Стать богом

Пролог + глава 1

Мордрак ударил первым. Я встретил его кулак раскрытой ладонью, и от столкновения по белому камню побежали трещины. Ударная волна качнула колонны, а меня отбросило на несколько метров. Я развернулся в воздухе, коснулся ногами стены и оттолкнулся обратно, но вместо ответного удара лишь толкнул бога войны в грудь. Его броня хрустнула, и Мордрак отступил на несколько шагов.

— Я всё ещё надеюсь, что вы меня выслушаете, — сказал я, стряхивая с пальцев каменную крошку.

Мордрак медленно выпрямился и вытер кровь с уголка рта. Разбитая перчатка жалобно хрустнула, когда он сжал кулак.

— Мы тебя слушаем, Ларион. Именно поэтому ты всё ещё стоишь на ногах.

— Тогда, может быть, стоит попробовать поговорить, а не ломать друг другу кости?

— Ты же знаешь, что это не поможет.

Сбоку ударил поток воды. Таласса не собиралась ждать, пока мы закончим разговор. Я отвёл волну в сторону, и она обрушилась на колонну, покрыв белый камень брызгами. Почти одновременно под ногами поднялись корни Сильвана. Я окружил себя воздушным вихрем и отбросил растения, но сверху уже опускалась каменная глыба Орра. Вместо того чтобы разбивать её, я изменил направление падения, позволив глыбе с грохотом пробить пол в стороне.

— Ты прекрасно знаешь, чего мы боимся, — произнесла Таласса, опуская руку. Вода вокруг её пальцев собралась в тонкие струи. — Дело не в твоей силе. Мы боимся того, что ты собираешься с ней сделать.

— Тогда вы плохо меня знаете.

Из темноты донёсся короткий смешок Никты. Свет в зале погас, и я почувствовал движение Тенебры прежде, чем её клинок прошёл там, где мгновение назад находилась моя шея. Я успел отвести удар, но не стал отвечать атакой. Вместо этого направил в сторону богини порыв воздуха, заставив её отступить.

— Мы знаем тебя лучше, чем ты думаешь, — отозвалась Никта. Тьма вокруг неё колыхнулась, скрывая очертания фигуры. — И именно поэтому не можем позволить тебе пройти.

— Вы видите то же, что и я, — сказал я, поворачиваясь к голосу. — Монстры появляются всё чаще, новые разломы возникают там, где их никогда не было, растения меняются под Алым солнцем. Равновесие отвечает на каждое отклонение так, будто проблема не в нём самом, а в окружающем мире.

Мордрак выдернул руку из расколотой колонны и посмотрел на меня. На этот раз он не бросился вперёд.

— Мы видим отклонения. И знаем, что подобное случалось раньше. Это и есть Равновесие. Оно всегда восстанавливается.

— Раньше отдельные отклонения исчезали сами. Система компенсировала их, и спустя время всё возвращалось в норму. Теперь же одно отклонение порождает следующее, а ответ Равновесия только усугубляет положение.

Аркана всё это время внимательно следила за мной. Её пальцы замерли, а взгляд стал отстранённым, словно она перебирала в памяти собственные наблюдения. Даже Таласса перестала атаковать, хотя вода по-прежнему кружила вокруг её рук.

— Ты утверждаешь, что Равновесие ошибается? — спросила Аркана.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Я утверждаю, что оно сломано. Равновесие конфликтует с Системой, как бы это парадоксально ни звучало.

В зале на несколько мгновений стало тише. Орр опустил руку, и каменная плита, которую он собирался поднять, осталась на месте. Мордрак провёл ладонью по повреждённой броне и тяжело выдохнул.

— Допустим, ты прав, — произнёс он. — Что тогда?

— Я найду источник сбоя и исправлю его.

— А если ошибся именно ты? — Мордрак сделал шаг ко мне. — Что будет, если твоё исправление окажется хуже самой ошибки?

— Тогда ничего не изменится. Мир останется таким, каким был.

— Ты говоришь так, будто уверен, что последствия можно будет просто отменить, — вмешалась Таласса. Она медленно опустила руки, и вода стекла на пол. — Но мы не знаем, что произойдёт, если ты вмешаешься в основу Системы.

— Именно поэтому я и хочу разобраться, прежде чем станет слишком поздно.

— А если разбираться уже некогда? — спросила Никта. Её силуэт постепенно проступил из темноты. — Ты сам говоришь, что отклонения множатся. Но не можешь знать, что случится после вмешательства.

— Я могу оценить последствия бездействия.

— И какие же? — Аркана скрестила руки на груди.

Я поднял ладонь, и над ней возникло несколько светящихся точек. Они соединились тонкими линиями, образовав схему, которую я мысленно выстраивал уже не одну сотню лет.

— Я сопоставил тысячи случаев появления мутировавших существ, изучил зоны разломов, солнечную активность и изменения Равновесия. Раньше система отклонений была способна возвращаться к устойчивому состоянию. Теперь она всё чаще запускает цепную реакцию. Через два года мутанты из разломов начнут представлять серьёзную угрозу даже для Багровых. Ещё примерно через два года появятся твари, против которых даже Аэрхонты будут вынуждены сражаться ради собственного выживания. А примерно через десять лет мы подойдём к границе, после которой исправление накопившихся ошибок может стать невозможным.

Светящиеся точки погасли. Я опустил руку и посмотрел на каждого из присутствующих.

— Если мы ничего не сделаем, планета Зарион погибнет.

— А если сделаем? — тихо спросила Тенебра.

Она стояла чуть в стороне от остальных. Её клинок был опущен, но рука по-прежнему лежала на рукояти.

— Тогда у нас появится шанс.

— Шанс, — повторила богиня. — Ты предлагаешь поставить на него всё.

— Я предлагаю не ждать, пока всё погибнет само.

— А ты уверен, что после исправления Система оставит нас в живых? — спросил Мордрак.

Я нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Бог войны посмотрел на остальных, словно ожидая, что кто-нибудь решится продолжить вместо него. Но никто не заговорил, и он снова повернулся ко мне.

— Мы не знаем, что произойдёт, если ты доберёшься до источника и изменишь его работу. Возможно, Система попытается восстановить Равновесие так, как сочтёт нужным. Возможно, сочтёт нас частью ошибки. А может, само исправление окажется настолько разрушительным, что Зарион не переживёт его.

— Вы не знаете этого наверняка.

— Не знаем, — согласилась Аркана. Она медленно провела пальцами по воздуху, и рядом с ней на мгновение возникла тонкая мерцающая сеть. — Но и ты не знаешь, что именно придётся изменить. Мы говорим о механизме, от которого зависит существование целого мира. Если он разрушится во время твоего вмешательства, погибнуть можем не только мы. Может погибнуть сама планета.

Я посмотрел на неё, затем на остальных. Теперь многое становилось понятнее.

— Значит, вы готовы смотреть, как Зарион медленно умирает, лишь бы не рисковать собой?

Таласса резко вскинула голову. Вода у её ног взметнулась и ударила в стену, оставив на камне глубокую вмятину.

— Не смей говорить так, будто нам безразличен этот мир! Мы прожили здесь сотни тысяч лет. Мы видели, как возникали города, как рождались и исчезали народы. Мы теряли тех, кого любили, и хоронили тех, кого не смогли спасти. Думаешь, мы хотим гибели Зариона?

— Тогда помогите мне.

— Мы не можем, — ответила она уже тише. — Не зная, чем всё закончится.

Я покачал головой. Мне казалось, что мы ходим по кругу, но теперь я хотя бы понимал настоящую причину их сопротивления. Они боялись не моего намерения и даже не самой ошибки. Они боялись, что исправление Системы может оказаться последним действием, которое они совершат в этом мире.

— Через десять лет у вас может не остаться выбора, — сказал я. — И тогда уже будет неважно, насколько опасным окажется вмешательство.

Орр провёл ладонью по глубокой борозде, оставленной на полу недавней атакой.

— Ты всегда так говоришь. Сначала решаешь, что знаешь единственный выход, а потом требуешь, чтобы остальные пошли за тобой.

— Потому что иногда другого выхода действительно нет.

— А иногда ты просто не хочешь его искать, — буркнул он.

Я едва заметно усмехнулся.

— За сто тысяч лет ты так и не научился спорить со мной без камней?

Орр фыркнул, но отвечать не стал. На мгновение мне даже показалось, что разговор всё-таки может привести нас к чему-то полезному. Однако Мордрак уже двигался вперёд, а остальные постепенно занимали позиции, перекрывая проходы.

— Вы всё-таки не пропустите меня? — спросил я.

Мордрак остановился в нескольких шагах. Его лицо оставалось спокойным, но кулаки снова были сжаты.

— Нет.

