Стать Человеком

Падение

Я падал. Я летел сквозь зачарованно смотрящие вслед пространства и не прощался. Просто не желал. Чего стоят мои желания? Раньше они стоили всего. Как будет теперь?

Я ошибся. Мало ли ошибок случайно случалось в холодном свете кипящих пурпуром звезд? Уж точно больше, чем было в нем пурпура. Но много ли из них понадобилось мне? Немного? Меньше? Одна! Так почему же хватило и ее?

Потому что бог ошибается лишь один раз.

И после этого он перестает быть богом. И обратной дороги уже нет. По крайней мере, ее не знал даже я. Даже я! А ведь когда‑то, непрощенные мгновения назад, я знал то, что большая часть разумной и почти разумной вселенной назовут всем. Всем! Знал…

Но что теперь? А теперь все просто. Я перестал быть богом и стал… кем? Нет, пока еще не стал. Но стану. Обязательно стану. Я уже близко. Я почти упал. Я почти вижу этот забытый, брошенный предел.

Я потеряю свой облик, свой разум и обрету облик и разум неизмеримо низший. Я готов? Нет, я не готов. Я не мог быть готов, потому что нельзя быть готовым к подобному. Слишком высоко я стоял, чтобы вот так просто смириться с глубиной пропасти, в которую падал.

Но этого уже не изменить. Уже не спастись. Не спастись, но спасти малое? Клочок, горсть того, кем я был. Я попробую. Я успею. Я смогу. Ведь я был богом. Богом, который ошибся. Которому суждено стать человеком.

Ненависть. Часть 1

Я открыл глаза. Я? Нет, уже не я. Или еще не я? Есть ли разница? Ведь из двух зол выберешь только зло. Зло? Интересное понятие. Интересно тем, что отличается исключительной гибкостью. Впрочем, как и большинство фундаментальных понятий этого мира.

А что с миром? Да, в общем‑то, ничего интересного. Обычный мир. Со своей грязью, со своим прощением. Сколько таких было, сколько еще будет. В мире стоит апрель. Апрель – это такой месяц. Месяц – это вроде секунды, только немного дольше. А секунда? Секунда – это немного короче месяца.

Меня зовут Саша. Александр. Александр Орестович Волковский. Немного писатель, немного художник, немного алкоголик. Семьи нет, желания ее заводить тоже. Мне тридцать два года, и осталось немногим больше. Стоп! Что значит немногим больше?

Ведь это миг! Меньше мига! Это то время, за которое я… Что я? Не помню. Уже не помню. Сколь многое осталось позади. Потерянное, утраченное. Мне было бы жаль, если бы я умел жалеть. Хотя теперь умею. Но стану ли жалеть о том, чего не вспомнить и не понять? Слава богу, нет.

Слава кому? Не мне. Другому. Назовем его простым человеческим богом. И ведь многие из них думают, что зачем‑то нужны ему. Смешно. Богу никто не нужен. Он сам есть все, и все. Но разве понять это человеку?

А мне? Кто я теперь? Не бог. Конечно, не бог. Но ведь и не человек еще. Насколько мне еще предстоит упасть? Что потерять? А что осталось?

Память! Осталась злая, жестокая и до боли размытая память. Память о том, что ошибся. Как? Почему? Наверное, это уже не важно. А что важно? Что теперь может быть важно? Теперь, за шаг до смерти, перед непонятной, ничтожной жизнью. Где та цель, та идея, ради которой можно и нужно жить?

А ради чего я жил раньше? Уже не понять. Просто не осознать этим убогим разумом. Но ведь иного не дано. Значит, попробуем. Попытаемся. Встанем, а может, и воспарим. Глупость. Что ж, значит, глупость. Не так и мало. На это я хотя бы способен.

Я встал с потрепанного дивана, сделал пару осторожных шагов и бегло осмотрелся. Знал я эту квартиру, знал. Знал, что в ней стоит. Знал, где. Но одно дело – знать, а другое – вот так… увидеть, почувствовать, ощутить. Ощутить всем своим непривычным, нескладным телом.

Диван. Разумеется, все тот же. Возле дивана широкий стол. На столе ноутбук, телефон, книги, бутылка неплохого виски. Точнее, полбутылки. Напротив шкаф и еще шкаф. Один для одежды. Один книжный. В другой комнате краски, мольберты и разорившая меня в свое время напольная акустика. В целом все. Комнаты кончились.

Я прошел в ванную и посмотрел в простое квадратное зеркало. Да… Хорош! Впрочем, по здешним меркам я действительно был ничего. Высокий, с относительно развитой мускулатурой, относительно правильными чертами лица. Темные прищуренные глаза могли бы придавать загадочный вид, если бы не были такими усталыми. Темные же волосы некрасиво взлохмачены. На неделю небритой щеке невыразительный шрам. Всем говорю, что порезали в драке. На самом деле сам проткнул вилкой, когда был пьян и взволнован.

Я вышел из ванной и замер на пороге своей импровизированной мастерской. На мольберте одиноко скучала недописанная картина. Дрянь дрянью, судя по дебюту. Я вообще был откровенно посредственным художником. И картины мои иногда продавались только из жалости.

С литературой было лучше. Писать я почти умел и даже был наделен ускользающей крохой таланта. И, что гораздо важнее, относительным финансовым успехом. Причем порой очень относительным.

И что? И все? Нет, еще, конечно, были разного рода переживания юности, приключения молодости и тяжелые удары неумолимо наступающей зрелости. Но вот чего‑то серьезного, определяющего… Нет, ничего.

Детей не было. Родители умерли. Не так давно, чтобы забыть, но достаточно, чтобы перестать скорбеть. И даже вездесущая любовь так и не нашла меня в вожделеющей темноте.

А еще почти не было удовольствия, которое, казалось бы, должно дарить творчество. А почему? А потому, что давно уже не писал для затертой в кровь души. Писал для толпы, для издателя, для грешных денег. Меня устраивало? Устраивало, но всегда что‑то давило и резало одинокими лунными ночами. Потому и пил. Пью и буду пить. Хотя как раз теперь возможны варианты.

Вот он – человек, которым я стал. Ты доволен, бог? Ну вот… первый идиотский вопрос. Бог не может быть доволен или недоволен. Лишь человек или ему подобный способен находиться в двух, трех или более состояниях. Добро и зло, веселье и печаль, черное и белое. Суета. Какая страшная, невыносимая суета. Бог всегда един. В своей воле и в своем выборе.

Ну а как быть со мной? С упавшим богом, восстающим человеком? Куда мне идти? Ведь мне нужно хоть что‑то! Просто, чтобы все еще желать жизни. Даже такой. А там посмотрим, на что еще способен бывший бог. А заодно убедимся в том, на что он не способен.

Ну так что? Я ненавижу этот мир? Да! Без сомнения.

Раздался телефонный звонок. Громкий, назойливый и до омерзения неуместный. Звонок, который должен был открыть передо мной новую эру. Эру, в которой я вступал в контакт с другим существом. Понравится ли мне это? Вряд ли. Сделаю ли я это? Да. Определенно, да. Почему? Потому что кончилось то время, когда лишь я решал что, когда, где и сколько.

Я медленно взял телефон и нажал на прием. На том конце молчали. Я ответил тем же. Мой потенциальный собеседник не выдержал первым. А вернее, первой.

– Александр? Александр, это Ирина. Ну куда вы опять пропали? – мягкий женский голос с легкими нотками раздражения.

Она ждала, но не могла дождаться ответа. И это не потому, что я не знал, что сказать. Десятки остроумных, затейливых и совершенно банальных фраз были готовы сорваться с моих губ. Но не срывались, не смея прервать вечное, нескончаемое молчание бога. Бывшего! Запомни это! Бывшего…

Я знал эту женщину. Ирина – мой агент. Приятная внешность, профессионализм и невероятное терпение. Пожалуй, только с таким агентом я и мог работать.

– Александр? – раздражение становилось все более явным. – Только не говорите, что искали вдохновения. Вы его не можете найти весь последний год.

– Хорошо, – я словно поднял небо.

– Что – хорошо?

– Ни слова про вдохновение.

– Ладно, – Ирина тяжело вздохнула. – Как дела с книгой?

– Все в порядке.

– Опять врете?

– Нет.

– Значит, к концу недели будет готова?

– Да.

– Дорого бы я отдала за то, чтобы это оказалось правдой.

– Значит, пусть будет дорого.

– Странный вы сегодня какой‑то, Александр, – Ирина недоуменно усмехнулась. – Я перезвоню в пятницу. Надеюсь, в этот раз вы меня не разочаруете.

– До свидания, – я с облегчением повесил трубку.

Ну вот, еще один гигантский шаг на пути к человеку. Пожалуй, самый главный из тех, что мне суждено сделать. Моя первая социальная связь. Краткая, ломкая, до конца не понятная, но насколько же тяжелая. Как тяжело было окончательно и бесповоротно признать, что я – кто угодно, но не бог. Мне остались только это усталое тело и еще более усталые заботы.

Женщина что‑то говорила о книге. О том, что она должна быть уже готова. А она готова? Чуть больше чем наполовину. Но я успею ее закончить? Нет, конечно, нет. Тем более что это скучная книга. Она о той нескончаемой грязи, что безудержно льется из прекрасных, чарующих, пленяющих, бездонных глаз. Примитив, достойный трех пьяных енотов.

Я вдруг понял, что хочу есть. И это было настолько дико и чуждо. Настолько унизительно. Настолько по‑человечески. Наверное, мне еще долго предстоит ужасаться подобным обыденным вещам. И что я буду есть? В моем погруженном в сонливую тьму холодильнике найдется разве что пара разочарований.

А это значит, что мне нужно идти в магазин. Новый подвиг для упавшего бога. Его величайший подвиг. С пугающей отрешенностью я оделся и медленно открыл входную дверь. Там, за дверью, бился, дрался, сгорал и восставал из развеянного пепла мир людей. Готов ли он принять того, кто недавно не тратил на него даже своего равнодушия? Готов ли я сменить свою болезненную ненависть на что‑то иное? Нам еще предстоит все это решить. Ну а начнем с малого.

Я спустился по лестнице и вышел из подъезда. На улице завлекающе пахло первой весенней свежестью. Грязный, побитый утренним дождем снег стыдливо забирался под облезлые лавки и печально смотрел оттуда на нагло ухмыляющееся солнце. Беззаботная атональность птичьих трелей могла бы вызвать восторг в юном, хотя и уже наверняка разбитом сердце. Пенилось и кружило стремительное веселье акробатов‑ручейков.

Наверное, все это действительно было красиво. Но я не видел, не слышал и не чувствовал этой красоты. Я, не жалея проклинающих меня глаз, смотрел на невзрачного, сонного мужика, стоящего в нескольких метрах от меня. Он с видимым удовольствием прикладывался к бутылке с пивом и блаженно щурился, подставляя грубое лицо бескорыстным ласкам солнечных лучей.

Это был человек. Тот, кем должен был стать я. Деревянными шагами я прошел мимо, не смея повернуть голову. Нет, я не боялся. Я просто не мог осознать, что все это реально. Что это не одна из тех блаженных грез, которые я позволял себе после… Интересно после чего? Ведь действительно интересно. Но ты можешь зашвырнуть свой интерес к далеким звездам. У тебя уже не осталось на него прав.

Зато появилось право рассеянно шагать по мокрому асфальту и изо всех сил сдерживать себя, чтобы не сорваться на позорный, отчаянный бег. Бег, который бы меня ни к чему не приблизил и ни от чего не отдалил. Тот самый вялый человеческий бег.

До магазина было десять минут неторопливой ходьбы. Я шел по широкой улице, стараясь поменьше смотреть по сторонам. Он был тяжел, этот мир. Слишком много жизни. Бессмысленной, случайной жизни. Той, о которой не вспомнят и вспомнить не захотят.

Но ей было плевать. Плевать на память и на сомнения. Она торжествовала. Она куражилась. Она пировала и уже давно была невыносимо пьяна. И, как любого пьяного, ее было не переубедить. Да и кому? Другой жизни? Другой здесь не было и быть не могло. А если когда‑то и была, то она очень быстро захлебнулась этим густым, горьким вином.

– Смотрите, куда идете!

Рассерженный голос вырвал меня из тенет раздумий. Полная барышня с недовольным взглядом водянистых глаз стремительно пронеслась мимо меня, мстительно задев отнюдь не женским плечом. Она не ждала ответа. Извинений, оправданий, возражений. Все это ей было не нужно. Она просто хотела, чтобы ее заметили, чтобы с ней считались. Что ж, в этом мире каждому хватит внимания. Того или иного.

Между тем невольный совет был не лишен саркастического смысла. И я заставил себя смотреть. Смотреть на этот обычный человеческий мир. На его обычных обитателей, на их обычные заботы. Как много здесь было одинаковых разумов. С одинаковыми целями и разочарованиями. Но при этом каждый из них считал себя первым, главным, единственно важным. В этом, кстати, и была главная разница между человеком и богом. Человек считал, а бог был.

По сути, все они здесь были непримиримые эгоцентрики, объединенные в один огромный социум. Они не могли друг без друга. Но при этом считались только с собой. В этом был парадокс. А в парадоксе в свою очередь шанс, что не все еще потеряно. Ни для них и, быть может, ни для меня.

Прозрачные двери магазина бесшумно раздвинулись в стороны, пропуская меня внутрь. Я с аккуратностью новичка взял тележку и устремился к отделу полуфабрикатов. Гурманом я, по всей видимости, не был. Пельмени, котлеты, чебуреки. Все они имели спорный вкус и еще более спорный состав. Однако данное обстоятельство отнюдь не мешало мне поглощать их с изрядной периодичностью. По‑моему, у данной ситуации существует какое‑то удачное название. Ах да, компромисс.

Компромисс был основным решением всех проблем этого мира. Причем решением достаточно логичным и до определенной степени изящным. И даже у меня не нашлось к нему особых претензий.

Помимо пельменей, я взял хлеба, сыра, десяток яиц и пару бутылок пива. Со всем этим я подошел к кассе, перед которой уже собралась небольшая очередь. Я встал за заурядного вида дамой с тележкой разнокалиберных продуктов. Дама отрешенно разглядывала лотки с конфетами и батарейками.

А с чего я собственно взял, что ее вид зауряден? Потому, что я так увидел. Интересно, я абсолютно субъективен, но также и абсолютно уверен в своей субъективной оценке. И это значит, что если раньше у меня была лишь одна истина, то теперь таких истин будет по числу живущих на этой планете, и на подавляющее большинство из них мне будет совершенно плевать. Хотя верной может оказаться каждая. Действительно верной. Но здесь она не нужна. Здесь нужна только своя собственная. Безумный, бессмысленный мир!

– Семьсот сорок два рубля, – раздался усталый, отшлифованный голос.

Я молча расплатился и, погрузив свои покупки в бесцветные, уродливые пакеты, вышел на улицу Оставалось добраться до дома и приготовить себе нехитрую трапезу. И я одновременно желал и не желал этого. Желал, так как действительно был очень голоден, а не желал, потому что все это казалось мне скучным, глупым и недостойным. Впрочем, мне все здесь казалось именно таким, но это был недостаточный повод сразу же отказываться от предложенного существования. Компромисс? Я поморщился. Не слишком ли быстро я учусь быть человеком?

Я без особого аппетита доедал безвкусные остатки желанного обеда и думал об этих странных людях. О том, что человеку стать богом было бы еще сложнее, чем богу – человеком. И это не потому, что падать легче, чем взбираться. Просто не сможет человек быть один. Один и всегда.

Первая прогулка оставила гнетущее впечатление. Это был чужой мир. Чужой не своими грубыми формами, резкими звуками и невидимой целью. Чужой самой сутью, тому, кем я был и кого не мог забыть, несмотря ни на что. Кого не хотел забывать. Этот мир был, как паутина, где каждый являлся пауком и мухой одновременно. Плел, запутывался и запутывал других.

Каждый жест, каждая фраза и, осмелюсь предположить, каждая мысль безжалостно делились надвое. Часть – себе, а часть – им – всем тем, кто так близко или очень далеко. Людям. Таким же, как ты. Таким похожим. Они отдают и забирают. Им это нужно – отдавать и забирать. А мне? Мне никогда ничего не было нужно. Мне нечего было отдать и незачем брать себе. Как будет теперь?

Бесцельно блуждающий взгляд упал на ноутбук. Книга! Я должен ее закончить к субботе. У меня не было на это ни желания, ни возможности. У меня – это у Сашки Волковского. А у меня – у бывшего бога? Вот вопрос.

Я включил компьютер и раскрыл файл с книгой. У нее оказалось довольно пошлое название – «Дай мне уйти». Это был роман о любви. В безвкусной аннотации я тщательно подчеркивал этот тезис. Не любовный роман, а роман о любви. Любовь! Классическая. Воспетая. Интересное, до предела эгоистичное состояние. Состояние высшей социальной связи. Это, конечно, в идеале, свойственном дешевой беллетристике. На практике все выглядело более прозаичным, хотя и не лишенным определенной доли очарования.

И, конечно, моя любовь была трагична. Конечно! Вечный приоритет поэтичного страдания над скучной безмятежностью. Редко кто порадуется счастью, но все всегда восхитятся роковой печалью. А что бы вы выбрали для себя? Правильно, – безмятежность. А что бы я для себя выбрал? И снова – безмятежность. Как, оказывается, похожи люди и бывшие боги. Вот только я вряд ли стану восторгаться даже самой рыдающей драмой. К тому же я вроде бы не сентиментален. Нет? Ну, хоть на этом спасибо.

И все же книга была о любви, а любовь была печальна, как последний осенний листопад, когда от бушующего водопада янтаря, багрянца и золота остается лишь пара невзрачных иссыхающих ручейков, словно робкие дорожки слез заточенного в ледяных чертогах лета.

Я писал то, что они читали. Что они желали читать. Я мог бы сказать – любили, но любить читать о любви… это звучало, как пьяный романс бродячих котов. Я писал. Но что я буду писать теперь? То, что хотят они, или то, что хочу я? Для человека это был не такой сложный вопрос. Ответ на него часто будет полон истерик, жертв и ложных обещаний. Но, так или иначе, он будет.

А теперь я задам этот вопрос себе. И где ответ? Я посмотрю в окно, под стол и вглубь недопитой бутылки, но не найду его. Странно? Отнюдь. Я ведь просто не знаю, как это – делать то, что хотят другие? А если добавить немного искренности, то и знать не хочу. Но, верно, узнать все же придется. И лучше, чтобы это было осознанно и до предела обдуманно. Итак? Ответ? Нет, пока нет.

Я дам ответ позже, а пока постараюсь просто закончить эту глупую книгу. Быть может, закончившись, она перестанет быть глупой? Это было бы превосходно, ибо я никогда не знал глупости и сейчас совсем не был рад знакомству. Да, для меня она непременно перестанет быть глупой, а для них? А о них пока придется забыть. Какая чудесная прихоть! Забыть! Хоть на время забыть о них и вспомнить про себя. И если не про то, кем я был, то уж точно про то, кем я мог бы быть.

Мои герои. Он – рассеянный, флегматичный ресторатор с припадками неконтролируемой ярости. Она – жесткая, своенравная журналистка с четким планом на жизнь. Они любят и ненавидят друг друга, расставаясь и вновь сплетаясь душными московскими ночами.

Я остановился на довольно интригующем месте. В тот момент, когда он наконец делает ей предложение. Ситуация осложняется тем, что он изрядно пьян.

Слово за героиней. Осталось придумать ей изящную фразу.

Что она может сказать? Что может сказать эта холодная, рассудительна женщина своему пьяному любовнику в ответ на столь сакральный вопрос? Я не знаю. И в целом это хорошо, но проблемы, увы, не решает. Ну так что? Да? Нет? Поговорим завтра? Скучно. Даже я это понимаю. Промолчит? Нет, она не промолчит. Она ответит, так, как ответил бы я. Ответит не ему, ответит себе.

Она ответит: «Хорошо, если ты уйдешь». А он улыбнется, потому что услышит лишь начало, но не конец. А утром вспомнит. Позвонит и спросит снова. А она повторит.

И чем это интересней простого «да» или «нет»? Интересней тем, что эти слова что‑то значат только для нее, но не для него. Хотя, казалось бы, такая пропитанная дуализмом фраза. Парадокс? Парадокс. Похоже, я становлюсь страстным любителем парадоксов. Да я и сам тот еще парадокс. Но это ли повод для гордости?

А дальше? А дальше – проще. Ведь я пишу, как хочу сам, а значит, это будет легко. Раньше у меня все было легко. Будем стремиться к этому и теперь.

Я писал о любви. О том, чего никогда не знал, не чувствовал и не желал чувствовать. Писал со снисходительной злостью к этим смешным существам, не вспоминая, что сам стал одним из них. Я писал о страсти, не зная, что такое страсть. О печали, – не ведая, что такое печаль. Об одиночестве, – не представляя, что такое одиночество, ибо я никогда не был одинок. Я просто был один.

Я долго писал. Мне не нужно было думать о сюжете, о хитрых поворотах, о тонкостях диалогов.

Я писал о себе. Я был в каждой фразе этой банальной истории. Я был им, был ей, был городом, ветром, случайными встречными. Я был миром. Тем, кем был когда‑то. И этот мир не был плох или хорош. Тоже, как когда‑то.

Пальцы замерли на клавиатуре. Я поднял голову и посмотрел в окно. В городе наступила ночь. Я любил ночь? Конечно. А день? И день любил. Я, вообще, достаточно любвеобилен по отношению ко времени суток. Но все же ночь я любил немного больше. Почему? Потому что ночью ты можешь остаться почти один. Ночь заставляет не видеть. Заставляет мечтать.

Ненависть. Часть 2

В странной задумчивости я встал, захлопнул ноутбук, вышел из квартиры и двинулся вдоль притихшей улицы. Притихшей, но отнюдь не замолчавшей. Наверное, в этом мире было много таких, как я, – любивших ночь. Возводивших свою любовь в ранг таинства. Стараясь скрыться, убежать от всеблагого уравнителя‑света в объятия вечной грешницы ночи. Вечно твоей грешницы.

Вот ведь тоска! Неужели я романтик? Похоже, что да. Это плохо? Не плохо, скорее, вредно. Помогает развитию опасных иллюзий.

– Огнем не богат, браток?

Я поднял глаза. На меня вопросительно смотрел крепкий, полупьяный парень с незажженной сигаретой в зубах. Я автоматически достал из кармана свою старую Зиппо и подарил ему возможность затянуться порцией бракованного никотина. Сам я сигареты не курил принципиально.

– Благодарю.

Он неторопливо пошел дальше, а я перевел взгляд на ближайшее задание. Как ни странно, оно было мне до боли знакомо. Хотя, почему странно? Странно было бы, если б я не знал, что творится на моей улице.

Это был клуб, в который я часто заходил. Когда? Правильно, – по ночам. Он, собственно, так и назывался – ночной. «Ночной портье». Претенциозное название слабо отражало довольно примитивную суть. И все же я сюда приходил. Почему? Потому что я человек и мне свойственно все примитивное.

Я открыл тяжелые двери, кивнул знакомому охраннику и меланхолично нырнул в полумрак. Танцпол, бар, ненадежного вида столики. Куда мне? В бар, конечно, в бар! Сейчас я сяду на высокий стул, а симпатичная барменша с короткой рок‑н‑ролльной стрижкой с улыбкой поставит передо мной дежурный бокал виски. Он как будто ждал меня все это время. Это будет встреча старых, верных друзей.

И я буду пить виски, флиртовать с барменшей, смотреть на танцующих и скучающих девушек. Потом подойду к одной из них, угощу коктейлем с жутким названием и стану активно строить планы на вечер. С половинной вероятностью эти планы мне удастся реализовать. Я отведу ее домой, ночь окрасится алым светом возбужденных глаз, и я буду жадно целовать согласные на все губы.

А утром, пока она спит, стану пить кофе и безуспешно отгонять сидящую визави печаль. Потому что вчера был еще один пустой день. И хуже того, – пустая ночь. А ведь я так старался сделать ее как можно более полной. Значит, плохо старался? Или я просто слишком многого хочу? Одно из двух. Или одно из тридцати. Неважно. Мне опять не угадать.

Я замер, не дойдя до барной стойки нескольких шагов. Барменша Лика удивленно выгнула бровь, а я отрешенно размышлял, зачем я раз за разом делаю то, о чем впоследствии, нет, не жалею, но хочу жалеть? И почему – я? Не я. Мы! Мы все. Весь этот кружащий в объятиях сладостного безумия мир.

Так что же, – развернуться и уйти? Это когда виски уже налит, а взгляд зацепился за чьи‑то стройные ноги. Как‑то истерично, недостойно мужчины. Да, истерично, недостойно, но мудро. Легкий выбор для бога. А для человека? Еще легче!

– Привет!

– Привет! – Лика весело сверкнула перекрашенными глазками. – Давно не заходил.

– Работал.

– А теперь отдохни!

Девушка засмеялась и пошла делать коктейли для пары скучающих у стойки барышень. Я посмотрел на поджидающий меня бокал. Виски. Сколько приятных воспоминаний с ним связано. Совсем чуть меньше, чем неприятных.

Я пил и смотрел на сверкающий яркими огнями танцпол. На нем под полную грубых ритмов музыку нелепо двигались десятки самоуверенных тел. Простое выражение простых эмоций. Своеобразная демонстрация преимущества жеста над словом. Ведь, когда говорят, кому‑то приходится слушать. А когда танцуют… нравится – смотри, не нравится – отвернись.

Я смотрел. Во‑первых, отворачиваться мне было решительно некуда. А, во‑вторых, человек внутри (или, вернее, вокруг) меня с пристрастием оценивал местных красавиц.

Интересная вещь – красота. И особенно красота женщины. Неочевидный эталон очевидных пропорций. Но ведь не только. Ведь знаю, ведь уверен, что не только. Ну же, бывший бог! Чем еще может быть красива человеческая женщина, кроме очевидного? Не знаешь? Не знаю. А тот, кто теперь и есть я? Он тоже не разгадал эту загадку.

Я не любил загадки. Сейчас. А раньше просто не знал. Так что оставим и эту на волю случая. И еще виски. Неужели мне понравилось? Но разве это не новое падение? Что в итоге? Туман вместо разума. Ломаная экспрессия вместо логики. Глупость вместо поступка.

Падение. Но желанное. Почему? Потому что там, внизу, все легче, проще и правильней. Вот именно, – правильней! В этом основа. Апогей эгоцентризма, отсутствие сомнений в словах и жестах. Коварная возможность не делить себя с миром.

Это мне нравится. Это должно мне нравиться. Это будет роднить меня с тем, кем я был. Хотя, нет, – не роднить. Просто делать похожим. Похожим, как чистокровный ахалтекинец похож на дохлого осла.

Я залпом допил второй бокал и с возрастающим интересом приготовился к рандеву с третьим. Но я отвлекся. От чего? Ах, да! От женской красоты.

Из прыгающей толпы вылетела миловидная блондинка в обтягивающем платье крикливого цвета с небольшим декольте. В моем вкусе? Без сомнения. После второго бокала виски в моем вкусе было любое разумное декольте.

Блондинка подскочила к бару и возбужденным голосом потребовала предоставить в ее распоряжение что‑то чисто женское, чего я не пожелал бы и наиболее недостойному из моих врагов.

– Красивое платье!

– Что?!

Пустота. В голосе, во взгляде. Нет, голос веселый, взгляд озорной. Но все равно. Пустота. Это нормально. Так и должно быть. Думать будем потом, когда все закончится.

– Чудесные туфли!

В голубых глазах появились нотки запланированного интереса. Неужели попал с первого раза. Надо отметить, что в моем случае это вроде как редкость. В первый раз меня обычно либо игнорируют, либо посылают.

Я не запомнил нашу глупую беседу. Мои дурацкие комплименты, ее неестественный смех. Я отошел и из далекого, темного угла смотрел на то, как падал. Интересно, что падал я в абсолютной уверенности, что воспаряю.

Я пил виски, смотрел на смеющуюся женщину и понимал, что мне должно быть хорошо. Должно быть хорошо по всем законам, канонам и обычаям. Но хорошо мне не было. Было тревожно. Медленно, неумело я начинал бояться этого мира, где так легко заменить свою волю на волю иных. Волю инстинктов, желаний, порывов. Но чего я ждал? Верного пути? Второго шанса? Так не бывает, и быть не должно. Да и тому, кто ошибся один раз, уже не стоит бояться ошибиться вновь.

Через несколько часов мы вышли из клуба. До моего дома было не больше четверти часа, но шли мы почти сорок минут. Тоже своего рода традиция. Не спешить к предрешенному финалу. Причем как к печальному, так и к радостному. Конец дороги всегда предрекает новую дорогу. Но что она принесет? Так ли уж мы хотим это знать?

Я открыл дверь и пропустил девушку (ее звали Катя) внутрь квартиры. Она скинула туфли, сбросила легкую куртку и замерла на пороге моей мастерской.

– Ты художник?

– Временами.

– Напиши меня!

– Давай позже.

– А почему не сейчас?

– Потому, что сейчас я не художник. Скорее, скульптор.

Для меня наставал сложный, но необходимый этап максимальной близости с иным существом. При этом сама процедура представлялась не слишком сложной. Тем более, насколько я понимал, она должна оказаться вполне приятной. И все же я знал, что для меня это будет крайне тяжело. Ибо никто и никогда не мог быть близок богу.

Однако опыт человеческого тела дарил мне шанс обойтись относительно умеренным дискомфортом. Я постарался сделать вдохновленное лицо и поцеловал свою случайную гостью, увлекая ее на диван. Уже через пару минут наметился несомненный плюс моего настоящего времяпрепровождения. А именно, минимум вербальной активности.

Это было важно. Банальная беседа тяготила меня, подобно аркану на шее. Никогда, даже в самых диких грезах, я не мог предположить, что меня о чем‑то посмеют спросить, а я унижусь до ответа. Раньше это было просто невозможно, но сейчас стало обязательно. Слушать поток унылых фраз и стараться выдавать в ответ что‑то свое не менее унылое. Поистине, страшный удел быть человеком.

Хотя Катю все это не слишком тревожило. Она была пьяна, весела и полна самых многообещающих ожиданий. Ровно такой, каким сейчас должен быть и я. А я был? Нет. И я бы мог сказать – увы, если б придавал этому хоть какое‑то значение.

Алгоритм плотской любви я знал досконально, так что минут через десять Катя нескромно стонала под моим отбивающим терции телом. А я, вместо того чтобы наслаждаться вместе с ней, отрешенно анализировал. Нет, внешне я пылал от страсти и желания. Но вот внутри вновь наваливалась беспощадная скука.

Александр Волковский брал от этой ночи все, а я не получал ничего. Честно? Честно. Гораздо честнее, чем обратное. Это все же его мир, не мой. Пока не мой? Нет. Просто. Не мой.

Часа через два девушка уснула, шепча мне в уши какую‑то ласковую ерунду. Я что‑то шептал в ответ, а потом долго лежал с открытыми глазами, глядя в черный потолок. Теперь следовало заснуть, чтобы набраться сил на новый идиотский день. Но спать я не хотел. И уже заранее проклинал этот, к сожалению, необходимый процесс, обрекающий меня на муки бессознательного. Что может быть хуже, чем валяться, как мешок с навозом, рассматривая цепочку невозможного бреда, который забудется через пару секунд после того, как откроешь глаза. По здравым рассуждениям – много чего. И предполагаю, что большую часть из этого мне еще предстоит испытать.

Когда я проснулся, то с содроганием вспомнил ускользающий сон и сразу же поднялся на ноги. Начинался второй день моей новой ужасающей жизни. Что принесет он? Скорее всего, ничего. Насколько я мог судить, так здесь случалось с большинством дней, и я в полной мере мог рассчитывать и на этот.

Катя спала, зарывшись безмятежным лицом в подушку. Опасаясь возможных осложнений, я не стал ее будить, оделся и вышел на кухню.

Я заварил себе кофе, сел, сделал жадный глоток и стал логично и обоснованно ненавидеть этот мир. Мир, в котором мы делаем то, о чем хотим жалеть. Но не жалеем. Почему? А что тогда у нас останется?

– Ты рано встал, – полуодетая девушка тихо вошла на кухню.

– Не люблю спать.

– А что еще не любишь?

– Всего понемногу.

Катя села рядом и не без интереса заглянула мне в глаза.

– Странный ты. Тебе как будто скучно вчера было. Вроде все нормально, а потом смотришь, – у тебя взгляд неживой. У тебя случилось что‑то?

– У меня? – интересно задам ли я когда‑нибудь более тупой вопрос? – У меня все в порядке.

Здесь ценят порядок. Ценят лишь потому, что не в силах управлять хаосом. Раньше я был в силах. И отлично помнил, насколько порой хаос изящнее и глубже любой упорядоченной структуры. Это потому, что он всегда дарит новое знание. Вот только чтобы его увидеть, нужно быть богом.

– Ясно, – девушка пожала плечами. – Угостишь кофе?

– Конечно.

Катя пила кофе и разглядывала мое безучастное лицо. На пухлых губах мелькала понимающая усмешка. Видимо, чувствовала, что один из нас здесь лишний. Возможно, даже догадывалась кто. Мне показалось, что я успел значительно постареть за то время, что она пила кофе. Но вот вышло и оно.

– Ну, я пойду?

У нее был грустный взгляд. Она, несмотря ни на что, ждала, что я предложу остаться. По всем правилам, я должен был ощущать себя сволочью. Но, учитывая, что от прошлой ночи удовольствие получила она одна, это представлялось несколько неоправданным.

– Я провожу.

Прощальный поцелуй был краток и холоден. Здесь не очень любят прощаться. Уходить – да. Уходить порой обожают, но вот прощаться. Это совсем иное. Это подразумевает, что придется обосновать свой уход, а с этим всегда бывают какие‑то сложности.

Девушка ушла, оставляя меня один на один с новым кошмарным человеческим днем. Чем же мне скрасить его неровное дыхание? Как выдержать его мутный, окосевший взгляд? Никак? Пожалуй. Отныне я в тюрьме. Тюрьме, где стены и прутья состоят из людей. И тюрьмы крепче вселенная еще не знала. А самое страшное, что за пределами этой тюрьмы бесцельность.

В диком (для смеха можно сказать – нечеловеческом) усилии я мысленно пронзил отчаяние и тревогу. Потом сел, открыл ноутбук и принялся за работу. Это я хотя бы умел.

Был самый разгар миттельшпиля. Герои в разлуке. Герои в поиске. В поиске друг друга. Не на улицах, но в сердцах. И да, они снова встретятся. Но эту встречу еще надо заслужить им обоим. Им надо заплатить за эту небесную милость. Что ж, пусть платят.

Его выгонят с работы за пьянство и несдержанность. Он станет бродить от стакана к стакану, от постели к постели. Ему не будет места в этом городе. Но самое главное – ему не будет места внутри себя. Ведь он уже не видит себя без нее. Он слишком много поставил на эту карту, чтобы теперь пробовать отыграться.

А она? Она убивает себя работой. Дымом ночных сигарет застилает режущие воспоминания о его руках, глазах, клятвах. Она жаждет стереть их навсегда. Получится? Нет! С чего бы? Или она не женщина, чтобы вечно желать давно ушедшее? Ей не убежать от прошлогоднего горького счастья.

Вот она – обратная сторона социума. Тяжесть разрыва социальной связи. Тяжесть, прямо пропорциональная крепости этой связи. Сколько любви, смысла, веры вкладывают в другого человека. Не думая о том, что все это в итоге будет потеряно. Не оставляя резервов и путей отхода. А позже теряют вдвойне. И его, и себя. Впрочем, себя, как правило, на время. С другой стороны, время в этом мире – первая ценность.

День прошел, как и должен был пройти. Скучно, глупо, быстро. В этот день я никуда не ходил и ничего не хотел. Я не знал, чего мне хотеть. Хотеть как человеку. Любое желание казалось позором, карой, унижением. Я даже пить не хотел, понимая, что это лишь разогреет страсть человека, которого я ненавидел.

На следующее утро я снова пил невкусный кофе и ел неумело приготовленную яичницу Обреченность не отступила, но извергла из себя несколько контраргументов. Вряд ли было верно судить этот мир исходя из пары прожитых дней. Нет, концепция, в любом случае, останется неизменной. Но оставалась относительная возможность того, что я успею дожить до момента, когда закоулки человечества извергнут из себя какое‑то подобие смысла. Оставалось ждать. И жить. К сожалению, одно без другого никак.

Так что снова за свою странную работу. Ну что, мои усталые герои. Еще один акт нашей затянувшейся драмы. Вы готовы? Хорошо, что хоть кто‑то готов.

Им было тяжело, но они вновь нашли друг друга. Нашли для того, чтобы разочароваться. Чтобы посмотреть в желанные глаза и увидеть там тревогу. Тревогу за свою гибнущую любовь. Им придется посмотреть еще раз. Посмотреть и решить, когда именно стоит уйти. Как по мне, так прямо сейчас. Но, если я не ошибаюсь, необходимо исписать еще несколько десятков страниц. Так что ждем! Нетерпеливо ждем, когда, я смогу наконец завершить ваши душевные скитания.

Телефонный звонок раздался в тот момент, когда я почти закончил погружать своих подопечных в бездну отчаяния. Падать больше было некуда. Оставалось восходить. Не слишком высоко, но и не без надежды.

Звонил Безладов. Владимир Викторович. Талантливый, признанный публикой и критиками писатель. То есть не чета мне, легковесу. Для меня он был наполовину друг, наполовину конкурент. Это я считал его конкурентом. Он меня вряд ли. Безладов звонил, когда ему требовалась моральная поддержка. Случалось это редко, но случалось. И я никогда не отказывал, так как это означало, что удастся выпить очень хорошего алкоголя.

– Здорово, Саня! – мэтр был, как всегда, добродушен. – Как сам?

– Привет, Володя! – я очень старался, чтобы мой голос звучал естественно. – Сам по‑разному.

– Опять строчишь очередное слюнявое?

– Строчу. А ты что‑то хотел?

– А как же! – Безладов рассмеялся. – Или ты думал, что мне, правда, интересно как у тебя дела? Не дождешься! Тут намечается одно мероприятие. Так я бы совсем не хотел присутствовать там в беспросветном духовном одиночестве.

– Мне книгу надо закончить к концу недели.

– Успеешь! Ты же талантище! Решайся!

Решаться? Или не решаться? Вероятно, все же решусь. Почему? Потому что надо учиться. Зачем? Затем, что, может, я чего‑то не понял? Ведь правда? Не может же быть все именно так? Или может? Тогда нужно ли мне новое подтверждение? Конечно, нужно! Я хотя бы больше не буду сомневаться. Если может быть хуже, чем сейчас, то мне стоит это узнать.

– Что за мероприятие?

– Тебе понравится.

– Когда?

– Я заеду часа через три. Одень что‑нибудь приличное.

– Если найду.

– И не напивайся до моего приезда!

Владимир повесил трубку, а я тяжело вздохнул. Похоже, совсем скоро я попаду в то, что называют обществом. И совсем не важно, какую ступень в социуме будут занимать составляющие его люди. Важно, что они будут вокруг меня, а я буду среди них. Стану уже не потенциальным, но вполне реальным субъектом социума.

Трех часов явно не хватило для того, чтобы я чувствовал себя, так как должен был чувствовать. Саркастическое нетерпение заменил собой далекий, злой страх. Страх этого мира, этих невозможных существ. Но прежде – страх самого себя, как части мира, части жадного, непрощающего социума. Я все еще боялся, когда раздался долгожданно‑ненавистный звонок.

Безладов вломился, как к себе домой. Веселый, бодрый, крепкий. Ему было лет сорок. И это те сорок, в которые выглядишь лучше, чем в двадцать. Легкая, благородная седина, орлиный взгляд и тугой кошелек делали его неотразимым для определенных слоев населения. Стыдно признаться, но лет через десять я хотел стать похожим на него. В смысле, раньше хотел.

– Готов? – Владимир быстро пожал мою руку и окинул оценивающим взглядом. – Готов, – удовлетворенно заключил он. – Пошли.

– Далеко?

– До такси, – Безладов довольно засмеялся.

– Может, хоть намекнешь.

– Будет весело.

– С этого все и начинается.

Мы сели в такси и не спеша поехали в сторону центра. По дороге Владимир с удовольствием рассказывал о дополнительных тиражах своего нового романа. О своих скудных тиражах я предпочел практично промолчать.

Мы остановились. Я вышел из автомобиля и увидел приветливое здание. На входе строгая, профессионально сделанная вывеска с пафосом анонсировала невзрачное имя неизвестного мне художника.

– Выставка? – я был разочарован.

– Эльвира представляет своего очередного выкормыша, – Безладов не терял хорошего настроения.

– Ты же обещал что‑то веселое?

Эльвира Скари была известным меценатом. Причем известным в основном тем, что брала под свое пышное крыло исключительных бездарностей. И посмеяться над этими убийцами Кандинского и Де Кирико собиралась солидная часть столичной публики. Вот только я никогда не разделял оживления по поводу этого издевательства над искусством. Хотя какая теперь‑то разница. Ведь я не отличу вершин высокого ренессанса от дворовой росписи. Не по форме, разумеется. Просто и то, и то будет для меня лишь новым проявлением этой недоразвитой человеческой эгоцентрики. Когда‑то я знал, что такое искусство. И больше мне никогда этого не узнать.

– У Эльвиры всегда весело, – Владимир беззаботно рассмеялся.

– Смех сквозь слезы?

– Не ворчи, Саня! Когда ты последний раз выбирался в люди?

Очень жестко. И очень точно. И еще, наверное, очень смешно. Никогда я еще не выбирался в люди. Никогда об этом не думал и уж точно ни в коем случае этого не желал. Так что сейчас мне должно быть бескрайне весело. Это, конечно, лишь в том случае, если я не расплачусь на глазах у изумленной публики. Вероятно, мое представление понравится им неизмеримо больше запланированного.

Так или иначе, но, пока я, держась за широкой спиной Безладова, шел к оживленному входу, мир этот не дождался от меня ни улыбки, ни слезы. Ничего. То есть гораздо больше того, что заслуживал.

Здесь любили жизнь. Любили не в платоническом смысле, а в самом, как это ни абсурдно, физическом. Имели здесь жизнь. Со вкусом, с вальяжным удовольствием гурманов. А ей было все равно. Щедрая, наивная дура, – она беззаветно отдавалась своим насильникам. Ее дело. Значит, заслужила. По крайней мере, здесь и сейчас.

От них пахло дорогим коньяком, дешевым табаком и парфюмом который выбирался исключительно по названию. У меня был шанс стать таким же. Таким же улыбчивым, куртуазным, светским. Таким же мягким и беззаботным. Упустил я этот шанс, упустил. Может, потому, что валялся в это время пьяным под залитым багровым портвейном столом. А может, потому, что не любил лгать.

Лгать, врать, обманывать, притворяться! Одно из любимейших занятий этого мира. Но неужели оно так обязательно? И вопрос этот для меня был отнюдь не праздным. Это был очень практичный вопрос. Ведь как раз лгать я совсем не умел. Вернее, не пробовал. Хотя нет! Конечно, пробовал и совсем недавно. Странно, как легко это у меня вышло. Странно, что солгать оказалось гораздо легче, чем сказать правду.

Интересно, что в этот момент твоя ложь становится чьей‑то правдой. То есть, по сути, перестает быть ложью. В части, конечно. Но обычно этой части вполне достаточно для необратимой трансформации фантазии в истину. Как здесь мало, оказывается, надо для истины. Просто немного лжи.

Тем временем Безладов побежал жать вялые руки и целовать бледные щеки, а я в недоумении остановился возле первой же картины. «Весенний листопад». Бездарное подражание Магритту. Вихрь безвкусной зелени в тоскливой пошлости лазури. Такие пишут в вымышленных припадках псевдотворческого недоэкстаза, а потом с загадочной усмешкой сообщают, что позабыли о месте и времени, а когда очнулись, то перед ними был этот шедевр. Бывает даже, им верят.

Я не верил. Я, Сашка Волковский, простой, смешной человечишка. И все равно не верил. Что уж теперь говорить…

– Ну и как тебе? – Безладов сильно хлопнул меня по плечу.

– Дрянь ведь, – я скучающе вздохнул. – Нет, лучше, конечно, чем мои. Но все равно редкая дрянь.

– Дрянь, – Владимир радостно закивал. – Но вот ей нравится, – он едва заметно указал в сторону пышной брюнетки в платье, которое недвусмысленно напоминало что бы вы думали. Да, именно. «Весенний листопад» работы Николая Валерьевича Семерицкого.

– Насчет местных вкусов я и не сомневался, – брюнетка произвела на меня слабое впечатление.

Я вообще начинал чувствовать себя затравленным зверем. Слишком много людей. Слишком много голосов. Слишком много жестов и эмоций. Так хотелось забраться в самый пустынный колодец этой крошечной вселенной и замереть в тишине и одиночестве. К сожалению, ни первое, ни второе я себе позволить уже не мог.

– Ты слишком строг к ним, Саня, – Безладов вдруг стал серьезен. – А ведь они всего лишь люди. Такие же, как и ты.

– Так, значит, маловато получается? А, Володя? Получается – маловато быть человеком?

– Точно не пил? – Владимир внимательно посмотрел на меня. – Нет? Значит, сейчас самое время.

Я потер рукой сухой лоб. Может, он был и прав. Да нет, точно прав. В ином случае я вряд ли вот так, без подготовки, вынесу всю эту палитру человеческих масок. Злых, добрых, веселых, печальных, спешащих, неуспевающих, уходящих, возвращающихся, усталых и не желающих уставать. И кто разберет, когда маска будет снята. Уж точно не я. Я ведь еще такой неопытный в этих человеческих делах.

Я подошел к импровизируемой барной стойке и попросил налить мне виски. Сколько? Сто. Нет! Сто пятьдесят. Лед? Нет, спасибо. Кола? Да у вас сзади хвост!

Я сделал большой глоток и со злостью огляделся по сторонам. Интересно, здесь лгали себе? Должны были лгать. Эгоцентризм до боли нуждается во лжи. И когда ему не хватает лжи чужой или, что вероятнее, он ее просто не дожидается, то приходится все делать самому. Жалкая участь. Зато легкая. Стоит одно другого? Конечно, стоит. Еще как стоит. Тут, вообще, полное ценовое несоответствие. Так что с чистым сердцем можно лгать о собственной исключительности, о верности выбранного пути, о важности своих неизмеримо мудрых слов и поступков. И главное – не останавливаться. Не переставать лгать.

Тогда сбудется. И путь будет верным. И слова мудрыми. И вообще – отличная погода!

Да, полезная все‑таки штука – ложь. Зря я к ней так предосудителен. Ведь она делает людей счастливыми, ну или хотя бы удовлетворенными. Она заставляет любить и смеяться. Помогает побеждать и обретать.

Разумеется, также очевидны и обратные, гораздо более унылые варианты. Но это вечная участь проигравших. Они ведь могли солгать первыми. Не успели. Или не захотели. Почему? Здесь порой говорят об аморальности лжи. Скажите это тысячам радостных улыбок. Они вам просто не поверят.

Что и говорить, – великолепный инструмент для управления социальной динамикой. Так отчего же он возведен в ранг тяжелейшего греха. Видимо, оттого, что все любят лгать, но никто не желает быть обманутым. Все боятся быть обманутыми. Странно, ведь каждый уже был обманут тысячу раз. Но, как водится, хуже всего тысяча первый.

Ненависть. Часть 3

– Шура! Вот уж кого не ждал! Но надежда! Надежда пылала во мне, как прометеев огонь!

Я с сомнением обернулся. Небыстрой и неуклюжей походкой ко мне пробирался любопытнейший, по человеческим меркам, персонаж. Его звали Мечеслав Игоревич Перелесов, и он, если можно так выразиться, был поэт от дьявола. То есть поэзия его была не то чтобы плохой, но уж слишком своеобразной. Ей с легкостью можно было закусывать водку, когда заканчивались огурцы. Ей можно было дробить черепа, когда ломалась дубинка. Слушать ее, конечно, тоже было можно. Только немного и не всерьез. А если не следовать этим простым правилам, то недолго было сойти с ума, ну или хотя бы впасть в недельную депрессию.

При этом Перелесов обладал невероятным апломбом относительно собственной гениальности. Достаточно сказать, что из великих поэтов прошлого он признавал только Бодлера и Верлена и, подозреваю, лишь потому, что ему нравилось эффектное слово – декаданс. А вот солнце русской поэзии – Александр Сергеевич Пушкин, слыл у него за простака и провинциала.

Общественное мнение мало влияло на его жизненные позиции. Он всерьез полагал, что в поэзии по‑настоящему понимает только он. Ну, может, еще пара достойных людей, о которых ему пока не известно. А если человек не понимал в поэзии, то о чем, вообще, можно было с ним разговаривать? И при всем при этом Перелесов, без сомнения, был выдающимся поэтом. Его было почти невозможно забыть, хотя порой и очень, очень хотелось.

– Привет, Слава. – Я пожал длинную, худую руку и сознательно не предложил ему присоединяться.

Но мое предложение было последним, в чем нуждался Перелесов. Он без промедлений уселся рядом со мной и шумно потребовал коньяку (армянского, подешевле). Молча, не чокаясь, опрокинул бокал и посмотрел на меня хитрыми, полубезумными глазами. На тонких губах его играла вожделеющая улыбка.

– Я, Шура, – он с вызовом хлопнул себя в грудь, – пока ты спал, подарил этому миру еще два поэтических памятника! Один – на пять семистиший, другой – на одиннадцать четверостиший. С какого начать?

– А чего‑нибудь однострочного нет? – Пять семистиший Мечеслава были для меня, как «Война и мир» для шестиклассника.

– Слушай, Шура! Слушай!

Он довольно засмеялся и тут же, без переходов, начал читать поэтический памятник на одиннадцать четверостиший. Под него я с легким сердцем допил виски и взял еще сто. Помогало слабо. Невозможные рифмы падали в мою голову, словно кузнечные молоты. Строфы тянулись Великой китайской стеной. Я даже не сразу понял, что стихотворение закончилось.

– Ну как?

– Необычно, – я постарался быть корректен, чтобы не слушать следующий поэтический шедевр‑реванш.

– Нет, ну до чего же вы, прозаики, все‑таки ограниченный народ! – Перелесов со скорбным видом достал из‑за уха сигарету. – Необычно! – передразнил он меня. – Скажи уж сразу, что ни черта не понял, – он глубоко затянулся. – Хотя, когда прозаик не понимает в поэзии, – это, в принципе, нормально. Страшно, когда в поэзии не понимает поэт.

– И что тогда? – мне вдруг действительно стало интересно. – Скучные рифмы? Неужели все так страшно?

– Страшно то, что их будут читать.

– Ну, даже если прочтут…

– Шура! Зачем ты портишь мое вишневое настроение? – В голосе Мечеслава зазвучала искренняя обида. – Зачем ты говоришь такие мерзости мне прямо в лицо? Оно и так далеко не такое красивое, как задумывали мои родители? Но я отвечу.

Снизойду до твоего уровня. – Перелесов опрокинул в себя еще коньяку. – Понимаешь, ведь если их прочтут, то могут и полюбить.

– Они же скучные, – не удержался я.

– Какая разница? – удивился он. – Какая им разница, Шура! Они полюбят даже бред продажных комет, если он будет обернут изящной розовой лентой. Ведь полюбить так просто. Но это будет любовь, которой так боятся мудрые родители. Которая бросит в пропасть. Потому что говно останется говном, даже если сделать его на девяносто девять процентов из шоколада и сливок. Ты понимаешь мою нехитрую метафору?

Понимал ли я? Не уверен. Не уверен, что оценил и метафору, и то, к чему она вела. Да и вообще, это был чересчур непонятный разговор для того, кто стал человеком два дня назад. Мне бы на ногах устоять, какие уж там метафоры. Но поэт от дьявола, похоже, завелся.

– Ведь нельзя полюбить кислое пиво или гнилую картошку. У тебя заболит живот и будет изжога. А от глупой поэзии, в конечном счете, ты получишь рак души.

– Души?

– Души, Шура! Души! Ты, наверное, и не знаешь, что это такое.

Я не знал. Вернее, знал, но… Нет, я должен был услышать, чтобы быть уверенным.

– Может, уточнишь?

– Душа – это место, куда ты уйдешь, когда окончательно поссоришься с миром, – узкое лицо поэта тронула далекая печаль. – Но, что тебя там встретит, зависит только от тебя самого. Может, ты найдешь там тихую гавань, а может, – заброшенный погост. Одолжи десять штук, – неожиданно закончил он.

– Зачем?

– Пропью.

– Отличное вложение.

– Я знал, что ты оценишь.

– Могу предложить пять.

– Не уверен, что у меня получиться стерпеть это оскорбление.

– Да ты просто граф Монте‑Кристо.

– Десять штук, и я отложу свою месть на неопределенное время.

– Да, ты прав, – это честно, – этой словесной дуэли мне было не выиграть.

– Слава, – я достал кошелек и отсчитал положенную сумму довольному поэту. – А скажи, вот ложь, она вредит душе?

– Ложь? Душе? – Перелесов с независимым видом переправил деньги к себе в карман. – Когда как, Шура. Когда вредит, а когда и лечит.

– Вот и я так же думаю. Но если сузить. Не просто ложь, но ложь поэта?

– Поэт всегда лжец, – Мечеслав усмехнулся и победно заказал еще коньяку (на этот раз французского). – Но лжец добрый. Не лжец даже, так – фантазер. Ведь фантазия тоже ложь. Но кто из нас не любит хорошей фантазии. Особенно про женщин, – он довольно рассмеялся.

– Значит, ложь можно оправдать всегда?

– Шура, тебя что, на лохотроне развели? – Перелесов с демонстративной неторопливостью прикуривал новую сигарету. – Что за темы на светском мероприятии?

– Меланхолия, – кажется, этим, как правило, объясняли подобные диалоги.

– Дело хорошее, – резюмировал Мечеслав. – А по поводу оправданий я тебе так скажу. Ты уж прости мой безвкусный каламбур, но в оправданиях обычно нуждается правда.

– А в чем нуждается ложь?

– А она уже ни в чем не нуждается! – Перелесов расхохотался. – У нее уже все давно есть! Теперь мы нуждаемся в ней. Нет, вот ты представь, как это – жить только правдой? Катастрофа! Переубиваем друг друга ко всем чертям. Нет уж! Лично я свою ложь никому не отдам!

– Ну, сейчас‑то понятно. А вот если бы мы не лгали изначально, то что бы тогда из нас выросло?

Мечеслав глубоко затянулся и допил коньяк. Ему явно было скучно фантазировать на такие приземленные темы.

– Я думаю, мы бы знали многое из того, о чем мечтали забыть. И ненавидели друг друга еще сильнее. Ведь ненавидят обычно не ложь. Ненавидят правду, которую она скрывает.

– Так что же, ложь – наше спасение?

– Ложь – наша реальность, Шура, – Перелесов с сомнением посмотрел на пустой бокал. – И она нас вполне устраивает. Или ты, может, решил стать полным маргиналом? – он подозрительно уставился на меня.

– Куда мне. Там все уже давно занято.

– Ну, тогда и не тревожься. Твою меланхолию можно направить в гораздо более удачное русло.

– Вслед за моей десяткой?

– За моей десяткой, Шура. За моей. – Мечеслав погрозил мне пальцем. – Но ход мыслей твоих верен, как сердечный приступ.

– Боюсь, я сейчас не в форме.

– Важна не форма, важно, чтобы ни на миг не гасло, – непонятно сказал Перелесов и заказал еще коньяку.

– Ну, значит, у меня никак не разгорится.

– Ну и дурак! – Мечеслав поморщился. – От меланхолии надо брать все, Шура! Вот большинство ее показательно не любят, а я так просто обожаю. Для меня это лучшее время года. Идешь и никого не видишь, ничего не слышишь, ни в чем, по сути, не нуждаешься. У тебя уже все есть. Есть боль, и есть тот огонь, который в итоге должен ее сжечь. Что еще надо для счастья, Шура? Я уж не говорю про рожденную в это время поэзию! Над ней будут плакать через зоны, Шура! Через зоны! Только представь, забыты земля, солнце и сам род человеческий. Но по всему Млечному пути, подобно эфиру, разлит гений Мечеслава Перелесова. А ты говоришь – меланхолия! – Он укоризненно покачал головой. – С наслаждением это надо говорить. С наслаждением и лаской.

– А если вдруг погаснет? Раньше, чем сожжет? Как тогда?

– Вот тогда и пора на покой, Шура. Вот тогда, пожалуй, и наступит время немного помолчать. Вот тогда…

– Здорово, Слава! – Безладов вырос позади поэта и хлопнул его по плечу. – Саня, допивай и пошли знакомиться!

– Знакомиться? – я очень не хотел знакомиться.

– Не делай такие кошмарные глаза, – Владимир выразительно взглянул на меня. – Их там двое, и мне, как ты понимаешь, нужен надежный партнер в этом деле.

Я понимал. Понимал, что других вариантов у меня не оставалось. В смысле социально приемлемых вариантов. А в этом мире только такие и имели право на жизнь. Остальные же считались как минимум глупостью. А порой и вовсе преступлением. Предусмотрительный социум надежно защищал себя от всего, что может повредить устойчивости его трона.

Социум не выносит тех, с кем ему тяжело. А вот тем, с кем ему легко, он дает все. Все, но на всех. Кто‑то будет доволен, кто‑то удовлетворен, а кто‑то обижен. Так или иначе, но свое получит каждый. И кем надо быть, чтобы отказаться от всего? Богом? Я болезненно рассмеялся.

– Верный выбор, Саня! – Безладов истолковал мой смех по‑своему. – Только помни, они в восторге от местной живописи. Так что постарайся оградить их от своей воинствующей критики.

Я согласно кивнул. В конце концов, это отличная возможность побыть лжецом. Вдруг это будет интересно.

Их действительно было двое. Уже не лучшим образом зарекомендовавшая себя брюнетка и ее подруга с буйной гривой обжигающе‑рыжих волос и плотоядной улыбкой неестественно алых губ. При нашем появлении улыбка чуть увеличилась, снисходя своим сомнительным очарованием и на мою скромную личность.

– Рекомендую! – Владимир широким жестом указал на меня. – Будущее русской литературы…

– Кропоткин, – я мило улыбнулся. – Платон Кропоткин.

Просто? Очень просто. До глупости просто. Но надо продолжать. Лжи нет покоя в этом мире.

– Как вам выставка? – я вновь вернул взгляд на явно заинтересованных дам. – По мне, так просто чудо! Лотрек нервно курит и скоро начнет стрелять у нас сигареты! – я радостно рассмеялся.

– Да, интересные работы, – рыжая протянула мне руку. – Саша.

– Тезк… – начал было Владимир, но вовремя осекся.

– Платон, – твердо сказал я и обозначил поцелуй на протянутой руке. После чего повторил похожую процедуру с брюнеткой, которую звали Аня.

– Что вам понравилось больше всего? – невинно осведомилась последняя, поправляя край длинного платья.

Что ж, тут двух мнений возникнуть просто не могло.

– Конечно, «Весенний листопад»! – я постарался изобразить на лице высшую форму восторженности. – Какие краски! Какая глубина замысла!

– Правда? – лицо Ани осветилось победоносным блеском. – Я тоже так считаю. А вот Владимир к ней отнесся достаточно прохладно, – она с легким укором посмотрела на Безладова.

– Ну что ты, Володя! – я сотворил непонимающий жест. – Гениев надо узнавать сразу. Чтобы потом не было мучительно стыдно.

– Ну, у тебя‑то глаз‑алмаз, Платоша, – Безладов быстро освоился с моей безвкусной ложью.

– Это точно! – я едва не засмеялся, а потом все же засмеялся.

– Кропоткин – это псевдоним? – Саша все более заинтересованно смотрела на мои кривляния.

– Да! Хотелось чего‑то народовластного!

– А ваша настоящая фамилия?

– Пощадите! В писателе должна оставаться загадка!

Отчего же вы так послушно рассмеялись этой идиотской шутке? Или для смеха не важен повод, но важна причина? А причина в том, что ты просто хочешь смеяться. И неважно, кто станет твоим шутом. Как просто здесь быть шутом. Как любят здесь шутов. Любят не за их, а за свой смех. И как страстны они в этой извращенной любви!

– Позвольте мне лучше выразить свое восхищение вашей несравненной красотой и демоническим очарованием, – я постарался отвесить в комплимент совсем немного сарказма, предназначавшегося в основном для Владимира. – Шампанского? – не дожидаясь благосклонных возгласов, я поспешил к бару.

Перелесов был еще там, самозабвенно пропивая нечаянные деньги. Мое появление он встретил с расслабленным интересом и одобрительно прокомментировал вынырнувшее из‑под стойки шампанское.

– Когда‑то я любил шампанское, – протянул поэт, глотнув коньяку. – А потом вдруг в нем оказалось слишком много ненужной радости.

– Что ж это за радость, если она не нужна? – вопросил я, принимая оскорбленно пустые бокалы.

– Это просто не твоя радость, – он не улыбнулся. – Не твоя и не тебе.

– Так неужели все дело в шампанском?

– Нет, конечно, – вот теперь он усмехнулся. – Но сказал красиво.

Через минуту шампанское весело заискрилось в бокалах, даря нам всем чужую радость и примешивая к ней немного своей. Неужели так сложно перепутать свою с чужой? Или просто чужая нравится больше? А своя уже давно надоела?

У меня не было ни той, ни другой. Не знаю, нуждался ли я в ней, вообще. Скорее, боялся, что она придет, закружит, окончательно затолкает в этот чуждый, ненужный мне мир. И видят усталые звезды, боялся не зря.

Тем временам мы остановились возле очередного шедевра.

Я с умилением уставился на женскую фигуру расплывчатых форм в ажурно‑фруктовом обрамлении. Ее безумный взгляд выражал полнейшую отрешенность как от житейских, так и от глубинных проблем. Она не знала проблем, ибо просто не смогла бы решить ни одной из них.

– И как вам? – Аня, разглядевшая во мне собрата по вкусу, с задумчивым видом разглядывала полотно. Какие же знакомые у нее были глаза!

– А вам?

– Есть в ней что‑то загадочное, – томно протянула девушка, поправляя непослушную прядь.

– Да? И что же? – мне крайне хотелось добраться до истины.

– А вы сами разве не видите?

Я не видел. Старая привычка не видеть загадок там, где их нет и быть не может. Раньше их не было вообще. Сейчас? Сейчас, конечно. Но не эта! Ни в коем случае не эта!

– Да‑да! – Я не сдавался в своей насмешливой роли. – Разумеется, вижу! Самая загадочная женщина в моей жизни!

– В моей, наверное, тоже, – Аня довольно рассмеялась. – Саша! Владимир! А вам нравится?

– А как же, – в голосе Безладова явственно слышался мрачноватый сарказм.

– Да, прелестно, – даже у Александры прорезались нотки боязливого сомнения.

Тем временем Владимир решил увести разговор вдаль от искусства.

– Я знаю место, где готовят божественного барашка, – с приятной улыбкой начал он. – С кьянти или бароло на ваш выбор.

Я невольно сглотнул. Моя низменная человеческая часть отчаянно хотела барашка. Причем именно с бароло, которое я мог позволить себе далеко, очень далеко не всегда. Но неужели я стану мерить себя мясом и вином?

– Успеем, Володя, – я изобразил медитативную усмешку. – Барашек уже не убежит. А вечер только начался.

– Суть в том, чтобы он не затянулся, – улыбка Безладова стала напряженной.

– Но, Платон прав, – Аня теперь до конца жизни была на моей стороне. – Давайте досмотрим выставку.

– А потом барашка, – примирительно закончила ее подруга.

На этой круторогой ноте мы продолжили осмотр сокровищ творческого гения Николая Семерицкого. И чем дольше мы этим занимались, тем большим уважением проникался я к непосредственному организатору выставки – госпоже Скари. Все‑таки надо было быть крайне незаурядным человеком, чтобы заставить смотреть на этот парад унылых красок.

– А вот и мастер! – Саша с восторгом показала на невысокого паренька, лет двадцати семи, с длинными, убранными в хвост волосами и невразумительной бородкой на бледном узком лице. Мастер стоял в компании молодых людей и что‑то самозабвенно рассказывал, помогая себе резкими, отрывистыми жестами. Наверное, показывал, как надо писать «Весенний листопад».

И в чем же он виноват? Неужели в том, что напрочь лишен таланта? Да разве это повод, чтобы отказаться от предложенных радостей? От хмельных капель славы, от восхищенных взглядов влюбленных идиоток? Конечно, нет. Ведь даже дурак станет мудрецом, если это всех устроит. Или устроит того, кто решает за всех.

Удобная ложь. Ложь не одного, ложь многих. Иногда очень многих. Возможно, – всех. Когда никто не хочет правды. Но что же это за правда, если ее не хотят знать? И что это за жизнь, если в ней нет места правде? Самая обычная, по всей видимости. Человеческая. Моя? Как приятно сейчас было бы солгать. Нет! Не моя! Их! Этих недостойных моего взора!

Но, верно, не такой я еще и человек, чтобы утонуть в собственной лжи. Или в любой другой. Хотя, конечно, забавно было бы посмотреть, как я барахтаюсь на поверхности, пытаясь схватится за несуществующий спасательный круг.

– Какое, наверное, счастье – обладать таким талантом! – Аня продолжала восхищенно наблюдать за жестикуляцией художника.

– Счастье или бремя? – я перевел взгляд на стену, отделка которой заняла меня больше висящих рядом работ.

– Почему бремя? – на этот раз спросила Саша, возможно, потому, что Аня меня просто не услышала.

– Так ведь придется заплатить, – я мрачно ухмыльнулся. – Иногда втройне.

– Отчего же так дорого? – вступил в разговор Безладов. – Порой достаточно пары звонков.

– Так я про другой талант, Володя. Который не для них, который для себя.

– А вы за свой заплатили? – Аня наконец оторвалась от своего кумира.

– Что вы! – я засмеялся. – Ни копейки! Просто не за что. Это не талант – обычное трудолюбие.

– А что же тогда талант?

– Талант – это то, что заменит тебе все остальное, – я по возможности тонко улыбнулся.

– Неужели все?

Я вежливо кивнул.

– А вы бы хотели обладать всем, Платон? Просто так, без таланта, – Аня приглашающе засмеялась.

Когда‑то я уже владел всем и не думал, что смогу обходиться меньшим. Но что подразумевает человек, говоря обо всем? Уж точно более умеренный вариант? Насколько умеренный? Крайне, крайне умеренный. Богатство, власть, слава. Иногда еще вспоминают о здоровье. Как правило, именно в тот момент, когда его начинает не хватать.

Что еще? Немного разных причуд, немного ошибочных идеалов. Вот оно и все! Так хотел бы я обладать всем? Здесь об этом редко задумываются. Просто хотят, просто желают. Такая смешная человеческая алчность. Или необходимая человеческая алчность? Ведь в чем альтернатива? Альтернатива всему? Ничего? Что‑нибудь? Хоть что‑то? Это звучит гораздо менее привлекательно. И есть подозрение, что не только звучит.

– А вам не кажется, что это слишком много? – Я с легкой иронией посмотрел на свою собеседницу.

– По‑моему, в самый раз! – она ожидаемо рассмеялась. – Много не мало!

Я согласно усмехнулся в ответ. Вот и вся аргументация. С одной стороны, бескомпромиссно надежная. С другой, – невыразимо поверхностная. Ведь избыток может стать не менее опасным, чем недостаток. Но эту опасность замечают далеко не сразу. Если вообще замечают.

– Я бы не хотел обладать всем, – я мягко улыбнулся. – Ведь тогда я бы вряд ли встретил вас.

Девушка удивленно вскинула брови, явно не понимая, насмешка это или комплимент. Положение спас Безладов, разлив по бокалам остатки шампанского и продекламировав какой‑то дежурный, но красивый тост. Я поспешил вставить галантную ремарку, и лица наших дам вновь озарили оживленные улыбки – предвестники жарких, звенящих ночей.

Я допил шампанское. Скоро я буду пьян и бестревожен. Скоро мне будет плевать на то, что я человек. Я приму это на краткое, беспамятное время. Я буду жадно, ожесточенно желать еды, вина, женщин. И я буду наслаждаться уже одним желанием. Простым предвкушением обладания.

В этом суть человеческой алчности. В возможности, в желании. Ведь алчность проходит не тогда, когда ты получаешь то, что хочешь. Она проходит, только когда ты перестаешь хотеть. Никогда?

Тем временем Аня извивалась возле очередного творения. Это был натюрморт. Из свиной печени и ананасов, как мне показалось. Однако называлась работа «Залив грез». Значит, все‑таки пейзаж.

– Давно я не видела столь вдохновенной живописи!

Вдруг сквозь все маски, все веселье прорвалась обычная ослепшая злость. Густая, мрачная скука.

– Это не живопись, это бред пьяного маляра, – я устало посмотрел на застывшую в изумлении девушку.

– Но вы же говорили…

– Я лгал.

– Лгали? Почему?

– Потому, что я человек.

Она не поняла, а я не был намерен объяснять. К чему объяснять океану, что в нем полно воды? Я развернулся и направился в сторону бара, где вновь застал моего друга‑поэта.

Ненависть. Часть 4

– Что ты там говорил про меланхолию?

– Созрел? – Перелесов расхохотался и потребовал сто коньяка. Как выяснилось, для меня.

– Угощаю!

Я сделал глоток и болезненным взглядом посмотрел на Мечеслава. Последний был до отвращения весел и влюблен в жизнь.

– Я как раз собирался в одно занимательное место, – Перелесов скосил на меня хитрый, пьяный глаз. – И, так и быть, готов взять тебя с собой.

– Притон укуренных поэтов?

– Там еще и пара поэтесс найдется.

– Поэтессы мне всегда нравились больше.

– Тогда в путь, Шура! – Перелесов залпом опустошил свой бокал. – А то слишком дорог сегодня хороший коньяк.

– А сколько бы ты выпил, если бы он вдруг стал бесплатным?

– Я думаю, меньше, чем мне того бы хотелось, – Мечеслав мечтательно прикрыл глаза. – Но сомневаюсь, что ушел бы обиженным.

Я усмехнулся и приступил к опустошению собственного бокала, краем взгляда наблюдая, как к бару приближается явно разочарованный Безладов. Коньяк я допил раньше.

– Ну, спасибо…Платон! – Владимир явно был в недобром расположении духа. – Что за философские капризы в разгар языческих плясок вечернего города? Начал играть – играй до конца, – чуть менторски закончил он и задумчиво посмотрел на полный выпитого коньяка бокал.

– А я смотрю, изрядно ты постарел, Вова, – Перелесов обвиняюще указал на Безладова пальцем. – Разучился слать всех и каждого к чертям, огням и ангелам. Разучился уходить красиво.

– А ты меня поучи! – у Владимира с Мечеславом отношения были неровные. – Красиво уползать – это ты умеешь.

– Все мы ползаем, Вова. Еще ни один не взлетел.

– Прости, Володя, – я в целом понимал, что был не совсем прав с точки зрения социального товарищества. – Как‑то душно стало. Как‑то тоскливо.

– Да ладно, – Безладов уже успокоился. – Было бы, о чем жалеть. Но с тебя пиво. И продолжение вечера. В этот раз Эльвира явно перестаралась. Паренек не тянет даже на троечника Репинки.

– Слава предлагает поэтический вечер.

– Это там, где много дешевого портвейна и экзальтированных барышень? Я однозначно – за.

– Ну так поползли, прозаики! – Перелесов первым поднялся со стула. – Пока там еще что‑то осталось.

Апрельский вечер был свеж и ненавязчив. Город мчался сквозь него, не замечая пленительных сумерек лукавой весны. Не до нее сейчас ни ему, ни тем более – мне. А до чего мне сейчас? Ну до чего? До портвейна? До женщин? До недостижимых крыльев? Здесь так мечтают о крыльях. Интересно, для того, чтобы летать или чтобы улететь? Может, пора и мне начинать мечтать о них?

– Пешком минут двадцать, – Мечеслав с наслаждением закурил новую сигарету. – Или для вас это неподъемный маршрут?

– Пройдемся, освежим голову, – Безладов снова был в благодушном настроении. – Тем более погода позволяет.

Я равнодушно кивнул, и мы пошли по залитой бледным светом улице. Я бездумно шагал, старательно заставляя себя забывать все то, что невозможно было забыть. Заставляя держать на короткой цепи ревущую, огнедышащую ненависть. Как мало мне сейчас было этой жалкой, ни на что не способной ненависти. Как хотел я заменить ее на другую – грозную, обрекающую. Как хотел я несбыточного.

Спустя обещанные двадцать минут Мечеслав свернул в темный переулок, и мы закружили в изгибах неторопливо гудящих московских двориков.

Темный подъезд, темная лестница, темная дверь на третьем этаже. Все темное. Дайте же немного света!

На! Получай свой свет, шум, гам! И не говори, что мало, а то получишь еще. До краев, до луны, до солнца.

– Слава! – к нам протуберанцем бросилась яркая полноватая женщина с манерами древнеримской гетеры.

– Виолетта! – Перелесов раскрыл дрогнувшие объятия.

Через пару минут взаимного восхищения Мечеслав удосужился представить эпатажной хозяйке своих спутников. Оказалось, что Владимира Виолетта даже читала, а вот обо мне, к сожалению, не слышала, но уверена, что скоро обязательно услышит. Мне бы ее уверенность.

А потом в головы ударил джаз, дым, смех. В большой комнате‑студии веселилось десятка полтора человек. Трезвых здесь не было. Здесь они были ни к чему. Виолетта громко отрекомендовала нас обществу и утащила Мечеслава знакомиться с неким «невероятно интересным человеком». Безладов отправился на поиски алкоголя, а я подошел к небольшому столу, за которым ютились несколько картежников.

За столом шла партия в преферанс, и велся ленивый, но едкий спор о религии. Хотя нет, не о религии даже – о вере. Интереснейшее человеческое свойство – верить. Во что? Да во все. В вечную жизнь, в высший разум, в заселенные небеса, в сусликов‑вампиров. Вера спасает от обыденности, от одиночества, от пустоты завтрашнего дня. Мгновенно делает тебя избранным. Только ты и твои грезы. Грезы, которые всегда с тобой. Которые никогда не предадут. Быть может, если только ты станешь немного умнее. Или немного циничней. К сожалению, одно часто приходит на помощь другому.

Лысоватый бородач с серьгой в ухе взял прикуп, выругался и бросил карты обратно. Однако спор, несмотря ни на что, продолжил.

– Бог есть, Аркаша! Ведь не может же он нас оставить один на один с дьяволом! А относительно присутствия дьявола у меня существуют совершенно неопровержимые доказательства.

– И какие же?

– Тебе еще раз показать прикуп? Шесть червей!

Упомянутый Аркаша возмущенно махнул рукой и с видимым удовольствием завистовал. Похоже, для бородатого наступали не лучшие времена. Он еще раз жалобно посмотрел в свои карты и сделал глоток из стоящего рядом бокала с чем‑то очень похожим на коньяк.

– А вы что думаете, уважаемый? – он неожиданно обратился ко мне. – Есть ли бог за этими облаками?

– Даже если и есть, нас он вряд ли заметит. Что ему до суеты человеческой? – Я по возможности тонко улыбнулся.

– Интересная позиция, – беседа занимала бородатого несравненно больше, нежели насквозь проигранный контракт. – Значит, он есть, но не для нас?

– Версия ничуть не хуже других.

– Я бы сказал, лучше многих!

– Возможно, и так!

– Ходи, Лева! – вистующий явно предвкушал очередную взятку.

– Без двух! – Лева бросил карты на стол. – Только и в этой версии есть коренной изъян!

– И где же он?

– Он в том, что весь смысл веры в относительной близости бога. В том, что он слышит и видит нас. Ведь это наш бог.

– Может быть, в вере нет смысла?

– Верую, ибо нелепо! – мой собеседник усмехнулся. – Вы прагматик, – он покачал головой. – Причем законченный.

– Осуждаете?

– Не завидую. Человеку тяжело без веры.

– Человеку всегда тяжело. Без счастья, без денег, без друзей, без любви, без побед. Плюс один по сути ничего не меняет.

– Вы циник.

– Причем законченный.

– Хотите сигару?

– Ваше утешение для законченных циников?

– Просто лишняя сигара.

От сигары я, конечно, не отказался, но и курить тут же не стал. Не любил я курить в шумной толпе. Предпочитал блаженное уединение. Но незадачливый преферансист не выпускал меня из своего поля зрения. Он желал знать о боге. Не о том, который перед ним. Но о том, которого он никогда не увидит.

– Но в принципе вы можете предположить существование бога?

– Конечно, могу. Правда, он будет изрядно отличаться от канонических воззрений.

– Тем, что ему плевать на людей?

– Во‑первых, не плевать, он просто не знает об их существовании. А во‑вторых, не может у бога быть столь примитивных целей, как спасение или кара человечества. Он бог! Он выше звезд и старше вечности! При чем здесь люди?

– Кто‑нибудь всегда при чем, – Безладов протянул мне бокал с коньяком. – Что‑то ты сегодня заводной, Саня. Тревожный, как насморк.

– Лестное сравнение, – я выпил коньяку. – Как тебе здесь?

Мы отошли от стола, за которым Лева собирался играть мизер. Судя по очередному «удачному» прикупу, помочь ему в этом мог только его желанный бог. Такой близкий и такой недостижимый.

– Богема… – Владимир чуть скривил губы. – Слишком много ненужной тоски в глазах.

– А сам‑то ты кто?

– Я – профессионал.

Я с усмешкой кивнул и допил коньяк.

– Александр! – ну вот, теперь религиозный картежник знает мое имя. – На мгновение!

– Как мизер? – я подошел к задумчиво смотрящему на меня преферансисту.

– Сел. Но без «паровозов», – он помолчал. – Я вот что хотел сказать. Неважно, знает бог о нас или не знает. Важно, что мы знаем о нем. И он нам нравится. Именно такой, какого знаем мы. Возможно, другой нам и не нужен. И может, даже хорошо, что он не в курсе. Про все это… – мой собеседник замолчал и снова потянулся за картами.

Я тихо отступил. Вот так. Им все равно, кто он, когда прощает их грехи. Им важно, что грехи прощены. Бог простил! И как легко сразу на сердце. Как светел и чудесен новый день. Как много еще можно успеть, а в конце мудрый ангел откроет перед тобой райские врата. Как мало им надо от бога. И как рады они этой малости.

– Посмотри, какие рюмки, Шура! – Перелесов вырос из‑за спины. – Посмотри, какие красивые!

Я недоуменно взглянул на вполне ординарные рюмки с разлитой в них водкой.

– Красивая рюмка – это полная рюмка! – назидательно произнес Мечеслав и вручил мне одну. – За ночь! Хорошая ночь, веселая!

Он опрокинул свою и тут же исчез среди соседей по ночи. Я подумал и поставил рюмку на подоконник. Водки не хотелось. Хотелось курить. Тем более у меня наконец‑то появился достойный повод.

Я незаметно вышел из квартиры и спустился в темный, холодный двор. Немного постоял, собирая разбегающиеся мысли, а потом сел на скамейку и неторопливо раскурил пожертвованную мне пухлую гавану. В голове мельтешили феи. И откуда во мне столько неуклюжей поэзии? К сожалению, в этом разобраться так и не довелось. Затылок пронзила ослепляющая боль, и я упал на мягкую землю.

Очнулся я явно быстрее, чем того требовал сюжет. Двое крепких парней еще обшаривали мои карманы. Один из них увидел, что я открыл глаза, и с глумливой усмешкой приставил к моему горлу нож.

– Лежи, падла! – он с видимым удовольствием поиграл лезвием. – Не суетись!

– Может, еще раз его? – второй бегло осмотрел мой кошелек и, похоже, остался разочарован.

– Не, он смирный. Ты ведь смирный, терпила? – грабитель снова усмехнулся. – Бери часы и валим!

Они сняли с меня часы и пропали в темноте.

Было больно, было обидно, было страшно. Человеку. Но бог не чувствовал боли, не знал обид и не помнил, что такое страх. Бог желал карать. Ибо никто не смеет касаться бога.

Я повернул голову. Совсем рядом лежал камень. Сойдет. Превозмогая боль и головокружение, я встал, поднял камень и побежал на казнь. Далеко они уйти не успели. Я нагнал их через полминуты, ориентируясь по шаркающим звукам.

Когда они обернулись, я был уже совсем рядом. Наверное, они удивились. Я прыгнул и со всей силы ударил камнем по голове ближайшего из них. Треск пробитого черепа, брызги крови, все по плану. Второй потянулся за ножом или пистолетом. Не успел. Я опередил его едва ли не на мгновение. Но опередил. Он подставил руку, и удар получился смазанным. Он зашатался, я ударил еще раз. Грабитель упал еще живой. И живым он оставался еще целую секунду.

Здесь для этого нужно много людей. Нужны доказательства, прокуроры, адвокаты, судьи. Но богу не нужен иной судья, кроме него самого. Он казнит своей волей. И он не умеет прощать.

Человеку тяжело убивать. Тяжело прикасаться к смерти. А вот богу убивать легко. Он редко видит смысл в любой жизни, кроме своей. А уж смысл этой жизни. Я удовлетворенно улыбнулся. Я все еще был богом. Пускай пьяным, грязным и избитым. Но этот мир не достоин и такого.

Бог улыбался, но вот у человека определенно возникли проблемы. Человека назовут убийцей и посадят в тюрьму. Посадят за то, что он не стал терпеть. И назовут это правосудием. По‑своему верно. Простое решение. О простых решениях редко жалеешь. Они кажутся очевидными. Других ведь даже не заметишь.

Между тем как раз мне сейчас бы не помешало несколько простых решений. На руках и одежде кровь, рядом два свежих трупа. Задача для тех, кто углубленно изучает криминалистику.

Я ограничился тем, что надел перчатки и оттащил тела в ближайшие кусты, попутно забрав часы и кошелек. Потом поднял орудие убийства, разбросал ботинками окровавленные клочки грязного снега и, беспокойно озираясь, направился обратно в квартиру (подобрав по пути толком не раскуренную сигару). Дверь за мной никто не закрывал, и я, так никем и не замеченный, без лишних сомнений прошел в ванную комнату.

Курка у меня была кожаная, так что смыть кровь удалось довольно легко. Пара капель попала на рубашку, но их было почти незаметно. Джинсы тоже сильно не пострадали. Даже рана на голове практически перестала кровоточить. Все для меня! Я тщательно вымыл лицо и руки, вздохнул и вышел из своего укрытия. К некоторому облегчению отсутствие мое заметил только Безладов.

– Где был? – Владимир невозмутимо пил коньяк в обществе богемы с тоскливыми, но довольно красивыми глазами.

– В ванной. Похоже, немного перебрал.

– Что‑то ты сегодня быстро.

– Бывает.

– Ничего, главное – не сдаваться.

Я оставил Безладова с его новой возможностью и немного покрутился среди смеющихся, шумящих, спорящих людей. Что и говорить, жалкое времяпрепровождение. Леве наконец улыбнулась удача, и он вышел сухим из тройных распасов, чему теперь громко радовался, воздавая неумелые хвалы своему добродушному богу. Мечеслав читал что‑то из личного репертуара группе утомленных барышень и, как ни странно, имел определенный успех. А у Владимира, похоже, окончательно оформились планы на вечер. Вернее, уже на утро.

Мне больше нечего было делать здесь. Я хотел спать. И я хотел спать один. И еще я очень не хотел просыпаться. Я коротко попрощался, вышел из дома и пошел ловить ночного извозчика. Будем надеяться, завтра в мою дверь не постучится хмурый старлей.

