, пнул мыском ботинка мне под ребра, чтобы пошевеливался. Страх парализовал тело: он ощущался каждой клеточкой, каждой напряженной мышцей. Спертый воздух превратился в крошево стекловаты. Я вдыхал, склонялся в приступе удушающего кашля и от этого дышал еще глубже и чаще. Казалось, что разорвать этот круг не удастся никогда, но ладонь Рика была иного мнения. Звонкая пощечина в раз вывела меня из приступа паники. Я схватился за лопату, но напарник коротко мотнул головой: не успеем. На мой немой вопрос «Что же делать?», Рик опустил ладонь вниз, приказывая лечь. Спорить с ним, на этот раз, мне не хотелось.

Мелкие камни впились в кожу, обжигая раскаленными углями незащищенные одеждой участки тела. Я завертелся на импровизированном ложе, стараясь принять максимально комфортную позу и тут же был удостоен злобным взглядом рыбьих глаз. Машина остановилась впритык к вагону. Я услышал звук открывающейся двери и вторивший ему щелчок взведенного курка. Вот дерьмо! Рик опустил руку с пушкой вниз, прокручивая большим пальцем в нервном возбуждении барабан револьвера. Черт! Черт! Черт! Двинул ему пяткой по голени, призывая бросить ствол, но дуло в ту же секунду переместилось на мое лицо. Я замер, прислушиваясь к звукам шагов. Напарник натянул улыбку на скованное страхом лицо. Он никогда не отличался красноречием. Вот зуб даю, что как только он откроет рот — нас заметут.

— Мартинес? — в голосе шерифа слышалось неподдельное удивление. Поставил себя на его место: товарный поезд посреди пустыни и извечный клиент полицейского участка, выглядели, мягко сказать, странно.

— Шериф, — Рик чуть склонил голову в приветствии.

— Что тут происходит?

Ну вот и все! Мартинес не сможет ответить, в силу отсутствия серого вещества в черепной коробке.

— Перегруз, — отчеканил он, как всегда скупясь на объяснения. — Работаю, начальник.

С такой позиции мне не было видно ровным счетом ничерта, но представить себе удивленную рожу Фридкина труда не составило. Мартинес и работа — вещи несовместимые. Мог бы байку и получше выдумать, умник. Судя по тому, что шериф не издавал ни звука, я был прав. Рик поднял костлявую руку и указал пальцем куда-то вдоль рельс. Фридкин, тяжело ступая кожаными сапогами, проследовал в указанном направлении, на несколько секунд давая мне волю дышать полной грудью. Я судорожно сделал три глубоких вдоха, стараясь насытиться кислородом вдоволь. Но его всегда было так ничтожно мало...

— Плохо дело. Ты управишься один? А то могу подогнать своих ребят, — шериф вернулся слишком быстро и, на удивление, бесшумно. Он что-то заподозрил, зуб даю. Эта их пружинистая походка на одних цыпочках была слишком хорошо известна нам. Фридкин насторожился, готовясь к броску в любой момент, что не укрылось от мутных глаз Рика.

— Благодарю, шериф, но мне обещали заплатить налом приличную сумму. Делить барыш с кем-то еще не по мне, начальник.

Наступило напряженное молчание. Длилось оно каких-то ничтожных доли секунд, но для меня прошла вечность, прежде чем Фридкин опустился на пятки, подминая подошвами сапог бутылочные осколки.

— Вижу, что трудовая терапия пошла тебе на пользу, Мартинес. Наведуюсь к машинисту и не буду тебе мешать. — Хлопнула дверца полицейского внедорожника, ей вторил удар моего сердца. Фридкин погнал вдоль поезда, оставляя за собой столб красной пыли.

Я подскочил с места, словно ужаленный, когда пыль улеглась, потирая ожоги от раскаленного гравия. Рик хмыкнул себе под нос, убрал ствол в кобуру и протянул ненавистную уже лопату. Я тяжело вздохнул, уставясь на цветастый ящик, который чуть не стоил нам свободы. С ярко-розовой этикетки на меня пялился пухлощекий малыш. Периной ему служила пушистая сахарная вата, а погремушкой железная коробочка монпансье. От одного только вида на это чудо мог разыграться сахарный диабет, но надпись: «Сладость в радость» и огромная наклейка: «Без сахара», всячески старались убедить потребителей в обратном. Обреченно взглянув на полуденное солнце, я принял лопату из рук напарника и продолжил покорно копать себе могилу.

***

Каждая история начинается с какого-то события. Моя началась с попойки.