— Даже понимая, что я могу быть прав?

— Особенно понимая это, — ответил он. — Если ты ошибёшься, мы потеряем всё. Если ты окажешься прав, но твоё вмешательство уничтожит Систему вместе с Зарионом, результат будет тем же.

— Вы правда думаете, что я хочу разрушить этот мир?

Мордрак не ответил сразу. Он посмотрел на меня так, словно за долгие годы впервые не знал, что сказать.

— Нет, Ларион. Именно поэтому нам страшнее всего.

Он рванул вперёд.

Я встретил его удар и отвёл в сторону, но в ту же секунду Таласса накрыла меня водяным потоком. Я изменил его направление, заставив волну ударить в каменную преграду Орра. Сильван поднял корни, перекрывая путь, и мне пришлось ослабить их коротким выбросом жара. Этого хватило, чтобы проскользнуть между ними, но Никта уже погасила остатки света.

Семеро действовали слаженно. Они знали мои привычки не хуже, чем я знал их, и каждый раз перекрывали именно тот путь, который я собирался выбрать. Я мог бы пробить часть преград силой, но не хотел причинять им серьёзный вред. Поэтому вместо привычных атак приходилось искать обходные решения, и бой становился всё тяжелее.

Аркана вновь потянулась к моему сознанию. Я успел поставить защиту, но её воздействие всё равно заставило меня на мгновение потерять ориентацию. Когда восприятие вернулось, Мордрак уже стоял передо мной, а за его спиной поднимались каменные плиты Орра. Я оттолкнул бога войны воздушным ударом, но не успел воспользоваться открывшимся проходом: корни Сильвана обвили ноги, а вода Талассы сомкнулась вокруг тела.

Я вырвался, разорвав водяную оболочку и отбросив корни, но Тенебра уже была рядом. Её клинок скользнул по моей защите, а следом Никта накрыла меня тьмой. Я почувствовал, как семь сил сходятся вокруг, лишая меня пространства для манёвра.

— Хватит, Ларион! — крикнула Таласса. — Не заставляй нас делать это!

— Тогда перестаньте меня останавливать!

Я отбросил Мордрака, сбил Сильвана воздушным ударом и успел вырвать Никту из собственной тени. На мгновение пространство вокруг меня освободилось, но Аркана дождалась именно этого момента.

Её воздействие пришлось не по телу, а по самому краю моего сознания. Мир словно провалился, и я на долю секунды потерял связь с происходящим. Когда восприятие вернулось, семеро уже сомкнули вокруг меня свои силы. Я попытался двинуться, но Тенебра подняла руку.

Время замедлилось.

Вода застыла в воздухе, каменные осколки почти остановились, а движения богов стали настолько медленными, что со стороны они казались неподвижными. Я всё ещё мог дышать, видеть и мыслить, но тело больше не слушалось. Даже пальцы не удавалось сдвинуть с места.

Тенебра удерживала замедление, а остальные, попавшие под его действие, могли лишь смотреть и ждать. Мордрак застыл с поднятым кулаком, Таласса — с вытянутой рукой, Аркана — с напряжёнными пальцами. И всё же их внимание постепенно переместилось куда-то за мою спину.

Я с трудом повернул глаза.

Там стоял Аэтор.

Я не почувствовал его появления, не услышал шагов и не ощутил силы. Но выражение лица Мордрака, впервые за весь бой потерявшего привычную уверенность, говорило само за себя.

Аэтор сделал шаг.

Я попытался собрать магию, поднять щит, изменить плотность воздуха перед собой. Ничего не произошло. Сила не откликалась, словно её никогда и не существовало. Я не мог даже пошевелить рукой, чтобы попытаться защититься.

Аэтор оказался передо мной.

Впервые за сотни тысяч лет я понял, что не знаю, что делать. Я видел его движение, понимал, куда направлен удар, и успел вспомнить несколько способов защиты, но ни один из них уже не имел значения.

Его кулак вошёл мне в грудь.

Не было взрыва, вспышки или оглушительного грохота. Не было даже боли. Вместо неё возникло ощущение, будто из меня одним движением выдернули нечто настолько важное, что весь остальной мир сразу потерял смысл.

Я посмотрел вниз и увидел руку Аэтора, прошедшую сквозь мою грудь. Ни крови, ни разрыва, ни раны. Только невозможное чувство пустоты, словно там, где должно было находиться нечто важное для меня, больше ничего не осталось.

Аэтор медленно вытащил руку. Моё тело начало падать, и лишь тогда я ощутил, как постепенно исчезают привычные ощущения. Сначала перестала существовать тяжесть тела, затем звук, потом сама граница между мной и окружающим миром.

Боль пришла позже. Она оказалась настолько чужой, что я даже не сразу понял, что именно чувствую. Казалось, нечто разбирает меня по частям, стирая память, волю, сознание и всё то, что было мной последние сто тысяч лет.

Я ещё видел богов. Мордрак отвернулся, Таласса сжала пальцы, Аркана опустила руки. Тенебра всё ещё удерживала замедление, но теперь даже она не пыталась ничего изменить. Остальные молчали, и этого было достаточно.

Они действительно не хотели моей смерти.

Но боялись оставить мне возможность ошибиться настолько сильно, что предпочли убить того, кто мог оказаться прав.

Сознание начало отделяться от тела и уходить во тьму. Среди разрушенного зала, семерых богов и Аэтора, который только что оборвал мою жизнь одним движением, почему-то успела мелькнуть совершенно нелепая мысль о том, что он всё-таки мог сначала выслушать.

А потом исчезло и это.

Глава 1

Я резко вдохнул, словно до этого несколько часов не дышал, и тут же закашлялся, захлёбываясь воздухом. Грудь судорожно сжалась, лёгкие обожгло изнутри, сердце забилось так тяжело, что каждый удар отдавался в висках. Несколько следующих вдохов пришлось буквально вырывать у собственного организма, пока дыхание наконец не начало выравниваться.

За сотни тысяч лет существования тело давно перестало быть чем-то, о чём приходилось помнить. Воздух не требовался для самой жизни, холод почти не ощущался, боль стала скорее инструментом наблюдения, чем реальной проблемой, а сон был редкой роскошью, а не необходимостью. Теперь же каждая клетка настойчиво напоминала, насколько всё изменилось, и неприятнее всего было даже не это, а полная непривычность самого ощущения.

Когда дыхание немного успокоилось, мне наконец удалось открыть глаза. Над головой оказался серый каменный потолок, который был настолько низким, что при желании можно было бы дотянуться до него рукой; мутный свет пробивался откуда-то сбоку, а под спиной чувствовался холодный твёрдый камень.

Последнее, что сохранилось в памяти, было слишком хорошо, чтобы списать всё на сон. Белый зал, семь богов, замедленное Тенеброй время, Аэтор, появившийся там, где его никто не почувствовал, а затем удар, после которого тело перестало ощущаться. После этого должна была наступить смерть, но уж точно не новый вдох.

Осторожное движение правой рукой принесло первую настоящую странность: рука была чужой. Кисть оказалась слишком тонкой, пальцы стали непривычно длинными, кожа — бледной, а суставы выступали сильнее, чем должны были; ладонь медленно повернулась сначала внутренней стороной, потом тыльной, пальцы один за другим согнулись и разогнулись, и у меня не осталось сомнений, что сознание моё сохранилось, память тоже, а вот тело принадлежало кому-то другому.

Я сел, для чего мне пришлось опереться ладонью на каменный пол, чтобы не завалиться обратно. Даже такое простое движение неожиданно отняло силы, мышцы живота и спины напряглись с заметным усилием, а дыхание снова сбилось. Новое тело принадлежало Кованому и было явно непривыкшим к серьёзным нагрузкам.

Невольно вырвался тихий смешок.

— Похоже, смерть решила не ограничиваться увольнением, — пробормотал я, рассматривая руки. — И в качестве выходного пособия мне выдали чужое тело.

Шутка прозвучала вполне уместно, пока взгляд не остановился на предплечье. Там, ближе к локтю, виднелся старый бледный шрам, почти незаметный на такой коже. На щиколотке темнела ещё одна полоса, будто здесь долго носили металлический браслет, и тело явно не принадлежало человеку, которого держали в тепле и берегли от неприятностей.

Каменные стены, металлическая решётка, тяжёлый замок снаружи и короткий коридор за дверью складывались в довольно однозначную картину. Это тюрьма, причём не временная камера для задержанного на несколько часов, а место, рассчитанное на тех, от кого не ждали добровольной прогулки домой после вежливой беседы. Вопросы о том, кто именно был прежним владельцем этого тела и за что оказался здесь, пришлось оставить на потом, потому что сначала требовалось понять, в каком состоянии находился нынешний хозяин.