Минут пять я стоял на запорошенной фонарным светом дороге, пока меня не подобрал загорелый юноша на потрепанной мазде. Я дал ему четыре сотни, и он повез меня домой. К пустому холодильнику. К недописанной рукописи. К горькой правде. И к новому дню. Нет! Только не домой!

– Останови здесь!

Машина затормозила возле безрадостного вида гостиницы. На другую у меня не хватило бы денег. Я снял самый дешевый номер и немного посидел на упругой кровати, глядя в черное окно. Я не заметил, как сон утащил меня на дно своего шепчущего омута.

Просыпаться мне, конечно, не стоило. Страшно болела голова. Безумно хотелось пить. Вот они – печали бывшего бога. Я с трудом сел на кровати. Я ненавидел даже эту кровать. Что же будет дальше?

А дальше у меня было только два варианта. Первый очевиден. Вернуться домой, взяться за работу, тихо жить и тихо, безжалостно умирать. И еще был второй. Красивый. Перестать быть человеком.

Не для них, конечно, лишь для себя. Но нужен ли мне кто‑то иной. Нет! Нет! Двести тысяч аккордов нет! Значит, пусть будет так!

Вот теперь я мог ехать домой. Ведь это был не мой дом. Теперь можно дописать книгу. Это не моя книга. И можно без скорби смотреть в глаза всем этим странным существам. Ибо я не один из них. Ну а ненависть? Она пускай остается. Пускай согревает меня от ледяной тоски за углом.

Через полчаса я шел по полноводной московской улице и не думал о том, кем я стал. Уже не бог, еще не человек. Что же ближе. Я знаю, что ближе. И я, как могу, ухожу от этой близости. Как долго мне будет удаваться уходить? Пусть будет хотя бы недолго.

Через час я был дома. Дома у Сашки Волковского. Я без аппетита поел и без лишних раздумий включил ноутбук. Ну что, моя смешная фантазия, я снова с тобой. Слишком мало мы не виделись. Никто из нас не заскучал.

Болела голова. Ну, это ничего. Человек будет терпеть. Будет терпеть столько, сколько я скажу. Столько, сколько будет угодно богу.

Ну а ты? Ты еще любишь ее? Беспредельно! А ты его? Необратимо! Вот так категорично? Но вы забудете друг друга. Сделаете то, чего никогда бы не сделал человек. И вы не будете об этом жалеть. В вас не останется жалости. Вы отдали этой любви все, но ей надо было гораздо больше. Слишком много на вас двоих.

И вы, конечно, не согласитесь со мной. Но кто спросит вашего согласия? Кому нужно согласие придуманных людей, если его не хватает на живых. Так что вы забудете, но не сейчас. Не сегодня. Сегодня вам предстоит последняя ночь из огня и ненависти. Последние мед и горечь поцелуев. Последний аккорд гениальной, недописанной симфонии.

Я долго писал ни о чем и ни для кого. Получилось, как мне показалось, неплохо. Непонятно, но это даже хорошо. Ведь приятно, прочитав что‑то непонятное, потом рассказать всем, о том, что все прекрасно понял? Очень приятно. Ну так вот вам! Наслаждайтесь!

Оставался еще непредсказуемый финал! И что же в нем будет непредсказуемого? Кто‑то умрет? Это, пожалуй, самый предсказуемый финал из всех. Кто‑то простит? Слишком уж жаждут они прощения. Не дам! Кто‑то поймет, что все было зря. Вот! Вот уже что‑то стоящее. Человек никогда не скажет, что его любовь была зря. Не посмеет. Но я посмею. Печальный будет финал. Но финал, пожалуй, всегда печален. Так или иначе. Все!

Я с силой захлопнул ноутбук. Я вдруг со всей ясностью понял, что уже давно занимаюсь тем, что жду. То есть провожу время за самым распространенным занятием в этом мире. Здесь всегда ждут. Ждут и надеются, ждут и боятся, ждут и сомневаются. И, наконец, ждут и не дожидаются.

Так просто довериться равнодушному времени, не замечая при этом его равнодушия. Просто подождать, и все будет хорошо. Все… образуется. И боль пройдет, и счастье найдет. А потом, у края жизни, поймешь, что тебя обманули. Перепутали счастье и боль. Как же так? Вот так! Ты просто слишком долго ждал.

Ненависть. Часть 5

Бог был на грани. Человек рвался наружу ревущим ураганом. Мог ли я его остановить? Но на вопросы уже не остается времени. Тем более на вопросы без ответов. Человек ненавидел бога. Бог ненавидел человека. Я вернулся к тому с чего начал. Я не очень хочу знать, чем все закончится. Другой вопрос, – что мне придется. Придется посмотреть в многогранность моей арены.

Социум. Мой непобедимый, безжалостный враг. К слову, не только мой. Здесь много зараженных болезнью асоциальности. Смешно то, что асоциальность как состояние безмерно человечно. Асоциальность – это конфликт. Конфликт – основа социума. Столкновение разумов, желаний, стремлений. Рождение нового смешанного‑перемешанного знания. Человек не против социума как феномена, но против той роли, которую социум ему отвел. И, имея слишком много врагов конкретных, он соединят их в единого врага. Врага, которого ему не победить хотя бы потому, что времени явно недостаточно. В том числе и у меня.

Значит, не стоит думать о победе. Но стоит подумать о шансе на выживание. О том, чтобы поискать этот безумный шанс. И для этого стоит залезть в самые дебри асоциальности. И славно в этих дебрях поохотиться. Странная охота в странном месте. Не будет погонь и трофеев. Может быть, даже не будет крови. И, скорее всего, я так ничего и не найду. Но я хотя бы буду охотником. И теперь мне крайне нужен загонщик.

Я набрал знакомый номер.

– Говори…

Обладателя хриплого, грубого голоса звали Константин Ремнев, а чаще Костя Ремень. Он был потрепанным жизнью металлистом, ударником каждой пятой третьесортной московской команды. У Кости были проблемы с алкоголем, наркотиками, женщинами, законом и просто людьми. Он был законченный мизантроп и без пары минут социопат. В общем, – идеальный загонщик.

– Здорово, Ремень! По пиву? – беспроигрышное предложение.

– Угощаешь?

– Частично.

– Где?

– В «Мефистофеле», часа через два.

– Пойдет, – Костя повесил трубку. – Не любил Костя Ремень пустого телефонного базара.

Если и был в Москве бар сомнительней, чем «Скрипач и Мефистофель», то я его, к стыду своему, не знал. Костя, наверное, знал, но вряд ли бы выдал мне эту тайну уличных псов. Так что я пригнул голову и пробрался в подвальное помещение в забытом ветром переулке.

Из хрипящих динамиков в тяжелом воздухе ревел Anthrax. Половина лампочек не горела, а вторая горела так слабо, что напоминала свет спрятавшейся за тучами луны. И далеко не полной. Однако хмурый взгляд лысого бармена это разглядеть не мешало.

Я без особого труда нашел свободное место, заказал у недоброго вида официантки темного пива и с интересом начал рассматривать посетителей бара. Охота, по сути, началась.

Справа от меня мрачно развлекалась группа то ли панков, то ли кого‑то здорово на них похожих. В субкультурах я был не слишком силен. Парни давили жидкое пиво и как‑то неестественно смеялись.

Девушка с разноцветными волосами печально смотрела в глубину бара.

Дети… неважно сколько им лет. Важно, что они так и не выросли. Может быть, социум не пустил их, когда они этого так ждали, а может, наоборот, сами не захотели входить туда, где станут, как все. Что ж, теперь они не как все. Теперь они еще хуже. Впрочем, для панков это не грех. Если они, конечно, все‑таки панки.

Существует два типа асоциальных групп. Первые стремятся влиться во враждебный к ним социум. Вторые же, наоборот, хотят из социума вырваться. И если у первых задуманное нередко получается, то второй вариант заканчивается, как правило, либо полным перевоспитанием, либо изрядным ограничением подвижности. Похоже на элитный клуб, войти в который сложно, а выйти, увы, невозможно. Кстати, у меня в этом клубе почетное членство.

– Мой добрый друг, – голос вынырнувшего из полумрака Кости был полон сарказма. Не было у него друзей, и тем более добрых.

– Как жизнь, Ремень?

– Бесподобно, – он мрачно ухмыльнулся. – Где пиво?

Пиво появилось минут через пять, составив компанию паре двойных виски. Костя молча залил в себя виски, пиво, стряхнул пену с неухоженных усов и подозрительно уставился на меня.

– Чего тебе нужно, писатель? – тактом Ремень не отличался.

– Приятное общество, – я глотнул виски.

Удивить Костю было непросто. Он перепробовал все – от героина до сифилиса, и продолжал пробовать дальше. Но моя бесхитростная просьба, похоже, произвела на него должное впечатление. Редко кто мечтал о подобном обществе.

– Уверен, что ко мне?

– Более чем.

Я заказал у проходящей мимо официантки еще пива и на этой ноте Ремень сдался.

– Если задумал плакаться, то лучше сразу отваливай! – предупредил он и прикончил виски. – А если просто нажраться, то оставайся.

– Не просто нажраться, – я зловеще усмехнулся. – С продолжением.

– С каким еще продолжением?

– Достойным этого места и этого пива.

– Недетское продолжение, Саня. Ты вроде небольшой любитель таких дел?

– А я не из‑за любви.

Костя Ремень радостно засмеялся и даже стукнул о мою кружку своей.

– За нелюбовь! – громко провозгласил он и уткнулся в меня хитрым, прищуренным глазом. – А из‑за чего тогда?

– Для книги.

– Хорошие ты книги стал писать, Саня, – заключил Константин и потянулся к новой кружке. – Честные.

– Стараюсь.

Честные книги не появятся в этом мире еще очень долго и уж точно не с моей подачи. Поиск тропинок на ту сторону социума – слишком экзотический предмет для встречи. Но как же хотелось бежать по этой истоптанной тропинке. Бежать и оглядываться. Постоянно оглядываться. И не упустить тот раненый миг, когда, наконец, сменится пейзаж. Если, конечно, сменится.

– Как музыка? – одна из немногих тем, которые не вызывали у Кости неприкрытой агрессии.

– Все дальше от меня, – Ремень потихоньку напивался. – Скоро в барабан перестану попадать. Так куда двинем? – он допил пиво и треснул кружкой об стол.

– Туда, где не светит солнце.

– Это где?

– Я думал, ты знаешь.

– Знаю, – он глухо засмеялся. – Ни солнца, ни звезд. Сплошные сумерки мира.

– Самое место для нас с тобой.

Минут через пять мы вышли из бара, поймали машину с содранной тонировкой и отправились на ней в сумерки этого мира. В охотничьи угодья, о которых я так недолго, но столь искренне грезил. Трубят рога, лают борзые, в страхе разбегаются грызуны и парнокопытные. Осталось выбрать цель. И не жалеть ни патронов, ни шкуры. Когда еще придется поохотиться?

Я задумался и не отсек момента, когда мы приехали. На безлюдной улице высилось мрачное недостроенное здание с черными провалами окон. Я вопросительно посмотрел на Ремня. Тот кивнул и зловеще усмехнулся.

– Здесь никогда не скучают.

После такой рекомендации устоять было невозможно. Мы прошли мимо невнятного ограждения и пробрались в здание. По дороге Костя организовал для меня краткий экскурс.

– Лет пять назад дом бросили строить, и здесь стихийно образовалось сообщество по интересам.

Условное название «Десятка», – Ремень усмехнулся. – Какой‑то умник решил, что за все здешние грехи девяти адских кругов будет маловато и рогатым парням надо срочно браться за циркуль и чертить десятый.

– Секс, наркотики и рок‑н‑ролл?

– Не так все просто, писатель.

Мы пробирались вверх и вглубь по узким лестницам и скрипящим доскам. Через несколько минут я услышал первый звук – чей‑то приглушенный, яростный крик. Шаг за шагом, и вот вокруг нас сомкнулась какофония агрессивной музыки и невразумительных воплей.

Мы вышли на широкую площадку, в центре которой с мрачной отрешенностью дрались два человека. Оба худые, с изможденными лицами, они явно не были бойцами по жизни. Неумелые движения отчасти компенсировались звериной яростью и активной поддержкой со стороны многочисленных зрителей.

– Бойцовский клуб? – такого я признаться не ожидал.

– Бойцовский клуб, это для первокурсниц. Здесь все по взрослому, – Ремень махнул какому‑то знакомому. – Сюда не от нечего делать идут. Идут за деньгами и наркотиками. Победишь, получишь столько, чтобы не сдохнуть еще неделю.

– И много желающих?

– Хватает.

– Драться или смотреть?

Я обернулся. На нас равнодушно взирал высокий, широкоплечий мужик с давно переломанным носом.

– Поглядим. Давай два косаря, – рука Ремня метнулась ко мне, приняла деньги и переправила их в карман местной стражи.

– Призовой фонд?

– А еще арендная плата и ментовская доля.

– Я смотрю, все серьезно.

– Серьезное только начинается.

Мы подошли к импровизированному рингу. Победитель пока так и не выявился. Хотя я бы отдал предпочтение татуированному субъекту с безумным взглядом и разбитым ртом. Он элементарно был больше своего конкурента. Больше и страшнее. Чем не повод?

– Ставить будешь? – Ремень с азартом смотрел на гладиаторский бой.

– Может, потом? – у меня с азартом вышла какая‑то заминка. – А бывало до смерти?

– Здесь много чего бывало. И до смерти и еще хуже.

В этот момент мой татуированный фаворит полетел на бетонный пол. Похоже, я верно воздержался от ставки. Однако, как оказалось, это был далеко не конец. Его еще долго избивал бледный, бритый наголо человек с исколотыми руками. В черных глазах его горели злость и радость. Одно подарило ему другое.

Поверженного бойца оттащили куда‑то за пределы света, а скалящегося победителя без особого чествования увели в другую сторону, видимо, за долгожданной наградой. Пленяющий финал.

Почти сразу же на арену вышли новые бойцы. У обоих были усталые глаза и тревожные лица. Да, пожалуй, лучшего места для охоты мне действительно не найти. Но, чтобы понять волка, придется залезть в серую шкуру. Ну или хотя бы просто набросить ее на плечи.

– Хочу попробовать, – я весело посмотрел на Костю. – Что нужно сделать?

– Нужно окончательно спятить! – Второй раз за день мне удалось удивить Ремня. Недостижимый рекорд. – Это тебе тоже для книги? Последняя глава?

– Если бы последняя, – я мрачно усмехнулся.

– Ты не сможешь, – Костя покачал головой. – Здесь мало хотеть драки. Нужно понимать, что позади тебя Ад, нижний ярус.

– С чего ты взял, что я не понимаю?

– С того, что ты, писатель, живешь в отличной квартире и давно не пьешь алкоголь дешевле косаря за бутылку. Откуда ты знаешь, что такое Ад? Вот этот, вполне земной!

– Вот и узнаю. Эй, командир! – я поймал взгляд местного громилы. – Я участвую!

– Через два боя! – громила оказался невозмутим. – Правила знаешь?

– Никаких правил? – предположил я.

– Никакого железа, никаких отказов, никакой ответственности. В больницу своим ходом. За победу двадцать кусков. Либо сразу дурью. Усвоил.

– Усвоил, командир, – я лучезарно улыбнулся. – Никакой ответственности.

Никакой ответственности! Мечта этого мира! Дайте автомат и скажите, что мне за это ничего не будет! Ох, как же здесь все заждались автоматов. Как же все хотят и не могут. Ведь ни один поступок не останется безнаказанным. А почему? Да потому, что вас слишком много, а значит, кому‑то это обязательно не понравится. И он что? Совершенно верно. Он тоже возьмет автомат.

Я не волновался. Бог будет драться с человеком. Уже повод для слез. Я не дам себе большего. Минут через двадцать‑тридцать меня будет бить незнающий, где завтра проснется, наркоман. А я должен буду бить его в ответ. Возможно, на меня даже кто‑то поставит. Темная лошадка. Новая возможность. Или, скорее, случайный неудачник со странно заинтересованным лицом. Давайте! Ставьте последний рубль!

– Если упадешь, закрой голову. Не пытайся уползти. Только больше разозлишь, – в голосе Ремня было изрядное сомнение.

– Поставь на меня, – я достал из кошелька все деньги.

– Уверен? Много все равно не выиграешь.

– Ну, пожалуйста.

– Ну, ты в конец тронулся, писатель, – Костя с неохотой взял деньги.

А через полчаса я стоял напротив паренька лет двадцати. Он смотрел на меня с ненавистью и легкой опаской. Ему приходилось смотреть. За его спиной был Ад, и он не желал оборачиваться.

– Начали!

Мой противник бросился вперед. Сломать, загрызть, растоптать. Он хотел так многого, но только с одним итогом. Его мир сжался до размеров этой жалкой арены. Арены, которая всегда мала для двоих.

Драться я не умел. Да и не любил. Но мне и не нужна была драка. Это было просто необходимым условием. Мне нужен был вот этот обезумевший от гнетущей жизни человек. Его злость, его страдание, его жажда. И его ненависть. Ненависть, которая даст мне пару ответов. Конечно, все это при условии, что я останусь жить.

Навыков рукопашного боя мне хватило бы для схватки с усталой старушкой. Применять их лучше даже не пытаться. Пусть мне их заменит ненависть. Ненависть бессильного бога.

Я зарычал и, наклонив голову, врезался в своего врага. Я бил, кусал, получал удары и укусы. Ненависть на ненависть. В этой схватке у человека не было шансов. Он так мало знал, а значит, так мало ненавидел. Я же ненавидел все, что касалось моего взора и разума. Ручей против океана. Давид против стада Голиафов. И, что характерно, Давид был без пращи.

Я в последний раз ударил его по лицу. Уже без необходимости. Так, pro forma. Вокруг ревела толпа. Ей нравилась кровь – и кровь чужая. А коль скоро эту кровь подарил ей я, то, значит, и мне пока быть в фаворе. Ах, как я рад!

Я поднялся на ноги и с печалью посмотрел внутрь себя. Ну и что? Что ты понял? Что упасть легко? Что на дне не найдешь света? Боюсь, что все это ты давно знал. Но разве охота не только началась? Разве стану я измерять свое дело минутами? Как жаль, что для моего дела нет веков.

– Ну, ты дал, писатель! – Костя Ремень был уже рядом и протягивал мне открытую бутылку пива. – Эту книгу я куплю!

– Деньги? Дурь?

Мне предлагали приз. Хотя подобным тоном скорее стоило спрашивать из чего меня застрелить. ПМ? АК? СВД?

Я взял деньги.

– Как сам? Ничего не сломал? – Костя хлопнул меня по плечу.

– Вроде, нет, – я выпил пива. – Нои толку чуть.

– Двадцать косарей, чем не толк? – Ремень рассмеялся. – Плюс еще десятка за ставку. Прогуляем?

– А что еще делать с тридцатью косарями?

– Не знаешь? И я не знаю! – Косте явно нравился сегодняшний вечер. – Только давай задержимся. Давно здесь не был. Успел соскучиться.

Мы задержались, и я еще долго смотрел на них. На людей, которые били друг друга в надежде прожить следующий день лучше, чем прежний. И на людей, для которых это был повод весело провести время. Их с легкостью можно было поменять местами, и мир бы этого даже не заметил. Какая, в сущности, разница, кто будет рычать, а кто смеяться? Главное, что будет. Главное, что ни на миг не остановится эта изумительная карусель. Не погаснут развеселые малиновые фонарики.

– Я на тебя поставила.

Я оглянулся и увидел пухлогубую блондинку с глубокими хитрыми глазами. Она явно желала развития разговора и, возможно, развития стремительного. Здесь, вообще, любят стремительное развитие. Боятся его, но искренне любят. Любят тот момент, когда шлешь все к крылатым чертям и набрасываешь на разум залатанную вуаль.

– Поздравляю.

– Взаимно.

Я отвернулся и продолжил смотреть бой. Я не хотел эту женщину. Это был уже пойманный зверь. Пойманный и жалкий. Не тот трофей, что был мне нужен. Так что пусть эти губы достанутся кому‑то менее достойному. Девушка не уходила, и я обернулся для того, чтобы окончательно обозначить свою позицию. Мой взгляд упал на затейливую татуировку на ее оголенном плече. На ней был изображен какой‑то анималистический гротеск. Помесь гиены, цапли и тарантула. И все это в лихой пиратской шляпе.

– Это Тот, кто вечно ждет нас. – Она, конечно, заметила мой взгляд.

– Что‑то из мезоамерики?

– Нет, – она улыбнулась. – Это не бог. Это – дорога.

– И куда она ведет?

– А куда бы ты хотел попасть?

– Понятно… – разговор ожидаемо терял смысл.

– Ничего тебе не понятно, – девушка снова улыбнулась и взяла меня за руку. – Он ждет нас именно для этого. Чтобы проводить по выбранной дороге. И выбирает не он, выбираем мы. Он просто подскажет.

– И что он хочет за свою доброту? – За доброту ведь всегда что‑то хотят (а иногда даже требуют).

– Он просто займет твое место в начале пути.

– Место каждого?

– Каждого.

– Значит, в итоге останется только он?

– Чтобы снова вечно ждать нас.

– Неужели мы вернемся?

– Кто знает? Ведь только мы выбираем свои дороги.

– Мы говорим о смерти и перерождении?

– Мы говорим, о том, что каждому из нас порой хочется уйти.

Я ошибся. Этого зверя мне еще ловить и ловить. Этот зверь живет в собственном зачарованном лесу, и, чтобы поймать его, придется вооружиться заколдованным мечом и волшебной палочкой. Она хочет уйти, и она создает для этого инструмент. Наивный и изначально непригодный, но здесь важен не результат. Важна цель, важно стремление к цели. Надежда на отречение от социума через рамки и запреты мира.

– Думаешь, меня он тоже ждет?

– Он ждет всех.

– Длинная очередь.

Она засмеялась.

– Пойдем со мной. Сделаешь первый шаг уже этой ночью.

– Надо посоветоваться с товарищем.

– Для него тоже найдется дорога.

– Он будет счастлив. Как тебя зовут?

– Лера.

Костя Ремень был счастлив. Вернее необратимо пьян, но для него это было одно и то же. Его безумные глаза бесцельно бродили по этажу, не находя призовой секунды, чтобы остановиться.

– Ремень, ты как?

– Как‑то так, – он сделал пару резких движений руками. Похоже, сыграл соло на тарелках.

– Пойдем, нас там ждут.

– Подождут! – Костя погрозил им пальцем. – Сволочи! Ботва червивая! Крысы сортирные!

– Но нас, правда, ждут.

– Ладно! – Ремень пьяно рассмеялся. – Пошли, писатель!

Я не разобрал названия на замысловатой вывеске. Узкие ступени, тяжелая дверь, а за ней красноватый полумрак и музыка, навевающая образ Будды, нюхающего фиалки. Лера уверенно шла мимо широких, утопленных в стенах диванов. Сзади Костя бормотал что‑то про коньяк и беззубых вампиров.

– Садитесь, – девушка махнула рукой перед огромным диваном, на котором уже сидело человек пять. Видимо, адепты своей беспомощной веры. В другое время их бы за эту беспомощность могли сжечь на костре. Но в этом веке нравы стали куда мягче. Теперь у них есть шанс умереть естественной смертью.

Нам лениво махнула пара рук. Я отдал ответное приветствие и опустился на приторно мягкие подушки. Справа от меня рухнул Ремень, слева изящно приземлилась Лера. Ну что? Началось?

Нет, не началось. Единственным эмоциональным действием следующих двадцати минут оказался беспокойный храп Константина. А так все очень мило, – кальян, чай, какой‑то легкий алкоголь. А где же извилистые, убегающие за горизонт дороги? Где надежда на иное место и время? Где Тот, кто вечно ждет меня? Где он, эта потусторонняя придурь? Почему я не вижу его жадных глаз?

– Так, где дорога?

– Моя передо мной, – Лера не удивилась вопросу. – Твоя не дальше моей. Тебе осталось просто сделать шаг.

– Расскажи про свою. Расскажи, куда ты идешь? И объясни почему? И зачем тебе твой кумир?

– Куда? – она беззвучно рассмеялась. – Я не знаю, куда я иду. Не надо считать меня религиозной фанатичкой или сумасшедшей. Я знаю, что никуда не уйду, но разве это повод стоять на месте? Так проще. Проще, когда веришь, что у тебя есть дорога. А на этой дороге тебя вечно ждут. И я буду верить. Всегда буду верить, потому что иначе мне просто расхочется жить.

– Разве в жизни мало прекрасного? Мало красоты?

– Не мало. Конечно, нет. Но слишком для многих эта жизнь идет по другую сторону рассвета. И им остаются только грязь и монотонная тоска то скорбно долгих, то невыносимо коротких дней. Ты же сам сегодня ставил свою жизнь против горстки денег. Ты должен понимать.

– Я понимаю.

Странно было говорить, но я действительно понимал эту женщину. Впервые я так хорошо понимал человека. Наверное, потому, что человек хотел того же, что и я. Человек хотел того же, что и бог. Явное свидетельство моей полной деградации. Я бросил обрывок взгляда на наших соседей.

– Вы все в это верите?

– Не знаю. Вера ведь только для двоих. Остальные о ней ничего никогда не узнают. Только ты и Он, Она, Оно.

– То есть каждого ждет кто‑то другой?

– Конечно.

– А если я вижу только пустоту?

– Значит, твоя вера слаба, – она грустно засмеялась.

– Но ведь дорога все равно остается?

– Лишь пока остается твоя вера. А когда ты перестаешь верить, то она вдруг разворачивается, и ты уже идешь не вперед, а назад. К вялой трясине дней.

– Зато у вас тут, я смотрю, карнавал.

– Здесь ты прав, – та же тоска, никуда ее не спрятать.

– Так каков тот мир, на котором кончится твоя дорога?

– Там проще, – Лера прикрыла глаза. – Там гораздо проще. Там не надо думать о том, как выжить. Там, вообще, не нужно выживать. Только жить. И улыбаться рассвету.

– Классическая утопия.

– Что плохого в классических утопиях?

– Просто всегда ищешь чего‑то нового, неповторимого. А потом, оп‑па! В твоей такой свежей, такой светлой мечте уже изрядно потоптались. И вся она стала какой‑то унылой и потасканной.

– Мне жаль твои мечты.

– А мне нет! К чему жалеть унылые мечты?

– Порой стоит пожалеть каждого.

– Отличная у тебя вера. Сплошные мечты, никакой схоластики.

– Что такое схоластика?

– Это когда ты учишься отличать красное от кислого. Глупость, в общем. Но логически верная глупость.

– В мире, вообще, много глупости, правда?

– Парикмахерские для собак.

– Безалкогольное пиво.

– Крестовые походы.

– Керлинг, – Лера усмехнулась. – Но ведь для кого‑то это важно. Иногда для многих.

– Разве это отменяет глупость?

– Просто странно, когда один судит многих. Может, это не они? Может, это он дурак?

– А может, все дураки?

– Это бы закончило многие споры, – девушка рассмеялась. – Но кто захочет быть дураком?

– Я думаю, что это будет очень смелый человек. И очень честный. Тот, кого вряд ли встретишь в этой короткой жизни.

– Только в конце дороги.

– Ну, если только там.

Я закрыл глаза. Тот, кто вечно ждет, изумленно смотрел, как я выбираю свою дорогу. Выбираю долго и придирчиво. Выбираю длину и высоту, твердость и цвет. Вот только конец я не мог выбрать. Не было на ней конца. Слишком далеко, слишком долго идти. У таких долгих дорог конец всегда раньше, чем ожидаешь. Маленький бог в ужасе прикрыл лицо дрожащими ладошками. Я пожалел коллегу. Я открыл глаза.

Стрелки часов подбирались к четырем утра. Самое время для сна. Или для бессонницы. У кого как. Мне стоило взять хоть что‑то. Я тяжело поднялся и похлопал по плечу Константина.

– Уже уходишь? – голос Леры был тихий и безразличный.

– По дороге из серых камней…

Я без улыбки кивнул девушке, растолкал Ремня, и мы, поддерживая друг друга, выбрались на влажную, холодную улицу. Костя утомленно осмотрел темные здания и решительно попрощался. Он прожил еще один день и был этим вполне доволен. Ему было плевать – доволен ли остался я.

Ненависть. Часть 6

Надо было поймать попутку, но мне хотелось пройтись. Я шел сквозь грезящий последним сном город. Шел в усталом недоумении того, кто так много старался, но ничего в итоге и не добился. Как будто и не было злой и яростной охоты. Как будто я просто перепутал день недели и вышел на работу в выходной.

Я прошел по укрытому тьмой мосту и на другом его конце застал очередную трагедию этой нелепой жизни. За перилами в бледном свете одноглазого фонаря стояла худенькая девушка. Она робко покачивалась, то приближаясь к бездне, то отдаляясь от нее.

– Хочешь спрыгнуть? – я остановился.

Девушка тихо вскрикнула и резко обернулась,

едва не сорвавшись вниз. В темных глазах блестели боль, страх и неверие. Полный набор консервативного самоубийцы.

– Я прыгну, – голос был упрям, но надломлен.

– Правильно, – я с интересом рассматривал ее. – Давай! Все равно тебе не дожить до пятисотого дня рождения. Так к чему размениваться на мелочи?

– Я прыгну, – снова повторила она, как молитву. Последнюю молитву, я полагаю.

Я был в легкой нерешительности. С одной стороны, я действительно очень хотел спать. Но, с другой, что может быть асоциальнее самоубийства. Разве не пленительно обогнать время? Надежно избавить себя от рамок социума. Узнать, что там, на той стороне.

– Он тебя бросил?

– Да… – она недоверчиво смотрела на меня.

– Злодей, – я поощрительно улыбнулся.

– Уходите! Оставьте меня!

– Но я хочу рассмотреть твою смерть поближе. Разве тебе не все равно?

Похоже, ей было не все равно. Понять, конечно, можно. Неприятно, когда в такое личное дело так нагло лезут ногами вперед. Трагедия резко превращается в цирковой фарс. А кто захочет, чтобы его смерть стала фарсом?

– Уйдите!

– Спрыгнешь, уйду.

Она смотрела на меня, широко раскрыв заплаканные глаза. Она не понимала меня. Я испортил ей такую красивую смерть. Она ведь даже не желала смерти. Она просто хотела красиво и скорбно уйти. Чтобы плакали, чтобы он плакал. Не может здесь быть ничего асоциального. Только не у нее. Она ведь просто хочет любви, пускай и заочной. И даже не просто любви, а любви конкретной. Она легко может дать список имен.

– Давай, не тяни. Я хочу спать.

Девушка медленно перелезла через перила, не отводя от меня полного страха взгляда. Она так испугалась моего ночного вторжения, что даже расхотела умирать. Теперь она страстно желала жить, но только без меня. Условие обязательное и достаточное.

– Живешь назло мне. Тоже причина.

– Козел!

Она убежала в темноту, а я пошел ловить машину. Через полтора часа я лежал на диване и погружался в давно рекомендованный сон. Неудачная получилась охота. Ни трофеев, ни стрельбы. Сплошные холостые патроны. Может быть, завтра? Конечно! Конечно, завтра все будет намного успешнее. Конечно! Разве когда‑то бывало иначе?

Пронзительный телефонный звонок ворвался в мой заполненный сновидениями разум, словно проректор в мирно дремлющую аудиторию. Я посмотрел на номер и не стал брать трубку. Ирина. По поводу книги. Порадовать ее мне было, увы, нечем.

Тем не менее я с грустью встал, долго стоял под горячим душем, а потом пил кофе. Все так же долго и грустно. Ирина звонила еще раз, и я опять оставил ее без ответа. Может быть, отвечу позже. Может быть, позже у меня будет, что ей сказать.

Ну, а что мне сказать вам, мои исстрадавшиеся герои? Ведь вы заканчиваете свою странную, нездешнюю дорогу. Вы уходите от меня. А я прощаюсь с вами. Недолго мы были рядом. И я, признаться, рад, что скоро позабуду о вас. Ведь не до вас мне сейчас. Вы же сами видите, что мне не до вас.

А вы смотрите друг на друга и не видите тех, кого любили, кого желали, в чьих объятиях были готовы умереть. Не видите свое прошлое и будущее. Вы видите просто людей. Ах, как же скучно и тоскливо вам их видеть. Обычных людей, которые когда‑то были целым миром. Но вы уже начали забывать, когда это было. Я помогу вам забыть это до конца.

И будут крики, и будет обжигающее молчание. И слезы, и горький смех, и прощальная сухая страсть. Он тонет, ваш не доплывший корабль, и вы, два капитана, стоите на мостике, погружаясь в холодные синие волны. Вы сделали все, чтобы спастись. Но этого оказалось мало.

Вы идете в разные стороны, настойчиво смотря под ноги, старательно не поднимая глаз. Вы не обернетесь. Поздно, ведь, обернувшись, вы увидите… Ничего вы уже не увидите. Все уже прошло. Умчалось, пронеслось, утекло в залив брошенных дней. Вы не обернетесь и не посмотрите вперед. Только под ноги, на глупую, суетливую дорогу.

Третий звонок. Что ж, я не настолько бестактен.

– А я все думал, когда позвоните?

– В смысле, когда позвоню опять?

– Вы сегодня прекрасно выглядите.

– Что с книгой? – голос у Ирины был откровенно озабоченный.

– Последние штрихи.

– То есть не готова?

– Страниц десять осталось.

– Ну хоть что‑то, – голос Ирины немного смягчился. – Нов среду крайний срок.

– В среду, так в среду.

– Давайте, Александр! Последний рывок! До связи.

Ирина повесила трубку.

Интересно успею до среды. Должен. Хотя по опыту знаю, что последние страницы тянуться особенно долго. Но снова я не о том. Не о том мне надо думать. А о чем? Снова об асоциальности? О новой охоте? Сложно представить, что она мне даст больше, чем первая.

Хотя, быть может, я просто не там охотился? Не в тех угодьях? Но где тогда? Может, не внизу, может, наверху. Но наверх пробиваются только через социум. Только социум способен сделать короля не на словах, а на деле. Короля, гения, чемпиона. Разве станешь чемпионом в забеге с самим собой? Где же там охотиться? И что это будет за страшный зверь?

Снова зазвонил телефон. На этот раз звонил Безладов. Я сразу вспомнил о двух трупах во дворе безымянного дома. В голове всплыли казенные фразы из уголовного кодекса.

– Привет, Володя!

– Здорово, Саня! – снова этот отвратительно бодрый голос. – Живой?

– Почти.

– Ну, раз живой, приглашаю тебя на день рождения!

– У тебя день рождения?

– Да ты просто доктор Ватсон! Угадай, когда!

– Сегодня?

– Арчи Гудвин! Мисс Марпл! Горжусь тобой! А я‑то думал, ты забыл!

– Ну, как я мог. С днем рождения, Володя.

– Благодарю, – Безладов рассмеялся. – Сегодня, после семи, у меня на даче. За тобой заехать?

– Было бы очень кстати, – дача у Владимира была в Подмосковье, а автомобиля у меня не было.

– Заеду в пять. Будь готов!

– Не опаздывай.

Я повесил трубку и посмотрел на часы. Оставалось три часа на поиск достойного подарка. Интересно, сколько ему исполняется. 42? 43? 44? Так ли это интересно?

В баре у меня стояла бутылка неплохого виски, а в мастерской более‑менее приличная вариация на тему женской красоты. Этим вполне можно было ограничиться. Картину он, правда, может, и выкинет, но виски точно выпьет.

Удовлетворив этим свои моральные обязательства, я два часа прилежно выписывал мой пережданный финал. Дай мне уйти! Так уходите! Вперед! Быстрее! Я тоже хочу расстаться! Хочу стать одиноким и свободным! Ну же! Почему я так медленно пишу? Сколько можно уходить? И не надо так смотреть. Не надо так жалобно дышать в трубку. Я уже все решил. И мне уже пора одеваться.

В десять минут шестого Безладов подъехал к моему подъезду. Темно‑синий «Ягуар» снисходительно поприветствовал меня ворчливым рычанием. Я пожал Владимиру руку и вручил подарки.

– Утерянный Пикассо?

– Розовый период.

– Тронут. Люблю виски.

– Неделю выбирал.

– За неделю мог выбрать и получше.

– Тяжелая была неделя.

– Кстати, – Владимир нажал на газ, – помнишь наш недавний визит к друзьям Славы?

– Как забыть.

– Так вот, пока мы гуляли, во дворе завалили двух человек.

– Ирония жизни. А ты‑то откуда знаешь?

– Дама, с которой я тогда ушел, хорошая знакомая хозяйки. А хозяйка, по всей видимости, крайне любопытна и общительна.

– Достойная женщина.

– Безусловно. К слову, убили каких‑то местных бандитов, у каждого по ходке. Так что плакать и рыть землю вряд ли кто будет.

Изумительная новость.

Дача у Владимира была душевная. Трехэтажный кирпичный дом, просторная рубленая баня и даже винный погребок. Впрочем, как раз вина там было не слишком много, но вот коньяка, водки и портвейна хватило бы на маленькую армию. И батальоны уже начали прибывать.

Безладов знал много людей. Хороших и не очень, нужных и бесполезных, красивых и чертовски красивых. Разных. На любой вкус, цвет и запах. Из этих людей на свой день рождения он пригласил человек десять. При иных раскладах мне, наверное, было бы даже приятно.

Некоторых я знал, с остальными пришлось познакомиться. В основном творческая элита, но была и пара бизнесменов. Один из них подарил двустволку Holland & Holland, другой авторские шахматы из бивня мамонта. И хоть Владимир никогда не увлекался ни охотой, ни шахматами, но рад был, похоже, совершенно искренне.

А потом жаркая, душистая баня, огромный мангал, ледяная водка, ароматный коньяк, свежий апрельский ветер. И, конечно, тосты, тосты, тосты. За хозяина, за друзей, за литературу, за шашлык, за весну и за женщин. Часам к десяти тосты начали стихать, а гости разбились на группки по интересам.

Неожиданно для себя самого, я оказался в компании одного из бизнесменов. Звали его Николай, занимался он фармацевтикой, а разговаривали мы о сигарах. Ему нравились доминиканские, а мне кубинские. У Владимира оказались только кубинские, и его это печалило. С каждой новой затяжкой и новым глотком коньяка он становился все меланхоличнее и слезливее. И дело вряд ли было в сигарах.

– Ненавижу людей! – вдруг вырвалось из него.

– Неужели всех?

– Ну, – он погрузился в пьяную задумчивость, – может, и не всех. Но абсолютное большинство.

– Вот как раз большинство совершенно не за что ненавидеть. Ненависти, как правило, достойны лишь единицы.

– Ты меня не путай, – Николай налил нам еще по рюмке. – Сказал, ненавижу, значит, ненавижу. Ведь их же сотни, тысячи вокруг вьются. И всем чего‑то надо. Все что‑то хотят. Хотят, требуют, просят, умоляют. Сволочи! Какие же все сволочи!

– Хотел бы бросить все это?

– Что бросить? Бизнес?

– Людей. Сволочей.

– Хотел бы, – он тяжело вздохнул. – А как их бросишь? Бросишь их, и бизнес забросится, и денег не будет, и не курить мне тогда больше сигар. Даже кубинских.

– Значит, ты ненавидишь тех, кто дал тебе все?

– Одно другому никак не мешает. Они ведь не только дают. Чаще отбирают.

– Значит, все по‑честному. Они – тебе, ты – им.

– К ангелам такую честность.

– Тебе не угодишь.

– Хотя, знаешь, – Николай глубоко затянулся ненавистной гаваной. – Иногда ведь, правда, хочется все продать, про всех забыть и тихо жить где‑нибудь на краю леса. И так хорошо становится от этих мыслей. А потом одумаешься, и снова тоска нападает из‑за угла.

Вот так. Одни хотят уйти оттого, что социум не дал им ничего, а другие, наоборот, – потому что им, по сути, уже нечего предложить. Они уже взяли все, что в их силах. Больше им уже не поднять. Этим уйти гораздо сложнее. Им есть что терять. Много чего терять. Так что, как правило, они остаются и жалобно смотрят на лазурь небес из окна своего Bentley. Недолго так смотрят. Секунд двадцать. Потом звонит телефон. Ведь социум ревнив и беспощаден в своей ревности.

И все же, насколько далеко могут зайти эти люди в своей спрятанной за гроздью улыбок асоциальности? Не стоит ли проверить? Вряд ли эта охота будет хуже любой другой. Ну что Коля, не желаешь испытать свою веру?

– И что, никогда не давал себе уйти? Хоть на день?

Он покачал короткостриженой головой.

– Никогда. Все думаешь, – смогу, смогу. А потом понимаешь, что нет. Снова проиграл, опять испугался.

– Жалко терять, да? Даже малость, горсть от горы?

– Так свое теряешь, не дядино.

– Все мы так. Хотим и не можем. Жаждем и предпочитаем скорее умереть от жажды, чем напиться из запретного источника.

– У меня семья, Саша.

– Семья, бизнес, деньги, друзья и встречи. Все вроде есть, а желаешь чего‑то совершенно иного.

– На волю, – Николай грустно усмехнулся и сделал большой глоток коньяка. – Хочется на волю. Унестись за леса, поля, океаны.

– В гости к сказке?

– Не бывает в жизни сказок.

Его лицо вдруг стало злым. Он вылил себе в бокал остатки коньяка и резко выпил. Потом молча встал и вернулся минут через пять с новой бутылкой. В этот раз он налил и мне.

– Сказок нет. Только откровения. Наслушаешься и сдохнуть хочется.

Дальнейший разговор я почти не запомнил. Николай много пил, много говорил и даже пытался плакать. Спать мы легли последними, и лично я был почти удовлетворен проведенным вечером.

Проснулся я от резкого лязгающего звука. Надо мной, чуть покачиваясь, стоял Николай. В руках он держал Holland & Holland. Оба красивых ствола смотрели мне прямо в глаза. Не нравился мне их взгляд.

– Сука ты, – Николай тряхнул головой. – Вставай. Выходи, – он повел ружьем в сторону двери.

Спал я, к сожалению, на веранде и, к двойному сожалению, в полном одиночестве. Можно было, конечно, закричать, но друг мой Коля был уже не настолько пьян, чтобы промахнуться с двух метров. Но, увы, и не настолько трезв, чтобы в полной мере осознавать свои действия и их неминуемые последствия. Так что я вышел из дома и с некоторым извращенным интересом стал ожидать дальнейшего развития событий.

Особого страха я не испытывал. Все же я еще не настолько дорожил выданной мне жизнью. Но и радости, что характерно, не было. Все‑таки сомнительно, что отсутствие жизни доставит мне хоть сколько‑то удовольствия. В общем, сплошная нерешительность. К тому же еще так темно.

Николай остановился напротив и пару минут нетвердо стоял, целясь в меня из двустволки. На губах его застыла горькая, истеричная усмешка.

– Сука, – повторил он, наконец, с плачущими интонациями. – Ненавижу тебя. Всех ненавижу, но тебя ненавижу первого.

Я предусмотрительно промолчал, понимая, что этот монолог лучше не прерывать. Руки у Коли изрядно дрожали.

– Зачем ты со мной говорил? Знаешь, что я сейчас делал? Знаешь? Плакал! Как овца, плакал! Жил ведь и жил! Пусть несчастливо, зато хорошо. Сладко ел, всех имел! А как теперь? Куда мне теперь идти? Везде же эти козлиные рожи! Пляшут, хохочут и тебе губы растягивают, чтоб тоже улыбался! А я не хочу! Не хочу больше улыбаться! Некому мне улыбаться! Ну! Что молчишь?!

– Заслушался. Все жду, когда взойдет солнце и моя козлиная рожа превратится в архангельский лик.

– Вот убью тебя, – продолжал между тем мой недавний собутыльник. – И все. И в бега. Деньги в карман, самолет до жарких стран, а там начать все сначала. Новое имя, новая жизнь. Легкая, светлая жизнь.

– Где ж ты видел легкую, светлую жизнь, Коля? – Я все‑таки не выдержал. – Это как раз из тех сказок, в которые ты не веришь.

– Сука… – проскрежетал Николай. – Заткнись!

– Я к тому, Коля, что когда ты меня убьешь, то тебе станет еще паршивее. Ведь ты поймешь, что я был прав.

– Сейчас проверим.

– Ты ведь убьешь единственную козлиную рожу, которая тебя очень хорошо понимает. Которая так похожа на тебя. Ты ведь тоже козлиная рожа, Коля. Только близорукая. Никак не разглядишь в зеркале свои вторичные козлиные признаки. Опомнись, в жарких странах козлов еще больше, просто они в панамах.

– Вот видишь, – печально протянул он. – Снова ты мне все переломал. Ну что ты за человек?

– Тот еще человек.

– Ненавижу…

– Взаимно.

– Хорошее ружье, – неожиданно сказал он. – У меня такое же. Я из него кабана убил в прошлом году.

– Может, и в этом убьешь кабана? Он ведь гораздо толще и симпатичнее меня. Он будет так рад.

Николай посмотрел мне в глаза тяжелым, скорбным взглядом и медленно опустил ружье. В его пьяной, ссутулившейся фигуре сквозило мировое отчаяние. Безнадежность последнего листопада.

– Сука… – прошептал он мертвым голосом и вошел в спящий дом.

Я с грустью посмотрел на ночное звездное небо. Большая Медведица сонно махала мне мохнатой лапой. Сука я, видите ли! А сам он герой‑драконоборец! Рыцарь в заблеванных доспехах. А виноват, конечно, я.

Конечно, не я! Виноват коньяк, много коньяка. Интересно, что этот стрелок расскажет мне завтра? Еще одну слезливую историю о страшной ошибке? Так ли он ошибся? Где‑то на пару другую рюмок.

И все же забавные плоды дала его выпрыгнувшая на волю асоциальность. Бесцельная, обреченная, она все равно ищет путь к спасению своего мертво‑рождения. И вот они! Несмелые, жалкие, проигранные попытки. Социуму достаточно потянуть лишь за одну веревку. А таких веревок у него сотни. И каждая прочна, как вера еретика.

С Николаем мы встретились утром. В бане. Он смотрел на меня затравленным взглядом и долго ждал, когда мы останемся наедине.

– Прости, Саша, – сказал он наконец, дождавшись момента. – Прости дурака. Не знаю, что на меня нашло. В жизни такой ерунды не творил. Страшно вспоминать.

– Ружье хоть заряжено было?

– Да, – он опустил глаза.

– Бывает, Коля, – у меня эта ночь оставила минимум переживаний. – Половина от твоего следующего кабана – и в расчете.

– Спасибо, – он сжал мое плечо. – Еще раз прости.

После бани Николай сразу уехал. На меня он больше не смотрел. Сколько же правды сказал он вчера и сколько сегодня? Ведь убил бы. С радостью бы меня убил, если бы знал, что это поможет. Всех бы в доме перестрелял. И в соседних домах. И не перед кем ему было бы извиняться поутру.

– Не торопишься? – Безладов, как всегда свежий, незаметно подошел ко мне.

– Зависит от альтернативы.

– Тут рядом еще один день рождения празднуют. Надо съездить. А один не хочу.

– Я без подарка.

– Что‑нибудь найдем. Мне много барахла надарили.

– Пить не буду. Не могу больше.

– Ну и будешь сидеть трезвый, как куропатка.

– Заманчиво. Но завтра, по любому, домой.

– Все не допишешь?

– Последние аккорды.

– И как в целом?

– Гениально!

– Совсем как у меня, – он зевнул. – Сейчас всех провожу и поедем.

Разъехались все часа через два. К этому времени я, несмотря на свои обещания, все же успел выпить стакан портвейна. В голове образовалась нехорошая пустота. Пустота, в которой не найдешь облегчения, только еще большую тяжесть. Пустота усталости и непонимания.

Я очень не хотел в один распрекрасный момент оказаться на месте Николая. Не хотел плакать по ночам и извиняться утром. Не хотел с разрубающей ясностью осознавать, что уже ничего не изменить. Зачем что‑то менять? Ведь все скоро закончится. И, конечно, начнется снова, но уже без моего участия.

– Саня, не спи! Едем!

Едем, едем, не уедем. Я неловко встал и направился к машине.

Ненависть. Часть 7

Когда мы подъехали, я понял, что у Владимира была очень маленькая и скромная дача. Не дача даже. Так, сарай в закутке жизни. Здесь же за огромными чугунными воротами распологался едва ли не замковый комплекс, украшенный ухоженными насаждениями и античными скульптурами. В глубине угадывались пруд и теннисный корт. В общем, судя по всему, на этом дне рождения все‑таки стоило выпить.

– Думается, тут после прошлого дня рождения не всех нашли, – я с сомнением смотрел на открывшееся великолепие. – А я без галстука.

– Расслабься, – Владимир припарковал машину. – Здесь довольно либерально.

– А что с подарками?

– Я отдам шахматы. А ты Пикассо.

– Утраченного?

– Розовый период.

– Не жалко.

– Не время сейчас для жалости, Саня! Ох, не время… – он кивнул в сторону. – А вот и наша хозяйка.

Про хозяйку я уже знал, что звали ее Полина, а больше мне знать было и не надо. По крайней мере, в этом Безладов убедил меня довольно легко.

Эффектное каштановое каре, спокойные карие глаза, уверенная улыбка. Красивая женщина. Нос, правда, длинноват, но по сравнению с четырехэтажной цитаделью это же совершеннейшие мелочи.

– Владимир, – раздался голос мурлычущей пумы. – Я так рада, что вы приехали. А кто ваш друг? – слабо заинтересованный взгляд на меня.

– Александр, – представился я. – Брат Владимира. По перу, разумеется.

– Очень приятно, – Полина блеснула глазами. – Пойдемте. У нас все только начинается.

Все только начиналось, но начиналось, явно давно. Во всяком случае, количество гостей, еды, алкоголя и общего веселья говорили как раз об этом. Женщины были изящны, мужчины дружелюбны, а официанты своевременны.

Пили за прекрасную Полину, за великолепную Полину, за волшебную Полину. За нашу дорогую Полю тоже пили. Я утомленно пил вместе со всеми. Все‑таки я пил очень хороший портвейн. И все‑таки надо было продолжать охоту. По крайней мере, до тех пор, пока из‑за облаков не выскочит фея с корзинкой новых, чудесных идей. А еще в короткой юбке и ажурных чулках.

– Не знаете, сколько ей лет?

Заговорщицки прищурившись, на меня вопросительно смотрел лысоватый толстяк с бокалом шампанского в руке. Огненно‑лиловый галстук на необъятной шее навевал мысли о яхтах и личных самолетах.

– Красивой женщине всегда где‑то в районе двадцати трех.

– Хороший возраст, – толстяк одним глотком осушил бокал. – Я в двадцать три играл в водное поло.

– А я на гитаре.

– Так, может, сыграете? Я где‑то здесь видел! Высоцкого? Вспомним юность!

– Боюсь, я забыл весь репертуар.

– Грешно забывать Высоцкого.

Толстяк бросил на меня укоризненный взгляд и пошел искать более достойного собеседника. А в голове, помимо воли, начал громко и яростно петь Высоцкий. Про любовь, дружбу и горы.

– Не угостите сигаретой?

Женщина. Дорогой костюм, минимум косметики, взор прохладный, но уже довольно пьяный.

– Увы, не курю сигарет.

– И мне надо бросать, – она покачала головой. – Надо, но не хочу. А вы как думаете, что важнее хочу или надо?

– Важно, чтобы страховка не подвела.

– Что?

– Я говорю, когда расслабиться, если не сейчас?

– Значит, не бросать?

– Не бросайте. Вам идет сигарета.

– Откуда вы знаете?

– Шепнул на ухо маленький никотиновый гном.

– А вы шутник!

– Только по нечетным.

– Шутки это хорошо, но тысячу шуток за сигарету! – она щелкнула пальцами и… растворилась в воздухе. Хотя нет, просто пошла стрелять сигареты.

Я немного побродил по дому. Оценил размах пейзажей в золоченых рамах, белоснежный рояль, быстроглазых официанток, туалет, куда не стыдно было бы зайти и дьяволу. Я затерялся в этом огромном доме, так же, как затерялся и в ненавистном мне мире. И я, конечно, найду выход. Но меня вновь обманут и попросят поискать еще раз. И я снова открою дверь, и мне снова скажут…

Поблуждав еще немного, я вышел на миниатюрный балкон, с которого открывался пленительный вид на лесной массив. Снег уже почти сошел, весело пробивались к солнцу первые листья, березовые стволы стояли неровной стеной храбрящихся новобранцев. Природа мчалась навстречу весне. Пробуждающей, обещающей, влюбляющей весне. Вечной надежде вечных желаний.

Совсем скоро распустятся цветы, яростно запоют птицы, с новой силой захочется жить, любить, мечтать. А она оглянется на мгновение, лукавым, игривым взором осветит твою непройденную дорогу и бросится дальше пробуждать, обещать, влюблять. И останется лишь покориться ее детской упрямой воле. И никто не будет думать о том, что осень опять придет слишком рано.

– Красиво, правда?

– Пожалуй.

Я повернул голову и увидел Полину (прекрасную, великолепную, волшебную). Она расслабленно смотрела на верхушки деревьев. В руке ее полулежал пустой бокал из‑под шампанского.

– Вам нравиться у меня?

– Безбрежно.

– А мне понравился ваш подарок.

– Не может быть.

– Нет, в самом деле. Чем‑то зацепило.

– И такое бывает.

– Вы ведь останетесь на ночь?

– Вопрос…

– Оставайтесь. Ночью будет весело, не то что сейчас. К тому же ночь так скоро.

Я посмотрел на циферблат. Полшестого. В апреле ночь начинается в где‑то районе девяти. Действительно, не так долго. Когда я поднял глаза, то увидел, что меня вновь оставили в одиночестве. Все‑таки очень тактичные люди.

Еще час я бездумно бродил по просторным этажам, пока не наткнулся на Безладова. Владимир находился в состоянии полного душевного умиротворения и вел легкомысленный разговор о кулинарии с добродушного вида парой лет сорока. Мне удалось ненавязчиво пристроиться в его тени и оставаться там вплоть до разрекламированной ночи.

А потом пробило десять часов, и громкий голос Полины прорезал монотонный гул истомившегося в ожидании вечера.

– А теперь все в лес! В лес, господа!

– В лес? Да по грибы? – я недоуменно посмотрел на Безладова.

– Боюсь, что нет, – Владимир сокрушенно развел руками. – В отличие от тебя, у здешних обитателей есть фантазия.

– Наша прелестная хозяйка что‑то говорила про ночное веселье.

– Тогда держись. Должно быть жарко.

– Ну, значит, скорее в лес! А то еще подадут недожаренными.

И шумною толпой, презрев хмельной покой… Владимир, вы со мной? Не отставайте! Как странно и темно, но, впрочем, все равно. У вас с собой вино? Давайте!

До леса было минут семь. Полина вела нас, как Гермес своих подопечных. Из света во тьму. Из мира во мрак. И к чему эти загробные сравнения? Ведь будет весело! Ве‑се‑ло! И падать будем только от хохота.

Наконец мы вошли в лес. Под ногами вместо грязи я не без удовольствия обнаружил доски. Заботлива наша хозяйка, ох, заботлива. К добру ли это? Пускай будет к добру. К бескрайним просторам восхитительного добра. Пускай его раздают в стаканчиках, как мороженое. По двадцать пять рублей за стаканчик.

Бум! Бум! Бум!

Барабаны! Невидимые барабаны прорвали ночной покров, заставили удивляться, озираться и ждать, с трепетом ждать продолжения.

Бум! Бум! Бум!

Уже со всех сторон. Громкие, ритмичные удары. Нестихающий, бешеный бой. Какой‑то языческий, древний мотив. И сразу мерещатся кентавры, оборотни и прочие лесные духи.

Бум! Бум! Бум!

– Тебе страшно, Володя?

– Еще не решил, а тебе?

– Мне стыдно об этом говорить.

Вдруг огненными стелами вспыхнули высокие костры, колдовским светом озаряя приютившую нас рощу. Ярко горели костры, а на их фоне появлялись и начинали плясать женские и полукозлиные фигуры. Дриады и сатиры, насколько я мог судить из общего замысла.

Бум! Бум! Бум!

– Друзья мои!

Я поднял голову. На высоком постаменте стояла Полина. Она смеялась и махала нам руками. Сейчас она была похожа на эльфийскую королеву.

– Сегодня праздник весны! Праздник любви! – она подняла руку, и барабаны смолкли. – Я хочу, чтобы каждый из вас забыл про свои тревоги и оставил место только для вина и веселья! Веселитесь! Веселитесь, как в последний раз! – она снова взмахнула рукой.

Бум! Бум! Бум!

– Да, масштабно, – похоже, обещанное веселье оказалось не шуткой. – Ты танцуешь, Володя?

– Когда пьяный.

– Я тоже. Выпьем?

Бум! Бум! Бум!

Вокруг нас уже начались дикие пляски. Дриады и сатиры стремительно подхватывали еще не пришедших в себя людей, заставляли их пить из больших плетеных бутылок и двигаться в такт яростным звукам барабана. Нас с Владимиром мгновенно затащили в хоровод, в центре которого извивалась стройная дриада. Она мерцала в свете костров, словно ожившая бронзовая статуя.

Бум! Бум! Бум!

Кружилась голова, перед глазами грохотало пламя. Дриада с оливковыми волосами обливала меня вином и слизывала красные капли с моих щек. Было нереально, было завораживающе. Праздник весны, праздник любви. Ожившая сказка, манящая мистерия. Легкость самой природы. Вино и танцы, мужчины и женщины. Что еще надо человеку для счастья в такую ночь? Да разве нужно что‑то иное? Разве оно не испортит, не опошлит эту хрупкую первобытную гармонию?

Бум! Бум! Бум!

Я с трудом вырвался из объятий дриады, вина и барабанов. С трудом отстранился от этой прелестной вакханалии. Все‑таки я был уже пьян и очень недоволен охотой. Ну а здесь мне поохотиться точно не удастся. Сюда не пускают с прицелами и манками. Весна и любовь строго охраняют свои владения.

Сейчас я на обратной стороне. На той, где люди любят друг друга, желают друг друга, хотят быть друг с другом. Я там, где социум чист и безгрешен. Там, где моя ненависть не найдет ни поддержки, ни утешения. Ересь асоциальности сейчас далеко, за лесами, за кострами.

Кто я здесь? Изгой! Мне ни за что не почувствовать этой всепоглощающей радости, этой простоты и легкости жизни. Мне не смеяться над ужимками сатиров, не восхищаться изяществом дриад, не захлебываться в водопадах вина, не греться у шатров‑костров. Мне не быть здесь. Я не должен здесь быть.

Бум! Бум! Бум!

– Александр!

Возникшая из ниоткуда Полина схватила мою руку и увлекла в опаляющий танец. Она смеялась и смотрела на меня пьяными, беззаботными глазами открывающего подарки ребенка. Она торжествовала, она была эльфийской королевой, и весь лес склонился перед ней на колени.

– Я же говорила, что будет весело!

– Я вам сразу поверил!

– Вы пьяны?!

– Вот‑вот буду!

– А я пьяна! Давно я не была так пьяна! Выпьем еще!

– Выпьем!

Мы выпили вина, на этот раз белого, и в зеленых глазах Полины засверкали искры эльфийского безумия. Она притянула меня к себе и жадно поцеловала. Ее губы на вкус были, как огонь, – злые и горячие. А вот я, боюсь, был немного прохладен. Впрочем, Полина этого, похоже, не заметила.

Бум! Бум! Бум!

– Я так мечтала об этом! – она обвела рукой круг костров. – Только об этом я и мечтала!

– О чем же будешь мечтать теперь?

– О том, чтобы праздник не кончался! Никогда!

– Смелая мечта!

– Просто не надо трезветь! Выпьем, Саша!

– Выпьем!

Бум! Бум! Бум!

Она отпустила меня только через час. Пьяная, влюбленная, восторженная. Словно сама весна пришла на зов наших костров. И она не собиралась уходить. Это мы шли за ней. Шли легкой поступью лесных эльфов.

Я сделал пару шагов в сторону и неожиданно оказался в небольшой компании, которая с шумным интересом наблюдала за борьбой сатиров возле одного из костров. Выглядело все крайне эффектно. Сатиры с криками бросались друг на друга, рычали, бодались бутафорскими рогами. Мелькали мускулистые руки, веревочные хвосты, яростные оскалы. Ни один не мог взять верх, ведь им не платили за победу.

– Это, наверное, самое странное из того, что я когда‑либо видела, – хрупкая барышня, не отрываясь, смотрела на кувыркающихся борцов. – Правда, Димочка?

– Я как‑то видел, как дрались два Деда Мороза, – Димочка обнял свою спутницу. – Тоже зрелище еще то.

– А я как‑то сам дрался с Дедом Морозом, – стоящий рядом длинный субъект коротко рассмеялся.

– Из‑за подарков?

– Из‑за Снегурочки.

– И как?

– Честно говоря, не помню, – длинный опять рассмеялся. – Новый год же! Все в мясо!

– А вы художник? – вдруг обратилась ко мне девушка. – Я видела, вы Полине картину подарили.

– Временами. Больше писатель.

– А я вас читала.

– Возможно. Волковский.

– Волковский! Александр?

Я осторожно кивнул.

– Я вас так люблю!

– Тронут, – я снова кивнул.

– И Димочка вас любит! Правда, Димочка?

– Правда, – чуть смущенно прогудел шкафообразный Димочка.

– А я не читал, но одобряю, – длинный неожиданно схватил и решительно пожал мою руку.

– И не читайте. Фантазия всегда лучше реальности.

– Мальчики, давайте выпьем!

– Правильно! Давай выпьем, братан! За литературу!

– За литературу!

Бум! Бум! Бум!

Я пил за литературу с людьми, которые в ней ничего не понимали. Почему я так решил? Так ведь они считали меня отличным писателем. Впрочем, не все ли равно, в чем разбирается тот, с кем ты пьешь? Это совершенно не важно, ведь говорить вы станете совсем о другом.

И я говорил, пил, смеялся. Я бросил свою бесполезную охоту на корм негаснущим кострам. Я принимал комплименты и сыпал комплиментами в ответ. Я целовал дриад и плясал среди сатиров. Этот бой был уже проигран. Как говорил один из местных, – есть армии, на которые не нападают[1]. Сегодня я в плену. Сегодня меня заставят плясать, пить и смеяться. И мне не вырваться, пока не погаснут костры. Пока не смолкнут барабаны.

Бум! Бум! Бум!

Очнулся я в светлом, явно гостиничном номере. В голове шумели барабаны и скакали сатиры. Я встал и подошел к окну. За окном текла широкая, полноводная река. Глядя на реку, я с некоторым трудом прикинул, где оказался. Не знаю почему, но это утро я встречал в некоторой дали от Москвы.

Плевать почему. Я сходил в душ, оделся и заметил бутылку пива, заботливо оставленную на тумбочке. Я посидел на кровати, выпил пиво, посмотрел на реку. В голову лезли события прошлого вечера и ночи. К бесам все! Все к бесам!

Я спустился на первый этаж и подошел к круглолицей девушке у стойки. Она улыбнулась мне неширокой, дежурной улыбкой.

– Доброе утро. Скажите, я приехал один?

– Добрый день, – она улыбнулась. – Нет. С вами были еще двое мужчин и женщина. Они поселились в…

– Скажите им, – перебил я ее, – что мне срочно нужно было уехать в Москву. – И вызовите, пожалуйста, такси до вокзала.

– Конечно, сейчас, – она взяла трубку телефона.

Такси подъехало через пять минут. Я наконец додумался посмотреть на часы и увидел, что было уже два дня. Значит, с утром я действительно ошибся. Если б это была моя единственная ошибка.

На вокзале я без лишних промедлений взял билет на вечерний поезд и выпил кофе. А потом долго сидел, глядя на моргающее табло. Прошла моя первая неделя. Неделя‑пустота, неделя‑глупость. Сколько таких недель мне еще предстоит? Сейчас, кажется, что слишком много. Потом, вероятно, покажется – крайне мало. Но, так или иначе, пришло время пообедать.

Обедал я в ближайшем кафе. Куриный бульон, форель и бокал пива. Три маленьких островка радости в большом море разочарования. Но и они вскоре опустятся на самое дно самой глубокой впадины. И между их останками будут плавать бледные рыбы с грустными, плачущими глазами.

Я вышел из кафе и наугад двинулся по залитой солнцем улице. Не трубили больше рога, не слышался заливистый лай собак, не пахло кровью и порохом. Не будет сегодня охоты. Радуйтесь! Смейтесь! Живите!

Через полчаса я шел по набережной и бездумно смотрел на спокойную гладь воды. Бездумно! Только здесь это стало возможно. Ведь все с легкостью решат и без твоего участия. Неважно как, неважно когда. Решат! И узнаешь о решении ты одним из последних. И некуда бежать обжаловать.

Неужели мне тоже придется ждать? Как же не хочется ждать. Как же хочется ненавидеть сейчас. Сейчас и каждого! Ну, где твоя божественная ненависть? Избродилась, истрепалась? Где твой приговор, твоя кара для этого мира? Где твой иззубренный меч? Как же мне ненавидеть без меча?

Ненависть пуста без меча. Любого, пусть даже бумажного. Пусть даже мармеладного. Объеденного с девяти сторон. Мне не достать и его. Все мечи разобрали задолго до меня. И все они давно переломаны.

Что ж, я забуду про меч. Я гордо достану из кармана башенный щит, весь в червлени, драконах и леопардовых львах. Щит, за которым трусливо спрячется моя ненависть. Моя защита и опора, мое бессилие и бегство, мой самосотворенный отряд веселых партизан.

Я пытался быть богом. Теперь я должен сыграть человека. Сыграть так, чтобы мы оба поверили. И я, и он. Я дам социуму почти равноценную замену. И он останется ей вполне доволен. А потом я вернусь. Я обязательно вернусь в тот миг, когда в кузнице моей ненависти будет выкован новый меч.

Ну, а пока… Здравствуй, Сашка! Расскажи мне, как твои дела!

Все хорошо! Все легко и славно! Я закончил книгу и через несколько месяцев она уйдет в печать. Я стал меньше пить и делать зарядку по утрам. У меня появились новые друзья и новые цели. Я здоров и бодр, красив и элегантен. Я встречаюсь с восхитительными женщинами и читаю мудрые книги. Я даже написал пару неплохих картин. Жизнь прекрасна! Я скажу это каждому – жизнь прекрасна!

Но вот иногда, темными вечерами, мой непробиваемый щит начинает дрожать и биться. Я держу его, держу из последних сил. Я наваливаюсь на него со всей злостью, со всей волей, но даже тогда из‑за края черными сполохами вырывается жуткий оскал моей бессмертной ненависти. И я говорю ей глупые, ласковые слова о том, что скоро, совсем скоро я уберу щит и отдам ей этот жалкий мир. И тогда она успокаивается, и уходит обратно, и лениво грызет щит изнутри, желая приблизить сладкий момент своей роковой свободы.

Но это мелочи! А жизнь‑то прекрасна!

И ты счастлив?

Да! Да! Тысячу раз да! Я счастлив! Счастлив просыпаться и засыпать, отдыхать и трудиться, верить и мечтать. Счастье сидит у меня на плечах и весело машет ногами. И я никогда не устану его носить.

Значит, не зря я поставил щит?

Не зря. Он дал мне жизнь. Не такую плохую, как оказалось. Отличную, по сути, жизнь. И я благодарю за нее.

Но ты помнишь про меч?

Я помню. Как я могу забыть. Ведь не стихает грохот в кузнице ненависти. Каждое мгновение я слышу его. Слышу рев и плач. Чувствую безумие и вожделение.

И это разбивает твое счастье?

Это делает его еще сильнее. Я понимаю, что могу потерять его в любой момент. И я наслаждаюсь каждой секундой. Со старанием, с ревностью дурака.

Так кем ты стал? Дураком? Человеком?

Мы оба верим в это. И я, и он. Он не видит моей ненависти. Он не знает, что сидит за моим щитом. Он даже не видит щита…

Плевать на него! Кто ты? Кто ты такой? Отвечай!

– С вами все в порядке?

Я резко обернулся. На меня с тревогой смотрела немолодая женщина в бежевом платке.

– Да, все отлично, – я вынужденно улыбнулся, – задумался.

– Гоните прочь такие мысли, – она покачала головой и пошла дальше.

Она пошла, а я остался. Остался держать щит, который приведет меня в итоге… к чему? Кем я стану за этим щитом? Хватит ли у меня сил, чтобы убрать его, когда придет время? Время меча. Хватит ли у меня сил, чтобы поднять меч? Мне не ответить на эти вопросы. По крайней мере, сегодня. Сегодня я буду учиться держать щит. Чтоб не бил по ногам при ходьбе.

Я повернулся спиной к реке, и с извращенным интересом заново начал разглядывать этот мир. Мой мир! Теперь уже мой! Моя земля, мое небо, мой ветер, мои дорогие сородичи. И эта трогательная старушка в дореволюционной шляпке, и этот худенький, усыпанный веснушками паренек, и даже вот эта пара упитанных, целеустремленных мужчин.

Все мое, родное. Хорошо еще, что я не должен вас любить. Я даже могу вас ненавидеть, но, увы, не так, как раньше. Раньше я ненавидел совсем не вас. Вас я старался просто не замечать. А теперь вы вдруг все стали вполне достойны моей ненависти. Такой непривычной человеческой ненависти. Как странно все‑таки стоять за щитом. Странно, душно и тесно. Но вот ведь фокус, совершенно необходимо.

Я буду делать совершенно необходимые вещи. С совершенно невозмутимым выражением лица. Как будто так и надо. Как будто для этого я и был задуман. Не обращая внимания на яростный, глубинный вой. Не замечая раздирающей разум борьбы. Не считаясь с ценой и падением.

Значит, пусть будет так! Как же все‑таки это будет? Я снова поворачиваюсь лицом к реке. Мы долго молчим. Как славно молчать и знать, что тебя не спросят. Скоро ли так будет вновь?

[1] Сунь Цзы. «Искусство войны».

Ненависть. Часть 8

…В аэропорту, как всегда, шум, суета, нервное движение во все невозможные стороны. Небольшая вроде сумка постоянно цепляется за любую возможность вырвать меня из королевства хладнокровия (очень маленького королевства). Безжизненный голос парит над головами и думами пассажиров. Ненавижу аэропорты. Просто ненавижу? Да, совсем просто.

Сдаю багаж, прошу место с краю, чтобы хоть с одной стороны была спасительная пустота. До посадки остается около часа. Я со скучающим лицом прохожу досмотр, покупаю невыносимо дорогой кофе и героически отказываюсь от десерта.

Наверное, только в аэропорту невыносимо дорогой кофе может оказаться таким посредственным. Хорошо, что его так мало. Но вот и пора на выход! В автобусе, как всегда, не протолкнуться. Как всегда, кто‑то громко и тупо шутит. Но опять же хорошо, что так мало.

А вот и он! Волшебный трап – билет на небо! Здравствуйте! Добро пожаловать на борт! Осталось прорваться, пробиться, просочиться, и я уже возле моего узенького кресла.

Слева сидит симпатичная, но не более, девушка. Листает пухлую книгу. Что‑то похожее на Ремарка. Я аккуратно сажусь рядом, стараясь не задеть ее руки. Не помогает.

– Добрый день.

– Добрый.

– Отдыхать?

– Скорее работать.

– А я отдыхать, – девушка радостно улыбается. – Третий год езжу. Никак не надоест.

– Похвальная привязанность.

Я стремительно достаю свою книгу, что‑то модное, тупое, одноразовое. Как раз в самолет. Несложный намек разгадан. Девушка снова погружается в Ремарка. Я следую ее примеру, но не читаю, просто разглядываю буквы, не делая из них слова. Мне не нужны слова, только книга.

– Уважаемые пассажиры…

Я не слушаю. Повторюсь, мне не нужны слова. Мой маленький каприз в мире слов. Каприз, о котором никто никогда не узнает. Крошечная кость для изголодавшейся ненависти. Порой она ее даже замечает.

– Пристегните, пожалуйста, ремень.

Пристегиваю ремень. Самолет взлетает. Я смотрю на буквы и каждые несколько минут переворачиваю страницу. Я хочу, чтобы моя новая книга не была похожа на эту. На набор лишенных фантазии букв. Я напишу ее о том, кем я стал. О человеке. Таком похожем на каждого, но все же совсем другом.

Не проще ли было написать еще раз о любви? Или о жутком, холодящем кровь преступлении, или о дружбе и вражде? Конечно, проще! Но пусть это станет еще одной костью. Пусть она на миг поможет забыть о том, что такое голод.

– Что вы читаете?

Не выдержала. Не смогла мирно помолчать пару часов. Обязательно надо поделиться своей юной, мельтешащей перед глазами радостью с задумчивым мужчиной справа. До мужика слева не докричишься, он уже минут двадцать как спит. И пахнет от него безмятежностью и коньяком. И зачем я пил кофе?

– Что‑то не то, – надеюсь, она уловит двусмысленность ответа.

– Ая…

– Вижу, «Триумфальная арка».

– Вы читали?

– Да, читал.

– Только не рассказывайте, чем закончиться.

– Как всегда, последней страницей.

– Ну ладно, приятного чтения.

– Взаимно.

Приятных букв, волшебных букв. Это ты хотела сказать, надоедливая девочка? Но нет, ничто не сделает эти буквы волшебными. Даже твоя беззаботная радость. Что она против моей вселенской печали? Высушенная капля в иссохшем океане. Но неужели мы уже снижаемся?

Самолет мягко приземляется в аэропорту южного города. Трап, багаж, такси, гостиница. Я вхожу в просторный номер, кидаю сумку, сажусь на кровать. Я устал. Я хочу есть, пить, спать. Я слаб и жалок в этот миг. Только ли в этот? Тихо! Не стоит даже думать об этом! Просто немного полежи, а потом сходи в ресторан. Выпей, поешь, выкури сигару. Подумай о книге. Подумай о женщинах. Здесь много женщин. Одна из них может стать твоей. Давай! Давай, Саша!

Я горько смеюсь и спускаюсь в ресторан. Виски и пиво, стейк и креветки. Женщин пока не видно. Хорошо. Не все сразу. Значит, к книге. К книге о человеке. О человеке писать тяжело. Человек довольно скучен в своем повседневном состоянии, и выжать из него нечто увлекательное удается исключительно путем конфликта.

А если без конфликта? Нет, без конфликта не стоит и пытаться. Он будет ходить на работу, в магазин, в гости. Будет читать Достоевского, слушать Верди и ругать исполнительную власть. Будет тихо любить, тихо мечтать и с тихой грустью смотреть в свинцовые глаза ноября. Меня это категорически не устраивало. Читать такое стану только я сам и только в отсутствии других развлечений.

Итак, конфликт! С кем? Или с чем? Да с кем или с чем угодно! Невероятное разнообразие вариантов. Зацепил не того мужчину влюбился не в ту женщину сел не в тот кабриолет. И понеслась, полетела, поскакала безумным аллюром такая привычная, спокойная жизнь.

Рад ли он? Ну что вы, какая радость? А вот читатель рад. Крути, верти его на буйных волнах жизни. Бей, не жалей! Горячей, сильней! Только бы не видеть этих скучных, однообразных дней. Не смотреться в ничуть не кривое зеркало. Не ходить второй раз на работу.

Но этот конфликт не устроит уже меня. Мне не нужен попавший в засаду шторма корвет. Мне нужен батискаф, который спокойно и незаметно уйдет на глубину, пугать большеглазых рыб и ломать вековые кораллы. Его конфликт тих, сложен и не всем понятен. Его конфликт – он сам.

И он ненавидит себя? Не часто ли звучит в твоей голове этот вопрос, Александр? Не часто ли ты тревожно оглядываешься внутрь себя и слушаешь, как бродит, ходит, шипит в глубине твоя темная спутница? Нет, не часто. Могло бы быть гораздо чаще. Чаще, дольше и злее. А так, все в пределах допустимого.

Обед окончен. Сигару? Пожалуй. Но вернемся в до‑сигарную эру. Моему герою не слишком нравится его социальная роль. Не ненавистна, просто хотелось бы чуть иначе. Не лучше, в примитивном социальном понимании, а именно иначе. Ему бы не хотелось зависеть от вездесущих плетей социума.

Но как тут избавишься от плетей, когда у тебя жена, дети и годовой отчет через неделю. Не избавишься, не увернешься. Остается терпеть и представлять, что это не плети, а мех горностая. Но как же представишь, если горностая ты видел только на картинках?

Но ведь ты любишь свою очаровательную жену, своих чудесных детей. И работа тебе вполне нравится. Вот и оставляешь ты эти мысли на потом. На после годового отчета, после восьмого марта, после очередного дня рождения. После долгих дней, в которые ну никак невозможно отвлечься.

И ты даже не то, чтобы боишься, просто до конца не понимаешь, как отказаться от всего этого. И главное – зачем? Ведь ты очень хорошо осознаешь, что лучше‑то не будет. Будет по‑другому. Но как же жить с этим другим. Как жить со слезами жены, печальными взглядами детей, потерянным отчетом. Кем ты станешь, после всего этого? Ты уже не хочешь? Хочешь оставить все, как есть. Не ты первый.

Густой пепел упал мимо пепельницы на стол.

Надо сходить к морю. Посмотреть на волны, подышать бризом. Я вышел из ресторана и неторопливо зашагал по петляющей улице. Хорошо на улице. Солнце смеется беззвучным, лукавым смехом. Зелень, цветы со всех сторон. Восторженно смотрят на тебя, радуются тебе. Искренне, бескорыстно, лишь бы порадоваться. И сам ты вдруг начинаешь радоваться в ответ. Солнцу, зелени, цветам. Легкости шага, глупым, беспечным мыслям.

А навстречу тебе люди. Улыбаются, хмурятся, глядят с интересом или равнодушием, молчат и говорят между собой. И каждый спешит или не торопится по своей очень важной, а может, легкомысленной дороге. И бывает – столкнутся они да тут же разойдутся по разным переулкам.

Я иду вместе с ними. Пускай навстречу, но в ту же сторону. Я не сопротивляюсь бурному потоку дорожных страстей. Я ничему не сопротивляюсь. Просто иду, просто гуляю, просто вот такой я беззаботный человек. Выпрыгнет вдруг из‑за угла забота, а я ее кнутом поперек спины! Была забота, и нет заботы!

А вот и море! Вот и пляж! И сразу солнце светит еще ярче! И девушки еще красивее! И хочется холодного пива, а потом врезаться в набегающие сине‑зеленые волны, раздвинуть их жадными руками. Нырнуть вниз, достать до дна, захватить с собой горсть песка и ракушек. Оттолкнуться ногами и выпрыгнуть под лазурь небес, весело фыркая, с наслаждением вдыхая хмельной, соленый воздух.

А потом, нанырявшись до озноба, лежать на обжигающем песке и строгим сторожем охранять свой покой от любых, даже самых невинных мыслей. Знаем мы их невинность. Одна невинная, вторая невинная, вновь невинная. А потом, хлоп! Разбежалась толпа невинных, а на их месте застыла толстая, грешная, неподъемная. И что с ней теперь делать? Как выбросить за высокую ограду? Раз подкинул, не долетела. Два подкинул, еще ниже. Не хватает сил, не хватает рук, не хватает умения. Жди теперь пока сама уйдет, уползет в глубокую, темную нору, нагло ухмыляясь и развратно подмигивая. Так что прочь! Прочь, проклятые! Ни одной не пущу!

И вот, навалявшись, нажарившись, лениво сесть посмотреть на далекий горизонт и снова упасть на песок. Но тут же подняться, немного (и обязательно бездумно) постоять и направиться дальше, на рандеву с желанным бездельем.

Я остановлю себя. Не брошусь в ласковые волны, не зароюсь в золотой песок, даже не буду пить пиво. И, уж конечно, не оттого, что не хочу. Просто, наверное, я еще не совсем готов. Не готов вот так смело, так грозно радоваться жизни. Может быть, в следующий раз.

Ну, а пока позволю себе пройтись по набережной, лениво подумать об очередном витке сюжета, посмотреть на все цвета и оттенки жизни. Позволю себе быть спокойным и удовлетворенным. Немного, пять капель счастливым. Нельзя пива, возьму хотя бы мороженного.

И только я взял мороженое, как на дальнем конце набережной послышался пленяющий стон саксофона. И сразу захотелось бежать на его зов, окунуться в чистоту и надрыв мелодии. Раствориться в гармонии звуков‑сапфиров. Успеть до того, как погаснет последняя томная нота. Я должен успеть!

Плачет саксофон! И я плачу вместе с ним. Плачу о счастье, которого мне не надо, но которое я уже начал загребать совковой лопатой. Плачу о времени, которое так быстро ушло, и так настойчиво не торопится вернуться. Плачу о шагах, которые мне предстоит пройти. Одному плакать противно, а с саксофоном – так ничего.

Но вот смеется саксофон! И что же делать? Я смеюсь, как и он. Смеюсь над жизнью, которую получил. Над смертью, которую мне всучат, несмотря ни на что. Над людьми, над каждым и по нескольку раз. Смеюсь над книгой, которую пишу, которую напишу. Над буквами и запятыми. Пусть же он прекратит, ведь я совсем устал смеяться.

Поет саксофон! Но мне уже не запеть вместе с ним. Не о чем мне петь. Даже вот так, хором. Не придумали еще песен на мой случай. Может быть, я придумаю их сам? И буду тянуть их ворчливым баритоном. А в стенку мне станут стучать соседи.

Замолчал саксофон. Так и я помолчу. Так мало во мне тишины. Пусть ее станет чуть больше. Пусть заткнутся все, даже ты. Сверкай несломленным огнем, желай свободы и мести, но помолчи. Дай отдохнуть и от тебя. Займись пока чем‑нибудь другим. Ведь я выковал для тебя целый щит.

Ну, а чем заняться мне? По всем раскладам это должна быть женщина. Тем более, врачи рекомендуют. Скучно? Нет, не скучно. Наоборот, весело, увлекательно, крайне приятно. Понял? Понял. Точно понял? Точно, точно. Ну, тогда чего ты ждешь, Казанова? Стесняешься? Боюсь, стесняться ты тоже еще не научился.

Первые две дамы мне отказали. Впрочем, довольно вежливо. А вот с третьей у нас завязался премилый разговор на околокурортную тему. У нее были полные губы, насмешливые глаза и очаровательный вздернутый носик. Она представилась Татьяной, сотрудницей банка, любительницей крепкого кофе из Санкт‑Петербурга. Я, разумеется, был сражен в самое сердце.

Вместо кофе я предложил ей вина, и она не отказалась. Мы сидели в уютном кафе и обменивались предвкушающими взглядами. Мы ведь ждали друг друга. Не очень долго и не очень верно, но ждали. Ну вот – дождались. Что дальше? Дальше все довольно несложно, но в наших силах сделать гораздо сложнее. Так почему бы не сделать?

– Давайте, пройдемся.

– К морю?

– К морю, так к морю!

Прогулка! Это для того, чтобы не оставаться вдвоем слишком рано. Мы еще не совсем готовы. Почему? Так ведь мы же не звери. Нельзя так сразу. Но почему? Разве не хочется? Хочется. Разве нет возможности. Да сколько угодно. Ну и? Ну и все равно. Все равно все по плану. Не мешай!

Я не мешал, и мы неторопливой, аккуратной походкой шли к морю. Татьяна мило улыбалась и сверкала глазами то на меня, то на прибой. Я старался отвечать ей в такт. Пока это было еще не столь просто. Требовалась определенная практика. Хотя справлялся я, видимо, все же неплохо.

– Часто выезжаешь на море, Саша?

– Сейчас чаще, чем раньше.

– А я уже давно не была. То работа, то не с кем.

– А в этот раз с кем?

– С подругой. Но она прилетит только через два дня. Так что, пока наслаждаюсь одиночеством.

– Вернее, наслаждалась одиночеством.