Не сказать, что я являлся частым гостем на таких мероприятиях, просто отказать посчитал грубостью. На меня редко обращали внимание. Своим присутствием компании я не добавлял авторитета. А когда тебе пятнадцать лет, мнение людей не то что важно — жизненно необходимо. Мы ещё не нашли свое место в жизни. Стабильность, которая из-за дня в день была нашим извечным спутником, рушилась. Теперь предстоял выбор. На горизонте маячила магистраль тысяч непройденных путей, а надо было выбрать только один. Нарастала паника. Чтобы хоть как-то привести свои мысли в порядок, найти поддержку в лице единомышленников, мы собирались в группы по интересам. Мы. Странное слово. Оно навязывает общность, единение, но я не был частью какого-то ни было социального круга, поэтому не в праве говорить этого «мы».

Наш провинциальный городок не оставлял выбора. Либо ты спиваешься, как большинство местных жителей от тотальной безработицы, либо развлекаешь себя сам. Ищешь другие пути приобщения к социуму. Город всячески ставит палки в колёса: навешивая амбарные замки на двери библиотек, перекрывая поток финансирования научному клубу, отказывая в проведении концертов молодым перспективным исполнителям. Толкает в синюю бездну двумя руками, не предоставляя иных перспектив. Единственной отдушиной для таких, как я, не желающих погружаться в пучину похмелья и бесцельно прожитых дней, был старый театр. Здание являло собой пережиток богемного прошлого, с его помпезным напускным великолепием. Колонны, потолочная лепнина, холл был украшен картинами кисти художников раннего ренессанса. Все в бежево-золотых тонах: портьеры, занавес, плакаты с портретами великих театралов прошлого.

Пьесы выбирались путём голосования. Поэтому ставили мы все, до чего додумывались умы перевозбужденных подростков. Если в сюжете присутствовала хоть капля эротики, он обречен был на постановку бездарными актерами. Гормоны бурлили, Джульетты были не только целованы, но и облапаны потными ладонями, Дездемон душили почему-то в районе груди, а мистер Дарси был совсем не прочь заключить в объятья Элизабет.

Такая культовая картина прошлого, как «Шоу ужасов Рокки Хоррора», не долго оставалась без нашего внимания. Я был не в восторге от этой идеи, но другого выбора попросту не было. Бесцельные шатания по улице могли выйти боком. Местные маргинальные компашки совершали налеты на прохожих даже в светлое время суток, поэтому люди старались проводить свой досуг прячась за крепкими стенами. Хотя из каждого утюга кругломордые дядьки вещали нам о том, что мы вступили в эру светлого будущего и преступность снизилась до нуля, мало кто верил в эти сказки, каждодневно наблюдая эту самую преступность на улицах своего города.

Распределение ролей гладко никогда не проходит. Всегда находится недовольный. В этот раз ей оказалась местная звезда Зенэйда Гонсалес, а причиной её недовольства стал я.

— Почему я в паре с этим фриком? — наманикюренный палец вонзился под ребра в жёстком укоре. Я вскрикнул от неожиданности по-девчачьи высоким тембром. По залу пронёсся ржач Дэрила Зелински, перекрывая своей громогласностью смешки коллег по подмосткам.

— Прекрати калечить моих актёров. Ты с ним в паре, потому что его типаж очень подходит персонажу. Невысокий рост, русые волосы, очки — идеальный Брэд Мэйджерс. — Режиссёр, подслеповато щурясь, вгляделась в описание Брэда, желая удостовериться в собственных словах. Бросила взгляд на мою сгорбленную фигуру, снова на сценарий и вынесла вердикт: — Одно лицо.

— Почему это лицо обязательно должно быть таким стрёмным?

Новая волна смеха. Очередная волна стыда.

— Мисс Гонсалес, если вы сейчас же не умерите свой пыл, то главную роль я предоставлю кому-нибудь другому, — отчеканила миссис Хиллер нарочито громким и твердым голосом, чтобы пресечь дальнейшие возражения строптивой девицы. Зенэйда от возмущения пару раз хлопнула густо намалеванными губехами, но спорить так и не решилась.

— Вот и отлично... А теперь прослушивание на роль доктора Фрэнка-эн-Фертера.

Что? Почему меня выбрали без прослушивания, хотя я и не претендовал на роль мужа истеричной Гонсалес? Просто поставили перед фактом, моло интересуясь моим мнением. Я не стал спорить, потому что был должен мистеру Хиллеру за все прогулянные уроки физики, а его жена пользовалась этим без зазрения совести. Пришлось принять действительность такой, какую для меня выбрали другие и освободить сцену для новых участников.