Рука легла на ближайший камень. Ни защитных печатей, ни знакомого отклика магии, ни даже слабого ощущения энергетического поля вокруг стены не обнаружилось, поэтому самым очевидным решением оставалось использовать силу напрямую.

Попытка собрать энергию ничего не дала, а вторая была такой же бесполезной, поэтому мне пришлось остановиться, чтобы прислушаться к собственному состоянию и вспомнить момент переноса.

Память сохранилась практически полностью, а сознание осталось моим, однако сам перенос явно прошёл с ошибкой. Воспоминания и накопленные знания восстановились, но всё, что было привязано к прежнему телу и состоянию, — системные навыки, боевые автоматизмы и божественные способности, — осталось недоступно.

Среди всех пяти рас Система выбрала для своего эксперимента самую никчёмную, а именно Кованых. По сути, это люди. Самые слабые, трусливые, медленные и вдобавок лишённые даже капли магии существа. Но есть у них и серьёзное преимущество — интеллект. Развит он невероятно хорошо. Даже боюсь представить, чего бы людишки добились, обладай они магией и физической силой остальных рас.

Но увы и ах, я в теле Кованого.

— Значит, придётся начинать заново, — тихо произнёс я, глядя на ладонь.

Проверить правильность своего вывода лучше было сразу. В памяти всё ещё существовали движения, которыми я когда-то пользовался тысячи раз: поворот корпуса, перенос веса, изменение стойки, подготовка к удару должны были выполняться почти автоматически, однако нога ушла чуть не туда, плечо запоздало, а равновесие пришлось ловить уже в середине движения. Само движение я помнил идеально, но тело не знало его так, как знало старое.

Пришлось повторить ещё раз, медленнее, сознательно контролируя каждый этап. Получилось лучше, но всё равно неестественно; реакция запаздывала, мышцы не успевали за мыслью, а то, что раньше выполнялось быстрее самого намерения, теперь требовало отдельного контроля.

Навык оказался именно тем, чем всегда был, — результатом тысяч повторений, которые здесь никто не выполнял. Знания остались со мной, но практику придётся возвращать с самого начала.

Физические возможности нового тела стоило проверить так же.

До стены было несколько шагов, и кулак врезался в камень с глухим стуком. Стена даже не дрогнула, зато рука сразу напомнила, что человеческая кость значительно менее впечатляющая конструкция: боль вспыхнула от костяшек до локтя, пальцы свело, а перед глазами на секунду потемнело. Пришлось согнуться, прижав повреждённую кисть к груди, и несколько мгновений просто переждать.

— Великолепно, — выдохнул я, разглядывая побелевшие костяшки. — Камень победил.

Больше проверять не требовалось. Силы хватало примерно на уровень неподготовленного человека, тело было худым, координация требовала привыкания, а восстановление шло обычными человеческими темпами; рассчитывать на скрытый резерв, который внезапно спасёт ситуацию, явно не приходилось.

Пока взгляд скользил по стенам, за дверью раздался едва слышный скрип металла, а затем послышались приглушённые голоса. Разобрать слова не удалось, однако я подметил, что один голос принадлежал мужчине постарше, а второй помоложе. Затем оба голоса затихли, словно разговор продолжился уже дальше по коридору.

Через несколько секунд раздался глухой удар замка.

Кто-то контролировал происходящее за дверью, а значит, заключённый был кому-то нужен. Эта мысль пришла почти сразу, и вместе с ней возникло неприятное ощущение, что тело выбрали не случайно. Конечно, это ещё ничего не доказывало, но, если прежний хозяин представлял какую-то опасность, происходящее начинало складываться в более понятную картину.

На стене возле ложа обнаружилась глубокая царапина, а рядом, почти у самого пола — ещё три. Расстояние между ними было одинаковым, будто кто-то долго водил по камню металлическим предметом. Пленник мог считать дни, что-то отмечать или просто искать занятие, способное удержать рассудок в здравии.

Пока ответа не было, оставалось хотя бы разобраться с тем, сколько времени прошло после смерти. Душа не могла существовать вне тела бесконечно: днём ей отводилось несколько часов, ночью — значительно меньше. Если перенос действительно произошёл почти сразу после смерти, то временной промежуток между двумя событиями должен был оказаться небольшим.

Но кто именно подготовил тело и зачем понадобилось переносить меня именно сюда?

Ответа не было, зато за дверью снова послышались шаги.

На этот раз тяжёлые и размеренные. К ним быстро добавился металлический лязг, будто по каменному коридору приближался человек в полном вооружении; шаги были слишком тяжёлыми для обычного стражника, но ритм оставался ровным и уверенным, поэтому тот, кто шёл сюда, совершенно не опасался того, кого он обнаружит за решёткой.

Я выпрямился и посмотрел на дверь. Пытаться выбраться вслепую не имело смысла, а потому сначала стоило узнать хотя бы, где именно оказался, кому понадобилось держать меня здесь и что именно произошло с прежним хозяином тела.

Осторожно поднял повреждённую руку и попробовал согнуть пальцы. Движение отозвалось болью, но серьёзного ограничения подвижности пока не обнаружилось. По крайней мере, это позволяло надеяться, что обошлось без перелома.

Шаги остановились совсем рядом. За решёткой скользнула высокая тень, перекрыв свет из коридора, а затем прозвучал тихий звон металла.

Суетиться не имело смысла, ведь пока я лежал без сознания, могло произойти что угодно, но зато теперь мне хотелось бы выяснить, кто решил навестить единственного заключённого, который совсем недавно пытался проломить стену голым кулаком.

Тень неподвижно застыла перед камерой, и стало ясно: следующий вопрос, скорее всего, задавать буду уже не я.

Глава 2

Тень за решёткой наконец двинулась, и из темноты коридора показался мужчина. Он подошёл к моей камере, но остановился в нескольких шагах от прутьев, сохранив между нами расстояние, которое я бы выбрал сам, будь на его месте. Высокий, широкоплечий, облачённый в полный латный доспех и вооружённый длинным мечом, он выглядел так, будто кто-то взял обычного солдата, увеличил его в раза полтора и решил, что этого недостаточно без соответствующего количества железа.

Никаких крыльев, сияния или прочей религиозной атрибутики при нём не было: обычное лицо, коротко остриженные волосы и спокойная стойка, словно этот человек привык заранее держать противника на удобной дистанции; и больше всего привлекало внимание именно это, потому что он не пытался казаться опасным и не делал ни одного лишнего движения.

Над его головой появилась привычная информация Системы.

Хазр

Ранг: 6

Класс: Воин

Хазр сделал ещё полшага назад, окончательно оставляя между нами безопасное пространство, и только после этого позволил руке лечь рядом с рукоятью меча. Движение было настолько естественным, что стало ясно: он уже делал так сотни раз и не считал это чем-то, требующим размышления.

Я усмехнулся и сел на край каменного ложа, осторожно устроив больную руку на колене.

— А ты чуть умнее, чем выглядишь, — заметил я, рассматривая его стойку.

Рыцарь едва заметно повернул голову, после чего снова застыл. Он ничего не ответил и даже не изменил выражения лица, но этого было достаточно, чтобы понять: услышал.

Я перевёл внимание на коридор. Факелы, каменные стены, тяжёлая решётка, настоящий рыцарь с мечом вместо автоматических винтовок и отсутствие даже намёка на нормальную электронику довольно быстро складывались в знакомую картину. Если бы я оказался в Стальгарде, Мордвеле или Альтере, тогда охранник в латах выглядел бы дорогостоящей исторической реконструкцией, а здесь же он явно считался нормой.

На стене рядом с дверью обнаружился знакомый символ Системы, затем второй, третий и ещё несколько. Он повторялся на табличках, на камне, на доспехах самого Хазра и даже над входом в коридор, словно это место строили не только как тюрьму, но и как храм собственной правильности.

Неоград.

Пока остальные Кованые давно привыкли к огнестрелу, дронам, энергетическим щитам и технике, этот город умудрился сохранить рыцарей, мечи и каменные крепости. Судя по всему, технический прогресс здесь не запрещали. Его просто не пускали дальше ворот без проверки на благонадёжность.

Я снова посмотрел на Хазра, уже внимательнее. Бледная кожа, едва заметный багровый оттенок радужки, чуть более острые клыки и необычайно быстрая реакция на каждый звук за пределами камеры складывались в слишком знакомую комбинацию. Тёмная отметина у основания шеи окончательно убрала сомнения.

Аэрхонт.

Кованые называли так детей богов и смертных, и в случае Хазра происхождение угадывалось без особых усилий.

Сын Никты.