– Слава богу, в мире много наслаждений.

– Не только богу.

Она негромко рассмеялась. Я ей нравился. Я был галантен, остроумен и ненавязчив. Ко мне легко прийти, а еще легче уйти от меня. То, что надо для пары солнечных дней в ожидании подруги. Так что улыбайся ей, Саня. Улыбайся, хотя бы пару дней. И, конечно же, пару ночей.

– Где будем ужинать? – я улыбнулся в ответ.

– Где‑нибудь на берегу.

– Под песни пьяных волн?

– Или еще чего‑нибудь пьяного.

– Ужин мечты!

– Тогда пусть будет шабли.

– Две бутылки.

– И крабы.

– И сигары.

– Я не курю.

– Даже ради мечты?

– Стоит подумать, но ничего не обещаю.

– Пообещай хоть что‑нибудь.

– Я буду в белом.

– Мой любимый цвет.

Она снова рассмеялась. Я ей все еще нравился. Хотя думала она сейчас о шабли и крабах. А о чем думал я? Уж точно не о крабах. Но и о женщине я тоже не думал. Не научился еще так мелко разменивать свои мысли. А стоило бы, давно уже стоило бы научиться.

Так что думай! Думай об этой женщине. О ее губах, глазах, руках, плечах и прочем. Обо всем том, что еще предстоит увидеть. Хорошо, хорошо! Уже думаю. Уже мечтаю о том, что будет после ужина. Ведь это должен быть ужин мечты. А мечта вряд ли закончится с последним глотком вина.

Мы гуляли еще пару часов. Говорили о море, книгах, фильмах, нравах. Немного о политике, немного о музыке. И совсем чуть‑чуть друг о друге. В конце концов, не для того мы встретились, чтобы лезть в чужую душу. Пусть она остается чужой, а нам достанется все остальное. Все сочное и бездушевное.

Мы расстались в тени кипариса, и оба оглянулись через несколько шагов. Очень трогательно. Отличная прелюдия ужина, который сам должен стать отличной прелюдией. Ведь ты думаешь о ней? Да, да, конечно! Как тут забудешь?

Прошло не так много времени, а я уже сидел за уютным столиком с видом на море, пил шабли и ждал Татьяну. Таню, Танечку, Танюшу. Весь день я примерно думал только о ней. Ну, может, и не только, но уж точно большую часть времени. Думать в целом было не так сложно, но вот получать от этих мыслей однозначное удовольствие… это являлось задачей совершенно иного уровня. И сегодня эту задачу решить мне так и не удалось. Вернее, удалось, но на два с плюсом.

Поэтому я пил шабли, смотрел на море и настраивался на романтику. Сегодня будет чудесный вечер и волшебная ночь. Вот насчет утра я, признаться, не полностью уверен. Но утро слишком далеко, чтобы обращать на него внимание. Так что мы забудем про утро, пусть оно само напомнит о себе.

– А где крабы?

Татьяна с улыбкой опустилась рядом со мной. Она действительно была в белом, и белое ей, безусловно, шло. Глаза горели ожиданием, губы желали вина и поцелуев. Но сначала вина.

– Крабы сейчас будут, – я налил ей шабли. – Ждали только тебя. Кстати, в белом ты неотразима.

– Спасибо, – она сделал глоток. – Поэтому я его и надела. Хотя в красном я еще лучше.

– Боюсь представить.

– Не бойся. Тебе не идет.

– А вот и крабы.

Что ж, по крайней мере, за гастрономическую составляющую ужина можно было больше не беспокоиться. Пожаловаться было решительно не на что, кроме, конечно, цен. Но о ценах будем думать другим, не столь многообещающим вечером.

– Так как насчет сигары?

– Лучше посмотрю, как ты куришь.

Я курил, а она на меня смотрела. Вот такая незамысловатая игра в откровенность. Без слов, без лишних эмоций. Но все всем понятно. Понятно, что скоро я докурю, а она продолжит смотреть. Останется попросить счет, немного пройтись по темному пляжу под колдовским светом звезд и жадно поцеловать ее губы.

И вот мы уже в моем номере. И под белым платьем я нахожу красное белье. Действительно в красном она еще лучше. А без красного? Да и без красного Танька не подвела. Впрочем, я немного выпил, могу и ошибаться.

Но сомнения явно не уместны, тем более что мы уже верхом на кровати. Долгожданная вечерняя кода. Ну, давай, Саня! Давай! Наслаждайся! Ты заслужил! И чем, интересно, я такое заслужил? Тихо! Работай телом! Ни одной мысли на лице! Ни одного намека на пренебрежение ночи. Ни одного…

– Что‑то не так?

Ну вот! Доволен?

– Все отлично! Сейчас увидишь!

Ну, слава всем, в кого мы не верим! Порази ее, удиви ее, восхити ее. Ведь все это технически не так сложно. А эмоции? Ну не все сразу. Будут и другие женщины. И не надо так вздыхать. Гораздо хуже, если это были бы мужчины. Так что тебе еще повезло. Вот такое странное сегодня лицо у Фортуны. Но все, больше не отвлекаться. Просто закончи то, что начал.

Утро. Ну и как оно тебе? Терпимо? Ведь, согласись, терпимо? Ведь можно и так? Смотри, ей вроде понравилось. По крайней мере вчера она говорила именно это. И, что важнее, говорила с нужной интонацией. Молодец! Я или она? Оба молодцы. Хотя я, наверное, все же больше. Я думаю, она бы согласилась, если бы знала все детали.

Ну ладно, а что сейчас? У нас ведь еще как минимум один день. Хватит ли меня на него. Хватит! Я думаю, даже на два бы хватило. Вот больше уже вряд ли. Хорошего понемногу.

– Доброе утро.

– Доброе, – я лучезарно улыбнулся и поцеловал Татьяну. – Позавтракаем?

– В постели?

– В постели так в постели.

– Если только через час, – она обвила мою шею руками и притянула к себе. Держись, Сашка! Надо!

Через полтора часа нам принесли относительно удачный завтрак, а еще через час Татьяна оделась и вопросительно посмотрела на меня. Что? Что я должен сказать? Рассказать? Показать? Намекнуть? Мне бы кто намекнул. Ладно, попробуем что‑нибудь до пошлости банальное.

– Какие планы на день?

– Есть предложения?

– И не одно!

Легко сказать! Не одно! А сколько? На что ты готов ради нее? Готов больше никогда ее не видеть? Готов забыть ее, как только она скроется за горизонтом? А ты ведь начал искать простые решения. Так разве не для этого все затевалось? Не только и не столько для этого. Но это удачная маска, сейчас она мне даже полезна. Но она ждет. Пора!

– Пойдем поплаваем.

– А еще?

– Сначала поплаваем.

– Мне надо зайти за купальником.

– Я буду ждать.

Через не могу через не хочу, но я ее дождался, и мы действительно пошли плавать. И что бы кто ни говорил, но это не было простым решением. Это было решением прилежного ученика, который, несмотря на солнечный день, читает скучный, но, увы, необходимый учебник. Отрывается на миг, глядит в окно на гоняющих мяч приятелей, матерится сквозь зубы, но вновь возвращается к книге. Кто знает, быть может, он даже прав.

И ведь мы не только плавали. Мы говорили, шутили, смеялись, целовались. Мы смотрели друг на друга влюбленными на миг глазами. Он сильно затянулся этот миг. Он был, как зубная боль, которая уже давно должна была прекратиться. Ведь врач уже вырвал этот проклятый зуб.

Но мы уже обедаем, и я не говорю ни слова против. Я смирился с обедом и даже не замышляю отказаться от ужина. Я образцовый участник курортного романа. И я из последних, под большой процент занятых сил держу бьющийся в истерике щит. Он дрожит и гудит, он звенит и рычит. Он жаждет вырваться, упасть и дать дорогу воющей ненависти. Меча еще нет, но вот когти отросли, словно стилеты. И мой когда‑то красивый щит давно покрыт уродливыми царапинами. Я только подготовился к очередной яростной атаке, как вдруг прозвучал он. Мой долгожданный спаситель. Телефонный звонок. Татьяна взяла трубку и посмотрела на экран.

– Подруга звонит!

Наконец‑то! Это я не ей. Это я себе. А ей?

– Как всегда слишком рано.

На лице Татьяны мелькнула извиняющаяся улыбка. Ну что вы, не стоит извиняться. Давайте обнимемся и заведем хоровод. Давайте я подарю вам живого фламинго. Назовите его моим именем и кормите исключительно крабами. А когда он загнется от такой диеты, не плачьте ни секунды.

– Вера, оказывается, прилетает уже сегодня, – Татьяна повесила трубку. – Боюсь, мне надо идти.

– Не бойся, тебе не идет.

Попрощались мы легко, без слез и проникновенных взглядов. Она дала мне номер своего телефона, а я сказал, что постараюсь позвонить. Стоило, конечно, пообещать, но не хотел я обещать невыполнимого. Скоро я снова был один.

Я стремительно дошел до своей гостиницы заперся в номере и открыл ноутбук. Я писал про человека. Такого похожего на каждого, но все же совсем другого. О том, что он должен жить и должен любить эту жизнь. И его мнение на этот счет совершенно не важно. Кто он такой, чтобы так нагло оспаривать свое счастье? Я спрошу еще раз. Кто он такой? Нет ответа…

Я тяжело вздохнул. Передо мной все так же лениво и безучастно текла река. Значит, вот так? Да, как‑то вот так все и будет. Удовлетворен? Впрочем, это явно не то слово. Очарован? Да, как‑то так. Только говорить это надо с жестким, наскальным сарказмом.

Ну что ж, в путь! В недолгий, нелегкий путь начинающего щитоносца. Выше щит, новобранец! Тебе не отсидеться в окопах. Тебе не стать генералом. А знаешь, что будет за дезертирство? По глазам вижу что знаешь. По кривой, трусливой усмешке. А значит, что? Правильно! Выше щит! Еще выше! Крепче держать! Глаза не закрывать! Шире! Шире распахнуть! И не закрывать, пока не пробьет отбой!

Меня немного шатало, но это, наверное, с похмелья. Я свернул в пустой, окаймленный серыми домами переулок и вдруг увидел себя. Я шел мне навстречу. У меня было озабоченное лицо, небритые щеки и большая коричневая сумка. Я быстро переставлял короткие ноги и точно знал, куда иду. И не было во мне ничего достойного чужого внимания.

И вдруг пробило, ударило, сокрушило. С грохотом упал щит. Молнией рванулась в мир неукротимая ненависть. Засмеялась, захохотала, заскрежетала, залязгала разорванными кандалами. Завыла, зарычала, залаяла. И не поймать, не запереть, пока сама не устанет от дикой, грешной пляски. И разум будет ловить лишь одно роковое слово. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Я ударил себя по озабоченному лицу. По небритым щекам. С силой, со злостью. И да! С лютой, безжалостной ненавистью. Я упал, выронив сумку, крестом разметав руки, в изумлении распахнув широкий рот. Зря я упал. Упавшего бить всегда легче. И я бил! За все, что стерпел. За все, что придется стерпеть. Я бил свое искривленное в ужасе лицо, свою тощую грудь, свой вялый живот. Я ненавидел себя! Только себя я сейчас и ненавидел!

Наконец я резко остановился и в последний раз взглянул на свое окровавленное, еле дышащее отражение. С прощальной печалью заново поднял испачканный в грязи щит. Пора! Вот теперь уже точно пора! Без права досрочного. Без свиданий и прогулок. Ты знаешь, что я прав. Я посмотрел на часы. Время выдвигаться на вокзал.

Через час я уже сидел на неудобном кресле и безвольно смотрел в окно. Я возвращаюсь в Москву. Возвращаюсь домой. Возвращаюсь вроде бы со щитом, но кажется, что на щите. Сегодня я предал верного друга и улыбнулся заклятому врагу. И это, конечно, временно. Только до тех пор, пока…

Клянешься? Не клянись, нечем тебе еще клясться. Разве что щитом, но не хотелось бы клясться последним. Эх, вернуть бы все чуть‑чуть назад. Но поезд уже тронулся с перрона. Ему плевать, кого он везет в своих потрепанных вагонах. Он просто проедет свой путь от завода до свалки. Как бы мне этот путь не повторить.

Война. Часть 1

И жили они, как жили в монотонном безумии дней. И, скорее всего, еще не умерли. Все!

Я захлопнул ноутбук. Наконец‑то я закончил эту чертову книгу! В последние дни Ирина с меня решительно не слезала. И в самом плохом смысле этого слова. А мне так не хотелось писать. Хотелось превратиться в районного Обломова и посвятить все свое время бессмысленному безделью. Отгородиться этим бездельем от всех настойчиво предлагаемых благ и тревог мира. От всего того, что я должен, хочу и могу. От всего, на что я, вероятно, согласен.

Но Ирина не слезала, и я писал. И вот, как ни странно, написал и даже частично отредактировал написанное. Не буду судить о том, что в итоге получилось. По сути это даже не мое дело. Пусть судят те, кто станет читать эту будущую макулатуру. Я не стану. Начитался!

Не дожидаясь очередного напоминания, я направил Ирине письмо с рукописью и кратким синопсисом. Теперь стоило немного выпить и посидеть возле открытого окна. Стоило хотя бы поиграть в Обломова, раз уж мне так настойчиво не дают им стать. Теперь у меня хотя бы была возможность для игр.

С того момента, как я поставил щит, стало действительно немного легче. Это – с одной стороны. А с другой, – за эту выстраданную легкость было очень стыдно. Не проходило дурацкое, абсолютно неуместное ощущение предательства.

И ведь решение мое было, несомненно, верно и оправданно. Любое другое неминуемо бросило бы в скорую и жестокую схватку, которую я бы, разумеется, проиграл. И боюсь, что, проиграв, подняться бы уже не смог. В смысле – подняться тем, кем был. А вот кем бы я поднялся? Об этом не хотелось ни знать, ни думать.

Впрочем, мне и так не узнать и не придумать. Кто я теперь? Еще один. Еще один случайно получившийся человек. Человечек. Человечишка. Брошен к бесконечной пирамиде желаний, стремлений, знаний. И ведь что характерно, – брошен далеко не к подножию. Брошен уже на ступени. И теперь быстрей! Быстрей передвигать суетящимися ножками! Быстрей бежать наверх! Падать, скатываться, давать дорогу могучим и дерзким.

На мгновение замедлить бег, оглянуться по сторонам. Вот они все! Жалкие и великие, грешные и праведные, глупые и мудрые. Такие разные, но словно калька друг с друга. И каждый жаждет достичь вожделенной вершины. Но дело ведь совсем не в вершине. Дело в том, что, кроме этой вершины, бежать некуда. Так много дорог, но лишь один выбор. Мой выбор! Беги, Сашка, беги!

И вот, в самом разгаре упоенного самокопания неожиданно позвонил Перелесов и предложил сходить в театр. Причем, зная вкусы поэта, можно было предсказать, что спектакль мне категорически не понравится. По крайней мере, в последний раз это оказалось нечто наполненное философскими воззрениями ежа. Старого, слюнявого ежа. При этом на мои попытки высказаться по данному поводу Мечеслав тогда заметил, что мнение всяких прозаиков, с учетом ограниченности их мышления, его совершенно не интересует. Тем более, что прозаики могут понимать в современном театре?

Однако, несмотря на все против, я согласился составить ему компанию. По крайней мере, это была возможность боем проверить мою новую социальную позицию. К тому же надо ведь как‑то отметить завершение романа.

Встретились мы за час до представления, в небольшом, расположенном неподалеку от театра кабачке. Когда я вошел, Мечеслав уже просил повторить ему коньяк. Начало вечера было до боли консервативно.

– Привет театралам! – я сел напротив поэта.

– Здравствуй, Шура! – Перелесов мягко пожал мне руку. – Коньяку?

– Пожалуй, – я без лишних раздумий заказал сто французского. – Так расскажешь наконец, на что идем?

– Это удивительная история страсти, безумия, отчаяния и наслаждения! – пропел Мечеслав и с откровенной иронией подмигнул мне хитрым глазом.

– Понятно… – я залил коньяком ожидаемую горечь его слов.

– Не дрейфь, Шура! Ты же знаешь, на полный провал я бы не пошел!

– Не знаю.

– Значит, узнаешь, – поэт заговорщицки ухмыльнулся. – В крайнем случае, будет повод посмеяться.

– Что‑то слишком много снисхождения. Сам‑то, зачем идешь?

– Я обещал.

– Прима‑балерине?

– Режиссеру, – он соорудил вдохновенное лицо. – Режиссеру с глазами, подобными лунным морям. Такими же далекими и загадочными.

– Тогда коньяк с тебя.

– Как это мелочно, Шура!

– Пусть будет много коньяка. Целые лунные моря!

– Прошу не забывать, кто здесь поэт!

Когда мы вошли в театральный зал, он был уже наполовину полон. Небольшую сцену заливал дешевый зеленый свет. Простой до тоски занавес навевал гнетущие мысли о колхозной самодеятельности. Собравшаяся публика оставляла ощущение легкой тревоги и духовного голода. Даже коньяк почти не помогал.

– Сколько идет? – спросил я у беззаботно глядящего по сторонам поэта.

– Часа три.

– С антрактом?

– Возможно.

– Тогда я, возможно, не засну.

– На таких стульях? Не заснешь даже под лекцию о разновидностях крыжовника.

Я присмотрелся к стульям. Никогда еще поэзия не была так верна и конкретна.

Пятый ряд, девятое место. Я сел и оказался рядом с некой темноволосой дамой. Она коснулась меня равнодушным взглядом и снова обратилась к сцене. Ответил я ей на это полной взаимностью.

– Если станет совсем плохо… терпи! Помни, рядом с женщиной сила мужчины в его терпении.

– При чем здесь женщины?

– Лунные моря, Шура! Лунные моря!

– Не мне в них купаться.

– Вот именно. Значит, можешь и потерпеть. Тебе терпеть меньше.

Мне было что сказать и по этому поводу, но тут свет окончательно погас и занавес пришел в движение. Под унылую органную музыку на сцене начали появляться актеры. Было их немного, и лица их были трагичны, как чеснок. В роли декораций предлагались пара лестниц и несколько стульев. Как по мне, то откровенно не хватало табуретки и садового умывальника.

Спектакль начался резко, без преамбулы. Минут пять я изумленно смотрел на сцену, а потом стал смотреть по сторонам. Справа Мечеслав категорично не отрывался от действа. Мой осуждающий взгляд он предпочел не замечать. Слева я также не нашел поддержки. Моя соседка внимательно наблюдала за игрой, хотя в глазах ее то и дело вспыхивала насмешка. Как минимум в одном глазе. За второй поручиться мне было довольно сложно.

Я вздохнул, собрался и снова превратился в зрителя. И как справедливый зритель не могу не отметить, что представление обладало определенной привлекательностью. Но эту несчастную привлекательность надо было разыскивать с факелами, собаками и верой в дрожащем сердце. В любом ином случае разглядеть ее за забором из скуки и тривиальности не представлялось никакой возможности.

Антракт нашел меня на грани духовного изнеможения. Впрочем, не трудно было заметить, что не только меня. Людям явно хотелось смены обстановки. Даже Мечеслав, несмотря на все свои резоны, подскочил достаточно резко.

– В буфет, Шура! – провозгласил он, глядя на меня серьезными, сосредоточенными глазами. – Пора уже выпить за негаснущий гений русского театра!

– И не закусывать.

– К делу!

В буфете, в отличие от зрительного зала, было очень оживленно и весело. Люди смеялись, с аппетитом ели бутерброды с красной рыбой, запивая их коньяком и шампанским. Даже немалая очередь не портила общего праздника. Возможно, удастся задержаться здесь на время второго акта.

– По сто пятьдесят и к черту бутерброды!

– Тогда – шоколадку!

Я встал в очередь и к легкому удивлению обнаружил возле себя мою соседку по партеру. Почти десять секунд я довольно нескромно разглядывал ее. Она была, безусловно, красива. Но странной, нездешней красотой. Красотой манящей в бездны ведьмы. Красотой бегущего по лесу волка. Дикая, опасная, желанная. Такие женщины никогда не отзовутся добром в вашем сердце. Разве что проклятием. Проклятием, которого жаждешь, словно грозы в душном июле.

Высокая, длинные черные волосы. Темные, жестокие глаза. Решительно очерченные губы. Изящная, бледная, порочная. Вершина поэтического декаданса. Вершина, с которой так легко сорваться и падать, падать, падать.

– Позвольте вас угостить, – неожиданно вырвалось у меня.

Я удостоился уже знакомого насмешливого взгляда. Она задумчиво почти улыбнулась и чуть заметно наклонила голову.

– Шампанского, – проговорила она глубоким, бархатным голосом. – Два бокала!

– Отличное решение!

– Я буду у столика.

Я с возрастающим интересом следил, как моя очаровательная незнакомка плавно скользила сквозь оживленную толпу. Откуда столько неуместного интереса? Ведь это всего лишь женщина. Да, красивая! Да, эффектная! Но ведь ничего выше этого. И да, я, разумеется, помню свою игру, но стоит ли настолько вживаться в роль? С другой стороны, мне ли бояться человеческих ошибок?

– Что, Шура, лунные моря?

Рядом тихо возник Перелесов с бокалом коньяка. Он смотрел на меня со смесью восторга и сострадания.

– Не уверен, – я отобрал у него коньяк. – Но лунность сегодняшних морей напрямую зависит от альтернатив.

– От каких альтернатив? – Мечеслав вернул уполовиненный коньяк обратно.

– В том то и дело, что альтернатив не разглядеть. Облачно.

– Сквозь тучи, гром и гнев богов Взлечу. С чего так хмур, Юпитер? Венера, зайка, прошепчите.

Не слышно ль марсовых шагов?

– И тебе приятного вечера.

Я обернулся к буфету. Подошла моя очередь. И вскоре я уже стоял рядом со своей потенциальной дамой.

– Александр! – я аккуратно поставил на столик шампанское (два бокала).

– Ольга.

– Крайне рад встрече.

– С чего бы? – она артистично выгнула бровь.

– Просто не хотелось пить в одиночестве.

– Какой вы нежный.

– Как крем‑брюле.

– Чем еще очаруете? – Она поставила на стол первый пустой бокал.

– Могу изобразить пьяную морскую свинку или развеселого бобра. На ваш выбор.

– Богатый выбор.

– Не бывает маленьких ролей.

– Даже сегодня?

– Значит, вам тоже нравится представление?

– Тоже – это чуть сильно сказано.

– Ноу нас еще есть шанс спасти вечер.

– Неужели я похожа на женщину которую надо спасать?

– Неужели я похож на мужчину которого волнует мнение женщины по этому вопросу?

– На кого мы с вами только ни похожи…

– А ведь я практически трезв.

– А вот у меня закончилось шампанское.

– Взять вам еще?

– Не здесь.

Через пять минут мы вышли из театра. Я задумчиво смотрел на свою нежданную спутницу. Куда приведет меня эта женщина? В постель? Что ж, – меньшее из зол. Какое же станет большим? Дорога к сердцу женщины? Зачем мне ее сердце? Хватит и того, что я увижу в постели.

– Так, чем займемся? – я окинул взглядом похожий на юного Нарцисса вечер.

– Чем‑нибудь волшебным?

– Украдем пару звезд?

– Это высшее волшебство. А я только на шестой ступени. Украдем мне туфли!

– Если не ошибаюсь, за это волшебство полагается заточение в темницу.

– Да, видимо, этот мир не создан для волшебства…

А так бы хотелось! Так бы хотелось немного простого, самого крохотного волшебства! И чтобы цветы цвели зимой! И чтобы все девушки вечно были прекрасны! И чтобы не болеть лет хотя бы до пятидесяти! И чтобы от рождения уметь играть на виолончели! Или, может быть, на флейте!

Но нет волшебства. И сколько ни мечтай, ни прикрывай очарованные глаза, не будет за окном ни фей, ни драконов. И летать мы сможем только вниз, и у Деда Мороза снова не хватит на всех подарков.

– И все же пойдем, поищем! – в голосе Ольги послышалось веселье азарта.

– Волшебство?

– Все остальное уже давно найдено.

Ольга бросила на меня очередной насмешливый взгляд и негромко застучала каблуками об асфальт. Мне оставалось лишь последовать за ней. Вечер все больше начинал походить на опасную шутку. Впрочем, довольно остроумную. Я шел за женщиной, и на мне не было поводка. Я невольно провел рукой по шее. Да, не было. Но долго ли его надеть?

Однако, несмотря на сто слоев масок, оставалась уверенность, что мне нетрудно будет сорвать даже самый тугой поводок. Что ж, значит, я ничем не рискую. Значит, эта женщина лишь очередная ненужная встреча. А в чем пленительность ненужных встреч? А в том, что их так легко превратить в желанные расставания. Так, может, сейчас? Или все‑таки позже? Позже! Решено!

– Оля… – начал я.

– Ольга, – несколько резко прервала она.

– Ольга, – я покорно наклонил голову. – Чем занимаетесь в перерывах между волшебством и театром?

– Ну что вы сразу лезете мне в душу! – в ее глазах мелькнула кошачья злость. – Чем вы занимаетесь? Чем вы живете? Расскажите мне все свои тайны! Не буду я с вами делиться своей жизнью! Да и ваша мне ни к чему! Лучше купите сигарет и не обожгите зажигалкой!

Я с осторожностью прикурил ей сигарету. Ольга глубоко затянулась и посмотрела на меня. И, разумеется, со все той же насмешкой. Над чем она смеялась, хотелось бы мне знать? Надо мной? Или над нами? Или над каждым?

– К ангелам вашу жизнь! – я нагло посмотрел ей в глаза. – Лучше расскажите про свой смех!

– А что с ним не так?

– В нем мало смеха.

– А чего же в нем много?

– Много ночи, много звезд. Звезд, которых никогда не видно.

– Может, тогда не стоит и всматриваться?

– Может, конечно, и не стоит, но ведь именно они самые прекрасные звезды этой весны. Так что с того, что их никак не увидеть?

– И правда, что с того?

– Значит, опять не расскажете?

– Только не плачьте!

– Только ради себя самого!

Какое‑то время мы молча шли по шумящей, раскрашенной в тлеющие угли улице. Я думал о звездах. Близких звездах моих далеких дней. Интересно, о чем думала она? Хотя гораздо интереснее, откуда во мне этот нездоровый интерес. Какой мне резон до ее мыслей? Почему я все еще иду с ней рядом? Щит? Не слишком ли легко я принимаю этот довод?

– А вы бы хотели летать? – Ольга метнула в мою сторону хитрый взгляд.

– В рамках волшебства?

– Безусловно.

– Да, конечно, хотел бы, – ведь кто из людей не хочет летать?

– Но готовы ли вы заплатить за это назначенную цену?

– Назначенную кем?

– Великим левитатором! Какая разница? Так готовы?

– Готов отдать свои часы и пару запонок.

– По‑моему, не слишком достойная цена.

– Предложите иную.

– У вас вырастет клюв!

– Как у орла?

– Как у дятла, если для вас принципиален орнитологический вид.

Я неуверенно усмехнулся. Никогда не думал, что между орлом и дятлом столь несущественная разница. Между орлом и дятлом! Вот из чего мне сегодня приходится выбирать!

– Но я ведь все равно буду нравиться женщинам?

– Только тем, которые не любят целоваться.

– А вы любите?

– Бывает. Под шампанское.

– Тогда давайте сойдемся на другой цене.

– Хорошо! Вместо клюва возьмите себе презрение. Вы думали, что вам будут рукоплескать, но в итоге станете изгоем.

– Странный эффект.

– Не вы назначаете цену.

Я невольно задумался. Еще несколько недель назад я бы с легкостью согласился на эту цену. Так, что изменилось. А изменилось то, что я признал свое стратегическое поражение. Не окончательное, смею надеяться, но довольно очевидное. Изгои этому миру не нужны. У них заведомо нет шансов. Зачем нужны крылья, когда тебе некуда лететь? Я усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– И снова не думаю…

– Похоже, вы не очень хотите летать.

– Как ни странно, похоже именно на это.

– Обратная сторона волшебства, – девушка горько усмехнулась. – Мы готовы его желать, мечтать о нем. Но платить за него мы не хотим даже в мыслях.

– А вы сами? – я не без страсти посмотрел на надменный профиль. – Вы сами заплатили бы? Забрали бы клюв или презрение? Или третью ногу? Сломанный разум? Мгновенную старость?

– Не знаю, – она впервые улыбнулась широко, искренне. – Иногда кажется, что да. А потом я просыпаюсь и иду в душ.

– Значит, остаемся при своих?

– Вам бы этого хотелось? – кажется, она была разочарована.

– Мне бы хотелось выпить.

– Мне тоже.

Вот так, как правило, и заканчиваются волшебные истории большого города. Они заканчиваются примирением. Примирением с миром, в котором нет волшебства. Мы с пониманием простимся с грезой и с мужеством станем встречать новый день. Но мы, как всегда, вернемся. Ведь, правда, Оля?

Внезапно глаза Ольги волнительно вспыхнули.

– Туда! Скорей! – Ольга потянула меня в подернутый сумерками переулок. – Кажется, я его видела!

– Волшебство?

– Оно махало мне окровавленной рукой!

– Хотите узнать, чья это кровь?

– Хочу ее слизать. И попросить еще!

– У вас изысканный вкус.

– И восхитительный цвет!

– Цвет влюбленного огня.

Но она уже не слушала меня. Она бежала за волшебством. За каким, к ангелам, волшебством? Что, вообще, происходит? И самое главное, – почему я в этом участвую? Потому что я мужчина? И как мужчина я делаю то, что хочет она, чтобы потом она делала то, что захочу я? Пусть будет так. Удобный вариант. Вариант природы, к которой я столь лоялен в последнее время.

Мы стремительно ворвались в бледно‑серый переулок. Волшебство уже скрылось от наших вожделеющих глаз. Возможно, забежало в один из дворов или залезло в канализационный люк. Много путей отхода у волшебства. Если это, конечно, настоящее волшебство. Но наше – оно ведь наверняка настоящее. Ведь мы умные, образованные люди и всегда можем отличить подлинное волшебство от неумелых подделок.

– Спряталось? – я искоса посмотрел на Ольгу.

– А вдруг, оно за нашими спинами? – девушка сотворила испуганно‑восхищенное лицо.

Я посмотрел ей за спину.

– Вроде чисто.

– За собой тоже посмотрите.

Я послушно повертелся вокруг своей оси.

– Ну как?

– Как обычно. Может, вам показалось?

– Так не хочется в это верить.

– Но так просто верить в то, чего хочется.

– Вот именно. – Ольга резко кивнула. – Пошли дальше!

И мы пошли дальше. Похоже, я слишком рано стал сомневаться в своей спутнице. Она явно не первый раз искала волшебство и привыкла раз за разом проигрывать бои, бесстрашно продолжая свою незаметную миру войну. А я ее свежий флигель‑адъютант? Скачите на правый фланг, голубчик! Приказ передать любой ценой! Да‑да, конечно! Уже в седле! Рвет удила мой верный конь‑огонь!

– Что примолкли?

– Очарован вашей целеустремленностью.

– Смотрите не очнитесь! Я еще толком и не начинала.

– Весь в нетерпении.

– И я!

Мы проскочили короткий переулок и вышли на предельно безволшебную улицу. Безволшебность остро чувствовалась во всем. И в пронзающем молодую тьму свете подержанных фар. И в глухом рокоте предпоследнего трамвая. И в ярком, восторженном свете глупых фонарей.

– Мы хотели выпить, – я перевел взгляд на ближайший магазин. И вот он, кстати, ничуть не терял от своей безволшебности.

– Шампанского! Как договаривались, – Ольга остановилась и рассеяно посмотрела мимо меня.

Я зашел в магазин и без лишней суеты выбрал пару бутылок умеренно недорогого шампанского. Я продолжал идти за этой женщиной, как за какой‑то смутной идеей. Я так и не решил, что должно ждать меня в конце нашей общей дороги. Только ли очевидное? Или найдется место еще для чего‑то? А я бы хотел, чтобы это место все‑таки нашлось? Или меня удовлетворит шампанское и все, что к нему прилагается? Тебе не хочется отвечать? Ты не поверишь ответу? Но какому именно?

Пробка стремительно унеслась в темное небо. Время бокалов прошло, и я сделал большой глоток из бутылки. Напротив аналогичной мистерией занималась Ольга. Игристые струйки маняще бежали по ее щекам. И с каждым глотком мы все внимательнее смотрели в наши пьяные глаза.

И вдруг завыли, зарычали, сорвались с грехов‑цепей губы‑звери. Лютые, алые набросились друг на друга. Разорвать! Искусать! Загрызть! Злые, голодные, падшие. Вцепиться! Не разжимать клыков!

Не увернуться! Не погасить пожары! До крови, до боли истерзались, измучились, отпрыгнули на мгновение жадно плача. И опять, раз за разом с яростью, с алчностью душить и обжигать, казнить и каяться.

– Многие нашли бы в этом потерянное волшебство, – Ольга отстранилась и снова припала к шампанскому.

– Вы нет?

– Мне уже не пятнадцать.

– Разве дело в годах?

– Дело в том, как прошли эти годы.

– Я не о том. Не слишком ли многого мы хотим от волшебства?

– На то оно и волшебство. Хотели бы меньше, назвали бы иначе.

– Хотим того, чего нет, – я уже не слышал ее. – Хотим быть лучше, чем это возможно. Богаче, сильнее, умнее, удачливее. Хотим поймать невиданное, неслыханное, непознанное. Жадными руками сломать ему шею и есть его. Рвать крепкими зубами, глотать, не прожевывая. И вот мы уже другие. Вот мы уже парим над миром. Но постойте! Ведь это все неправда! Но где сегодня достанешь правдивое волшебство? А где его доставали вчера? А завтра? Где мне найти его завтра? Честное, веселое, румяное, всесильное! Завтра я надену свой лучший галстук, куплю букет желтых роз и поскачу на рандеву. Или нет! Лучше допью кофе и хмуро уставлюсь в окно.

– Я теряю нить, Саша, – Ольга с легким беспокойством выгнула бровь.

– Так, может, мы не то хотим? Не то, что нам нужно? Может, нам нужно совсем иное волшебство? Серое, некрасивое, человеческое?

– Почему – раз человеческое, то сразу некрасивое?

– Потому, что у волшебства свои стандарты красоты. И мы, конечно, стремимся к ним, но можем достичь лишь своих!

– Скучно мечтать о человеке.

– И мы мечтаем о боге?

– Да, пускай о боге.

– Но бог не хочет становиться человеком!

– В этом он, вероятно, прав.

– Но нам ведь плевать!

– Лично мне плевать. Разве тебе нет?

Я засмеялся. Громко, пьяно, неприятно. Нет! Конечно, нет! Но как это сказать? Как сказать то, чего все равно не услышат? Зачем это говорить? Зачем об этом думать, раз за разом убеждаясь в бессилии мыслей. Мне осталось только смеяться. Еще несколько жалких секунд.

– Выпей, Саша, – Ольга стукнула своей бутылкой о мою. – Выпей и скажи мне что‑нибудь приятное. Я все‑таки женщина, а не философский клуб.

– У тебя вкусные губы.

– Как клубника?

– Как гаванский табак.

– И ты ведь в курсе, что потухшую сигару заново не разжигают?

Нам быстро надоело волшебство. Нам яростно хотелось земной, порочной страсти. И мы взяли ее легко и жадно. Захлебываясь шампанским и поцелуями, обрывая тишину и пуговицы, смеясь и задыхаясь, мечтая и тут же получая свои мечты. Не отпуская и вновь не отпуская друг друга из тесного, безумного мира ее гаванских губ, моих алчных рук, нашего ночного восторга.

– В целом неплохая замена волшебству, – Ольга медленно крутила в руках пустую бутылку.

– Приму за комплимент.

– Знаешь, чего не хватает?

– Времени?

– Дождя…

– Еще довольно прохладно…

– А уже хочется дождя.

– Хорошо, что наши желания не всегда выполняются.

– Хорошо, что это никак не влияет на желание.

Мы недолго молчали, укрываясь похотливо мурлычущей тьмой.

– Вызови мне такси, – Ольга затянулась сигаретой и дождалась штатного «вызов принят». – Позвони мне, Саша, – она продиктовала номер. – Пригласи туда, где я хочу быть.

– Туда, где дождь?

– Туда, где я сама стану дождем.

Через десять минут подъехало такси и увезло мою дождливую женщину в темноту ночного города. А со мной остались пустые бутылки, легкий запах дорогих духов и странное чувство удовлетворения. Удовлетворения, впервые возникшего после того, как я стал тем, кем стал.

Нервная дрожь пробежал по моему расслабленному телу. Спокойно! Не будем впадать в панику раньше означенного срока! Я все‑таки пьян. Я все‑таки мужчина. Оправдания слабые, но других у меня нет, и сегодня мне их не придумать. Вновь отложим все на завтра! Такси! Скорее! Мне к Морфею!

Война. Часть 2

Заснул я быстро, а просыпался медленно, с трудом вырываясь из хоровода несообразностей.

Я чувствовал, что что‑то не так. И я знал, из‑за кого. Да! Из‑за нее! Но что в ней? Я уже спрашивал. И с тех пор я не стал знать больше. Но я хотел бы узнать? Опасный вопрос. Но ответ даст мне определенность. Определенность, которая расширит зрачки моих усталых глаз.

Эх, Саша, Саша! Неужели ты влюбился? Влюбился? Не беда! Влюбленность пройдет, как летний вечер, а наутро уже будет зима. И снова станет хорошо. Ну, а пока потерпим? Немного? Да что я тебя упрашиваю! Будешь терпеть! Через не хочу, через не могу, через не умею. И ты ей позвонишь! И сделаешь все, на что способна человеческая слабость.

Но не сейчас? Нет, не сейчас, она еще спит. Позвони завтра. Или послезавтра. Позвони и пригласи на что‑нибудь дождливое. Как будто я хоть что‑то понимаю в дожде.

Интересно, что там с книгой? Ясно, что Ирина еще толком даже не вчиталась, но уже интересно. Я все же несколько честолюбив. Сомнительный для писателя грех, но он заставляет волноваться о том, что пишешь. С одной стороны, это положительно сказывается на качестве материала. С другой, – не дает порой написать так, как хочется. Вместо этого пишешь так, как надо написать.

И еще встает вопрос о той роли, что сыграет написанное тобой. Что увидят они за забором из отточенных фраз? Что найдут в дебрях волнующих слов? А что вообще находят в слове? Размышление? Развлечение? Истину? Как всегда, всего понемногу. В одном и том же так легко найти и цель, и бесцельность.

И пусть не оскорбит тебя, автор, равнодушие или даже презрение к твоему слову. Пусть обрадует тебя уже то, что слово твое услышали. Тут же забыли? Пускай! Что тебе время? Сейчас или через полгода. Какая, в сущности, разница? Слава? Ах, ты жаждешь славы! Но это ведь зависит совсем не от тебя. Только от них. И разве угадать, что им понравится в этот раз?

Я не желал гадать. Я желал говорить, писать. Я желал брать словом там, где нельзя было взять делом. Но есть ли что‑то ярче и требовательнее наших желаний? Хочу! И пусть пропадет последняя надежда, я совсем не перестану хотеть. Хочу! Пусть сторонятся дураки‑аргументы, призывающие отправить мои драгоценные желания по этапу. Я хочу! Я не могу? Какие мелочи! Разве стоит сейчас мелочиться?

Я пил крепкий, сдобренный цитрусовыми чай и медленно, ломая и дробя, отказывался от своих желаний, которые вышли далеко за рамки не всегда остроумных слов. Чай закончился, но желания и не думали кончаться, поэтому мне пришлось заварить новый. Что и говорить, беспрецедентно насыщенный день.

Ирина позвонила на следующее утро и благосклонно заявила, что мой роман отнюдь не безнадежен. Однако, как всегда, у нее нашлись определенные сомнения в ряде моментов. Я в свою очередь, как всегда, не желал ничего переписывать.

В этом безжалостном споре мы провели большую часть дня, изредка прерываясь на потребности бесстрастных мгновений. В итоге я был сражен залпом сугубо профессиональных аргументов. Наскоро перевязав средней тяжести раны, я принялся за работу.

А через пару часов, устав от переделки себя самого, я взял телефон и твердой рукой набрал номер Ольги. Два‑три‑четыре гудка, и вот он! Голос, который я отныне стану считать опаснейшим голосом этого мира.

– Я слушаю…

– Добрый день, Ольга! Это Александр.

– Привет, Саша! Неужели где‑то пройдет дождь?

– Не исключаю. И, может быть, даже завтра.

– Завтра мне удобно.

– Тогда до завтра! – я назвал ей место и время.

– Вся в нетерпении! – сказала она скучным голосом. – До завтра!

До завтра! А сегодня недоделанная литература и недобитые терзания. Все‑таки не слишком это удобно. Раз до завтра, два до завтра. А сегодня чем хуже. Не все готовы? Как будто завтра будут готовы все и даже больше. Хотя, возможно, я чересчур субъективен. Недобрый знак.

Мы встретились на оживленной улице, возле небольшого, но выразительного памятника. Ольга опоздала на пятнадцать минут, но, судя по выражению ее лица, это я пришел раньше. В ее глазах, походке и усмешке сверкал невысказанный вопрос. В ответ я поцеловал ей руку и мило улыбнулся.

– Восхитительно выглядишь!

– Жаль, ты не видел меня вчера утром.

– Перенесем мой взгляд на завтра?

– Я бы, может, и согласилась, но завтра слишком зависит от сегодня. Так чем удивишь, Саша?

– Здесь недалеко.

Шаг, другой. Взгляд, улыбка, пять желаний. Я не ослышался? Мы уже планировали завтрашний день? По крайней мере, завтрашнее утро. Надеюсь, это так и останется крайней мерой. Но ты ведь жаждешь его, Саня? Этого утра? Ты уже представляешь, как откроешь глаза и увидишь рядом ее. Теперь хоть не просыпайся! А если уж проснулся, то не открывай свои трусливые глазки.

– Так куда мы все‑таки идем? – Ольга с подозрением осматривала тесный переулок.

– В баню.

– Шутишь?

– Отнюдь!

– У нас второе свидание, и ты ведешь меня в баню? – голос Ольги был не столько возмущен, сколько изумлен.

– Именно, – я старался держаться твердо.

– А тебе не приходило в голову, что я не такая?

– Я тоже не такой, но баня‑то здесь при чем?

– Стараешься быть оригинальным?

– Как‑то само собой получается.

Метров десять мы прошли молча.

– Русская? На дровах?

– Разумеется, – я с невольным уважением посмотрел на свою спутницу.

– Удивил! – Ольга усмехнулась. – Мне нравится.

Баня была надежная, многократно проверенная. Даже Безладов, весьма чуткий в вопросах пара, отзывался о ней исключительно с положительной стороны. Место, где прячется добро, говорил он, лениво подливая на камни чуть сдобренную пивом воду и глубоко вдыхая вкусный хлебный аромат.

Добро, не добро, но когда садишься на крепкую лавку и на плечи наваливается тяжелый, колючий жар, когда дубовый веник весело и безжалостно лупит тебя по спине, когда опрокидываешь на себя кадку ледяной воды и в опустошенной неге идешь сдувать пену с золотобокой кружки, то кажется, что вот и наступило счастье! Через пару часов оно, конечно, уйдет вихляющей походкой, но пока – все твое без остатка.

Так что, забудь про все, что странным образом еще не забыто, и поддай жару! И садись‑ка ты поближе к печке. С ногами залезай на верхнюю полку. Заройся лицом в душистый веник. Ахай, охай и подвывай. Почувствуй, как уходят из тебя суета и забота. Почувствовал? Тогда подлей еще. Пусть до боли кусает жаркий жар. Пусть трещат дрова в щедром огне. Пусть заливает глаза густой пот!. Пусть… хотя нет. На первый раз хватит. Теперь можно и по пиву.

Ольга была явно довольна. С лица девушки не сходила манящая полуулыбка. Она жадно пила пиво и с детской непосредственностью рассматривала меня в пушистом полотенце.

– Давно не была в бане, – Ольга с сожалением опустила кружку.

– А я давно не был в бане с женщиной.

– Надеюсь достаточно давно?

– Еще при Николае Александровиче.

– Это ты про возраст тех женщин?

Я принял отчасти оскорбленный вид.

– Судя по тебе, я все же немного разбираюсь в женщинах.

– Не рановато ли судить по мне, Саша? – Ольга посмотрела на меня глазами опытной ведьмы.

– Лучше рано, чем никогда.

– Порой лучше никогда, чем когда‑то.

– Трагичный у тебя взгляд на битву полов.

– Взгляд со стороны.

– Разве можно здесь оставаться в стороне? – я поддался легкому удивлению. – На эту войну пожизненный призыв с трехлетнего возраста.

– Считай меня дезертиром.

– Но почему ты тогда сейчас со мной?

Неправильный, кстати, вопрос. Почему я с ней?

Гораздо более интересная загадка.

– А я не с тобой, – глаза ведьмы блеснули. – Просто встретились.

Вот ведь стерва! То есть я, ломая все свои нерушимые принципы, с ней, а она, значит, не со мной! Просто, значит, встретились! Так, может, это мне сигнал, что пора с этой встречи бежать во всю бескрылую прыть? Или лучше взять тактическую паузу, и она сама убежит? Или как? Или никак? Да, в упомянутой битве полов я еще даже не ефрейтор. Хотя, судя по общему фону, там никто еще не ефрейтор.

– Ну, тогда за встречу! – я поднял кружку.

Когда нам нечего сказать, мы стараемся сделать вид, что нам и не слишком хотелось говорить.

Ольга молча ответила на мой немудреный тост и закурила. Она думала, что может легко уйти. Так же, как и я. И именно поэтому так же, как и я, не уходила. Но она всегда была наготове. Время на ее стороне. Пока на ее.

– Ты ведь тоже не в строю, Саша, – девушка насмешливо смотрела на меня сквозь дым. – Только почему‑то не хочешь этого признавать.

Я невольно усмехнулся. Знала бы она, почему я не хочу признавать подобного. Хоть чуть‑чуть знала бы. И глазки бы сразу потухли, и улыбка застыла, как трещинка во льду. И стала бы она вся тихая и смирная, как одинокая березка хмурым ноябрем.

Но ты не беспокойся, Оля. Я тебе ничего не скажу. Я и себе не скажу. Очень мне, понимаешь, не хочется проверять, насколько прочен мой щит. Лучше сразу согласиться, что прочен он, увы, недостаточно.

– Слишком у тебя все просто, – теперь уже я позволил себе насмешку. – Это ведь изрядное заблуждение, что лишь ты определяешь свои духовные, эмоциональные или, если хочешь, романтические связи. Причем определяешь твердо и заранее. Это остальные пусть мучаются, переживают, ночей не спят. А я‑то могу себе позволить оставаться выше всех этих сентиментальных глупостей. Над схваткой, там, где орлы вдруг заденут гневным крылом. Так, Ольга?

– Тебе в это сложно поверить?

– При чем здесь вера? Человеку нужен другой человек! Он ему не просто нужен, он для него критичен. Весь этот мир основан на социальных связях. Эволюция человека – это, по сути, эволюция его социальных связей. И первая из них – связь между нами и такими, как мы. И ты можешь делать вид, что она для тебя ничего не значит. Но мы ведь говорим не про одну встречу, мы говорим про жизнь. Жизнь, в которой много встреч, в том числе и тех, которые сделают тебя счастливой. Ты можешь отрицать это, но не желать этого ты не можешь!

– Откуда ты знаешь, что я могу?

– Я знаю, что каждый из нас может совсем немного. Ровно столько, сколько позволят ему остальные. Кому как повезет с соседями.

– Мне, похоже, сегодня повезло, – Ольга потушила сигарету. – Ты хорошо говоришь, Саша. Уверенно. Ты точно знаешь кто, что и как. Ты говоришь мне, что я такая же, как и все. И ты, конечно, прав. Но не говори мне больше такого, Саша! Я не хочу слышать этого дерьма! Я хочу совершенно другого. Хочу совершенно обратного. И лишать меня этого далеко не в твоих интересах.

Я с пониманием улыбнулся. Как там у классика? Ты женщина, и этим ты права![1] И ведь есть что‑то в этой правде от женщины. Или, скорее, есть в женщине, невзирая на правду. Все, все меня здесь путают. Путают умело, со знанием дела. С чувством, с толком, с расстановкой. Но руки коротки! Не отросли еще ручонки дотянуться, добраться до меня. Защипать, защекотать, задергать. А как отрастут, так найдется, чем их укоротить. Найдется? Одно из двух.

– Тогда в парную?

– Уже теплее.

– Неплохой каламбур.

– Получше твоих.

– Я разве говорил каламбуры?

– Возможно, стоило.

В парной действительно оказалось гораздо комфортней. Я глубоко вдохнул через нос обжигающий воздух и на несколько секунд сжал руку Ольги. Она легко улыбнулась. Она не обижалась. Она была умней абстрактных обид. Но, вероятно, тем острее чувствовала обиды конкретные.

– Ты ведь тоже эгоист, Саша. Ты должен хорошо меня понимать.

– Все мы эгоисты. Странно, что для многих это практически смертный грех. Причем грех – лишь чужой эгоизм, но не его собственный. Свой родной он назовет совсем другим, по возможности красивым словом.

– Тлетворное влияние твоего любимого социума.

– Вечная борьба тебя и их.

– В том‑то и дело, что не вечная. Вечность у них. У тебя лишь выданный срок.

– Завидуешь?

– Кому?

Тебе есть что ответить? Как ответить человеку? Как рассказать о великом противостоянии эгоцентрики и социума. Противостоянии, в котором ни одна сторона не способна одержать абсолютной победы. Противостоянии, которое чаще всего мы просто не замечаем. Не замечаем побед и поражений, атак и отступлений, трофеев и контузий. Может, так и надо ответить? Но она ведь уже сказала, что не хочет слушать этого дерьма. Ну, раз нет, значит, нет.

– Плеснуть водички?

– Только немного.

Баня подошла к концу, и мы вышли на относительно свежий московский воздух. По телу растекались восхитительное расслабленное спокойствие и в то же время огромное желание жить каждую незамеченную секунду. Пока я решал, чего же все‑таки больше, Ольга решительно взяла меня под руку и потащила вперед.

– Куда спешим?

– Скоро узнаешь. Теперь моя очередь удивлять, – Ольга таинственно прищурилась. – Если, конечно, не боишься?

– Конечно, боюсь. Но что может быть приятней, чем победить свой страх?

– Тогда побеждай! Скоро узнаешь, стоило ли.

– Нравится тебе быть роковой женщиной!

– Тебе это нравится больше!

Через несколько минут мы сели в такси, и Ольга назвала незнакомый мне адрес. Машина неторопливо заскользила по переполненной дороге. Ехали мы довольно долго, но приехали тем не менее неожиданно. Автомобиль остановился возле невысокого кирпичного дома с яркими вывесками на стенах.

– Ты привезла меня на просмотр порнофильмов?

– Лучше! Это цирк! Любительский цирк.

– Цирк это, конечно, здорово, – я с недоверием смотрел на афиши. – Но какие коррективы вносит понятие «любительский»?

– Билеты дешевле.

– И…

– И страховка хуже, – Ольга плотоядно усмехнулась. – Начало через десять минут. Боялась, что не успеем.

– Ты здесь постоянный клиент?

– Не только клиент. У меня есть свой номер!

– Номер! – Что за откровения? – Жонглируешь? Танцуешь на проволоке? Гарцуешь на тигре?

– Увидишь! – Девушка уже открывала массивные двери. – Пошли! Не хочу опоздать.

Я купил действительно довольно бюджетные билеты, и вскоре мы оказались в темном помещении, похожем на школьный актовый зал. Классической арены не было. Вместо нее зрители смотрели на стандартную сцену. К моему удивлению, зал был почти полон.

Между тем на сцену вышла стройная девушка в строгой брючной паре и громким, уверенным голосом поприветствовала собравшихся. Девушку встретили аплодисментами и ответными приветствиями. Судя по общей тональности, девушку хорошо знали.

– Добрый вечер, дорогие зрители! – миловидная конферансье широко улыбнулась. – Добро пожаловать в лучший цирк города! Сегодня для вас только самые захватывающие номера! Только самые удивительные истории! И главное! Только в нашем цирке все по‑честному!

– По‑честному – это как? – формулировки пугали меня все больше.

– Я же говорила – без страховки.

– Клуб самоубийц?

– За девять лет существования ни одной смерти. Ушибы, переломы, ранения – это бывает. Но в этом и вся прелесть.

– Посмотрите, вот он без страховки идет?

– Точнее не скажешь.

– А твой номер – он тоже «честный».

– Честнее только выборы.

Вот ведь! А тем временем на сцену выбежали первые участники. Впрочем, пока все шло предельно невинно. В дебюте самый честный в мире цирк выпустил довольно невыразительных жонглеров. Но парни старались, и десять минут мельтешения мячей и булав прошли живее, чем ожидалось. По крайней мере, хлопали им по завершении номера довольно искренне.

– Это для разогрева! – Ольга хлопала вместе со всеми. – Сказка впереди.

Я кивнул и прилежно стал ожидать сказки. Вторым номером мы увидели не лишенную остроумия клоунаду, а вот уже третий заставил подумать о мере человеческого безрассудства.

На сцену вышли воздушные гимнасты. Размеры зала, конечно, не позволяли в полной мере повторить масштабы полетов классического цирка, но это, вероятно, и к лучшему. Ведь страховки у них действительно не было. Четыре мускулистых парня перепрыгивали с планки на планку, передавая друг друга из рук в руки, и все это на высоте четырех метров. Насмерть разбиться действительно было сложно, а вот покалечиться – более чем реально.

Гимнасты об этом, скорее всего, догадывались и ограничивались относительно простыми элементами. Но даже школьная программа в этих условиях смотрелась более чем драматично. Похоже, все ждали падения. В жадных глазах окружающих меня людей легко читалась порочная жажда чужой ошибки. Ошибки, которая может слишком дорого обойтись.

Артисты разочаровали. По завершении номера все участники представления были целы, здоровы и настроены на новые подвиги. Но даже это досадное обстоятельство не расстроило искушенную публику. Зал рукоплескал до кровавых ладоней.

Когда аплодисменты начали стихать, Ольга вдруг сильно сжала мою руку.

– Пойду готовиться!

Она легко встала и быстро вышла из зала, оставив меня в томительном одиночестве.

Сейчас она будет меня поражать. Ну, явно же не привела бы меня столь неординарная женщина на что‑нибудь тривиальное. Как же мы все‑таки тщеславны. И как же невинно бывает наше тщеславие. Даже наивно порой. Прячется за старшими сестрами, как будто не догадываясь, что это она главная любимица родителей. Позовешь ее, а она не выходит, стесняется. Не выходит, значит, вроде и нет. Нет и нет, а потом смотришь, – вот же она! В темном углу, за занавеской. Сморит хитрыми глазками, улыбается тонкими губами. Думает, забыли про нее. Да разве про нее забудешь?

Ожидание мое был призван скрасить великий маг и волшебник, властитель дум и судеб, огня и ветра. Проще говоря, фокусник‑иллюзионист. На фокуснике были красивый, хоть и немного потрепанный цилиндр и блестящий фрак. Сопровождала его рыжая девушка в откровенном костюме.

Фокусы я почти не смотрел. Было неинтересно. Это была не та загадка. Она была не та, потому что ответ очевиден. Он, конечно, подавляющему большинству (в том числе и мне) неизвестен. Но он вполне очевиден. Он прячется где‑то там, под блистающим звездами фраком. Встряхнуть его посильнее, вот тебе на все и ответили. В общем, как я и говорил, скучная загадка.

Следом за фокусником снова ненадолго выбежали клоуны, заставляя смеяться громче, чем того требовали обстоятельства. Ну а потом началось то, ради чего я, собственно, и был сюда доставлен. Начался номер Ольги.

[1] В. Брюсов. «Женщине».

Война. Часть 3

С разных сторон на сцену вышли Ольга и высокий, хищного вида мужчина с длинным хвостом волос на затылке. На Ольге был облегающий черный костюм, волосы собраны наверху в тугой узел.

Девушка встала возле большого деревянного щита, расставив в стороны руки, и вызывающе улыбнулась. А ее партнер вдруг вытащил из‑за спины пучок ножей… И да! Начал метать их в Ольгу. Первый нож вонзился прямо под левой рукой девушки, второй под правой, третий над головой.

Ножи ложились уверенно и аккуратно. Было видно, что бросал их мастер. Я часто видел такой номер в кино, но никак не думал, что придется наблюдать его вживую. Тем более с таким составом участников. Затаив дыхание, полторы сотни человек смотрели, как сталь все ближе подбирается к живому телу. К прекрасному, желанному телу. Все ближе и ближе.

Номер оказался коротким. Буквально через пять минут метатель ножей израсходовал последний заряд и протянул в сторону Ольги широкую ладонь. Девушка изящно вышла из своего стального ореола и небрежно поклонилась почтенной публике.

Зал рукоплескал, как бешеный. Говоря откровенно, даже я не остался равнодушным от увиденного. Риск всегда завораживает. Тем более столь умело поданный риск. Каждого из нас смущает хрупкость выданной жизни. Порой даже кажется, что эта хрупкость чрезмерна. Порой – это прямо сейчас.

Вскоре Ольга с довольной улыбкой опустилась рядом со мной. В наглых глазах таился вызов. Ох уж мне эти вызовы! Впрочем, я принял игру.

– Красиво! – Я погладил ее по щеке. – Но зачем тебе это?

– Это для души. – Она не отстранилась.

– Для души обычно вышивают крестиком.

– Моей душе это показалось бы скучным.

– И часто так развлекаешься?

– Не очень. Хотелось бы чаще.

– И не страшно?

– Конечно же, страшно! – улыбка на мгновение превратилась в оскал. – Но этот страх – пополам с восторгом!

– Неужели восторга больше?

– Когда как. Но его всегда достаточно.

Представление продолжалось. Но теперь я ждал, когда оно закончится. Дальше смотреть было уже неинтересно. Главное я увидел. Я увидел, как человек требует от жизни большего, чем она способна дать. Он ставит ультиматум и лишь в последний момент отказывается от него, давая жизни еще один шанс. Он твердо уверен, что жизнь поняла намек. Возможно, это оттого, что он не понял жизнь.

Между тем занавес закрывался. Праздник подошел к концу. Однако Ольга явно считала иначе.

– Пошли в закулисье! – она решительно потащила меня за руку. – Там сейчас будет банкет!

– Пьяные клоуны! Апофеоз веселья?

– Пьяные клоуны, как правило, довольно печальны.

– Тогда зачем мы идем?

– Потому что я так хочу!

– Резонно.

– Опасный сарказм, Саша.

– Ты вроде любишь опасность.

– Вопрос – что любишь ты?

– Вопрос…

– Сразу можешь не отвечать! – Ольга усмехнулась.

В закулисье оказалось неожиданно мило. Минимум цирка, максимум усталых людей, довольных своей усталостью. Большинство из них уже были в обычной, повседневной одежде. Они оживленно общались, обсуждая прошедшее представление. Многие смеялись.

Банкет начался буквально через десять минут. Меня даже толком не успели никому представить. На импровизированном столе появилась нехитрая закуска и батарея вина среднего качества. Сразу несколько штопоров вонзились в податливые пробки. Алые ручейки заструились в пластиковые стаканы, среди которых, как ни странно, оказался и мой.

Я выпил вина и стал смотреть на Ольгу. Сейчас она была особенно красива. Сейчас, когда на ее лице еще пылал жар смертельной игры. Игры, в которой она одержала очередную победу. Такие победы ценишь втройне. Они кажутся победами над всем миром. И весь мир должен рукоплескать!

– Саша, познакомься, это Гена! – Ольга стремительным движением вырвала из толпы уже знакомого мне метателя ножей. – Гена, это Саша, мой друг!

Мы без лишнего энтузиазма пожали друг другу руки. Гена коротко улыбнулся холодной улыбкой. Я ограничился кивком. Гена не выглядел победителем. Он выглядел так, будто промахнулся. И теперь искренне переживал об этом. Да, тяжело, наверное, каждый раз промахиваться мимо своей цели.

Ольга вдруг хитро посмотрела на меня.

– А ты не хочешь попробовать?

– Попробовать что?

– Побыть на моем месте.

– Под стальным дождем? Не уверен.

– А я уверена, что хочешь, – глаза ее зажглись недобрым огнем. – Мое желание! Исполнишь, исполню твое!

Я несколько растерянно покачал головой. Предложение было не лишено заманчивости, но все же…

– Гена! – не дожидаясь ответа, громко крикнула Ольга. – Гена, ты еще не пьяный? Саша хочет попробовать себя в роли мишени!

– Сейчас? – Гена, похоже, был удивлен не меньше меня. – В принципе, можно, но, если что, – без претензий.

– Без претензий, – подтвердила Ольга.

Варианта у меня было два. Развернуться, и молча уйти, или подставить горло под случайный клинок. Все остальное казалось жалким компромиссом. Первый вариант был лучше. Надежней. Умнее, наконец. Но он означал завершение моих отношений с Ольгой. И что с того? Вполне можно расценить как дополнительный плюс.

Но отчего она смотрела с такой надеждой? Отчего ей было так нужно увидеть меня на лобном месте? Кого она хотела увидеть вместо меня. Собрата по духу? Кого‑то, кто бы наконец понял ее странную, загадочную душу? Кого‑то ведь точно хотела. Не только случайного знакомого, с которым провела ночь.

А мне почему‑то хотелось сделать ей это одолжение. Сделать ей приятное. Почему‑то пришло ощущение, что, сделав приятное ей, я сделаю приятное себе. Почему‑то я все‑таки согласился.

Мы вышли на сцену, в пустой зал. Я послушно подошел к деревянному щиту и повторил недавнюю позу Ольги. Не нравилась мне эта поза. И этот щит. И, конечно же, этот Гена. Он довольно равнодушно посмотрел на меня и неожиданно подмигнул карим глазом.

– Главное, не дергайся.

Гена печально ухмыльнулся и пошел на точку. Остановился метрах в десяти от меня и поднял длинную руку. В руке был нож. А чего я, собственно, ждал? Букета ромашек?

Страха не было. Мы еще просто не познакомились. Не хватило на это пока ни места, ни времени. И все, что я чувствовал, – так это раздражение той ролью, на которую сам согласился. Согласился не ради себя, а лишь ради нее! Или все же ради себя, но себя, который слишком тесно связан с ней? Плохой знак. Очень плохой. Знак того, что я стал способен на чужие поступки.

– Готов? – Гена артистично подбросил нож.

– Готов! – Что я мог еще сказать.

Вам! Нож вонзился в паре сантиметров возле моей щеки. Щека не дернулась, а вот Гена как‑то виновато на меня посмотрел. Видимо, попал слишком близко.

Я покосился на Ольгу. Наверное, я увидел то, что хотел. Страх и восторг в больших колдовских глазах. Она хотела еще. Что ж, значит, будет еще! Бросай, маэстро! Дама ждет!

Вам! Возле бедра! Вам! Около уха! Вам! Чудом не в плече! Вам! Вам! Вам! Ну и все! Ну и хватит! Молодец, Гена! Теперь выпей вина и дай выпить мне! И, конечно, нашей очаровательной Оленьке! Ей так нужно выпить!

– Я исполнил твое желание?

– Да, – губы девушки дышали огнем. – Можешь загадывать свое.

– Приберегу, – я притянул Ольгу к себе. – На тот момент, когда тебе снова станет скучно.

– А сейчас?

– Сейчас поедем ко мне.

Ольга с хитрой усмешкой покачала головой.

– К тебе?

– Шаблонно мыслишь, Саша! – она разочарованно вздохнула. – В этом городе есть и более интересные места.

– Например?

– Иди за мной.

Я пошел за ней. Снова пошел за ней. А ты ведь недавно проверял свою шею. И там не было поводка. Но, может, ты просто не там искал? А нашел то, что хотел найти. То, что тебя успокоило, уверило в том, в чем ты желал увериться. Осторожней, еще осторожней! Что‑то не так в этой женщине. Что‑то не так во мне, когда эта женщина рядом.

– Возьми покрывало! – прервала мои рассуждения женщина, с которой было что‑то не так. Рука ее требовательно указывала на большое бежевое покрывало, небрежно лежащее на некой цирковой конструкции.

Предчувствуя недоброе, я молча взял покрывало и продолжил идти за Ольгой. Мы поднимались по серой лестнице, изредка обмениваясь жадными взглядами. Этаж, второй, третий. Хорошо, что третьим этажом все и ограничилось. Ну, или почти все.

Еще минута, и мы оказались на крыше. Здесь было немного прохладно, но не холодно. На небе загорались первые тусклые звезды. В Москве звезды похожи на усталых проституток, которым гораздо сильнее хочется спать, чем болтаться по темным улицам. Ну, уж какие есть. Мы ведь все равно их любим.

– Великолепный вид!

– Ты не туда смотришь, Саша! Великолепный вид гораздо ближе.

Я опустил голову и поцеловал ее алчные губы. Немного вина, немного огня, немного дождя. И так много в итоге. Хватает, чтобы заполнить весь вечер, всю ночь. Всю жизнь, которая была тебе дана этой ночью. Потом покажется, что этой жизни было мало. А сейчас она все, что есть. И этого более чем достаточно.

Мы едва успели постелить покрывало. Впрочем, без него вряд ли было бы хуже. Сейчас уже было неважно где, на чем и за каким чертом? Важно было лишь – с кем. Важно, что не с ней, а только с ней. И не со мной, но только со мной. Важно, что сейчас мы не могли заменить друг друга на кого‑то с похожими формами. С похожими чувствами. С похожими мыслями.

Иногда мало быть похожим. Нужно быть тем самым. И ни на секунду не отклоняться от курса. Мгновение честности. Честности, на которую завтра ты будешь в большой претензии. Но сегодня ты не готов обмануть. Пускай даже только потому, что не готовы обмануть тебя. Утопия? А ведь утопия – это далеко не самое плохое времяпрепровождение. Так что утопи меня, Оля. А я буду топить тебя. Главное – вовремя подняться со дна.

Было бы крайне романтично проснуться вдвоем на крыше. Но жизнь еще не скоро превратится в среднебюджетное кино. Поэтому мы вызвали такси с целью проснуться каждый в своей кровати. Не романтично? Молчите! Романтика хороша до тех пор, пока ты не подхватишь насморк. А после этого ей крайне тяжело и дальше оставаться прекрасной и таинственной.

Итак, я проснулся один в своей постели и тяжело вздохнул. Что‑то шло не так. Что‑то? Да все шло совсем не так, как планировалось. Влюбился!

Не страшно! Но к чему такие переживания? К чему эти душевные жертвы? К чему это опьяняющее желание? Отвечай, Ромео! Ромео, кстати, плохо кончил. Они все плохо кончили! Хочешь, как они? Мало тебе долгосрочных трагедий?

В то утро я так и не решил все эти важные вопросы. Не решил я их и ближе к вечеру. В связи с этим прошел месяц.

За этот месяц пугающий круг вопросов только возрос. И главный среди них был наивно прост. Когда все это, наконец, закончится?

В любой момент, отвечал я себе четыре недели назад. По первому звонку – говорил я себе спустя неделю. Еще через неделю я уже начал что‑то подозревать. А к концу месяца подозрения оформились во вполне себе тревожное предчувствие. До паники еще было далеко, но далеко – это, увы, не бесконечно.

Мы встречались по нескольку раз в неделю. Ходили на выставки, концерты, в рестораны. В театры, что характерно, не ходили. Мы много спорили и мало ссорились. И споры были интересны, а ссоры смешны. Мы не говорили о чувствах, но делали все, чтобы эти чувства были видны. И у нас ни разу не было скучной ночи.

И мне было хорошо с ней. Не уверен, что было лучше, чем одному, но если и хуже, то ненамного. Настолько ненамного, что любая мысленная попытка прекратить нашу связь оборачивалась отступлением на зимние квартиры. До завтра, до следующей весны, господа!

Мой щит стоял, как будто стоял вечно. И ничего не стучало, не колотилось из‑за щита. Так хорошо ведь, что не стучало. За этим ведь и ставил. Значит, все по плану. Разве нет? Ну, конечно! Конечно, все по плану. А потом спросишь, как же так? Где же ты? Спросишь и отдернешь опасный вопрос. Здесь. Здесь она, моя верная гневная спутница. Задремала, смотри не разбуди! Не растревожь, потом не успокоишь! Она ждет, ждет единственного приказа. Что, не готов пока отдать? Тогда отойди, не загораживай солнце. Придешь, когда будет что сказать и что сделать.

И я отходил, набирал номер Ольги и слушал ее глубокий, порочный голос. Я назначал ей встречу и целовал ее насмешливые губы и изящные руки. Говорил свежий, оригинальный комплимент и парировал тонкую шутку. Снимал с нее одежду и не давал заснуть до зари‑акварели. А потом вновь желал встречи, желал смотреть глаза в глаза и не жалеть ни о секунде.

Все остальное отошло на второй далекий план. Визиты, творчество и даже моя тайная схватка. Все было уже не так важно. Все это богатство надменно загораживал пленяющий образ Ольги.

Это был интересный процесс ультимативного разграничения приоритетов. По сути, от социума оставалась только одна невероятно сильная связь. И за счет этого ее потеря казалась потерей места под солнцем. Потерей своей социальной реальности. Потом эту реальность придется долго и нудно восстанавливать. В подобных случаях гораздо проще ждать, когда связь ослабнет сама собой. Другой вопрос, что время в этой ситуации отнюдь не всегда на твоей стороне.

В общем, все было плохо. Все было слишком по‑человечески. Все слишком отдавало Блоком и Ронсаром. Но было именно так, и я не делал ничего для того, чтобы изменить положение вещей. Социум нанес мне страшный удар, и я явно затягивал с ответом.

И с каждым днем, с каждой желанной встречей ответ этот становилось сформулировать все сложнее. Все на потом, на потом. Но ведь «потом» уже давно наступило. Наступило практически на горло. И горло болит. Горло хрипит и кашляет кровью. Это была болезнь. Болезнь с готовым диагнозом. Оставалось найти верное лекарство. Топор? Лекарство для нее, но не для меня. Кончились предложения? А если подумать? Все равно. Предложения кончились.

Вот примерно так и прошел этот месяц, а вначале следующего я сидел в одном уютном московском кафе. Напротив меня в расслабленной позе сидел Безладов. Он со вкусом пил темное пиво и говорил о новом сюжете. О своем новом сюжете, разумеется. Другие сюжеты были для него откровенно скучны, о чем он никогда не стеснялся заявлять.

– Вот такая развязка, Саня, – Владимир удовлетворенно кивнул. – Оригинально?

– Относительно, – я не спешил с дифирамбами. – Довольно неочевидно, но не эксклюзивное решение.

– Эксклюзивные решения плохо покупаются, – он посмотрел на меня своим любимым взглядом. Взглядом мэтра. – Не нужно перегибать. Ты, так или иначе, должен быть с читателем. А у читателя, как правило, ограниченный взгляд на оригинальность.

– Володя, – прервал я его, – мне нужен совет.

– Джаз.

– Девочки, наверное, в восторге от твоих острот.

– Абсолютно точно – в восторге.

– Я встретил женщину, Володя.

– Похоже, не просто женщину.

– Еще как похоже.

– И для тебя это та самая оригинальность?

– Оригинальней некуда.

– Боишься любить, Саня? – Безладов понимающе усмехнулся. – Боишься остаться с ней один на один? Без темных очков и сверкающих доспехов.

– Говоришь так, будто проходил все это. Ты любил, Володя?

– Любил, – ностальгическая улыбка тронула его губы. – Еще как любил. Горы тряслись, как я любил.

– А она?

– И она любила.

– А потом?

– А потом перестали друг друга любить. Все проходит, Саня. Ты же знаешь.

– В том‑то и дело. Ведь и моя любовь пройдет. И никто не скажет, когда и во сколько мне это обойдется. Но почему‑то, кажется, что это будет дорого.

– А ты как думал? – Безладов рассмеялся. – Любовь – война! Любовь – коррида! А ты, как бык! Мечешься с залитыми кровью глазами, не видя ничего вокруг. Лишь манящий, желанный образ так близко и так недостижимо. Красота! Вот только бык так редко побеждает.

– Не успокаивай меня.

– Зачем тебе покой? Не думай о том, что ты теряешь. Думай о трофеях. О несметных сокровищах подгорных королей.

– Но если я знаю, что теряю больше?

– Какая разница, сколько ты теряешь? Здесь приходится жертвовать всем ради одного. Такие правила.

– А ты бы пожертвовал? Сейчас?

– Сейчас… – протянул Владимир и надолго погрузился в пиво. – Вопрос на двадцать пять миллионов. С одной стороны, ради нее, может, и пожертвовал бы. Ради той, что была много лет назад. Ради обжигающих ночей, внезапных рассветов, глупых улыбок, волнующих глаз. С другой… – он снова долго пил пиво. – Так не хочется говорить нет, Саня. Так, не хочется признаваться в том, что есть что‑то выше любви.

– Так все‑таки есть?

– Конечно, есть, но не для тех, кто любит. Только для тех, кто не любит.

– Глубокая мысль, Володя. Нет человека, нет проблемы.

– К сожалению, не все так просто. В данном случае отсутствие человека отнюдь не решает проблемы.

– Жаль…

– Не тебе одному, – Безладов вздохнул. – Так, какая она? Эта непростая женщина?

– Красивая, – я немного помолчал. – Везде красивая, понимаешь. И внутри, может, даже больше, чем снаружи. Такую хочется любить. Невыносимо хочется любить эту чертову женщину!

– И хочется, и колется?

– Да, как‑то так…

Мы заказали еще пива. Мы пили его, густое и свежее, и смотрели в широкое окно. И каждый за этим окном видел любовь. Владимир видел ее в легком платье, такие сегодня уже не носят. Она смотрела на него, как на старого друга, но не спешила возвращаться. Она не знала, – осталось ли куда.

Я видел ее совершенно иной. Жадной, жесткой, бескомпромиссной. Готовой до последней капли сражаться за свое могущество. Она холодно смотрела на меня, не стесняясь своей жестокости. Она предлагала не мир, но меч! Мне оставалось либо покориться, либо сражаться. Здесь я уже не смогу выставить щит, надеть маску. Здесь не может быть полумер. Любит, не любит, любит, не любит, любит, не любит… Не угадать. Не обмануть.

Мы допили пиво.

– Девушка, счет!

Война. Часть 4

Война! Я шел домой и пережевывал это страшное и прекрасное слово. Теперь я хотя бы знаю, как правильно называть то, что происходит. Называть так, чтобы ясно понимать последствия. Ибо контрибуция будет огромна, жертвы бесчисленны, а кровопролитие неизмеримо.

И все же хорошо знать своего врага в лицо. Хорошо, когда ясно, куда бить и откуда ждать удара. Хорошо помнить, кто за твоей спиной. Хорошо, да не очень.

Не очень хорошо, когда враг твой силен и опытен, богат и коварен. Когда он не впереди, не сзади и не по правую руку. Когда он внутри тебя, и не за гостя, а за хозяина. Сидит во главе стола, ест за двоих, пьет за четверых. В одной руке ложка, в другой – плетка, в третьей – зеркало. Смотрит на себя, не нарадуется.

И ведь есть на что посмотреть, есть чем похвастаться. И красива, и умна, и решимости полна. Яростный взор, трезвый расчет. Все козыри на руках, а у тебя только фоски. Где же честный бой? Успокойся. Не будет честного боя. Никто еще не заслужил такой милости. Да и милости, кстати, тоже не ожидается.

А ведь враг уже у ворот.

– Открывай ворота! – кричит он. – Открывай, и я никого не трону!

Не верю. Ни слову не верю. Тронет. Еще как тронет. Ничего не оставит, весь мир перевернет. Был мир, и нет мира. Просто еще одна дальняя губерния в бесконечной империи любви. Миг цветущая, а после пустынная и заброшенная. Слишком много губерний. За всеми не уследишь.

И я не открою ворота. Я не сдамся на случайную милость. Я созову последних героев, раздам каждому по ржавому копью и скажу прочувственную речь. Мы будем голодать и ненавидеть, сражаться и мечтать. Стены все еще крепки, а воля все еще не сломлена. Я ведь тоже теперь враг. И я тоже из тех врагов, которых лучше не иметь. Громко сказал? Но, может быть, так меня услышат?

А уже на следующий день мой враг нагло стоял напротив и смотрел на меня надменными глазами тьмы. Ольга! Моя прекрасная, грозная Паллада! Интересно, что же ты сама думаешь обо всем этом? Не то же ли, что и я? Как правильно задать этот вопрос? Никак? Совершенно верно – никак!

– Зачем так загадочно молчишь, Саша? – Ольга мягко улыбнулась.

– Думаю, что же ждет нас сегодняшней ночью.

– Может, что‑то особенное?

– Звездопад?

– Уверен насчет звездопада?

– Звездопад будет в конце.

– И льда…

Раздался третий звонок. Нам надо было спешить занимать вожделенные места. Сегодня давали импрессионистов. Равеля и Дебюсси. И Ольга не желала пропускать ни терции.

На меня ни Болеро, ни La Мег должного впечатления не произвели. И это, увы, не из‑за моих консервативных взглядов на звук. Это оттого, что я не слушал. Вернее, слушал, но совершенно иное. Оглушающую канонаду дальнобойных орудий любви. Глубокие воронки уже под моим окном, а я все еще сижу в раздумьях. Пора доставать из шкафа ржавый штык‑нож. Как, нет? Ах да! Я же его потерял!

Как бы мне потерять и тебя, моя беспощадная женщина? Как бы мне уйти и не вернуться? Или, может, уйдешь ты? Дослушаешь старика Равеля, посмотришь мимо холодным взором и, не прощаясь, воспаришь прочь из моей израненной жизни. А я погрущу за стаканом виски, потоскую за утренним чаем, а потом – хлоп‑топ! И вот я уже снова улыбаюсь коварной улыбкой. Мне снова никто не нужен. Я снова помню, кем я был!

Но глупо ждать добрых дел с той стороны! А сам я, увы, на добрые дела еще не способен! Не способен встать и уйти. Не способен даже сказать об этом. Подумать, да! В мыслях мы все герои. Причем здесь и сейчас. Или даже везде и всегда. Униженный враг, срывающая одежды принцесса, обескураженный дракон.

Посмотри на нее! Посмотри на эту прекрасную, загадочную, обжигающе‑желанную женщину и пойми, что этого мало. Слишком мало для того, чтобы так безвольно превратиться в человека. И не надо морщить лоб и закатывать глаза. Не надо меркантильных сомнений. Сегодня иные ставки. Сегодня сто к одному! И ты один! И ты должен ставить! Ну же! Давай, тряпка!

– Ты что‑то хочешь сказать? – Ольга с улыбкой обернулась.

Хочешь! Ну хочешь же! Говори, наконец!

– Чудесный вечер.

Что? Чудесный вечер? Тебя самого не тошнит, Саша? Должно тошнить! Даже ее, похоже, тошнит. Лучше сразу вывесить белый флаг! Испачканный белый флаг. Тебе подсказать, чем испачканный, Саша?

– Второе отделение должно быть еще чудеснее.

Ольга отвернулась. Она вновь слушала музыку.

Она за этим пришла. А я? А я пришел за ней. Более того, я уйду вслед за ней. А если вдруг уйду один? Тогда я за ней вернусь.

Безысходность! В этом вся любовь. Ты становишься предсказуем. В твой следующий шаг уже кто‑то плюнул. Не важно кто, важно, что он знал, – ты наступишь. И ты… наступил, даже не посмотрев под ноги. И не посмотришь, ведь ты влюблен, а значит, невыносимо доверчив.

Вера! В этом вся любовь. Куда там богу. Любому, даже самому честолюбивому! Не верят так в богов. С улыбкой, смехом, бесконечными слезами. Когда жизнь полна смысла, а улицы залиты светом. Когда тебя обманут, даже не подумав об обмане. Никто не заметит обмана. Ведь нам дали любовь, и мы никогда ее не отдадим.

Жадность! В этом вся любовь. Любовью не делятся. С любовью не расстаются по доброй воле. Через кровь, через грязь, и то – не всегда. Мы крепко сжимаем любовь в потных руках и сходим вместе с ней в могилу. Нам плевать, что она не хочет умирать вместе с нами. Или с нами, или ни с кем! Ни с кем? Значит, только с нами! Мы будем коварны!

Коварство! В этом вся любовь. Мы сделаем все ради любви. В том числе и то, за что прежде нам было бы невыносимо стыдно. Но теперь не до упреков, не до доносов совести. Теперь у нас совсем иные приоритеты. И они не слишком стройно укладываются в рамки недалекой морали. Значит, к черту мораль! Что она может понимать в любви? Что может догма понимать в сказке?

Сказка! В этом вся любовь. Ведь мы все любим сказки. Добрые и злые, короткие и длинные, смешные и печальные. Неважно. Важно оторваться от жесткой правды мира. Важно в грешных трудах добыть свою сказку и любить ее нежно и трепетно. Ведь сказка не должна кончаться.

И она не кончается! Даже музыка гремит о любви! Скрипки и литавры, кларнеты и гобои, Дафнис и Хлоя! Все в любви, все в карамели. Как не поддаться? Как не отчаяться? Как не растерять смелость и разум, твердость и гордость? Как не броситься вниз, в томно вздыхающую пропасть?

Замирает музыка, улыбается Ольга, опускаются плечи. Мы выходим из шумного зала. Ее щеки горят, ее руки дрожат, ее глаза сверкают сатанинским огнем. Она красива, она стремительна, она – сама жизнь.

А я? На кого похож я? На невзрачную свиту? На недостаточно серую тень? На позабытого героя? Кем я стал рядом с ней? Кого из меня изваяла любовь? Неужели ей нравится? Неужели она хочет быть рядом? Не многовато ли снисходительности?

А у тебя самого как со снисходительностью? Долго ли ты будешь терпеть этот унизительный поход за тривиальным чудом? Долго? А сколько для тебя долго? Минута? Две? Нет, я не шучу. Я думаю, это действительно очень долго. Ты думаешь иначе? Ты стал думать иначе.

– Хочу шампанского!

Она хочет шампанского! Метнулся, принес, припал на колено! Припал на колено, я сказал! Ты сказал! Сам сказал! И сколько такого еще придется услышать? Но ты ведь готов это слышать? Готов исполнять и просить еще?

Она пьет шампанское и смотрит на тебя с бесовской усмешкой. Она знает, на что ты готов ради нее. Неважно, что она такая же. Одно другим не бьется. Одно бьется о другое.

Выпей и ты, Саня! Допей поскорее этот бокал и возьми еще. И ей тоже возьми. Пусть все будет по‑честному. По‑гусарски.

Как же она хороша! Как же это плохо! Ты еще слышишь меня? Ты помнишь меня? Ты многое начал забывать, но я напомню. Я расскажу тебе про иной путь. Тяжелый, злой, неуместно далекий. Но он истинно твой. И ты не получишь за него счастья, славы, гордых трелей! Нет! Но ты получишь неизмеримо больше. Возможность еще немного, пускай мгновение, но не быть человеком.

Ты задумался. Это хорошо, это правильно. Есть еще время подумать. Мало, но есть. Любовь лишает неугодных ей мыслей. Она узурпирует твою голову и устраивает там свой разноцветный фестиваль. И ты танцуешь и паришь, хохочешь и рыдаешь, мечтаешь и режешь вены.

Прочь! Прочь, сволочь! Дай мне подышать! Дай мне помолчать! Дай немного блаженного одиночества! Одиночества, одно мгновение которого прекрасней всех женщин этого мира.

Ну что ж ты не уходишь, когда тебя вежливо просят. Что? Второе отделение? Ну, пусть так. Вперед, Александр! Второе отделение любви!