— Куда собрался, милый? Как же мы выберем Фрэнка без главной сцены? — вопрос режиссера приложился обухом вдоль хребта. Я видел мюзикл сотню раз, но только сейчас до меня дошел весь ужас предстоящего позора. Нет. Пожалуйста. Я готов был рухнуть на колени перед миссис Хиллер, завыв мольбы о пощаде. Пока я подбирал в голове более жалостливые слова, на сцену выкатили железную кровать с полупрозрачным балдахином. Может сказать, что я мусульманин и это харам? Отличная идея, черт побери! И как она раньше не пришла в мою пустую голову?

— Джереми Уоллис, — громко объявила режиссер, прерывая поток мыслей.

Как я очутился на кровати? Все произошло настолько быстро, что я даже не заметил момент телепортации с края сцены на пуховую перину. Очнулся, только тогда, когда в зале погас свет и на сцену выбежал некий Джереми Уоллис в халате и кудрявом парике.

— Ах, Брэд, это плохое место! Мы погибнем! — наигранным писклявым голосом протянул он, с разбегу падая в мои объятья. Его острый локоть зарядил прямиком под ребро. Я чертыхнулся, подобрался и сбросил со своей груди тушу Уоллиса.

— Ты вообще нормальный? — обиженно прогнусавил несостоявшийся Фрэнк-эн-Фертер с пола, прожигая меня взглядом полном ненависти.

— Стоп! — скомандовала миссис Хиллер. — Что не так, Алекс?

— П-простите, я просто... просто...

— Понятно, давайте следующего. Прости, Джереми, но между героями должна быть связь, напряжение. Понимаешь? Пока что я этого не увидела. Но ты далеко не уходи, чувствую, что придется смотреть всех по второму кругу, — это был камень в мой огород.

Парнишка играл старательно, хоть и сильно жеманничал, пытаясь подражать Тиму Карри, но походило это больше на бездарную комедийную пародию. Я чувствовал свою вину за то, что слил в унитаз все его старания, поэтому решил со следующим актером вести себя более сдержано.

По команде режиссера снова потух свет и заиграла расслабляющая музыка.

— Ах, Брэд, это плохое место! Мы погибнем! — на этот раз обошлось без травм. Я не расслышал имени парня, который изящной легкой пушинкой опустился мне на грудь, закинув босые ступни на кровать. Я также не мог в темноте разглядеть его лица, которое, к тому же, было спрятано в лохмах белокурого парика.

— Эм... — я повернул голову к суфлеру, отплевываясь от жестких волос, что так и норовили залезть в рот. — Не бойся, Дженнет, утром мы будем далеко отсюда, — с выражением прочел надпись на листе ватмана я.

— О, как ты силен, мой защитник, — горячая волна дыхания обожгла щеку, клубничным ароматом затуманивая разум.

Я невольно выдохнул и мурашки распространились по телу, скапливаясь где-то в районе паха. Парень тихонько хмыкнул, когда уселся на меня сверху и почувствовал позорное проявление чувств. Я закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от этого жестокого мира, приносившего мне только стыд и боль.

— Расслабься, — прошептал парень, стягивая с головы парик. — Это всего лишь игра.

Девчонка? Я судорожно выдохнул, разглядев тонкие черты лица и утонченный острый подбородок. Видимо парней для этой роли больше не нашлось.

Хорошо ей говорить, когда не на неё смотрят удивительно-изумрудные глаза, полные задора во взгляде, когда не её тело ласкают молочно-белые руки, оставляя за собой обжигающие следы, не её терзает распирающее изнутри постыдное желание. Так я впервые почувствовал кожей тело другого человека. Она была по-уютному теплая и такая хрупкая и невинная, словно я в руках держал изящный хрустальный сосуд, который боялся раздавить своими грубыми мозолистыми лапищами.

— Алекс, текст, — сквозь сладостную негу до моих ушей донесся голос миссис Хиллер.

На этот раз суфлер мне не понадобился. Я приподнялся на локтях, закрыл глаза и выдал:

— Вы?

— Боюсь, что так. Не правда ли вам хорошо?

Я знал, что эта фраза была всего лишь частью сценария, но мне так сильно хотелось верить в обратное, что я заглушил голос разума четким: «Да», заставляя мою партнершу замереть в благоговейном трепете. Мы оба чувствовали ту горькую и мучительную нежность, от которой, казалось, разорвет сердце, и оба не могли найти этому объяснения. То, что именно эта девушка будет играть Фрэнка-эн-Фертера, сомнений не оставалось. Я слышал, как режиссер просила говорить по тексту, слышал сдавленные смешки актеров, но не мог произнести ни слова. Грудную клетку сдавила раскаленная, но такая приятная боль. Воздуха не хватало, как бы судорожно не пытался сделать вдох. Его всегда было так ничтожно мало...