Когда-то подобных существ называли бы просто полубогами, но люди почему-то любят превращать даже очевидное в нечто более громкое. Любят выпендриваться. Впрочем, богам самим эти названия были не особенно важны: собственных детей они могли любить, терпеть или считать ошибкой, а иногда предпочитали решать вопрос чужими руками. Таласса своих детей не прятала и не стеснялась, Орр временами даже умудрялся ими гордиться, а остальные относились к подобному родству куда холоднее.

Я позволил себе короткую усмешку и снова посмотрел на Хазра.

Шестой ранг. Воин. Аэрхонт. И вместо ночной стены или охоты на монстров он почему-то охранял одного худого заключённого, который несколько минут назад проиграл каменной кладке.

Это уже требовало объяснения.

— Скажи, Хазр, — произнёс я, медленно вставая и подходя к решётке, — тебе не кажется странным, что человек твоего уровня торчит здесь, а не несёт службу в более достойном месте?

Хазр повернул ко мне голову, а его пальцы на рукояти меча едва заметно сжались, после чего снова расслабились. Он явно собирался что-то сказать, но передумал.

— Особенно ночью, — продолжил я и положил ладонь на один из прутьев, но остался на прежнем расстоянии. — В это время твоя сила была бы полезнее на стене. Там монстры. Я слышал, что именно Аэрхонты на них поднимают опыт и получают свои заветные ранги. Не гоже ходить полубогу с шестым рангом. Срамота!

Он лишь отвернулся, и по движению плеч стало ясно, что разговор его не интересует.

— Тогда, может быть, дело не в том, что ты меня охраняешь, — добавил я, медленно убирая руку с решётки. — Может, тебе приказали охранять именно меня. Это же унизительно. Или тебе нормально? Я знаю, что Багровые рабы Кованых, но не настолько же, — тут кажется я перегнул палку, но мне это и надо было.

На этот раз Хазр посмотрел прямо на меня. Взгляд задержался всего секунду, после чего мой охранник снял перчатку и провёл ладонью по лицу, словно устал от самого существования этого разговора.

— Через час тебя казнят, — сказал он и снова натянул перчатку.

Я перестал улыбаться. Слова легли слишком ровно и буднично, чтобы оказаться шуткой или попыткой запугать, и вместе с ними в голове автоматически включился старый механизм подсчёта времени.

Первым порывом было потребовать объяснений, но я быстро отказался от этой идеи. Хазр уже продемонстрировал, насколько охотно отвечает на вопросы. Сейчас следовало думать не о причинах, а о способах избежать смерти.

Час.

Не завтра. Не утром. Не после суда и не после выяснения обстоятельств. Всего через шестьдесят минут после пробуждения в чужом теле меня собирались казнить. А я уже успел убедиться в отсутствии магии и проиграть стене.

Взгляд опустился на сбитые костяшки, и только после этого вернулась слабая усмешка.

— Быстро вы тут знакомитесь, — произнёс я и присел обратно на край ложа.

Хазр ничего не ответил. Он снова занял прежнее положение, поставив ногу чуть назад и сохраняя между нами ту же дистанцию, и в этом молчании я наконец перестал ждать от него добровольных объяснений.

Если через час меня собирались убить, сидеть без дела было глупо.

Первым делом пришлось проверить камеру. Решётка массивная, замок с внешней стороны, стены без очевидных слабых мест, а единственный коридор был коротким и извилистым. Вариант выйти с применением силы отпадал сразу, а значит, оставались обман, чужая помощь или использование того, чего я пока не знаю.

Следовало хотя бы выяснить, кто приходит в эту часть тюрьмы и насколько хорошо они знают местные порядки.

За поворотом послышались шаги и негромкий звон доспехов. Самих людей пока не было видно, так как коридор сразу за камерой уходил в сторону, и поэтому из-за решётки открывался только короткий участок стены.

— Да чтоб меня в конюшню обратно отправили, — проворчал один из голосов, а следом послышалось тяжёлое сопение. — Там хотя бы понятно, чем воняет.

Я чуть повернул голову, прислушиваясь.

— Здесь тоже понятно, Брант, — спокойно ответил второй голос, а где-то за поворотом тихо щёлкнула металлическая застёжка. — Просто тебе не нравится ответ.

— Мне не ответ не нравится, — буркнул Брант, и по скрипу кожи стало ясно, что он снова дёрнул ремень на поясе. — А всё помещение в целом.

Третий голос тихо хихикнул, но почти сразу подавил смех.

— Фен, — сухо произнёс второй, и шаги ненадолго замедлились. — Если ты собираешься смеяться, делай это тише.

— Я не смеюсь, — ответил молодой голос, а затем послышалось тихое шмыганье носом.

— Именно поэтому звук был такой убедительный, — заметил Брант, и вслед за его словами раздался глухой хлопок ладони по чьему-то плечу.

Я усмехнулся. Голоса уже позволяли довольно точно представить людей, которых я пока не видел: Брант был тем самым громким и раздражительным типом, Фен — это молодой парень, который слишком часто не мог сдержать улыбку, а третий, судя по манере речи, наверняка был человеком, способным устроить спор, причиной которого может стать даже определение слова «воняет».

— Эрвик, ты можешь хотя бы не начинать лекцию? — спросил Брант, после чего тяжело вздохнул.

— Могу, — ответил тот, поправляя что-то на доспехе. — Но тогда ты продолжишь называть санитарную проблему дерьмом.

— Потому что это и есть дерьмо. Да даже если дерьмом назвал, считай, сделал комплимент.

Фен снова хихикнул, и на этот раз Брант явно не удержался от короткого смешка.

Звуки разговора раздавались всё ближе и громче, а вместе с ними я неожиданно начал отчётливо чувствовать запах. Сразу после пробуждения я был слишком занят, чтобы замечать подобные мелочи, однако теперь воздух действительно оказался тяжёлым и затхлым: влажный камень, плесень, человеческие отходы и ещё несколько оттенков, которые совершенно не хотелось разбирать по названиям.

Я осторожно вдохнул и тут же понял, что совершил ошибку.

— Вот теперь понимаю, — пробормотал я, прикрывая нос рукавом. — Конюшня действительно звучит заманчиво. Там ещё на сене можно полежать, и не одному.

За поворотом на несколько секунд стало тихо.

— Вот видишь, — довольно отозвался Брант. — Нормальный человек.

— Я бы не торопился с выводами, — заметил Эрвик, и в голосе Фена снова послышался подавленный смех.

Шаги стали ближе, однако трое по-прежнему оставались скрыты поворотом. Я продолжал слушать уже не ради развлечения, а потому, что каждый случайный разговор мог содержать больше информации, чем уже сообщил мне Хазр.

— Кстати, приказ уже подтвердили? — спросил Брант, и в его голосе впервые слышалось меньше недовольства.

Раздался щелчок застёжки.

— Подтвердили, — ответил Эрвик. — На этот раз без изменений. Даже как-то странно. Слишком быстро. Обычно месяцами сидят тут и гниют заживо. У палача потом гнойные пятна на руках от казнённых.

— Да потому что он полный мудак. Ему говорят: «Секирой руби голову!» Но нет, ему же надо самоутвердится и самолично сломать шею. Вот и получай результат. Хотя с этим пленным реально как-то быстро всё подписали, — проворчал Брант.

— Значит, всё-таки сегодня, — тихо произнёс Фен, и в его голосе уже не было и следа веселья.

Я перестал двигать рукой.

Сегодня.

Значит, Хазр не соврал, а трое охранников знали о казни заранее.

— Говорили, что его даже не собирались держать здесь так долго, — добавил Брант после короткой паузы. — Не понимаю, зачем вообще устроили весь этот цирк.

— Не твоё дело, — ответил Эрвик, и теперь его голос прозвучал заметно жёстче.

— Я и не спрашиваю, — проворчал Брант. — Просто говорю, что странно.

Фен что-то тихо сказал, но из-за расстояния слов было не разобрать.

Я мысленно отметил услышанное и перевёл взгляд на Хазра. Тот по-прежнему стоял неподвижно, однако на последних словах его плечо едва заметно напряглось.

Значит, вопрос был не только в казни.

— Хазр, — негромко позвал я и впился в него взглядом. — Много странного вокруг этого заключённого?

Он повернул голову, задержал взгляд на мне, а затем снова отвернулся. Его ответом могло стать хотя бы движение плеча, но Хазр и этого не сделал, словно вопрос прошёл мимо него, так как не заслужил реакции.

Молчание было исчерпывающим, поэтому продолжать расспрос не имело смысла. Судя по всему, этот человек предпочитал оставлять слова при себе даже тогда, когда от ответа зависела судьба другого, а значит, придётся вытаскивать информацию из тех, кто делал это гораздо хуже.