– Ты сегодня чрезмерно задумчивый, – Ольга неодобрительно погрозила мне пальцем. – Не нравится музыка?

– Возможно, слишком нравится.

– Задумчивый и загадочный.

– Это все проклятый Равель. Никого не оставит равнодушным.

– Злодей!

– Стервятник!

Вот и поговорили.

А музыка лилась сквозь нас невидимой волной. То нежной, то бурной. То, шепча, то оглушая. Сквозь нас, вокруг нас, мимо нас. Кричи, виолончель! Кричи обо мне, как бы горько ни звучал твой крик. Я бы тоже закричал, но на меня странно посмотрят и скорее всего попросят удалиться из зала. Вот ведь несправедливость, – твой крик им нравится, а мой раздражает.

Я проиграл еще один раунд. Триста тридцать четвертый согласно последним подсчетам. Но это бой не на время, не до первой, а до последней капли того, что сойдет за кровь. Кто‑то должен умереть. Или я, или любовь. Интересно, что в этом мире могут предпочесть и первое. Кто откажется от любви? Я откажусь! Наверное. Я очень на это надеюсь.

Ольга бросила на меня быстрый взгляд. Веселый, огненный, с игривой улыбкой. Я скорчился от жестокого апперкота. Любовь знает, когда нужно ударить. И знает – куда. Пробьет и умело выставленный блок, и закаленную волю. Заставит покачнуться и отступить. Отступил? Тогда сплюнь кровь и жди нового удара.

Ольга взяла меня за руку. Мне нравятся ее руки. Мне нравится держать их в своих руках. Нравится целовать их. Нравится, когда они рядом. Неужели я должен оттолкнуть их? Да, должен, обязан! Способен? Ну, давай! Сбрось ее руку! Просто стряхни, как хлебную крошку.

Нет, ты только сильнее сжимаешь ее своей ладонью. Только нежнее гладишь тонкие пальцы. И ни за что не желаешь отпускать.

– Мое любимое место, – Ольга потянулась вперед, к ожившим нотам.

А где твое любимое место? Рядом с ней? А где оно было раньше? А раньше его не было. Просто не было. К твоим услугам была вся вселенная, и ты не зависел от ее капризов. Теперь твоя вселенная по левую руку, и ее капризы обязательны к исполнению.

Аплодисменты! Я тоже хлопаю вместе со всеми, но я хлопаю не музыкантам и даже не музыке. Я рукоплещу своему величественному врагу. Ей и ее неугасимо великолепному эмиссару. Я оценил изящество ходов и выверенность стратегических решений. Я буду уважать своего врага. И даже не попрошу о взаимности.

Мы вышли на улицу, в ласковый летний вечер. Ольга смотрела на меня большими, умиротворенными глазами. Я кое‑как парировал ее взгляд.

– Сходим в следующем месяце на Грига?

– В игранье Грига такая нега…[1]

– Значит, решили, – она улыбнулась. – Надо не забыть купить вина.

– И не забыть его выпить.

Темный месяц, темный вечер. Последний шанс на побег, но нет! Шторы уже задернуты, а вина осталось слишком мало для продолжения дискуссии. Итог очевиден, порой скоротечен. И, разумеется, до безрассудства желанен. Иди ко мне, Оля! Мы ждали этого целый длинный день.

Считается, что секс это природа. Но если применять это слово непосредственно к человеку, то говорить стоит скорее не о природной, а о социальной стороне секса. Говорить стоит не столько о желании, сколько о возможности желания, о реализации желания или, наоборот, – о запрете на желание.

Мы не можем позволить себе всего того, чего хотим и о чем мечтаем. И нам часто приходится идти на компромиссы. Партнеры, интерьеры, позиции. В чем‑то мы уступаем, а в чем‑то не готовы уступать. Мир секса полон бесчисленным множеством взлетов, падений, приземлений и авантюр, как и любая иная социальная площадка.

Секс, как и многое другое, превратился в статус. Мы гордимся сексуальными победами. Тяжело переживаем поражения. Мы делаем из этого спорт, временами жестокий. Это равно касается и мужчин, и женщин. Молодых и не очень. Ведь все становятся так похожи, когда дело доходит до желаний.

– Ты чего нахмурился? – Ольга тяжело и жадно дышала.

В такие секунды лучше не шутить. Могут не оценить всю тонкость и своевременность шутки. Лучше посмеяться про себя, чем плакать вместе со всеми. Безмолвный, страстный и несколько туповатый взор – лучший ответ. И главное – ни в коем случае не хмуриться.

Так природна или социальна жажда обладания чужим телом? Изначально, конечно, природна, но в итоге, безусловно, социальна. Природу удовлетворит почти любой секс. Требовательный социум – далеко не каждая оргия. И, в конце концов, мы, как правило, ищем не просто секса, но секса с рядом условий. Причем условий иногда намного больше, чем собственно секса.

Можно было бы, конечно, и без условий, но как на это посмотрит социум. Плохо посмотрит, с грозным недоумением. Чем выше уровень социальной близости, тем сильнее система сдержек и противовесов. Тем существенней цена ошибки.

– Быстрее!

Я стараюсь, Оля! Стараюсь! Как могу, как умею. Я не хмурюсь, не улыбаюсь, я горяч и сосредоточен. Сосредоточен исключительно на тебе. Я знаю правила, Оля. Я не отвлекаюсь на посторонние мысли. Я надежен и прямолинеен. И, если кто‑то скажет, что я не сделал все для этой ночи, я съем его сердце. Съем его лживое, горькое сердце. Запью шампанским и поцелую твои алчные губы, Оля.

Я и сейчас их целую. Я не могу от них оторваться. Я не хочу от них отрываться. Оторвусь лишь на миг, чтобы посмотреть в твое прекрасное лицо. Оно все в огне! Глаза в огне, щеки в огне, и, конечно, губы. Горят, пылают, обжигают! И я горю вместе с тобой. Феникс в ожогах второй степени.

А сколько таких, как мы, Оля? Таких же пылающих? Влюбленных и не очень, счастливых и разочарованных, далеких и близких. Нас так много, но, слава славным, сейчас мы одни.

Одни? Уж нет. Даже в постели нас все еще трое. И я все еще на войне. Хотя здесь война приобретает вид бойни. Утром вновь придется доставать ржавую иглу и сшивать рваные раны. Не отступление – позорное бегство, оставленная высота, перевернутые пушки. Я уже знаю, что будет завтра. Но сегодня как будто так и надо, я раскрываю фланги, забываю про тылы и брезгую разведкой. Даже мой гнедой смотрит на меня, как на идиота. И мне неудобно с ним спорить.

Так спорь же со мной, Саша! Я знаю, у тебя есть аргументы. Жалкие, бессвязные аргументы, о которых мне бесконечно противно думать. Но я их выслушаю. А потом соскребу и скормлю тебе обратно. Мне не нужно еще одно оправдание твоей слабости. Но я никак не пойму, зачем оно нужно тебе?

Ты говоришь, что за это удовольствие принято платить высокую цену. Высокую, так или иначе, для одного или для другого. Да, конечно, есть такая традиция. И она основана отнюдь не на удовольствии, а, как я уже твердил тебе, на возможности удовольствия.

Основана на том, что социальность достигает высшей ступени. Не уйти, не отойти, не оглянуться. Здесь и сейчас! Еще раз. Здесь и сейчас! Социум показывает тебе свои самые пленительные витрины. И предложенная им цена во многом соразмерна. И это даже в тех случаях, когда сам процесс откровенно скучен.

Плевать на процесс, важна идея. Важна та социальная власть, которая давит на плечи и заставляет забывать про аргументы и сомнения. И вот ты уже выполняешь вашу общую волю. Но суть в том, что его воля не должна становиться твоей.

Ты повторяешь, что человек слаб? Зачем ты это повторяешь? Я и так это знаю. Причем знаю лучше всех. Одно желание он заменяет другим и только так способен отказаться от первого. Клин клином. Простое решение. Но стоит ли уподобляться, Саша? Я имею в виду – настолько уподобляться.

Ты считаешь, что мои слова – слова аскета. Но разве аскетизм не тот же выразитель желаний, лишь только с иным знаком? И разве аскетизм освобождает от желаний? Нет, он просто запирает их в клетку. Но ключ‑то всегда при нем, и он каждый раз так жаждет им воспользоваться. Аскетизм и есть одно сплошное желание!

Для желаний не надо строить клетку. Надо построить трон. Почему? Потому что трон не для желаний. Он для тебя. Сиди на троне, смотри вниз. И пусть они дерутся за право быть удостоенным твоим взглядом. Но не смей вставать с трона. Его тут же займут. Займут те, чьи взгляды тебе придется ловить.

– Опять хмуришься!

Черт! Все‑таки сложно делать два дела одновременно. Вернее, сложно их делать хорошо. А отвратительно можно делать и сорок восемь.

– Это все Кафка.

Не шутить! Не шутить! Не… а все уже закончилось? Тогда, пожалуйста, теперь это даже поощряется.

– Ты сейчас его себе представлял?

– Бывают фантазии и похуже.

– Не в этой постели.

– Что за пуританство!

– В следующий раз я буду представлять, что сплю не с тобой, а с Лавкрафтом. Тогда и поговорим о пуританстве.

– Скорей бы следующий раз.

– У нас осталось вино?

– Сама‑то как думаешь?

– Думай сам!

Как она сейчас права, Саша! Подумай сам. Подумай раз, другой, шестой! Может быть, на второй сотне в тебе наконец проснется разум. Разум не игрушки социума, к роли которой ты, увы, начинаешь привыкать. Разум, который сможет подняться чуть выше вина и постели. Чуть выше волшебных женских глаз, горячих женских губ. Другой, строгий и несправедливый разум.

Или ты не хочешь, чтобы он просыпался? Многие не хотят. Думать порой так неприятно. И ведь не всегда необходимо. Социум сделает все для твоего интеллектуального комфорта. Все, чтобы комфорт заменил тебе интеллект. Ему так удобней. Впрочем, так удобней и тебе. Вы просто созданы друг для друга. Я, наверное, пойду, не хочу мешать вашей идиллии.

Хотя, хрен тебе! Хочу мешать! Буду мешать! Все сделаю под штандартами разлада и ссоры! Не будет тебе покоя в этой постели. И в других постелях, кстати, тоже. А также на креслах, стульях и в дикой природе. Я везде с тобой, и я везде против тебя. Категорически против, Саша.

Но ты меня уже не слушаешь. Ты снова в объятиях секундных желаний. Ты снова выбрал простую и приятную дорогу. Ты зовешь меня с собой? Не унижайся, не поможет, ибо я никогда не ходил простыми дорогами.

Простые дороги быстро заканчиваются тупиком или пропастью. И мы порой не понимаем, что остановились или упали. Ведь на простых дорогах то и дело стоишь или падаешь. Поднимаешься и снова стоишь.

– Неделю назад ты был повеселей!

Ольга казалась не то чтобы недовольной, но немного настороженной. В демонических глазах мелькал недобрый интерес.

– Просто немного выбился из графика.

– Кто‑то из нас непунктуален?

– Пусть буду я.

– Пусть будешь ты.

Идиллия, гори она в седьмом круге!

– Какие планы на послезавтра?

– Ты хотел сказать на завтра?

Что ты хотел сказать, Саша? Не то ли, что она желает услышать? Не оговорился ли ты, мой бедный, больной друг?

– Давай все же послезавтра.

Как? Как ты посмел? Как мог ты отложить любовь хоть на миг? Казнить, нельзя помиловать!

– Завтра ты занят?

– Хотел поработать.

А ты же врешь, Саня! Молодец! Хвалю! Уважаю! Не можешь по‑честному встать и уйти, трусливо наври и уползи. Почему‑то это порой считается хорошим тоном. Вероятно, потому что на время всех устраивает.

– Подкралась муза незаметно?

– Толком и не разглядишь, – маленькая, грязная, невзрачная.

– Даже такая милей, чем я?

– Просто я не могу ее бросить. Ведь она и есть я.

– Маленький, грязный и невзрачный?

Да. Да, Оля. Именно такой. Разве тебе не нравится? Но ведь только что я был столь до безумия желанным. Как же непохожи мы на тех, кем кажемся. Сколько же в нас того, чего никогда никто не разглядит. Сколько чужого, нездешнего, непонятного. Спросят, – не ответишь. Столкнемся, – пройдем мимо.

Ты ведь тоже другая, Оля. Ты ведь тоже не так прекрасна, как кажешься. И в каждом из нас найдется что‑то маленькое, грязное и невзрачное. Но мы его чаще любим, чем ненавидим. Чаще ласкаем, чем бьем. Оно от этого не становится краше. А мы не становимся мудрей и добрей. Никто никем не становится. Мы все те же. Высокие, блистающие, покрытые неувядающей славой. И плевать, что нас не всегда заметно за запотевшими окнами.

Мы не видим друг друга, не знаем друг друга. Мы проводим с человеком жизнь, но понять этого человека нам не под силу. Но мы этого, конечно, не признаем. Как можем мы усомниться в собственной социальности? Как принять то, что в таком знакомом, уютном социуме остается место для непонятной, неугодной, независимой эгоцентрики? Место, которое только для тебя.

В него не пустишь лучшего друга. О нем не узнает самый заботливый родитель. Оно нетерпимо к любви и вере. А самое главное, оно никому, кроме тебя, не нужно. В этом, наверное, и есть его спасение. Его и твое. Хотя ты проживешь жизнь и ни на шаг не приблизишься к пониманию этой несложной истины.

Ты засыпаешь, Оля? Мне не спится. Я буду долго смотреть в темный потолок. Буду доказывать и спорить, задавать вопросы и искать ответы. Ведь дело не в любви и не в сексе. Дело в том, как без этого жить и можно ли жить без этого?

[1] Игорь Северянин. «Рифмодиссо».

Война. Часть 5

Я словно опять оказался в театре! Да‑да в том самом, с безрадостным спектаклем и неплохим буфетом. Но кардинально изменился сюжет, изменились декорации и актеры, а уж как изменился уровень драмы.

Я – в главной роли, разумеется. Я красив и элегантен, я одет в совсем новый реквизит. У меня загадочная и мечтательная полуулыбка. Я спокойно и чуть снисходительно обращаюсь лицом к залу. Эй, кто там в зале? Это ты? Да, это я, господин актер. Я снова здесь, снова рядом. Мне крайне интересно, чем закончится эта банальная пьеса. Да, вы правильно поняли, сама пьеса меня совершенно не интересует. Только финал. Только на него все мои унылые надежды.

Итак, мы начинаем. Акт первый, пробуждающий. Я декламирую стихи. Стихи о себе, о своем пути, о своем выборе. Стихи не очень нравятся почтенной публике. Это не оттого, что они неудачно скроены. Просто скроены не из того и не затем. Не из того, что ласкает слух, и не затем, чтоб этот слух ласкать. Так задумано? Да, так задумано. Спокойно! Я уже заканчиваю.

Недолго мне осталось отыгрывать непримиримое одиночество. На сцене появляется Она. Зал рукоплещет, зал в восторге. Некоторые даже поднимаются с кресел. Успех, который мне не узнать даже в самых раскрепощенных грезах.

Она лукаво улыбается. Улыбается и мне, и каждому в зале одновременно. Она это может. Она, вообще, многое может и еще больше хочет. Полна желаний и возможностей. Разве не прелестное сочетание? Разве не должен я рукоплескать вместе со всеми. Плевать, что не по сценарию! Ну хорошо, хорошо! Пусть будет по сценарию.

– Ты узнал Меня?

Глупый вопрос. Хотя, скорее, не глупый, а саркастический. А, возможно, это и не вопрос был вовсе.

– Какая Тебе разница?

– Я довольно тщеславна.

– Твое тщеславие – не моя проблема.

– Увы! Мое тщеславие – проблема каждого.

– Я не каждый.

– Для Меня каждый.

– Хорошо, – я устало пожал плечами. – Я узнал Тебя.

– А что ж тогда не целуешь?

– Не хочу целовать то, что целовал каждый.

– Хочешь, – она погрозила мне пальцем. – Просто боишься, но очень хочешь.

– Не надо думать, что знаешь меня. И не говори, что знаешь каждого. Никого Ты не знаешь. Тебе достаточно того, что все знают Тебя.

– Так Ей, стерве!

Ну зачем ты кричишь из партера в шестом ряду? Я понимаю, что хочется, но держи себя в руках. Тебе же был нужен только финал. Так будь любезен дожидаться его в заинтересованном молчании.

– Мне незнакомо слово «достаточно».

Я делаю утомленный вид. Говорят, что у меня очень хорошо получается утомленный вид, и поэтому я стараюсь использовать его как можно чаще. Это мой убогий монолог Гамлета, если хотите. И плевать, что ценит его крайне узкий круг почитателей. А точнее, трое. Я, я и еще раз я.

– Я тебе не нравлюсь? – еще один саркастический вопрос.

– Мне не нравится Твоя цена.

– Цена как цена. Большинство устраивает.

– Большинство ни черта не понимают в ценах.

– Какая же цена устроит тебя?

– Ты готова торговаться?

– Я готова на все, всегда и со всеми.

– Я более разборчив.

– И все же?

Она все так же лукаво улыбается. Она знает, что выиграет при любой цене. Я тоже это знал. Все в зале знали. Может, в шестом ряду кое‑кто и сомневался, но это допустимая погрешность.

– Я хочу иметь возможность уйти.

– Да кто ж тебя держит? – Она хитро, беззвучно рассмеялась.

– Ты меня поняла.

– Как грубо! – в Ее взгляде появился оттенок раздражения. – Как безвольно! Думаешь, Мне никогда не хотелось уйти?

– Думаю, нет.

– Нет? Да мне прямо сейчас хочется свалить отсюда, подальше от твоей кислой рожи!

– Я был бы крайне обязан.

– Не дождешься, мальчик! – Она рассмеялся холодным, злым смехом. – Есть такое слово – надо.

– Есть такое слово – перебьешься!

– Или наоборот, – перебью! Пополам!

– Чего ты ждешь, дуралей?! Парируй!

Шестой ряд. Никак не успокоится. Для него все просто и трагикомично. Конечно, он же не на сцене. Ему же не надо играть эту чертову роль. Да еще с такой специфической партнершей. Ведь явно переигрывает. А что я могу поделать? Это Она здесь звезда, а я так – говорящие декорации.

– Так мы договорились?

Голубой, бархатный голос. С таким голосом можно договариваться даже о собственном расчленении. И до конца будешь уверен, что не прогадал.

– О чем, родная? – Утомленный вид – мое последнее прибежище.

– Не о чем. О ком. О тебе, родной.

Волшебный голос. Ему хочется верить. За ним хочется идти. Перехочется? Что‑то много в тексте всяких «пере‑». Возможно, это должно демонстрировать определенный кризис диалога. А может, просто не слишком талантливо написано.

Но вернемся к голосу. Он еще гуляет по сцене, еще дрожит чарующей струной. Манит ясной звездой, зовет‑обзывает. Он терпеливо ждет ответа. А я качаюсь под его порывами, не зная, что сказать, не зная, стоит ли вообще говорить. Хорошо бы все решить без слов, – твердым взором и решительным жестом.

Но в шестом ряду ждут пламенной речи. Впрочем, если она и состоится, то только после антракта. Приятного аппетита, моя в меру почтенная публика. Я буду скучать. Жаль, что недолго.

Ты не идешь? Нет, я не голоден и желаю остаться трезвым, господин актер. Остаться трезвым в тот момент, когда все наконец решится. Единственным трезвым в этом зале. Хочу увидеть, как оно будет на самом деле. А вы идите, готовьтесь, не разочаровывайте меня.

Ну что ж, мы идем и продолжаем. Акт второй, суетный. И перед вами все те же. Я и Она. Я неуверенно кусаю губы. Она нагло смотрит на мою трапезу и понимающе подмигивает лазоревым глазом.

– Нет, – я все‑таки решился, – не договорились.

– Не‑е‑ет… – расстроенно протянула моя партнерша. По округлой щеке покатилась лживая слеза. – Думаешь, потянешь? – неожиданно закончила Она показательно сухим голосом и с безукоризненно сухими глазами.

– Не знаю, – я все еще позорно кусал губы. – Но попробовать я обязан.

– Не ты первый, – жестокий, язвительный смех. – Ну так пробуй, солнышко! Пробуй!

Она легко отступила в пустой темный угол и замерла, словно изящная, стремительная пантера в ожидании неминуемой жертвы.

Я остался один. Один в суетливом хороводе дней, банальном мельтешении ночей. Казалось бы, вот она и победа. Вот он я, а где Она? Где эта самоуверенная, лицемерная авантюристка? Тут нет, там нет! Нигде не разглядеть ее аляповые кружева. Может, вернулась на исходную? По левую ногу дьявола? Самое, самое место.

И только я начал расправлять крылья…

Крылья за что‑то зацепились. И не раскрыть, и не убрать, даже не отойти. Стою, как дурак, считаю безразличные недели.

Что ты, в шестом ряду, так разочарованно качаешь головой? Что тебе опять не нравится? Что ты бросаешь мне на сцену? Что это? Садовые ножницы?

Ты хочешь, чтобы я отрезал себе крылья садовыми ножницами? В чем‑то ты, конечно, прав, – не обязательно летать для того, чтобы быть свободным.

Но ты же понимаешь, что это свобода с темным прошлым и без радужного будущего? Понимаешь? Ты утвердительно киваешь головой и разводишь руками. Что делать? Садовые ножницы – есть садовые ножницы. Болезненно, зато надежно. Или вы боитесь боли, господин актер?

Конечно, я боюсь боли. Я же актер, а не офицер императорской гвардии. Я не готов терпеть пытки за своего сюзерена. А к чему я тогда готов? А сам ты не хочешь ответить на этот вопрос? Не хочешь выйти на сцену и взять в руки садовые ножницы? Что? Я не слышу! Говори громче!

Тебе не надо. Отличный ответ. И ты, разумеется, прав. Тебе действительно все это не слишком нужно. Как же жаль, что это так необходимо мне. Садовые ножницы, говоришь? Неужели это единственный выход? Да, я понимаю. В этом, собственно, и есть суть сегодняшней проблемы. В том, что именно этот выход единственный.

– Решайтесь, милорд.

Она уже рядом, в паре шагов. Заинтересованный, немного тревожный взгляд скользит то по крыльям, то по ножницам. Дразнит, сука! Куражится! Не верит! Ждет, когда я брошу ножницы и подниму к ней преданные глаза. Дождется? Как бы мне узнать об этом чуть пораньше всех остальных?

Итак, скоро все закончится. Ну а пока еще раз насладитесь закусками и шампанским, мои любезные зрители. Да, снова антракт! Почему столько антрактов? Просто после первого осталось слишком много недопитого и недоеденного. Так что в этот раз надо постараться, и тогда следующий акт точно станет последним. Да, шестой ряд, я обещаю! Последним!

Ну что ж! Вы сыты, вы пьяны, и вам все еще интересно? Да? Ну, тогда мы будем подводить итог. Долгожданный, выстраданный итог. Не все из нас его заслужили, но это допустимая погрешность. Не будем так строги. Поднимем тяжелые веки и обратим внимание на сцену.

Я все еще держу в руках садовые ножницы. А Она с все тем же издевательским интересом наблюдает за моими сомнениями. Сомнения сомнениями, но бывает, что очень хочется сделать назло. Пускай даже во вред себе, но, однозначно, назло. И сейчас именно такой случай.

Я кричу. Кричу от боли, ведь я только что отрезал себе крыло. И самое обидное в этой ситуации то, что одного крыла мало. Надо резать второе. А это уже будет сродни героизму. Стоит ли говорить, что героизм не в моих привычках?

Однако я тянусь ножницами ко второму крылу. Не из героизма, конечно. Просто с одним крылом мне прямая дорога в цирк уродцев. Я уже касаюсь металлом стенающей плоти, как вдруг мою руку перехватывают. Перехватывают сильно и решительно. Я стараюсь вырваться, но, разумеется, тщетно. Ее хватка, это хватка весны. А перед весной мы все бессильны.

– Пусти! – хриплю я.

– Ни за что! – весело поет Она. – Так легко от меня не избавиться!

Легко? И это легко? Хотя для Нее, наверное, действительно легко. Что ей страдания и слезы. Ах, это, право, не цена! – воскликнет Она и рассмеется. Ей плевать, что у тебя иное мнение. Что для тебя это цена – серьезная цена, крайняя цена. Смех! Пыль! Вздор! Вздор глупый и неуместный.

– Пусти, тварь!

Я теряю контроль, теряю рассудок, а Она беззаботно улыбается жадным, золотым ртом. Она не отпустит. А сил, чтобы вырваться, у меня уже не хватит. Я это понимаю, и Она понимает. Причем Она понимает гораздо лучше. А вот у меня все какие‑то надежды, иллюзии, самообманы. Какая‑то упертая наивность, словно мне шестнадцать, и, как все шестнадцатилетние, я бессмертен и неподкупен.

– Пусти его!

Шестой ряд. Мой последний резерв. Он дождался своего финала. Но его финал совсем не похож на тот, что он видит. Ему не нравится, он даже немного боится. Он не готов, в конце концов.

Она не оборачивается на его крик и равнодушно усмехается моему. Она уже все решила. Пересмотру не подлежит. Осталось покориться или… Или что? Ну хоть что‑нибудь? Самое безумное, самое дикое, самое страшное! Тишина над миром… Миру нечего мне предложить.

Ты слышишь меня? Слышишь? Я слышу, господин актер, я все слышу. И, поверьте, мне очень неуютно в моем кресле. И это не из‑за беспокойного соседа справа. Это из‑за вашей нерешительности. А ведь я отдал вам свои любимые садовые ножницы. И вы так бездарно ими распорядились. Стыдитесь, господин актер!

Еще одни ножницы? Увы, эти были последние! Придется вам справляться исключительно своими силами. И как вы это будете делать, меня совершенно не интересует. Я все‑таки заплатил за билет и имею право на зрелище.

Я понял тебя, мой искушенный зритель. Ты прав, я должен отработать твой билет. Так или иначе.

– Отпусти, – шепчу я. – Я передумал.

– Не верю.

Она с усмешкой перехватывает ножницы и скупыми профессиональными движениями режет мне второе крыло. Я хриплю и падаю на сцену. Я падаю, потому что меня больше ничего не держит.

– Вот теперь ты передумал. Только это уже все равно.

Все равно. Вот он и финал. Ты доволен? Нет? И я не доволен. Но посмотри на Нее. Вот Она‑то всецело довольна финалом. Она садится на меня верхом, прижимает тяжелой, теплой грудью и тихо шепчет что‑то сладкое, желанное, грешное. А ты уходишь. Ты досмотрел свой спектакль. Придешь ли ты на следующий?

Страшный сон. Надеюсь, не скоро мне еще приснится подобный. Надеюсь, что реальность не окажется страшнее сна. Я так много надеюсь. Какая же мерзость все эти ваши надежды!

А затем, недели через три, что‑то пошло не так. Ольга не поднимала трубку, а я метался по квартире, как изрядно трепетная лань. Это не было похоже на обычную, нечастую ссору. Это грозило полноценным разрывом и, всматриваясь в означенную перспективу, я испытывал откровенно смешанные чувства.

С одной стороны, победа близка как никогда. С другой, это отнюдь не моя победа. Не все ли равно?

Не уверен. Где гарантия, что завтра меня не ждет очередной блицкриг? Но завтра – это ведь так далеко, а сегодня передо мной готовая на все виктория. Бери же ее! Бери, не стесняйся! Как знать, быть может, через час уже не предложат.

Как жаждал социум моей любви и как хладнокровно он от нее отказывается. Как же противно чувствовать себя игрушкой. Вытащили из темного ящика, потаскали, побросали, забыли где‑то под диваном. Трагичная участь, если хорошенько вдуматься. Не время ли вдуматься и в участь собственную?

Так или иначе, но Ольга отошла в сторону. Ну хорошо, а любовь? Справа нет, слева нет и сзади, что характерно, тоже. Эх, да вот же она прямо передо мной, ждет чего‑то. Чего же ты ждешь? Твои полки бросили осаду, мародерствуют сейчас по деревням и весям. Что же ты не с ними? Что тебе в моем скупом обществе?

Не желаешь терять уже завоеванное? Понять можно, конечно. Кому среди империи нужны спорные территории? И сегодня мне тебя, увы, не прогнать. Может быть, завтра. Завтра, в философском смысле этого слова.

Ну завтра так завтра, а сейчас надо заняться выбиванием тоски и тревоги. Сейчас мне нужно что‑то простое и проверенное. Что‑то честное и нетребовательное. Равнодушное и грубоватое.

Мне нужна дорога. Дорога куда? Это, по сути, не важно, но, желательно, конечно, не до ближайшего магазина. Куда‑то подальше и подольше. Что ж, можно и так. Подальше и подольше.

Абракадабра! И вот я уже на вокзале. Поезд Москва‑Иркутск отходит через полчаса, и этот нехитрый факт наполняет мысли ожиданием далекого и прекрасного. Впервые жалею, что не курю сигареты. Слишком уж вкусно курит рядом со мной небритый, похожий на молодого геолога парень. В упругом, задумчивом дыме проступают очертания Уральских гор и загадочные глубины Байкала.

Ну, удачи тебе, юный мечтатель! У меня, с одной стороны, все намного приземленней, а с другой, – гораздо глубже байкальских вод. А пока я пошел искать свое купе.

– Добрый день.

В купе уже сидят двое. Низенький крепыш в форме подполковника и бледный субъект в очках и газете. Они здороваются и отворачиваются, один к окну, другой к прессе. Я закидываю рюкзак на верхнюю полку и присоединяюсь к ним. В смысле молчу и жду отправления.

Через пять минут в купе вбегает молодой парень с большим баулом и предвкушающей улыбкой. И снова та же нехитрая процедура. Приветствие, вещи на полку, и умиротворенное молчание.

Медленно текут минуты. Так медленно, что, кажется, можно их ловить голыми руками, как толстую, ленивую рыбу. А потом неторопливо жарить на углях, подмигивая ясным, молодым звездам. А можно и отпустить, провожая расплывающийся силуэт снисходительным взглядом.

Поезд тронулся. Застучали колеса, и перрон привычно сделал шаг назад. Вот и началась твоя дорога, Саша. Не верю, что она тебе что‑то даст. Я даже буду доволен, если она просто не отнимет. Но ты смотри, зачарованно смотри в мутное окно. По крайней мере, ты смотришь не на нее. Уже, прости за патетику, поступок.

Смотришь не на нее, но думаешь ведь о ней? Да? Да… Это, конечно, печально. Печально, что перед тобой весь мир, а ты сжался в крошечной клетке, уже без тюремщика, но все еще в кандалах. Долго мы с тобой еще будем печалиться, Саша? Поезд уже едет. Что‑то придется оставить, а что‑то – взять с собой.

Оставь свое счастье и возьми свою боль. Пусть болит. Что тебе до скучной человеческой боли? Поболит и пройдет, не пройдет, и не надо. Посади ее на плечи и навсегда запомни, кто тебе подарил этого тщедушного всадника.

Поезд мчится…

Пару часов каждый пытался заниматься своими неважными делами, пока наконец кто‑то не выдержал и не предложил расписать пульку. Хоть разбей, не помню кто, но предложение было принято единодушно. Тут же появились карты, мятый лист бумаги, и мне первым выпало сидеть на прикупе.

Тут же бегло и познакомились. Подполковника звали Гришей, очкарика – Пашей, а молодого и веселого – Димой. Пара сдач прошло вполне спокойно, а потом Дима с несколько застенчивой улыбкой достал бутылку коньяка. На радостях товарищ военный едва не сел на семи при семи козырях.

Коньяк, он и в поезде коньяк. Особенно в поезде. Вот и боль поутихла! Вот и карта пошла! Вот и весело, не грустно! Подставляй рюмку да считай взятки! Что еще? Зачем еще? Хватит с меня терзаний! Отпустите‑отойдите! Дайте двух тузов на прикупе!

Пришли ненужные десять и семь, но меня это не смутило. Что сейчас могло меня смутить. Только одно. Одно огромное, страшное, беспощадное. Оно гигантскими шагами неслось за поездом, чудовищной тенью нависало над сжавшимися вагонами. Оно звало и хохотало, грозило и плакало…

– Отдыхать? – донесся до меня обрывок фразы.

– В командировку, – с сожалением отвечал подполковник. – А ты?

– Я отдыхать, – удовлетворенно кивнул Павел. – Лет пять хотел на Байкал вырваться. Ну вот и вырвался.

– А я к родне, – подхватил веселый, голубоглазый Дима. – Каждый год езжу, и всегда на поезде. Романтика! А ты, Саша?

Я усмехнулся.

– Просто вдруг захотелось уехать, – вырвалось нежданное признание.

– Просто куда‑то или просто от кого‑то?

– От кого‑то, – тихо прошептал я.

– Женщина? – очкарик с внезапным пониманием заглянул мне в глаза и, словно найдя там подтверждение, гневно качнул головой. – Нет нам от них покоя!

– Женщина, – я снова печально улыбнулся. – Дьявол в юбке. И без юбки тоже дьявол.

– У меня так года три назад было, – Павла, похоже, тема задела за живое. – Влюбился, как пацан. Чуть семью ради нее не бросил. А семья у меня большая. И не знаешь – благодарить за это или проклинать?

– И того, и другого, – подполковник профессиональным движением разлил коньяк. – Никак не ошибешься. Ну, за женщин!

Мы выпили. У каждого на губах застыла грустная, ностальгическая усмешка. Любовь не выбирает своих неофитов. Берет всех подряд. Берет и бросает в бурные, клокочущие воды. Выплывет, значит, выплывет, а нет, так невелика потеря. Рыбам тоже нужно что‑то есть.

– Странно, что любишь порой одних, а живешь с другими, – Диму с коньяка потянуло на философию.

– Что ж тут странного, – опытный очкарик мрачно усмехнулся. – Любить и жить две большие разницы. Два разных таланта, если хочешь. Вот кто‑то любить умеет, а жить нет. Кто‑то наоборот. Вторых больше, по моим наблюдениям.

– Значит, жить проще, чем любить?

– Конечно, проще. Жизнь не всегда требует жертв, любовь – всегда. В жизни мы можем сказать – нет, а в любви не можем.

– И как же тогда мы перестаем любить?

– Не перестаем. Просто порой так случается, что любовь мы меняем на жизнь.

– И как замена? – я поднял голову. – Устраивает?

– Меня, наверное, да, – Паша спокойно смотрел перед собой честными, близорукими глазами. – Не герой я по жизни, да и возраст уже не тот.

– И что, не бывает, чтобы одновременно и то, и то? – Дима выглядел расстроенным.

– Не знаю, бывает, наверное, но я не встречал.

– Сегодня встретил, – Гриша шутливо отдал честь. – Мой случай. Двенадцать лет, двое детей и любовь, как в первый раз.

– Срочно в Красную книгу! – засмеялся Павел.

– И что, никогда не хотелось свернуть? – Дима заинтересованно посмотрел на офицера.

– Хотелось быть с ней и только с ней, – гордо отрапортовал подполковник. – Сдавайте уже! У кого карты?

Паша начал неторопливо сдавать, а я на миг прикрыл глаза. Кем бы мне хотелось стать? Тем, кто променяет любовь на жизнь, или тем, для кого любовь и жизнь станут едины? Очевидный вроде ответ, но в силах ли человеческих владеть и тем, и тем? Или все‑таки будут владеть тобой и еще раз тобой?

– Раз!

– Два!

– Пас!

– Три!

– Играй!

– Семь червей!

– Вист!

– Пас!

– Втемную!

Игра была в самом разгаре. Выигрывал наш бравый подполковник, а остальные находились в незначительном минусе. Коньяк был давно допит, и его место занял горячий крепкий чай с ломтиком лимона. Морально нестареющие подстаканники весело гремели в такт прочим частям поезда. Идиллия, черт возьми!

И обязательно ведь надо все испортить!

Ну, кто? Кто там вламывается среди ночи? Ах, это опять ты! Ну зачем ты вламываешься? Я же оставил тебя на перроне! Видимо, стоило привязать к рельсам. Впрочем, ты права, что тебе рельсы? От перрона до меня всего один шаг. Твой шаг, разумеется. Твой обрекающий шаг.

И вот ты входишь, и не радует меня больше удачный прикуп. И не о том шумит в голове коньяк. Не те лица, не те слова. Не та дорога в не туда. Нравится? Вижу, что нравится. Как тут не понравится? Любой каприз, любая пытка.

Куда!? Я не приглашал садиться. И не приглашу. И никто здесь не пригласит. Хочешь стоять – стой. Но не надо заглядывать в мои карты. Там нет ни ответов, ни признаний. Только мизер с тремя дырками, который я вряд ли отважусь играть. Да и ты бы не отважилась. Рискованная игра, – это не про тебя.

– Мизер! – назло всему миру.

Разумеется, я сел. Впрочем, логично. Назло всему миру, – это и назло самому себе тоже. И хватит ухмыляться у меня за спиной. Я хотя бы попробовал его сыграть. Хотя, что я тебе рассказываю. В твоих мизерах не бывает дырок. Даже прикуп тебе, как правило, не нужен. Играй, не хочу! Дрянь фартовая!

– Да не грусти так, Александр, – подполковник весело размешивал сахар. – Не везет в картах…

– И в любви, – перефразировал я нехитрую формулу.

– Везет тому, кто везет, – Гриша прижал руки к горячему стакану. – Любовь дело наживное.

– И я вот тоже думаю, что нормальный человек никогда не останется без любви, – Дима пьяно улыбался. – Всегда ее найдет.

– Или ты ее, или она тебя, – Паша задумчиво бил ложечкой о подстаканник. – И первое намного веселее второго.

– Почему?

– Потому что лучше трахать, чем быть оттраханным.

– Прагматичный подход к любви, – не выдержал я. – Мне бы такой.

– Не дай бог, – отозвался наш четырехглазый пессимист. – Поверь мне, это уже не та любовь.

– Верю, – кивнул я. – Но бывает, что нужна именно такая. Совершенно не та.

– И пусть никто не уйдет обиженным.

На этом вечер карточных и любовных переживаний был закончен. Я опустил голову на жесткую, неудобную подушку и закрыл глаза.

Спал я на удивление крепко и проснулся, хоть и рано, но относительно дееспособным. Я сел и посмотрел в окно. Как раз в это время поезд останавливался в каком‑то невзрачного вида городишке. Мои попутчики все еще счастливо бродили по угодьям Морфея, а я в свою очередь решил побродить по перрону.

Война. Часть 6

Утро было не из тех, о которых грезишь вечером. Утро было хмурое, тоскливое и какое‑то грязное. Серые ошметки облаков, противный колючий дождик, подлый порывистый ветер. Я снова пожалел, что не курю, и стал уже раздумывать о безотлагательном отступлении, как вдруг заметил брошенную на мокрый асфальт книгу.

Книга была небольшая, даже изящная, в дорогом красном переплете. Я подошел и подобрал ее только потому, что надо было хоть как‑то оправдать свой выход. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не книга даже, а блокнот. Я рассеянно начал листать мокрые страницы.

– Эй, это мой блокнот!

Я поднял глаза и увидел, как ко мне, смешно переваливаясь, изо всех сил спешит полный господин в забавной панаме. Он казался очень рассерженным и одновременно взволнованным.

– Мой блокнот! – снова прокричал толстяк. – Отдайте!

Я, собственно, был отнюдь не против вернуть блокнот его предполагаемому хозяину, но тот внезапно посмотрел куда‑то в сторону и резко изменил свои планы.

– Да пошли вы все! – выдохнул он и рванул в противоположном от меня направлении.

Я без особого интереса развернулся.

Со стороны потрескавшегося здания вокзала ко мне быстро приближалась в меру эффектная пара. Впереди почти бежала высокая, спортивного вида женщина, с рыжими волосами и бледным, нервным лицом. Рядом с ней, стараясь не отставать, семенил приземистый крепыш с бычком в зубах.

– Как хорошо, что вы нашли мой блокнот! – женщина неискренне улыбалась и тянула ко мне длинную, напряженную руку. – Спасибо вам огромное!

– А мне показалось, что это блокнот вон того милого человека, – я с невозмутимым видом указал на исчезающую фигуру толстяка.

– Нет, вы ошибаетесь, – рыжая некрасиво улыбнулась. – Это моя вещь. Отдайте, пожалуйста.

В этот острый момент поезд начал двигаться. Так что мне оставалось отдать блокнот взволнованной барышне и отправляться на очередную партию в преферанс и к очередному задушевному разговору. Все вроде просто.

Просто‑то, просто, но мне вдруг совершенно расхотелось ехать в Иркутск. Вместо этого я с легким удивлением понял, что хотел бы на время остаться здесь. Почему? Складывалось ощущение, что здесь мне абсолютно точно не будет скучно. Здесь я смогу наконец дезертировать. Не навсегда, конечно. Совсем скоро меня найдут и поставят обратно в строй, но скоро, это не сейчас. А мне надо именно сейчас. Как можно более немедленно. Незамедлительно, дьявол вас побери!

– Может, стоит его догнать? – протянул я, глядя то на убегающий поезд, то на убегающего толстяка. В поезде оставался рюкзак, но деньги, документы и телефон были со мной, так что терял я, в итоге, лишь немного одежды и стандартного дорожного барахла. В толстяке оставался невысказанный вопрос, но это я уж тем более переживу.

Так что я сделал большой шаг назад и по возможности нагло улыбнулся.

– Не отдам! – четко, по слогам отбил я и показательно убрал блокнот за спину.

На несколько секунд рыжая дама пришла в замешательство. В этот момент ее спутник решил взять дело в свои руки.

– Лучше сам отдай, – как можно более грозно проблеял он. – По‑хорошему.

– Я тебя убью по‑хорошему, – ледяным, мертвым голосом сказал я. – И тебя, – перевел я взгляд на женщину. – Зарежу, как свиней.

Они испугались. Они поверили. И они поверили правильно. Неважно, на что я был способен физически, гораздо важнее, что я мог позволить себе морально. А морально я мог позволить себе практически все. Кроме ненависти, конечно. Я бы убил их в абсолютном отрыве от эмоций.

Почти минуту мы молча стояли друг напротив друга. Пару раз они выразительно переглянулись, но, похоже, так и не пришли к общему знаменателю. Наконец, рыжая вновь решила поиграть в дипломатию.

– Вы не понимаете, во что ввязываетесь, – она больше не улыбалась. – Но, черт с вами! Не хотите отдавать, тогда продайте.

– И сколько предложите?

– Вот! – женщина выдернула из сумочки кошелек и начала в нем судорожно копаться. – Семь тысяч! Все, что есть!

– Хочу миллион, – сказал я противным голосом.

Рыжая застонала. А судя по резким движениям ее спутника, он очень хотел решить дело силой, но, увы, не был уверен в удачном решении именно для себя.

– Да поймите же, для вас он бесполезен!

– А для вас?

– А для нас он очень важен.

– Вот ведь незадача.

– Вы что, больной?

– Больной, – кивнул я. – Приехал к вам на лечение.

– Да что вы за человек?

– А с чего ты взяла, что я человек?

Они потерянно смотрели, как я ухожу с перрона и сажусь в видавшее виды такси. Перед тем как залезть внутрь, я помахал им блокнотом.

– Здорово, командир! – я приземлился на продавленное сиденье. – А расскажи‑ка, где здесь можно перекусить.

Через десять минут я сидел в довольно приличном кабаке и ждал, когда мне принесут борщ и цыпленка с гарниром. В ожидании я без особого интереса разглядывал блокнот. Мне, и правда, было совершенно не интересно, что скрывается на его исписанных страницах. Опять, наверное, деньги или иные ценности. Или очередной смешной компромат. Скучно.

– Позвольте присесть.

Перед столиком терся‑мялся толстый господин в уморительной панаме. Я широко ухмыльнулся и сделал приглашающий жест.

– Я следил за вами от вокзала.

– Крайне тронут.

– Блокнот? – жадно прохрипел он. – Он у вас?

– Может быть.

– Мне он необходим. От этого зависит моя жизнь.

– Мне плевать на вашу жизнь, – улыбнулся я.

Пухлый визави жалко сморщился и с мукой уставился на свои руки.

– Чего вы хотите?

– Съешь свою панамку!

– Что?

– Проглоти, не жуя!

– Я вас не понимаю.

– Значит, ты дурак. Я ведь предельно прямолинеен.

В это время принесли мой борщ, и разговор увял.

Впрочем, толстяк этому, похоже, был даже рад. Он никак не прерывал мою трапезу. Вместо этого полным его вниманием завладел лежащий под моей левой рукой блокнот. Алчные взгляды, которые я изредка перехватывал, говорили яснее всяких слов.

– А почему убежал? – спросил я и добавил в борщ сметаны.

– Решил не связываться, – промямлил он, не отрывая глаз от блокнота.

– А ты не сильно смелый, да?

– Да… Да причем здесь это! – нервно вскрикнул он. – Вы хотите денег? В деньгах я ограничен!

– Да я уж понял, что с финансами в вашем городке туго.

– Туго, это мягко сказано.

– А эти двое? Рыжая и нерыжий. Они кто?

– Отвратительные люди! – толстяка буквально передернуло.

– А ты, значит, любимец детей и херувимов?

– По сравнению с ними я сам херувим!

– В одной твоей панамке тысяч пять херувимов поместится.

– Далась вам моя панамка!

– Дался тебе мой блокнот!

Я довольно рассмеялся, а мой собеседник неестественно покраснел от злости и бессилия.

– Ладно! Не плачь, херувим! Лучше посоветуй гостиницу. А завтра мы устроим новый раунд переговоров.

Толстяк неожиданно кивнул и действительно посоветовал мне отель. С его слов, довольно приличный. Я не поверил, но качество отеля мне было не слишком принципиально. В любом случае, я здесь ненадолго.

По дороге в гостиницу я заехал в магазин. Обычный хозяйственный магазин, в котором я купил обычный длинный и острый кухонный нож. Я же обещал кое‑кого зарезать. По возможности, не хотелось быть голословным.

Не успел я налюбоваться лаконичной тривиальностью ножа, как такси притормозило у гостиницы. С виду довольно терпимо. Я без труда снял пышущий провинциальной наивностью номер и упал на кровать. К сожалению, мне было необходимо отдохнуть.

Проснулся я от настойчивого стука в дверь. Со вздохом посмотрев на часы, я обнаружил, что недоспал несколько столетий. Однако нежданный гость явно был не согласен ждать и половину этого более чем скромного срока. Не люблю гостей, а в особенности этого конкретно гостя.

Я распахнул дверь и окинул насколько возможно грозным взглядом замершего с поднятым кулаком старичка. Впрочем, старичок был из бодрых. Из тех, что наотрез не согласны расставаться с этим миром. Решение, конечно, спорное, но, безусловно, достойное уважения.

– Чего тебе, отец?

– Сильвестр Матвеевич! – гордо представился он. – У тебя, парень, мой блокнот! – продолжил он вкрадчивым, металлическим голосом.

– Ах, и ваш тоже? – радостно покачал головой я. – И от него, вероятно, зависит также и ваша жизнь?

– Не моя! – потряс он в воздухе сухим пальцем. – Вернее, не только моя! Многие, многие жизни зависят от скрытого на этих страницах!

– Но покорится эта великая тайна, разумеется, лишь вам?

– Разумеется, – с достоинством, хотя и несколько удивленно, кивнул старик Сильвестр. – Так что, прошу блокнот.

– Прошу выдать мне что‑нибудь взамен. – Надеюсь, получилось жалобно.

– Что ты хочешь? – раздраженно проворчал он.

– Тайну! – я безумно улыбнулся. – Великую, ужасную тайну!

– Хорошо, – быстро и решительно согласился старик. – Давай блокнот, и я поделюсь с тобой тайным и запретным.

– Делись сейчас, а блокнот отдам через месяц!

– Юноша! – грозно заострил брови Сильвестр Матвеевич. – Умейте довольствоваться малым!

– Хорошо! Через четыре недели!

Похоже, до моего визитера наконец дошло, что над ним издеваются. Он еще сильнее нахмурился и внушительно потряс гневной головой.

– Высшие силы покарают тебя за дерзость!

– Да ты, отец, оккультист!

– Баянист! Хочешь тайну, – будет тебе тайна! Но мне нужны гарантии.

– Письменные?

– Желательно.

– Значит, всенепременно письменные!

Старичок устало вздохнул.

– Если блокнот попадет в кривые руки, – тихо и печально проговорил он, – этот город ждет много искалеченных судеб.

– А если попадет в твои?

– Тогда, может, и обойдется. Я стар. Мне многого не надо.

– Довольствуешься десятком‑другим калек?

– Капля в море.

Старик Сильвестр хорошо держался. Не просил, скорее, требовал. Требовал то, что считал своим по праву. Что это за право, и откуда он его выдумал – другой и совсем не интересный вопрос. На фоне прочих он даже предлагал достойную цену за свое требование. Тайна! Как хорошо это звучит. Звучит так, будто мне это обязательно надо. Будто не смогу я без нее долгими иссиня‑черными ночами. И уже не важен цвет и размер, не принципиально качество и собственно предмет. Важно лишь наличие или отсутствие! Всегда одно из двух! Но так ли это важно конкретно мне?

– Уходи, отец, – я покачал головой. – Сегодня мне достаточно и капли.

– Завтра не хватит и океана, но будет поздно!

Сильвестр Матвеевич окинул меня оскорбленным взглядом и вышел из комнаты. И, судя по уверенной поступи, он еще отнюдь не сдался. Ну, выражаясь его же словами, не сегодня, так завтра.

Но до завтра требовалось еще доползти. Не успел я как следует заскучать в одиночестве, как в дверь снова постучали. На этот раз стук не был таким ровным и деликатным. Стучали так, будто хотели не открыть, а сломать дверь.

Интересно, откуда они все знают, где я остановился? Хотя городок маленький, люди общительные, отзывчивые. Каждый готов помочь, подсказать. Уроды!

Я во второй раз распахнул дверь и едва успел отскочить, чтобы избежать столкновения с огромным бородатым мужиком. Мужик бешено сверкал глазами и яростно скалил желтые зубы. Намерения у него явно были серьезные.

– У тебя блокнот?! – без предисловий начал он, грозно сопя.

– Нет, – без капли сомнений возразил я.

Ответ его, похоже, смутил. Впрочем, ненадолго.

Помутневший было взор вновь стал вполне целеустремленным, а движения угрожающими.

– Врешь, гаденыш! – заревел он и потянулся ко мне своей огромной волосатой рукой.

Я сделал быстрый шаг назад, схватил заранее приготовленный нож и полоснул его жадную конечность, надеясь пробиться сквозь густой мех. Рязанский Д'Артаньян в действии!

Бородач удивленно охнул, отпрыгнул назад, но комнату не покинул. Вместо этого он достал из кармана большой, синий платок и молча обернул им руку.

– В следующий раз отрежу бороду! – весело сказал я. – По самые уши!

– Славный ножичек, – протянул мужик голосом пьяного сказочника. – Добрый ножичек.

– Вали отсюда, слонопотам, пока я тебе этим ножичком хобот не уполовинил!

– Блокнот у тебя, – утвердительно хрюкнул слонопотам и сделал опрометчивый шаг вперед.

Нож резко уткнулся ему в горло. За бородой видно не было, но мне до уверенности казалось, что сталь уже окропилась парой капель крови. Эта уверенность подкреплялась подрагивающими губами здоровяка.

– Тебе действительно так сильно нужен этот хренов блокнот?

Бородач неопределенно хрипнул и осторожно отступил на пару шагов. В его серых глазах промелькнуло невольное уважение.

– Где же мой ножичек? – вопросил он, оглядывая комнату.

– Нет у тебя ножичка, – грустно заметил я. – Да и всего остального можешь легко лишиться.

– Могу, – хладнокровно согласился он. – Может, и лишусь. Но, знаешь, может, завтра все будет совсем иначе.

– Не будет, – жестко возразил я. – Ничего у тебя не будет, борода. И лучше тебе понять это сейчас, а не завтра.

– Добрый ножичек, – задумчиво протянул бородач и вышел из комнаты.

Вот это уже интересно! Вот это уже почти враг. Почти‑почти враг, но все же! Все же не зря я купил свой добрый ножичек. Быть может, его доброта станет для меня крайне полезна?

Но для чего она мне? Хоть доброта, хоть злость. На что потрачу я этот драгоценный ресурс? На деньги и тайны? Плевать мне на деньги и тайны! На что еще мне плевать? Да практически на все! И что же мне тогда нужно? Ах, если б я знал!

Ах, если б посидеть, подумать и узнать! Узнать наверняка, точнее точного. Но что? Правильно! В мою жизнь опять постучали.

Я со скучающим лицом открыл дверь и кисло улыбнулся привокзальной парочке. Рыжая напряженно улыбалась, коротыш бомбил термоядерным взглядом. По первым впечатлениям, переплюнуть бородача им удастся вряд ли.

– Двести тысяч! – с порога обозначала дама свою позицию. – Сегодня! Наличными! Больше не достать!

– За двести могу продать пару страниц. Но вырывать буду наугад! – я смущенно развел руками. – Такие дела.

– Вы все еще не одумались? – рыжая нервно встряхнула волосами. – Поверьте, всем будет лучше, если блокнот окажется у нас.

– Лучше? Всем? Назови конкретные имена, женщина!

– Твое в этом списке первое! – не выдержал мужик.

– Первое, это почетно!

– Вы возьмете деньги?

– Нет, – холодно, без улыбки ответил я. – У вас слабое предложение. А еще я плохо спал.

– Ты читал блокнот? – снова выскочил мужик.

– Перед сном.

– Лучше тебе забыть все, что прочитал!

– Не тебе, смертный, указывать, что мне лучше.

– Все смертны!

– Кто‑то ближе других, – я хищно улыбнулся.

– Спокойно! – рыжая искательно заглянула мне в глаза. – Может быть, мы предложим вам что‑то еще?

– Вряд ли. Я в вас не верю.

Женщина со вздохом достала из кармана куртки неброский, черный «Макаров».

– Вы не оставили нам выбора, – хмуро бросила она и чуть повела стволом. – Отдавайте блокнот.

– Хрен тебе! – на подобные аргументы я все еще крайне слабо реагировал. – Стреляй, любовь моя!

Рыжая на секунду замешкалась. Этого мне вполне хватило, чтобы захлопнуть дверь, повернуть замок и сделать шаг за стену.

– Стреляй же!

Что‑то сильно, но безрезультатно ударило в дверь. Ярость моих гостей оказалась довольно‑таки запоздалой.

– У вас еще есть время подумать над лучшим предложением!

– Сволочь!

Не без этого. Но пусть первым бросит в меня камень тот…

– Мы до тебя доберемся!

– Или нет!

Дальше было еще несколько минут тривиальных оскорблений, которые я с легким сердцем проигнорировал. Странные люди. Хотя в большинстве своем, говоря «странные», мы подразумеваем «типичные». Так вот, типичные люди. Не сразу понимают смысл отказа.

На этом переговорный процесс был завершен. Стороны остались при своем. Между тем кого‑то это вполне устраивало. Я сел на кровать и взял в руки блокнот. Может, и правда узнать об этом мире чуть больше. Прочитать и прикоснуться к пленительной тайне. Да только дело‑то совсем не в тайне. Дело в том, насколько далеко мы способны зайти. Насколько далеко зайдут они? Насколько далеко зайду я? Ничьей не будет. Кто‑то обязательно проиграет. Кто‑то победит? Не уверен.

Темнеет за окном. Пора заканчивать день тайн и визитов. Завтрашний день будет ничуть не лучше. Не стоит же его откладывать.

Однако, как оказалось, завтрашнему дню придется изрядно постараться, чтобы переплюнуть день сегодняшний. Я хмуро покосился на дверь, но все же решил быть справедлив и к этому запоздалому гостю. Хотелось увидеть новое прекрасное лицо. Ну да, конечно!

– Ну ты‑то зачем пришел, Панамка?

– Так… – он заискивающе улыбнулся. – Все ходят, и я тоже решил. Не помешал?

– Помешал! Вали отсюда!

– Вы получите половину!

– Половину чего?

– Половину блокнота.

– Какое милое предложение! Наполовину меньше, чем я имею сейчас.

– Сейчас вы не имеете ничего, – похоже, толстяк сам испугался того, что сказал.

– Знаешь, иногда ничего, это немало.

– Вы перестанете так думать, когда поймете, что в этом блокноте, – пухлый хитро улыбнулся. – А я помогу вам понять.

– Мне неинтересно.

– Вам не может быть неинтересно, – мой гость все еще думал, что он хозяин в этой непростой ситуации. – Вы не представляете, какие там скрываются тайны.

– Понимаешь, дружище, – я устало смотрел в его наивные глаза, – в отличие от тебя, я кое‑что знаю о тайнах. И первое, что мне известно, так это то, что большинство из них абсолютно бесполезны, а остальные вредны. Так что ты предлагаешь не волшебный фонтан, а унылый омут. А я не настолько жаден.

– При чем здесь жадность?

– Жажда тайн – та же жадность, Панамка. А ты как думал? Может, что ты отважный охотник за сокровищами? Нет, ты просто жадный толстяк. Жадный, трусливый толстяк, – грустно повторил я. – Но это ничего. Это даже хорошо. Никаких нежелательных сюрпризов.

– Ну да! – вдруг ощетинился мой гость. – Я, значит, жадный толстяк, а вы сама дьяволова щедрость! Так что ж вам тогда просто не отдать мне блокнот? А я, так и быть, угощу вас ужином.

– Неплохая попытка, – я пару раз торжественно хлопнул в ладоши. – Но я не голоден.

– И я…

– Ну вот, а так все хорошо начиналось.

– Раз вы не отдаете блокнот, зачем остались в городе? Почему не уехали? Поезда ходят часто.

– Жду когда мне сделают интересное предложение.

– А вы не думали о том, что вас могут просто убить?

– Подумаешь, событие!

Толстяк хмуро молчал, глядя себе под ноги. Он понимал, что пора уходить, но уходить не хотел. Значит, надо ему помочь.

– Не плачь, Панамка! Скоро встретимся!

Я захлопнул дверь. В который уже раз за сегодня? Неважно, но этот точно будет последним. Следующему гостю отрежу правое ухо и щедро разделю его на двоих. Будет поздний скорбный ужин.

Ну да Рафаил с ним, с ухом! Вернемся к более актуальным вопросам. Что же мне в итоге делать с моим нежданным фан‑клубом? Или правда все бросить и отправиться дальше?

И да, отправиться, конечно, придется. Так или иначе. Но ведь не прямо сейчас? Не в это чудесное мгновение? Я ведь только начал заводить новых друзей. Хотя, какой из меня друг? Которого они достойны? Пожалуй.

К тому же на выходе меня уже ждут. Ждут расчетливо и терпеливо. Ждут и, разумеется, дождутся. Да‑да, я скоро! А пока уберите же наточенные крючья, которыми собираетесь рвать мне душу на части и запчасти. Будьте любезны! А я в свою очередь обещаю не затягивать.

Итак, я остаюсь. Простое решение. Простым решениям несложно научиться. А, научившись, уже не отказаться. Теряется этот важный, порой неприятный вопрос – зачем? Не спрашивай. Лишнее это, совершенно лишнее. К тому же ответ все уже давно и счастливо позабыли.

Проснулся я поздно. Но, как говорится, лучше поздно, чем рано. А спустя полчаса на выходе из гостиницы меня встречал полный бледного оптимизма день. Он болезненно щурился и нервно подергивал узкими плечами. Ему было немного больно от намертво сжатых кулаков. Но поступь его все еще довольно тверда и целеустремленна. Шагай, шагай! Не оборачивайся!

Война. Часть 7

Я шагал и не оборачивался вместе с ним. Конкретного плана на игру у меня не было. Вместо этого имелось желание играть хотя бы и без плана. Надо отметить, что блокнот я с собой предусмотрительно не взял. Еще оброню в острый момент. Нехорошо получится.

Шел я наугад и в итоге вышел к городскому парку довольно уютного вида. Вышел и зашел. Внутри меня встречали высокие, раскидистые клены, в тени которых так хорошо дремать в послеобеденный перерыв. Чистые, извилистые дорожки. Яркие, ароматные клумбы. В общем, категорический успех муниципалитета.

Впрочем, насладиться пасторальным покоем мне не дали. Впереди, метрах в десяти, из зарослей вышел знакомый бородач, любитель добрых ножичков. Он угрюмо уставился мне в переносицу. Я дружелюбно ему кивнул и невольно поправил тот самый ножичек, завернутый в импровизированные ножны.

Не доходя до него пары шагов, я свернул и принялся слушать громкое, неуверенное пыхтение за спиной. Увы, но парный вояж наш разрушили довольно быстро. Буквально за третьим кустом нам встретился обладатель незабываемой панамки. Он смущенно разводил в стороны пухлыми ручками.

– Не отставай! – щедро махнул я ему.

Как ни странно, но он действительно не отстал, и вот мы уже втроем выходим на главную аллею, где встречаем некую рыжеволосую женщину и ее невзрачного спутника. Обходимся без объятий. Вы хотите с нами? Никто не против? Единогласно! Держим строй!

Кого‑то не хватает? Ах да, но вот и он! Сильвестр Матвеевич величественно восседал на потертой скамейке, неодобрительно косясь в мою сторону. При нашем приближении он без спешки поднялся и первым снизошел до краткого приветствия.

– Доброго утра, молодой человек!

– Куда уж добрее.

А потом я увидел карусель. Совершенно очаровательную, полную волшебных грез карусель. Лихого вида лошадки меланхолично топтались на месте, но явно были не прочь сорваться в стремительный круговой галоп. Рядом флегматично курил главный конюх или оператор аттракциона, если без фантазии. Я с улыбкой обернулся к моей неугомонной свите.

– Начнем, друзья мои?

– Начнем что? – с вызовом бросила рыжая.

– Старый добрый торг, моя дорогая, – я обвел глазами хмурых сосредоточенных людей. – Кто‑то сегодня ляжет спать счастливым. Но сначала, – я поднял вверх палец, – мы прокатимся. До участия в торгах допускается только кавалерия. Так что по коням, господа! И не жалейте шпор!

Я подошел к несколько озадаченному хранителю карусели и сунул ему в руки пять тысяч.

– Запускай! И не останавливай без команды!

Тот медленно кивнул и пошел к пункту управления. Я же первым подбежал к карусели и запрыгнул на дальнюю лошадку похожую на молодого Безухова.

– Ну же! Заявки от опоздавших не принимаются!

Первым не выдержал Панамка. Он с нервной улыбкой отбился от стаи и уселся на застонавшую под ним лошадь с дерзким янтарным хохолком. Ни на кого не глядя, он замер, отдавшись на милость судьбы.

Следующим всадником, как ни странно, пожелал стать старик Сильвестр. Он с достоинством осмотрел по очереди всех лошадок и остановил свой выбор на вороном скакуне с длинной, решительной мордой. Тут уж не выдержал и бородач. Хищно оскалившись, он ринулся к карусели и с разбегу рухнул на своего Росинанта с большими, потертыми ушами.

Оставшаяся в одиночестве рыжая закатила глаза, но все же толкнула своего растерявшегося приятеля и гордо прошествовала к розовой лошади с обломанным хвостом. Находящийся в смятении коротыш, чуть помедлив, занял соседнее место.

Я махнул рукой, и карусель пришла в движение. Замелькали веселые морды лошадок и страшные лица людей. Зазвучала дурацкая, издевательская музыка. Затряслись руки и мысли.

– Я готов отдать блокнот одному из вас! Но я хочу услышать настоящую цену! – раздался мой веселый голос.

– Триста тысяч! – внезапно заревел бородач.

– Мало! – расхохотался я. – Очень мало!

– Ему не нужны деньги! – злобно крикнула рыжая. – Он ненормальный!

– Как будто в этом городе остались нормальные? – резонно возразил бородач. – Не нужны деньги, возьми землей! Два гектара!

– С табунами? – грозно вопросил я.

– С какими табунами? – опешил бородач.

– Без табунов – неинтересно! – отрезал я.

На несколько минут воцарилось тревожное молчание. Я миролюбиво оглядывал озадаченных всадников. В блеске их глаз читалось искреннее желание моей мучительной смерти. Винить их за это было сложно. Ну так и не собираюсь я никого винить. Смерти, так смерти. Мучительной, так мучительной. Желания, такие желания.

– Может, сузите порог требований, молодой человек? – провозгласил наконец Сильвестр Матвеевич.

– Нив коем случае, – тут же возразил я. – Вдруг что‑то забуду. А кто ж, кроме вас, родных, напомнит?

– Хотите стоять рядом со мной в момент, когда все наконец случится?

– Конечно, нет! Рядом с вами будет слишком тесно!

– Возьми кровью! – взревел бородач.

Я отрицательно мотнул головой, не желая и задумываться о сути предложения.

– Тогда подумай о своей крови! – выкрикнула рыжая.

Я молча послал ей воздушный поцелуй.

А трусливый Панамка просто посмотрел на меня печальными, собачьими глазами.

А потом все по второму кругу!

Они гадали и гадали безрезультатно. Да и откуда было взяться результату если я был абсолютно безжалостен к их попыткам. Им изначально было нечего предложить. А мне соответственно совершенно не на что было польститься. Все было банально и скучно. И сводилось в основном к деньгам и тщеславию.

Но, с другой стороны, что еще нужно человеку? Деньги и слава – пленительный дуэт, от которого невозможно отвернуться, да и зачем бы ты стал отворачиваться? Бери и будь счастлив. Простой, проверенный рецепт. Сдобри его щепотью шафрана, и можно подавать на любой стол.

А я? На что бы согласился я, если б мне предложили? Я понимаю, что не предложат, но если? Вот, скажем, мне предлагают счастье. Не иллюзорное счастье денег, а настоящее, состоявшееся счастье, когда деньги уже не важны. Я возьму? Не уверен. Но почему я не уверен?

Что, собственно, я могу потерять? Боль и безнадежье? Но ведь дело не в том, что я теряю, а в том, что добровольно отказываюсь от возможности уйти. Никто и никогда не покинет счастье. Зачем покидать? А затем, что наступит день, и тебе вдруг станет тесно, душно и темно. Но ты подумаешь, что так оно и должно быть. Что это тоже счастье, просто в темном. Но мне не нравится этот цвет.

Ну ладно, к Плутону счастье! Но вот мне предлагают победу! Яростную, кипящую веселым гневом победу. А победитель делает то, что хочешь. Ты желаешь делать то, что хочешь и с кем хочешь? Ну же, доставь удовольствие своей фантазии! Примерь порфиру демиурга! Нет? Но отчего же?

Да оттого, что моя фантазия оказалась слишком скупа. Скупа, глупа и безвольна. Что я в итоге мог? Мог не добраться до своего счастья, но при этом разрушить чужое? Мог обратить в свою веру сонмы дураков и с довольным видом принимать их жалкие жертвы? Мог широко улыбаться проходящим мимо легионам? Так много слов, но у всех единственный смысл. Мне неинтересно.

А если это будет знание? Великое, безбрежное знание, затмевающее собой всю суету человеческую. Это уже ближе. Но это напрасные грезы. Здесь любое знание станет служить именно суете и именно человеческой. И чем больше знания, тем больше суеты. Странная и страшная закономерность.

Так неужели какой‑то грешный блокнот мне дороже, чем счастье, гений и победы? Выходит, что дороже. Выходит, что, обладая им, я обретаю нечто большее. Что же? Неопределенность! Он дает мне неопределенность следующих минут, и это наибольшее, что я могу сейчас получить. И как только я его отдам, то вновь пущусь в позорное, недостойное бегство.

Но они об этом не знают. Они считают, я размышляю совсем об ином. Размышляю о цене, но здесь ведь вопрос бесценности! И им ни за что не угадать с предложением. Хоть предложения и не стихают!

Безумный карусельный торг начинал отдавать психоделикой. Все громче и злее звучали крики. Все веселее и ярче горели разноцветные огоньки на упряжи деревянных скакунов. Все тяжелей и печальней смотрел из‑под соломенных бровей Панамка. Скоро у него закружится голова.

Как долго еще мне удастся удерживать их в этих жестких седлах? Достаточно ли долго для того, чтобы придумать новую игру? Достаточно ли мне будет игры, пускай даже и новой? Неопределенность. Блаженная неопределенность.

– Да не молчи ты, гад! – надрывался бородач. – Говори, что тебе надо!

Неопределенность.

– Да говори уже!

Я не знаю.

Но я хочу знать! И я готов каждое мгновение стремиться к непредставимой истине. Вновь не достиг? Так что ж теперь? Начнем все заново. Долго ли?

Неопределенность порождает необходимость думать, постигать, преодолевать. Сегодня ты не знаешь все. Завтра все, кроме. А вскоре от всего не останется и половины. Но тебе хватит и половины. Ведь половина это тоже все, только все сегодняшнее или даже завтрашнее. А вот над вчерашним всем можно уже и посмеяться. Но разве мне оставят на это хоть клочок времени?

Конечно же, нет!

– Время не ждет, парень! – возвысил голос Сильвестр Матвеевич. – Время осудит любое промедление!

– Ладно! – закричал я. – Ловите!

Они едва не попадали со своих низкорослых коней. На лицах появились дикие, неверящие улыбки. Глаза заблистали жадной радостью. Руки уже потянулись за желанной добычей. И каждый из них в этот момент был счастлив. Прошла почти минута, прежде чем они, наконец, поняли, что звезды опять не сошлись.

Поток брани, обрушившийся на меня, был достоин отдельной оперной арии пьяного боцмана.

Особенно неистовствовал старик Сильвестр. Его патетический мат перекрывал даже разъяренное рычание бородача. Дать и тут же отнять, – жесточайшая из пыток.

А потом вдруг стали происходить преинтереснейшие события. Рыжая, полыхая безумными глазами, выхватила из кармана знакомый уже пистолет. И в этот же миг с неба хлынул густой, тяжелый ливень, закрывая меня от хищного, черного дула. Впрочем, слишком уж надеяться на его защиту я не стал и быстро кувыркнулся с деревянного седла. Прогремел выстрел, и, убегая, я успел заметить, как медленно валится с дурацкой лошадки глупый, трусливый Панамка.

Больше оглядываться я не стал. Дождь хлестал по спине злой, веселой плетью, вкрапляя в монотонный гул раскатистый громовой хохот. Дождь не знал, что успел крайне вовремя. Возможно, он даже думал, что опоздал. И от этого расстраивался и лил еще сильней.

Ну да пусть льет. За то ему мое почтение. Пусть смоет немного грязи и копоти. От нас не убудет. От нас долго еще не убудет. Так что пусть льет, не устает. Заливает по грудь и по горло. Кто утонет, тот утонет. Надо было вовремя учиться не тонуть.

За спиной слышались крики, но я уже не оборачивался. Я достаточно насмотрелся. Вдоль, поперек, наискосок. Как всегда, ничего интересного. Как всегда, убегая, знаешь, что прав. Прав, что не остался досматривать, как доедают однотонный натюрморт. Скучно было даже натюрморту.

Я выбежал из парка, пересек узкую улицу и свернул к подъезду серого дома. В подъезде оказалось неожиданно уютно. Я остановился возле грязного окна и устало оперся о стену. Перед глазами все еще стояли радостные лошадиные морды, а в ушах играла балаганная музыка.

Я поглубже закутался в тень заплеванного подъезда. Мне было уютно в этой тени. Я прятался в ней, как маленький мальчик. Прятался от щедрого дождя, от жадных людей, от ста тревог чужого, негостеприимного мира. Мне нравилось прятаться. Нравилась эта глупая, наивная фантазия.

Вот это мечта так мечта! Стать незаметным. Не невидимым, а именно незаметным. И казалось, стоит лишь немного поднапрячься и получится вырвать заступницу‑тень из грязного угла, смастерить из нее короткий, перелатанный плащ и отправиться в дальнюю, незаметную дорогу. Дорогу, которую мне никто не преградит. Просто не заметит. А я в благодарность не замечу его. Так и расстанемся мы незамеченные и совершенно довольные друг другом.

А потом в подъезд зашла Она. На мокром от дождя лице довольно улыбались яркие, хищные губы. Из‑под губ нагло выглядывали белые, острые клыки. С клыков капало серебро и звонко разбивалось о серый кафель. Развратной походкой Она придвинулась вплотную к моей тени.

– Выходи, мой хороший, – пропела Она, подмигивая перекрашенным глазом. – Поговорим.

– Сто раз уже говорили, – огрызнулся я. – Я сказал все и даже больше.

– Все, это слишком мало для Меня.

– Чем богаты…

– Мне плевать, богат ты или беден. Все равно не откупиться.

– И не собирался! Разводи других в своем стаде!

– А ты, значит, все еще делаешь вид, что не в стаде? – Она страдальчески закатила огромные глаза.

– Это Ты делаешь вид, что я в нем.

– А зачем тогда спрятался в этом темном уголке? – Она погрозила мне пальцем. – Выходи, волк‑одиночка.

– Нет уж, – я криво усмехнулся. – Мне здесь вполне комфортно. Даже более чем.

– Все равно ведь выйдешь. Не сейчас, так через вздох.

– Но это будет не Твой вздох.

– Так ведь и не твой тоже.

Мы помолчали. Она скептически оглядывала мое серое пристанище, а я отчаянно старался не заступить за его край. Ситуация, конечно, патовая. Но опять же патовая исключительно для меня. Она, похоже, чувствовала себя вполне неплохо.

– Может, поговорим в другой раз? – предпринял я слабую попытку.

– Готов об этом умолять?

– Тебе лишь бы кто‑нибудь умолял.

– Не кто‑нибудь. Ты.

– Не дождешься.

– Или дождусь через миг.

– Откуда в Тебе столько самодовольства?

– Откуда? – она улыбнулась. – Странный вопрос. От вас, конечно. Это вы надели на Меня венец и порфиру. И вы же не дадите их снять ни за что и никогда. Ведь что у вас без Меня останется?

– А вдруг останется? – злобно ухмыльнулся я. – Тогда что?

– Тогда я удивлюсь. Не более.

– Но всем уже будет наплевать на твое удивление.

– Ты так уверен в немыслимом?

Ни в чем я не уверен. Совершенно ни в чем. Потому и стою в этом чертовом углу жую чертовы сопли и мечтаю о пути из никуда в ни о чем. Когда ни в чем не уверен, сгодится любой вариант. Немыслимый? Да, он сгодится вдвойне. Никто не упрекнет, если не сбудется.

– Не хочешь уходить, хоть отойди. Душно от тебя. Душно и горько.

– Не поможет.

– А ты попробуй!

Она сделала издевательский шажок в сторону.

– Ну как? Легче?

– Не поверишь, легче. Иллюзия – тоже решение.

– То ли это решение?

– Разумеется, не то! Но даже оно лучше, чем Ты!

– Что угодно, лишь бы не я? – с внезапной ненаигранной грустью вырвалось у Нее.

– Сейчас, наверное, да, – в тон Ей ответил я. – Сейчас что угодно!

– Твое сейчас – это долгий срок.

– Тем вернее…

– Только не думай, что эта встреча последняя.

– Давай без мелодрамы.

Она громко рассмеялась.

– Мелодрама – Мое второе имя!

– Пользуйся фамилией.

И снова громкий противный смех.

Наверное, я задремал. По крайней мере, вбежавший в подъезд восторженного вида паренек застал меня врасплох. Он воззрился на меня веселым, ошалелым взглядом и что‑то неразборчиво сказал.

– Что? – не расслышал я.

– Дождь! – он широко улыбнулся. – Ничего, если пережду вместе с вами?

– Ничего, – я кивнул.

К сожалению, присутствие этого человека обрекло на бессмысленность мое добровольное заточение. Поэтому, когда дождь все‑таки подошел к концу, я осторожно выглянул на улицу. Плана у меня не было. Разве что забрать блокнот из нехитрого тайника и придать тем еще большую остроту моим нежданным приключениям. Зачем? Да затем, чтобы оставалось поменьше времени на вопросы и сомнения. Море вопросов и болото сомнений.

Как ни странно, но забрать блокнот мне удалось совершенно свободно. Видимо, неудачный выстрел рыжей заставил мой фан‑клуб разбежаться по дальним норам. Впрочем, я сильно сомневался, что надолго. Жадность, как правило, гораздо сильнее страха.

В ожидании этого неотвратимого момента я принялся бесцельно бродить по городу. Город был не то чтобы некрасивый, но какой‑то усталый. Усталые дома не вспоминали, что в них кто‑то живет. Усталые аллеи дремали, несмотря на светлый день. Усталые светофоры категорически не требовали к себе внимания.

А люди? Тоже усталые. Не все, конечно, но та часть, на основании которой делаешь вывод обо всех. Нет, они, разумеется, не устали жить и ни в коем случае не устали от жизни. Они устали потому, что так было проще. Проще жить, легче умирать. Усталость тоже своего рода стимул.

Тут бы и мне устать, остановиться и присесть. Сидеть и смотреть на проходящих мимо, стороной. Сидеть и делать вид, что все это меня абсолютно не касается. Ни краешком, ни перышком. Я просто такой же усталый и смущенный, как и вы. Еще один, еще ненадолго живой.

Но нет, иду и даже не думаю садиться. Легкость в ногах, ветер в голове. Буйный, порывистый ветер из‑за высоких гор. Толкает, покрикивает, грозится. Как будто есть мне дело до его угроз. Я сам себе угроза. Так что хватает мне забот и без ветра. Хотя пусть его. Одной больше…

Я хожу уже час и не вижу причин останавливаться. Негде мне останавливаться. Негде и незачем. Вот и хожу, отсвечиваю. Не знаю, что сказать и что сделать. Не знаю выбросить ли этот чертов блокнот или подарить его третьему справа встречному? Или как? Кто подскажет? Надеюсь, что никто.

Я зашел в тихий узкий переулок. Остановился, оперся на разрисованную стенку дома, бросил случайный взгляд назад. И, конечно, не удивился, когда увидел то, что, скорее всего, и искал.

Позади меня в напряженной позе стоял бородач. В руке у него застыл маленький добрый топорик. Что и говорить, достойная замена ножичка. Бородач молчал. Все уже было не раз сказано. А если вдруг у кого‑то остались некие недостойные сомнения, то на них всегда была готова ответить змеей смотрящая из бородатых глаз жадность. Ответить быстро и однозначно.

Мы не выбираем свою жадность. Но мы, как правило, ею вполне довольны. Мы безвольно соглашаемся на ее условия. Мы упиваемся ею и счастливо улыбаемся, когда можем угодить ее прихоти. Мы радуемся успехам, не задавая лишних вопросов своей совести или, скажем, чести. Кому они нужны в этих душных условиях?

А жадность? Жадность нужна всем. И не стоит набрасывать ей на плечи темный плащ смертного греха. Как правило, она вполне невинна. Просто мы чего‑то очень хотим и не намерены мириться с обратным. Хотим раз, хотим два, хотим три. Разве плохо многого хотеть? Разве десять яблок могут быть хуже четырех?

Поделиться? С какой стати? Я честно работал и честно приобрел эти яблоки. А если нечестно? Так это не вам решать, уважаемые! Не вам, не вам и не вам тоже. Кому нечестно, а кому в самый раз. Не нравится, не смотрите. Отверните взор, сударыня, пока вам не стало дурно. А я пойду, закушу яблочком. У меня ведь их десять, одним можно и закусить. Это у вас четыре и сплошная нерешительность.

Я молча улыбнулся и побежал. От него разумеется. Как говорится, топор это вам не сарделька. Впрочем, страшно не было. Было, прямо скажем, довольно весело. Разве может быть что‑то веселее бородатого мужика с топором у тебя за спиной. Если может, расскажите, не сочтите за труд.

Бородач отнюдь не смутился моим отступлением. Он издал булькающее рычание и с наслаждением бросился в погоню. Он видел цель и ничего, кроме цели. Он знал, что если не сейчас, то никогда. Оставалось надеяться, что он не умеет метать топоры. А вернее, один вполне конкретный топор.

Неразлучным тандемом мы пронеслись по переулку и выскочили в пустой, потрепанный жизнью двор. Я устремился к центральной композиции унылого пейзажа – серой детской площадке. Подбежал и, подобно юному гиббону взлетел на крытую горку отсалютовал оттуда кухонным ножом и принялся ждать развязки.

– Слезай! – заорал бородатый, размахивая топориком.

– Залезай! – в тон ему закричал я, скрежеща ножом по мятому железу.

Бородач подавился типовым аргументом и опустил топор. Во всей его большой, грозной фигуре сквозила давняя усталость. Та усталость, от которой не избавляют сытный ужин и крепкий сон. Которая всегда с тобой. Всегда при деле. Которая отпустит лишь в тот миг, когда ты разорвешь горло своей мечте.

– Или ты отдашь блокнот, – наконец проговорил он тяжелым голосом. – Или один из нас умрет.

– Главное, чтобы не оба.

– Я все сказал.

– Жаль, у тебя чудный голос.

Пару минут мы действительно провели в молчании. Со стороны картинка, вероятно, была дьявольская. Ковбои из мрачных мексиканских городков нервно курят в далекой сторонке. Нож, топор и полуразвалившаяся детская горка. Какой простор для кровожадной драмы.

– А где остальные участники великой охоты? – наконец не выдержал я. – Или ты самый смелый, ловкий, умелый?

Бородач молчал. На провокации не поддавался. Хмуро смотрел немного мимо меня и вяло поигрывал своим оружием. Интересно, на сколько у него хватит терпения? А у меня? Долго еще мне сидеть на этом куске ржавого железа? Отдать блокнот и не мучиться? Нет уж? Лучше честная дуэль, чем позорная сдача. Лучше, но ненамного. Должен быть третий вариант.

Так вон же он. Идет, уверенно опираясь на длинную черную трость. Старик Сильвестр спокойным, неторопливым шагом подошел к бородачу и внезапно быстрым движением огрел его по голове львиным набалдашником трости. Большая, удивленная фигура шумно рухнула на мокрую траву.

– Суров ты, отец, – не без уважения сказал я из своего орлиного гнезда.

– Да я не насмерть, – небрежно заметил тот и коротко хохотнул. – Очухается, лесник‑переросток.

– Вот только ко мне не подходи, – предупредил я. – Сработаю на опережение, – я выразительно помахал ножом.

– Молодой человек! – гневно воскликнул он. – Сомневаться в моем гуманизме оскорбительно, а угрожать недальновидно!

– Блокнот не отдам! – грубо прервал я его.

– Опрометчивые слова, юноша! – недовольно сощурился Сильвестр Матвеевич. – Слова дерзкие и самоуверенные.

– Пошлые и злонамеренные.

– Спускайся и послушай, что скажет мудрый человек!

– Мне и отсюда великолепно слышно.

– Но главного ты, похоже, так и не услышал!

– Это ты, что ли, главный?

– Могу им стать!

– А без блокнота?

Сильвестр Матвеевич громко выдохнул и стукнул тростью о землю.

– Мог бы без блокнота, я бы здесь не стоял! Никто бы здесь не стоял!

– Тогда я сяду, – я действительно присел на край горки, свесив ноги над пропастью. – Сидя, оно надежней. В ногах правды нет.

– В жопе тоже, – отрезал Сильвестр.

– Значит, обойдемся без правды. Как всегда.

– Ну так лгать мне не о чем.

– Ну как же? – насторожился я. – А о великой миссии? О морях крови? О пожилом рыцаре, спасающем мир? Мало ли в твоем кармане сказок?

– Над этими сказками не смеются.

– Это ты не смеешься. Я смеюсь.

– Хорошо смеется тот…

– Я последний, отец. В этот раз я последний. Можешь перепроверить.

Лицо железного старика дрогнуло. Побледнело, сморщилось, исказилось. Он наконец понял, что проиграл. Понял, что потерял, возможно, последнюю цель в своей нисходящей жизни. А новую цель искать уже, наверное, поздно. Нет уже ни сил, ни жажды для новых приключений.