Трое наконец приблизились настолько, что за поворотом послышался уже отчётливый стук сапог. Узкий коридор не позволял им выйти одновременно, поэтому первым должен был показаться самый тяжёлый из них, и по равномерному гулу шагов можно было предположить, что это тот самый Брант.

По манере ходить, раздражённому сопению и уже знакомому скрипу ремня я почти не сомневался, кто это будет. Его шаги отличались от остальных не скоростью, а весом: сапог в пол он ставил так, будто каждый раз хотел напомнить камню о своём недовольстве.

Как я и предполагал, первым из-за поворота появился Брант.

Он оказался крепким мужчиной с широкой грудью и густой рыжей бородой, а его броня сидела добротно, хотя сам хозяин явно не был ею доволен. Брант на ходу подтягивал пояс, хмурился, и в целом его выражение лица было таким, будто он лично собирался предъявить тюрьме претензию за испорченный воздух.

На плече у него висел короткий плащ гарнизонного покроя, а рукоять меча была затёрта там, где ладонь чаще всего ложилась на неё. Не парадный солдат и не кабинетный охранник, а человек, который действительно привык носить оружие каждый день, даже если оно требовалось ему скорее по должности, чем по необходимости.

Брант заметил меня почти сразу, но задерживать взгляд не стал. Вместо этого он первым делом посмотрел на Хазра, словно проверяя, всё ли здесь в порядке, и только после этого снова принялся поправлять ремень.

Следом появился Эрвик, высокий и худой, с аккуратно застёгнутым доспехом и привычкой то и дело на ходу проверять каждую пряжку. Он действительно выглядел именно так, как звучал: собранно, сухо и абсолютно уверенно, словно никогда не сомневался в правильности собственных формулировок.

В отличие от Бранта, Эрвик двигался практически бесшумно. Даже металл на нём звенел меньше, а взгляд постоянно скользил по коридору, дверям и замкам, словно привычка замечать детали была для него не обязанностью, а способом существовать.

Он остановился рядом с Брантом, поправил воротник и только потом перевёл взгляд на меня. Никакого удивления, жалости или любопытства на его лице не появилось, зато взгляд на моих руках задержался чуть дольше, чем на всём остальном.

Фен вышел последним.

Молодой, заметно менее уверенный в себе, чем хотел казаться, он первым делом поправил перчатку, потом пояс и лишь после этого заметил Бранта, который уже смотрел в его сторону с подозрительным прищуром. На мгновение Фен замялся, будто собирался что-то сказать, но передумал и сделал вид, что чрезвычайно занят застёжкой на запястье.

— Даже не начинай, — предупредил Брант, и Фен тут же спрятал улыбку за ладонью.

— Я ничего не сказал, — тихо ответил Фен, поправляя ремешок и старательно глядя куда-то в сторону.

— Вот поэтому и предупреждаю заранее, — буркнул Брант, после чего снова дёрнул пояс и шагнул чуть в сторону, освобождая проход.

Эрвик перевёл взгляд с одного на другого и едва заметно покачал головой.

— Ведите себя тише, — заметил он, поправляя застёжку на воротнике. — Хазр находится в нескольких шагах.

Брант коротко хмыкнул, но спорить не стал. Фен тоже перестал улыбаться, а вся троица почти одновременно бросила взгляд в сторону Хазра, после чего в коридоре стало заметно тише.

Интересно.

Не страх. По крайней мере, не обычный страх перед начальством. Скорее, это была осторожность, поскольку эти люди прекрасно знали возможности стоящего рядом существа и предпочитали не проверять, насколько хорошим у него может быть слух.

Теперь, когда я видел их, впечатление от голосов почти полностью подтвердилось. Трое давно знали друг друга, привыкли спорить, поддевать друг друга и при этом понимали границы, особенно в присутствии Хазра; ни один не позволял себе говорить о нём прямо, хотя по интонации было ясно, что все трое предпочли бы оказаться где угодно, только не здесь.

Брант держался свободнее остальных и всё время занимал собой больше пространства, чем требовалось. Эрвик следил за тем, чтобы никто не выходил за рамки, а Фен старался повторять его спокойные движения, хотя пальцы постоянно выдавали напряжение. Для обычной патрульной троицы они были слишком сыгранными, а для случайного конвоя — слишком хорошо знали друг друга.

Я машинально отметил то, что ни один из них не приблизился к Хазру. Все остановились на удобном расстоянии и не пытались встать рядом, чтобы не занимать его пространство, хотя коридор позволял сделать это без труда. Значит, дело было не только в уважении к более высокому рангу; похоже, границу Хазра они воспринимали как совершенно естественную часть службы.

Я перевёл взгляд на Бранта и машинально попытался получить базовую информацию.

Ничего.

Над головой не появилось ни имени, ни ранга, ни класса. Ощущение было странным не потому, что данных оказалось мало, а потому, что Система будто вообще отказалась замечать их присутствие.

Я нахмурился и посмотрел на Эрвика. Пусто. Тот как раз поправлял застёжку на рукаве, и над его головой тоже ничего не появилось. Тогда очередь дошла до Фена. Тоже пусто.

Задержал внимание на нём чуть дольше, пытаясь отсеять возможность ошибки. Может, Система не показывала информацию из-за расстояния? Нет, Брант стоял ближе, Эрвик остановился почти напротив, а Фен находился всего в нескольких шагах, но результат оставался одинаковым.

Сначала я решил, что просто отвлёкся, и повторил попытку, уже сознательно сосредоточившись на одном человеке. Внутреннее ощущение было знакомым, словно Система действительно получила запрос, однако ответ не появлялся.

Я ещё раз посмотрел на Бранта, затем на Эрвика и Фена, после чего машинально перевёл взгляд на их оружие. Простое гарнизонное вооружение, аккуратные доспехи, никаких заметных артефактов или вещей, которые позволяли бы сразу предположить выдающийся ранг. Снаружи они не выглядели людьми, которым нужно скрывать от окружающих что-то действительно необычное.

Тогда зачем скрывать данные?

Причин тому могло быть несколько. Они могли сами закрыть информацию, могли находиться под действием какого-нибудь артефакта, а Система могла использовать ограничение, о котором я пока не знал. Последний вариант казался наиболее неприятным, потому что в таком случае проблема могла относиться не к ним, а ко мне.

Я снова сосредоточился на Бранте, затем перевёл внимание на Эрвика и Фена. Ничего не изменилось, пока наконец в сознании не появилась короткая строка:

[Данные скрыты владельцем.]

На этот раз я задержал дыхание отнюдь не из-за удивления, а от того, что именно эти люди могли сознательно закрыть свои данные от меня. Именно эти люди вели меня на казнь.

Связь была слишком очевидной, чтобы её игнорировать. Если мои сведения о Системе не устарели, то скрытие базовой информации означало наличие определённого доступа. А вот насколько сильны эти люди, я пока не знал. Впрочем, сам факт, что они могли скрывать данные от меня, уже заставлял относиться к ним осторожнее.

Я снова посмотрел на Хазра.

Хазр

Ранг: 6

Класс: Воин

У него всё отображалось без проблем.

Получалось, шестой ранг я ещё видел, а этих троих — уже нет. И если причина действительно была в моих собственных ограничениях, то через час рядом со мной окажутся как минимум три человека, чьих возможностей я сейчас даже приблизительно не могу оценить.

Я медленно выпрямился и перевёл взгляд с одного рыцаря на другого.

До казни оставалось меньше часа.

И впервые за всё время эта цифра перестала звучать как простой срок. Она стала ограничением, внутри которого мне предстояло понять, кто именно ведёт меня на смерть.

Глава 3

Замок на двери щёлкнул, и Брант первым шагнул в камеру. Он остановился у порога, положив ладонь на рукоять меча, тогда как Эрвик остался у решётки, а Фен встал сбоку и старался выглядеть серьёзнее, чем позволял ему возраст. Я машинально отметил расстановку ещё раз: трое людей, чьи данные по-прежнему скрыты от меня, и Хазр, который был единственным из всей четвёрки, о котором Система хотя бы сообщила ранг и класс.

— На колени, голову опустить, руки поднять и держать на виду, — приказал Фен. Он расправил плечи и чуть выше приподнял подбородок, словно собственный голос неожиданно понравился ему своей строгостью.

— Уже неплохо, юнец, — похвалил его Брант.

Я перевёл взгляд с него на Бранта и Эрвика, после чего медленно поднял руки и опустился на колени. Каменный пол неприятно упёрся в колени, а больная рука отозвалась тупым нытьём, поэтому вторую ладонь пришлось чуть сильнее прижать к запястью, чтобы скрыть реакцию тела. По привычке хотелось оценить дистанцию, положение ног и оружие каждого, но трое из четырёх противников всё ещё оставались для меня чёрными пятнами, и строить план, не зная их возможностей, было слишком рискованно.