Но я не стану просить прощения. Не стану играть в печаль и сочувствие. Мне все еще наплевать. И я все еще этим доволен. Я непередаваемо доволен в такие минуты. К сожалению, минуты, а не столетия.

Но минуты истекают, а мне надо успеть. Успеть спуститься горки, отсалютовать Сильвестру и, сорвавшись на бег, устремиться в сторону вокзала. Надо успеть. Пускай для начала это будет поезд.

Притормозил свой олений бег я минут через десять, когда у меня позорно сбилось дыхание. Впрочем, к этому времени я проделал большую часть пути. Городок, как уже было замечено, оказался небольшим.

Вскоре я вышел на маленькую, тесную даже для голубей привокзальную площадь. Оставалось добраться до касс, выбрать подходящий билет. А потом тревожно, нетерпеливо ждать рева железнодорожного состава. Эталонный план опытного путешественника. Но тут я бросил случайный взгляд направо.

Какая встреча!

Рыжая. Одна. Без ансамбля. На лице какая‑то отрешенная улыбка, в руках заметная дрожь. Да уж, день у нее сегодня выдался тяжелый. Непростое испытание для позитивного мышления. Впрочем, позитивное мышление, это когда надо улыбаться по горло в дерьме. Проще говоря, доступно немногим.

– Ствол скинула? – с грустной усмешкой спросил я.

Она молча кивнула и опустошенно уселась на скамейку в нескольких метрах от меня. Несколько помедлив, я приземлился рядом.

– Все еще хочешь этот блокнот?

– Сам‑то как думаешь? – бросила она, не поворачивая головы.

– А зачем думать, и так вижу.

– А раз видишь, почему не отдашь? Что тебе нужно?

– Мне нужно уехать. Так что уже не успеваю.

– Сволочь ты, – резюмировала она. – И шутки у тебя сволочные.

– Шутки прочь, – не стал настаивать я. – Скажу чистую правду. Я не отдам тебе блокнот. И это не потому что считаю тебя недостойной его откровений. И не потому что я такой жадный и злой. И не почему‑либо иному. Я не скажу тебе почему. Это останется со мной, уедет со мной, и ты никогда не узнаешь об этом. Такие вот дела, – пожал я плечами.

– И это все? – в ее глазах появились слезы.

– Все, – подтвердил я с доброжелательной улыбкой.

Она хотела меня убить. Убить жестоко и беспощадно. И у нее был шанс это сделать. А теперь уже как‑то не с руки. Как‑то поздновато для жаркой революционной борьбы. А в поражение все никак не верится. Поверь, родная! Поверь скорей, пока не поздно. Завтра будет намного тяжелее.

– И что мне теперь делать?

– Если не получается одно, делай что‑нибудь другое?

– Не хочу я ничего другого.

– Да кого волнуют твои желания, – бессердечно рассмеялся я. – Твои желания меньшее из того, что волнует этот мир. Впрочем, как и мои. Как и желания каждого. И не говори, что не знала об этом.

– Об этом никто не знает, – прошелестела она. – Но все, конечно, догадываются.

– Ну, значит, прощай.

– Прощай, – глухо отозвалась она и встала со скамейки.

Я немного посмотрел на ее удаляющуюся фигуру и тоже поднялся. Мне оставалось еще одно, последнее дело.

Я долго рвал исписанные синими чернилами листы. Неторопливо и безжалостно рвал тайны и надежды, секреты и мечты. Мне не было жалко. Особенно радостно мне, правда, тоже не было. Такой вот скучный момент. Ни печали, ни радости. Рутина жизни, подгорай она в шестом круге. Подгорай, так подгорай. Я бросил в ворох бумаги зажженную спичку.

Пусть тайное навсегда остается тайным. Все‑таки в этом его суть. Пусть не тревожит нас антрацитовыми ночами, не слепит зовущими звездами. Пусть мы никогда не узнаем страшных и сладких тайн. И нам не за что будет убивать и ненавидеть. Нечего алкать и нечему завидовать.

И не надо мне говорить, что без тайн будет скучно. Дуракам всегда скучно. Даже с самыми развеселыми тайнами. Но к чему мир для дураков? Таинственный мир для скучающих дураков. Пощадите мою фантазию. Она еще не настолько беспринципна.

Зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Ольга.

– Привет.

– Привет, Саша. Занят?

– Уже нет.

– Пообедаем?

– Конечно, но, боюсь, успею только к четвергу.

Война. Часть 8

Четверг наступил ровно в срок. Я вышел из метро, прошагал по солнечной московской улице и зашел в уютное кафе. Заказал зеленого чаю и стал ждать Ольгу. Я старался не смотреть по сторонам. Не хватало еще увидеть Ее торжествующую усмешку. Любую Ее усмешку.

А вот и Ольга! Красива? Да! Желанна? Да! Что еще? Разве еще что‑то нужно? А разве уже и нет? Обнять волнующие плечи, поцеловать смородиновые губы, заглянуть в коварные глаза. И еще много, много иных не менее прекрасных сюжетов. И пускай они легковесны и тривиальны. Ведь это их совершенно не портит. Даже наоборот. Так гораздо проще претворять их в реальность.

– Где пропадал, Саша? – Ольга мягко опустилась на стул.

– В странном месте, – я усмехнулся.

– И как там?

– Очень похоже на здесь.

– Ты из‑за меня уехал?

– Да, – она хотела это услышать.

– Мне надо было подумать.

– Мне тоже.

– И что надумал? – Ольга вопросительно выгнула бровь.

– Что бы я ни думал, ответ только один. Это ты.

– Правильный ответ, – улыбнулась она.

Я улыбнулся через мгновение. Но так ли уж я желал этой улыбки? Правильный ответ не всегда будет так полезен, как кажется. Правильный ответ заставит остановиться, пренебрегая дальней целью. Садись, пять! Главное здесь – садись! А того, кто сел, уже просто так не поднять. Бойтесь правильных ответов. Ведь они приводят не только к открытиям, но и к закатам.

Я встал и поцеловал Ольгу. Поцеловал и понял, что именно этого мне не хватало безумными, одинокими днями. А уж о ночах и говорить больно. Так что ж теперь хватает? Всего хватает? Точно ничего не нужно? Точно, точно? Ох уж мне эта влюбленная самоуверенность!

Ты быстро сдался. Быстро и бесславно. Не надо, не надо слов. Я слышал все и каждого. И в основном это были похоронные марши. Кого‑то хоронили. Возможно, твою гордость? Надо было уточнить. Тогда сейчас бы мы были уверены. Хотя я и так уверен. Странно, что ты нет.

Что? Бой продолжается? Где он продолжается? Покажи пальцем, взглядом, криком! Я ничего не вижу. А я смотрю во все глаза и уши. У меня бинокль с двухсоткратным увеличением и куча свободного времени. Так что? Бой продолжается? Едва ли.

А ты ведь почти ушел, убежал, проскочил. Почти вырвался, практически успел. Чего не хватило? Кто помешал? Зачем вернулся? Вернулся по первой же команде, первым же рейсом, нетерпеливо повизгивая. Как же так? Ну как же так, безвольный ты опоссум?

Ну что? Пытаешься возразить? Не стоит. Не стоит тратить наши общие минуты. Увы, но совершенно общие. Эх, разойтись бы сейчас в разные перпендикулярные стороны, но нет. Нет запасных ног и других частей тела. Нет перспектив на их внезапное появление.

Но что это мы все о себе да о себе?

– И даже ни о чем ни спросишь? – Ольга покачала головой.

Что молчишь? Давай, спрашивай? Как там бытовые злоключения и цирковые этюды? Безумно интересно, черт возьми?

Я спрашивал, как она провела последние недели. Что читала, где гуляла, о чем мечтала. Ольга пила чай из моей чашки и то охотно отвечала, то вдруг замолкала и внимательно смотрела на меня. И на губах ее бесновалась кривая, загадочная усмешка. И тогда я крепко сжимал ее ладонь.

– Пойдем отсюда, – тихо сказала она.

– Пойдем, – ответил я будто заколдованным голосом.

Но перед тем как уйти, я успел обернуться.

Обернуться и увидеть, как из недопитой чашки зеленого чая, из фальшивого серебра канделябров, из бокала кровавого бордо снисходительно улыбается Она. Она праздновала очередную победу, подправляла очередную статистическую погрешность. У нее все было по плану. Все по плану, Саша. Ты все сделал правильно. Теперь выйдет красивая годовая отчетность.

Тихий плеск воды едва доносится до расслабленного сознания. Солнце уверенно и грубовато слепит полуприкрытые глаза. Лето щедро распахивает свежие, зеленокудрые объятья.

Я кружу на весельной лодке по синей глади одного из московских прудов. Напротив меня Ольга с забавным видом ест белоснежное мороженое. И только навязчивый гомон мелких насекомых слегка оттеняет нашу идиллию.

У нас снова все хорошо. Все отлично! Лучше всех, черт возьми! Я смотрю в волшебство Ольгиных глаз, и губы мои сами собой растягиваются в дурацкую улыбку. Мне не нужны причины и оправдания. Мне нужна только она и только всегда. А раз так, то я уже обрел все, что мне нужно.

Это что? Уже приговор? Так быстро. Прошла‑то всего неделя. Хотя, действительно, зачем откладывать? Зачем перечитывать бесконечные кодексы и инструкции. Зачем бегать, переживать и ждать неизбежного. Раз, и готово! Да, Саша? Что ты молчишь? Готовишься? Или ты уже готов?

Но я ведь пытался. Много раз пытался. Что ж теперь, если враг мой неизмеримо сильнее меня? Если я с кистенем выхожу против миномета? И попадают по мне с первой же попытки. Без всяких скидок и предисловий. Без благородства, милости и прочих сказочных добродетелей.

Так ты устал, бедняжка? Устал бороться и проигрывать? Захотелось присесть и отдохнуть? Что с того, что садишься ты в чужом доме, за чужим столом и наливают тебе двойную порцию яда. Пей до дна! Пей до дна! Что такое? Почему дрожат твои руки, Саша? Неужели хочешь обидеть хозяйку?

– Хочешь укусить? – Ольга помахала перед моим носом мороженым.

Кусай! Кусай, Саша! Кусай, пока клыки не вырвали!

– Нет, не хочу, – я улыбнулся. – Ешь сама!

Мужественный поступок, Саша. Теперь, пожалуй, и это мы назовем мужеством. Сквозь зубы, плюясь и матерясь, но назовем. Так держать и править! Главное, чтобы этим все и не закончилось.

А послушные весла все опускаются в мягкую, податливую воду. А Ольга все улыбается, такая милая и чуть смешная из‑за испачканного в мороженом лица. И ветер так славно колышет ее неправдоподобно черные волосы. И птицы так заливисто поют, и нестерпимо хочется смеяться.

Странно, да? Казалось бы, все так чудесно и правильно. Прекрасная женщина, влюбленные взгляды, позолоченный день, грозящий превратиться в золотую ночь. И сладостное осознание того, что длиться это будет как минимум вечность. Апофеоз земных наслаждений!

Но ведь ты знаешь, что этой же ночью, уже после исполнения желаний, ты будешь лежать с открытыми глазами, глядя в темноту, и отчетливо видеть Ее безукоризненную усмешку. И эта усмешка станет рубить тебя на части, как мясницкий топор. Рубить медленно и страстно.

И ты станешь бояться сначала ночи, а потом и дня. Станешь бояться и спать, и бодрствовать. Но ничего, абсолютно ничего не сможешь поделать со своим страхом. Ты станешь преданным рабом, Саша. Преданным исключительно из страха.

Хватит меня пугать! Я все вижу и все понимаю. И я делаю все, что могу. Ничего еще не кончено, раздери тебя Азраил!

Не кончено? А ты посмотри в эти пламенеющие глаза и повтори. Повтори так, чтобы слышали все. Ничего еще не кончено. Не кончено! Не кончено! Это не ты, Саша. Это эхо! Эхо над бездной.

Я смотрю в воду. Из темных глубин мне лукаво улыбается Она. Сегодня на Ней ожерелье из ракушек и сережки в виде утопленников. Я стараюсь не отводить взгляд. Стараюсь показаться сильным. Напрасная попытка. Сильных она считает за слабых. А слабых она вообще не считает.

– Хочешь искупаться? – Ольга игриво плеснула в меня водой.

Ее лицо подернулось рябью.

– Только вместе с тобой.

– Кто последний, тот маленькая трусливая девочка! – крикнула Ольга и кинула мне в лицо свою тонкую блузку.

Маленькой, трусливой девочкой выпало быть мне. Я осторожно, чтобы не опрокинуть лодку, погрузился в воду. Ольга к этому времени уже успела нырнуть. Я нырнул вслед за ней. И на свою очередную беду забыл закрыть глаза.

Здесь под водой я впервые увидел их вместе. Ее и Ольгу. И если, видя их по отдельности, у меня еще оставались какие‑то иллюзии, то теперь их точно не осталось. Они идеально дополняли друг друга. Они были ей одной, но с двумя прекрасными лицами, двумя совершенными формами. И пока ты смотришь на одну, вторая появится за спиной и накинет удавку на шею.

И я могу бежать, прятаться, скрываться, но все это будет тщетно. Меня найдет‑настигнет не одна, так другая. И нигде мне не найти покоя.

Ты слабеешь, ты неумолимо слабеешь. Много ли осталось времени до того, как ты наконец утонешь. И никто тебе не поможет, никто не протянет крепкую руку и не бросит спасательный круг. Дураков нет. В смысле, настолько дураков.

Вы восхитительны, мои безжалостные враги. Вы не допускаете ошибок. Вы не рискуете и не даете и шанса. Вы идеальны. Вы безупречны. Вы те, кому не стыдно и проиграть. Было бы не стыдно проиграть, если бы я не был тем, кем все‑таки, по большому секрету, был.

Так что мне стыдно, мне больно и гадко. Мне не стоило бы выныривать на свежий, желанный воздух. Остаться здесь, в последний раз посмотреть в Ее и ее глаза и гордо проститься, как будто так все и было задумано с самого начала. К сожалению, пользы от этого решения будет категорически мало.

Я вынырнул. Рядом оказалась Ольга с блестящими мокрыми волосами. Она обняла меня и жадно поцеловала. Она вся горела радостным, обжигающим весельем. Весельем сокрушительной победы. И она не будет снисходительна к своему поверженному врагу. Она взыщет с него по полной. Навсегда отучит и мыслям о новом, еретическом неповиновении.

– Мне хорошо, Саша, – серьезно сказала Ольга. – Мне очень с тобой хорошо.

– И мне с тобой! – а что я мог еще сказать. Тем более, что это было правдой.

Скоро мы снова сидели в лодке. Ольга сосредоточенно отжимала волосы, а я на мгновение прикрыл вдруг заслезившиеся глаза. Неужели все? Неужели все закончится здесь и сейчас? Закончится неотвратимо и безвозвратно. Глупо и бесполезно. Очаровательно и жестоко. Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Тук. Тук. Тук.

Кто это?

Ты знаешь. Ты прекрасно знаешь, кто это тихо и ненавязчиво дает о себе знать. Произнеси ее имя, не бойся.

Я не боюсь!

Тогда произнеси! Давай, Саша, не молчи, не откладывай. Ведь этот тихий стук сегодня приравнивается к яростному крику. Ведь это то последнее, что может спасти тебя.

Или похоронить!

Ты и так уже почти мертв. Терять совершенно нечего. И совершенно некого. Некого! Некого, я тебе говорю!

Тук. Тук. Тук.

Я слышу. Я все слышу.

А раз слышишь – открывай!

Не сейчас!

Через миг уже поздно! И так уже поздно, а уж дальше лучше и не начинать!

Да! Да, конечно! Но обратного пути уже не будет! Во второй раз мне уже не запереть ее в клетке!

Об этом станешь думать потом, когда выберешься из клетки сам!

Тук. Тук. Тук.

Да! Я выпущу тебя на свободу. Я сломаю с таким трудом воздвигнутый щит. Я покажу твоего врага. Но учти, это будет тяжелый бой. И отступать нам решительно некуда. Впрочем, ты не умеешь отступать.

Так что – фанфары! Выходи!

Нет, она не вышла, она вылетела! Злая, веселая, дикая, пьяная! Она долго ждала и долго молчала. И вот теперь она в своем праве. Праве на страсть! Праве на грязь! Праве на месть! Ей теперь снова позволено все! Нежданно и необратимо в мир людей вновь пришла ненависть бога!

И сразу же что‑то изменилось. Что‑то дрогнуло в потяжелевшей голове. Как‑то озадаченно зашелестел ветер, тревожно зажурчала стекающая с весел вода. Резче, самовлюбленней запели птицы.

Я открыл сухие, гневные глаза. Вольно повел мокрыми плечами. Все было почти как раньше. Почти, но не совсем. А может быть, и совсем не совсем. Я широко, грозно улыбнулся и легкими движениями стал править к берегу. Настоящая война началась только сейчас!

Ну а пока…

Мы танцуем! Мы легко и изящно танцуем средь прешумного бала. Я и Ольга! Но теперь мы на равных. Теперь я уже не затравленный зверь, но гордый ретиарий. И, конечно, надо мной все еще занесен безжалостный меч, но теперь у меня найдется достойный ответ. Может быть, даже достойней вопроса.

Еще вчера я был готов покорно склонить голову перед слепящей глаза гильотиной, а сегодня уже и речи не идет о казни. Сегодня все по‑честному! По крайней мере, с моей стороны. С моей стороны никаких интриг и предрассудков. Шпага на шпагу? Извольте! Выстрел на выстрел? Прошу!

А Она, похоже, все еще не понимает, что историю уже переписали. Она все еще надменно и снисходительно смотрит издалека, не считая нужным приближаться. Но почему бы Тебе не приблизиться? Почему бы не всмотреться удивленным взором? Что ты увидишь? Расскажи мне, что?

Мы танцуем! Горячее, желанное лицо Ольги отвлекает, уводит в сторону от главного. Но теперь я всегда могу вернуться. Теперь мне уже не потеряться в трущобах перепутанной любви. Теперь меня вытащат на свет. Грубо, жестко поставят на ноги и дадут по загривку, чтобы больше не гулял в таких опасных местах.

И я отряхнусь, побреюсь и ровным шагом пойду дальше. Куда? А вот теперь я уже могу не отвечать. И ничего мне за это не будет. И никто с меня уже не спросит. И буду я плевать на синие головки васильков вдоль дороги.

Не рано ли радуешься? Не рано ли готовишь триумф? Не забывай, кто твой враг. Не забывай, на что он способен. А вот на что способен ты, это не мешало бы еще и проверить. И лучше проверить сейчас, пока Она не ждет удара.

Так что бить первым! Наконец‑то бить первым! Не жалея сил, не оглядываясь назад, не зная пощады. Бить с упоением берсерка, с голодной радостью волка, с мрачной решимостью падающей звезды. Бить, а не танцевать! Но…

Мы танцуем! Просторная площадка под открытым небом, ветреный смех, вальс и фокстрот. Вокруг друзья Ольги. Гены, правда, нет, но когда это я расстраивался из‑за отсутствия кого‑либо.

Я не расстраиваюсь, Оля! Сегодня меня невозможно расстроить, ведь сегодня расстраиваю я! По крайней мере, очень хочу это сделать. Хочу быть ужасным, кошмарным, пугающим до грешной дрожи. Хочу сейчас и после того, как закончится этот бесконечный чарльстон.

Да он уже и отыграл!

– Давай передохнем! – Ольга потянула меня с площадки.

– Как скажешь.

Мы отошли за край танцевального моря и сели на мягкую изумрудную траву, в тени раскидистых тополей. Ольга улыбнулась и поднесла ко мне виноградные губы. И они, конечно же, нашли то, что искали.

Это был уже другой поцелуй. Нет, он все так же обжигал и ранил. Все так же спасал и дарил. И все же теперь, в самый сладкий, самый восторженный миг, в разум проникал холодный, отрезвляющий стилет. «Спокойно! – говорил‑резал он. – Помни, чего стоят тебе эти губы. Помни, что цена несправедлива, даже если тебе кажется обратное. То, что тебе кажется, – тоже часть цены».

И я помнил. Смутно, рвано, неуверенно, но совершенно категорично. Я помнил сквозь огненные губы, коварные плечи, ведьмины глаза. Я помнил, что отступать уже поздно. Да разве и захотел бы я теперь отступить. Теперь, когда в моей руке наконец‑то появились стоящие карты.

– С кем был твой лучший танец, Саша? – Ольга с интересом заглянула мне в лицо. – Только не говори, что со мной.

– И не собирался, – легко ответил я. – Лучшего танца еще не было.

– А второе место?

– Второе как раз с тобой.

– А третье? – усмехнулась она.

– В моем списке всего два места.

– И много у тебя таких списков?

– Полно. И в каждом из них только ты и то, чего еще не было.

– И везде я на втором месте?

– Призовом!

– Последнем!

– Да, – я миролюбиво улыбнулся. – Но ты впереди всего, что уже было!

– Но не всего, что будет?

– Все, что будет, пройдет и покорно встанет за твоей спиной.

– И ты станешь постоянно заглядывать мне за спину? Может, ты и сейчас заглядываешь? – Ольга недовольно вскинула бровь.

– Тебя не переспоришь.

– А тебе это так нужно?

– Бывает, – я ухмыльнулся.

– Я могу иногда поддаваться.

– Не можешь, – я покачал головой. – И не хочешь.

– Ну а если и так?

– Даже так я не откажусь от танца с тобой!

– От танца со мной не отказываются, Саша!

– И правильно делают.

Я поднял голову. Она была совсем рядом. Легкая тревога подергивала Ее безукоризненный лик. Она наконец начала что‑то понимать. Наконец приняла меня, если еще не всерьез, то уже где‑то рядом. Она почувствовала терпкий аромат сомнений. А сомнения это то, чего она не могла позволить.

Один решительный удар, и все закончится. И все вновь будет так, как должно быть, – без всяких сомнений и недомолвок.

Ну, так давай! Бей! Бей со всей силы! Насмерть! Я даже не стану уклоняться! И я действительно не стал уклоняться. Я ударил навстречу. Ударил единственным, что оставалось. Жадной, опаляющей ненавистью.

В глазах потемнело, а руки напряглись, как на перетягивании каната. Причем в тот момент, когда ты уже на краю и борешься не за победу, а за гордость. Ведь гордость важнее победы.

И как это было непросто. Совсем непросто отбить этот всесокрушающий таран. У меня это и не получилось. Получилось, чуть отвести его в сторону. Чуть сгладить его неумолимый напор. Немного, половинкой легкого, но вздохнуть. Вздохнуть и чудесным образом выдохнуть. И сразу же готовиться к новому удару.

Это было как все тот же танец. Она вела. Конечно, она вела. Все еще уверенно, величаво. Она задавала темп, ритм и шаг. И если она хотела какую‑то фигуру, то именно эту фигуру мы и выполняли.

Раз. Два. Три. Поворот!

Но я сбивался с выверенного шага. Я наступал Ей на ноги и не просил прощения. Я смотрел по сторонам и пропускал выпады. Я делал все, но я все делал не так.

И это Ей не нравилось. Ах, как же Ей это не нравилось! Ах, как же грозно она смотрела. Как сильно сжимала мои руки. Но мало! Мало грозного взора, мало занемевшим рук. Мало для того, чтобы вылепить из меня достойного танцора! Тут не так, там не то! Чем богаты, любезная! Чем богаты! Будьте довольны… Не желаете? Так мне все равно на ваше довольство!

Ах, простите, что так грубо порчу Ваш отточенный танец. Вы уловили? Уловили нотку сарказма? Пора бы уже уловить. Нотку, шорох, полутон. Не будьте так заносчивы, дорогая. Заносчивость хороша на императорском балу, а мы, уж простите за прямоту, танцуем в подворотне.

Я знаю, что Вам это не так важно, но это крайне важно мне. Важно знать, что за ближайшей тенью меня, может быть, ждет подобие свободы. Может быть, нет? Может быть и так, но никто из нас не уверен полностью. И это вполне достаточное основание, чтобы все‑таки решиться на побег.

Спокойно, Ваше великолепие! Спокойно! Что за резкие переходы? Мы разве танцуем на скорость? А на что собственно мы танцуем? На время? На место? Или на выносливость? Позвольте, я буду танцевать на ошибку! Или на две ошибки, как повезет. Больше двух потребуется вряд ли.

На чью ошибку? Уж точно – не на мою! Я и так их наделал предостаточно. Не сильно пока помогло. Нет, здесь нужна ошибка посущественней! Поосновательней, повозвышенней. Или почудовищней, если хотите. Не хотите? Ладно! Вычеркиваем «почудовищней»!

Но даже без почудовищней остается вполне предостаточно для того, чтобы закончить наконец этот опостылевший танец. Поймите, мне без этого никак. Ну не танцор я! Что поделать? Как простить? Давайте же вместе, в едином порыве…

Но как же непримирима Ваша поступь. Как расчетлив Ваш жест и безжалостен взгляд. Как же Вам наплевать на все мои наивные идеалы. Вам бы лишь танцевать и танцевать. Пускай до боли кружится голова и неудержимо тянет наблевать в ближайшее декольте. Пускай из носа идет кровь, а ноги изломаны до скрипа и хруста. Пускай замерла монотонная музыка и пошел дождь. Пускай все застыло и провалилось! Вам не до этого, Вы танцуете и заставляете танцевать меня. И даже если мой лоб раскроит Вам переносицу, Вы не сочтете это достойным аргументом для перерыва.

Так что за Вами ошибка, моя незабвенная. И вы ее, конечно, совершите. Ведь Ваш забавный партнер уже отнюдь не тот, кем был пару терций назад. У него теперь есть свой танец. Далеко не такой изящный, как Ваш, но вы оцените идею! Идея‑то, несомненно, неплоха!

Оцените, не брезгуйте! Я же не брезгую Вашей тривиальной румбой. Я дам Вам порцию времени на гневные раздумья.

Сегодня я ночевал у Ольги. Последнее время я часто у нее ночевал, и, казалось бы, что тут удивительного. Но сегодня я пришел не один. Сегодня со мной была моя темная, нервная спутница. Ее не надо представлять и просить напоить чаем. И не надо стелить на диване. Она ляжет рядом. Мне так будет спокойнее, а ты ее, наверное, и не заметишь.

– Устала! – Ольга скинула туфли и повалилась на кровать. – Все‑таки слаб человек, да, Саша? Пару танцев – и конец приключениям.

– Просто ты изнеженный ребенок города, – заметил я, также опускаясь на кровать. – Не любишь трудоемких приключений.

– Возможно. Но где здесь грех?

– Может, и нигде, – я обнял ее. – А может, у нас с тобой просто плохое зрение.

– У всего мира плохое зрение.

– И притупленный слух.

– И отбитые почки. Как тут стать сильным, Саша?

– Силен уже тот, кто не знает про свою слабость.

– А ты? Что знаешь ты?

– Когда, как, – я позволил себе злую незаметную усмешку. – Но чаще, наверное, что слаб, а не силен. Впрочем, как, вероятно, и каждый.

– Но если ты признаешь свою слабость?

– Значит, ты в ней уверен. Не более.

– А я ведь всего лишь хотела потанцевать!

– Вот и дотанцевалась! – я навис над Ольгой с плотоядной улыбкой. – Теперь снова суровые будни.

– Очень суровые?

– Весьма!

Я целовал ее и чувствовал горечь во рту. На губах моих застыла все та же неискренняя улыбка, пальцы закололо внезапным ознобом, все тело налилось одинокой, деревянной печалью.

Держись! Тебя рвет на части, но ты держись! Ни шагу назад! Позади уютная перина, из которой ты уже не выберешься! Позади карамельный омут, в который рад будешь затянуться! Позади одуряющий аромат сирени! Один раз вдохнул и потерян навек!

Так что нет тебе пути назад, Саша! Вперед тоже, конечно, не совсем путь. Так, заросшая тропинка. Не спеши по ней. Упадешь, подняться не дадут. Ступай аккуратно, наверняка. Остановись, перекури, если надо. Если надо, что ж не перекурить? Да не туши сразу спичку, огонь нынче дорог!

Как тяжело мне было ее ненавидеть. Как больно мне было смотреть в эти прекрасные глаза и стеречь холодный, расчетливый гнев. Бросать в наступающие черные волны трепещущую страсть. И равнодушно отворачиваться, когда она начнет молить о спасении. Сегодня спасаем только меня одного. Спасаем, как умеем.

А как ты хотел? Хотел, чтобы это было легко и непринужденно. Как в фильмах про героических идиотов? Ты не угадал! Ты, похоже, даже не старался угадать! Откладывал на мифическое потом! Да, прошло уже и потом, и послезавтра! И, как видишь, ни того, ни другого. Ни героического, ни идиотов!

Так что соберись и собери растерянное. И не думай, что тебе тяжело. Думай, как тяжело твоему врагу! А на этих весах – кто тяжелее, тот и проиграл. Того сегодня и подадим к ужину. С шафраном и трюфелями. Под полувековой помероль. При канделябрах и скрипичном квинтете.

– Спокойной ночи, Саша. – Ольга долго и нежно смотрела мне в глаза.

– Спокойной ночи, – я погладил ее лицо. – Очарованных снов.

Увижу ли я свой очарованный сон? И будет ли он настолько очарован, насколько бы мне этого хотелось? Почему бы, собственно, и нет? Сегодня был неплохой день. Возможно, что‑то осталось и для в меру удачной ночи.

…Я, не отрываясь, смотрел на грязно‑желтый песок арены. А куда еще прикажете мне смотреть? На черных каменных скамьях было пусто. На низком, угрюмом небе пусто. А за небо было не заглянуть. Так что я смотрел на песок. На нем, конечно, тоже пустовато, но я знал, – это ненадолго.

Раз ненадолго. Два ненадолго. Три ненадолго. Четыре? Нет! Хватит! Ненадолго уже закончилось. На арену вышла Она.

На ней был неудобный с виду, но искусно серебренный доспех. На руке небрежно повисла увесистая булава. Вторая рука насмешливо махала в мой адрес. По всей видимости, у Нее было хорошее настроение.

– А я думала, мы закончили! – весело выкрикнула Она.

– Сегодня закончим, – мрачно пообещал я.

– Да уж, теперь без сомнений! – Она засмеялась и крутанула булаву. – Мы ведь оба заждались?

– Я, так вообще, обождался!

– А не обскучался часом?

– Как по Тебе не обскучаться?

– Да никак! А впрочем, к делу, мой хороший!

– К делу, – кивнул я и посмотрел на другой конец арены.

С противоположной стороны появилась высокая черная фигура, без доспехов, в красной оскалившейся маске. В длинной руке покачивался туго свернутый кнут. Фигура молча, ни на кого не глядя и едва заметно прихрамывая, направилась к центру арены.

– Вот кого ты привел! – с каким‑то детским разочарованием протянула Она. – Я ожидала чего‑то более оригинального.

– Старый друг…

– И что? Не жаль старого друга?

– Себя пожалей! – зло бросил я.

– Пожалею, – расхохоталась Она. – Всех пожалею! Мало никому не покажется!

Они сошлись. Блистающий серебром рыцарь и темный, ссутулившийся призрак. Восхитительный свет и пугающая тень. Солнцеликая булава и змееподобный кнут. Великая любовь и безумная ненависть. Они сошлись для того, чтобы остался только один. Один и навсегда!

Сверкающая булава с немыслимой скоростью опустилась на черную голову, сминая и маску, и лицо под ней. Кнут сухо и яростно щелкнул рядом с золотыми локонами и безжизненно упал на грязный песок. Бой оказался коротким, как росчерк весенней молнии.

– Ну вот и все! – Она легко, победно рассмеялась. – Таких схваток у меня по тысяче за день!

Я мягко, почти ласково улыбнулся и покачал головой.

– Таких у тебя еще не было, королева! Да ты не на меня смотри! Туда смотри! – я вытянул руку.

А там, медленно и чуть прихрамывая, двигалась к центру арены высокая, черная фигура без доспехов, в красной оскалившейся маске, с туго свернутым кнутом в руках.

– Одним больше… – без капли удивления пожала плечами Она. – Все еще неоригинально, мой милый.

Грозная булава стремительно поднялась и упала. На песок рухнули еще одно обмякшее тело и еще один не добравшийся до цели кнут. Она с издевательской улыбкой обернулась ко мне, но я не дал Ей сказать.

– Еще не все!

Я поднялся со скамьи и со злой, жестокой радостью стал смотреть, как к великолепному рыцарю с гибельной булавой идут не одна, не две, а десятки высоких черных фигур. Красные маски, свернутые кнуты и обрекающее молчание. Все, как надо! Наконец‑то все, как надо!

Ее губы еле заметно дрогнули. Она пару раз обернулась, пытаясь охватить взглядом всех своих новых старых врагов. А потом Она вновь посмотрела на меня. На дивном лице не было страха. Но теперь не было на нем и веселья.

– За тобой сила, мой милый, – печально сказала она. – Но эта сила темна и ужасна. Ужасна и темна.

За Ее спиной раздался щелчок. Она, не глядя, вскинула закованную в сталь руку и перехватила конец кнута. Дернула и опустила булаву на голову упавшего врага. Второй кнут намотался на рукоятку булавы. И снова мощное движение рукой, и очередное тело валится Ей под ноги. И вновь поднимается смертоносная булава.

Очистив пространство вокруг себя, Она снова обратилась ко мне.

– И ты променяешь красоту на уродство?

– Да!

– Наслаждение на боль?

– Да!

– Радость на злость?

– Да!

– Но зачем?

– Затем, что могу!

Конец кнута едва не попал Ей по голове, и разговор подувял. Да и что я мог сказать. Я сказал уже все, и ничего из сказанного не стоило слов. Впрочем, Ее слова стоили для меня не больше. Мы все друг другу сказали, и мы не договорились. Мы ведь абсолютно недоговороспособны. Ни я, ни тем более Она.

Темные волны наступали и через краткое время откатывались от серебряного воина. Откатывались и наступали вновь. И с каждым разом все тяжелее понималась роковая булава и все громче раздавались щелчки черных кнутов. А Она все ждала, когда они закончатся. Она не верила, что могло быть иначе.

Она была сильнее каждого в этом мире, но на этот раз к ней шел иной мир. Мир, который не мог признать ничьей воли и власти. Пускай даже это и означало конец для мира.

Она бросила на меня последний взор. Совершенные губы скривила печальная усмешка.

– Не думай, что победил! Это совсем не та победа, мой милый!

Я молчал. Я больше не желал говорить.

И я молча смотрел, как черные кнуты наконец добрались до своей цели. Словно спруты, оплели они прекрасную, светлую фигуру и неловко повалили ее на песок. На миг тьма поглотила Ее, а потом отхлынула, оставив лежать в помятом, поблекшем доспехе, с разбросанными волосами и все с той же печальной усмешкой.

Мы вновь остались вдвоем. Я подошел к поверженному врагу и долго смотрел в волшебное, мертвое лицо своей любви. Она хотела заковать в кандалы бога. Что ж, Она заплатила за это соразмерную цену. От Нее все равно не убудет. Доберет у других, благо паства Ее более чем безбрежна.

И как Она права в своей последней мудрости. Это совсем не та победа. Но уж лучше не та победа, чем то самое поражение. Я медленно отвел взгляд и стал смотреть, как испуганный ветер суетливо перебирает покорные его ласкам песчинки.

После этого я не виделся с Ольгой несколько дней. Несколько странных, опустошенных дней, большую часть из которых я спал и бесцельно шатался по улицам. Печаль и тишина окружали меня плотным кольцом. Печаль и тишина моей совсем не той победы.

И, разумеется, ненависть! Веселая, жгучая ненависть кружила надо мной, стелилась подо мной, металась вокруг меня. Она знала, что больше ее не посадят под тяжелый замок. Не будет больше щитов и голодных ночей. Не повторится более трусливая игра в прятки.

Теперь начнется иная игра, гораздо более безнадежная. Игра, в которой все мои карты известны, а я не знаю и половины козырей визави. Игра, в которую я совершенно не хотел играть. Но не играть в нее, увы, невозможно. Так чей там сейчас ход? Но прежде пусть прозвучит финальный аккорд.

Мы встретились на тихой по вечернему времени площади в центре города. На Ольге было легкое платье, которое мне всегда так нравилось. Высокие каблуки дразняще стучали по мостовой. Она подошла и жадно поцеловала мои губы. Я не ответил на поцелуй.

– Помнишь… – слова были тяжелы и усталы. – Помнишь, ты обещала исполнить мое желание?

– Конечно, – Ольга ослепительно улыбнулась. – Вспомнил, наконец! И чего же ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты ушла.

– Что значит ушла? – улыбка все еще не сходила с ее прелестного лица.

– Развернулась и навсегда ушла из моей жизни.

– Что? – она не верила. – Ты шутишь, что ли?

– Прощай, Ольга! – я сделал шаг назад. – Прошу, исполни мое желание!

С минуту она молча стояла, глядя на меня большими непонимающими глазами. А потом, наконец, пришло осознание.

– Почему?

– Не спрашивай. – Я опустил взгляд. – Просто уходи!

Ольга оскорбленно вскинула голову. Теперь ее лицо было до краев наполнено гневом. Гневом обиды, гневом потери, гневом нежданного одиночества. Гневом, которым мне хотелось захлебнуться.

– Прощай! – бросила она и, все так же гордо держа голову, твердым шагом прошла мимо для того, чтобы никогда больше не встретить меня в этой жизни.

А я смотрел ей вслед и хотел только одного. Сорваться с места, догнать и крепко прижать ее к себе. И не расставаться больше ни на миг. Я хотел любить эту прекрасную, навсегда потерянную женщину. Ах, как же я хотел ее любить!

И как же я хотел ее ненавидеть! Но разве ненависть отменит любовь? Конечно, нет! Но одно мешает другому. Приходится делать страшный, неочевидный выбор. И при любом выборе будет больно. И невозможно угадать, где боль слабее. Наверное, нигде. Слабая боль это не про любовь, и тем более – не про ненависть.

Человек рыдал. Бог холодно смотрел вдаль. Сегодня он одержал жестокую победу. И он понимал, что, возможно, она станет последней. Последней, но совершенно необходимой. Что и говорить, у необходимости страшная цена. Страшная и обязательная. Но как же, сожги и развей, мне будет не хватать этих диких губ!

Пламя. Часть 1

В город пришла злато‑алая осень. Золото слепило, а багрянец был, на мой вкус, излишнее кровав. По вечерам, правда, становилось немного легче. По вечерам улицы окутывала неряшливая серость, позволяя смотреть, если мне, конечно, еще хотелось смотреть, что бывало не часто.

Мне не хотелось смотреть. Не хотелось слушать, говорить и работать. Мне было не до того. Я бежал. Отступал? Нет, отступление – это что‑то спокойное и продуманное. Что‑то достойное и уверенное. А я бежал, трусливо и бездумно. Теряя остатки чести и амуниции. Искал и не мог найти чертов пятый угол.

Жизнь потеряла всякое подобие смысла и превратилась в погоню. Погоню за мной. С собаками и фонарями. С волками и фейерверками. Социум оглушал. Социум хохотал. Социум впивался в меня сотнями острых когтей. Отдирал от меня куски и тут же их пожирал, весело подмигивая тысячецветным глазом. А потом, сыто отдуваясь, доставал из кармана затертую плеть и загонял меня в болезненный сон.

Но спал я плохо. Рваными, короткими перебежками. Безумными, воющими снами. Часто просыпаясь и долго не решаясь вновь закрыть глаза. А когда все‑таки решался, то тут же понимал, что зря это сделал.

Нет, я, конечно, пытался! Конечно, старался! Я искал варианты, я воплощал идеи, я бился об стену. Я разбивал себе лоб и с сознанием выполненного долга бежал дальше. Бежал, в общем‑то, не слишком торопясь, по‑марафонски. Ведь убежать я, естественно, не надеялся. Я вообще перестал надеяться и был донельзя рад, что избавился от этой пагубной привычки. Нет надежд – нет разочарований. Нет удивленных криков: «Как же так?!» А вот так! Не удивлен ни разу! Хоть это я могу себе позволить.

Позволить знать, что завтра будет хуже, чем вчера. Позволить не слишком расстраиваться по этому поводу. Позволить не обращать внимания на тактические ампутации. Но вот позволить полностью игнорировать сминающий меня пресс я не мог. Так что я бежал, бежал, бежал.

– Повторить?

Что? Кто это? Что я должен повторить? Я опустил глаза вниз и увидел пустой бокал. Я поднял глаза и разглядел равнодушного бармена. А что я пил? Пахнет вроде коньяком. Не худший запах.

– Повторить, – кивнул я.

Бокал вновь стал чуть‑чуть полон. Чуть‑чуть добр. Чуть‑чуть весел. Но не видать мне ни его доброты, ни веселья. А то, что полон, так это мы быстро исправим! Да, собственно, уже и исправили.

– Повторить?

Надоел. Повторить да повторить. Я и так уже наповторялся. Повторы сплошные, в меру смешные. Но повторять хорошо, когда тема тебе полностью импонирует. А когда нет? Не повторять? А нельзя не повторять. Очень строгая субординация. Не сметь отказываться! Исполнить в точности и в срок!

Исполняю в срок! И в точности! Повторяю про себя суть повторенного и выношу ее в дивный повторенный мир. Все довольны? Довольны все. Сам‑то как? Держусь! За что держишься. Не спрашивай, и знать не хочу! Что‑то мне подсказывает, – хватит на сегодня коньяка.

Выпьем чаю! Цвет тот же, но значительно дешевле. Может быть, десерт? Увольте! И так весь в десертах. Сладкий, липкий, весь мухами облепленный. Сидят на меня, смеются, ждут чего‑то. Нечего вам ждать, черти крылатые! Рано вы прилетели, рано сели, рано засмеялись. Трех прихлопну, десяток прихлопну, сотню перебью. Не боятся, не улетают. Гибнут в муках и веселье. Какой же тут десерт?

Скучно с чаю. Мутно с чаю. Тянет на тоску монотонную. Но допью. Вот только хлопну в чайник коньяка умеренно и допью. Вкуснее не стало, легче не стало. Легче и не станет. Не туда идем, не в ту сторону. Повернуть бы, да некуда поворачивать. Покручусь вокруг себя и двину дальше.

Вот уже и двинул. Вот уже и закрылись за спиной двери уютного бара, поганого кабака. Вот и улица! Здравствуй, улица! Молчишь, не отвечаешь! Хотя нет! Вижу, зашевелилась, заволновалась, затрезвонила. Закачалась телом пьяным, раненым. Засветилась светом лживым, краденым.

Засветилась, а все равно темно, страшно и угрюмо по твоим отноркам. Все равно не рада ты мне, да и я не рад по костям твоим бродить. Устал я бродить, устал прятаться там, где прятаться негде. Где? Негде!

Так вот и иду, как на параде, как перед расстрелом. Не спеши стрелять. Попасть непросто, нелегко. А попадешь, – вздрогну и дальше пойду. Далеко – не далеко, но шагом своим, не казенным. Да, я бегу, но закончится этот бег не сейчас и не сегодня. Когда? А не твое собачье дело!

Не укачивай меня, не запутывай! Дай пройти добром, но во зле моем не сомневайся. Щедр я сегодня на зло, а завтра еще щедрее стану. Хочешь моей щедрости? Не хочешь? Ну и ладно, я предлагал. Ты предложишь, и я откажусь! Вот и поговорили, вот и больше не о чем!

Я спускаюсь в гигантскую нору метрополитена. Несмотря на поздний час, здесь шумно и светло. Не светло даже – ярко! Ярко горят фары поездов, светильники станций, щиты с рекламой. Ярко и пестро в подземном царстве. Чтобы никто не чувствовал себя забытым и брошенным. Чтобы никто не тосковал о солнце.

Я пропускаю первый состав. Чем‑то он мне не нравится. Хотя отнюдь не чем‑то! Кем‑то! Кем‑то толстым и худым, высоким и низким, длинноволосым и лысым, посредственным и экстравагантным. Кем‑то с потухшим взглядом и бешеной улыбкой, со сладкими грезами и приземленной целью, с прямой дорогой и перекроенной судьбой.

Второй состав. Этот лучше. Чем? А к этому я уже готов. Готов ко всем вам, любезным! Готов отворачиваться от ваших глаз, уворачиваться от ваших рук, отгораживаться от ваших слов. Готов терпеть толчки и косые взгляды. И сам готов косить и толкать.

Медленно ползет поезд по подземным туннелям. Плевать, что он несется, как ветер, внутри время застыло. Двери закрываются! Наедине друг с другом остаются десятки людей. Десятки чужих людей, только и мечтающих о том, как избавиться от столь приятного общества.

Вот бы взять и выйти на следующей! Но следующая не моя. До моей еще долгих семь остановок, и их надо проехать, протерпеть, прожить. С ними надо смириться. Им надо уступить. А не хочешь уступать, – не спускайся так глубоко под землю. Стой, хвались под ясными небесами.

Но я уже спустился, и я уже уступил. Уступил, пропустил вперед, зацепился за грохочущие вагоны. Хочешь – не хочешь, а приходится грохотать вместе с ними. Главное не растерять в этом грохоте мелочь. И невольно лишний раз проверяешь карман, боясь не расслышать глухой звон монет.

Двери открываются. В них вламывается, врывается, вдавливается новая порция диких пассажиров. На лицах философская отрешенность, но руки готовы хватать и намертво сжимать хищными пальцами. Законы подземелья. Никто их не знает, но все готовы им следовать.

Я тоже готов. Я готов на все, лишь бы проехать еще пять станций. Пять станций – пять билетов наверх. Бери быстрей – пока дают! Но быстрей нельзя, все в порядке строгой, немигающей очереди. Все записано, все запомнено. Ожидайте! Как только, так сразу. Сразу же! В ту же тягучую минуту.

А между тем позвольте расстрелять секундную стрелку. Она преступно нетороплива. Если бы не мой грозный взор, она бы, вообще, двинулась назад. Куда‑нибудь в триасовый период. Рассказывать свои вздорные сказки подводным драконам, внаглую выходящим на берег.

Отставить расстрел! Сегодня нам дорога каждая стрелка! Сегодня мы верим даже во вздорные сказки. И будем верить еще три бесконечных перегона. Раз, два, три. Нет, рано. Начинай считать заново. Только не спеши, не тревожь попусту сладко задремавшее время.

Или не считай, если не уверен. Если не хочешь ошибиться. Ведь ошибиться скорее всего придется и, вероятно, не раз. Не раз, два, три. Но мне ли страшиться ошибки? Пусть их даже будет отдельный танковый батальон. Мне они уже ничего не сделают. Все уже сделано за них.

Вы выходите? Нет? Тогда подвиньтесь, я выхожу. И вы подвиньтесь, пожалуйста. И ты убери свой огромный рюкзак. Мне пора. Я с радостью покидаю вас, мои не друзья и не враги. Мы были никем друг для друга полчаса назад. Никем друг другу мы и остались. Хотите что‑то сказать на прощание? Правильно, и я не хочу.

Ну наконец! Наконец все закончилось, и я выхожу из железного змея, жалобно передергиваю плечами и ловлю спиной равнодушные взгляды уносящихся во тьму людей. А потом облегченно выкарабкиваюсь на поверхность и понимаю, что на земле гораздо темнее, чем под землей.

В моей квартире пора убраться. Пора выбросить весь хлам и стружку, смыть пыль и пятна скорби. Пора, но не сегодня. Вчера тоже было не сегодня. И завтра так будет. В подобное будущее легко заглянуть. Подобным будущим кормишься каждый день между завтраком и поздним ужином. Обжираешься им, но не можешь наесться. Не можешь и не хочешь.

Не хочешь, и не надо. Лови хоть что‑то, пускай и тянет после этого сломать пару рук. Перехочется, перелюбится. Сядь лучше, посиди с дороги. Была дорога долгая, а будет еще дольше. Если повезет, конечно. Если завтра не провалимся в набитую острыми кольями яму.

Дома тихо и грустно. Дома, как в метро, – все замерло, все ждет развязки. Но здесь развязка наступит совсем не скоро. И совершенно непонятно, как ее узнать. Может быть, эта? В салатовом? Или вон та, в пурпуре? Или кто‑то высокий в цилиндре и розовой бабочке?

Я нерешительно замираю у окна. Я смотрю на звезды. На далеких огненных гигантов, которые раньше без напоминаний и сомнений расступались передо мной. Теперь они охотно мстят за прежнее унижение. Теперь они высоки и надменны, а мне остается лишь задирать голову и нервно покусывать губы.

Как же так, звезда? Как же все неловко случилось! Как же я так просто и гибельно оступился? Ныть на звезды, что может отвратительней? Впрочем, что теперь переживать об отвратительном. С отвратительным, как и со многим другим, придется безропотно смириться.

Мне все время предлагают смириться, и с каждым разом мне все проще соглашаться со своим смирением. И это страшно. Это неизмеримо страшно, и если вы думаете, что я не кричу от ужаса, так вы просто не слышите моего крика. У вас для этого излишне утонченный слух.

Я закрываю глаза и вижу звезды. Они глумливо хохочут, больно тычут в меня пламенеющими пальцами. Они не верят, что мне удастся встать и разорвать их на угли для трубок. Они мудры и безжалостны. Гораздо мудрее и безжалостнее меня. Именно поэтому я их вижу а они меня нет.

Утро началось с листопада. Красивое, величественное зрелище нагоняло холодную дрожь. Я был сейчас, как эти листья. Я уже оторвался от ветки и уже летел вниз, изо всех сил стараясь зацепиться за ненадежные преграды. Но ветер подхватывал меня и снова бросал в пропасть.

Ну, предположим, упаду я в эту пропасть, может быть, даже встану, отряхну волосы и озадаченно воззрюсь на окружающих. И вот один из них (окружающих) подходит ко мне и протягивает свою широкую ладонь.

– Здравствуй, – говорит он.

– Добрый день, – я жму ему руку, мне нечего возразить.

– Как дела?

– Сложно сказать. Первый день.

– У каждого из нас был первый день.

– Да, конечно, – я не скрываю саркастической ухмылки. – Ну каждого будет последний.

– Мы не любим вспоминать о последнем дне.

– А я не люблю вспоминать о первом.

– Это пройдет.

Вот и поговорили. Неужто больше не о чем? Похоже на то. Стоит и смотрит на меня честными, тупыми глазами. Интересно, у меня такой же взгляд? Конечно! Конечно, такой же. Был бы другой, тебя бы здесь не было.

Но меня здесь пока и нет. Я все еще там, посреди унылого беспорядка своей квартиры. И я вполне мог бы стать едва различимой частью этого беспорядка, если бы не одно досадное обстоятельство. Мне нужно было выйти на улицу и купить зонт. Да, осень в самом разгаре, а мой зонт был похож на прошлогоднюю елку.

Я оделся и вышел из дома, рассчитывая, что дожди потерпят пару часов перед своим очередным нисхождением. Но дождь, конечно, начался почти сразу. Я втянул голову в плечи и заспешил в ближайший магазин. Старт дня не предвещал и полпорции откровений.

Для того чтобы попасть в магазин, мне предстояло преодолеть оживленную дорогу. Послушно дождавшись зеленого сигнала светофора, я заспешил через переход. Но, как оказалось, сделал я это несколько преждевременно. Один из припозднившихся автолюбителей рвался проскочить мимо набирающих скорость пешеходов. Попытка оказалась не слишком удачной, и в итоге он, отчаянно сигналя, выехал прямо на меня.

Обычно таких дебилов принято пропускать, провожая парой кратких и емких фраз. Но я вдруг замер в легкой нерешительности. Интересно, что произойдет, если я не отойду? Есть ли здесь вообще место для интереса? Казалось бы, беги, спасай, оберегай свою и без того непростую жизнь. Но так ли она важна? Та жизнь, которую я в итоге имею. И разве не интересно, станет ли она мне важнее, дороже, нужнее, если я столкну ее с обрыва? Или, может, останется такой же, как и сейчас. Более чем вероятный вариант.

Но суть даже не в жизни. Суть именно в интересе. Интересе к тем последствиям, предугадать которые мы не в силах. Ведь, что случится, если я дернусь в сторону. Немного поматерюсь, перейду дорогу дойду до магазина, куплю зонт. Вернусь с этим зонтом домой и впаду в очередное сплинообразное состояние.

А что будет, если он меня собьет? Ведь вряд ли насмерть. Нет, понятно, что ничего хорошего, но дело не в пользе или вреде. Дело во все той же запавшей мне душу неопределенности. В возможности, которую эта неопределенность дает. Возможности внезапно оказаться на совсем другой дороге, с совершенно другими попутчиками. А если что, все по новой!

Априорный интерес к жизни! Разве не заманчиво? Не задумываться о важном и необходимом. Не задавать тяжелых вопросов и не бояться страшных ответов. Интерес в поступке, а не в его последствиях. Тем более что при подобном подходе последствия будут совершенно не важны.

Но возможно ли это? Возможно ли отказаться от жажды диктата рациональных, выгодных поступков? Пускай даже не отказаться, а допустить легкое отклонение. Как посмотрят на тебя, если посмеешь сделать шаг в сторону? Недобро посмотрят, неласково. Не оценят всей глубины и новаторства.

И все же есть в этом какая‑то чудная недосказанность. Восхитительная легкость и беззаботность. Войти в дверь, зная, что тебе понравится то, что ты там увидишь. Ведь тебе уже не важно – принцесса, дракон или джазовое трио. Тебе важно только одно. Открыть дверь. И снова. Открыть дверь. Едва скользнув взглядом. Открыть дверь.

То самое обаяние хаоса, о котором я так долго тосковал. То, за что еще можно зацепиться. Или нет?

Человек не приспособлен для хаоса. У него нет семи жизней и сравнимого запаса терпения. У него, вообще, мало что есть, и он категорически не желает расставаться и с наименьшим из этой малости.

Мы боимся открывать двери. Мы не хотим знать, что за ними скрыто и спрятано. Мы станем бродить из угла в угол по пустой комнате, но ни за что не откроем дверь. А ведь на ней нет даже подобия замка. Надо просто толкнуть дверь и войти в другую комнату, но это дорога не для нас. Это дорога для дураков и неудачников, а мы ведь совсем не такие. Мы ведь короли этого мира. А вдруг за дверью не знают, что такое трон?

Но мне не нужен трон. Не нужны венец и порфира. Не нужен этот мир с его королями и нищими. Мне ничего не нужно, а значит, совершенно нечего терять. Значит, когда я открою дверь, для меня ничего не изменится. Все то же, все те же, пускай у тех же другие лица. Мне эти лица прекрасно знакомы.

Я эти лица ненавижу ничуть не меньше, чем предыдущие. Ничуть не больше. Хотел бы я посмотреть на того, кто смог бы ненавидеть больше. Я бы назвал его учителем и приносил бы по утрам свежезаваренный кофе. И даже ничего бы не требовал взамен. Не отвлекал бы от главного.

Не буду отвлекаться и сам. Да и на что мне собственно отвлекаться? Правильно, не на что! Слева суета, справа суета, даже сверху тоже что‑то мельтешит. И вот пленительная возможность из этой суеты выскользнуть. Укрыться щепоткой безумия, как теплым стеганым одеялом. С головой забраться под него и фантазировать на тему глубоких, таинственных пещер.

Здесь нет выбора. Тебе никто не предлагает выбор. Ты не знаешь, что можешь поступить иначе. Думаешь, что отсутствие выбора означает прямую дорогу. Но оно означает прямую дорогу с заградительными знаками. Или заградительными отрядами. Как кому не повезет. И ты, конечно же, можешь свернуть, но даже не помышляешь об этом. А подсказать, как всегда, некому.

В общем, решено! Бежать так бежать! Я не стал отходить в сторону. А через мгновение – визг шин, вспышка острой боли и вовремя потерянное сознание.

В себя я пришел уже в карете скорой помощи. Равнодушное лицо санитара ясно давало понять, что самого страшного не предвидится. С другой стороны, общее мироощущение говорило, что ответить за содеянное все же придется. И цену предстояло узнать весьма скоро.

Пара незначительных переломов, несколько разорванных связок, средней руки сотрясение, ну и по мелочи. Ну и как тебе цена? Пока не знаю. Посмотрим, что я купил. На первый взгляд, немного переплатил. Но первый взгляд это то, что кормится грошовым обманом. Кормится давно и успешно.

Больница, в которую я в итоге попал, оставила вполне неплохое впечатление. Чисто, хотя и скромно, люди в белых халатах вежливы и профессиональны.

После осмотра и первой необходимой помощи меня отнесли в больничную палату, положили на койку и вкололи что‑то вроде снотворного. День закончился, не успев начаться. Чудесный, восхитительный день!

Проснулся я, несмотря на переломанное тело, в отличном настроении. В палате оказалось довольно безлюдно. Кроме моей, была занята только одна койка. На ней расположился широкий, хмурый субъект с перевязанной головой и мрачным взглядом. Знакомиться с ним у меня не было никакого желания.

Вместо этого я погрузился в раздумья о том, что все‑таки сделал. А сделал я то, что никогда бы не сделал человек, по крайней мере, не по той же самой причине. И чему тут радоваться, спросит невнимательный созерцатель. Глупый, недалекий вопрос, мой друг. Вопрос, от которого хочется плеваться и плакать.

Мы ведь только что это обсуждали. Я радуюсь поступку, а не его последствиям. Я радуюсь тому, что произошло, а не тому, что произойдет или происходит. Я радуюсь прошлому. Прошлое мертво, скажешь ты. Пускай так, но выглядит оно веселей и румяней тебя и твоего будущего. Ну а настоящее, пожалуй, слишком стремительно, чтобы думать о нем всерьез.

Так что отойди, не заслоняй мою радость. Мне редко удается лицезреть ее силуэт, а ведь это не худшее зрелище в мире. А что касается этой больницы, то, возможно, и лучшее. По крайней мере, судя по моему соседу, это так. А ведь он, кажется, понял, что я проснулся, и жаждет завязать знакомство. И я уже начал готовиться к убийственной контратаке, но в это время в палату вплыла добродушного вида медсестра.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она с профессиональной озабоченностью.

– На удивление прекрасно!

– Лучше, чем вчера?

– И даже лучше, чем позавчера.

– Ну, конечно, – недоверчиво протянула женщина. – Скоро придет доктор и осмотрит вас.

– Жду с нетерпением.

Сестра перешла к моему однопалатнику, стала его расспрашивать, а тот отвечал внезапно тонким, дрожащим голосом. Голос смешной, а лицо страшное. Вот и думай, смеяться или прятаться. Я бы, конечно, предпочел спрятаться, а там от души посмеяться, но мое теперешнее состояние не позволяло сделать ни первого, ни второго. Оставалось лежать и сокрушенно смотреть в потолок.

Потолок хорош тем, что оставляет огромный простор для самой взыскательной фантазии. Там и пенные волны весело качают величавые каравеллы, и суровые воины бьются в кровавых сражениях, и девушки красоты ангельской, мысли – дьявольской, манят, зовут, уводят. И покоренные горы, и обретенные триумфы, и вечное сладкое, медовое солнце. Много чего есть на потолке, если смотреть без лишней строгости. Не искать следов прошлогодних сапог.

Я не искал. Я их давно уже нашел и больше не обращал внимания. Мне они совершенно не мешали. Совершенно не мешали смотреть на мой легкий, стремительный бег в никуда. В волшебное, загадочное никуда, которое неизмеримо лучше всего давно и ущербно определившегося мироздания.

Да, на этот раз я придумал орудие не борьбы, но бегства. Не хочется думать о том, как долго мне удастся бежать при условии, что первая же попытка крайне негативно сказалась на моем и без того скудном здоровье. Но, наверное, это не так важно. Когда бежишь, считаешь не дни, а минуты. Каждую минуту.

Я буду считать. Я заставлю себя не оборачиваться, а для полной уверенности – вообще не открывать глаз. Мне все равно не сбиться с пути. Ведь пути нет. Зачем мне честный путь? Сойдет и лживое беспутье.

Беспутье – это как раз для меня. Беспутье, бездорожье и в итоге бессмысленность? Интересное решение. Я так долго искал хоть какой‑то смысл, что совершенно забыл, что его может и не быть. Совсем не быть? Да, совсем. Ну, абсолютно никакого смысла! Это ли не прекрасная новость?

Смысл поглощает нас, управляет нами, заставляет стараться, биться, возводить и разрушать. Нет смысла – нет жизни. Той дивной жизни, когда огонь в глазах и вера в сердце. Когда все по порядку, нужного роста и расцветки. Когда ты знаешь, что будет завтра.

Но вот нежданно‑неугаданно смысл исчезает, растворяется, не прощаясь и не помня о прощении. И мы мечемся, мы каемся, мы кричим, а порой и плачем. И мы ищем, бессонно и преданно разыскиваем под землей и над небом нечто новое, необходимое, властное.

То, что захватит нас и уже не выпустит. То, что проложит нам путь. Широкий и светлый, темный и грязный, рыжий и глупый. Какая нам разница? Мы пойдем по нему, как будто только этого и ждали. Мы желаем, чтобы он никогда не кончался. Чтобы ноги стерлись до колен и дали возможность ползти.

Но я не хочу ползти. И даже не хочу возлежать в паланкине, который несет десяток крепких рук. Этот путь не для меня. Тот путь не для меня тоже. Ни один из путей. Нет, мне нужно именно бездорожье.

Место, где я не должен думать над своими словами и поступками. Место, где они не важны. Место, где не важен я, ведь я давно потерял на это право. Волшебное, пленительное место. И до него сейчас всего полшага в неизвестном направлении.

Полшага, и я обрету свободу. Единственную настоящую свободу, доступную этому миру. Здесь так боятся свободы, но это лишь потому, что плохо понимают смысл этого слова. Они думают, что свобода – это отсутствие цепей. Но свобода – это безразличие к цепям.

Ты свободен только тогда, когда тебе не важно где, зачем и почему. Когда не важно, что ты ешь и с кем спишь. Не важно – лес или пустыня, лазурь или пурпур, мгновение или вечность.

Не важно и не интересно.

И именно поэтому мы так боимся свободы. Потому, что нам важно. Очень важно как можно более уютно обустроить свои клетки. И мы лишь раз откроем их для того, чтобы с позором, огнем и плетью изгнать испуганных эмиссаров свободы. Не на тех напали! В этой клетке дураков нет!

А что с моей клеткой? Мне уютно, мне тепло, мне трепетно? Или мне гадко, узко и бескрыло? Осмелюсь ли я шагнуть за ее пределы? Осмелюсь ли вдохнуть воздух на той стороне? Воздух неотличимый от того, каким я дышу сейчас. Ведь мне все равно, чем дышать!

Пламя. Часть 2

На следующий день меня посетил Безладов. И, как всегда, с видом человека, крайне довольного собой. Правда, при желании, в глазах его можно было разглядеть тщательно скрываемую тревогу.

– Здорово, Саня! – он опустился на стул рядом со мной. – Ну, ты как?

– Пока не знаю, – прищурился я. – Ты принес?

– Принес, – улыбнулся Владимир и протянул мне фляжку обернутую красивой коричневой кожей.

Я без лишних слов открутил колпачок и сделал глоток. Во фляжке оказался сладкий, добрый портвейн. Причем, зная вкусы Владимира, – минимум десятилетний. Я не без жадности сделал еще пару глотков и положил фляжку на подушку.

– Спасибо, Володя. Выручил.

– Всегда готов, – отсалютовал Безладов. – Когда на выписку?

– Где‑то через неделю. Занимательная у меня получилась прогулка.

– Я слышал, ты сам подставился, – неожиданно резко сказал Владимир. – К чему такие жертвы, Саша?

– О жертвах я думал в последнюю очередь.

– А в первую?

– А в первую я не думал. В том и печаль, Володя.

– Печаль облагораживает.

– Тогда благородней меня только сфинксы.

Мы немного помолчали. Спокойно, с пониманием тишины. Наконец Владимир схватил фляжку и сделал глоток.

– По мне, жить стоит хотя бы ради портвейна! Если хотя бы раз в неделю пить портвейн, то жить стоит, понимаешь, Саша?

Я молча забрал у Безладова фляжку. Против портвейна сказать мне, право, было нечего. Я сказал другое.

– А ты когда‑нибудь писал о смысле жизни?

– Писал, конечно, – Владимир усмехнулся. – В основном, всякую чушь.

– А между чушью?

– Между чушью, все равно чушь! Смысл жизни – исключительно наша фантазия, Саша. Кого на что хватает. Кто‑то считает себя избранным. Кто‑то с ним не согласен и считает избранным своего племянника. А кто‑то варит борщ для того, чтобы избранные не сдохли с голоду. Так что не жалей фантазии, и жизнь до краев наполнится смыслами всех цветов радуги.

– Тогда, может, лучше остаться наедине с бессмысленностью?

– Ты же понимаешь, что это не для всех, – Безладов скорбно вздохнул. – Бессмысленность для сильных и мудрых. Очень сильных и очень мудрых. Я таких людей не знаю. И не уверен, что хочу знать.

– Думаешь, у них плохо с фантазией?

– Думаю им плевать на фантазию.

– Возможно, ты прав, но мне все равно нравится идея.

– Бессмысленность… – протянул Владимир. – Как‑то знобит меня с этого слова.

– Пусть знобит! Зато можно не оборачиваться и не бояться.

– Иногда стоит обернуться и даже испугаться иногда тоже стоит.

– Но ради чего?

– Да ради того, чтобы жизнь не превратилась в корку льда!

– Здесь ты прав, – кивнул я. – Но то, что для одного лед, для другого – пламя. Ему и так горячо. Он не хочет сгореть.

Владимир едко ухмыльнулся и приложился к фляжке.

– Сдается мне, каждый из нас разговаривает сам с собой. И удивляется при этом, что разговор еще не закончен.

– Большинство разговоров сводится именно к этому.

– В том‑то и дело, Саша, что, как ни подпрыгивай, а все сводится к большинству. А большинство не выносит бессмысленности.

– И ты с ними?

– Я с ними, – Безладов умиротворенно пожал плечами. – Был, есть и буду. Это ведь только кажется, что одному ходить приятнее, чем строем.

– Кажется, пока строй не пройдет по тебе?

– Не драматизируй! Как будто все только тем и занимаются, что ходят друг по другу! Портвейном не пои, дай потоптаться на ближнем!

– Вообще‑то, похоже на правду.

– На правду похоже все, если об этом красиво сказать! А я говорю красиво!

Я промолчал. Взрослый, умный и даже немного гениальный человек совершенно не желал выходить за рамки привычных категорий. Он желал идти строем по прямой дороге, а у меня не оставалось достойных аргументов. Не знаю, существовали ли они в принципе, эти аргументы. Судя по всему, этот мир прекрасно обходился и без них.

У меня не было правильных слов, и насчет верности мысли я тоже сомневался. Мне нечего было предложить и возразить. Не на что опереться и нечем прикрыться. Я был в рваном халате против закованного в гранит рыцаря. Рыцарь восседал на огнедышащей виверне, а я – на трехногой табуретке. В его руке был гранатомет, а в моей – портвейн.

Я протянул портвейн рыцарю. Тот не отказался.

– Ну хорошо, – я сосредоточенно смотрел на фляжку. – Тебе не нравится бессмысленность как величина абсолютная. Но если она во благо в отдельном, конкретном случае? Жизнь бессмысленна! И конкретному человеку от этого очень, просто необычайно хорошо?

– А вот такому человеку, наверное, можно позавидовать. Только ведь ты же понимаешь, что это не будет выбором разума. Даже наоборот, с разумом, скорее всего, там будет весьма печально.

– Удел дураков и безумцев?

– Бессмысленность хороша для тех, у кого нет шансов на остальное.

– А как же сильные и мудрые?

– Возможность я оставляю, но уж слишком отдает утопией.

– Равняешь мудрецов и дураков?

– Почему нет? И те, и другие не созданы для нормальной жизни. Если они, конечно, не притворяются.

– Мудрец – дураком, а дурак – мудрецом?

– Обычно так и бывает.

– Но ведь нам нужна альтернатива, Володя! – я невольно повысил голос. – Любая альтернатива.

– Альтернатива чему?

– Да всему! Альтернатива жизни, и неважно, насколько она будет безумна. В безумии свое очарование.

– С чего ты вдруг решил, что она нужна? – Безладов поморщился. – О подобном вообще редко задумываются. И, как правило, сразу же гонят крамольные мысли. Альтернатива хороша для фантастов, но что ей делать в реальном мире, я совершенно не представляю.

– А почему бы не попытаться представить. Никто ведь не заставляет делать альтернативу приматом. Но знать, что она есть, необходимо. Необходимо иметь возможность уйти.

– Проблема в том, Саша, – Безладов посмотрел на меня с откровенной грустью, – что альтернатива не может прийти от тебя, от меня и от кого бы то ни было. Она должна самостоятельно прокрасться из неизведанных глубин и залезть в наши души и головы. Она должна быть твердой, настойчивой и всеобщей. Ее должно хватать на всех. А сейчас ее не хватает даже на нас с тобой. Это не альтернатива. Это случайные слова в случайном месте. Случайные мысли случайных людей.

– Не слишком много случайности?

– А разве ее когда‑то бывало слишком много?

Владимир со вздохом забрал пустую фляжку и поднялся.

– Выздоравливай, Саша! По всем пунктам выздоравливай.

– Если только ради портвейна!

Выздоровел я через девять дней. Или, точнее, не выздоровел, а покинул стены больницы. Хромая и морщась на каждом шагу. Все‑таки, скажем прямо, мой первый поворот оказался не слишком удачным. Впрочем, везет обычно тем, у кого на всех поворотах расставлены часовые.

Был тихий, незатейливый вечер. Я стоял на набережной неторопливой реки, облокотившись на каменный парапет. Смотрел на лениво бегущую воду и боролся с желанием нырнуть и отдаться воле течения. Хотя это был бы во всех отношениях символичный жест.

Это стало бы оптимальным решением проблемы. Все были бы довольны и снисходительны. Вот это правильно, говорили бы они. Вот это по‑нашему! Кролем! Кролем загребай! Веселей! Размеренней! В такт красавице‑волне! В ритме старика Тритона!

Хорошо в реке! Спокойно, радостно. Хочешь – ныряй. Хочешь – выныривай. Хочешь, плыви себе по течению, а не хочешь, и против плыви, – никто не обидится. Нет никому дела, куда ты плывешь, чего ищешь. Найдешь‑поймаешь, – ну и молодец. Не найдешь, – ну и не беда. А надоест вдруг плыть, так выйдешь на берег, отряхнешься, осмотришься. Только ведь и обернешься сразу же. Назад потянет, в прохладную предрешенность. Назад, в ласковые зеленые волны.

Станете ли вы ласкать и меня? Примите ли меня такого, какой получился? Примете ли без вопросов и оговорок?

– Примем!

– Лжете!

Лжете ведь, нагло и сумрачно. Затащите, затянете, закрутите. Навалитесь бездонной тяжестью, – ни вздохнуть, ни задремать. Зацелуете до крови, до обморока. Не сбежать от вас, не вырваться.

Хитры вы, красивы, уверенны. Не чета мне – хмурому. Не поверю я вам, не влюблюсь‑понадеюсь. Не зовите меня строгим голосом. Не маните ясным жемчугом. Не до вас мне сегодня. Все еще не до вас. Скоро ли все изменится?

– Скоро!

– Лжете!

Или не лжете? Или знаете? Знаете то, о чем мне никогда не узнать, не проведать. Ну и в пламя ваше знание! Не желаю, не хочу, не буду! Зачем мне ваше гнилое знание? Мне его все равно не разгрызть, не проглотить. Пусть это лучше будет виски. Для него дверь всегда открыта.

Ну а мне пора. Мне не весело с вами. Мне нет дела до ваших причуд и тривиальностей. И не надо хлопать глазами. Это была бы слишком простая победа и слишком жалкое поражение. Это было бы совсем не так красиво, как мы все привыкли. Вы не привыкли? Вам все равно?

– Нам все равно!

– Лжете!

– Постой!

Нет уж! Не тому кричите! Не того хороните!

Прочь! Прочь из тишины и прохлады! Мне нужен жар, дым, гвалт. Помнишь такое место? Помню! Все еще помню, хотя был там еще в прошлом году. Будем рассчитывать, что год – не срок для роковых перемен.

Как ни странно, расчет оказался верен. Охранник, правда, был другой. Не такой толстомордый как прежде, но по‑прежнему крайне подозрительный. К несказанному счастью, я помнил нужные слова и намеки.

Внутри было все так же излишне светло и непристойно громко. Звон, треск, радостные и отчаянные крики. Красивые официантки и запах денег. Очередная кривая вывела меня в полулегальное казино.

Игрок я, откровенно говоря, был неважный. Проигрывал, правда, немного, но безапелляционно. Никогда я еще не уходил отсюда богаче, чем пришел. С другой стороны, разве я приходил за деньгами? Конечно, нет! Я приходил за тихим шелестом карт, наглым визгом рулетки, глухим перестуком костей. Я приходил за чудом, прекрасно понимая, что чуда не произойдет. И совершенно не расстраивался, когда оно не происходило.

Я купил немного фишек и подошел к рулетке. Крутящийся волчок затягивал в свой нехитрый омут, и у меня совершенно не было настроения сопротивляться. В легкой нерешительности мои глаза забегали от числа к числу. От четного к нечетному. От черного к красному. Я почти решился…

– Ставь на красное, Шура! Красное бодрит!

Я обернулся и с удивлением обнаружил рядом с собой Перелесова. Мечеслав был пьян и печален. Хотя, что я мог понимать в изысканной поэтической меланхолии. Вполне возможно, где‑то внутри поэта в этот самый момент восходило архангельское откровение, и он был на грани творческого экстаза.

– Здорово, Слава! – я пожал задумчиво протянутую руку. – Сам я думал о черном.

– Думай о светлом, – мрачно провозгласил Мечеслав. – А ставь на красное.

Я пожал плечами и поставил все фишки на красное. К немалому удивлению, я выиграл. Красное действительно бодрило.

Перелесов тут же капризно потребовал коньяка за чужой счет. За чужой, который мой, естественно. Коньяк я организовал нам обоим, после чего продолжил делать мелкие ставки.

– Сам‑то играешь? – спросил я.

– Уже сыграл, – без капли сожаления ответил Мечеслав.

– Много?

– Нет, – Перелесов смотрел на коньяк, как на обнаженную фею. – К сожалению, я недостаточно азартен.

– Уверен, что к сожалению?

– Конечно, – кивнул поэт. – Вон, посмотри на того парня.

Я посмотрел. Невысокий, нескладный, в мятом пиджаке и безвкусной рубашке, но… в глазах пламя! В улыбке сам дьявол! В каждом жесте беспощадность небес! Без страха и упрека! Без дрожи и сомнений!

А потом вдруг понимаешь, что проиграл. Окончательно, без шансов и без реваншей. И пустота. Внутри пустота, вокруг пустота. Везде пустота.

Но этот пока держался. У него был хороший запас. И потому он был королем в своем легком, бушующем мире. На час, на два, на четверть. Король не считает минут. Король не умеет считать.

– Красив, как черт! – восторженно прошептал Мечеслав.

– Твои каноны красоты значительно демократичней моих.

– Они просто не так тривиальны.

– Тот случай, когда тривиальность по вкусу.

Волчок рулетки остановился. Я снова выиграл, а король опять проиграл. Вот ведь несправедливость. И чем приглянулась моя тривиальность великой Фортуне? Хотя она слепа. Тогда прислышалась.

Кого ты любишь, слепая гетера с отличным слухом? Как уговорить тебя на благосклонность? Как узнать, что ты не обманула? Не обманула опять. И как не поверить тебе, когда ты наконец алчно целуешь огненными губами? Как не забыть, что второго поцелуя не будет. Тебе не понравилось? Охотно верю.

Понравился ли тебе хоть один поцелуй? Осталась ли ты верна хоть раз? Мне не узнать, не догадаться. Мне не успеть за тобой, легконогой. Кажется, догнал, перегнал, обернулся. А это не ты!

Но я смотрел на волчок и продолжал бежать. Ну, я то, предположим, смогу остановиться в любой момент, а кто‑то ведь уйдет навсегда обманутым. И вернется, чтобы быть обманутым вновь.

Я печально усмехнулся и отвернулся от рулетки. Не хотелось ждать, когда тебя обманут. Не хотелось с неуклюжей верой в перепуганных глазах мечтать, что обманут не сегодня. Но это ничего. Как не хотелось, так и опять захочется. Ведь именно в этом весь смысл. В том, что хочется всегда, несмотря на результат.

– Между тем, Шура, у меня проблема, – Мечеслав резко сменил тему беседы. – Я вчера перечитал свои последние стихи и понял, что написал дрянь!

– Бывает, – равнодушно отозвался я.

– Бывает, – согласился Перелесов. – Но это уже в седьмой раз. Не люблю это число. Вообще, не люблю числа. Ненавижу этот грешный символизм!

– Совсем дрянь?

– Нет, ну не совсем, конечно, – опомнился Перелесов. – Смотря с чем сравнивать. Если с тем, что было год назад, – дрянь, а если с Уитменом, то все еще довольно неплохо.

– Не стоило мне в молодости читать Уитмена.

– Как и каждому из нас. Но проблемы, увы, не у него, а у меня.

– И как же ты намерен их решать?

– Мне нужно найти потерянное, Шура. Мне нужно найти того демона, что сидел внутри меня. Найти, схватить, связать и зашвырнуть обратно – доживать свой недолгий век.

– Достойный план. Где бы нам взять опытного демонолога?

– Я сам демонолог. Пока не кончился коньяк!

Намек был принят, и спустя легкую темпоральную дрожь в руке у Мечеслава вновь плескалось все, что необходимо для уважающего себя демонолога.

– С чего начнем, мастер?

– Мы уже начали! – Мечеслав нравоучительно взмахнул руками. – Оглянись! Это ли не место для демонов!

– И все же ты азартен…

– Чтобы поймать демона, надо претвориться демоном.

– Демоны любят карты?

– Особенно бубновых дам!

– Что ж, тогда давай играть, мастер!

Играть мы начали на мои, но я был не против. Особой разницы я не видел. Не время сейчас жалеть деньги. Совсем не время.

Следуя воле демонов, мы переместились от рулетки к столу для баккара. Я поставил на банк и в ожидании результата обернулся к своему спутнику.

– Демон придет, если мы выиграем или если проиграем?

– Демон придет… – Перелесов потихоньку напивался. – Остальное неважно.

Остальное неважно. Неважно, что банк проиграл. Неважно, что я поставил на него снова. Неважно, где окажется моя ставка во второй, пятый и последний раз. Неважно все и остальное.

Важен лишь демон. Важно, что он придет. Вопрос – когда? Но это ведь совсем не важный вопрос.

Важен другой. Надолго ли? Хватит ли толщины цепей и глубины темницы?

Я посмотрел на сидящих рядом со мной игроков. Какой шанс, что они тоже ищут своего демона? На самом деле шанс не так плох, как кажется. Отчего нет? Демонов хватит на всех. Может быть, даже по два толстых, упитанных демона в одни ненасытные руки. Внимательность, чуткий уход, и они долго будут радовать вас и ваших друзей.

– Больше экспрессии, Шура! – Перелесов навис над столом. – А то мне достанется скучный, бледный серафим. А я совершенно не представляю, что с ним делать. А ты?

– Продаться возвышенному?

– У возвышенного не хватит алмазов!

– Лучше три алмаза, чем сто плетей. Разве нет?

– В том‑то и дело, что не всегда, – Мечеслав смотрел на меня пьяными, но ясными глазами. – Как сказал один мой бывший коллега: «Поэта не взять все одно – ни тюрьмой, ни сумой»[1]. И я каждый день пытаюсь с ним согласиться.

– Беда с вами, поэтами. Вы как с другой планеты.

– И я каждый день пытаюсь об этом не забывать.

– Все на банк?

– Вот это по‑нашему! По‑демонски!

Мечеслав разразился театральным смехом, а я решительно и равнодушно поставил все фишки на шальную карту. Десять секунд тревожного шелеста свежей колоды, а потом пьяный поэт довольно хрюкнул. Фортуна снова бросила мне поцелуй.

– Теперь главное не останавливаться, Шура! – завороженно шептал Перелесов. – Что бы ни случилось…

Не останавливаться, так не останавливаться! Только, пожалуй, что‑нибудь повеселее, чем баккара. Что‑нибудь с безумными глазами и гневными отповедями. С резкими жестами и грязными мыслями. Тем более мастер‑демонолог уже там. Значит, и мне пора. Время бросать кости!

– Ты ведь ненавидишь этот грешный символизм! – я хлопнул по плечу Перелесова.

– Ненавижу, – отозвался Мечеслав. – Но я потерплю!

Ставки сделаны, кости брошены. Миг удачи, пропасть невезения. Каждому свое, и каждый обязательно свое получит. Что достанется мне? Интересно? В целом не слишком. Гораздо интереснее сама идея случайного счастья. Счастья, ради которого не надо любить, терпеть, искать. Надо лишь несколько раз правильно выбрать союзника.

Но мои союзники были довольно небрежны. То прекрасные семь, то ужасные девять. То восторг, то пропасть духа. Восторг и пропасть водят вокруг меня бешеный хоровод. Тянешься к восторгу, а обнимаешь пропасть. Зависаешь над пропастью, а падаешь в восторг.

Все или ничего. Довольно несоразмерный выбор. Ничего в итоге будет ощущаться гораздо чувствительнее. Раз и ничего! Как ваши ощущения? Легкое недоумение, переходящее в панику? Изматывающая паника, переходящая в апатию? Мрачная апатия, переходящая в суету? Бесконечная суета, переходящая… Не переходящая. Вы забыли, она бесконечная. В пределах отпущенных вам минут, разумеется.

– Шесть! – кричит над ухом Перелесов.

Ставим на шесть. Вместе со мной на шесть ставит девушка с рыжими растрепанными волосами и странным взглядом. Один ее глаз сверкал весельем, другой мерцал печалью.

В каком же из них засел демон? Хотя, с чего это я решил, что демон засел именно там? Возможно, он нагло выглядывает из скромного, но уверенного в себе декольте или продирается сквозь рыжую импровизацию волос? Или он вообще отошел покурить, оставив вместо себя бездарного подмастерья.

Но кости брошены, и на костях те самые шесть. И рыжая в восторге. Она бросается мне на шею и крепко целует в щеку. Она целует, но, кажется, что меня жадно грызет пять лет недоедавший демон. Но я рад ему, насколько, вообще, можно радоваться обществу демона. Но можно же!

– Рад вашей удаче, – я мягко отстранился.

– Сегодня ты моя удача! – она хищно улыбнулась. – Ставь еще!

– Еще? – я скупо улыбнулся. – Пожалуй. Семь?

– Девять, Шура, – раздался сзади страшный шепот Мечеслава. – Семь – это про небо. А нам нужен огонь! Много огня! В том числе и твой, – обратил он внимание на девушку. – Не жди меня, Шура! Ставь!

Девять, так девять. Огонь, так огонь. Не ждать, так не ждать.

Кости весело покувыркались, поиграли в чехарду и замерли в дальнем краю поля. Девять? Или восемь? Не разобрать. Ну же! Огласите и поскорее!

– Девять! – прогремел голос крупье.

Рыжая восторженно завизжала, повиснув у меня на шее, Перелесов одобрительно хмыкнул из‑за спины, а я натянуто улыбнулся, забирая выигрыш. Очередной необязательный успех. Впрочем, необязательный успех гораздо предпочтительней запланированной неудачи.

– Восемь! – Мечеслав не желал останавливаться.

– Между небом и огнем?

– В который раз говорю, Шура! Оставь метафоры мне. Тебе не идет.

– Разве мне не идет? – я с показным недоумением воззрился на девушку.

– Может быть, чуть больше светлого.