— Вот этот хлюпик и есть опасный элемент общества? — с удивлением спросил Фен, обходя меня сбоку и наклоняясь чуть вперёд, будто надеялся разглядеть под тюремной одеждой что-нибудь действительно угрожающее.

Брант хмыкнул, подтянул ремень на поясе и покачал головой, окинув меня оценивающим взглядом.

— А ты кого ожидал увидеть? Трёхметрового монстра? — буркнул он, поправляя перчатку. — Этот хлюпик оскорбил бога разрушений и катаклизмов, самого Лариона.

Я едва заметно поднял бровь, хотя голову по приказу всё ещё держал опущенной. Имя прозвучало совершенно спокойно, без торжественности, будто речь шла не о том, кто когда-то определял судьбы целых народов, а о старом знакомом, который иногда заглядывал в город.

— Серьёзно? — тихо переспросил Фен и тут же покосился на Эрвика, а усмешка исчезла с его лица. — Прямо Лариона?

Эрвик поправил застёжку на воротнике и посмотрел на меня так, будто сверял того, кто стоял перед ним с давно знакомой записью в отчёте.

— Именно его, — подтвердил Брант, провёл пальцами по краю воротника и на секунду задержал взгляд на моём лице. — Но не спеши делать выводы. За одно богохульство в Неограде действительно могут забить человека камнями, однако его дело давно уже не сводится к одной фразе.

Фен слегка нахмурился и переступил с ноги на ногу, обдумывая услышанное.

— Тогда почему все говорят именно про Лариона?

— Потому что это стало последней каплей, — ответил Эрвик и спокойно поправил ремень на груди. — И потому что он решил произнести свои слова на площади, при свидетелях.

Брант коротко усмехнулся и натянул вторую перчатку, после чего покосился на меня.

— Повезло ему хотя бы в одном. Мордрака не зацепил.

Фен сразу повернулся к нему, тотчас забыв о попытке выглядеть суровым.

— А если бы зацепил?

— Тогда мы бы здесь не стояли, — ответил Брант и криво усмехнулся. — Бог войны сам бы спустился сюда и снёс ему голову.

Я едва заметно усмехнулся, потому что картина перед глазами возникла слишком легко. Мордрак действительно мог решить подобный вопрос лично, если бы счёл оскорбление достаточно серьёзным. В остальных случаях он предпочёл бы отправить кого-нибудь вместо себя. За тысячелетия я слишком хорошо узнал его привычки, чтобы представить этого вечно голодного и сонного комка воинской славы бросающим еду ради какого-то смертного. Он любил две вещи особенно сильно, и только их порядок временами менялся: спать и есть.

— А что он сказал? — не удержался Фен и немного подался вперёд в явной надежде услышать красочные подробности.

Брант уже открыл рот, но Эрвик остановил его коротким движением руки и едва заметно качнул головой.

— Позже, — сухо сказал он и направился к двери. — Сейчас мы ведём заключённого на казнь, а не устраиваем литературный вечер.

Брант фыркнул и подтянул пояс, после чего ещё раз посмотрел на меня.

— Всё равно не понимаю, чего он добивался, — хмуро проворчал он. — Орать на площади, что боги ничего не делают для людей, и одновременно считать себя слишком умным для местных законов — это была не лучшая комбинация.

Фен недоверчиво покосился на него и, выходя вслед за Эрвиком, спросил:

— Он правда так сказал?

— И это ещё не всё, — ответил Эрвик, придерживая дверь рукой. — Остальное суд установит сам, а нам сейчас нужно закончить то, ради чего мы сюда пришли.

Я поднялся только после того, как Брант жестом разрешил это сделать, и вышел из камеры следом за ними. Пока рыцари двигались по коридору, в голове постепенно складывалась первая информация о человеке, чьё тело мне досталось: прежний хозяин не просто выпалил что-то в состоянии опьянения, раз его слова до сих пор обсуждали отдельно от остальных обвинений, а значит, за этой выходкой, скорее всего, стояло нечто большее.

— Давно Ларион к нам не захаживал, — заметил Эрвик, словно вспомнил давние дни.

— И слава Системе, — проворчал Брант. — В прошлый раз он с Мордраком неделю гулял по городу.

Фен сразу оживился и ускорил шаг, стараясь не отставать.

— Ту самую неделю?

— Другой такой недели в Неограде ещё не было, — ответил Брант и переступил через порог.

Эрвик даже на ходу счёл нужным уточнить информацию и, не меняя невозмутимого выражения лица, продолжил:

— Насколько мне известно, последующие три дня тоже принято относить к тому же визиту.

Брант резко повернул голову и раздражённо посмотрел на него.

— Ты сейчас серьёзно? Решил исправлять меня даже в этих мелочах?

— Если рассказываешь историю, то рассказывай её правильно, — невозмутимо ответил Эрвик и пожал плечами.

Фен тихо рассмеялся, прикрыв рот кулаком, а Брант только покачал головой.

— Ладно, — проворчал он, уже подходя к следующему повороту. — За ту неделю монстры в округе почти исчезли. Но это произошло вовсе не потому, что их перебили. Они просто перестали подходить к городу.

— Даже виверны, — добавил Фен, подтянул перчатку на руке и попытался посмотреть вперёд, выглядывая из-за спины Бранта.

— Две, — тут же поправил его дотошный Эрвик.

Фен удивлённо вскинул брови.

— Ты их действительно считал?

— У меня хорошая память, — абсолютно спокойно ответил Эрвик и спокойно продолжил идти дальше.

Я слушал их вполуха, но одна мысль всё же зацепилась в моей голове. Выходило, что местные действительно воспринимали прошлые визиты богов как исторические события, а не как легенды, которые пересказывают детям у костра. Ларион и Мордрак были здесь лично, проводили дни в городе, а их присутствие настолько меняло обстановку вокруг, что даже поведение чудовищ запоминалось на годы.

Хазр вышел из камеры последним и практически бесшумно присоединился к моим конвоирам. Он двигался настолько спокойно, насколько вообще позволяла его масса и тяжёлый доспех, а его взгляд постоянно скользил по дверям, поворотам и боковым проходам, словно тот автоматически отмечал любые потенциальные угрозы. Я снова мысленно вернулся к скрытым данным троих рыцарей и поймал себя на неприятной мысли: если дело дойдёт до драки, я по-прежнему буду знать о них меньше, чем хотелось бы.

Брант толкнул тяжёлую дверь в конце коридора, но за ней оказалась не улица, а короткая каменная лестница, уходившая вверх. Первые ступени почти полностью скрывались в полумраке, зато сверху уже пробивался серый дневной свет, а вместе с ним тянуло холодным воздухом, который после нескольких часов в затхлой камере показался мне роскошью.

— Давай, — бросил Брант, отступил на ступеньку и пропустил меня вперёд.

Я поднялся, придерживаясь ладонью за стену, и моё тело тотчас напомнило о своей непривычной слабости. Несколько шагов ничего не значили бы для здорового человека, но мышцы после долгого бездействия быстро налились тяжестью, и наверху мне пришлось на мгновение задержаться. Я остановился, делая вид, будто просто осматриваюсь, но на самом деле мой взгляд и нос цеплялись за всё сразу: холодный воздух, шум улицы, голоса, запах дыма, сырого дерева и чего-то жареного.

Эрвик первым вышел наружу и придержал дверь, пока остальные не поднялись. Фен выбрался следом и оглянулся по сторонам, а Брант вышел последним, проверил замок и коротким движением руки дал мне команду двигаться дальше.

За дверью Неоград открылся совершенно не таким, как подсказывала мне моя память. Узкая кривая улица уходила между тесно стоявшими домами, каменная мостовая местами была выбита до грунта, деревянные пристройки держались на старых подпорках, а между верхними этажами висели верёвки с выстиранной одеждой. На стенах темнела копоть, в воздухе смешивались запахи дешёвой еды, дыма и сырого камня. Люди вокруг носили простую, потёртую одежду, которую я раньше почти не видел.

Я невольно замедлил шаг, и Брант сразу оглянулся через плечо.

— Не задерживайся, — строгим голосом предупредил он. — Нам ещё до площади добраться нужно.

Я двинулся дальше, продолжая рассматривать дома и людей. Этот Неоград мне не был знаком, и память подсказывала совсем другую картину: широкие площади, чистый камень, украшенные дома, высокие знамёна и толпы людей, старающихся оказаться поближе к тем, кого они считали богами. Когда мы с Мордраком приезжали сюда, местная знать наперебой пыталась нас развлечь, приносила лучшее вино и еду, приглашала музыкантов, устраивала пиры и соревнования, а некоторые умудрялись угадывать наши желания раньше, чем мы сами успевали их сформулировать.