– Сегодня мы пьем коньяк.

– Я согласна.

– Слава, она согласна!

– Не приемлю метафор в отношении коньяка!

– Это не метафора.

– Тогда и я не против.

– Мы согласны, красавица, – лучезарно улыбнулся я. – Беги за коньяком.

Рыжая удивленно похлопала глазами, но все же подозвала официанта и заказала коньяку. Мечеслав провозгласил бессвязный, вычурный тост о золотом пламени женского непостоянства, и игра продолжилась своим непредсказуемым чередом.

Восьмерка, как ни печально, не принесла победы. Восьмерка, на которую волей поэта я ставил пять раз подряд. Рыжая почти рыдала, а Перелесов исходил тихим, неприятным смехом. Умные люди в таких случаях бросают игру. Но среди нас нет умных людей. Вместо них среди нас бродит хитрый демон. И у него совсем иные планы на эту завывающую ночь.

Я чуть внимательнее посмотрел на нашу нежданную компаньонку. Она металась в сомнениях, глаза то искрились, то замирали. Она отчаянно боролась, не зная, за что ей нужно бороться. Продолжить или отступить? Продолжить или отступить? Продолжить? Отступить?

Азарт – это надежда, которой вручили маршальский жезл. И сил, чтобы размахивать этим жезлом, у нее предостаточно. Азарт игры, азарт борьбы, азарт погони. Вот сейчас‑сейчас, и все. Я выиграю, догоню, одержу победу. Сейчас‑сейчас. Еще немного. И еще немного. И еще совсем чуть‑чуть.

И все! Так или иначе, мы закончили. Угас азарт, отвернулась надежда. Что в итоге? Каждому свое. Кому величие, кому отчаяние, кому недоумение. Разбирай, пока дают. Нет, нет! Забрать надо все. Что значит, вам не хватило величия? Но ведь осталось полным полно отчаяния. И никто не отпустит вас с пустыми руками.

Так что, моя огневолосая? Ты возьмешь недоумение или продолжишь пытать свою удачу. Кости торопят. Кости не желают ни ждать, ни оправдывать. Ждать ведь толком некого, а оправдывать придется слишком многих.

Ты уходишь. Ты бросаешь жалкую, скорбную улыбку и отступаешь от весело гремящего стола. Что ж, утро покажет, насколько ты была права.

Я обвел глазами бьющуюся в судорогах азарта толпу. Демон ушел, но ведь совсем недалеко. Где будет его следующая остановка? Кому он подарит или у кого отнимет? Претендентов было значительно больше, чем возможностей.

И забавный толстячок за столом для блэкджека. С красными щеками и решительными движениями пухлых рук. И высокий, атлетичный парень, в стильном пиджаке, с невинным, пронзительным взглядом. И седой старик с растрепанными бровями и орлиным носом. И многие другие, конечно. Демона хватит на каждого. Кому‑то больше, кому‑то чаще, но каждому. Щедрая душа эти демоны.

Их щедрость – наша страсть. Их щедрость – наша боль. Их щедрость – наше лицемерное счастье.

– А можно две?

– Ну, разумеется!

– А пять?

– Бесспорно!

– А сорок?

– А не захлебнешься?

– Ну что вы!

– Ну, бери! Эй, осторожней! Ну вот, а говорил, не захлебнешься. Следующий!

Мы возьмем то, что сможем, и отдадим то, что смогут взять другие. Мы не станем стремиться к правде и справедливости. Лишние коэффициенты, путающие прямолинейное уравнение. Я плюс демон равно падение. Вверх или вниз – разберемся позднее. А пока не мешайте падать, не мешайте гореть, не мешайте желать.

– Ну как, Шура? – Мечеслав не заметил рыжего бегства. – Как горизонт?

– Темен и сварлив.

– Мы плохо старались?

– Может быть, просто не там?

– Разве не там, – Перелесов недоуменно смотрел на зеленое сукно. – Хотя, почему бы и нет. Я часто ошибаюсь.

– Шесть или семь?

– Семь.

Я поставил. Выпало шесть. Слабое разочарование.

– Мы проиграли, Шура?

– Не больше, чем выиграли.

– Плохо, Шура! Надо было или все выиграть, или все проиграть! А так – сплошная неопределенность. Какие уж тут демоны.

– Не печалься, Слава. Как‑нибудь поищем еще.

– Не как‑нибудь, а завтра, – голос поэта был тревожен и сух. – Завтра двадцать четвертое, вторник. Отличный день для демонов!

– Снова символизм?

– В том‑то и дело, что никакого символизма. Обычный день, обычный демон.

– И где он прячется на этот раз?

– Важно, чтобы все было, как ты сказал, – Мечеслав вылил себе на рубашку остатки коньяка. – Чтобы он прятался от нас, а не мы от него. Так у нас неизмеримо больше шансов.

– Я спросил не об этом.

– А должен был именно об этом.

– Поспорь с поэтом и уйди с разорванной душой.

– Останься, и он зашьет твою хрупкую душу. Если, конечно, угостишь его коньяком.

– Не устал от коньяка?

– Когда устану, то уже не смогу об этом сказать.

[1] А. Н. Башлачев. «На жизнь поэтов».

Пламя. Часть 3

Говорить Мечеслав разучился где‑то через час.

Я сопроводил его до дома и без лишних курьезов добрался до своего. Перед подъездом восходило бледное солнце, робко касаясь слабыми лучами моих затуманенных глаз. Но ведь я уже давно вырос из робких прикосновений. И не слишком верю в их правоту.

Не раздеваясь, я рухнул на диван и несколько минут яростно боролся с наступающим сном. Но стоило ли бороться? Ведь завтра передо мной будет новый, полный сил демон. Он раскроет свою темную ладонь, и на ней будет лежать кусочек моей жизни. Кусочек, который я подарил ему еще при рождении.

– Отдай!

– Дареное не возвращают, человек.

Перелесов позвонил не на следующий, а через день, за что я был искренне ему благодарен. На удивление бодрым голосом он пообещал заехать через пару часов и отвезти на «крайне занятное мероприятие». Я равнодушно кивнул в телефоную трубку и продолжил пить чай.

Через обещанные часы у подъезда меня ждал красный минивэн с треснутой правой фарой. Внутри вольготно расположился Мечеслав в компании хмурого и бледного субъекта и тучного обладателя мушкетерских усов, сидящего за рулем.

– Александр. Прозаик, – извиняющимся голосом представил меня Перелесов. Похоже, в этой компании прозаики занимали место где‑то между колорадскими жуками и прошлогодней редиской. – А это мои собратья по перу – Аскольд и Валера.

– Крайне рад, – надеюсь, я не переиграл с энтузиазмом.

– Взаимно, – прогудел усатый Валера.

Бледный Аскольд молча и неожиданно крепко пожал мне руку.

Минивэн не спеша тронулся с места.

– Так куда едем, Слава?

– На фестиваль! – весело отрапортовал Перелесов.

– А в деталях?

– Джаз, блюз, фолк! Вино, женщины и звезды!

– Осенью?

– Золотой осенью, в золотом месте!

– Далеко?

– Километров двести.

– Надолго?

– Пока не найдем! – подмигнул поэт хитрым глазом. – Пока не найдем, Шура!

Пока не найдем. Что за демон ждет нас на этот раз? Или, скорее, кого ждем мы сами? Красавца или урода? Мудреца или дурака? Героя или злодея? Решим мы, или решат за нас? И ведь совершенно непонятно, как в итоге лучше. Мы или за нас? Сплошная неопределенность с этими демонами.

– А у тебя‑то как с творчеством, Шура? – прервал мою демоническую мысль Мечеслав. – А то мы втроем сошлись на мнении, что в эти дни сама вселенная против поэзии.

– Видимо, и против прозы тоже, – я сокрушенно покачал головой. – По крайней мере, против моей прозы.

– Или просто лень?

– Разве это не одно и то же?

– Лень появляется, когда не хватает ресурсов для более динамичной жизни, – негромко заметил смотрящий в окно Аскольд. – Когда нет воли творить или разрушать.

– Так что же разрушать лучше, чем дремать на диване?

– Конечно, лучше. Я сравнивал.

– И я! – прогрохотал усатый Валера. – Значительно лучше, скажу я вам!

– Я тоже сравнивал, Шура, – подвел черту Мечеслав. – Да и ты сравнивал, просто не думал об этом.

– Видимо, я не разрушитель.

– Не переживай! – засмеялся Валера. – Бывает и похуже!

– А чтобы было легче не переживать, позволь предложить тебе, Шура, рюмку портвейна. – Перелесов неразличимым жестом достал из воздуха бутылку. Что примечательно, портвейн был белый.

– Предложи пять.

– Слова истинного разрушителя!

– Ну, если только в узкой специализации.

Валера вел автомобиль так неторопливо, что двести километров вылились почти в четыре часа пути. Впрочем, в компании портвейна и непризнанных гениев время прошло довольно продуктивно. Портвейн, кстати, оказался весьма неплох.

Когда мы наконец приехали, фестиваль был в самом разгаре. На просторной сцене мягко завывал джазовый квартет, на еще более просторном поле блаженствовала разноликая толпа. Стояли маленькие, большие и гигантские палатки. Пьяных было на удивление мало, а веселых – на удивление много.

– Демон с трубой? – я вопросительно посмотрел на Мечеслава.

– Ты же знаешь, как я люблю музыку, – улыбнулся поэт. – Если, конечно, эта музыка – джаз.

Джаз так джаз. Труба так труба. Осень так осень. В конце концов, все трое так подходят друг другу. А остальные уверены, что и они совсем не лишние. Сплошная радость и объятия. И немного влюбленного вздора.

– Пойду, поищу своих! – крикнул Валера и быстро скрылся с линии горизонта. Аскольд, чуть подумав, отправился за ним. А мы с Мечеславом остались стоять на месте. Мечеслав слушал джаз, а я делал вид, что занят тем же самым. Получалось почти так же хорошо.

Мы пробились ближе к сцене и провели возле нее несколько коротких, ритмичных часов. Перелесов что‑то рассказывал про сменяющих друг друга музыкантов, отмечал сильные и слабые стороны льющихся мелодий, знакомился с хмельными соседями. А я? А я продолжал делать вид, что все это мне хоть немного, но интересно.

Наконец музыка замерла. На сегодня представление закончилось. В конце концов, музыканты тоже люди. Они тоже хотят выпить.

А между тем вокруг нас сгущалась давно предрекаемая темнота.

– Надеюсь, ночевать будем под открытым небом? – Я меланхолично смотрел на пустую сцену. – Крепко прижавшись друг к другу в отчаянной попытке сохранить хоть немного тепла?

– Не паникуй, Шура, – Мечеслав осуждающе покачал головой. – У Валеры здесь полно друзей. Без крыши не останемся.

– Похвальная предусмотрительность. Найти бы еще Валеру.

А вот с этим как раз возникли внезапные сложности. Валера, как, кстати, и Аскольд, исчез из нашего поля зрения почти сразу после приезда. Дозвониться до них не получилось. Старые добрые поиски и расспросы результата также не дали. Зато к темноте стремительно добавился холод.

– Портвейна, насколько я понимаю, у нас тоже не осталось?

– Тоже не осталось, – эхом повторил слегка обескураженный поэт.

– Так какие планы на ночь?

– Хорошо бы найти пару очаровательных дам.

– Хорошо бы, – на этот раз эхом выпало быть мне.

– Или продолжить мой горький поиск. Ведь мне все еще так нужен демон.

– И чем женщина хуже демона?

– Тем, что рядом с женщиной ты должен думать только о женщине. Но ведь мне уже не семнадцать, Шура! – в голосе Перелесова промелькнула нескрываемая грусть. – Мне хочется большего. Мне нужно большее. И я не знаю, как правильно это назвать. Поэтому называю демоном.

– Значит, демон – это просто то, чего ты хочешь? А чего ты хочешь, Слава? Что бы ты попросил, если бы мог попросить все?

– Талант, – тихо и необычайно серьезно ответил поэт. – Настоящий. Злой и жадный. Который сожрал бы меня вместе с костями и заботами.

– Разве ты не талантлив? – Я удивленно пожал плечами. – Твои стихи…

– Мало! Ты же сам знаешь, что этого слишком мало. А когда мало, это едва ли не хуже, чем когда нет вообще. И часто думаешь, может, лучше никакого таланта, чем такой. Обрезанный, искалеченный.

Мечеслав нервно закурил, хмуро уставившись в далекое серебро просыпающихся звезд. Я мельком взглянул в его глаза. В них стояла давняя, безнадежная боль. Боль отверженного. Отверженного раз и навсегда.

– А думаешь, бывает так, как ты сказал. Жадный, злой, всепожирающий. Или это только нам так кажется, чтобы оправдать свое бессилие.

– Должен быть, Шура! Иначе к чему это все?

– К чему что?

– Ты не расслышал меня, друг мой? – поэт печально улыбнулся и повторил. – Все.

Я расслышал. Но понял ли? Суждено ли мне до конца понять всю бездну той нечастой, неяркой человеческой страсти, когда судорожно пытаешься сделать всего только еще один шаг. Но это должен быть шаг наверх. Туда, где вокруг тебя не будет никого. И никогда.

Они называют это талантом. Называют с завистью и восхищением. Часто не осознавая, о чем говорят. И еще чаще осознавая, что говорят чушь. Но молчать? Молчать невозможно, невыносимо, неприемлемо.

Да и как различить талант истинный в бездонном омуте таланта одолженного? Когда на трон возводят позолоченную куклу, а на достойного ниспадает лишь тень. Но разве достойный удовлетворится позолотой?

Разве хватит позолоты этому веселому демону? Нет! Ему не хватит и горной гряды сапфиров. Он откажется от сотен даров и тысяч поцелуев. Он будет голоден и после полугода пиров. Ему всегда будет мало. И за то его вечно станут превозносить выше богатств, побед и порфир.

Хитрый, коварный демон. Он вопьется в душу длинными, крепкими зубами. Он уйдет, а зубы останутся. Но выдернуть их не поднимется ничья рука. Ведь, пока они в тебе, греет‑реет робкая надежда, что демон вернется. Вернется за своим. Вернется за тобой.

Ты будешь звать его хриплым голосом. Будешь смотреть на него через мутное стекло. А он станет холодно улыбаться, вальяжно покачиваясь на краю карниза. Ты не заметишь, когда он спрыгнет. Ты просто захочешь спрыгнуть вслед за ним. И тебе далеко не всегда удастся удержаться на шатком краю.

И в этот момент ты забудешь обо всем прекрасном и вечнозеленом. Обо всем важном и великом. В этот момент ты перерастешь любое величие. Перепрыгнешь его, как подсохшую лужу. И даже не подумаешь обернуться. Какая тебе, в конце концов, разница, что там бьется‑рвется под ногами? Бейся‑рвись, если уж так хочется. Ну а ты уже видел все. Вот только зачем тебе все?

– Зачем тебе все, Слава?

– А ты бы отказался?

– Не задумываясь.

– Не волнуйся, Шура! Нам с тобой не предложат, – он грустно рассмеялся.

– А жаль, – я усмехнулся. – Представляешь, несут, предлагают тебе все, а ты небрежно и устало отказываешься. Пленительный сюжет.

– Да уж, такого номера я даже в цирке не видел.

Он замолчал, и я долго, бездумно молчал вместе с ним.

– Ладно, что‑то я загрустил, – Перелесов бросил бычок в темноту. – Пошли, попробуем ночь на зуб, Шура!

Предложение показалось мне довольно своевременным. Тем более что формат мероприятия позволял уделить ночи самое пристальное внимание. Собственно, как раз ночью и раскрывается весь интерес.

Началось все с того, что Мечеслав, вооружившись своей обаятельной наглостью, ворвался в шумную компанию относительно молодых людей. Относительно молодые люди придавались нехитрому и приятному времяпрепровождению. Пили пиво, играли на гитаре, пели, шутили и смеялись.

Холод чуть отступил, раздраженно покрикивая откуда‑то из темноты. Откуда‑то, куда не дотягивался жар высокого костра, не долетал смех хмельных, влюбленных друг в друга людей, не доходила мягкая волна свободного, легкого веселья. Он обиженно отвернулся, тщетно сражаясь с подступающей одинокой грустью.

Ночь перестала быть тихой, темной и тревожной. Она наполнилась светом и теплом, спором и лукавством. Она была до краев полна людьми. Их словами и желаниями. Их грехами и грезами. Надеждами и потрясениями. Она уступала. Уступала безвольно и бесконечно.

А я вдруг понял, что мне очень плохо. Что я не могу больше сидеть, пить пиво, смеяться и слушать песни. Что мне хочется убивать. Убивать жадно, беспощадно, искренне. Хочется разбивать черепа и вырывать сердца. Хочется лить кровь и слезы. И все это под грохот бас‑гитар.

Но, вероятно, это было бы не совсем уместно. Слишком амбициозно для столь уютного вечера. Может быть, даже излишне самоуверенно. Придется пойти на очередной компромисс и несколько снизить порог требований. Безвольные слова, Саша. Ты еще хуже, чем ночь. Она хотя бы старается.

Мой взгляд упал на загадочно поблескивающую в свете костра трубу. Красивый, лаконичный инструмент лежал рядом со своим бравым хозяином. Сегодня я уже слышал ее игру. И днем – на сцене, и сейчас – при свете костра.

А что, если я возьму ее себе? Зачем? Нет‑нет! Не надо преждевременных вопросов. Не стоит запоздавших ответов. Это ведь совершенно не важно, что я буду с ней делать. Важно действие, порыв, возможность. Важно взять и не отдавать. Не расставаться ни на миг, пока не надоест.

– Я хочу украсть эту трубу, Слава, – я повернулся Перелесову.

– Вон ту?

– Именно.

– Для дела или для души?

– Для души.

– Тогда я за.

– Раз так, отвлеки на пару секунд господина трубача.

– Любой каприз, Шура!

Мечеслав подсел к музыканту и завел с ним какой‑то бессмысленный разговор, а я со скучающим видом подошел к ним, быстро схватил холодный инструмент и, не мешкая, отступил в темноту. Через минуту рядом со мной оказался довольно скалящийся Перелесов.

– Не заметили?

– Куда им! – снисходительно махнул рукой поэт. – А теперь, как насчет раздобыть саксофон и организовать джаз‑бэнд «Хорь и Калиныч»?

– Боюсь, к этому времени мы совсем протрезвеем.

– Одно слово, прозаик! – тяжело вздохнул Мечеслав и достал сигареты. – Тогда предлагай сам!

– Пошли, отойдем немного, – задумчиво сказал я.

– А дальше?

– А дальше я протрублю подъем.

– И когда все сбегутся, то?..

– Вот, когда сбегутся, тогда и узнаем, Слава, – я рефлекторно поморщился, – и, увы, ни секундой раньше.

Мечеслав неопределенно хмыкнул, но пошел вслед за мной к небольшому, по случайности пустому возвышению. С него отлично было видно тот самый костер, возле которого мы сидели несколько минут назад.

Я поднес мундштук ко рту и попытался проиграть что‑то удалое, веселое, когда‑то давно услышанное. На выходе же получился резкий, противный визг, вполне подходящий для средней руки пыток.

– Потише, Шура, – Перелесов с деланным испугом покачал головой. – Сейчас звезды попадают с обратной стороны небес.

– Реверс небес? Презанятное, наверное, место!

– По крайней мере, лет пять назад было именно так.

– А сейчас?

– После твоего музицирования? Я бы не рискнул туда соваться.

– Тогда закрепим!

Я снова что‑то проскрежетал и с легким нетерпением стал ожидать гостей.

Подошли трое. Господин трубач и двое его предполагаемых друзей. Все немного пьяные и озабоченные. У всех на лицах невысказанный вопрос.

– Приятель, это, случайно, не моя труба? – озадаченно спросил господин трубач.

Ну, что я говорил? Сторонитесь очевидных вопросов. Ведь на них ответили уже все, кроме вас. Почему не ответили вы? Да потому что потратили драгоценное время на глупый вопрос.

– Вот эта труба? – я принял оскорбленный вид.

– Ну, естественно, эта!

– А с чего ты взял, что она твоя?

– Потому что моя труба пропала. И именно в тот момент, когда вы там сидели.

– Безукоризненная логика, – одобрил я. – Но это не твоя труба.

– Дай посмотреть! – трубач начал терять терпение.

– Не сегодня.

– Давай трубу, тебе говорят! – вступил в беседу один из героев второго плана.

– Так вам нужна труба? – обрадовался я.

– Да!

– Как жаль, ведь трубу я не дам. Но! – тут же оговорился я. – Могу дать плохой совет.

– А ну‑ка! – неожиданно выступил у меня из‑за спины Мечеслав. – Не так часто услышишь изначально плохие советы. Послушаем, господа!

– В следующей жизни, – начал я, пока господа не пришли в себя, – научись играть на органе. И тогда ты всегда будешь знать, где твой инструмент.

– Совет действительно дрянь, – отрецензировал Перелесов. – Не так ли, господа?

Судя по хмурым, озлобленным лицам, господа были того же мнения. Более того, осознав, что в словесной дуэли у них явные проблемы, трубач сотоварищи решили перейти к более грубым методам.

– Только не по лицу! – мелодраматично выкрикнул я и тут же нарушил это правило, отоварив по морде ближайшего ко мне дуэлянта. Трубой разумеется. Пусть во всем будет виновата чертова труба.

Между тем ко мне подлетел сам хозяин трубы, а Мечеслав схватился с его оставшимся на ногах товарищем. Буквально сразу стало ясно, что из нас четверых драться умеет только труба. Ну а поскольку трубила она именно в моих руках, итог сражения был предопределен.

Уже через пару минут я помог встать грозно матерящемуся поэту и обозрел поле битвы. Все были живы и потенциально здоровы. А разбитые лица – просто еще один показатель того, что праздник удался. Пускай не для всех, но удался однозначно.

– Шура, – недовольно сказал Перелесов, потирая скулу. – Я очень не хочу прослыть паникером, но, по‑моему, нам надо отсюда сваливать, и чем быстрее, тем лучше.

– Что, прямо бегом?

– Можно рысью.

– Спасибо, что не в карьер.

– Не благодари.

Рысь наша продлилась около десяти минут. К этому времени мы окончательно потерялись в окружающем пространстве. Поэтому, когда на нашем пути возникла очередная компания веселых, не ждущих подлости людей, Перелесов решительно свернул в их сторону.

– Переждем немного, – устало бросил он.

– Я ведь продолжу, Слава.

– Теперь‑то зачем, – удивился он.

– Демоны, Слава, – загадочно улыбнулся я. – Ты своих никак не найдешь, а мне от моих никак не сбежать.

– То пусто, то густо.

– Как и всегда.

– Черт с тобой! – махнул он рукой. – Только давай без лишнего эпатажа. Увидел, взял и исчез.

Я усмехнулся и лаконично кивнул, соглашаясь с толикой разума в моем бездумном предприятии. Демоны! Так сегодня назовем мою подгоревшую ненависть. Сегодня у нее довольно жалкий вид и не менее жалкие методы. Но плевал я на вашу жалость, от которой мне, к счастью, не достанется и трети. Ведь жалость оскорбит лишь того, кто в ней нуждается.

Между тем через несколько часов нашего воровского рейда я стал счастливым обладателем барабанных палочек, губной гармошки, рваной куртки, большого кухонного ножа, подсевшего фонарика, а также бутылки двадцатилетнего виски. Последним обстоятельством Перелесов был сказочно доволен.

– Это отчасти искупает твой грех, – философски обронил он, поглаживая крутобокую бутылку. – Передо мной уж точно.

– Спасибо за индульгенцию.

– Каждая пятая в подарок!

Мы подошли к которому по счету костру и в его оранжевом свете увидели наконец знакомые лица. Валера громко лабал на гитаре смешную, малоприличную песню. Аскольд курил, поглаживая густые волосы лежащей на его коленях девушки. Первым нас заметил Валера.

– Мечеслав! – проорал он. – Ты как нельзя вовремя! Мне срочно нужен второй голос!

– Тебе бы и первый не помешал, – засмеялся Перелесов.

– Любимую! – не слушая, проорал усач и затянул что‑то про далекие, дивные земли.

К моему удивлению, Слава сразу же закончил с сарказмом и влился в песню, мягко оттеняя своим глубоким тенором грубоватый баритон Валеры. Причем пел Мечеслав действительно неплохо, о чем знали совсем немногие, так как пел он примерно раз в год. И в этом году петь уже не будет.

Песня оказалась непростой и невеселой. Песня про жизнь, которая совсем не та, чем кажется. И про людей, которые узнали об этом слишком поздно. Песня кончилась, а печаль осталась. Опустились вниз пышные усы Валеры. Остекленел взгляд Мечеслава. Замерла рука прикрывшего глаза Аскольда.

И только костер продолжал весело потрескивать в притихшей ночи. Что гордому огню до людских переживаний и забот. У него один приказ – гореть, пылать, сжигать, пока живой. И есть ли те, кому выпала более благородная цель? Есть ли те, кто не желал хоть на миг превратиться в грозное, беспощадное пламя? И больше не думать, не жалеть и не прощать.

– Эх, не для нас этот мир! – неожиданно пророкотал Валера. – Ну отчего он не для нас?

– Этот мир, вообще, для немногих, – отозвался Аскольд. – И черт его знает, где обитают эти немногие.

– А какой он, который для нас? – негромко, ни на кого не глядя, спросил Перелесов. – Как там с погодой и игристым вином?

– Вечная переменная облачность и шампанское в литровых бутылках! – высказал свое мнение Валера.

– А еще тишина. Чтобы каждый вечер тишина, – поддержал его Аскольд. – И честь в глазах женщины. Каждой женщины.

– И чтобы снег никогда не мешали с грязью, – внес свою лепту Перелесов, – и с кровью.

– Чтобы из детей вырастали люди, а не черти.

– Чтобы воровали только из‑за скуки, а убивали всегда за дело.

– Помогали, когда нужно, и не совались, когда не надо.

– Чтобы вместо разбавленного пива – выдержанная мадера.

– Чтобы каждое утро было легко. Пусть даже плохо, но легко.

– И звезды чтобы немного ближе.

– Чтобы смородина цвела под окнами.

– Чтобы, когда хочется поговорить, было с кем.

– И о чем.

– Короче, хоть чуть‑чуть поменьше говна, и нормально, – подвел итог Мечеслав.

– Да, наверное, как‑то так, – согласился Валера. – Просто поменьше говна.

Пламя. Часть 4

Под эту ясную, светлую мысль было распито позаимствованное виски. Как ни странно, настроение у всех заметно улучшилось. Незнакомые мне люди начали рассказывать давно известные анекдоты. Валера снова запел. На этот раз полные оптимизма куплеты. И только в глазах Мечеслава все еще темнела горькая, безнадежная тоска.

Новый прекрасный мир. Вы бы вряд ли смогли там жить. Вы бы вряд ли поняли, что с ним делать. Зачем он? Такой прекрасный, волшебный, чарующий мир. Такой непривычный и оттого тревожный. Нет уж! Давайте вернем как было. Давайте, пусть гнилой, но свой. Хромой, но родной.

Ведь вас уже не изменить. Некому, да и незачем. Ведь если изменять, то только ради вас самих же. Но вам оно не надо! Ведь даже если вы не согласны, то все равно не хотите по‑иному. Вы хотите так, как уже сделано, просто не вами, а вашим соседом. Другом, коллегой, врагом, незнакомцем.

Все уже пройдено. Все уже записано. А то, что запишут завтра, можно было прочитать позавчера. Но вы даже этого не прочитали. Вы не любите читать? Или вы не любите читать именно эту книгу?

Так какой мир тебе нужен? А может, нужно проспаться и повзрослеть? Или просто промолчать, когда в следующий раз захочется рассказать о далеком и нездешнем? Вот так вот взял и промолчал. И остался в этом скучном, неприглядном мире, которого ты, по всей видимости, и достоин.

Я порывисто встал и, ориентируясь по звездам, пошел на восток. «Ориентируясь по звездам» и «на восток» это очередная моя фантазия, итогом которой стала чуть спотыкающаяся походка в неизвестном направлении. Впрочем, направление было наименее важной стороной вопроса.

В результате минут через пять я уткнулся в неясной расцветки внедорожник. Облокотился об капот и стал наблюдать, как невысокая девушка уверенно забрасывает внутрь автомобиля объемистые сумки. Меня она заметила, лишь когда закончила этот увлекательный процесс.

Не удивилась, не испугалась, только бросила в мою сторону острый, немного безумный взгляд и закурила.

– Через три часа отходит теплоход, – радостно сообщила она. – Я еще успеваю.

– И куда плывешь?

– Вниз по течению.

Пленительный маршрут. Маршрут, от которого так и несет приключением. Пусть даже все приключение уместится в одноместной каюте. Неважно. Фантазия доделает остальное. Если уже не доделала.

– Возьмешь попутчиком? С меня ужин… при мечах, – зачем‑то добавил я.

– Если только завтрак, – равнодушно произнесла она. – При марципанах.

– Разумно.

– Только смотри, красавчик, – она резко раскрыла перед моим лицом красную ксиву. – Если что, – яйца отстрелю!

Я прочитал сакраментальное «Прокуратура Московской области» и согласно кивнул. За ваш бензин любой каприз, мадмуазель!

Я уже собрался садиться, когда до меня донесся отчаянный зов разочарованного в этом мире поэта. Я машинально отозвался и через пару минут встречал обиженно взирающего на меня Перелесова.

– Шура! Шура, куда ты пропал?

– Мне надо ехать, Слава, – я махнул рукой в сторону предполагаемого движения. – Теплоход отходит через три часа.

– Вверх или вниз по течению? – задал Перелесов единственно верный вопрос.

– Вниз.

– Вниз, значит к демонам, – широко улыбнулся поэт. – Я с тобой. Если, конечно, прекрасная незнакомка не против.

– Да плевать! – девушка распахнула дверцу машины. – Нов мою каюту не лезть! Яйца отстрелю! – уже привычно добавила она.

– Что ж, – пожал плечами Мечеслав, – залезем в другую каюту.

– Тогда садись уже! Пора двигать!

Мы с Перелесовым, не сговариваясь, уселись на заднее сиденье и обменялись чуть насмешливыми взглядами.

– Интересная сегодня ночь, Слава.

– Нет, это просто мы с тобой интересные люди, Шура, – объявил Мечеслав и закурил трехсотую за вечер сигарету.

– Эй, интересные люди! Вы там готовы?

– Готовы! Гони, прокуратура!

Три часа не пролетели, не затянулись. Прошли ровно, как подобает трем уважающим себя часам. Прошли в полусне, полумолчании, полуразговоре. Разговоре ни о чем и ни для кого. Обычный такой дорожный разговор.

На рассвете наш автомобиль ворвался в небольшой городок и заехал на охраняемую стоянку. Так и не назвавшая своего имени девушка быстро выскочила из машины, открыла багажник и достала большую дорожную сумку.

– Пошли! – бросила она нам. – Времени мало!

Теплоход носил гордое имя «Кунашир» и представлял собой приятное глазу судно средней величины. Судя по всему, он действительно готовился к отплытию. По крайней мере, организованная суета на борту намекала именно на это.

Однако трап поднят еще не был, и это обстоятельство вселяло в уставший разум ряд пленительных перспектив. Ускорив шаг, мы стремительно приближались к прозаическому чуду судоходной мысли. А у трапа со смертной скукой на лице нас поджидал невысокий крепкий парень с неясным положением в судовой иерархии, но абсолютно прозрачными функциями.

– Ваши билеты.

– Прошу! – Девушка протянула свой билет. – А эти, – кивок в нашу сторону, – без билетов. – Но готовы закинуть сколько надо, – беззастенчиво добавила она.

– Без билетов будет дороже, – казенным голосом произнес хранитель трапа. Нашу безбилетность, что примечательно, он воспринял совершенно спокойно.

– Как скажешь, командир, – покладисто согласился Мечеслав. – Лишь бы каюта с видом на реку.

– Каюта номер двадцать семь.

В каюте номер двадцать семь оказалось тесно, душно и, вообще, довольно неуютно. Но это не помешало нам молча и сосредоточенно завалиться на узкие койки и мгновенно унестись в княжество сна. И на этот раз с билетами все было нормально.

Проснулся я вторым. Мечеслав задумчиво смотрел в иллюминатор и не выказывал признаков активности. Между тем нам требовалось хотя бы позавтракать. А лучше заодно и пообедать.

– Новый день, Слава?

– Я крайне на это рассчитываю.

– Думаю, стоит убедиться. Пошли, поищем ресторан.

Мы вышли на палубу. Над палубой высоко стояло желтое ленивое солнце. Под солнцем, вторя его лености, гуляли пассажиры «Кунашира». За высоким бортом корабля весело плескались зеленые волны. А где‑то между волн стремительно неслись изящные тела водяных и русалок. Идиллия, утопи меня Посейдон!

Ресторан мы искали почти десять минут. Он оказался небольшим, но довольно приятным. Особенно приятно, что занята была всего пара столиков. Причем один из них нашей ночной спутницей. Девушка жадно поглощала стейк, запивая его красным вином. На нас она посмотрела без особого расположения.

– Здорово, прокуратура!

– Занято! – она сделала вилкой пару угрожающих жестов. – Вон свободный столик!

– Приятного!

– Взаимно, – пробурчала она.

Мы сели через столик от нее и заказали скромный холостяцкий обед. Немного мяса, немного овощей, немного наваристого супа. А потом медленно и молча ели, смотря перед собой и не пытаясь думать о чем‑то, кроме очередного куска говядины. Было это, прямо скажем, не слишком обременительным занятием.

Когда мы уходили, девушка все еще пила вино, отрешенно катая в бокале алую жидкость. Мы остановились у борта в непредвещающих конструктивных решений раздумьях. Собственно, какие могут быть решения с похмелья, после обеда? Поспать? Полежать? Прожить день? Пожалуй, лучшее, на что я сегодня способен. Интересно, на что остались силы у поэта.

– Слава?

Слава не ответил. Слава пристально разглядывал хрупкую девушку, кутающуюся в кашемировый свитер. Девушка мечтательно смотрела на недалекий берег, одновременно пытаясь сдуть с глаз непослушную прядь каштановых волос. Девушка была не слишком, но достаточно юна для того, чтобы все это казалось необычайно милым.

– Красивая!

– Совсем недавно тебе этого было мало.

– Разве? – искренне удивился поэт. – Разве этого может быть мало? Хотя, конечно, может, – тут же поправился он. – Но только давай не сейчас! Давай не в этот раз! А, Шура? Давай?

– Давай, – легко согласился я. (А с чем бы я согласился не легко?)

– Тогда я сделаю пару шагов вперед.

Мечеслав действительно сделал пару шагов, оказался рядом с девушкой и сразу же о чем‑то заговорил. Мечеслав обладал этой завидной способностью, говорить с женщинами обо всем. Хотя рядом с женщиной все, как правило, сводится к весьма немногому.

Девушка несмело улыбнулась и что‑то ответила ровным, мелодичным голосом. Перелесов радостно засмеялся и принялся активно флиртовать. Ну а мне, пожалуй, стоило поискать самостоятельных развлечений. Например, поспать. Или просто полежать с закрытыми глазами. Пока не засну.

Хотя, возможно, более правильным было бы перевалиться через борт и размеренными гребками устремиться к берегу. Или вернуться в ресторан и напиться вместе с прокуратурой до синих русалок. А еще лучше вломиться на капитанский мостик и заявить о захвате судна.

Или все же сначала напиться, потом захватить судно, ну а после уже за борт, естественно. И, естественно, сразу на дно, потому как, разве это жизнь без захваченного корабля. И вот там, на дне, можно будет наконец отдохнуть. Хотя, какой к черту отдых, если насквозь промок?

Да, логическая цепочка несколько спорная, но идеологически выдержана безупречно. Осталось решиться и браться за дело. Но вот же незадача, напиваться категорически не хотелось. А ведь это наиважнейшее звено, без него все будет выглядеть как минимум неискренне.

Глупые, абсурдные мысли, как вовремя вы порой посещаете уставший разум. Как рада вам заплесневевшая мудрость. Сколь дороги вы в тяжелые минуты раздумий.

Вас не надо звать, умолять, упрашивать. Вам не надо что‑то объяснять и чего‑то недоговаривать. Вы просто приходите и остаетесь, пока не наскучите. Вы не обижаетесь, когда вас просят уйти. Вы знаете, что вернетесь. В самый черный, самый горький миг для вас откроются все двери.

И в эти двери к вам ворвется веселый, белозубый демон. Закружит вас в восхитительном танце, одарит щедрой улыбкой, угостит свежей ежевикой. Как такому отказать, как за таким не пойти? Куда идем? Не важно, главное, что полные карманы ежевики.

И для кого‑то этот демон станет не забавой, но дорогой. Кто‑то не сможет отказаться от его жемчужных объятий. И, как знать, возможно, он будет прав. Ведь здесь цена всегда со скидкой. Так что остается дожевать ежевику, хлопнуть демона по плечу и совершить глупость.

Но глупость я совершить не успел. В этот несовершившийся момент ко мне подошел Мечеслав. На довольном лице сияла довольная улыбка. Ну, хоть кто‑то сегодня оказался в плюсе.

– Шура! Я влюблен!

– Да, неужели? В который раз за год?

– Надеюсь, не в последний! Но это совершенно не важно!

– А что важно?

– Важно, что я нашел демона! Хотя нет! – тут же оговорился он. – Не демона, а демонессу. И демонесса в данном случае даже не эта милая девушка, как ты мог недальновидно подумать. Демонесса – ее красота. Мне нужна ее красота, Шура! И не столько в физическом, сколько в идейном смысле. Мне нужна идея ее красоты.

– При всем уважении таких идей на улице за каждым фонарем.

– Не совсем, – поэт перешел на менторский тон. – Во‑первых, как показывает трагическая практика, далеко не за каждым. А во‑вторых, разве угадать, когда увидишь ту самую? Пройдешь ведь мимо. Не обернешься. Не заметишь толком.

– А ты вдруг угадал?

– Я сделал вид, Шура! Я сделал очень честный вид.

– Надеюсь, самого страшного не произойдет?

– Конечно, нет. Все закончится через неделю или чуть раньше.

– Короткая жизнь у твоей демонессы.

– В этом беда красоты. Она склонна увядать.

– И к чему тебе мертвый демон?

– Мертвый демон – тоже демон, Шура! Просто с ним уже не так весело.

– То есть это грустный демон.

– Демон с печальными глазами, если угодно!

– Мне угодно вздремнуть.

– Мне, что характерно, тоже.

На этот раз мне выпала сомнительная удача проснуться первым. Мечеслав с блаженным видом все еще активно давил на подушку. А на продавленной подушке проступало прекрасное лицо демонессы с печальными глазами. Даже во сне поэт изо всех сил стремился к красоте.

Но не каждый ли из нас стремится к красоте? К ласковой и грозной, простой и загадочной, доступной и возвышенной. К разной, но всегда такой восхитительной и желанной. Всегда готовой хоть на миг, но осветить твой усталый путь. Зажечь немного света в утомленных глазах.

Мы ищем красоту человека и природы, лица и мысли, чести и бесчестия. И мы обязательно ее находим. Она всегда рядом. Так или иначе, мы ее увидим. Пускай совсем не ту, что хотели поворот назад. Но, впрочем, не важно. Сойдет и эта. Пускай даже профиль ее не так античен.

Мы видим в красоте тот несложный идеал, который вполне достижим даже человеком. И за это мы готовы ее боготворить. За то, что дает иллюзию превосходства. Превосходства, которым ты вправе обладать. И которым время от времени действительно обладаешь.

Мы нуждаемся в красоте. В своей или чужой. Близкой или далекой. Неважно. Главное – ни на миг не оставаться один на один со всем уродством мира. Глаза в глаза. Ножи в ножи. Немного потерпеть. Чуть‑чуть продержаться. Дождаться, когда снова заглянет в окно златоликая красота. И довольно улыбнуться. Разве можно быть недовольным наедине со златоликой?

Немного скучно? Пожалуй. Сегодня на сцене далеко не самый искрометный демон. Он спокоен и расслаблен. Он привык к тому что в его домене все надежно и легко. Его любят и уважают. Его славят и не скупятся на жертвы. Его чаша всегда полна, а за окном всегда полночь. Что еще нужно демону?

Что еще нужно красоте? Только одно, пожалуй. Чтобы никто не смел в ней сомневаться. Инакомыслию не будет пощады. Да и найдется ли дурак, что отвернется от красоты? Нет желающих? Не сомневался в вашей верности! Не намерен сомневаться и впредь.

Но не сомневаться в красоте и смотреть при этом на храпящего Перелесова было слишком несоразмерно. Так что я вышел из каюты и в очередной нерешительности облокотился о борт. За бортом волновалась вечерняя мгла. За бортом томно шумела темная вода. За бортом у всех было прекрасное настроение.

Повернув голову, я увидел грустный, невысокий силуэт, по воле случая также обративший на меня взор. Силуэт нехотя кивнул и вновь уставился на дремлющий берег. Несколько секунд я раздумывал, а потом подошел к силуэту на расстояние рукопожатия. Силуэт превратился в миловидную девушку.

– Куда смотришь, прокуратура?

– В другую сторону.

– На другой стороне всегда самые спелые яблоки.

– Если хочешь, можешь сорвать.

– Все?

– Два.

– Не слишком щедро.

– Такие времена.

Времена временами, но мне опять отчаянно хотелось нырнуть на дно холодных вод и закопаться в ил. И этот роковой порыв требовалось перебить чем‑то не менее абсурдным, безумным и, конечно же, роковым.

– Пошли кого‑нибудь арестуем, – предложил я.

– И будем пытать.

– Медленно и верно.

– Узнаем все его тайны и выбросим за борт.

– Тайны?

– За борт.

– Назови число.

– Шестнадцать.

– Значит каюта номер шестнадцать, – обозначил я цель.

– Уверен, инквизитор?

– Мне не нужна уверенность для того, чтобы совершить глупость.

– Ну, тогда вперед. Только на меня особо не рассчитывай.

– А отстрелить?

– Ну, если только отстрелить, – усмехнулась девушка.

Через пару минут мы стояли перед каютой номер шестнадцать, расположенной на противоположной стороне корабля. Работница следственных органов с интересом смотрела на меня, видимо, все еще сомневаясь в моей решимости. Не сомневайся, дорогая. Я не подведу.

Я несколько раз стукнул в дверь костяшками пальцев.

– Кто? – раздалось из‑за двери буквально через секунду.

– Капитан‑лейтенант Эсминцев, – отрапортовал я. – По делу русского флота!

Дверь медленно открылась. Из‑за нее недоуменно выглянул лохматый толстячок неопределенного возраста.

– Чем могу быть полезен русскому флоту? – робко вопросил он.

– Это будут решать за столом семи морей!

С этими словами я сильно толкнул дверь, отпихивая толстяка внутрь каюты. После чего быстро вошел следом. В глазах не отстающей от меня ни на шаг девушки было все больше интереса и все меньше сомнений.

– Вы арестованы! – выдал я заготовленную фразу.

– Арестован? Уже? Быстро вы, – без особого удивления вздохнул мужчина. – Думал, успею.

Я чуть озадаченно взглянул на прокурорского работника. Авантюра приобретала незапланированный процессуальный характер. Впрочем, судя по скривившемуся лицу девушки, рада она этому отнюдь не была. Еще бы! Работать в отпуске, что может быть саркастичней.

– Не двигаться! Руки держать на виду, – скомандовал я и пошел проводить оперативное совещание.

– Что скажешь, прокуратура?

Прокуратура сказала несколько матерных слов и посмотрела на меня тяжелым, злым взглядом. Посмотрела‑посмотрела и повернулась к нашему задержанному.

– Документы, – потребовала она казенным голосом.

Нежданный арестант понимающе кивнул и начал копаться в объемистой сумке. Однако когда он закончил, то в его руках оказались не документы, а что‑то до боли напоминающее пистолет‑пулемет с глушителем.

– Надо внимательнее читать ориентировку – нравоучительно сказал он, водя из стороны в сторону хищным дулом. – Там ведь наверняка написано «вооружен и очень опасен».

– А ведь я хотела сказать – семнадцать, – упавшим голосом прошептала девушка. – Семнадцать, чертов ты дурак.

«Чертов дурак», это она, вероятно, про меня. Интересно, чтобы она сказала, если бы узнала, насколько я рад перемене мест слагаемых. Ведь до чего прекрасная сложилась ситуация. Мне она нравится неизмеримо больше предыдущей. Так ведь гораздо интересней. Ведь разве может быть что‑то интересней знания, умрешь ты через минуту или нет?

Так какие сегодня будут ставки на мою жизнь? Один к пяти? Или один к пятнадцати? Один к пятнадцати это весьма неплохо. Этого вполне может хватить. Хотя не стоит ставить чаще раза в месяц.

– Руки за голову! На колени!

Незаурядный обитатель каюты номер шестнадцать настроен был крайне серьезно. Вот только и я был серьезен. Серьезен и зол. Зол и весел. Весел и уверен. Мне не интересна смерть, не слишком интересна жизнь. Но мне до дрожи интересно, что будет, если крутануть эту чудовищную рулетку.

Великий флегматичный крупье бросит невзрачный шарик на бескрайний волчок и хладнокровно станет смотреть, как я перекатываюсь, перепрыгиваю, передумываю и старательно делаю вид, будто от меня все еще что‑то зависит.

– На колени, я сказал!

Черное дуло смотрело то на меня, то на прокуратуру то на меня, то на прокуратуру, то на меня, то…

Я прыгнул. Пистолет‑пулемет выстрелил. Я улыбаюсь. Значит, живой. Улыбаюсь я не тому, что живой, а тому, что наконец‑то могу безнаказанно спустить с поводка оглушающую ненависть. Она долго ждала. Она всегда долго ждет, независимо от времени ожидания.

Кровь на вкус, как пересоленные сливки. Как же вкусно! Я, как бешеная собака, вгрызаюсь ему в горло, крепко схватив вооруженную руку. Мы падаем, оружие отлетает в сторону. Я начинаю бить. Сильно, жестоко, без надежды, без прощения. Именно так я ненавижу. Я не могу ненавидеть иначе. И не хочу.

Он хрипит, перестает сопротивляться, в глазах отчаяние и мольба. Но мольбы – это не ко мне. Не ко мне и не сейчас. Сейчас у меня есть все, что нужно. Все, ради чего здесь и сейчас стоит жить.

– Стой! – откуда‑то издалека. – Убьешь!

– Убью, – равнодушно соглашаюсь я.

Отчего бы не убить? Конечно, убить! Собственно, какие тут могут быть сомнения? Какие тут могут быть сомнения, женщина?!

– Псих гребаный!

Она бьет сапогом мне по лицу. Больно. Боль отрезвляет. Может, прекратить? Или продолжить и убить заодно и ее? Я бы мог. Я бы был этому искренне рад. Но социум мне этого не простит. Он найдет меня и сломит. Окончательно сломит и бросит на корм своей вечно голодной своре.

– Это, семейное, – наконец отозвался я и встал.

– Но все равно, молодец, – ухмыльнулась она. – Давно я такого не видела. Или, скорее, никогда.

– Лучшее, конечно, впереди. Что дальше, прокуратура?

Девушка уныло посмотрела на окровавленный, судорожно хрипящий полутруп и что‑то невразумительно промычала. Видимо, к такому ее жизнь не готовила.

– Да ладно, не расстраивайся. Может, тебе даже премию выпишут.

– Выпишут‑то обязательно. Только не уверена насчет премии.

– Не уверена, не проси.

– План такой, – она уже меня не слушала. – В семь утра будет остановка, – девушка тяжело затянулась сигаретой. – Сойдешь. И кореша своего прихвати. А я попробую разрулить.

Я согласно кивнул. Вариант действительно был неплохой. А самое лучшее в нем было мое отсутствие.

– Сойдем в семь, – широко улыбнулся я. – Прощай, прокуратура!

Я вышел из каюты и с удовольствием вдохнул холодный речной воздух. Судя по вялому променаду редких пассажиров, недавнее представление осталось только нашим достоянием. Ну что ж, хоть у кого‑то сегодня будет скучный вечер. Шахматы, чай с баранками и немного сумбурных мыслей.

Ну а мне стоит скорей обрадовать господина поэта. Недолго же ему выпало наслаждаться своей очаровательной демонессой. Недолго и неблизко.

Пламя. Часть 5

Мечеслав уже не спал, хотя все еще лежал в кровати, безучастно разглядывая монотонный кусок стены. Я сел напротив и с долей сожаления посмотрел в его чуть опухшее лицо.

– Завтра, рано утром, наш крейсер прибывает в город N. Есть мнение, что неплохо бы осмотреть местные достопримечательности.

– И откуда у тебя столь интригующая информация?

Я кратко обрисовал ситуацию.

– Живописно, – согласился Мечеслав. – Наверное, действительно стоит устраниться от последствий.

– Не заскучаешь по своей демонессе?

– Заскучаю, конечно, – улыбнулся поэт. – Только вряд ли надолго. Красота вещь непостоянная и многоликая. Найти ее можно практически везде. А если и не найти, то придумать. Придуманная красота порой не хуже красоты истинной.

– Особенно когда истинная далеко.

– Да, особенно в эти моменты.

– А в чем тогда красота истинная превосходит красоту выдуманную?

– Может так случиться, что и ни в чем, Шура. Ведь мы не отличим одну от другой. И не дадим уверить себя в их отличии. Порой я вообще сомневаюсь в том, что за красотой прячется некая истина. Ведь что может быть лживей красоты? Но, что нам до ее лжи? Нам абсолютно не важно, насколько честны будут эти прекрасные губы. Не за то мы их любим. Не за то к ним стремимся.

– Не за то от них уходим.

– Верно сказал. Всегда найдутся губы прекраснее. Вопрос в том, будут ли они настолько прекрасны, чтобы оторваться от первых?

– То есть они должны быть не просто прекрасней, но прекрасней существенно?

– Да. Это должна быть не деталь, это должен быть иной уровень.

– Поэтому ты и не грустишь.

– Именно. Корабельная демонесса прекрасна, но я могу представить под сотню прекрасней ее. А ведь я могу представить далеко не все. И отнюдь не всех.

– Фантазия, вообще, чудесная вещь.

– На том и стоим.

Теплоход причалил к тихой, пустынной набережной. В это время мы уже расположились у трапа. Провожать нас никто не пришел. И никто из нас этому не удивился. Как и тому, что никто не пришел нас встречать.

Не знаю, как в полдень, а в семь утра город N представлял собой довольно унылое зрелище. Темно, холодно, ветрено и совершенно безлюдно. Хотя там, где темно, холодно и ветрено, людей встречаешь нечасто.

– Мы в город изумрудный идем дорогой трудной… – пробормотал Мечеслав.

Я был вынужден согласиться.

В ожидании так необходимого сейчас рассвета мы слонялись по крошечной набережной и вспоминали перипетии Крымской войны. По итогам дискуссии оказалось, что поэт владеет этим предметом значительно лучше прозаика.

Наконец рассвело. Бледный свет неуверенно пробивался сквозь плотный строй серых туч. Не то чтобы это дарило нам какую‑то надежду, но бледный свет лучше ясной тьмы. И пускай я только что тяжко оскорбил всех романтиков этого мира. Романтики, как правило, не желают понимать самых элементарных вещей.

В поисках завтрака мы прошагали пару километров по бедноватым, но чистым улочкам. Людей было мало, а закрытых дверей много. Шли мы к предполагаемой центральной площади, но в итоге оказались где‑то с краю этой вселенной.

По правую руку все еще стояли притихшие пятиэтажки, а вот по левую, в некотором отдалении, гордо возвышались громадные сосны. Путь к соснам преграждал зеленый забор. Метров через сто в заборе были обнаружены промышленного вида ворота. К воротам была прибита небольшая железная табличка.

– Лечебно‑оздоровительный комплекс «Восемь сосен», – прочитал Мечеслав.

– Давно был в санатории, Слава? – спросил я.

– Никогда не был.

– Так, может, зайдем.

– Не уверен, что он работает.

– Зайдем и спросим.

Мечеслав одобрительно кивнул и толкнул еле заметную калитку. К нашему удивлению, калитка сразу же открылась.

– После нас, – ухмыльнулся поэт и проскользнул внутрь санатория.

Я последовал за ним. Внутри нас встречало много опавшей листвы и вечнозеленого торжества. Между серо‑зеленых деревьев вилась широкая узорная дорожка. А возле самих ворот расположился небольшой, ухоженный домик.

Стоило нам на секунду проявить нерешительность и потоптаться на месте, как дверь домика отворилась и оттуда неторопливо вышел небольшой, округлый человек в камуфляжной куртке. По всей видимости местный стражник.

– Могу вам чем‑то помочь? – спросил он, оглядывая нас довольно равнодушным взглядом.

– Быть может, вы подскажете, работает ли ваше чудесное заведение? – отозвался Перелесов.

– Круглосуточно, – доброжелательно кивнул стражник. – И места свободные есть. Идите прямо по дорожке. Выйдете к дирекции. Там вам все расскажут.

Мы сдержанно поблагодарили хранителя врат и направились точно в указанном направлении, благо заблудиться было сравнительно непросто. По пути мы миновали пруд с маленьким искусственным островком в центре. На островке было устроено что‑то вроде рыцарского замка. В замке жили отважные рыцари‑утки и строили доблестные планы набегов на голубей – сарацинов.

Дирекция располагалась в монументальном двухэтажном здании. Здание украшали снизу нарядные гномики, а сверху неприятного вида горгульи. Вероятно, господин директор еще не определился, на чьей он стороне.

Внутри нас встретила полная женщина с добрыми и глупыми глазами. Свободные номера? Да, есть. Да, с удовольствием разметим вас на сутки. Завтрак в девять, обед в два, ужин в семь. К вашим услугам массажный кабинет, сауна, бильярд, тренажерный зал. И много, много свежего лесного воздуха. «Восемь сосен» лучшее место для отдыха и восполнения жизненных сил. Оплата полностью и сразу.

После того, как были улажены все формальности, благообразного вида паренек проводил нас к местам обитания. Номера оказались простые, но удобные, с неплохим видом из окна. Оставалось посмотреть на часы и убедиться, что на завтрак мы все еще успеваем.

Обеденный зал встретил нас сонным звоном чашек, тарелок и блюдец. Обитатели санатория завтракали медленно, степенно, как бы нехотя. Вполне можно себе позволить, когда целый день наслаждаешься сумбурным бездельем. А поскольку наше с поэтом безделье представлялось пока просто бурным, то на завтрак мы набросились с яростью пьяных конкистадоров.

Поглощая сдобренную медом и орехами овсянку, я мимоходом обозревал подремывающее общество. Как ни странно, оно было довольно приятно для глаз. Для невзыскательных глаз, разумеется. Для тех нетривиальных глаз, которые устали от юных, ярких и отважных.

Какого‑то интереса наше появление не вызвало. Впрочем, мы же не шестирукие сиамские близнецы, чтобы вызывать всеобщее внимание. Подозрительный взгляд желтолицей старушки, – и на том спасибо.

– Занимательное общество, Шура, – проговорил Перелесов, дожевывая омлет. – Как будто все на своем месте.

– А мы?

– А нам это только предстоит узнать.

Сразу же после завтрака Мечеслав отпросился на внеочередное свидание с Морфеем, а я отправился бродить по санаторию.

Сосен здесь было не восемь, а восемьсот восемьдесят восемь, и заканчиваться они не собирались. Наоборот, они вновь и вновь собирались начинаться. Поворот за поворотом они вырастали темно‑зелеными колоссами, накрывали шатром душистой хвои и хрустели под ногами круглыми шишками.

Вдруг нижние ветки очередной сосны разошлись в стороны, и прямо передо мной возник большой бородатый человек. При виде меня на его грубо скроенном лице проступила грозная улыбка Зевса‑громовержца.

– Неужели я вижу новое, прекрасное лицо! – пророкотал он. – Славно, славно! – он протянул мне широкую ладонь. – Леопольд Андреевич! Позвольте узнать и ваше имя!

Я представился и пожал ему руку.

– Надолго к нам?

– На сутки.

– Ускоренный курс! – расхохотался он. – Это правильно! Перевел дух и снова в бой! Вы ведь любите бой, Александр?

– Обожаю.

– По вам сразу видно, что вы воин! Мы с вами одной крови, Александр. В нас кипит густая, горькая, обжигающая кровь! Она защищает наших друзей и несет смерть и горе нашим врагам.

– Смерть и горе, – подтвердил я.

– Мы с вами творим историю, Александр! Каждый ниспосланный нам день мы творим историю. Кровью и потом! Честью и яростью! Огнем и мечом! Ну, или через день, – неожиданно закончил он и в некотором смущении посмотрел на меня.

– Через день тоже вполне работоспособно, – не стал я опровергать и этот тезис.

– Я здесь уже месяц, – продолжил между тем Леопольд Андреевич. – И я очень хочу отсюда вырваться. Я каждое утро говорю себе, Леопольд, – пора! Пора на свободу! Пора сражать злодеев и женщин! Но потом я встаю, делаю шаг и понимаю, что мне еще рано пересекать эту черту. Понимаю, что надо еще подождать. Еще немного подождать. Ведь для ожидания мужества нужно не меньше, чем для действия. Разве нет?

– Бесспорно, – снова встал я на сторону бородача без страха и упрека.

Его лицо вдруг немного изменилось. Как будто устало поддерживать эти рубленые, героические черты. Как будто ему захотелось побыть кем‑то другим. Кем‑то тихим, мягким, доверчивым. Кем‑то, кто никогда не слышал шум битвы и, самое главное, не желал его слышать. Приключение? Обратитесь через две двери. Быть может, там вам ответят.

А может, все совсем наоборот. Может, ты и есть тихий, мягкий и доверчивый. Робкий и пугливый. Прячущийся за суровым, железным ликом придуманного героя. И ведь никто не догадается, что героем тебе никогда не стать.

Из‑за его широкого плеча еле заметно выглянул веселый, нарядный демон. Демон улыбался и что‑то фальшиво напевал. Демон думал, что его никто не видит. Демон привык, что никто не обращает на него внимания. Кому нужны чужие демоны, когда достаточно своих? Демон протягивает прозрачные руки и закрывает бородатое лицо безукоризненной маской.

– Более вас не задерживаю, Александр! Еще увидимся.

После этих слов я был удостоен особого, пронзительного взгляда и еще одного крепкого рукопожатия. Леопольд Андреевич загадочно кашлянул и гордой, несгибаемой походкой удалился с линии горизонта.

Я же еще немного побродил по дивному лесному массиву, а потом вернулся в жилой комплекс, который, судя по обещаниям, таил в себе неисчислимое множество невинных удовольствий. Признаться, я не был уверен, что хоть одно из них окажется для меня интересно, но не был я до конца убежден и в обратном. Так что мне в который раз предстоял унизительный путь проб и ошибок.

Впрочем, на практике он оказался довольно коротким. В сауне было слишком многолюдно. В массажный кабинет можно было попасть только по записи. Тренажерный зал не вызывал во мне никаких позитивных эмоций. А игры на открытом воздухе не пользовались в «Восьми соснах» хоть каким‑то подобием популярности.

Так что у меня оставалось лишь две дороги. Либо в бар, либо в бильярд. Разнообразия ради я выбрал второй вариант. В бильярдной оказалось два стола, на одном из которых сам с собой играл высокий, худой мужчина, снабженный большими очками в роговой оправе и лицом многомудрого сайгака.

– Это вы удачно зашли, товарищ! – поприветствовал он меня тихим, вкрадчивым голосом. – Без соперника играть, прямо скажем, скучно.

Я позволил себе усмехнуться.

В бильярд я, откровенно говоря, играл весьма посредственно. Это в лучшие дни. О худших же вспоминать, разумеется, не хотелось. Все это я честно выложил господину сайгаку. Однако его это нисколько не смутило.

Он тут же предложил дать мне любую фору по моему выбору, а также играть по совершенно смешным ставкам. Отступать было поздно, так что я легко согласился на оба предложения.

Минут через пятнадцать я понял, что фора мне не поможет. Очкарик играл, как архангел. Бил сильно, точно и остроумно. Шары слушались его, как любимого дядюшку. От борта? Значит, от борта! Точно в лузу? Значит, точно в лузу. Что‑нибудь еще? Нет, спасибо, все уже закончилось.

Поражения меня нисколько не смущали. Во‑первых, я до сих пор был напрочь лишен тщеславия, а, во‑вторых, проигрыш действительно был чисто символический и грозил перерасти во что‑то большее лишь через неделю беспробудной игры.

А вот сайгак искренне радовался своим успехам. Он даже повизгивал в те моменты, когда клал наиболее красивые шары. И время от времени бросал на меня снисходительный взор. Впрочем, снисходительность была явно недостаточная, чтобы сойти за оскорбление.

– Еще партию, товарищ? В следующей вам обязательно повезет!

Я согласился, хотя игра начала надоедать еще четверть часа назад. Но достойных альтернатив у меня не было, а прочие я пока рассматривать не собирался.

– А может, и не повезет! – мой противник засмеялся.

Его смех был каким‑то неестественным. Он явно не привык так смеяться. Хищно, яростно, с вожделением. Не привык к злому сарказму и едкой иронии. Не привык быть по ту сторону добра. Не привык наслаждаться своей победой и чужим поражением. Ведь иногда чужое поражение это и твое поражение тоже.

– Вы учитель? – наугад спросил я.

– Да, – удивленно ответил он после долгой паузы. – А как вы узнали?

– Вы делаете все, чтобы быть не похожим на учителя.

– Интересная логика, – усмехнулся он. – По‑вашему мы те, на кого не похожи?

– А разве нет? Вот я похож на падшего бога?

– Так вы падший бог?

– Но вы ведь учитель! Отчего мне не быть падшим богом?

– Что‑то в этом есть, товарищ, – в его голосе промелькнула нота уважения. – Почему бы нам в самом деле не быть теми, на кого мы не похожи. По крайне мере, некоторым из нас.

– Интересно, зачем нам это?

– Что именно, товарищ?

– Непохожесть. Зачем нам быть не похожими на нас самих?

– Видимо, нам тесно быть теми, кто мы есть. Всегда хочется большего.

– Но у человека не будет двух истинных лиц. Одно из них всегда ложно.

– Пока никто не знает, какое именно, это небольшая беда.

– Дай беда ли?

– И снова в точку, товарищ! Так мы продолжим?

Мы продолжили. Он продолжил выигрывать, а я проигрывать. Он продолжил доказывать всему миру, что он не учитель, а я, – что не падший бог. Что у него, что у меня получалось на удивление безупречно. Вот только он был счастлив, а я опален. И ничто не заставит нас поменяться местами.

– А на кого я стану похож, когда опять войду в класс? – мой противник вколотил шар в центральную лузу и мрачно усмехнулся. – Вернее, на кого я стану не похож?

– А какая разница? Выбирать можно до вечера.

– Просто хотел узнать мнение падшего бога. И, кстати, на кого будет не похож падший бог?

– Падший бог будет не похож на бога. Но мы с вами говорим о человеке. И не просто о человеке, а о человеке в маске.

– То есть о любом человеке?

– Да, думаю, можно сказать за всех.

– Ценная классификация, товарищ, – учитель примерился для очередного удара. – Человек в маске. Чувствую себя героем комиксов.

– Как и многие из нас.

Партия завершилась моим ожидаемым разгромом. Я рассчитался с довольным, как слон, сайгаком и отправился будить Мечеслава. На часах было без пяти минут два, и к этому намеку стоило прислушаться. Тем более что на обед обещали фаршированную всеми радостями жизни индюшку.

– Я видел прекрасный сон, Шура! – рассказывал за обедом Перелесов, не забывая при этом жадно поглощать морковный салат. – Я плохо помню детали, но центральный лейтмотив отпечатался весьма четко. Я сражался, и я проиграл. Но за миг до смерти я успел проснуться. И это прекрасно, Шура! Мораль? Мораль в том, что надо уметь вовремя просыпаться.

– Роскошный сон, – вяло прокомментировал я.

Мне тяжело давался этот обед. Мне, вообще, все тяжелее давались обеды, ужины, полдники и прочие чаепития. А также встречи, беседы и улыбки. А еще прогулки, мысли и порывы. Все чаще хотелось разорвать, растоптать и забыть.

Моя ненависть все ближе и ближе подбиралась к самому краю. Краю, за который так хочется шагнуть и перестать сомневаться и передумывать.

За который беспрерывно зовет и манит. За который придется безмерно заплатить. Но кто станет думать о цене, когда перед взором столь прекрасная пропасть?

Вот только обратно уже не подняться. Пропасть не отпустит, не вернет, как было. Упал, значит, упал. Не встать, значит, не встать. Но может, так и надо? К чему мне вставать, если некуда идти? Если некуда ползти? Если некому сказать ни слова? Если и не желал говорить?

– Шура, очнись!

Я устало поднял голову. На меня смотрела веселая, отливающая позолотой маска. Маска была красива и полностью удовлетворена своим цветом. Она хитро улыбалась и была уверена в своей улыбке. Что будет, если ее снять? Возможно, там окажется точно такая же – запасная. Или старая, потрепанная, с заплатами на щеках. Или давно украденная и позабытая, нашедшая вдруг повод напомнить о себе.

Но маска будет. Красивая или страшная. Юная или древняя. Своя или чужая. Это неважно. Маски не кончатся никогда. Они слишком нужны нам, чтобы мы могли пренебречь хоть одной из сотен. И лучше мы пожертвуем чужой жизнью, чем своей маской. Значительно, неизмеримо лучше!

Я медленно огляделся. Я застыл посреди маскарада. Со всех сторон меня окружали маски. Немного серебра, чуть больше пурпура, еще больше лазури. Замерли улыбки, замерли взгляды. Замерли мысли и грезы. Придет время, и их сменят другие. Новая свита для новой маски.

Но скоро обед закончится, и все разойдутся по номерам. И вот там, в уютном номере, один на один с самим собой, маску нужно обязательно снять. Снять и посмотреть, что эта маска сделала с тобой и стоит ли надевать ее вновь. Стоит ли дать ей возможность доделать все до конца?

– Конечно, стоит!

– Ну, разумеется, стоит!

– Пусть делает все, что захочет!

Иного я и не ждал. Разве откажется кто‑то от своей восхитительной, сказочно‑прекрасной маски? Тем более если за этой маской есть что прятать. Тем более что прятался за ней всю жизнь.

Двадцать восемь, тридцать пять, я иду тебя искать. Но мне тебя не найти. Не разглядеть за затейливым узором, за багряной вуалью, за чужим ненужным мне лицом. Не понять, насколько оно чужое. Не угадать, какое из них. И, наконец, не найти дороги назад. Ведь у дорог свои маски.

Так что демон‑маскарад продолжает свою легкую поступь. Он изысканно приглашает на затянувшийся бал, и он не приемлет отказа. Расслабьтесь! Вы среди своих. Своих, не тех, кто они есть. Таких же, как и вы сами. Таких же, кто толпится в бесконечной очереди за вашей спиной. Но помните – очередь только на вход. А выхода с этого бала нет. Ведь, чтобы выйти, нужно снять маску.

– Шура? Ты как? Не заболел?

Золотая маска задрожала и превратилась в озабоченное лицо Мечеслава. Как будто даже настоящее.

– Ты побледнел вдруг. Компот не туда зашел?

– Главное, чтобы вышел откуда надо.

– Наконец‑то ты понял, что в этой жизни главное.

– Я давно понял. Надеялся, что ошибся. И до сих пор надеюсь.

– Как все‑таки приятно разговаривать с наивным человеком.

– С наивным человеком с набитым ртом.

Двухминутный остаток обеда прошел в умиротворенном молчании, по истечении которого Перелесов заявил, что еще пара часов блаженного сна не повредят его измученной душе.

Крыть мне было нечем, тем более что я и сам подумывал о подобном приключении. Как раз хватит, чтобы скоротать время до ужина. Под властью этих раздумий я распрощался с Мечеславом и отправился в свой номер. Открыл дверь, зашел и в легкой тревоге остановился напротив большого зеркала.

Не так давно я советовал почаще смотреться в зеркало. Но что в том же зеркале увижу я сам? Лицо или маску? И почувствую ли я разницу? Ведь для меня маска – весь этот шаткий мир. Весь я – одна сплошная маска.

Предположим, я сниму ее. Сниму и выброшу в безымянную бездну. Что останется? Что от меня тогда останется? А ничего не останется! Нечему будет оставаться. Ведь кто я без этой маски? Случайная усмешка вселенной? Слишком уж смутно для качественной визуализации.

Слишком мало во мне осталось прежних высот. Некуда их вплести, не на чем выбить. Вот и получается, что маска, которую я так ненавижу, – моя единственная, моя первая и последняя опора. Так что на этом маскараде я – главный арлекин. Приветствую вас, почтеннейшая публика!

Я продолжаю смотреть в зеркало. В зеркале я, а рядом со мной демон. Старый, мудрый демон. Он видел всех и знал каждого. Его не удивить и не испугать. Его смешат только собственные шутки. Он спокойно смотрит на меня. Он знает, кто я, но, кажется, ему все равно.

Но так ведь и мне все равно. Мне плевать на тебя, старый, мудрый демон. Плевать, насколько глубоко ты в меня забрался. Плевать, чем живешь ты там, в глубине. Что ешь и о чем жалеешь.

Ты можешь оставаться там сколько хочешь. У тебя безмерный лимит на любые увеселения. К твоим услугам весь мой баснословно богатый внутренний мир. Наслаждайся, будь счастлив!

Я не замечу твоего счастья и твоего разочарования, когда ты наконец захочешь большего. Ведь большего ты не получишь. Так и останешься заколпакованным паяцем с нарисованной улыбкой. С длинными зубами, покрытыми черной краской. С громким, противным смехом.

Ты не того пригласил на свой маскарад. И мне, пожалуй, не стоило приходить. Но я здесь, и ты делаешь вид, что так и надо. Возможно, ты знаешь то, чего не знаю я. Впрочем, сегодня это нетрудно. Сложнее убедить меня, что это хоть сколько важно. Но ведь в этом ты тоже мастер.

Мастер убеждать и гарантировать убеждение. Мастер облачать уродство в великолепие. Ведь это даже не ложь. Это правда, которой не дали слова. Для которой лучшее украшение – мягкий, серебристый, пахнущий мятой кляп.

– Ведь это восхитительно!

– Мммммм!

– Вы согласны?!

– Мммммм!

– Чудесно! Ваше мнение так важно для нас!

Я отошел от зеркала. Я не увидел, что мне надеть на очередной маскарад. Я не запомнил советов старого, мудрого демона. Видимо, он все еще недостаточно стар для меня. Встретимся через пару эонов. Если доживет, конечно! В себе‑то я был уверен на все три сотых процента.

На ужин подавали семгу с овощами на гриле. Немного поперчить, и вполне неплохо. Компания все та же. Все те же лица, все те же маски. Чуть побледневшие к концу антитрудового дня.

Демон попадался на глаза все реже, но все же недостаточно редко, чтобы дать о себе забыть. То тут, то там мелькало его театральное забрало. То тут, то там умело подправлял он чуть съехавшую маску. Тут и там, там и тут. Наконец он встал по правое плечо Мечеслава и фамильярно подмигнул.

– Слава, у тебя никогда не возникало ощущения, что все вокруг совсем не те, кем желают казаться?

– Оно возникло давно и до сих пор не оставляет меня в одиночестве, – поэт не дал отвлечь себя от семги. – Впрочем, эти слова можно сказать про любого неглупого человека.

– И тебя это совсем не беспокоит?

– А что меня должно беспокоить, Шура? – совсем как будто искренне удивился Перелесов. – Уж не то ли, что у нас на каждый день по семь костюмов. Признаться, мне было бы гораздо неприятней выходить из дома в одном очаровании.

– По мне лучше так, чем каждое утро наряжаться на новый маскарад.

– Ты забываешь о самом главном, Шура!

– И о чем же?

– Маскарад, это весело! Весело и пьяно! Так скажи мне, в какой момент нам надо отвернуться от веселья? В какой день надо нахмурить брови и предаться печальной аскезе? И главное, где в этот день будешь ты, Шура? На что ты станешь смотреть? На Солнце или на Плутон.

– Солнце слепит.

– А Плутон сам слеп.

Демон, стоящий по правое плечо поэта, сделал издевательский поклон. Как выяснилось, он обладал изящной и остроумной доказательной базой. Хотя уж в этом можно было не сомневаться.

На выходе из столовой меня поймал звероподобный учитель. Он смотрел глазами, полными снисхождения и легкой робости.

– Не желаете партию перед сном, товарищ?

– Не кем я буду играть на этот раз?

– Почему для вас это так важно? – сердито удивился он.

– Для баланса. Ведь вам на это плевать.

– Что может знать о балансе падший бог? – неожиданно мягко, по‑учительски усмехнулся он. – Вы ведь давно его растеряли.

– А сейчас снова хочу найти.

– Ну, удачи в поисках, – опять усмехнулся он. – Найдете, покажите, что это за хитрый зверь.

Отверженный бильярдист ушел походкой принца крови, а мне пришлось ложиться спать не наигравшись.

Пламя. Часть 6

Поздним утром следующего дня мы с Мечеславом стояли перед закрытыми за спиной воротами «Восьми сосен». Сильный ветер отчаянно ломился внутрь, пытаясь прорваться в только что освободившийся номер. Но платить за постой ему было явно нечем. Так что ворота оставались всецело закрытыми, несмотря на все его завывающие старания.

– Пора домой. Что скажешь, Слава?

– Пожалуй. Поездом?

– Поездом я уже ездил.

– Ну тогда закажем бричку. И в хлам пьяного кучера. Совершим, черт возьми, историческую поездку по родному бездорожью!

– А может, автостопом? Никогда не ездил автостопом.

– На бричке было бы веселей, – поэт сокрушенно опустил голову. – Но, как говорится, на бесптичье и Бальмонт – соловей.

Некоторое время заняло выяснение, в какую именно сторону нам предстояло завершать свое путешествие. Справиться с этой задачей своими силами у нас ожидаемо не получилось. В этой связи с особым пристрастием был допрошен случайный местный житель. Он флегматично махнул рукой в нужную сторону и пошел дальше.

После этого наступил тот неловкий момент, когда ты стоишь на дороге с протянутой рукой, а железные повозки раз за разом проносятся мимо. И главное – абсолютная неопределенность, когда это, наконец, прекратится. Видимо, не тот у нас типаж и уж точно совершенно не те формы.

– Как‑то не так я себе это представлял, – печально сказал Мечеслав, пуская дым по направлению движения.

– Кабриолет, прекрасная автоледи и полный багажник шампанского? – предположил я.

– Светлые головы мыслят одинаково, – одобрил Перелесов. – Но я бы сейчас с удовольствием согласился и на заросшего дальнобоя с полными корысти глазами.

– А я бы и на заросшую автоледи.

Потенциальный список наших доброжелателей был велик, но к неизмеримому сожалению так и оставался потенциальным. Уже несколько часов никто не желал приютить двух усталых путников. И вот, в момент, когда легкая тень тревоги начала перерастать в целое царство теней, чуть впереди нас затормозил большой черный внедорожник. Намек был понят мгновенно.

– День добрый! – поздоровался я и тут же ответил на невысказанный вопрос. – В сторону Москвы.

– Километров сто подброшу, – отозвался крепкий, загорелый парень с веселыми глазами. – Дальше сами.

– Роскошное предложение! – оценил я и пролез в первый ряд. Перелесов в свою очередь с комфортом разместился на заднем сидении.

Какое‑то время ехали молча. Мы с Мечеславом откровенно наслаждались первым успехом, а наш рулевой был полностью погружен в дорогу. Но поскольку дорога была прямой и безлюдной, долго его молчание продлиться не могло.

Сами откуда? А в наши края как забрели? А что в Москве творится? А почему автостопом? Чем занимаетесь?

Чем сам занимаюсь? Строительный бизнес. Женат. Детей пока нет. Звезд не хватаю, но и жаловаться не на что. Тихо, мирно иду к финансовому благополучию и семейному счастью. Но, знаете, есть у меня мечта…

Ну, наконец. Наконец‑то мы подошли к самому главному. К самому важному. К самому сокровенному.

Мы вплотную приблизились к мечте!

Мечтой здесь назовут все, от мирового господства до горячего супа. Зависит от обстоятельств и от понимания этих обстоятельств. Зависит от того, чего тебе хватает, а чего не хватает. Зависит от тебя, но и от всех остальных тоже.

Мечты не бывает много. Мечта всегда прекрасна. За мечту готов отдать все и даже больше. На деле, конечно, чуть меньше. Но на деле всегда чуть меньше, чем хотелось бы. Так что не будем о деле, продолжим о мечте! О великой, о волшебной, о манящей, заживо ослепляющей мечте.

Кто мы без мечты? Без мечты мы камчатские крабы. Неторопливо погружаемся в темную пучину предсказанной жизни. И не надо мне говорить, что от крабов нас отличает блистательный разум. Не надо говорить мне этих скучных, заледеневших слов. Ведь от крабов нас отличает только ясная, влекущая в запределье мечта.

Пока она с нами, впереди свет. Ясный, ласковый свет, который вот‑вот накроет теплым покрывалом. Стоит только еще немного потерпеть. Еще немного потерять. Еще совсем чуть‑чуть помечтать.

А потом, когда мечта все‑таки воплотится во что‑то осязаемое, мы будем удивленно смотреть и раз за разом спрашивать себя. Как же так? Неужели я стремился именно к этому. Конечно, нет! Конечно, все мы стремимся совсем к другому, чем то, что в итоге получаем.

Прекрасная мечта превращается в тривиальную реальность. У рыцаря окажется ржавый меч, у принцессы хронический насморк, а суп снова пересолили. Так что отвернись, оплеванный мечтатель. Отвернись, крепко зажмурь глаза и быстрым шагом уходи обратно. Под сень вечно юной, вечно волшебной, априори великой мечты.

И так раз за разом. Мечта за мечтой. Тривиальность за тривиальностью. Попытка за попыткой. Попытка взойти выше, чем позволяет стандартная, выданная при рождении лестница. Не ради лестницы, а ради попытки.

Чудесный, обворожительный демон. Он всегда прекрасен, ведь он только для тебя. Никто, кроме тебя, не посмеет коснуться его бархатной кожи. Никому, кроме тебя, не насладиться его острыми, алыми клыками. Все только для тебя. Твой личный демон и личный поводок, на котором тебя держат.

И дергают этот поводок из стороны в сторону, а ты обманываться рад. Ведь даже если обманут, то обманут мечтой. И разве бывает обман прекраснее? Разве бывает обман желаннее? Да и обман ли это? Может ли мечта быть обманом?

Так что владей мной, восхитительный демон. Приказывай мне. Ешь меня большими кровавыми кусками. Не жалей и не прекращай ни на мгновение. Ведь мгновение без мечты – это мгновение, прожитое зря.

А я так не хочу жить зря! Но как же отличить, когда жизнь проходит зря, а когда нет? Вот тут‑то и поможет мечта. Встанет рядом, взъерошит волосы и за пару секунд научит смотреть дальше звезд, глубже бездн. Научит, как познать непознаваемое и услышать несказанное. Выдаст посох на верный путь и полную фляжку в долгую дорогу. Только смотри не расплескай!

– Да, мечта у тебя – что надо! – высказал я нашему водителю, счастливо прослушав всю его вдохновенную речь.

– Это точно! – засмеялся тот. – Вот сейчас все разгребу и плотно приступлю к вопросу.

Да, конечно! Куда уж плотнее? Вот прямо завтра, через месяц, в следующем году, в иной прекрасной жизни все разгребет и приступит. И сразу же фанфары, цыгане, спелая клубника круглый год. А как же иначе? В любом другом случае это уже не мечта, а четкий, скучный, омерзительный жизненный план.

А демон любит надрыв! Он любит запряженных в колесницу драконов. Ему нравятся треххвостые наяды с грудью шестого размера. Он в восторге от ночных попоек с рогатыми вилохвостами из двенадцатого легиона Ада. Или от утренних хороводов с сонными престолами. И непременно, чтобы всегда ледяное шампанское.

Он не примет иного. Он рассерженно завоет и умчится на первом же попутном ветре. И он не придет, когда ты вновь позовешь. Он придет, лишь когда ты поверишь. Легко и бесповоротно поверишь во все то, во что нельзя верить взрослому, образованному человеку. Но поверить ты должен. Ведь он ждет. Ведь он не забыл. Не пожелал забывать даже в самый суетный день.

Но ты не веришь. Ты занят. У тебя много важных дел. У тебя работа, семья и две требовательные любовницы. У тебя деньги, друзья и рыбалка. У тебя уверенный взгляд, хороший вкус и отпуск через три недели. У тебя есть все, но живешь ты зря. Не веришь мне? Тогда спроси у того безумного демона, который каждую ночь пролетает за твоим окном.

Автомобиль остановился на тихом перекрестке. Мы приехали туда, откуда начнем новый путь. Осталось поблагодарить за путь пройденный.

– Сколько должны? – спросил я у замечтавшегося водителя.

– А сколько не жалко, – весело ответил тот.

В итоге получилось чуть больше, чем мы рассчитывали, но тут уж как распорядились совесть и жадность. С совестью и жадностью ведь никогда не угадаешь заранее. Все время какие‑то нестыковки.

Так или иначе, но мечтатель укатил вдаль, а мы остались в непосредственной близости от скорбной правды обоих миров.

– Почему обоих? – спросил я поэта.

– Ну, нас же двое, – вяло аргументировал он. – Каждому по миру.

– Танцевать, так с королевой?

– Причем с чужой королевой.

– Из другого мира.

– Но в своем дворце.

В следующие полчаса королева стремительно танцевала в противоположном от нас направлении, а в поле зрения оставались полупустая дорога и человеческое жестокосердечие. Путешествие автостопом вновь демонстрировало все свои отрицательные черты характера.

Лишь в миг, когда я искренне начал скучать по грохоту московского метрополитена, дорожные боги решили‑таки повернуться к нам заасфальтированным лицом.

На этот раз нашим благодетелем оказался седой хозяин побитых жигулей неизвестного года выпуска. Узнав цель поездки он, не стесняясь, заломил цену, как за небольшое межгалактическое путешествие, аргументировав это высокой стоимостью ракетного топлива.

Еще полчаса назад мы бы с негодованием отвергли столь грабительское предложение, но, судя по ощущениям, через следующие полчаса нам придется согласиться и на худшее. Так что межгалактический перелет все же состоялся, и мы заняли свои места в каюте двадцать третьего класса.

Машину трясло, шатало и заносило, но свою основную функцию она все‑таки выполняла, и мы медленно и неверно продвигались к цели нашего путешествия. И в этот раз, совершенно не отвлекаясь на недалекие мечты.

А часа через полтора произошло то, что так часто происходит при межгалактических перелетах. Наш звездный крейсер растерял всю свою космическую самонадеянность и застрял в безвоздушном пространстве. Ну или если без романтики, то наш автотранспорт сломался.

Мы стояли на дороге и слушали заливистый мат, вырывавшийся из‑под капота. Судя по жалобному тону, на водителя снисходило понимание, что деньги придется отдать. Придется отдать так много уже почти заработанных денег. И это, стоит признать, крайне обидное обстоятельство.

– Может, двинем пока пешком, – без особого энтузиазма предложил Перелесов. – Может, нам повезет, и он нас не догонит?

– Нам сегодня не слишком везет.

– Ему тоже.

– Давай дадим ему минут десять, – после некоторых сомнений сказал я. – А потом подумаем еще раз.

– Щедро.

– Думаешь, хватит восьми?

Мечеслав вздохнул и потянулся за сигаретой. Я потянулся за своей, которой не было. Пожалуй, самое разумное, что я мог сейчас сделать.

А потом перед нами внезапно остановилась мечта!