Я принимал это как естественную часть мира и никогда не задумывался, что происходило за пределами тех площадей. Люди жили слишком мало, чтобы казаться мне чем-то постоянным: сегодня один род владел городом, через пятьдесят лет его сменял другой, ещё через столетие от прежних лиц могли остаться только записи в архивах. Запоминать каждого смертного было бы примерно так же разумно, как пытаться удержать в памяти каждый лист на дереве.

Теперь же я стоял в том самом городе и впервые видел его другую сторону. Женщина у стены пересчитывала мелкие монеты, мальчишка чинил колесо старой тележки, два мужика ругались из-за цены муки, а старик у дверей мастерской терпеливо объяснял что-то своей дочери. Никто здесь не кланялся нам, никто не спешил поднести дар, и никто не смотрел на меня с тем благоговением, к которому я когда-то привык.

За спиной тяжело звякнул доспех Хазра, и несколько прохожих сразу поспешили разойтись подальше. Сам он почти не обращал внимания на реакцию людей, просто шёл впереди, и одного его присутствия хватало, чтобы удерживать улицу в нескольких шагах от нас.

Через несколько улиц взгляды вокруг начали меняться. Кто-то шепнул имя прежнего владельца тела, другой человек резко отвернулся, а потом из окна послышалось громкое:

— Это он!

Следом в меня полетел гнилой помидор, который ударился в плечо и лопнул о ткань. Брант успел отбить подгнившую репу, летевшую следом, а Эрвик, выставив руку, ограждая меня от толпы, шагнул вперёд.

— Назад! — рявкнул Брант и упёрся ладонью в грудь ближайшего мужчины. — Приговор ещё не исполнен!

— Пусть сдохнет! — выкрикнула женщина, которая сжимала в руках тяжёлую палку и пыталась протиснуться вперёд. — Этот ублюдок забрал мастерскую у моего мужа!

Эрвик перехватил палку и спокойно отвёл её в сторону, чтобы женщина не могла приблизиться.

— Отойдите, — приказал он, продолжая удерживать нападавшую на расстоянии. — Не мешайте исполнению приговора.

Но толпа уже завелась, и с разных сторон посыпались новые обвинения: кто-то кричал о рудниках, кто-то о земле, кто-то о разорённой семье, а кто-то требовал вернуть деньги. Фен встал чуть ближе ко мне и впервые с момента выхода из тюрьмы перестал играть в сурового рыцаря, а сосредоточенно следил глазами за теми, кто пытался прорваться через оцепление.

Слева стояло двухэтажное каменное здание с заколоченной дверью. Над ней виднелась старая вывеска кузнечной мастерской, а возле стены сидел пожилой мужчина с рукой, перебинтованной почти до локтя. При нашем появлении он поднялся и уставился на меня, стиснув от злости зубы.

— Вот он, — хрипло сказал старик, ткнул в меня пальцем, а затем болезненно скривился. — Из-за него мой старший сын оказался в рудниках и не вернулся.

Брант попытался оттеснить его назад, но мужчина не двинулся с места.

— Я потерял сына, — продолжил он, с трудом подавляя дрожь в голосе. — А мастерскую забрали за долг, который он сам придумал.

Я посмотрел на заколоченную дверь и запомнил вывеску. Это была первая история, которую можно было связать с конкретным местом и конкретным человеком. Пока ещё оставалась возможность, что остальные обвинения были лишь местью толпы.

Через несколько шагов женщина с двумя детьми вышла почти к самой линии рыцарей. Она держала в руках пустой мешок, и по изношенной ткани было видно, что пользовались им далеко не один год.

— Он скупил наше зерно перед зимой, — сказала она, прижимая ребёнка десяти лет к себе. — Потом поднял цену почти вдвое, потому что знал, что у нас больше ничего нет.

— Втрое, — поправил кто-то из толпы, и женщина устало кивнула.

— Мы отдали всё, что имели, — добавила она и ещё крепче прижала к себе ребёнка. — Младший всё равно не пережил зиму.

Фен перестал оглядываться и посмотрел на неё, а Брант только стиснул челюсть. Эрвик, однако, не позволил эмоциям заменить проверку и спокойно попросил женщину отойти от линии оцепления.

Следом появился молодой мужчина с пустым рукавом. Он резко шагнул вперёд, но Брант перехватил его за грудки и удержал на месте.

— Он отправил моего брата работать в рудники вместо себя! — выкрикнул парень, сжав здоровую руку в кулак. — Брат вернулся без ноги!

Эрвик внимательно посмотрел на него и спросил:

— За какой договор?

— За долг.

— Какой именно? — уточнил Эрвик.

Парень замешкался, после чего с яростью выплюнул:

— Которого не было.

Эрвик несколько секунд молча смотрел на него, а затем отпустил.

— Тогда предъявите документы в суде, — спокойно сказал он, отступая на полшага. — Здесь не место для разбирательства.

— Документы у него были, — зло ответил парень, растирая место на груди, за которое секунду назад его держал Брант. — Поэтому мы и проиграли.

Я отметил эту деталь, но ничего не сказал. Слишком легко было списать всё на ненависть толпы, однако истории уже начинали повторяться, а у каждой появлялись собственные подробности, которые было трудно придумать на ходу.

Последней к рыцарям приблизилась женщина с мальчиком лет восьми. Женщина держала в руке маленькую стеклянную склянку и смотрела на меня так, будто хотела запомнить моё лицо навсегда.

— Лекарство для моей дочери, — произнесла она, поднимая пузырёк, и голос её заметно дрогнул. — Я купила его у него, а потом он продал лекарство другому, потому что тот предложил больше.

Мальчик, который стояла рядом, крепко сжимая материнскую ладонь, молчал.

— Моя дочь умерла через неделю, — закончила женщина и опустила руку со склянкой.

На несколько мгновений площадь улицы словно замерла. Даже Брант перестал отталкивать людей, Фен отвёл глаза, а Эрвик тяжело выдохнул и попросил толпу не приближаться.

Я смотрел на стеклянный пузырёк и всё меньше верил, что прежнего хозяина тела можно представить невинной жертвой несправедливого суда. Но одна вещь всё ещё оставалась неизвестной: почему человек, который успел нажить столько врагов, ещё и сознательно решил бросить вызов богам, прекрасно понимая последствия своих действий.

Ответ пришёл вместе с женщиной, которая вытащила из-за пазухи свёрток старых бумаг и попыталась протиснуться ближе.

— Посмотрите! — крикнула она, тряся документами над головой. — Он подписал их сам! Забрал землю у нашей семьи, а потом сказал, что мы ничего не докажем!

Эрвик тут же протянул руку и забрал бумаги, после чего отошёл на полшага от толпы и внимательно просмотрел каждый лист. Он проверил печати, перевернул верхнюю страницу и несколько секунд изучал подпись внизу, пока я не заметил герб в углу документа.

Тот же знак был вырезан над дверью дома, который мы только что миновали.

— Семья Вейр, — пробормотал Эрвик, ещё раз сверяя бумаги с записями. — Земельный участок и дом действительно принадлежали вам.

Женщина судорожно кивнула, продолжая ждать.

— Документ настоящий, — наконец подтвердил Эрвик и вернул ей бумаги. — Земля действительно была передана по этому договору.

Она прижала листы к груди обеими руками, словно боялась, что даже после его слов кто-нибудь снова отнимет их. Я ещё раз посмотрел на старый дом, на герб над дверью и на женщину перед собой, и теперь это уже была не просто история разгневанной толпы.

У прежнего владельца тела были конкретные жертвы, реальные дома, документы, подписи и последствия, которые никуда не исчезли после его смерти. Не все обвинения можно было проверить прямо здесь, где люди кричали одновременно и явно преувеличивали часть своих историй, но слишком многое уже имело форму, которую нельзя было объяснить одной лишь людской ненавистью.

— Хазр, — негромко позвал я, когда мы наконец выбрались из самой плотной части толпы.

Аэрхонт не остановился, лишь чуть повернул голову, показывая, что услышал.

— Он действительно всё это сделал? — спросил я, глядя ему в спину.

Несколько секунд в ответ раздавались только звуки его шагов, а потом Хазр спокойно произнёс:

— Для тебя сейчас важнее другое.

Он снова повернул голову вперёд, будто разговор на этом был закончен.

— Скоро ты умрёшь.

Я ничего больше не спросил, но запомнил его ответ. Значит, либо Хазр не хотел вмешиваться, либо знал о прежнем владельце гораздо больше, чем собирался рассказать.

Улица тем временем постепенно становилась шире, дома отступали, людей вокруг становилось всё больше, издалека начал доноситься глухой бой барабанов. Я снова оглядел толпу и понял, что прежнего хозяина тела действительно ненавидели очень многие, ведь целый квартал встретил его камнями и гнилыми овощами.