У мечты были белокурые волосы, томный взгляд и плотоядная улыбка. Мечта сидела за рулем красного ауди, а в голове ее роились темные мысли. А еще мечта была пьяна и полна уверенности в обратном.

– Как дела, господа мушкетеры? – громкий, уверенный голос не оставлял сомнений в серьезности намерений его хозяйки.

– Прохладно нынче, сударыня, – в тон ей ответствовал Перелесов. – Лишь ваше присутствие согревает огнем Инферно.

– Мне скучно, господа! – не слушая, продолжила блондинка.

Откровенно говоря, сейчас нас этим было не пронять. Красивая, ищущая приключений женщина – это прекрасно, но крайне утомительно. А мы уж достаточно утомились на этой неделе. Утомились на шесть недель вперед. На семь, если считать с пересадками.

Но ищущая приключений женщина была за рулем красного ауди, и это в одночасье делало ее царицей наших грез. К тому же это все‑таки была мечта. А прекословить мечте – последнее, что стоит делать в этой жизни.

Я переглянулся с поэтом. Тот улыбнулся и еле заметно кивнул.

– Пойду, рассчитаюсь, – сказал я и направился к притихшему водителю.

Хозяин жигулей верно оценил ситуацию и не стал устаивать сцен ревности, сумев, правда, выбить небольшую премию за череду кошмарных неудач.

Когда я вернулся, Мечеслав уже сидел рядом с мечтой и весело рассказывал ей одну из буйных историй своей затянувшейся юности. Мечта благосклонно улыбалась, но в темно‑синих глазах таилась печаль.

Машина рванулась и понеслась по пустынной трассе, безапелляционно превышая положенную по закону скорость. Все верно! К чему мечте правила и запреты? К чему ограничения и намеки.

– Так, куда мчимся, сударыня? – высказал поэт напрашивающийся вопрос.

– Ты мне скажи, – рассмеялась блондинка, не оставляя в покое педаль газа.

– Как насчет путешествия в Москву?

– Можно в Москву, можно в Париж, можно в Белу‑Оризонти. Но разве где‑нибудь укроешься от скуки!

– Конечно! – тут же вступил в бой Мечеслав. – Я лично готов укрывать вас от скуки, ветра и метелей три года и тридцать три месяца.

– Столько я скучать не собираюсь.

Она вдруг резко свернула на побитую, уходящую вглубь леса дорогу. Я был не слишком силен в географии, но складывалось ощущение, что ни в Москву, ни в Париж, ни в ясный Белу‑Оризонти мы по этой дороге не попадем.

Впрочем, если мечта выбирает кривую дорогу, значит, у нее есть для этого серьезные основания.

– Вы думаете укрыться от скуки среди осин? – озвучил Мечеслав общую мысль. – Может быть, рассмотрим альтернативы? – Скажем, если не устраивает Москва, сойдет и Владимир. Или, скажем, Подольск.

– Не успеем мы до Подольска, – вздохнула мечта. – И даже до Владимира.

В это время за спиной показался большой черный, отчаянно сигналящий автомобиль. Мечта бросила взгляд в зеркало заднего вида и опечаленно покачала белокурой головой.

– Это мои ребята, – равнодушно заметила девушка. – Будут вас бить. Как обычно.

– Обычно нас не бьют.

– Значит, сегодня у вас необычный день.

– Прибавим газу?

– Пробовала. Все равно догонят.

– А если связаться с полицией.

– Никакой полиции, мальчики, – строго помахала она длинным пальцем. – Решаем вопрос, как мушкетеры короля.

– Мы сегодня не при шпагах, сударыня, – грустно заметил Перелесов.

– Шпаги в багажнике. Я за честную схватку.

Я отодвинул спинку заднего сиденья и обнаружил полный набор начинающего психопата. Бейсбольная бита, клюшка для гольфа, саперная лопатка и, конечно же, баллонный ключ.

Я молча протянул поэту биту, а сам вооружился лопаткой. Не знаю, сколько правды было в ее легковесных словах, но с саперной лопаткой в руках почувствуешь себя уверенней даже на детском утреннике.

– Готовы, Арамисы? – усмехнулась девушка.

Она резко затормозила. После чего бросила на нас хитрый, жестокий взгляд и вышла из машины. Мы без особого энтузиазма вылезли вслед за ней. Мелькнула запоздалая мысль угнать автомобиль, но разве можно сбежать от мечты?

Когда мы оказались под сине‑облачным небом, там уже находились трое крепких мужчин в костюмах. Один из них, немолодой, с переломанным носом и короткими белыми усами, подошел к женщине. На нас он даже не посмотрел.

– Наталья Сергеевна, ну сколько можно? – сказал он усталым, спокойным голосом. – Ну зачем вы пьяной, за руль? Еще и подбираете на дороге не пойми кого.

– Вот эти двое, – кивнула Наталья Андреевна в нашу сторону. – Взяли меня в заложницы, и пять… нет шесть раз изнасиловали. Отомсти за мою поруганную честь, Григорий! Отомсти немедленно!

– Наталья Сергеевна! – Григорий скептически посмотрел на биту в руке Мечеслава. – Ну мы же это уже проходили. И долго потом разбирались с последствиями. Пора уже найти себе другое хобби.

– Так, что же, никто не вступится за мою честь, Григорий?!

– К счастью, этого не требуется, Наталья Сергеевна. Я прошу вас сесть в нашу машину, а Виталий поведет вашу.

Мечта брезгливо посмотрела на подошедшего Виталия и разочарованно взмахнула руками. Но кем же надо быть, чтобы посметь разочаровать мечту?

– Стоит ли расстраивать даму? – я шагнул вперед и помахал саперной лопаткой. – Сразимся, Гриша!

– Шура, – тихо, но твердо сказал Перелесов, – не надо, Шура. Не в этот раз, Шура.

– Шаг назад, молодой человек, – холодным профессиональным голосом отчеканил Григорий. – Успокойтесь и сделайте шаг назад.

Шаг назад. Это будет верный шаг, но если я его сделаю, то предам мечту. А значит, все зря. Значит, все надо начинать сначала и каждый день вспоминать о том, что ты – предатель.

И вроде такой простой выбор. Не стать предателем! Забрать мечту, даже если руки будут в крови и даже не важно, в чьей. И все бы ничего, но я ведь знаю, что она ненастоящая. Ненастоящая мечта. Ненастоящий демон.

Почему же ты ненастоящий? Почему не обжигаешь, не разрываешь на части? Почему не даешь убить и умереть за тебя? Почему позволяешь мне сделать шаг назад? Почему все зря? Почему ты молчишь?

– Все ровно, Шура, – необычно серьезный Мечеслав положил мне руку на плечо. – Пусть едут. Нам нечего делить.

Что ж, на этот раз ты прав, мой друг. Делить нам нечего и не с кем. Сегодня никто никого не предаст. Я опустил саперную лопатку и поднял свободную руку в ненужном прощании.

– Спасибо, господин мушкетер, – бросила мечта, закрывая черную дверь.

Впрочем, к этому времени она уже перестала быть мечтой.

– Ну что, подождем трамвая? – предложил я, когда два автомобиля унеслись в иную реальность.

– Или ломанем через лес! К свободе духа и совести! – высказал Мечеслав альтернативный вариант.

– А мы там не сдохнем?

– Не сдохнем, Шура! – ободрил меня поэт. – Километров пять по прямой и выйдем на трассу. До темноты успеем.

– Откуда ты знаешь?

– Это сакральное знание хранится в нашей семье на протяжении восьми поколений, – гордо ответил Перелесов.

– Ну, тогда, конечно, – вздохнул я. – Восемь поколений не могут ошибаться. Веди, хранитель!

Мы выкинули бесполезный инвентарь, вошли под грязно‑желтые кроны и углубились в редкий, изъеденный цивилизацией лес. Спустя десять минут нам даже удалось разыскать более‑менее растоптанную тропику, которая, по словам Мечеслава, вела в нужном направлении.

– Так что с твоим вдохновением, Слава? – поинтересовался я, стараясь не зацепиться за массивные корни. – Что с твоими демонами?

– То приходят, то уходят, – протянул поэт. – То в золотом, то в зеленом.

– И что, ни один не признался в любви?

– Знаешь, – усмехнулся поэт. – Можно сказать «люблю» тысячу раз, но так и не понять значения этого слова. А можно не сказать ни разу, но любить всю жизнь.

– Не знал. Но запомню.

– Кто‑то из них любит меня, Шура. Не знаю, кто он. Не знаю, светел он или темен. Не знаю, какая по счету у него эта любовь. Но, скажи мне, видел ли ты людей, у которых за спиной не стояло бы парочки демонов? Слышал ли ты о таких людях? Да и нужны ли такие люди?

– Человек без демона – не человек?

– Человек, Шура! Конечно, человек. Но мертвый. Мертвее камней и пыли. Не понять нам этого человека.

– Не понять, – подтвердил я. – Жаль только, что не мы выбираем своих демонов.

– Как знать, – Перелесов пнул подвернувшуюся по ноги шишку. – Все бы выбирали из первой десятки, а что делать остальным легионам? Нет, все устроено правильно, Шура. Пусть демоны выбирают сами. Пусть выбирают достойных. Ведь каждый чего‑то достоин. Кто‑то триумфа, кто‑то забвения.

Под ногами хрустели опавшие листья. Не так ли мы хрустим под лапами наших демонов? Таким же мерным, уютным хрустом. Прекрасно осознавая, что увернуться не получится. Порой и не желая, чтобы получилось. Иногда желая, чтобы все это быстрей закончилось и началось вновь.

Чтобы новый демон тяжелыми, острыми когтями вытаскивал нас из постели и заставлял жить. Заставлял жить так, чтобы помнить о каждой минуте. И неважно, что в этой минуте останется, – свет или грязь. Важно помнить, важно знать, что ты эту минуту прожил и готов жить дальше.

Готов любить, мечтать, гореть, страдать, ненавидеть, верить и каяться. Готов на все и совершенно бескорыстно. А за спиной всегда будет стоять алчный демон в золотом, зеленом, пурпурном, снежнобелом. И он тоже готов сделать для тебя все, но о бескорыстии речь уже не идет.

Нет, он потребует великую плату. И ты заплатишь по счету и сверх счета. А когда не останется, чем платить, ты возьмешь в долг хоть у самого Сатанаэля, но сохранишь того, кто щелкает клыками возле твоего затылка. Ведь если он уйдет, если он отвернется, если он забудет про тебя, то как же потом смыть злые, серые слезы с заледеневших щек?

Между тем лес становился все темнее и гуще. Среди уходящих вглубь деревьев мелькали смутные, фантастические образы. Был бы я не такой злой и усталый, обязательно бы придумал страшное, мохнатое чудище из семейства собачьих, которое только и ждет, чтобы разгрызть наши кости и закусить печенью.

– Как думаешь, Слава, здесь водятся волки?

– Я надеюсь. Лес все‑таки.

– А что бы ты сделал, если бы спереди вышло пять волков, а сзади три?

– Я бы прочитал им что‑нибудь.

– Что‑то конкретное?

– Про лесного царя[1].

– Ну хорошо, а потом?

– А потом забрался бы на самое высокое дерево, – мрачно усмехнулся поэт. – А что сделал бы ты, Шура?

– Я бы тебе похлопал.

– А потом, – улыбнулся Мечеслав.

– Сделал вид, что не с тобой, и пошел бы дальше.

– Боюсь, остроумие нас бы не спасло, – подвел черту Перелесов. – Нас спасло бы, если бы у них не было аппетита.

В подобных занимательных разговорах мы провели еще около часа и, что характерно, не встретили за это время ни волков, ни лис, ни медведей, ни даже хромого ежа. Только клекот неизвестной птицы сопровождал нас большую часть пути.

Как ни странно, восемь поколений семьи Мечеслава действительно не ошиблись. В один прекрасный миг деревья закончились, и мы вышли на дорогу. Дорогу, которая давно утратила весь свой нелепый налет романтизма, но по‑прежнему требовала ежесекундного внимания.

– Как думаешь, в чью машину мы сядем на этот раз?

– Надеюсь, что в машину мистера Предсказуемость.

– Или в автобус дядюшки Бима.

– Автобус?

Удивление поэта лишь усилилось, когда рядом с нами остановился ярко и занятно раскрашенный автобус. Открылась высокая дверь и хриплый, зловещий голос спросил, куда бы нам хотелось добраться.

– В Москву, – как можно более хладнокровно ответил я.

– Тогда прошу на борт.

Поднимаясь, я ожидал увидеть стандартный дорожный набор. Уставшие лица пассажиров. Тяжелые, громоздкие сумки. И единственное свободное и очень неудобное место. Что ж, этому автобусу удалось меня удивить и засомневаться в собственной проницательности.

– Ну, привет! – сказал мне большой белый кролик с бутылкой пива в руке.

– Привет, – автоматически ответил я. В этот момент восемь волков показались мне не такой уж плохой альтернативой.

Мечеслав молча помахал рукой и, похоже, полностью покорился своей безумной судьбе.

Помимо кролика, в автобусе сидели рыцарь, волшебница, фея, пара гномов и несколько неклассифи‑цируемых существ. Большинство из них пили пиво и вели вполне человеческую беседу. Последнее давало хоть небольшую, но надежду на положительный исход нашей осточертевшей поездки.

– Вживаемся в роли, – с улыбкой пояснила волшебница и приглашающе махнула рукой. – Проходите!

Я с некоторой опаской сел на потертый диван. Надо сказать, что автобус был максимально приспособлен для комфортной поездки. Вместо рядов кресел стояла удобная мягкая мебель, холодильник и стол, на котором были рассыпаны карты. Дальняя часть автобуса была закрыта красной занавеской.

– У нас через пять часов выступление, – продолжила волшебница, приглаживая пышную прическу. Переодеться на месте уже не успеваем.

– Да, и вообще, так веселее, – добавил один из гномов с длинной бутафорской бородой.

Я кивнул и устало откинул голову на спинку дивана. Мечеслав уже о чем‑то болтал с белозубой феей, а кто‑то, отдаленно похожий на осьминога, предлагал ему пиво. Я же не желал ни пива, ни феи. Так что мне оставалось следить за наступающими сумерками и считать неповоротливые минуты.

Наверное, я задремал. По крайней мере, нежнозеленое травяное море говорило именно об этом. В центре моря величаво покачивалась маленькая избушка с соломенной крышей и приветливыми ставнями широких окон. Над избушкой парила иссине‑черная тучка в ореоле серебряных молний.

Я сделал пару шагов и открыл тяжелую, гадко скрипящую дверь. В светлой комнате стоял накрытый стол. За столом сидела красивая, златокудрая женщина. Она смотрела на меня пронзительным взглядом изумрудных глаз. Она ждала меня. Ждала долго и терпеливо. И она готова была ждать еще, но так уж вышло, что я пришел раньше срока.

– Дверь закрой! – звонко скомандовала она.

Я закрыл дверь и, не дожидаясь приглашения, сел рядом ней. От нее пахло пеплом и поздней, дождливой осенью. Я погладил ее мягкие, пышные волосы. Она была не против. Она была не за. Ей было все равно.

– Ты принес, что я просила?

– Может быть.

– Значит, не принес. Но ты ведь понимаешь, что должен принести.

– Я понимаю.

– Тогда ты отправишься вниз и вернешься, лишь когда в твоих руках будет осколок Пятой надежды. Ведь так, милый?

– Хорошо, – принял решение я. – Но я попрошу прядь твоих волос.

– Конечно, – серьезно кивнула она. – Они осветят тебе путь во тьме. Возьми!

Она протянула мне живую, блистающую золотым светом прядь. Я спрятал ее в карман, чувствуя, как отчаянно она бьется, стараясь вырваться на волю. Я был доволен. Еще немного, и я стану счастлив.

Избушка исчезла. Я легко ступал по длинной, широкой лестнице, уходящей в неразгаданные бездны. Где‑то там я должен найти осколок Пятой надежды. На секунду я замер и поднял голову. Высоко надо мной, в усеянном жемчугами‑звездами небе, медленно кружила огромная, призрачно‑белая сова.

– Шура! – мерзким голосом кричала сова. – Шура, ты что, спишь?

– К сожалению, недостаточно крепко.

– Шура, просыпайся!

Я открыл глаза и увидел немного захмелевшего Мечеслава в компании гнома, чья борода была завязана на манер галстука. Двойной Виндзор, если не ошибаюсь. У поэта было серьезное лицо человека, который вот‑вот спросит глупость.

– Слава, дай мне побыть в лучшем месте, – попытался я предвосхитить ее появление.

– Непременно, но сначала скажи, – он сделал необходимую паузу. – Что самое прекрасное в этом мире?

– Прекрасное?

– Мы с господином гномом никак не можем прийти к согласию. Скажи ты, Шура! Я тебе верю. Что? Красота? Мечта? Любовь? Вера? Счастье? Нам с господином гномом так важно это знать.

[1] И. Гете. «Лесной царь».

Пламя. Часть 7

Поэт навис надо мной, но я смотрел не на него. Я смотрел на господина гнома с двойным Виндзором, на госпожу фею с бутылкой пива, на милорда рыцаря с недельной щетиной, на сэра чудовища, увлеченно читающего газету. И, конечно, на того, кто полулежал между ними. На опрокидывающего кубок за кубком златорого, венценосного демона с властным взглядом темных, гипнотических глаз.

Он был здесь и негде. Он никогда не бродил по дорогам. Никогда не стучался в двери. Ни разу не заглядывал в окна. Он сидит на высоком троне и терпеливо слушает наши униженные просьбы. И он исполнит каждую, даже самую безумную из них. И каждому он даст невесомый, непостижимый океан грез. Но надо вечно помнить, что в самый светлый день он бестрепетно отнимет свой дар.

Он щедр. Он мудр. Он жесток.

Я молчал дольше, чем следует. Но я все же ответил.

– Сказка!

Золотой локон уверенно освещал мой извилистый путь. Его света хватало ровно на то, чтобы не биться плечами о каменные выступы, то и дело вырастающие на пути. За каждым выступом прятался один из обитателей темноты. Я знал это, но не хотел начинать разговор первым.

– Здравствуй, путник, – наконец поприветствовали меня из тьмы. – Что слышно в верхних землях.

– Слышно правду. Слышно ложь. Больше ничего не слышно.

– Начни с правды. Что ты ищешь в предвечной тьме?

– Ты знаешь, что я ищу.

– Знаю. Мы все знаем.

– Знаем, знаем, знаем! – зашептало, закричало, затерзало вокруг. – Все, все, все! Каждый, каждый, каждый! Во тьме, во тьме, во тьме!

– Раз знаете, значит, вам больше нечего скрывать.

Я разорвал локон и зажмурился от слепящей вспышки, а когда открыл глаза, то передо мной предстал другой подземный мир, светлый и удивленный. И еще почему‑то насмешливый.

– Ты не понял, путник. Тьма не вокруг, тьма внутри нас. И нам неважно, какой цвет перед глазами.

– Я сделал это не для вас, а для себя.

– А что ты сделаешь для нас?

– Что, что, что?! Для нас, нас, нас?!

– Разве вам что‑то нужно?

– В этот раз ты прав, путник. У нас уже все есть. Тебе нечего предложить.

– Тогда отдайте мне то, что я ищу, и получите право вновь желать и вновь биться за желанное.

– Право, право, право! Желать, желать, желать! Бери, бери, бери!

Я подхватил выпавшую из тьмы Пятую надежду. Она была теплой и мягкой. Пахла земляникой и пирогами. Она навалилась титанической тяжестью, не давая сделать ни шага вперед, ни шага назад.

Мне оставалось только положить Пятую надежду в карман и хладнокровно провалиться в радужную бездну, мгновенно раскрывшую подо мной свои объятия.

Меня ощутимо тряхнуло. Видимо, последние дорожные работы в этом районе прошли с более чем относительным успехом.

Я приоткрыл глаза и вновь увидел гнома. Только у этого борода была на спине. По всей видимости, так она не мешала играть в карты. Мечеслав с феи переключился на ведьму, а кролик пролил на себя пиво. Темное.

Больше я ничего не пропустил? Скажи мне, Король грез? Снизойди до меня. Ответь на мой скучный вопрос. Почему же ты молчишь? Ах да! Ты же не отвечаешь на скучные вопросы. Ты даешь возможность ответить самому, но ответить всегда. Ответить так, чтобы в голове загремели фанфары.

Ты хочешь, чтобы тебя считали добрым. Добрым, славным демоном, всегда готовым дать взаймы немного волшебства. Всегда готовым напоить колдовским вином и отнести на ложе прекрасной нимфы. И разве кто‑то вспомнит, что утром останутся только больная голова и мертвенно‑холодная постель. Зачем? Ведь с утра снова можно попросить взаймы.

И ведь я тоже готов просить. Я тоже готов сбежать в иной мир. Мир, в котором я вновь смогу стать тем, кем был. Смогу забыть эту нелепую жизнь, смогу укротить свою черную ненависть. Смогу вновь превратиться в бога. И плевать, что этого мира никогда не было и не будет. Ведь его не нужно созидать. Его нужно просто желать. Неистово, неугасимо желать сказку.

Я стоял на дне синего‑синего моря. В кармане мирно лежала Пятая надежда. Сейчас она была легка и послушна. Мне надо было идти. Долго идти сквозь темную лазурь глубин. Идти к маленькой избушке посреди зеленых полей.

Я шел. Из‑за темно‑зеленых водорослей на меня призывно смотрели крутобедрые русалки с длинными фиолетовыми волосами. Передо мной проплывали стремительные дельфины, огромные киты и зловещие кракены. Под ногами метались морские звезды и щелкали клешнями крабы.

– Угостишь сигаретой?

Ярко‑рыжая мелюзина[1] помахала правым хвостом возле моего лица, привлекая и без того заслуженное внимание.

– Не знал, что здесь курят.

– А здесь и не курят, – печально согласилась она. – Но это не значит, что не хотят. Так угостишь.

– Под водой не курю.

– Не куришь, а контрабанду носишь? – она обвиняющим жестом указала на мой карман.

– Когда это надежда стала контрабандой? Тем более Пятая?

– Она всегда ей была, – укоризненно возразила мелюзина. – И всегда будет. Это же надежда, дурачок!

– Ну хорошо, – контрабанда, – согласился я. – И какой будет штраф?

– Справедливый, – зловеще улыбнулась русалка, и из‑под синих губ выглянули длинные тонкие клыки. – Твоя жизнь.

– И где здесь справедливость?

– Справедливость в том, – рассудительно заметила мелюзина, – что ты принес надежду туда, где ее быть не должно.

– Я уже ее уношу.

– Ты, похоже, действительно дурачок, – разочарованно покачала головой морская обитательница. – Кто же теперь тебе даст ее унести?

Я огляделся. Кольцо вокруг меня неумолимо сжималось. Русалки, кальмары, тритоны, гиппокампы, медузы, акулы и прочие любители поплавать окружали меня частым, трехъярусным строем. Зубы, клешни, шипы, щупальца приготовились к решающей атаке.

В этот волнительный момент мой карман неожиданно лопнул, и из него с оглушительным воем вырвалась Пятая надежда. Она превратилась в сверкающий перламутром трезубец и карающей дланью спустилась на царство морское. Последней на его пути была рыжая мелюзина.

Трезубец насквозь пронзил крайне удивленную русалку. Она считала меня дурачком, но отчего‑то сама забыла про самое главное. Это все‑таки моя Пятая надежда. Для других у меня надежды нет.

Я моргнул. Передо мной стоял демон. Он улыбался. Его широкая улыбка говорила о многом. О том, что он рад меня видеть. А также о том, что ему не важно рад ли я (он уверен, что рад). А еще о том, что просто так он меня не отпустит. Улыбка бесплатно, а вот за ее отсутствие придется заплатить. И заплатить щедрой рукой. Но откуда у меня щедрые руки?

А он продолжал улыбаться. Он провожал меня на очередное рандеву со сказкой. Он не требовал благодарности. Он знал, что благодарность сама найдет его. Рано или поздно, так или иначе, но он получит свое.

Что же тебе надо, ясноликий демон? Чего ты, на самом деле, хочешь от меня? От всех нас? Что скрывается за твоей вечной улыбкой? Кто захочет это узнать? Кто захочет увидеть твое второе лицо? Наверное, только настоящий безумец. А я безумец? Ну, разумеется, я безумец.

Я пил крепкое, кислое пиво и смотрел в окно. За окном трое били одного. Трое маленьких, одного большого. Там, в глухих ударах и хриплых стонах рождалась какая‑то неясная пока мораль. Мораль, которую пронесут через столетия и будут ей поучать каждое новое поколение. Мораль, которая никому никогда не будет нужна.

– Позвольте присесть.

Я оторвался от рождения морали. Возле стола топтался огромный тип с волчьей головой и некрасивым, заискивающим выражением глаз. Мне он не понравился. Но мне никто не нравился, так что это ничего не значило.

– Садись, коль пришел.

Какое‑то время мы молчали. Я пил пиво, а волчара печально смотрел, как пустеет глиняная кружка. А когда она все‑таки опустела, я с рациональной жестокостью заказал еще. И только себе, разумеется.

В глазах волка стояла тоска. И вряд ли это было от жажды. Я знал, чего он хочет, но он должен был сказать это сам. Каждый должен сам говорить такие слова. И говорить так, чтобы их услышали. Но я уже почти допил вторую кружку, а браться за третью мне совершенно не хотелось.

– Позвольте взглянуть, – наконец прошептал мой страшный визави дрогнувшим голосом.

Я в раздумьях опустил руку в карман и погладил Пятую надежду. Я знал, что она была не против. Но был ли не против я сам, и стоило ли учитывать мое скудное мнение? Стоило ли учитывать любое мнение?

Рядом со мной грациозно приземлилась прекрасная, златокудрая женщина. В пышной гриве волос отсутствовала одна прядь. В ясных глазах пылали гнев и тревога.

– Не смей!

– Почему?

– Почему? – эхом прошептал звероголовый.

– Она слишком хрупка для твоих глаз!

– Я закрою глаза.

– Тогда ты ничего не увидишь.

– Пускай не увижу. Пускай я буду просто знать.

– Хорошо! – порывисто сказала она. – Закрывай глаза, мохнатый!

Волк медленно закрыл глаза. Я попытался вытащить из кармана Пятую надежду но она остановила меня. Ее рука оказалась неожиданно сильной и твердой. Она с грустной улыбкой покачала головой.

– Она здесь? – прохрипел зверь.

– Здесь, мохнатый, здесь, – ласково и лживо сказала златокудрая. – Она рядом с тобой. Она знает о тебе.

– Спасибо! – из‑под закрытых волчьих век потекли счастливые слезы. – Я так долго ждал.

– Твое ожидание закончилось. Пятая надежда не забудет тебя. Можешь открыть глаза.

Я открыл глаза, и в который раз оказался во все том же автобусе. Но ведь автобуса давно уже не было! Автобус превратился в роскошную карету, запряженную стремительными единорогами. Карета мчалась вдаль, а мимо проносились неприступные замки, колдовские башни, густые, дремучие леса, в глубинах которых ревели пьяные тролли. А в небе кружили чернокрылые драконы, щедро поливая огнем возмущенного бога ветров.

При мне были меч и кинжал. Я не знал сомнений и тревог. Меня ждали очаровательные дамы и восхитительные приключения. Я был смел, дерзок и гладко выбрит. Я точно знал, что будет тяжело, но при этом будет не зря. Давно у меня не было столь чистого знания.

На полном скаку я распахнул дверь кареты и, ежесекундно рискуя свалиться под колеса, пролез вперед, на козлы. Кучер с неохотой, но потеснился. У него были крепкие, мускулистые руки и взлохмаченные волосы. Он весело, упоенно смеялся и безжалостно хлестал длинным кнутом по белоснежным спинам единорогов. Он тоже был уверен, что это не зря. Гораздо уверенней меня, уверенней каждого, кого носила или пыталась носить эта земля. Уверенней гор и небес. Ведь гор и небес у него целый огромный мешок.

Я хлопнул демона по плечу. Он молча, не поворачивая головы, передал мне кнут. Кнут оказался легким, почти невесомым. Я взмахнул им и громко щелкнул над головами единорогов.

Карета вихрем уносила в сказку. В волшебные земли, в бездонные моря, в вековую мудрость. Туда, где все просто и правильно. Где ты всегда на стороне добра, даже если это добро с глазами тьмы. Где ты просто свернешь, если тебе не понравится дорога. И никто не вспомнит, а был ли поворот.

Демон все так же молча сидел рядом. Он ждал, что я заговорю первым. Он так привык. Привык говорить вторым и последним. Ведь кто осмелится возражать, если сказка уже началась?

– Не хочу, – вырвалось из меня жалкое, презренное слово. – Не хочу, чтобы она кончалась,

– Сказка никогда не кончается, – раздался спокойный, насмешливый голос. – Кончается вера. Вера в сказку.

Вера в сказку! Она действительно кончается и делает это в самый неподходящий момент. Именно тогда, когда она так нужна. Именно в этот час Король грез берет свою страшную плату.

И мы опускаем голову и идем в ясный, светлый, веселый, но совершенно несказочный мир. Мы делаем шаг, оборачиваемся и пронзительно смотрим на далекого желанного демона с безукоризненной улыбкой. Мы вздыхаем и делаем новый шаг. И с каждым проклятым шагом его улыбка становится все холодней. Но мы передергиваем плечами и идем дальше. Мы меняем его улыбку на суматоху дней, забывая, что он не прощает оскорблений. А значит, в следующий раз вместо улыбки будет кровавый оскал. Но мы будем рады и ему.

– Можно я задержусь?

– Можно все! – демон ослепительно улыбнулся. – В этом и смысл.

– Все это слишком много, – покачал головой я. – Наверное, поэтому мы и уходим. Не готовы к такой роскоши.

– Ну и дураки!

Демон грубо отобрал у меня кнут и изо всех сил хлестнул неутомимых единорогов. Карета дернулась вперед, а я, не удержавшись, упал в густую дорожную пыль. Демон захохотал, и его оглушительный смех еще долго бил и терзал меня. А я валялся в пыли и боялся только одного. Что этот злой, безжалостный хохот прекратится. Но он прекратился. И вместо хохота ко мне пришел голос.

– Просыпайся, Шура! Приехали!

Вышли мы в районе Курского вокзала. Попрощались через пять минут возле стоянки такси. Мечеслав был пьян и печален, но руку пожал крепко. А еще через полчаса я неохотно открывал дверь в свою квартиру. Открывал, открывал и, к сожалению, открыл.

Разделся, помыл руки, прошел на кухню и заварил себе крепкий, наичернейший чай без сахара и лимона. Мельком взглянул в окно на хмурую ночь и сел за пустой стол, а напротив меня сел Демон.

У него было простое, неприметное лицо. Бесцветные глаза, лохматые волосы, небритые щеки. Он смотрел на свои большие, мозолистые руки и кривил края тонких губ в некрасивой усмешке. Он ждал, пока я допью чай. Ну а я не торопился. Но вот, наконец, он поднял голову.

– Я пришел за тобой.

– Ты не знаешь, за кем пришел.

– Разве я могу прийти за кем‑то другим? – искренне удивился он. – Я пришел за тобой, человек.

– Я не человек!

– Человек.

– Нет!

– Смирись и протяни мне руку, человек.

Я крепко зажмурил глаза, но вокруг ничего не изменилось. Только я и Демон. Демон, который пришел за мной и который не уйдет без меня. Демон, уходить с которым я совершенно не намерен.

– Ты пришел слишком рано, – прошептал я, так и не открывая глаз. – Я не твой, пока еще не твой.

– Я не привык ждать.

– А я не привык спешить.

– Значит, кому‑то придется отвыкать.

– Тебе! Мои привычки старше!

– Ты упорно себя с кем‑то путаешь.

Путаю? Или нет? Нет! Ничего я не путаю! Просто не желаю я влетать в пламенные демонические объятия. Не желаю становиться главным блюдом на праздничной демонической оргии.

Так что обломают господа демоны об меня свои острые, жемчужные зубы. Подавятся и сдохнут под розовым кустом. И, возможно, научатся наконец ожидать, когда им позволят войти в покои бога.

– Пошел вон!

– А теперь ты с кем‑то путаешь меня, – он сверкнул блеклыми глазами. – Мне некуда идти. Я уже везде.

– Но здесь тебя не будет!

– Увы, – он снова скривился в подобии улыбки. – Я прихожу навечно. Тебе остается смириться и протянуть мне руку.

– Недостижимая для тебя честь.

– Хорошо, – он оскалился, – тогда я возьму сам!

– Не сегодня!

– И почему же?

– Потому что сегодня я ненавижу тебя!

– Ненавидь, – он преждевременно усмехнулся. – Мне все равно.

Демон протянул свою длинную, жилистую и невероятно сильную руку. Он был уверен в своей неотвратимости и в своем правосудии. Так значит, хоть раз в истории, но он ошибся!

Ненависть ударила черной, всесокрушающей молнией. Рука Демона мгновенно обуглилась и рассыпалась серым пеплом. Демон молча прыгнул вперед. Он сбил меня со стула, навалился неподъемной, неизмеримой тяжестью. Победно ухмыльнулся и сгорел в бескрайнем огне ненависти бога.

Меня трясло. Я лежал на холодном полу и горел, сгорал вслед за осыпавшимся прахом Демоном. Как же я ненавидел этот мир! Мир, который сдавливал меня своей стальной паутиной. Медленно и безжалостно погружал в меня острые, зазубренные иглы. Вырезал на мне свои дикие литании.

Я ненавидел. Ненависть мягко и незаметно вставала на пути демонических полчищ, растворяя их в себе. Последнее, обо что я мог опереться, на что я мог положиться. Последнее, что не предаст и не обманет. Последнее… Мне не нравится это слово. Не нравится даже больше, чем другие слова.

Я заварил еще чаю. Я сидел, маленькими глотками пил обжигающий чай и ждал, когда ко мне снова придет Демон. Я был спокоен, ведь теперь у меня был прекрасный ответ на все его вопросы.

– Ты убиваешь не меня, а себя, – Демон равнодушно пожал плечами. – И, разумеется, ты нужен мне живой. Но не настолько.

– Тогда не мешай!

– Ты сам себе мешаешь!

– Мое право. Не твое.

– Ты еще не понял? – как будто удивился Демон. – У тебя не осталось прав. У тебя не осталось ничего, кроме меня и кроме нее.

– И ты уже знаешь мой выбор.

– У тебя нет выбора, – холодно проскрипел Демон. – Ты можешь любить, можешь ненавидеть, но ты не можешь выбирать.

– Заткнись!

На этот раз я успел первым. Первым схватил его за горло и долго, упоительно душил, пока под пальцами не осталось даже пепла. И, пока я его душил, он все время улыбался. Улыбался приветливо и понимающе. Так улыбается усталый родитель нашалившему, но заранее прощеному ребенку. И это кошмарная улыбка сгорела последней.

А потом я снова заварил чай.

Я сжигал его раз за разом, но Демон‑демиург хладнокровно продолжал выполнять свою единственную задачу. Продолжал создавать из меня человека. Продолжал вбивать в меня прекрасные, неповторимые истины. О любви, красоте и мечтах. О войне, грехе и обмане. О вечной надежде и отсутствии выбора.

Больше мы не разговаривали. Мы и так уже слишком много сказали друг другу. И сказанное не стоило слов. Между нами осталась только она одна. Моя восхитительная, темная спутница, сладостно вгрызающаяся в демоническую плоть и в не менее демонический дух.

Кто я без тебя? Кем я стану, если ты вдруг захочешь уйти? Или развернешься и бросишься на меня самого? Вряд ли я на вкус хуже векового демона. Ну, шучу, шучу! Просто я устал пить дрянной, перезаваренный чай.

Не отвлекайся! Рви, терзай, сжигай! Все, что хочешь, все, чего жаждешь! Только не отвлекайся ни на миг. Ведь ему хватит и мига. Ему хватит гораздо меньше. Ему нужен лишь один шанс.

Но ты ведь не дашь ему этого шанса? Правда?

Правда! Ненависть не оставила ни одного шанса. Но зачем Демону какой‑то шанс?

Он просто пришел, улыбнулся и ударил. И на этот раз он ударил по‑настоящему сильно. Страшно и запоздало завыла обманутая ненависть. Перед глазами расцвел левый край вселенной. Я упал. А когда я очнулся, то увидел лишь двоих. Тень и темень.

[1] Мелюзина – русалка с двумя хвостами

Пламя. Часть 8

Я поднялся и шагнул им навстречу. Они не расступились. Не было нужды. Я прошел сквозь них, слыша тихий, но настойчивый зов. Они звали к себе, но кого же из них мне выбрать. Я в нерешительности огляделся. Направо тень, налево темень. Налево темень, направо тень.

Я вошел в тень и быстро зашагал по ее склонам и перекатам. Ее бульварам и переулкам. Границам и безграничью. На ходу я перепрыгнул в темень и ненадолго задержался в ее парках и палатах. Полях и пещерах. Гротах и безднах. А потом снова нырнул в тень.

Тень и темень стремительно сменяли друг друга, предлагая все, чем были богаты их бескрайние владения. В тени было много того, чего не было в темени. А в темени – того, чего никогда не увидит тень. И я был рад и тому, и другому и не желал отказывать себе и в откровенно излишнем.

А когда я обернулся, дом был далеко позади. Темный силуэт на черном холсте. Возвращаться не хотелось. Хотелось наконец выбрать и спокойно погрузиться в ласковую темень. Или в манящую тень. Или все‑таки в сладкую темень? Или в чарующую тень?

– Нелегко сделать шаг?

– Нелегко.

Я ответил и только потом посмотрел, кому. Их было двое. Высокий, изящный мужчина с лицом, навсегда скрытым тенью, и миниатюрная, звездноокая девушка, чью шею, словно шаль, обнимала темень.

– Но ты его сделаешь, – девушка красиво улыбнулась. – Ведь дуэль продолжается.

– Дуэль продолжается, – эхом повторил за ней безликий мужчина.

– Дуэль продолжается, – с легкой иронией согласился я. – Но я вроде никого не вызывал.

– Ты не дуэлянт, – серьезно заметил мужчина. – Ты оружие. Мы все – оружие. Мы приходим, мы делаем шаг, и мы растворяемся в танце великой дуэли. Мы растворяемся в тени.

– Мы растворяемся в темени.

– И чей сейчас выстрел?

– Неважно чей. Важно, чем. Тобой! Тобой, как и каждым!

Мной? Ну что ж, почему бы и нет. Осталось сделать шаг. Тень или темень? Темень или тень? И могу ли я выбирать? Или они станут выбирать меня, как новую шляпу. Возьмет тот, кто заплатит больше. Или тот, кто, вообще, захочет заплатить. Но, так или иначе, дуэль продолжается.

Я закрыл глаза и сделал шаг.

Угольно‑черная улица вела вдоль старых, дряхлеющих домов и высоких, островерхих оград. С хмурого свинцового неба падали тяжелые капли холодного дождя. Под ногами противно скрипели грязные, мертвые листья. В воздухе настойчиво роился запах гнили и бензина.

Где‑то здесь, среди кирпича, бетона и железа, среди мрачных провалов разбитых окон, велась незримая дуэль. Велась она с тех пор, как нашлось, наконец, удобное и надежное оружие. А главное с неиссякаемым запасом патронов.

Так вот кто я! Еще один, должно быть, не лишний патрон.

– Эй, красавчик! – раздался из мрачного подъезда хрипловатый голос. – Отдохнуть не хочешь?

– С тенью или с теменью? – спросил я у длинноногой, буйноволосой гетеры со скучающими глазами.

– А какая разница? – невесело засмеялась она. – Тебе‑то какая разница?

Я с некоторой неловкостью понял, что мне действительно было без разницы. Я просто хотел отдохнуть, а с кем – дело тридцать второго порядка. Быть может, даже удастся отдохнуть с обеими? Хотя стоить это, скорее всего, будет неоправданно дорого. Тем не менее я ровным шагом вошел в подъезд. Я был уверен, денег мне хватит.

Мне не слишком понравилось ее жесткое, профессиональное тело. Ее резкие, механические движения. Ее страстные, лживые слова. Не слишком, не значит – совсем. Все остальное мне вполне понравилось.

– Ну так что, – она неторопливо одевалась, одновременно закуривая сигарету. – Тень или темень?

Я выразительно промолчал.

– Если хочешь, можем повторить, – продолжала она. – Осилишь еще немного темени, красавчик? Еще немного тени?

Она едко рассмеялась. Под ее смех я ушел.

И снова могильной колонной потянулись пустые, дремотные улицы. Изредка до меня доносились чьи‑то страдальческие стоны и быстро затихающие крики. Чаще доносился злобный, безликий шорох. Доносился со всех сторон, из каждого кривого проулка. Шорох величественной тени, шорох всевидящей темени. Впрочем, что мне до шороха.

Его я встретил на перекрестке. Огромный, гладко выбритый, с глазами влюбленной росомахи. На плечах погоны. Слишком грязные, чтобы я смог различить звание. В руках большая, старая винтовка с потертым прикладом. На меня он посмотрел довольно равнодушно.

– Свежая кровь! – Небрежный кивок. – Весьма кстати!

– Какая там кровь! – тут же отозвался я. – Дождь пополам с коньяком.

– Похер! – мрачно возвестил солдат. – Ты мне нужен. Прикроешь спину.

– От кого?

– А сам‑то как думаешь? – гневно сверкнул он глазами и быстро зашагал вперед, не дожидаясь моего ответа.

Я немного потоптался на месте, а потом все же пошел за ним. Прикрывать спину – дело благородное. А раз благородное, то при чем здесь я? Самоирония это прекрасно! Это бодрит. Бодрит даже в самый черный день. То есть сегодня.

Выстрелы раздались неожиданно. То есть для меня неожиданно, а вот мой вербовщик, казалось, ждал их всю жизнь. Он мгновенно пригнулся, надежно спрятался за крохотным холмиком из битого кирпича и сразу же начал палить в ответ. Я, недолго думая, спрятался за ним, буквально выполняя свою благородную функцию.

Ну вот уже что‑то похожее на дуэль. Знать бы еще, у чьего я сейчас барьера. Интересно, что бы мне дало это знание? Возможность для пары именных проклятий перед смертью от случайной пули? Откровенно говоря, не слишком щедро. Но я отвлекся и отвлекся я зря.

Пуля чиркнула по руке, разорвав куртку и оставив легкую моральную травму. Вторая хищно прожужжала возле моего лица. Маршрут третьей я предпочел наблюдать, распластавшись на грязном, потрескавшемся асфальте. Однако долго мне отдыхать не дали.

– Бежим! – крикнул солдат.

Мы побежали. От укрытия к укрытию, от выстрела к выстрелу, от дуэли к дуэли. На очередном привале в куче мусора мы нашли небольшой, некрасивый пистолет. На пистолете было нацарапано «За милую Т».

Безымянный солдат проверил оружие и обнаружил, что оно заряжено и полностью готово к бою. После чего молча и немного торжественно вручил пистолет мне. Я равнодушно покрутил его в руках, поставил на предохранитель и засунул за пояс.

Солдат неодобрительно покачал головой, но нотаций читать не стал. Вместо этого он неожиданно достал из просторного кармана фляжку почерневшего серебра и, открутив крышку, сделал несколько жадных глотков. А потом, после легких раздумий, протянул фляжку мне.

Я сделал маленький глоток и с трудом заставил себя проглотить острую, жгучую жидкость. Подавил рвотный спазм, а потом глотнул еще.

– Долго нам еще? – спросил я у солдата.

– Конечно, долго, – несколько удивленно ответил он. – Может быть, даже всегда.

– Действительно долго, – согласился я. – Но так долго я твою спину прикрывать не собираюсь.

– Кто бы сомневался, – проворчал он, забирая фляжку. – Если доберемся до того здания, – перешел военный на деловой тон, – то, скорее всего, сможем прострелить пару нужных голов. Потом можешь быть свободен.

– Веди, мой генерал!

До дома мы добрались сравнительно легко. Я только пару раз споткнулся, когда пули начали рыхлить землю возле моих ног. Ну а мой суровый спутник на такие мелочи даже не обратил внимания.

Наконец мы добрались до стены и с трудом залезли в узкую щель. Мы оказались внутри большой, заваленной хламом комнаты. Предводитель закинул винтовку за спину и надолго приложился к фляжке.

В этот раз мне он не предложил. И, как выяснилось через мгновение, был полностью прав.

Буквально из ниоткуда и прямо на нас выскочил невысокий паренек с безумным, испуганным взглядом. В руках у него дрожала граната. Чека, что характерно, пока оставалась на месте. Видимо, он так и не решился. Это он зря.

– Стреляй! – закричал мой напарник. – Стреляй, сволочь!

Я пожал плечами и выстрелил. А какая разница, в кого стрелять? Паренек удивленно посмотрел на меня, на бесполезную гранату и тихо упал. Его короткостриженая голова легла под старое плетеное кресло. Граната откатилась мне под ноги. Подбирать ее я не стал.

Вот и мой первый подвиг во имя милой Т. Сколько таких мне надо совершить, чтобы понять, в кого я стреляю на самом деле? В кого и зачем? И даже более конкретный вопрос. Хватит ли мне на это обоймы? Ведь, где достать запасную, я представлял крайне смутно.

– Неплохо, – спокойно заметил солдат, уверенным движением подобрал гранату и сунул ее в карман. – Не отставай.

Я не отставал. Мы со всей возможной осторожностью поднялись на этаж выше и заняли стратегически важную позицию возле окна. Мой командир зловеще усмехнулся, поудобнее перехватил винтовку и начал стрелять.

После каждого выстрела он довольно щелкал языком и фальшиво напевал один и тот же унылый пасторальный куплет. Похоже, считал, что он исключительно подходит к остроте момента. А возможно, просто не знал другого, более уместного мотива. У меня вертелась в голове пара вариантов, но прерывать боевую медитацию немузыкального снайпера я не решился.

И вот, когда я уже приготовился оторвать себе уши, он наконец отложил винтовку и гордо выпрямился во весь свой немалый рост. Засмеялся и с видимым удовольствием плюнул из окна. После чего перевел свое драгоценное внимание на меня.

– Ты неплохо поработал, салага, – сказал он покровительственным голосом. – Мы выполнили все необходимые задачи. Пожалуй, ты даже заслужил увольнительную!

Интересно, кто умудрился так подгадать, но именно в этот знаменательный момент непобедимому воину снесло полголовы.

Я мгновенно упал на холодный пол и откатился подальше от окна, в грязный, иссиня‑черный угол. Там я провел томительные минуты, набираясь храбрости и отчаяния для самоубийственного броска на волю. На бросок храбрости мне, прямо скажем, не хватило, но прополз я довольно уверенно и даже немного вальяжно.

Оказавшись на лестнице, я как можно быстрее спустился вниз и приступил к поискам безопасного выхода. Поиски увенчались более чем относительным успехом. Выход маячил в пяти шагах, но между ним и мной застыли три хмурых типа в грязном камуфляже. Все трое держали в руках оружие. И держали они его так, что мне захотелось обратно, в свой уютный, надежный угол.

– Ты на чьей стороне, парень? – задали мне совершенно справедливый вопрос.

Задали мне его уже во второй раз. Но в этот раз ценность ответа возрастала до максимума. В этот раз мне надо было угадать и угадать обязательно правильно. Но поскольку подсказывать мне никто не собирался, я застенчиво промолчал, демонстрируя жестами, что не понимаю суть вопроса.

Судя по лицам, к моей пантомиме отнеслись довольно скептически, но стрелять на поражение все же не спешили. Обрадованный и таким результатом, я сделал еще несколько двусмысленных жестов, а также пару шагов к лестнице. Лестнице, по которой я планировал стремительно взбежать, очутиться возле тела моего бывшего кратковременного напарника и достать из‑под него чудесную трофейную гранату. Ведь, если держишь в руках гранату, не столь важно, на чьей ты стороне.

– Стой на месте! – грубо прервали мои изящные мечты. – И не маши руками! И главное, – черный ствол опасно качнулся, – не пытайся сделать из нас дураков. Спрашиваю последний раз, – на чьей ты стороне?

Я сокрушенно вздохнул, прислушался к затихшим мыслям и с виноватым видом выдал единственный честный ответ, которым обладал.

– Они еще не решили.

Прошло около десяти секунд, а я все еще оставался жить. Меня все еще не за что было убивать. По крайней мере, не сейчас. Ведь кто знает, возможно, через четверть часа я стану самым преданным соратником. Неужели это не стоит того, чтобы поразмыслить о немедленной смерти пускай потенциального, но абсолютно безжалостного врага?

Молчание между тем определенно затягивалось. И мне как‑то уж очень настойчиво казалось, что молчание это явно не в мою пользу. Понять было можно. Лучше просто убить и не быть когда‑нибудь, может быть, убитым.

– Она! – внезапно заорал я безумным голосом, показывая рукой за спины солдат.

Я не был уверен, но они все же обернулись. Слишком идейные, чтобы не обернуться. Чтобы не посмотреть на Нее. Не убедиться, что их заново обманули.

А когда они вернули головы на место, я уже весело бежал вверх по лестнице. Посланные вдогонку пули совсем чуть‑чуть, но все же не успели. Не успели они, значит, должен успеть я.

И я действительно все успел. Успел добраться до тела безымянного воина. Успел разыскать гранату, выдернуть чеку, отчитать пару долгих секунд и бросить снаряд в прямоугольник дверного проема, ориентируясь на суетливый топот тяжелых сапог.

Прогремел взрыв, и сразу стало очень тихо. Я осторожно выглянул на лестницу. Первый обзорный взгляд говорил о том, что я выбил два из трех. Третьему повезло, и он остался жив. Но вряд ли невредим. Засыпанный бетонной крошкой, он смешно дергал руками и еле слышно стонал.

Я встал над ним и поднял пистолет.

– Они на самом деле не решили, – задумчиво сказал я и спустил курок.

За милую Т, черт возьми!

Больше мне вопросов не задавали. Я быстрым шагом прошел по краю эпицентра бесконечной дуэли и через час вышел к сумрачной набережной. Темная река медленно несла ленивые воды в прекрасные лазурные дали, которые я никогда не увижу. Я немного погрустил по этому поводу и неторопливо двинулся против течения.

А когда наконец закончился дождь, я увидел корабль. Величественный корабль с грот‑мачтой, вантами и полногрудой русалкой на носу. Корабль с очаровательной неуверенностью покачивался на слабых волнах, притягивая к себе романтической грезой дальних странствий.

Я подошел ближе. От корабля на берег была перекинута узкая доска. А возле доски на толстой бочке сидел маленький субъект в коротком сером плаще. Субъект быстро перемешивал пухлую колоду карт и приветливо смотрел на меня. Я подошел и поздоровался.

– Чей это корабль?

– Ни той и ни другой, – верно понял он мой вопрос.

– Когда отправляется?

– Своевременно.

– Я бы хотел на него попасть.

– Обыграй меня! – он помахал передо мной колодой.

– А может, я просто куплю билет?

– Я не продаю, – тонко улыбнулся он. – Я играю. Хочешь билет, – сыграем на билет.

– И во что играем? – Я пожал плечами.

– Мы все играем в одно и то же, – он ловко дал мне подснять колоду. – Просто по разным правилам.

– Ты сейчас глупость сказал. – Я снял. – Но все равно давай сыграем.

Серый плащ ухмыльнулся и подвинул еще две бочки. Одна превратилась в стул, а другая – в карточный стол. Стул оказался слишком высок, а стол чересчур низок, но другой мебели на горизонте замечено не было.

– Игра простая. Сдаю по семь карт. Смотришь в них и говоришь – тень или темень. У кого больше, тот и победил.

– Больше чего?

– Я же сказал. Тени или темени.

– И как выбирать?

– Выбирать? – удивился мой визави. – Выбора нет. Ты выберешь тень или темень. Ты или выиграешь, или проиграешь. Выбора нет, – повторил он.

– Нет так нет, – согласился я. – Сдавай.

Через мгновение передо мной легли семь карт. На тусклой рубашке смеялась красивая голова паяца. Красивая, потому что женская. Я взял карты в руки, еще немного посмотрел на смеющуюся девушку в шутовском колпаке и только потом перевернул их.

Тень или темень? На этот необходимый вопрос карты ответа не давали. Я ждал увидеть ангелов и демонов, звезды и луны, мечи и чаши, но карты были пусты. На антрацитовом фоне не было ни одного символа. Я держал в руках семь кусков тьмы и должен был сказать серому плащу – тень или темень.

Но ведь выбора нет, – вспыхнуло в моей голове! Плевать, что у меня нет возможности выбирать. Важно, что у меня нет такого права. Выбираю не я. Выбирают за меня. Люди, минуты, города, времена года. Выбирают стремительно и бескомпромиссно, забывая спросить, забывая посмотреть в мою сторону.

Курица или рыба? Брюки или джинсы? Блондинка или брюнетка? Это не выбор. Это жалкая попытка оправдаться. Выбор, это когда тебе предлагают курицу или рыбу а ты выбираешь персики. Когда ты выбираешь не из предложенного, а из возможного. Или из невозможного. Но часто ли бывает так, что ты способен выбирать? И вообще, бывает ли так? Уж точно не сегодня и не со мной!

– Семь! – сказал я спокойным уверенным голосом. – У меня семь. Семь карт, в каждой из которых тень или темень.

– Покажи, – недоверчиво проворчал серый плащ.

Я показал карты. Мой соперник вглядывался в них так, будто проверял чистоту алмазов, но в итоге разочаровано вздохнул. Свои собственные карты он бросил на бочку рубашкой вверх.

– Повезло! – расстроенно, но беззлобно резюмировал он. – Прошу на борт!

Я в последний раз подмигнул прекрасной клоунессе, поднялся с бочки и прогулочным шагом взошел по узкой, скрипящей доске на палубу корабля.

Не успел я толком оглядеться, как ко мне подошел широкоплечий, усатый моряк с короткой, черной трубкой в зубах. Грудь моряка обтягивал старый залатанный китель, а на голове высилась мятая фуражка.

– Доброго дня, капитан! – наугад поприветствовал я его.

– Адмирал! – поправил он меня хриплым голосом. – Адмирал, милостью морского дьявола!

– Доброго дня, адмирал! – легко согласился я.

– Доброго дня, сухопутная крыса!

Помолчали.

– Когда отплываем? – наконец не выдержал я.

Вместо ответа, адмирал со всей силой стукнул ногой по палубе и крепко выругался, едва не выронив изо рта трубку.

– Хотел бы и я это знать, – проворчал он, глядя на зеленые волны. – Но знает это только он! – и моряк снова топнул ногой по палубе.

– Корабль! – догадался я.

– Разумеется! – адмирал посмотрел на меня, как на идиота. – Но он будет молчать до последнего. Ведь он и сам узнает только в последний момент.

– Интересно, почему?

– Потому, что он пьян!

– В трюме разбили бочку с вином?

Адмирал посмотрел на меня строго и снисходительно.

– Корабли пьяны не вином. Корабли пьяны водой. Пьяны волной и простором. Брызгами и ветром!

– Ах да! – чуть смущенно улыбнулся я. – Что‑то такое припоминаю[1].

Старый моряк неистово запыхтел трубкой, в очередной раз топнул тяжелым ботинком и, резко развернувшись, зашагал к противоположному борту.

Я не стал его преследовать и отошел на корму, к большому, темному от времени штурвалу, возле которого стоял высокий, длинноносый человек. В отличие от адмирала, он курил толстую самокрутку.

– Не знаете, когда отправляемся? – наудачу спросил я.

– Скоро уже, – меланхолично заметил он. – Давно стоим. Скоро ему надоест.

– И тогда вы возьметесь за штурвал?

– Штурвал? – длинноносый сделал скучное лицо. – Штурвал давно сломан. Якорь, если интересно, также безвозвратно потерян.

– И пункт назначения, насколько я понимаю, отнюдь не известен?

– А я смотрю, вы уже действительно что‑то начали понимать! – он с желтозубой усмешкой пустил мне в лицо струю густого дыма.

– Это вряд ли, – вернул я усмешку – Если не секрет, кто вы на этом корабле?

– Я адмирал, – твердо ответил он, с сожалением гася самокрутку загрубевшими пальцами.

– Два адмирала на одном корабле? – удивился я.

– На этом корабле поместятся три сотни адмиралов. И, поверьте, им совсем не будет тесно.

– Верю, – я уже собрался уходить, но в последний момент задержался. – Чуть не забыл. Как называется корабль?

– Никак. Не мы называем его, но он нас.

В этот момент палуба резко качнулась, и я чуть не упал. Над головой раздался зловещий крик чаек. Воздух пронзил торжествующий рев адмирала номер один. Адмирал номер два с жадностью схватился за сломанный штурвал. Обрывки порванных парусов затрепетали на ветру. Корабль тронулся в путь.

Я проделал непростое путешествие с кормы на нос. Корабль с удовольствием раскачивался на набирающих силу волнах, и пару раз, после внезапных падений на скользкую палубу, мне пришлось заново учиться ходить.

Оказавшись наконец на носу, я крепко схватился за вант и замер, с радостным ожиданием вглядываясь в синие, зеленые, голубые, черные воды. Они беспрекословно расступались перед пьяным безымянным кораблем, который вновь отправлялся в бездумные странствия, смывая веселыми волнами последние остатки глубокого, тяжелого сна.

С одного берега реки на корабль жадно смотрела тень. С другого призывно взирала темень. И обе бессильно опускали свои прекрасные кошмарные руки. Они не могли дотянуться до того, кто позабыл свое имя и свою дорогу. Кто вечно и счастливо пьян. Для кого давно не стало столь очевидных различий двух берегов одной реки.

Ко мне незаметно подошел адмирал номер один. Он вкусно пыхтел трубкой и пронзал горизонт свирепым взглядом старого викинга. В отличие от меня, на танцующей палубе он стоял, словно прибитый гвоздями.

– К устью идет! – радостно сообщил мне адмирал. – Через день выйдем в открытое море. А там, как повезет, – непонятно закончил он.

– Обычно везет? – не удержался я от злободневного вопроса.

– Обычно садятся на другие корабли! – несколько резко ответил он. – На большие, трезвые корабли с белоснежными парусами, начищенной палубой и сотней печальных, плечистых матросов. Садятся и сразу же напиваются до безмятежных брызг. На трезвых кораблях можно напиться в первый же вечер, и никто тебе не скажет и слова. Но на пьяном корабле ты должен быть кристально трезв! Трезв, зол и испуган!

– Пока могу похвастаться только трезвостью.

– Уверяю тебя, сухопутная крыса, – благожелательно усмехнулся адмирал. – Хвастаться тут совершенно нечем.

Корабль, словно соглашаясь, резко задрал нос вверх, и я, не удержавшись на ногах, позорно повис на вантах.

– Что толку в трезвости, если не способен держаться на ногах?! – захохотал моряк.

Не без труда поднявшись на непослушные ноги, я понял, что готов согласиться с адмиралом номер раз по всем пунктам. Особенно по тому, который говорил об отсутствии поводов для хвастовства.

– Лучше спустись в трюм! – небрежно бросил адмирал в мою сторону. – Спроси, что сегодня на ужин! – Он снова захохотал.

Трюм я нашел почти сразу. Всего после трех предрешенных падений. Пьяный корабль шатало, как во время вселенской бури, хотя ветер дул только для того, чтобы соблюсти морские формальности. Так или иначе, но трюм я нашел и не стал дожидаться, когда полечу туда вниз головой.

В трюме мне понравилось сразу, ведь первым, что я услышал, оказался старый, добрый фортепьянный джаз. Медленный и печальный. Он величаво парил в душном воздухе, совершенно не стремясь вырваться из тенет корабельного подземелья. Ему было легко и комфортно. Он был не против компании, но компанию предпочитал выбирать сам. Он не заметил меня, а навязываться совсем не хотелось.

Открытая крышка большого, черного рояля надежно скрывала одинокого музыканта. Но вот корабль в очередной раз сильно качнуло, и рояль немного повернулся, открывая взгляду дремотное лицо, сутулую спину и быстрые, уверенные руки.

Седобородый старик бросил на меня равнодушный взор и продолжил свою импровизацию. Его грубые с виду пальцы порхали над клавишами, как два молодых ветра над легкими, озорными волнами.

Я подошел поближе, облокотился о переборку и стал терпеливо ждать, когда старик закончит очередной квадрат[2]. И, признаться, был крайне рад, что одним квадратом он не ограничился. Наконец его пальцы замерли. Музыка стихла. Седобородый посмотрел на меня, как в первый раз, и коротко кивнул.

– Отлично играете, адмирал! – со знанием дела заметил я.

– В мире полно адмиралов, парнишка, – чуть помедлив, ответил он. – Но, слава океану, есть в нем и простые матросы.

– Так вы матрос? – удивился я.

– Нет, я адмирал, – покачал он седой головой. – Этому кораблю не нужны матросы.

– Стесняюсь спросить, зачем ему адмиралы?

– Ему, может, и незачем, но нам, адмиралам, в самый раз!

– А что у вас, адмиралов, сегодня на ужин?

Адмирал‑джаз тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Осьминоги, парнишка! Сегодня, послезавтра и каждый четный день у нас на ужин осьминоги! Ненавижу осьминогов!

– А по нечетным.

– По нечетным мы не ужинаем, – грустно отозвался адмирал. – Разве это ужин, если без осьминогов?

Я уважительно кивнул. Этот адмирал показался мне мудрее прочих. Он все понимал, но ни о чем не жалел. Неплохо бы взять с него пример. Или хотя бы полпримера. И совсем неплохо было бы попробовать осьминогов. И, может быть, даже возненавидеть их всем измученным сердцем.

Осьминоги оказались прекрасны! Я с удовольствием съел две порции и с сожалением отказался от третьей. Отказался в том смысле, что не стал накладывать себе еще. Стюардов на борту не водилось. Только три гордых адмирала, которые мерно поглощали моллюсков и запивали их водой с лимоном.

Корабль на время ужина немного успокоился и дал поесть без лишних акробатических этюдов. Ужинали в молчании. Адмиралы, насколько я заметил, вообще, не слишком общались между собой, а я исчерпал на сегодня свой лимит ненужных слов.

Заснул я на рваном матрасе рядом с до блеска наполированным роялем, а когда проснулся и вышел на палубу, передо мной был тихий безбрежный простор. Повсюду лежала тяжелая гладь волшебного и опасного моря. Моря тени и моря темени. Моря, которое им приходилось делить. В котором приходилось драться за каждую каплю соленой воды. И беречь эту ничтожную каплю, как великое сокровище.

Адмирал номер два уже опирался на бесполезный штурвал и скручивал свою утреннюю самокрутку. Адмирал номер один лениво прохаживался вдоль борта, изредка отпуская комментарии по поводу неуместного штиля. А из трюма доносились первые отголоски умиротворенного джаза адмирала номер три.

А пьяный корабль уверенно рассекал тень и темень и безрассудно шел все дальше от надежного берега. С истинно пьяной дерзостью, с истинно пьяным безумием он кинжалом вонзался в возмущенные воды, не слушая проклятий и отповедей. Не замечая угроз и насмешек.

Он не знал, куда шел, и поэтому его нельзя было сбить с верного пути. Его нельзя было смутить внезапным поворотом. Испугать высокой, неодолимой стеной. Увлечь жадной, гибельной бездной.

Ему было плевать на тень и темень. Он, по пьяной прихоти своей, не видел разницы и оскорблял каждую чужим, страшным именем. Он целовал их, но они чувствовали, что этот поцелуй принадлежит другой. И он любил, а его ненавидели. Но что значит ненависть для того, кто вечно и счастливо пьян?

А на следующий день разразился шторм.

Разящий ветер срывал остатки парусов, унося их за пределы видимости. Гигантские волны вздымались, подобно ангелам смерти, закрывая мрачными крыльями черное, гневное небо.

Пьяный корабль взлетал и падал, стонал и скрипел. Его било, кружило, ломало. Мачты отчаянно качались, и казалось, – недолог тот миг, когда первая из них сдастся, переломится и, обрывая ванты, рухнет на палубу. Главное, чтобы это была не та мачта, за которую я крепко и упрямо держался.

Наверное, стоило спуститься в трюм и послушать, какой джаз будет играть седобородый в такую погоду. Но, похоже, я съел слишком много осьминогов и желал теперь съесть еще пару штормов. Тем более что вся остальная команда была на палубе. Весь цвет пьяного адмиралтейства!

Адмирал номер два примотал себя к штурвалу и недовольно мял в зубах мокрую, никуда не годную самокрутку. С его длинного носа водопадом стекала вода, но взгляд оставался тверд и насмешлив.

Адмирал номер один даже не пытался разжечь свою верную трубку. Вместо этого он бегал от борта к борту от мачты к мачте, от бака к юту. Он еле держался на ногах, его бросало из стороны в сторону, словно желтый осенний лист, но на обветренных губах его сияла яростная, волчья улыбка.

– Шторм! – громко кричал он. – Наконец‑то шторм!

Он был рад ему, как родному. Так, может, и мне стоило порадоваться и посмеяться? Раскинуть руки, навстречу набегающей волне. Хлопнуть по плечу проносящийся ураганный ветер. Послать воздушный поцелуй неумолимой тени. Игриво подмигнуть безжалостной темени.

Ведь это снова они. Снова тень и темень ведут свою осточертевшую дуэль. Мало им земель и подземелий. Мало рек, ручьев и апрельских луж. Мало ли им будет океана? Мало! Конечно, мало. И особенно его мало сегодня. В этот прекрасный нечетный день, когда на ужин не подадут ни одного осьминога.

Они сплетались в яростной схватке, рвали друг друга на части и стремительно разлетались, чтобы через миг сойтись вновь. Совсем близко, я мог бы протянуть руку и коснуться их. Я бы мог их коснуться и не протягивая рук. Коснуться и улететь вместе с ними, стать частью великого темного шторма.

Но разве затем поднялся я на этот пьяный борт? Разве затем завороженно смотрел на недостижимый горизонт и раз за разом падал на очень твердую палубу. Нет, я поднялся совсем за другим. Поднялся не для того, чтобы сделать выбор, а для того, чтобы о выборе забыть.

И теперь я должен был остаться с ним. С пьяным, вольным кораблем, бесстрашно несущимся сквозь бурю. Не веря и не желая верить в упреки, ласки и призывы. Не делая выбор, не думая о выборе, не вспоминая о нем.

– Шторм! – бешено заорал у меня над ухом адмирал.

– Шторм! – также бешено закричал я в ответ и засмеялся.

Я был трезв, зол и испуган. Голоден, весел и готов. Готов к темени, готов к тени. Готов целовать, отвергать и не замечать их. Готов к каждой и ни к одной. Готов к тому, что выбора нет. Ведь его нет? Ведь правда?

– Шторм!

Я хохотал, мокрый, как ноябрьский зонтик. Я захлебывался ревущей водой, захлебывался завывающим ветром, захлебывался неудержимым смехом. И вместе со мной хохотал и захлебывался безгрешный пьяный корабль.

– Шторм!

Он не боялся шторма, он наслаждался им. Он желал оказаться в нем. В центре бесконечной дуэли, в жадных объятиях обезумевшей стихии. Прижаться и оттолкнуть. Встретиться и расстаться. До следующего шторма, до следующего шквала. До следующей дуэли.

Он ничего не обещал и никому не был должен. Свободен и пьян! Он был тем, кем хотел бы быть каждый, но не был ни один. Он был выбором, которого ни у кого не было. Выбором не тени и темени и не между тенью и теменью. Нет! Он был выбором без тени и темени. И этого ему простить не могли.

– Шторм!

Резкий удар отбросил меня от мачты и протащил по палубе. В последний момент я зацепился за канаты, не давая набежавшей волне смыть меня за борт. С трудом поднявшись на ноги, я хотел снова рассмеяться, но в итоге издал только отчаянный стон. На меня падала грот‑мачта.

Обрывая канаты, с треском и грохотом, мачта неумолимо неслась прямо на меня. А я, вместо того, чтобы в тигрином прыжке спасать свою жизнь, застыл, как стрелка сломанных часов.

Но то, что не сделал я, сделал корабль. Резко взлетев над волнами, он развернулся так, что в итоге мачта рухнула в паре метров от меня. Ударной волной меня снова швырнуло на палубу, заботливо укрыв шатром из сломанных досок. Длинный ржавый гвоздь замер в мгновении от моего левого глаза.

Я тяжело отбросил доски и постарался хотя бы сесть, но и это оказалось почти невыполнимой задачей. Корабль швыряло, как сошедший с ума маятник. С огромными сложностями мне все‑таки удалось пробраться на корму, к сломанному штурвалу и его длинноносому пленнику. Выглядел адмирал неважно. Но, увидев меня, бодро махнул рукой.

– Держаться, юноша! Держаться! – закричал он с перекошенным лицом. – Мы знали, на какой корабль садимся!

– Я не знал!

– Зато теперь знаешь!

Рухнула бизань, едва не снеся штурвал и нас вместе с ним. Раздался ужасный, погребальный треск. Пьяный корабль страшно застонал и начал разваливаться пополам.

– Шторм! – раздался последний, абсолютно безумный крик.

Я потерял равновесие, упал, покатился, сильно ударился головой, а затем неловко свалился в бурлящую воду.

Пьяный корабль мучительно погружался в морскую бездну, а меня неотвратимо затягивало в огромный водоворот. Вместе со мной кружились доски, веревки и все еще прекрасная крышка от чудесного рояля. За крышку настойчиво хваталась рука с сильными и виртуозными пальцами. Через несколько секунда пропала и она. А потом очередная волна накрыла меня самого.

И все‑таки я снова вынырнул. Жадно глотнул воздуха, вцепился в бесполезный обломок доски и, внезапно успокоившись, стал смотреть, как черным кольцом сжимаются вокруг меня стремительные, венценосные силуэты обеспокоенной тени и спасительной темени. Они протягивали свои изящные руки, и мне оставалось лишь схватить одну из них. Лишь одну. Схватить и навсегда отказаться от выбора.

Мудрые, всезнающие, ласковые, щедрые, безупречные. Тень и темень, тень и темень, тень и темень…

[1] А. Рембо. «Пьяный корабль».

[2] Джазовый квадрат – цикличная гармоническая последовательность

Мера. Часть 1

Первое, на что стоило обратить внимание, было то, что я лежал на верхней лестничной площадке заброшенного дома. Издалека доносился тоскливый джаз, а до ведущей в небесную синь дыры в стене оставалась пара шагов. Стоило порадоваться тому, что я так и не успел их сделать.

Я неловко поднялся, осторожно спустился по грязной, разбитой лестнице и вышел на холодную улицу. На лицо мне упал колкий, бледный снег. Пожалуй что в этом году зима наступила слишком рано. Я запоздало посмотрел на календарь телефона и понял, что зима наступила вовремя, а вот я, увы, опоздал.

С памятного разговора прошло больше месяца. Месяца, которого я почти не запомнил. Вроде бы я за кем‑то гнался, потом от кого‑то убегал, а после все сначала. Одежда на мне была грязной, все тело ломило, но в кошельке отчего‑то еще оставалась несколько купюр.

Но я ведь что‑то потерял! Я ведь определенно что‑то потерял за это беспамятное время. Что? Нет! Только не ты! Только не тебя! Не тебя, – страстную, верную, несокрушимую. Не тебя, моя среброликая ненависть. Как могла ты уйти? Как могла ты бросить меня в этот роковой час?

Но ненависть ушла. Ушла, не прощаясь, окончательно оставив меня один на один с миром безропотных людей. И следующий удар коварного социума я буду вынужден принять голой, обескровленной грудью. Не последний ли это будет удар?

Я глубоко вздохнул. Похоже, что теперь уже осталось недолго. Недолго, но, видимо, не прямо сейчас? Слабое утешение. Но неужели я дошел до того, что нуждаюсь в утешениях? Может, и нет, но в чем тогда я нуждаюсь? Пожалуй, слишком во многом, чтобы всерьез об этом помышлять.

И, если я больше не могу ненавидеть, не стоит ли мне посмеяться? Не стоит ли признать, что шутка удалась? Ведь я поистине смешон! Бог, который вдруг стал слабее человека. Кто‑то уже смеется. Кто‑то уже оценил. Скоро дойдет и до остальных. И тогда я останусь единственным, на чьем лице не будет широкой улыбки. И тут‑то меня и пристрелят.

Я медленно брел по запорошенной ненавязчивым снегом улице. Я не выбирал дороги. Для шутки хороша любая дорога. Любая дорога смешна, надо просто знать, где смеяться. А если не знаешь, то не стесняйся, спроси! Каждому десятому подскажут бесплатно.

Ну что ж! Давайте пошутим! Давайте посмеемся! Ведь вы смеетесь надо мной! Так позвольте и мне посмеяться над вами!

Вот вы! Да, вы, в сиреневом берете! Давайте посмеемся над вами. Над вашей заунывной жизнью. Над тем, что вас опять обошли на работе. И что свидание вновь не удалось. А вчера порвалась почти новая куртка. И еще завтра дождь, а вам так хотелось медового солнца.

Вы, конечно, скажете, что это не смешно. Ну так этим вы меня не смутите, ведь я уже посмеялся. Уже похохотал, покорчился от смеха, покатался по земле, не сдерживая слез. В общем, посмеялся от души.

А теперь ваша очередь. И причин для смеха у вас гораздо больше. Повесомей ваши причины. Повеселее. Часов пять можно заливаться громким, счастливым смехом, вызывая у грустных прохожих рыжеватую зависть.

Я даже готов подсказать, с чего можно начать и чем стоит продолжить. Я готов выслушать каждую терцию вашего филигранного хохота. Я даже буду улыбаться в нужных местах и держать наготове стакан холодной воды. А если вы предпочитаете пиво, то, извольте, оно в другой руке.

Так что ж вы притихли? Почему не смеетесь?

– Надо знать меру, молодой человек!

Знать меру? Это было бы прекрасно. Это было бы волшебно. Как нельзя кстати. Но, как узнать, сколько именно надо смеяться над хорошей шуткой? Чтобы ни секундой больше и ни секундой меньше. Чтобы резко оборвать смех в нужный момент. Чтобы все в строгом соответствии с придворным этикетом!

Вы пожимаете плечами и смущенно улыбаетесь. Вы не знаете ответов. Вы не думали над ними. Но вам кажется, что мера у вас в крови и вы тонко чувствуете, когда довольно, а когда недостаточно. И главное, что точность здесь не важна. Пару минут, несколько дней, в пределах грядущей весны. Ваша мера, словно старые подтяжки!

Мне не нравится ваш подход. Но ваш сиреневый берет мне по душе. Так что расстанемся осмеянными друг другом. Осмеянными без меры, но зато и без сожалений. Или вы хотите продолжить? Моргните, если да!

Я иду дальше. Я вновь рожденным взглядом смотрю на этот до безумия смешной мир. Я вижу шутку. А через шаг другую. Их много. Банальных, незрелых, тяжеловесных, безликих. И других – легких, острых, крылатых, серебряных.

Они зовут с собой. В неидеальный, но вполне приемлемый мир, где реальность сольется с иллюзией. Мир, в котором они станут смеяться над тобой и над друг другом. А я стану смеяться вместе с ними. И в этом смехе, возможно, найду единственное оставшееся спасение.

Я возвращаюсь домой. Раздеваюсь и надолго погружаюсь в горячую ванну, яростно оттирая от себя серую грязь. Жадно съедаю предварительно заказанную пиццу и на несколько часов погружаюсь в ломкий, нетерпеливый сон.

А потом, проснувшись, я сажусь за стол и начинаю делать то, что давно уже пора было сделать. Я начинаю работать.

Я начинаю писать новую прекрасную книгу. Свежий, остроумный роман на тему горькой правды и сладких снов. С непростым, но харизматичным героем, с женщиной, что укрывается тьмой, как покрывалом, с парой мудрых советов, долей иронии и стремительной авантюрой.

Я не теряю времени на преамбулу и сразу перехожу к завязке. Все начинается на борту самолета, который глубокой ночью садится в незнакомом городе на дозаправку. Садится, но не взлетает. Вот тут‑то и появляется женщина, а вместе с ней начинается история, память о которой надолго останется в только что придуманном мире.

В ней не будет места глупым страданиям, ненужным переживаниям, горьким потерям. Она хорошо начнется и восхитительно закончится. Счастливы будут не все, но многие. Выживет подавляющее большинство, а те, кто все‑таки умрет, сделают это без лишних трагикомедий.

Такая вот нетипичная история, такой вот неосторожный сюжет. Без слез и оваций. Без темных мыслей и розовых капель позавчерашней крови. С легкой, наивной улыбкой на белых страницах. С широко раскрытыми, всеверящими глазами и искренними, порывистыми движениями.

Именно такой роман я должен был написать. Который стал бы противен всему, что я чувствовал, всему чего желал. Роман‑компромисс, роман‑примирение. Большой, тяжелый и необходимый шаг к тому, кого я когда‑то ненавидел. К человеку. И, быть может, когда‑нибудь я даже протяну ему руку.

Но об этом говорить еще рано. И совсем рано об этом думать. Сейчас стоит просто продолжить работать. Стоит написать, что самолет так и не взлетел, а главный герой еще долго не мог покинуть этот странный, темно‑зеленый город, в котором он найдет гораздо больше, чем стоит находить.

Наверное, мне бы тоже стоило что‑то найти. Найти и не отпускать. Держать изо всех сил. Сходить занять сил к соседям и держать еще и ими. Это было бы мудрое, своевременное решение. Осталось его принять. Сжать кулаки, искусать губы, помотать головой, но принять таким, какое оно есть.

Ну что же, сжал, искусал, помотал и…

И да, принял!

Ну и как, стало легче?

Рано ты с вопросами! С вопросами подожди, потерпи, повремени немного. Отложи вопросы, дай подышать, дай порадоваться. Зачерпнуть полные ладони мягкого снега, умыться, развеяться. Оглядеться свежим взглядом, ясным взором, зорким соколом. Улыбнуться несмело, неуверенно…

На следующий день я поздно встал и с легкой тревогой вышел в новый, неизведанный мир. Мир, в котором у меня неожиданно нашлось свое собственное место. Тесное, скучное, пыльное, но вполне законное. И, возможно, когда‑нибудь оно станет для меня дорого так же, как раньше было ненавистно.

Ты удивлен Великий и Великолепный? Я удивлен не меньше тебя. Я удивлен больше! Недешево нам с тобой далось это удивление. Но раз уж заплатили, надо брать, грех отказываться.

Удивление скоро пройдет. И тогда начнется… Что именно тогда начнется?

Ну как же! Волнующая история под названием жизнь!

– Чаю?

– Ну разумеется!

– С сахаром?

– Пожалуй, с вареньем. Вот спасибо!

Так вроде и должна начинаться нормальная жизнь. Утро, чай с вареньем и кто‑то родной и близкий на соседнем стуле, на маленькой кухне, в огромном мире. В котором так приятно выпить чаю ранним утром.

– Еще налить?

– Да уже не успеваю! Хотя, – улыбка, – еще полчашки осилю.

Потом, наверное, дорога. Автобус, поезд, автомобиль, пешком через улицу, за забор, в конец коридора, без пятнадцати начало рабочего дня, пять минут как прозвенел звонок!

– Всем привет!

– Доброе утро!

– Как сам?

– Опять опоздал!

Немного суеты, немного мысли, много чувств и эмоций. Послушай, что тебе скажут, скажи сам, – пусть тоже послушают. Помолчи. Всегда уместно немного помолчать.

А она сегодня красива! Не правда ли? Правда, действительно красива! Прелестная девочка, девушка, женщина. Огромные глаза, полные свежих, только что сорванных грез. Чудесные, густые волосы. Божественный, янтарный смех. И самое прекрасное в мире имя!

– Как дела, Надежда?

– Выпьем кофе, Светлана?

– С днем рождения, Виктория!

– Позвольте помочь, Татьяна!

– Юлия, я вас целый день ищу!

Говорил бы и говорил. Повторял бы и повторял. Ласково и настойчиво, часто и опрометчиво. Но надо спешить на встречу, надо садиться на весла, надо ненадолго попрощаться для того, чтобы обязательно встретиться.

– Отчет нужен к среде!

– Ваш номер следующий!

– Помни, – главное победа!

– Быстрей! Быстрей!

– Разговорчики в строю!

Ну да ладно! Все вернется, все успеется! Всех догоним и опередим! Взвалим и поднимем, еще на кого‑нибудь скинем! Здесь поможем, там помогут. Здесь не пустят, там пройдем. Сделаем, короче! Только сделать надо хорошо. От души. Сделать так, чтобы не было стыдно ни тебе, ни за тебя.

Сделал? Ну, тогда все! Перерыв!

– Что сегодня на обед?

– Я буду гороховый! И оливье!

– Поперчить не забудь!

– Хлеб передай!

– Люблю со сметаной!

И сразу как‑то полегче, как‑то попроще, повеселее. Вот и дождик начался. Весенний, улыбчивый. Под таким намокнешь – только порадуешься. А если не промокнешь, так еще лучше. Сиди, смотри, как за окном вырастают разноцветные шляпки зонтиков. Думай о своем, о разном. Думай, пока не окликнули, пока не позвали в новое, нетерпеливое приключение.

А когда позвали, не сомневайся, не отказывайся. Протяни руку, раскрой глаза, шагни вперед. Разгадай тайну, найди истину, переплыви океан. Хочешь один, хочешь с друзьями, хочешь против врагов. Не откладывай, не закапывай, не береги. Не уставай раньше далекого срока.

– Подсекай!

– Бросай якорь!

– Пропустили поворот!

– Передохнем за перевалом!

– Какой закат!

– И все вместе!

Громко трещит в ночи высокий костер. А вокруг костра все свои, вокруг костра волшебство и печеная картошка. И законные двести грамм со свежими, только что с грядки, огурцами. И долгий, неторопливый разговор, из тех, который можно от начала до конца промолчать и все равно понять, что наговорился.

– А потом я еще трех окуней вытянул!

– Было это лет восемь назад…

– Да, занятная история.

– И не поверишь, каждый день одно и то же!

– Подбрось дровишек!

– Ну, за науку!

– А где у нас Большая медведица?

Кончается приключение, легкая грусть садится на сердце. Не прогоняй ее, не отталкивай. Ведь разве без грусти понять всю бесконечность радости? Так пусти ее погреться, не брезгуй, не отворачивайся. Посмотри в темную осень усталых глаз. Ответь на кривую, несмелую усмешку. Протяни ей руку, пожми и отпусти. Ведь ее уже заждались за соседним порогом.

– Не плачь, все пройдет…

– Завтра будет новый день…

– Переверни страницу…

– Просто забудь…

– Жизнь продолжается!

И жизнь действительно продолжается! И ее не смутить слезами и печалями, не обмануть горькими мыслями. Она от всей души залепит звонкую пощечину и тут же вторую, чтобы наверняка. А потом предложит закурить. И пускай даже табак будет третьего сорта, но восьмой грех отказаться от такого предложения.

Остановись, покури, брось бычок с двадцатого этажа. Пусть он упадет на достойную голову. Пусть эта голова тоже немного взбодрится. А ты иди дальше, вверх по этажам, по самой главной лестнице, устланной прожженными коврами, о которые так легко споткнуться.

– Под ноги смотри!

– Новый галстук?

– Руки за голову!

– Простите за беспокойство!

– За императора!

– Дай погадаю! Всю правду расскажу!

Ай, зачем мне ваша правда? Мне и так все давно рассказали. И про жену, и про друзей, и про меня самого. Все знаю, ни о чем не пожалею. А о чем пожалел, то уже выбросил. Чист, свободен и слегка самоуверен. Да я сам тебе погадаю! Правду – не правду, но кое‑что расскажу!

– Красный – стой!

– Пей до дна!

– В пятницу дождь.

– Нож должен резать.

– Будьте здоровы!

Здоровы, веселы и спокойны. Хоть и непросто это, совсем не просто.

– Будешь тут здоров!

– Не до веселья!

– Покой нам только снится!

Так спите подольше. Высыпайтесь по выходным, после обеда. Не смотрите допоздна телевизор. Смотрите на весну. Завидуйте весне. Стремитесь за весной. Даже если вы больные, грустные и беспокойные. Даже несмотря на это, весна приходит и к вам. Ей все равно. Она щедра и безмятежна.

Так пользуйтесь этим. Пользуйтесь нагло и беззастенчиво. Берите! Берите больше, чем вам нужно! Пусть валится из рук, валится изо рта. Лучше так, чем отвернуться и справлять панихиду по истлевшим холодам. К дьяволу холода! Он найдет для них особое место! А сейчас прошу к другим восхитительным заботам!

– Шампанского!

– Цветы для прекрасной женщины!

– Хочу танцевать!

– В карьер!

– Ставлю все!

Не просто остановиться. Но остановиться, конечно, придется. Придется убрать со стола грязную посуду, выкинуть пустые бутылки, проводить задержавшихся гостей. Придется закрыть окно, в которое раньше срока подует холодный ветер. Переодеться в старый домашний халат и с легкой тревогой посмотреть в черное, беззвездное небо. И, как всегда, не найти на нем ни одного ответа. И, значит, как всегда, все вопросы придется отложить на завтра.

– Спокойной ночи.

– Светлых снов.

Осталось только погасить свет, залезть под теплое одеяло и мимолетно подумать, что не так уж и плох был этот день!

Ну так что, вы все‑таки моргнули? Должны были моргнуть, ведь эта шутка порядком затянулась. Так что я засмеюсь, подниму голову и посмотрю в ясные, жестокие глаза социума. Без ненависти, – ее у меня не осталось. Без страха, – его мне так и не выдали. Без прощения, – не для него и не для меня. Без ничего. Ибо отныне это и станет моей мерой – ничего.

Не слишком мало? Да, согласен, – слишком, крайне мало. Но это ровно столько, сколько у меня есть, ровно то, чем я располагаю. И большего мне не обрести. Это тяжелое знание легкой походкой вошло в мой разум и тут же заняло лучшее кресло. Надеюсь, ему будет удобно. Удобно сидеть и удобно вставать, когда придет время. А время, как я успел понять, на заре вселенной приходит всегда.

А между тем белозубая зима, не обращая на мои измышления ни снежинки внимания, продолжала алмазной бурей нестись на серебряных, запряженных шестеркой пепельноволосых бореев санях, пока не затормозила у высокого обрыва, за которым маняще мерцали хмельные, золоченые огни нового расчудесного года.

В этой связи тридцать первого декабря около одиннадцати часов утра телефон противной мелодией отвлек меня от ничего. Звонил Безладов. Пару секунд я с легким сомнением смотрел на экран телефона, но сбрасывать все же не стал.

– С наступающим, Саша!

– С наступающим, Володя!

– Какие планы на новогоднюю ночь?

Планов у меня не было. Не было также желания эти планы создавать, а уж тем более реализовывать. Но такой ответ Владимира не устроит даже в качестве анекдота. Поэтому я сделал над собой одно ничего не стоящее усилие.

– Жду достойных предложений.

– Считай, дождался, – рассмеялся Безладов, – Есть тут одно довольно занятное место. И я, как всегда, не хочу приходить один.

– А почему ты никогда не приходишь с дамой?

– Все‑таки ты еще очень молод, Саша, – снисходительно вздохнул Владимир. – С дамой надо не приходить, а уходить.

– Разве одно мешает другому? – не стал сдаваться я.

– Тут дело в нюансах, – писатель перешел на свой любимый менторский тон. – Если ты уже с дамой, то зачем тебе куда‑то идти? А если сходить все‑таки хочется, но не слишком? А если ты пришел и рад там каждому сенбернару, а дама твоя вдруг растревожилась? Так зачем мне все эти треволнения, Александр?

– А если я вдруг растревожусь.

– Выпьем и поговорим.

– Да, здесь ты, пожалуй, прав.

– Как всегда! – довольно подвел черту Владимир. – Заеду за тобой вечером, часов в семь. И еще один момент, – усмехнулся он. – Купи два‑три подарка. Без подарков тебя не пустят.

– И зачем ты ведешь меня к таким жадным людям?

– Тут дело не в жадности. Там увидишь.

– Учти, Володя, сильно тратиться я не намерен.

– Все в руках твоей совести, Саня!

– И этим рукам я полностью доверяю.

Окончив разговор, я посмотрел на часы и убедился, что на выбор столь необходимых подарков у меня осталось почти восемь часов. И часы эти должны были пролететь самым стремительным образом.

Лично для Безладова у меня была припасена бутылка старого доброго хереса, но вот с остальными «двумя‑тремя подарками» возникла неловкая пауза. Покупать что‑то банальное, околоновогоднее типа свечей, конфет или говорящих дедов морозов откровенно не хотелось. И не потому, что меня могло взволновать чье‑то нелицеприятное мнение. Просто это явно не стало бы выражением моей сегодняшней меры. Как, кстати, и не стало бы ей жемчужное колье или заколка для галстука.

Ибо я избрал своей мерой не ее отсутствие, но ее покой. Ведь ее волнение станет для меня фатальным. Мне больше не сдержать сокрушительных ударов всесильного социума. Не отразить его молниеносных, мастерских уколов. Не вырваться из стального захвата.

Так что теперь каждый мой шаг, взгляд и жест должны проходить тройную проверку на покой. Покой, из которого меня не смогут выдернуть, ни ангелы, ни демоны, ни женщины. Покой, который превратится в мое последнее убежище, последний запретный чертог, покинуть который мне уже не дано.

Но я отвлекся. А может, и наоборот, – сосредоточился. Ведь платить придется за любую ошибку, даже столь мелкую, как ошибка с подарком. Что ж, значит, точно не ошибусь, ведь платить мне нечем.

Так что спустя час я оделся и пошел покупать два‑три совершенно умеренных подарка. И первым делом следовало определиться с количеством. Два, скорее всего, будет мало. Три в самый раз, а четыре в самый раз плюс один на всякий случай. Ну вот и определились. Теперь же уже легче? Несомненно!

Я вошел в переполненный торговый центр. Счастливые люди в едином порыве предпраздничного восторга спешили обменять большую часть своих сбережений на относительно полезные в новом году вещи. Я расслабленно улыбнулся и мгновенно влился в общий эмоциональный фон.

Итак, с меня четыре подарка. Для тела, для разума, для души и еще один. Начнем, пожалуй, с тела, как с наиболее простой материи. Пусть будет что‑нибудь потребляемое, традиционное, но с намеком на зачатки вкуса. Вариантов много, основные – алкоголь, табак, чай, кофе. Самое простое – алкоголь, но его будут дарить все. Так что остановимся на втором по простоте варианте – кофе. Тем более что я как раз прохожу подходящую колониальную лавку.

Один есть. Теперь разберемся с разумом. Ну, здесь‑то как раз все довольно просто. Основной источник разума в этом мире – литература. Хорошая книга еще никому не вредила.

До книжного магазина пришлось пробираться через весь центр. А по прибытии незамедлительно встал вопрос, – в чем именно разум нуждается больше всего? Впрочем, этот вопрос для выпускного экзамена на должность губернатора ноосферы. Мои же планы были гораздо менее амбициозны.

Я взял в руки красивый толстый том истории древнего Египта. Поменял его на фолиант репродукций прерафаэлитов. Поставил прерафаэлитов на место и развернул небольшой, но изящный сборник танку. В итоге остановился на красивом подарочном издании «Братьев Карамазовых», рассудив, что Достоевским разум не испортишь.

Теперь что‑нибудь для души. Что‑нибудь, от чего захочется смеяться или плакать. Бежать или замереть. Что протяжно отзовется где‑то в глубине и стремительно вознесется ввысь. Что‑то, чего никто не ждет, но всегда в тайне желает.

Хорошо было бы заиметь охапку разноцветных кленовых листьев, но где их возьмешь посреди зимы. Тогда, может быть, воспоминания о первой любви? Но к ним крайне сложно подобрать упаковку. Ну и всегда можно вложить подарок в правильные слова. Но разве кто‑то оценит такую трактовку?

В итоге я остановился на виниловой пластинке с песнями Билли Холидэй, которая, конечно, сама по себе совершенно не стоила потраченной на нее суммы, но несла разряд эмоций, сравнимый с третьей брачной ночью. Будем надеяться, у кого‑нибудь найдется виниловый проигрыватель.

Итак, оставался последний, необязательный, возможно, даже ненужный, но важный для меня презент. Важный потому, что даст мне некоторый запас покоя. А в том, что мне потребуется его запас, я не сомневался. Я сомневался, что хватит того, который мне удастся скопить.

Что‑то легкое, универсальное и не слишком дорогое. Под определение прямо напрашивалась бутылка сухого вина, но я решил схитрить и вместо вина купил прекрасный, классический штопор, которым бы не побрезговал любой сомелье.

Все подарки уместились в один пакет, с которым в назначенное время я и вышел встречать Владимира.

В этом году зимние чародеи проявили безусловную щедрость. Тяжелый, неторопливый снег величественно ниспадал на очарованную землю, покрывая ее густым, искрящимся ковром небесной белизны. И, как всегда, хотелось рухнуть в эту мягкую постель, обжигая лицо и руки веселым, колючим морозом.

Я, конечно, без особого труда сдержал этот юный порыв, но вот только стоило ли мне это делать? Ведь часто покой не в том, чтобы отказаться от действия, но именно в том, чтобы действие совершить, а потом счастливо вспоминать о совершенном. Впрочем, в этот раз и то, и другое было вполне допустимой мерой.

Безладов оказался до неприличия пунктуален. Я еще раз с легкой тоской посмотрел на алмазное мерцание снегов и залез в теплый автомобиль, на сиденье с чертовым подогревом.

– И снова здравствуйте!

– Привет! – весело отозвался Владимир. – Все взял?

– Все то немногое.

– Должно хватить! Ну, что! – Владимир вырулил на тесную от машин улицу. – Расскажи, как прошел твой год, Саша?

– Самый странный год в моей жизни, – невесело отозвался я.

– Считай, повезло, – усмехнулся писатель. – Вот мой год был самым обычным годом. И следующий, по всей видимости, предстоит такой же. И, признаться, это меня немного пугает.

– Боишься, что все важное уже прошло, уже случилось?

– Не то чтобы боюсь, – Безладов закурил. – Но, наверное, жалею. Но ведь это нормально – жалеть об ушедшем. А у тебя‑то что такого странного случилось? – добавил он после короткого молчания.

– Учился быть человеком, – с предельной честностью ответил я.

– Ну и как, научился?

– Не уверен, Володя, – вздохнул я. – Хотя не совсем уверен и в обратном.

– Действительно, странно, – согласился писатель. – Редко кто считает, что этому надо учиться.

– Может быть, именно поэтому среди нас так мало тех, кого мы считаем людьми?

– Так это мы или они недоучились.

– А какая между нами разница?

– Здесь ты прав, разница только в фамилии и политическом кредо. Так когда планируешь закончить свое обучение?

– Думаю, уже совсем скоро.

– Принять у тебя выпускной экзамен?

– Сомневаюсь, что дойдет до экзамена. Думаю, это будет гораздо более буднично. Может быть, я даже не замечу.

– Не заметишь, как превратишься в человека?

Безладов смотрел на дорогу и не увидел той болезненной, нервной улыбки, что прорезалась на моем лице. Не увидел темного отчаяния заполнившего мои глаза. Не заметил дрожания рук и горьких мыслей.

Это было лишь для меня одного. Густая обжигающая боль, которой невозможно было поделиться. И которой я делиться не желал. И еще я не желал, чтобы эта боль когда‑нибудь кончалась. Я потерплю, только не уходи. Ведь, когда ты уйдешь, мне придется уйти вместе с тобой.

– Так что, Володя? – прервал я тяжелое молчание. – Опять будешь меня интриговать до последнего сантиметра?

– В честь Нового года не буду, – сжалился Безладов. – Нов целом, ничего особенного. Те же люди в очередном месте.

– А когда они были другие?

– В неизвестном нам году.

Мера. Часть 2

Спустя десять минут Владимир затормозил возле ничем не примечательного пятиэтажного здания. Мы вышли из автомобиля, прошли вдоль бежевой стены и остановились у большой железной двери без опознавательных знаков.

– Как‑то не слишком празднично, – заметил я.

– Как я и говорил, – грустно усмехнулся Безладов. – Обычный Новый год в обычном новогоднем месте. Хотя внутри все же должно быть повеселее, – он нажал на красную кнопку звонка.

– Да? – раздался хрустальный женский голос.

– Привет, Валерия! Это Владимир!

– Володя, наконец‑то! Заходи!

Дверь волшебным образом открылась, и мы зашли в просторный, ярко освещенный подъезд, украшенный гирляндами и мишурой. Безладов уверенной поступью проследовал на второй этаж и без стука вошел навстречу Новому году.

Первым нас встретил старый добрый «Щелкунчик», плавно вальсирующий по большой, заставленной обувью и заваленной шубами прихожей. Он откровенно намекал, что в этот Новый год неплохо бы обойтись без сомнительных выходок. Извини, дружок, но обещать ничего не могу.

– Володя! – отодвинув «Щелкунчика» в сторону, к нам выплыла приятная, немолодая женщина с мудрым взглядом карих глаз.

Владимир с поклоном поцеловал протянутую руку и представил своего томящегося спутника, который был удостоен аналогичной чести.

– Валерия, – с несвойственной ему мягкостью отрекомендовал даму Безладов. – Хозяйка этого бала.

Я уже хотел рассыпаться в необходимых случаю комплиментах, когда на сцене появился бородатый, орлиноносый мужчина с подносом, на котором стояло играющее лунными бликами шампанское.

– Здорово, Вова! – взревел он.

– Привет, Коля, – Безладов крепко пожал ему руку. – Хозяин бала, – усмехнулся он, обращаясь уже ко мне.

Я свою очередь ответил на рукопожатие, после чего каждому был вручен бокал ледяного шампанского.

– С наступающим! – озвучил Николай нехитрый, но вполне уместный тост и первым сделал большой глоток.

И надо признать – шампанское было отменным.

Квартира наших хозяев оказалась многолюдной, шумной и очень новогодней. Я не запомнил большинства представленных мне имен. Мужчины, женщины, дети и даже пара собак. Улыбки, тосты, поцелуи. Шампанское, икра, оливье, мандарины. И огромная, живая елка с золотой звездой на макушке.

Под елкой красный Дед Мороз, лазурная Снегурочка и разновеликие, обернутые яркой бумагой коробки с подарками. На елке большие разноцветные шары, сказочные фигурки, переливающиеся теплым светом гирлянды. А за елкой белая рама окна, за которым густо валил последний декабрьский снег.

Я сменил шампанское на янтарный коньяк и присоединился к возглавляемой Безладовым группе, обсуждавшей желанную пору новогодних праздников. В основном все сводилось к горам и океанам.

– Саня, а у тебя какие планы? – задал Безладов волнующий всех вопрос.

– Не все ли равно, куда уезжать? – рассеянно отозвался я. – Главное, куда ты захочешь вернуться.

– То есть предлагаешь выбирать место попроще. Чтобы не было так обидно возвращаться?

– Предлагаю просто соблюсти меру между началом и концом.

– Кто же в новогодние меру соблюдает?! – глупо засмеялся толстый мужчина с оранжевым галстуком на мощной шее. Впрочем, смех с удовольствием поддержали, и даже я счел уместным улыбнуться.

– Немногие, – спокойно согласился я. – Как, собственно, и в любой другой день.

– Почему же? – возразила буйноволосая женщина по левую руку от Безладова. – По‑моему, мы все, так или иначе, в своих делах, словах и даже мыслях пользуемся определенными правилами, которые вполне можно назвать мерой.

– Согласен со всем, кроме мыслей! – встрял в разговор ее сосед с козлиной бородкой, чем вызвал очередное штатное веселье.

– Это не мера, – я не смеялся, – это иллюзия меры. Это то, что мы придумали для сомнений и оправданий. Это то, что мы желаем представить как меру. Но это ведь просто попытка в очередной раз уверить весь мир в своей правоте, – я коснулся коньяка. – Понимание истинной меры – это искусство. Возможно, сложнейшее искусство в истории этого мира. И, может быть, даже недостижимое.

– Так, может, и черт с ним! – легко предложил Безладов. – Со сложнейшим и недостижимым?

– Обычно так и бывает.

– Так, может, это и верно? – продолжал гнуть линию Владимир.

– Как это может быть верно, Володя? – искренне удивился я. – Как может быть верно – делать лишний шаг или, наоборот, не делать шаг необходимый? Как может быть верно – оскорбить, когда оскорблять не стоит, и промолчать, когда очень нужно нанести оскорбление?

– Вы идеализируете! – снова вмешался козлинобородый. – Для этого надо быть компьютером.

– Думаете, даже пытаться не стоит?

– Ну хорошо, – снова вступил в разговор Безладов. – Но что ты обретешь, познав свою меру?

– Гармонию. Покой. Или хотя бы их отражение.

– А что утратишь?

– В том то и дело, что ничего.

– Неужели за гранью меры все будет ложным и еретичным?

– Суди сам. Как раз сейчас мы все за гранью.

– Откровенно говоря, не вижу особой трагедии. Почти все почти на своих местах.

– Речь не о трагедии, Володя, – я залпом допил коньяк. – Речь не о том, как не упасть, а о том, как подняться. Или это ты тоже сочтешь излишним?

– Не сочту, – тонко улыбнулся Владимир. – Но с легким сердцем оставлю это истории. Не сомневаюсь, она ведет нас по верному пути. Пускай и долгому. Я даже готов не успеть.

– Фатализм – прекрасная вещь, – улыбнулся я в ответ.

– Воистину прекрасная, если от тебя ничего не зависит.

– Ты говоришь про историю, Володя, – покачал я головой. – А я говорю про человека. У человека, как ты верно отметил, довольно стремительная жизнь. Так неужели она не стоит того, чтобы попробовать сделать ее чуть‑чуть совершеннее?

– Есть много других способов. Гораздо более простых.

– Но гораздо менее универсальных.

– Я думаю, мы, как всегда, останемся при своем. – Безладов рассмеялся. – И в новом году, кстати, тоже!

– Ну, тогда с наступающим!

– С наступающим! – облегченно подхватили присутствующие.

Я отсалютовал пустым бокалом и отошел, чтобы налить себе еще коньяка. Обернулся и заметил, как мимо веселых, плененных новогодней сказкой людей уверенно скользит хрупкая, нескладная, но полная власти и шарма леди Дисгармония.

У нее были разноцветные глаза и раньше времени поседевшие волосы. Жаркие, чуть искривленные губы. Тонкие, нервные, невероятно сильные пальцы. Она была умна, высока и немного надменна. И ни один не мог ей отказать.

– Как скажите, леди!

– Не стоит? Вы уверены? Ах, ну, конечно, уверены!

– Еще? Но мне кажется… впрочем, как сочтете нужным.

И вот ты подходишь ко мне. Светишь в глаза ярким, холодным светом. Улыбаешься опьяняющей улыбкой. Касаешься страстной рукой.

Позволь мне отказать тебе в танце. Позволь отречься от твоего волнующего общества. Позволь не верить тебе. Позволь уйти домой одному. Так что? Не позволишь? Я не удивлен.

Тебя так редко замечают, что ты отвыкла вступать в диалог. А даже если вступишь, вряд ли услышишь возражения на свои резоны. Тебя слушают, не слыша твоих слов, не зная твоего имени, не подозревая о твоем присутствии. Тебя никуда не приглашают, но ты никогда не стесняешься приходить сама.

Ты точно знаешь, когда наступило время сделать шаг или отказаться от шага. И ты обязательно намекнешь, и тебе, конечно, будут послушны. Ты знаешь, что они не поблагодарят, но ведь дело совсем не в благодарности.

Твоего внимания так легко добиться, а вот избавиться от него едва ли возможно. Ты всегда будешь рядом и всегда поддержишь, в отличие от твоей мудрой, не прощающей ошибок сестры. И пускай тебе не всегда рады, но отказаться от встречи с тобой невозможно, ведь никто и не думает об этой встрече.

– Так, может, и ты перестанешь думать? Может, все‑таки согласишься на танец? Новый год, в конце концов!

– Боюсь, этот танец затянется на роковой для меня срок.

– Но ты ведь понимаешь, что мы все равно станцуем, правда?

– Разумеется, но перед этим я крепко свяжу себе ноги.

Она смеется. Она знает, что танец все равно будет прекрасен. Ведь она может танцевать за двоих, за пятерых, за весь неспящий мир.

Ну а мне не до смеха. Мне нечем ответить на ее козырной расклад. И я сколько угодно могу отказываться от танца, но как только зазвучит музыка, разве сумею я удержаться?

Разве кто‑нибудь из нас сможет сказать нет, именно тогда, когда это стоит сказать? Возможно, конечно. Но, скорее всего, мы снова опоздаем или придем слишком рано. Снова переберем или недоберем.

Это не страшно. На это не обратишь внимания. Не обратишь внимания тысячу раз, а в тысяча первый будет уже поздно. В тысяча первый ты разглядишь меру. Но она будет уже далеко. Она будет уже недостижима, хоть и безумно желанна. Желанней любой женщины, любой звезды, любой грезы.

Она покажется на краткий, неразличимый миг, но жалеть и помнить придется вечность. Или хотя бы до следующего раза, в который тебе снова не угадать с финалом. Ведь ты так ничему и не научился.

Так что не держи на меня зла, насмешливая леди. Позволь мне быть смешным и упрямым. Ты видела много упрямых и еще больше смешных. И, рано или поздно, ты танцевала со всеми. Разница была лишь в цене.

Но я так не хочу платить. В моем дырявом кармане так мало осталось. И каждый новый день с гибельной радостью отбирает предпоследнее. А ведь с меня ты возьмешь втройне. И даже это будет со скидкой.

– Зачем же быть таким жадным?

– Может, потому, что щедрость – твоя прерогатива?

– Неужели ты правда думаешь, что все это из‑за меня?

Нет! Конечно, нет! Обвинять тебя – то же самое, что обвинять любовь, мечту, красоту, надежду. Обвинять их за то, что принесли за собой лишь страдания. Но разве они желали этих страданий?

Разве виноваты они в том, что попали в слабые, недостойные руки? В том, что смотрели в беспокойные, трусливые глаза? Целовали злые, холодные губы. Отзывались на лживый, плачущий голос.

Так же и ты, моя леди. На тебе нет и не будет вины. Но разве легче от этого твоим верным адептам? Тебе это не интересно? Ты права, твой интерес совсем в ином. Но мой‑то интерес очевиден!

И я в третий раз откажусь целовать тебе руку. И буду думать, что сделаю это снова. Но я прекрасно знаю, что плевала ты на подобные мысли.

– Саня, хорош хандрить! – Безладов беззастенчиво прервал нашу затянувшуюся беседу. – Пойдем к столу!

Мы сели за огромный овальный стол, присоединившись к светлому, непринужденному веселью. Влившись в брызги шампанского, хмельные шутки, нетерпеливые взоры. Смирившись с теплом и уютом новогодней ночи.

И вот, под мерный бой курантов, под стройный звон бокалов, под юные, наивные надежды мы наконец встретили новый год нелегкой земной жизни.

– С Новым годом! И пусть этот год будет неторопливей предыдущего. Пусть у нас будет время остановиться и насладиться его легкими шагами. Пусть будет время подумать, куда они нас заведут и стоит ли нам туда идти.

– С Новым годом! Хочу, чтобы в новом году все оставалось по‑старому! Хочу ничего не потерять, даже если не удастся ничего приобрести. Чтобы старое доброе небо над головой и мятый платок в кармане. И чтобы все тот же клен под все тем же окном.

– С Новым годом! Желаю всем в этом году побольше слушать и поменьше говорить. Держать при себе все те рвущиеся на свободу слова об истине, которая этих слов вряд ли стоит. Желаю с ясностью помнить о том, что порой любая ложь лучше вашей взлелеянной правды.

– С Новым годом! Прошу, не надо уставать от этой жизни! Несмотря ни на что, не надо переставать бороться. И пусть даже шампанское снова подали теплым. Пусть на улице пятую неделю дождь. А она снова не берет трубку. Так ли это важно, когда остается возможность просыпаться по утрам?

– С Новым годом! А может, он, наконец, будет именно таким, каким мы его представляем? Может, вся его удача на этот раз будет на нашей стороне? Вся его щедрость, все его великолепие! А грусть, заботы и скитания пусть достаются другим. Пусть в этот раз будет их очередь!

– С Новым годом! Так или иначе. С Новым годом!

Стихли куранты, опустели бокалы, смолк праздничный салют за окном. Вот и отступило немного волшебство. Вот и настало время выйти, покурить, померзнуть. Задуматься на два мгновения, а потом снова ворваться на праздник и пить, шутить и кричать вдвойне. И, конечно, поздравлять всех, до кого способен дотянуться.

– А теперь подарки! – громко провозгласил Николай.

С подарками, как оказалось, дело обстояло довольно нетривиально. Новогодняя традиция общества, в которое я попал, предполагала, что не ты выбираешь подарок, но подарок выбирает тебя. Проще говоря, дарить подарок было доверено непостоянному и полному иронии случаю. Дети, разумеется, из этой непредсказуемой рулетки исключались.

Механизм определения счастливцев оригинальностью не блистал. В одну шапку помещались написанные на бумажках имена гостей, а в другую заранее выданные номера подарков. Подарков, что характерно было почти в три раза больше. Делалось это, как мне объяснил Владимир, для того, чтобы по возможности минимизировать печаль от обретения чего‑нибудь совсем уж ненужного.

Роль проводницы судьбы на правах хозяйки взяла на себя Валерия. Под общий смех она интригующе зачитывала имена и номера подарков. С ее легкой руки на первых же минутах моя Леди Дэй[1] ушла в жадные руки недавнего козлинобородого оппонента. А вот «Братья Карамазовы» достались Николаю, чему, как мне показалось, он искренне обрадовался. Я в то же время стал не слишком гордым обладателем набора пены для ванны. А вот Безладову опять повезло, и он обогатился парой отличных бокалов под виски.

Веселье продолжалось почти час и лично мне успело порядком прискучить. Помимо пены для ванны, на меня свалились небольшой пазл и плюшевый единорог. В общем, в самый раз для семиклассницы. О чем, кстати, не забыл упомянуть Безладов.

По окончании раздачи, в момент легкого, незапланированного затишья до меня первый раз в этом году снизошел Перелесов.

– С Новым годом, Шура! – раздался в трубке телефона ликующий и еще не слишком пьяный голос поэта. – С новым шагом по дороге в вечность!

– С Новым годом, Слава!

– С кем отмечаешь? – голос Перелесова выражал отрицательную степень заинтересованности.

– С Володей и его друзьями.

– Бросай их, Шура! – безапелляционно заявил Мечеслав. – Бросай их ради меня!

– А ты сам‑то где?

– На полпути в Лапландию, но готов сделать крюк, чтобы встретиться с тобой!

– Становишься сентиментальным.

– Новый год – новые правила!

– Раз так, заезжай, – я продиктовал ему адрес.

– Буду через полчаса, – отрапортовал поэт и положил трубку.

Видимо, чего‑то мне все‑таки не хватало в этой идиллической новогодней ночи. Значит, не видел я в ней покоя. Не понимал ее меры. Не желал волшебного света гирлянд и ярких вспышек бенгальских огней. Значит, даже за нарядной елкой притаилась изящная тень леди Дисгармонии. Тень, которая с радостью укроет каждого и для каждого найдет верное, неотразимое слово.

Я подошел к Владимиру, только что освободившемуся от загадочной беседы с миловидной незнакомкой.

– Володя, ты извини, но я, пожалуй, уйду чуть раньше.

– Вполне ожидаемо, Саша, – добродушно улыбнулся Безладов. – А я все думал, когда сорвешься?

– Не хочешь со мной!

– Уже нет, – покачал он головой. – И почему‑то даже не жалею об этом.

– Вполне ожидаемо, – усмехнулся я.

Мы пожали друг другу руки. Как оказалось, в последний раз.

Мечеслав приехал даже раньше запланированного. Рядом с ним, за рулем снежно‑белой тойоты, сидела миниатюрная девушка с глазами ангела и улыбкой суккуба. Не знаю даже, что из этого показалось более новогодним.

– Отличный шарф, Шура! – поприветствовал меня поэт. – Знакомься, – Вероника. Наш проводник в мире мрака и вьюги.

– Пленен! – я упал на заднее сиденье. – Так куда едем?

– Как куда? – удивился Перелесов. – Мог бы и угадать, господин прозаик! Новый год все‑таки! Держим курс на елку!

– Только что на нее смотрел.

– А не надо на нее смотреть! – возразил Мечеслав. – Ее надо почувствовать и полюбить!

– И позабыть! – подхватила Вероника, вновь сверкнув демонической улыбкой.

– Даже женщина понимает, Шура! – укоризненно прошептал поэт. – Пригубь‑ка шампанского! – он протянул мне открытую бутылку.

Я сделал большой глоток. Машина неторопливо катилась по ярко освещенной, мерцающей свежим снегом улице. Хоровод вьющихся снежинок застилал глаза, открывал потайную дверь в королевство прекрасной зимы. Опьяняющей надежней любого вина, пусть даже его держали взаперти сотню лет.

Елка оказалось огромной, серой и некрасивой. Но это совершенно никак не отражалось на царящем вокруг нее веселье. Сотни людей смеялись, танцевали, пели песни и кидались друг в друга наспех слепленными снежками. И плевать всем было на эту вознесенную к небесам елку.

Вероника, к моему легкому сожалению, с нами не осталась и умчалась в метель, видимо, к более достойной ее чар компании. Мечеслав проводил ее равнодушным взглядом, закурил и, задрав голову, стал смотреть на нелепые искусственные ветки, увешанные дешевой мишурой.

– Так чем займемся, Слава? – задал я не самый тактичный вопрос.

– Будем праздновать Новый год! – твердо и решительно ответил поэт. – Ты же понимаешь, – надо!

– Тебя никогда не смущало, что периоды человеческого веселья определяются на государственном уровне?

– Смущало, Шура! – Мечеслав усмехнулся. – Но я это перерос. Научился грустить даже в самый развеселый праздник. Но не в каждый же праздник мне грустить? – добавил он с чисто поэтическим отчаянием.

– Ты прав. Меру веселья надо соблюдать неукоснительно.

– Именно, Шура! – обрадовался Перелесов. – И ты сам не понимаешь всей глубины своего сарказма! На одной тоске долго не протянешь!

– А на одном веселье?

– Значительно дольше! Но также до срока, – Мечеслав потянулся в карман за заветной фляжкой. – Черное и белое, Шура! Красное и синее. Не умеем мы по‑другому, по‑однотонному. А хотим ли? Хотел бы ты однотонный мир, Шура? С однотонными людьми и однотонными порядками.

– Скучный мир, – согласился я. – Но если там все счастливы? От рождения до смерти счастливы, как архангелы! Не извиняет ли это его скуку?

– Этот мир не для людей, – поэт приложился к фляжке и передал ее мне. – Человек так долго не протянет.

– Значит, счастья тоже может быть много? – я в свою очередь отдал должное фляжке, в которой оказался коньяк.

– Сам не пробовал, – Перелесов поежился и натянул на голову шапку. – Но думаю, что перебрать можно всегда и во всем.

– И тут снова встает вопрос о мере. Где этот светоносный маяк в темном океане земных страстей?

– Понимаю, о чем ты, Шура! Лично я называю это предпоследним шагом.

– Почему не последним?

– Из эстетических соображений, – поэт посмотрел на меня с рефлекторным превосходством. – Пафоса меньше, идея многогранней.

– Забыл, с кем имею дело.

– Бывает, – улыбнулся Мечеслав. – А что скажешь на предложение этот предпоследний шаг сделать?

– В смысле попытаться сделать?

– В смысле прожить остаток этой ночи, искренне стараясь соблюсти баланс между тоской и весельем.

– Но тогда придется вылить этот прекрасный коньяк!

– Выливай! Я уже достаточно пьян!

– Я, пожалуй, тоже.

Под удивленные взгляды случайных соседей, я торжественно вылил почти полную фляжку коньяка на утоптанный снег. Зачем выливать, читалось в их полных сомнения глазах. Затем, что коньяк – это или слишком много веселья, или слишком много тоски.

– С чего начнем?

– Представь, что мы в лабиринте, Шура, – поэт обвел взглядом урбанистический пейзаж. – Куда бы ты пошел, чтобы выйти на свет?

– Думаю, что в самый темный коридор. Чтобы не было никаких иллюзий.

– Поддерживаю! Вон там фонарь не горит!

[1] Прозвище Билли Холидей

Мера. Часть 3

Примета явно была надежной, так что мы без лишних дискуссий отправились к серому, не подающему признаков жизни фонарю. А от него, в свою очередь, оставалось два шага до узкого, дремотного переулка, по которому никак нельзя было сказать, что он справляет Новый год.

Вернее верного, – решили мы и углубились в его слегка искривленное, засыпанное нетронутым снегом пространство.

И не успели мы засомневаться в выбранном пути, как сзади раздался рев мотора и громкий, самоуверенный гудок. Настолько самоуверенный, что обернуться на него было никак невозможно.

Продолжая отчаянно сигналить, мимо нас пронеслась грязно‑красная машина, едва зацепив Мечеслава боковым зеркалом. Зеркало с хрустом отлетело в сторону. Перелесов с проклятиями упал на снег, но почти сразу же поднялся, потирая бок и призывая на водителя второй, шестой и двадцать первый гвардейский легионы Ада.

Машина резко затормозила и исторгла из себя широкоплечего мужчину с явными признаками опьянения. Слова, которые он использовал для описания ситуации, никак нельзя было счесть смиреной просьбой о прощении. Более того, он стал угрожать немедленной расправой за оторванное зеркало. И даже обещал позвонить по этому поводу своим замечательным друзьям.

Не дожидаясь, когда он наконец исполнит свое легкомысленное обещание, я подобрал небольшой, обтекаемый кусок льда и со всей силой кинул импровизированный снаряд в голову ночного гонщика.

Признаться, до конца в успехе уверен я не был, но в этот раз мне все же повезло. Ледышка с приятным стуком ударила потенциальному противнику в лоб, и тот покорно свалился на снег, выронив телефон и мелодраматично раскинув руки.

– Интересное решение, Шура, – поэт потыкал в поверженного водителя ботинком. – Без сознания, но вроде живой, – резюмировал он. – Вопрос, что с ним делать дальше?

– Оставим как есть?

– Мне кажется, мы не должны отказываться от даров этой ночи. Какими бы спорными они ни казались.

– Соглашусь. Но думаю, полицию, привлекать не стоит. Иначе с весельем будет покончено.

– Разумно. Тогда давай на пару часов угоним его машину.

– А если он замерзнет?

– Это будет печально, – поэт задумался, но ненадолго. – Значит, возьмем его с собой!

– Засунем в багажник!

– Определенно!

Наполненные энтузиазмом и подкрепленные философской проработкой вопроса, мы открыли багажник и без труда разместили там бессознательное тело. Хвала вьюге, нам достался универсал.

После этой спасательной операции Мечеслав сел за руль и, не торопясь, повез нас к следующей остановке в бескрайней новогодней ночи. И, разумеется, к следующему предпоследнему шагу в ее серебрящейся черноте.

Ждать пришлось не то чтобы долго. Минут через десять перед нами высветилась фигура крайне спешащего Деда Мороза. Он резко обернулся, увидел нас и принялся отчаянно сигналить. При этом оказалось, что борода у него давно уже потеряла свое первоначальное значение.

– Подобрать в Новый год Деда Мороза, – хорошая примета, – задумчиво сказал Перелесов и перевел взгляд на меня.

– А ничего, что у нас в багажнике неучтенный пассажир?

– Надо его прикрыть, – Мечеслав бросил взгляд назад. – Вон тряпки какие‑то валяются.

Я не стал спорить, быстро пролез на заднее сиденье и через него кое‑как укрыл хозяина машины грязными тряпками неизвестного происхождения, после чего вновь занял переднее место. В это же время Мечеслав подъехал к приплясывающему от нетерпения Пер Ноэлю.

– Мужики, выручайте! – сразу перешел к делу Дед Мороз, опасливо озираясь по сторонам. – Отвезите куда‑нибудь подальше!

– А подарки? – строго вопросил поэт.

– Мешок потерял! – обреченно ответил небритый мужик в красной линялой шубе и с отвалившейся бородой. – Но я отдам сколько надо!

– Ладно! – решился Мечеслав. – Залезай как есть. Без мешка и подарков.

Внезапно лицо Деда Мороза приобрело нехороший оттенок. Он резво метнулся к нам на заднее сиденье и пригнулся.

– Поехали, мужики! Поехали! – истерично прошептал он.

В этот момент рядом с нами остановился большой черный джип. Из него выскочила пара недружелюбного вида людей, которые, учитывая дальнейшие события, явно имели некое дело к дрожащему позади Деду Морозу.

– Эй! – крикнул самый недружелюбный. – Вылезай давай! От судьбы не убежишь, – с философским видом добавил он и неприятно засмеялся.

– Позвольте, – вмешался Мечеслав. – Это наш Дед Мороз. И это нам он должен подарки.

– А ты, вообще, заткнись, пока зубы на месте!

– Слава, – заметил я. – По‑моему, с тоской перебор. Пора веселиться. Жми.

Мечеслав подмигнул хмельным глазом и вдавил газ. Машина рванула с места, окатив провожающих ошметками мокрого снега. Впрочем, уповать на то, что на этом все закончится, было чересчур оптимистично, что через пару минут подтвердил наш пассажир.

– Догоняют, – обреченно вздохнул Дед Мороз. – Спасибо, мужики. Но как бы хуже не вышло.

– А ты чего, собственно, натворил? – поинтересовался Перелесов, с трудом удерживая машину от заноса.

– В карты проиграл.

– Два туза на прикупе?

– Вроде того.

– Карточный долг – плохая вещь, дедушка, – подвел черту поэт. – Так, какие планы, Шура? – обратился он уже ко мне.

– Можем выкинуть его и поехать отсыпаться, – высказал я первую, наиболее рациональную мысль.

– Здесь есть очевидный диссонанс, – возразил Перелесов. – Нам нанесли довольно ощутимое оскорбление. И не ответить на него будет более чем неумеренно.

– С другой стороны, оскорбление не настолько существенное, чтобы не считаться со средствами.

– И, в любом случае, – на удивление рассудительно добавил Мечеслав, – гонки эти до первого внимательного сотрудника правопорядка. То есть вряд ли больше получаса.

– Значит, надо что‑то решать прямо сейчас.

– Честно говоря, я полон исключительно героических абстракций!

– Тогда давай сделаем вид, что сдаемся, а потом воткнем нож в спину.

– Звучит прекрасно, хотя и немного подло.

– Но мы ведь не воины, Слава. Мы просто отмечаем Новый год!

Вся беседа заняла несколько минут, по окончании которых преследующий нас джип оказался в непосредственной близости.

– Ты все понял? – с мрачным видом спросил я виновника веселья.

– Понял, – хрипло подтвердил Дед Мороз. – Не подведу.

– Ну и чудно! Тормози, Слава.

Мечеслав затормозил, и мы прижались к краю дороги. Джип остановился впереди нас, перекрывая движение. Из него быстро, но с показным достоинством выдвинулись два блюстителя карточных долгов.

Мы вышли навстречу, причем я крепко держал Деда Мороза за сравнительный чистоты рукав. С каждой секундой он выглядел все скучнее. Видимо, не до конца доверял нашему дьявольскому плану. Ну, это он зря!

– Признаем свою вину! – затянул я подготовленный экспромт. – Меру, степень, глубину!

– Вы уж извините, господа! – подхватил Перелесов. – Новый год! Эмоции льют через край.

– В следующий раз у тебя мозги через край польются, – грубо ответили из вражеского лагеря. – Что стоишь?! Быстро сюда! – это уже относилось к задолжавшему Деду Морозу.

Тот в свою очередь скорбно вздохнул и, ссутулившись, побрел в сторону хмурой судьбы.

– А вам, укурки, маленький урок будет!

С этими словами меня сильно ударили в лицо. По другую сторону машины точно так же, со знанием дела, приложили Мечеслава. После второго удара я решил упасть и прикинуться сломленным. На этом, что примечательно, все и закончилось.

– С Новым годом, гардемарины херовы!

Они громко засмеялись, а потом повернулись к нам спиной.

Есть мнение, что не надо поворачиваться спиной к незнакомым людям темной ночью. Не надо так сильно и безмятежно верить в себя и в свой героический путь. Не надо пренебрегать своей слабостью и своей глупостью, которые всегда с нами, даже если мы их не видим.

Ведь это может привести к тому, что я поднимусь с холодного снега, сделаю несколько быстрых шагов и огрею по самоуверенному затылку гаечным ключом четырнадцать на семнадцать. И еще к тому, что точно так же поступит талантливый и совершенно не предназначенный для битв поэт. А потом мы будем бить упавших, но не потерявших сознание оппонентов ногами по лицу и по почкам. Уверимся в том, что результат хорош, сядем в ворованную машину и повезем Деда Мороза на встречу с дальнейшими приключениями.

Так что? Неужели действительно подло? Сложный вопрос, если говорить о чести и бесчестии. Но сейчас мы говорим о другом. Мы говорим о тоске и веселье. И о мере, конечно. О той мере, что с легкостью разграничит для нас подлость и благородство, но только в рамках веселья и тоски.

И если мне грустно бить в лицо и радостно бить в спину, так неужели я не должен выбрать второе. Ведь я, и правда, не воин. И совершенно точно – не герой. И самое главное, желание ими становиться у меня полностью отсутствует. И где же здесь грех? Где грех в том, что я не хочу быть оскорблен и унижен лишь потому, что у противника есть огнемет, а у меня его нет?

И в спину мне приходится бить не потому, что я этого так жажду, но потому, что в ином случае мне, вероятнее всего, предложат окунуться в осиновую бочку бездонной печали. И непонятно, когда позволят из нее выбраться. И еще более непонятно, с какой стати я должен ждать такого позволения?

Минут через десять Мечеслав остановился в темном, безлюдном дворе, после чего обернулся к заднему сиденью и подмигнул.

– Ну что, дедуля? Теперь до нового катрана?

Дед Мороз хотел что‑то ответить, но в это же время неожиданно пришел в себя непосредственный владелец нашего автотранспорта. И, разумеется, он оказался несколько смущен своим удручающим положением.

Испуганным, безумным взглядом он по очереди смотрел на каждого сидящего в машине. Причем смотрел в основном не на нас, а на Деда Мороза. Возможно, потому, что тот отвечал ему полнейшей взаимностью, преждевременно посчитав, что сюрпризы на эту ночь исчерпаны.

– Отдохнул? – наконец прервал я затянувшееся молчание.

Тот осторожно кивнул. В глазах появилось понимание, что, несмотря на присутствие Деда Мороза, Новый год может пройти совсем не так весело, как планировалось.

– Кидаться не будешь? – продолжил я спокойным, полным сопереживания голосом.

– Не буду, – хрипло ответил он, закашлялся и схватился за голову.

– Болит? – участливо спросил Перелесов.

– Терпимо.

– Считай это новогодним чудом, – улыбнулся я. – Дед Мороз – свидетель.

Дед Мороз на всякий случай сделал озабоченное лицо и что‑то утвердительно проворчал.

– И что дальше? – спросили из багажника.

– Что дальше? – переадресовал я вопрос символу Нового года.

– А может, разойдемся, мужики? – несмело предложил Дед Мороз. – Не подумайте, я вам очень благодарен. Но как‑то мне не по себе.

– А ведь он прав, Шура, – заметил Мечеслав. – Не перебрали ли мы с весельем? Когда был наш предпоследний шаг?

– А если его еще не было?

– Так, может, пора его сделать сейчас?

– Прямо сейчас? – удивился я. – На самом интересном месте?

– Но, кажется, именно так и надо, – с легкой грустью ответил поэт. – Кажется, в этом и есть смысл предпоследнего шага.

Смысл предпоследнего шага. Смысл безликой, равнодушной меры. Прервать тогда, когда это совершенно невозможно. Когда в стакане уже весело стучат кости. Когда руки уже расстегнули прозрачную блузку. Когда тяжелые ножны уже опустели. Почему именно в этот восхитительный миг?!

Но ведь можно шагать и с другого конца. С того, где обязательно надо бросить кости, разорвать блузку, вонзить клинок. Где это и только это станет предпоследним шагом. Станет упрямой, безукоризненной мерой.

Так, с какого конца я шагаю? С того, который остановит, или с того, который подтолкнет? И есть ли между ними разница? А если и есть, то важна ли она? Важна ли она настолько, чтобы бояться своих шагов? Бояться сделать лишний шаг? Или не сделать нужного шага?

Но разве не все равно, на какой дороге ты ошибешься? Ей ведь все равно. Ее глаза смотрят во все стороны. Один шаг, сто шагов. Ей все равно. Ей плевать, что ты старался. Ей плевать, что ты почти успел. Она не знает слова почти. И других слов она тоже не знает.

Зато она знает, как судить и карать. Знает – за что. Знает – когда. И, уж конечно, знает – кого. Меня. Тебя. Каждого.

Но стоит ли так страшиться ее кары, если она, в любом случае, неизбежна? Не стоит ли принять ее как данность, а заодно и презреть, как банальность и пустяк, недостойные столь пристального внимания?

Но вот долго ли потом останется идти? И главное, будет ли потом, куда идти? А если и будет, то захочется ли?

Вместо того чтобы дать хотя бы один ответ, мера раздаст сотню вопросов и станет смотреть, как ты захлебываешься в них, не в силах выплыть на твердую землю. Землю, которой никогда и не было.

Ну так и все же? Страх или бесстрашие? Трус ответит мгновенно. Герой еще быстрее. И только дурак некрасиво наморщит низкий лоб. Дураку все надо разъяснять. Разъяснять долго и медленно, раз за разом повторяя очевидные для прочих слова. Раз за разом убеждаясь, что он так ничего и не понял.

И я, наверное, тот самый дурак и есть. И разве не смешон я в своем желании искать ответы там, где надо просто угадать? Не угадал? Не беда! Получай по шапке и иди угадывать дальше! Опять не угадал? Что ж, порядок ты уже знаешь. Такие правила, такие традиции, такая вот от случая к случаю жизнь.

Потом, конечно, обязательно привыкнешь. Привыкнешь ошибаться и терпеть за свои ошибки. Привыкнешь быть трусом и героем лишь потому, что снова не угадал. Перешагнул, не дотянул, перепутал.

Так что же, ни шанса? А зачем тебе шансы? Ты что же, действительно хочешь, чтобы перед тобой проложили свежий асфальт с большими белыми стрелками и жизнеутверждающими надписями?

И идешь ты, значит, легким, танцующим шагом прямо по стрелкам. И совсем не оборачиваешься на грубые окрики, и даже под ноги толком не смотришь. Не споткнешься, не поскользнешься, не оступишься.

И идешь ведь ты не просто так! Идешь ты к самой большой, самой распрекрасной стрелке, которая покажет на то самое место, что тебе предстоит занять. Занять и не двигаться, пока все не закончится. Когда все закончится? Внимательнее следите за стрелками! Они обязательно подскажут.

Так ты действительно этого хочешь? Да, я действительно этого хочу! Хочу по стрелкам, тихо и беззаботно, без огнедышащих сюрпризов за ближайшим углом. Вам кажется, что это скучно и неинтересно. Да откуда же вам знать? Ведь вы ни разу, ни разу, Асмодей вас забери, не ходили по стрелкам!

– А мы и не хотим!

– А нам и не надо!

– Нас и так все устраивает!

Рад за вас. И все же надеюсь, что найдется, наконец, дурак и мечтатель. Что он возьмет в дрожащие, пропитые руки кисть и криво, косо, безобразно намалюет первую стрелку. И это станет самым прекрасным из того, что когда‑либо создавало ваше хваленое человечество.

Но мне не дождаться тебя, мой запредельный, безумный друг. Мне, не узнать будешь ли ты вознесен или проклят. Мне надо возвращаться. Возвращаться к своему предпоследнему шагу. К тому который я так и не совершил. Хотя, конечно, что мешает уточнить?

– А если мы все‑таки недовеселились? Как тогда, Слава?

– Тогда стоит признать, что мы еще недостаточно мудры для всего этого, – Мечеслав пожал плечами. – В конце концов, что‑то подобное мы признаем ежедневно.

– Значит, всего лишь обычный день?

– А разве когда‑то бывало иначе?

– Мужики, так я пойду, – робко, но настойчиво вклинился Дед Мороз.

– Да разве тебя кто‑нибудь держит?

– Понял! Спасибо! С Новым годом! – радостной скороговоркой проговорил безымянный картежник в красной шубе и стремительно покинул автомобиль.

– Мы, пожалуй, тоже пойдем, – выразил я общую мысль. – С Новым счастьем, мужчина. Удачи на дорогах.

Спустя час мы вышли на ту же самую площадь, где те же самые люди заканчивали отмечать, несомненно, тот же самый Новый год. В воздухе еще устало гремели салюты, а в глазах никак не желало успокаиваться праздничное веселье. Но, так или иначе, это был эндшпиль. И выиграть его нам было не суждено.

– Я запомню этот Новый год, Шура! – Мечеслав с наслаждением вдохнул морозный воздух. – Он вышел весьма поучительным. Тем более что я совсем протрезвел.

– Как думаешь, мы когда‑нибудь все‑таки сможем его сделать? Предпоследний шаг? Я имею в виду – по‑настоящему?

– На всякий случай я отвечу – да, – Перелесов мечтательно улыбнулся. – Быть может, потом мне это зачтется.

– Будешь висеть на доске почета!

– Не самый плохой способ, если хочется повисеть.

– А вдруг после этого шага окажется, что сделали его не мы. Кто‑то другой, похожий и страшно далекий, перешагнет через нас и отправится в долгий, восхитительный путь, а мы останемся сидеть перед тарелкой с недосоленным супом. Я хочу сказать, все мы!

– Ты спрашиваешь – справедливая ли это цена? На всякий случай, я отвечу – да.

– Этой ночью ты крайне предусмотрителен.

– В укор всем прочим ночам.

Мы простились через несколько часов, когда стало совсем холодно и сонно. Мы выпили по последней порции с большим трудом добытого рома, после чего Мечеслав хлопнул меня по плечу, сел в запредельно дорогое такси и отбыл в неизвестном направлении. Больше я его никогда не видел.

Мера. Часть 4

А спустя пару недель в моем доме, в квартире напротив, повесился одинокий сосед. Узнал я это от участкового, который зашел спросить мое мнение по этому поводу. С соседом я почти не общался, но высказал предположение, что виной всему оказались алкоголь и затянувшаяся вьюга. Участковый записал мои фантазии в мятый блокнот и попытался распрощаться.

– Могу я зайти в его квартиру?

Мой вопрос застал лейтенанта врасплох. Он смерил меня профессиональным, полным подозрения взглядом и выразительно поправил фуражку.

– А вам зачем?

Отличный вопрос, товарищ лейтенант. Лаконичный и верный, как тост в честь вашего генерала. И мне, пожалуй, придется постараться, чтобы соврать на него достаточно убедительно. А для этого лучше всего начать с правды.

– Я писатель. Ищу вдохновения.

– В лесу гулять не пробовали?

– Ценю ваш сарказм, товарищ лейтенант. Но лесные прогулки успели прискучить еще в прошлом столетии. Хочется новых ощущений. Пусть даже столь нетрадиционных. К тому же, – я сделал торжественную паузу, – дабы у вас не возникло никаких обоснованных сомнений, я готов посетить эту квартиру в вашем присутствии.

– Вы думаете, я буду тратить на это свое время? – возмутился участковый.

– Поверьте, товарищ лейтенант, – я сделал неоднозначный жест. – Ваше время я ценю еще больше вашего сарказма.

– А сильно больше?

– Вполне.

– Ну… – лейтенант снял фуражку и яростно почесал голову. – Ладно! Два часа вам хватит на вдохновение?

– Должно хватить.

– Тогда, подождите до завтра. Утром я за вами зайду.

Участковый ушел, а я принялся ждать. С каким‑то острым, недостойным нетерпением ждать исполнения моей странной, до конца пока неясной прихоти. Ждать случайного, мимолетного и, пожалуй, запоздавшего соприкосновения со смертью.

Я долго бегал от тебя. Долго делал вид, что все это меня совсем не касается. Что поступь твоя далека и беззвучна. И это ведь была даже не ложь. Просто легкая недоговоренность. Но, верно, пришло время рассказать самому себе правду. Но начнем, как водится, издалека.

Следующим утром участковый пригласил меня в жилище самоубийцы. Я щедро заплатил за билет и перешагнул опустевший порог. Лейтенант с едва заметной опаской последовал вслед за мной. На несколько секунд мы застыли в нахлынувшей тишине.

– Ну давайте, вдохновляйтесь, – участковый посмотрел на меня с откровенной жалостью. – А я пока на кухне посижу, чаю выпью, – и он помахал передо мной объемным термосом.

Я пожелал лейтенанту приятного чаепития и приступил к осмотру.

Места для вдохновения было немного. Не считая кухни, квартира состояла из двух небольших комнат. Первая, наполовину гостиная, наполовину спальня, была обклеена простыми светлыми обоями, на которых скромно разместились несколько благочестивых пейзажей.

День назад под этими пейзажами в неестественной позе лежал мертвый человек. Привязанная к люстре веревка не выдержала, но все‑таки успела сломать ему шею. Сейчас здесь не было ни веревки, ни тела. Только залитый январским солнцем диван, старая мебель по углам и потертый восточный ковер под ногами.

Вторая комната была куда более интимной и представляла собой заваленный книгами кабинет. Перед задернутым тяжелыми шторами окном стояло большое кожаное кресло, возле кресла расположился низкий столик, на котором лежала изящная трубка с длинным, изогнутым чубуком.

Я поднял трубку В ней еще оставался табак. Я представил, как мой бывший сосед решает выкурить свою последнюю трубку, но не может сдержать нервного волнения и бросает на половине.

Я взял лежавшие рядом с трубкой спички и закурил. Табак оказался очень крепким и очень вкусным. Зачем человеку отказываться от такого превосходного табака? Зачем ему прощаться с любимой трубкой и драгоценным временем, проведенным за тихим курением в окружении книг и раздумий?

Для этого человек придумает множество причин. Но будет ли хоть одна из них верна? Верна настолько, чтобы проверить ее верность на практике. Чтобы твердо пожать всегда протянутую руку смерти.

Я раздвинул шторы и опустился в кресло. Взгляду открылись заснеженные крыши соседних домов и белые шапки высоких деревьев. Скромная, банальная, ничем не примечательная картинка, которая никак не могла швырнуть в бездну последней гибельной страсти.

Но, быть может, ты любил? А она, разумеется, со смехом тебя отвергала! И ты вбил в свою плешивую голову, что другие такого красавца, как ты, недостойны. Что она была предназначена тебе небом, но земля, как обычно, все испортила. Так пусть земля будет посрамлена, а небо, так или иначе, довольно.

И пусть она страдает! Пусть каждый день сходит с ума, зная, что ты сделал и во имя чего ты это сделал. Пусть заплачет, пусть скорбит. И этой скорбью, ты будешь, хоть и запоздало, но отомщен.

Ты, конечно, хотел, чтобы все сложилось иначе. Чтобы свадьба, танцы и ее счастливое лицо. Чтобы улыбки, дети и морские прогулки. Ты придумал себе такой прекрасный мир, что отказаться от него уже не смог. И пошел искать этот мир в ином месте.

А может, ты проиграл много денег? Или занял? А отдать не смог! И вместо того, чтобы мучиться тревогами и сомнениями, вместо бессонных ночей и обжигающего стыда предпочел выход простой и гордый. Выход чести, как ты это назвал! Название стоит признать отличное, но вот итог все же неутешителен.

Но ты готов и на такой, ведь иного никто не подсказал, а самому придумать так ничего и не удалось. Вчера не удалось, сегодня не удалось. А завтра? Почему ты решил, что завтра тоже не удастся? Ну, спорить не буду, видимо, были причины.

Или ты окончательно устал? Устал быть один. Устал от разочарований и поражений. Устал каждый день сражаться с непобедимым миром, а по ночам стонать от жестоких ран. И вот ты решил, что твоя усталость – это отличный повод для того, чтобы закончить наконец эту давно проигранную кампанию.

Или ты просто перестал понимать, ради чего эта кампания ведется? Перестал видеть цель и смысл, если вообще когда‑нибудь их видел. Тебе надоело слоняться по пустым комнатам и всматриваться в пустые лица. Надоело созерцать бездонную пустоту своей жизни.

Тебе не хватило удачи понять, что это просто из‑за недостатка фантазии. Не хватило везения придумать себе сюжет и второстепенных героев. А еще второй сюжет. Запасной, если первый по неопытности окончится слишком быстро.

А может быть, что‑то еще, о чем я самонадеянно позабыл. О чем ты своевременно вспомнил. И если бы тебя спросили, то в ста случаях из ста ты доказал бы свою правоту. Как будто нам с тобой нужны эти доказательства? Как будто я смог бы тебя переубедить? Как будто я попытался бы это сделать?

Трубка погасла. Я вытряхнул пепел в стеклянную пепельницу и аккуратно положил трубку на стол. Чистить ее мне не хотелось. Пусть себе лежит, пока ее не подхватит какой‑нибудь дальний безымянный родственник.

Для человека смерть – итог. Для социума – возможность для нового начала. На твое место обязательно встанет другой. И уже он будет решать, что делать с твоим наследием. Курить ли твою трубку? Развивать ли твои идеи? Считать ли тебя за человека? Или сжечь, растереть и развеять!

Социуму плевать на твою смерть. Иногда он даже рад ей. Ведь ты наверняка успел ему надоесть и наскучить. Так что не пытайся найти у него понимания. Не пытайся разжалобить и выпросить лишний день. Он никогда не встанет на твою сторону. И это не хорошо и не плохо. Просто по‑другому он не умеет и уметь не собирается.

Так что хочешь жить – живи! Своим умом, своей душой, своей волей. Не хочешь – назови себя дураком. Не поможет, значит, ты и правда дурак, и пусть с тобой разбираются серафимы!

В этот возвышенный момент в квартире раздался новый, звонкий голос.

– Эй! А вы что здесь делаете?!

– Полиция! Ведется расследование!

– Какое расследование? Вы теперь самоубийства расследуете?

– Ведется следствие, – гнул свое участковый. – А сами вы кто? Откуда у вас ключи? Попрошу документы.

– Я знакомая Олега!

– Добрый вечер! – я вышел с комнаты. – Соболезную вашей утрате.

– Спасибо! – машинально ответила не лишенная красоты женщина с каштановыми волосами и скорбно опущенными уголками губ. – Вы тоже из полиции?

– Да, – кивнул я, понадеявшись, что удостоверение она просить не станет.

Лейтенант бросил на меня недобрый взгляд, но промолчал.

– И что же вы нарасследовали?

– Пока, к сожалению, ничего. Самоубийство без явных мотивов. Быть может, вы прольете какой‑то свет?

– Не знаю, – женщина сокрушенно опустила голову. – Он никогда не выглядел несчастным. Мне казалось, что ему даже нравятся независимость и загадочность, которыми он себя окружал.

– Вы были близки? И позвольте узнать ваше имя?

– Елена, – она прошла на кухню, снисходительно скользнув взглядом по термосу. – Просто дружили. Никакой романтики. Но общались довольно часто, разговаривали о разном.

– Быть может, это его и тяготило? Отсутствие романтики?

– Нет, что вы, – Елена грустно улыбнулась. – У него были женщины. Он даже одно время хотел жениться.

Елена сняла куртку и села на стул. Лицо ее было печально, но глаза оставались сухими. Видимо, все, что хотела, она уже выплакала.

– Ему все время чего‑то не хватало, – сказала она. – Он всегда старался быть лучше, но оставался тем, кем был. У него всегда немного не получалось добраться до заветного приза.

– И ему это надоело.

– Не знаю, – Елена покачала головой. – Я считала, что он это даже любил. Несмотря на неудачи. Да и зачем ему было сдаваться?

– Это нам и предстоит выяснить, – я принял серьезный вид. – Не правда ли, товарищ лейтенант?

– Да, – неуверенно ответил участковый и неожиданно предложил. – Не хотите чаю?

– Охотно, – не стал отказываться я. – Елена?

– А можно коньяка? – устало сказала она. – В буфете должен стоять.

Лейтенант достал коньяк и с чувством на него посмотрел.

– Жаль, не удастся составить вам компанию, – участковый подмигнул мне с жестокой улыбкой. – Мы на службе!

– Действительно, жаль, – я налил себе чаю. – Но вы не стесняйтесь. Может, так будет проще вспомнить что‑нибудь важное.

– Да что важное? – удивилась Елена. – Да и какая теперь разница?

– Для него никакой, – согласился я. – А для нас, я имею в виду – для так или иначе живых, разница весьма существенная.

– Правда? – на этот раз удивился уже участковый.

– Ну, разумеется! Ведь наша задача не только расследовать и карать, но и предотвращать. И я считаю, что эта последняя задача наиболее важна.

– И я так считаю, – заметил лейтенант. – Как говорится, предотвращать, предотвращать и еще раз предотвращать.

– Наверное, вы правы, – женщина сделала маленький глоток коньяка. – Но все же я вряд ли смогу помочь. Никаких идей, если честно.

– Может, долги? – подсказал я.

– Насколько я знаю, не было у него долгов. В карты не играл, в авантюры не пускался. Жил скромно, но и нужды ни в чем не испытывал.

– И все же он умер.

– Да, умер.

– А может, – лейтенант неожиданно оторвался от чая, – у него ничего не осталось? Знаете, как бывает, вроде все есть, а на самом деле – совсем ничего и нет. Нечего такого, чтобы держало и не отпускало. Вот он и… – участковый пожал плечами и снова уткнулся в чай.

– Боюсь, что не совсем вас понимаю, – вздохнула Елена.

– Мой коллега хочет сказать, – вмешался я, – что у вашего друга не осталось, ради чего встречать рассвет. Не осталось радости жизни.

– Глупости какие‑то говорите, – женщина нахмурилась. – Да разве много человеку нужно для радости?

– А разве мало?

– Конечно, мало! Меньше, чем мало! Солнца луч, ветер в спину. Поцелуй, сигарета, гол в чужие ворота.

– Вы оптимист, Елена!

– Еще скажите, что это плохо!

– Это прекрасно, вот только надо помнить, что есть и другой взгляд на нашу волнительную действительность.

– И зачем же про это помнить?

– Ну как же? – я укоризненно покачал головой. – Я же только что говорил. Чтобы предотвращать.

– Всего не предотвратишь, – горько улыбнулась Елена.

– А речь не обо всем. Речь о частностях, – я сделал глоток крепкого, невкусного чая. – О частностях, которые для нас гораздо важнее судеб мироздания.

– Наверное, вы правы, – женщина рассеяно посмотрела в окно. – Вот только совсем не хочется в этом копаться.

Ну, здесь‑то ты, конечно, права. Копаться в этом не хочется совершенно и абсолютно. От смерти принято отгораживаться и не замечать. До последнего откладывать этот неприятный, невозможный разговор. До последнего верить в вечное, безоблачное лето.

Но, как пелось в одной хорошей песне, – не бойтесь конца, но не ждите другого расклада[1]. Другого расклада действительно не будет. Все закончится и закончится относительно скоро. Так стоит ли забывать об этом? И даже конкретней. Стоит ли забывать об этом мне?

А если нет, то что это изменит? Ничего это не изменит. Социум останется все тем же. Не бессмертным, но гораздо более долговечным, чем я. И он все так же насмешливо станет наблюдать за тем, как я смешно барахтаюсь в его безжалостном омуте. Ну да не обо мне сейчас речь!

– Понимаю вас, – я подлил коньяку в опустевший бокал. – Но и вы нас поймите. Дело это чрезвычайно важное.

– Раскрываемость падает. Начальство лютует, – зачем‑то добавил участковый.

– У него дневник был, – вдруг сказала Елена. – Может быть, там найдутся какие‑то ответы?

Следующий час прошел в поисках заветного дневника. Даже участковый бросил пить свой чай и присоединился к квартирным раскопкам. Причем взялся за дело с необычайным усердием, так что я ничуть не удивился, когда именно он нашел пухлую тетрадь в кожаном переплете.

– Отлично, мистер Пинкертон, – похвалил я его и раскрыл тетрадь.

На первых страницах оказались стихи. Плохие, но трогательные. После них пошла жиденькая философия на пошлую тему добра и зла. На тот момент добро, как ни странно, имело некоторый перевес. Пара десятков страниц была выделена на женщин. Эту информацию Елена попросила читать про себя.

Потом внезапно выяснилось, что покойный был убежденным, хотя и пассивным монархистом, а также всерьез помышлял о переходе в буддизм. Снова стихи, ничуть не уступающие во вторичности ранее прочитанным. И неожиданно удачный карандашный автопортрет. С трубкой и задумчивым взором.

Мне пришлось листать до самого конца, прежде чем глаза зацепились за неровные, старательно выписанные буквы.

«Я всегда хотел спуститься в глубины жизни. Я пытался стать поэтом, философом, эрудитом. Я знаю, что у меня не слишком получалось. Я не жалею. Я все же многое понял. Или думаю, что понял. Но это не важно. Это одно и то же. Ведь это только для меня.

Я понял, что никогда не найду той высоты, из‑за которой не могу спать по ночам. И еще понял, что всегда буду из‑за этого страдать. Страдать скромно и едва заметно, но всегда. И все, что я буду желать, так это избавление от своих страданий.

Но, чтобы что‑то получить, надо что‑то отдать. А как быть, если отдать мне нечего? Придется отдать себя. Ужасные слова, ужасные мысли. Но за ужасом скрывается свет.

Но почему сейчас? К чему эта спешка? К тому, что завтра, возможно, будет уже поздно. Завтра я вполне могу передумать и отступить. А лет через тридцать, когда придет наконец мой срок, то я про это уже и не вспомню.

Мне очень страшно, но мой страх – смешная плата за мой восторг. Возможно, впервые в жизни я счастлив. Я ухожу навстречу роковому, бескрайнему приключению. И единственное, о чем прошу, – пускай там курят трубки!»

Вот так. Он уходил не от невзгод. Уходил не от страданий. Уходил не от. Он уходил за. Уходил за великим. Уходил за недостижимым. За прекрасной мечтой, за причудливой верой, за фантастической историей.

С одной стороны, – дурак. Что там может быть великого? Что может быть прекрасного? Но, с другой… не велик ли он сам, раз готов жертвовать самой жизнью ради шанса обрести то, что неизмеримо выше жизни?

Ведь того, кто пожертвует собой ради других, с удовольствием назовут героем. А того, кто пожертвует собой, ради себя самого? Как называть его? Сумасшедший? Больной? Ущербный? Так много эпитетов – и все про одно. Так много мрачных слов, и не единой улыбки.

Я передал тетрадь Елене. Она долго, вдумчиво перечитывала короткие строки. А потом заплакала. Тихо и удивленно. Лейтенант читал еще дольше. Он поднял глаза от тетради и непонимающе посмотрел на меня.

– Вот это и есть вдохновение, – ответил я на его взгляд.

– Нашел, значит? – недружелюбно спросил участковый.

– Пожалуй.

– Тогда пошли уже.

Я кивнул, и мы синхронно направились к выходу.

– Подождите! – Елена смахнула слезы и через силу улыбнулась. – Давайте выпьем за Олега. Не убежит ваша служба.

Я разлил коньяк по бокалам. Мы молча выпили за человека, который умер, потому что хотел схватить жизнь за горло и вскарабкаться ей на голову. И теперь уже никто не узнает, сбылась ли его безумная мечта.

Этим же вечером я сидел дома и медленно писал среднестатистический роман. Тот самый, который преждевременно начал в прошлом году. Пускай теперь там другие герои, другой сюжет и совсем иная идея. Роман тот же самый. Среднестатистический.

Его будет легко читать и незачем перечитывать. Легко любить и совершенно не жалко позабыть. Или даже потерять в дождливой городской суете. Обернуться, не найти и открыть новый. В яркой, но безобидной обложке. В общем, идеальный роман! Разве не именно такой каждый из нас мечтает написать?

Хотя вначале он, конечно, иной. Ловкий, остроумный, самобытный. С неповторимой идеей, непревзойденным сюжетом, изысканным слогом. Но проходит немного времени, и он как‑то незаметно становится среднестатистическим. И упорно делает вид, что так оно и должно быть. И никто, никогда не станет с ним спорить.

Ну а тем временем мой добрый друг Евгений перешагнул страницу и теперь очень жалел, что не захватил с собой шпагу. Со шпагой было бы куда проще разбираться с нахлынувшими заботами. А забот к тому времени стало уже целых три. Трое. Трое крепких, самоуверенных забот. Была бы шпага, а также начальные навыки фехтования, и вопрос бы решился буквально за пару секунд. Изящный выпад, эффектная восьмерка, и вот заботы в страхе убегают, уволакивая с собой раненого наглеца.

Но шпаги не было. А даже если бы и была, то лучше оставить ее в ножнах. Это значительно повышало шансы на выживание. Причем до целых двух процентов.

И вроде бы ничего не стоило сорваться в стремительный бег, храбро перепрыгивая через препятствия и дерзко проносясь мимо сигналящих машин. А спустя полчаса расслабленно жмуриться на солнце, неспешно допивая бутылку холодного, успокаивающего пива. Но этот блестящий план не давало воплотить в жизнь одно досадное обстоятельство.

Позади Евгения стояла женщина. Довольно красивая, надо сказать. Но вместе с тем и совершенно незнакомая. Абсолютно незнакомая женщина, за честь которой он по глупости решил вступиться.

Меж тем заботы продолжали свое вальяжное наступление, не торопясь обозначить предрешенный финал. Надо было срочно что‑то делать, но Евгений крайне слабо представлял себе, что именно. И, наверное, поэтому в его карих глазах проступало все больше вселенской печали.

– В сторону! – девушка неожиданно сильно хлопнула его по плечу и выдвинулась вперед.

Евгений удивленно взглянул на нее и тут же непроизвольно шагнул назад. В руке девушка небрежно держала гранату. Базовых знаний, почерпнутых на военной кафедре, Евгению хватило для того, чтобы понять, – граната настоящая. И это обстоятельство ничуть не убавило количество печали в его глазах.

– У вас пять секунд! – громко и уверенно сказала девушка подступающим заботам. – Пять секунд на то, чтобы решить – жить вам или умереть! Потом буду решать я!

Евгений отстраненно подумал, зачем кому‑то столько времени для принятия такого очевидного решения?

А ведь у меня времени было гораздо больше. Решения не столь очевидны? Ну как же? Это только на первый, чрезмерно стремительный взор. Глубже! Глубже надо смотреть, тогда все сразу становится предельно понятно.

Но ведь, чем глубже, тем темнее? Да, но почему меня должна пугать темнота? Ведь все пройдет, и тьма сменится светом, а свет – тьмой. Так неужели я останусь, как дурак, стоять на перекрестке?

Мне уже нельзя здесь стоять. Я уже всем давно надоел. Уже слишком примелькался, чтобы делать вид, что я здесь проездом. Нет, правда! Мне пора идти. И путь, как ни печально, очевиден.

Ну да ладно! У вас‑то как дела?

– Женя, передай соль!

– Пожалуйста.

Маргарита с аппетитом ела оленину с печеным картофелем, изредка отрываясь для того, чтобы послать Евгению многозначительный взгляд.

За месяц бурных встреч Евгений так и не смог понять смысла этого взгляда. В нем не было ни грамма романтики, загадочности или интриги. Нет, это был просто очень суровый многозначительный взгляд, под действием которого Евгений ощущал почти физический дискомфорт. Но другого многозначительного взгляда в арсенале Маргариты, к сожалению, не было.

– Женя, почему ты ничего не ешь?

– Рита, я стараюсь!

– Плохо стараешься!

– Ну я же человек, а не автомат по пожиранию рыбы лососевых пород!

– Тогда в следующий раз заказывай ягненка.

Евгений незаметно, но тяжело вздохнул. Совсем не так он представлял себе этот ужин. Да и предыдущие три он представлял совершенно иначе. Хотя, чего он, собственно, ждал, впуская в свою жизнь девушку с гранатой?

Возможно, того, что граната в итоге окажется лишь острой метафорой? Лишь странным предлогом для прекрасного чувства? Но граната оказалась самой настоящей и далеко не единственной. Граната осталась лежать прямо между ними, и Евгений каждое утро думал, что уж сегодня она точно взорвется.

И, когда она взорвется, он сможет собрать то, что от него осталось, и с достоинством уползти в пламенеющий закат. Но день проходил, граната не взрывалась, и он оставался рядом с Маргаритой.

Вы спросите, почему он не уходил? Потому что он не хотел уходить, он хотел, чтобы граната взорвалась!

– В чем дело, Женя?

Евгений на миг задумался, печально улыбнулся и покачал головой.

– Нет, все в порядке.

Все в порядке? У меня‑то все в порядке? А не поздновато ли для таких наивных вопросов? Не стоит ли закончить с вопросами и признать, что ответы ничего не дали? Признать, что пора помолчать и попрощаться?

Не хочешь прощаться? Но почему? Что такого мне предстоит потерять, ради чего я готов день за ночью терпеть и проклинать свое терпение? Где кончается его мера? И во что она будет одета? Ах, она не будет одета! Она устала от прелюдий и предрассудков! Что ж, тем более мне бы хотелось взглянуть!

Мне бы хотелось до конца быть уверенным в безвозвратном. В безнадежном. В беспощадном. Мне бы очень хотелось в этот раз сделать все правильно. Один только раз. Последний, разумеется.

А Евгения между тем также одолевали сомнения. От выбора, который, несмотря ни на что, он готовился сделать, зависела вся его жизнь и, вполне возможно, посмертие. Это был выбор обручального кольца, и он продолжался уже второй час.

Усталая продавщица показывала придирчивому клиенту семнадцатое по счету кольцо, давно прекратив расхваливать свой довольно однотипный продукт. После двух часов она не слишком надеялась на успех, но стоически решила держаться до закрытия магазина. Все‑таки она была доброй девушкой, а до закрытия оставалось всего полчаса.

– Красивое… – в семнадцатый раз протянул Евгений, медленно крутя кольцо в подрагивающих пальцах.

– Ей очень понравится, – в семнадцатый раз повторила продавщица, без стеснения разглядывая минутную стрелку настенных часов.

– Вы думаете? – Евгений ни на одну букву не отступал от привычного русла беседы.

А вот продавщица в этот раз дала сбой и вместо дежурных заверений несколько раз кивнула белокурой головой. И только после того как Евгений удивленно поднял голову, она более основательно подтвердила свой оптимистичный тезис.

– Даже не знаю, – неуверенно улыбнулся Евгений. – Ей ведь придется носить его всю жизнь.

– Долгую, счастливую жизнь!

– Да, наверное, вы правы, – Евгений сжал кольцо в руке. – Но давайте еще посмотрим вон то, с изумрудом.

Магазин закрылся на двадцать минут позже положенного времени, но продавщица все равно была очень довольна. В последний момент Евгений все же выбрал кольцо и избавил девушку от тревожного ожидания своего возвращения.

А Евгений пришел домой, спрятался в ванной и вновь стал пристально разглядывать полоску белого золота, украшенную синим сапфиром, с таким трудом отобранную в ювелирных дебрях.

Ему оставалось принять еще одно решение. И в этот раз вариантов было всего два, но легче от этого не становилось. От этого становилось даже тяжелее, так как от первого надо было сразу переходить ко второму, минуя третий, четвертый и десять тысяч пятнадцатый варианты.

– Ты выйдешь за меня? – прошептал Евгений в зеркало.

Зеркало промолчало. Евгений нервно пошевелил губами.

– Ты выйдешь за меня? – повторил он.

И снова зеркало промолчало. Евгений раздосадованно помотал головой и укоризненно посмотрел на зеркало.

– Отвечай! – тихо, но твердо сказал он. – Отвечай сейчас же.

Но ответ пришел совсем с другой стороны.

– Женя, ты там долго еще? – раздался требовательный голос Маргариты.

– Уже выхожу, Рита, – бодрым, фальшивым голосом отозвался Евгений. – Уже выхожу.

Да что ж ты такой неуверенный? Вот посмотри на меня! Посмотри, как я решителен и смел. Посмотри, как я улыбаюсь, потому что наконец перестал сомневаться. Перестал тревожиться и озираться.

Ты все‑таки еще раз спросишь почему? Так и быть, я еще раз отвечу.

Я улыбаюсь, ведь я узнал, в чем истинная мера этой жизни. Я узнал, в чем ее гармония и как эта гармония велика. И заплатил я за это знание наисмешнейшую цену. И пока никто не опомнился и не запросил другой, соразмерной, пора заступать на последний бал.

Ведь, в чем будет высшая человеческая мера? Конечно, в гармонии. А где мне искать хоть что‑то похожее на гармонию? Только в одном, – в завершенности. Ну и в чем же тогда истинная гармония жизни? Как ни печально, но только в смерти.

Здравствуй, смерть! Ты моя крайняя возможность свести в увечную ничью этот жестокий спор с непобедимым социумом. Ты одна готова протянуть мне руку. Готова спасти от скорбной, позорной участи. Вырвать из жадных, чудовищных лап. И накрепко сжать в своих.

Пойми, Женя, для человека смерть – это трагедия. Величайшая трагедия. Но для бога смерть – это гармония. И если во мне осталось хоть что‑то от того, кем я когда‑то был, я должен эту гармонию принять.

И плевать, что мне не нравятся ее цвет и метод. Плевать, насколько она больна и уродлива. Я знаю, что не отступлю и не пожалею. Не передумаю и не отвернусь. Ни на секунду не опущу головы. Да хотя бы ради того, чтобы убедиться, что я так и не стал человеком.

Для меня смерть – не ужас, не кара, не проклятие. Просто еще одна мера. Мера необратимая и оттого совершенная. Любить ее немыслимо, стремиться к ней невозможно. Но вот принять ее неспешную поступь будет мудро. И вряд ли кому‑то повредит немного мудрости.

Как у тебя с мудростью, Женя? Ну что же ты стоишь и еле дышишь?

А Женя, и правда, стоял и с тоской наблюдал, как забивают очередной гол в любимые ворота. Забивает любимая команда Маргариты. Причем забивает очень красиво и в третий раз подряд. Досматривать матч не было никакого желания, но Евгений через силу смотрел на экран телевизора, тихо шепча емкие, идеально подходящие к случаю слова.

– Женя, ну пойдем! И так уже все ясно!

– Не ясно! – в очередной раз упрямо твердил Евгений. – Пока не прозвучал свисток, игра продолжается, – торжественно добавил он.

– Да где она продолжается? – Маргарита всплеснула руками. – Они же еле бегают. Мыслями все уже давно в раздевалке!

Евгений мрачно молчал. «Ну забейте, ну что вам стоит, ну хоть один, – яростно думал он, наблюдая за вялыми фигурами в коротких шортах. – Хоть не всухую! Вам же деньги за это платят!»

Но отчаянные мольбы его ничуть не трогали уставших и покорившихся судьбе футболистов. Они продолжали все так же неохотно играть в короткий пас на своей половине поля. На несколько секунд показали главного тренера. У него было лицо человека, который давно отрекся от всего мирского.

Третье поражение в последних четырех матчах. «И почему же я за них до сих пор болею, – мрачно размышлял Евгений. – Ни славного прошлого, ни светлого будущего. Сплошное, неприкрытое разочарование». А между тем любимая команда Маргариты уверенно боролась за победу в чемпионате. Демонстрируя при этом вдохновенную и эффектную игру.

Как было бы здорово вместе болеть за одну команду, невольно улыбнулся Евгений. Вместе радоваться победам. Вместе переживать поражения. Хором ругать судью и одновременно кричать прекрасное слово «Гол!». А потом долго и страстно целоваться.

Но Евгений не мог бросить своих. Не мог предать этих ленивых, неблагодарных чертей и перейти в стан их удачливых соперников. Хотел, неприлично часто хотел это сделать, но не мог. И втайне этим очень гордился. И мечтал о том дне, когда ему воздастся за верность.

– Все, пошли, – снова позвала Маргарита. – Закончилось!

– Еще дополнительное время!

– Женя, я не буду тебя больше ждать!

– Почему? – вдруг спросил Евгений.

– Что почему?

– Почему ты не можешь подождать меня пару минут? Дождаться, когда в очередной раз умрет моя надежда! Зачем хоронить ее раньше времени?

– Женя, успокойся, – строго сказала Маргарита. – Если для тебя это так важно, то можешь досмотреть.

Евгений промолчал и с горькой обидой смотрел, как в дополнительное время его команде забили еще один гол. И пока на экране мелькали веселые, ненавистные лица, прозвучал финальный свисток. Евгений тяжело вздохнул.

– Все, доволен? – Маргарита снисходительно улыбнулась. – Теперь идем?

Но Евгений был совсем не доволен. Из глубины подрагивающей души поднималась непривычная злость. Испуганный этим острым, жалящим чувством, он попытался загнать ее обратно, в сумрачную бездну, но злость легко вывернулась из неловкого захвата и поднялась еще выше.

– Женя?!

– Сейчас!

Сейчас он справится, перетерпит, пересилит, и все снова будет как раньше. Все будет так, как должно быть. Новый прекрасный, тоскливый рассвет. Очередной волшебный, угрюмый закат. И все нормально, и он крепко держит Маргариту за теплую руку. Ведь он, безусловно, наверное, ее любит. А она абсолютно точно, скорее всего, любит его.

Жаль только, что болеть они все же будут за разные команды, видеть разные сны и охотиться за разными мечтами. Сегодня, завтра и год назад. Две до удивления разные жизни зачем‑то идут по одной разбитой дороге. Зачем‑то упоенно мешают друг другу идти.

– Женя, ну что ты застыл? Как ребенок! Последний раз тебе говорю!

Глаза Маргариты гневно сверкнули, но в этот момент Евгений кротко улыбнулся и выдернул наконец проклятую чеку. Через мгновение граната взорвалась.

Но ведь и это еще не конец. Ведь что‑то там обязательно будет дальше. Будет много разочарований и полновесный слиток счастья. Будет восхитительный, бесцельный бег по идеально вычерченному кругу. Будет гроза, и пучок серебряных молний ударит прямо по мягкотелым мечтам.

Будет война, а после войны придет усталость. Будет надежда, которая укроет теплым плащом. Будут грехи, за которые не придется платить. Будет любовь, за которую платить придется втройне. Будет ночь, и ночью будут сниться угрюмые кошмары и грезы о малиновом солнце.

Будут прогулки в заброшенном саду дуэли в темных переулках, пожары в юных сердцах немолодых героев. Будут свобода из четырех углов и темница бездонной глубины. Будет дождь, который смоет прошлогодние слезы и вчерашний смех, освобождая место для новых.

Будут осколки красоты и залежи несовершенства. Будет честная борьба за лживые идеалы. Будут погоня за мелкой судьбой и игра в прятки с великим призванием. Будет бесконечная лестница, по которой так легко взбежать и на которой так страшно оступиться. Будет предел, за который совсем не хочется заглядывать. Будет заря, и для кого‑то она станет последней.

Сколь многое еще будет. Будет и пройдет. Пройдет мимо меня.

Ведь я умирал. Я легко и бесславно уходил из этого тесного мира. Скоро он останется совсем один. Глупый, странный, удивленный. Добрый, злой, очарованный. Верящий всем подряд и забывающий поверить себе самому. В черном плаще, при золотой шпаге, с дымкой в глазах.

Сашка Волковский. Человек.

[1] А. Н. Башлачев. «На жизнь поэтов».