Он отнимал имущество, наживался на чужой нужде, отправлял людей в рудники и пользовался документами и связями так, словно чужая жизнь была просто ещё одним ресурсом. А потом решил бросить вызов богам, причём выбрал для этого Лариона.

Самое неприятное заключалось даже не в том, что этот человек был мёртв.

Он оставил мне своё лицо.

Очередной поворот вывел нашу процессию на большую площадь, и толпа расступилась, открывая широкий каменный помост, над которым возвышалась виселица. Вокруг уже стояли стражники, не позволяя людям подойти слишком близко, а под перекладиной ждал палач в тёмной одежде, который в ожидании осуждённого проверял крепление верёвки и узел на петле.

Перед помостом за длинным столом сидели пятеро судей, и от одного вида этой сцены становилось ясно, что здесь не ждали вынесения решения, его уже подготовили. Я замедлил шаг, переводя взгляд с судей на виселицу, а затем на людей вокруг, которые пришли посмотреть на смерть человека, которого знали лучше меня.

До этого момента передо мной была чужая история, собранная из чужих голосов, чужих обид и нескольких старых документов. Теперь она наконец собралась в одно дело, и у обвиняемого в нём было моё лицо.

Глава 4

Меня подвели к помосту под непрерывный гул площади, который то затихал, то снова взрывался криками. Люди продолжали выкрикивать обвинения, кто-то швырнул в меня очередной гнилой овощ, кто-то попытался протиснуться ближе, но стражники оттеснили самых горячих, и вся процессия постепенно превратилась в странное сочетание официальной казни и народного развлечения, где главным зрелищем должен был стать мой труп.

— На колени, — приказал Брант, который остановился возле помоста и коротким движением указал на каменные плиты.

Я медленно опустился на колени, чувствуя холод камня через тонкую ткань. Тело всё ещё оставалось слабым, рука ныла после удара о стену, мышцы быстро уставали, но всё это беспокоило меня куда меньше, чем беспокоило бы любого нормального человека. И это понятно, ведь за сто тысяч с лишним лет я успел увидеть слишком много способов умереть, чтобы одна верёвка и несколько судей могли произвести на меня особое впечатление. Паника перед смертью никогда не была хорошим инструментом, а собственная смерть за такую долгую жизнь успела превратиться из ужаса в ещё одну разновидность событий.

Брант встал рядом и некоторое время смотрел на меня сверху вниз, после чего расстегнул крепление на поясе и достал оружие. Я сразу узнал короткий металлический пистолет, который выглядел совершенно чужеродно среди тяжёлого рыцарского снаряжения, и невольно задержал на нём взгляд.

Страж заметил это и поднял оружие, направив ствол мне в голову.

— Лучше бы ты попытался сбежать, — сказал он, слегка прищурившись. — Тогда я смогу наконец испытать свой пистолет в деле.

Я несколько секунд смотрел на оружие, а потом перевёл взгляд на его владельца и едва заметно усмехнулся.

— Неужели в Неограде у кого-то всё-таки есть мозгов чуть больше, чем у воробушка? — спросил я, внимательно рассматривая пистолет.

Он нахмурился, но ствол не опустил. Я выдержал паузу и добавил с самым невинным видом:

— Только советую не показывать свою пукалку остальным. А то мы с тобой можем сегодня вместе оказаться на этом эшафоте.

Сначала он явно не понял, о чём речь, однако потом его взгляд метнулся к судейскому столу, к стражникам и снова к оружию. Лицо Бранта заметно побледнело, и он быстро оглянулся по сторонам, после чего так же поспешно убрал пистолет в кобуру под кирасу, тщательно прикрыв его рукой.

Я едва заметно усмехнулся тому, как суровый рыцарь за одну секунду превратился в человека, который внезапно вспомнил о существовании служебных инструкций. Значит, оружие здесь действительно было не той вещью, которую стоило демонстрировать каждому встречному, а это уже говорило о местных порядках гораздо больше, чем длинные объяснения.

— Можешь не благодарить, — тихо заметил я, поправляя положение рук за спиной.

Брант ничего не ответил, лишь бросил на меня тяжёлый взгляд и снова принял свой обычный вид, будто последних десяти секунд вообще не существовало.

На помосте председатель суда поднялся со своего места и дождался, пока шум площади постепенно стихнет. Это был сухощавый мужчина лет шестидесяти с короткой седой бородой, в строгой тёмной мантии и тяжёлой цепью с гербом Неограда на шее. Перед ним лежала толстая стопка документов, явно собранная не за один день.

— Подсудимый, — произнёс он и посмотрел на меня, — оставайтесь на месте. Перед исполнением приговора необходимо подтвердить личность и огласить материалы дела.

Я едва заметно приподнял бровь, но промолчал. По крайней мере, теперь становилось понятнее, почему меня привели сюда уже после того, как Хазр сообщил о казни. Оказывается, сие действо вовсе не было полноценным судом, а лишь обязательной процедурой перед исполнением уже вынесенного приговора.

Председатель посмотрел на меня, затем его взгляд неожиданно сместился чуть выше моего лица. Он нахмурился, прищурился и посмотрел туда ещё раз, будто ожидал увидеть что-то очевидное, но не находил.

— Странно, — пробормотал он, после чего повернулся к своим коллегам. — У заключённого не отображается системное имя.

Один из судей справа наклонился вперёд и тоже посмотрел на меня, а затем нахмурился.

— Действительно, — подтвердил он, постукивая пальцем по столу. — Имя отсутствует. Ранг и класс тоже не отображаются.

Я поднял взгляд на них. Вот это уже было интересно. Система, как я понял, действительно ничего мне не показывала, кроме самого необходимого, а над головой у меня сейчас, видимо, просто отсутствовали поля, которые у обычного человека должны были отображаться автоматически. Хазр этого не заметил, потому что ему было безразлично, как зовут человека, которого он доставляет на казнь, а рыцари вообще не удосужились смотреть на данные заключённого внимательнее необходимого.

Я быстро перебрал возможные объяснения.

Первый вариант был настолько нелепым, что почти отпадал сам собой: каким-то образом мой новый организм обладал десятым рангом, а доступ к информации о существе такого уровня был ограничен. Но для моего нынешнего тела подобный ранг выглядел абсурдно. Даже Аэрхонты, которые живут намного дольше Кованых, не всегда достигают подобных высот, а я проснулся в теле человека, которого ещё недавно можно было назвать обычным заключённым.

Оставался второй вариант.

Нулевой ранг.

Именно он лучше всего объяснял происходящее. Существо без первого ранга не имело официального системного имени, класса и самого ранга в отображаемой информации, хотя родители или близкие могли использовать обычное имя, данное при рождении. После достижения примерно восьмилетнего возраста ребёнок начинал полноценное развитие в выбранном направлении, а при достаточно длительной специализации Система постепенно фиксировала класс и со временем присваивала первый ранг.

Я едва заметно усмехнулся.

Получалось, что с точки зрения Системы я сейчас был кем-то вроде ребёнка, который ещё даже не получил первый ранг.

Для существа, прожившего больше ста тысяч лет, это было настолько нелепо, что оставалось только оценить иронию происходящего.

Председатель протянул руку к стопке бумаг.

— Подождите, — произнёс он, перелистывая документы. — В материалах дела личность заключённого указана.

Он быстро просмотрел несколько страниц, нахмурился сильнее и остановился на одном из листов.

— Здесь тоже есть несоответствие.

Другой судья потянул к нему документ и пробежал глазами по строкам.

— Лицо совпадает, — заметил он, поправляя цепь на груди. — Задержанный передан из тюремного управления с этим номером дела.

— Это я уже вижу, — сухо ответил председатель, после чего снова посмотрел на меня. — Но системного имени у него нет.

Эрвик, до этого стоявший в стороне, наконец сделал шаг вперёд и протянул ещё одну папку.

— Вот регистрационные документы, — сказал он, открывая её на нужной странице. — Гражданское имя указано здесь. Дарион Вейр.

Председатель забрал папку, просмотрел записи и несколько секунд сверял данные.

— Личность подтверждена, — наконец произнёс он. — По гражданской регистрации заключённый — это Дарион Вейр.

Я впервые услышал это имя.

Несколько мгновений я просто прислушивался к нему, словно примерял чужую одежду на себя. Оно ничего не вызвало в памяти, но и отторжения не возникло, поэтому я медленно кивнул.

— Значит, сегодня я Дарион, — решил я и пожал плечами. — Уже неплохо.

Председатель снова посмотрел в документы, после чего перешёл к следующему пункту обязательной процедуры.

— Дарион Вейр, приговор вступил в силу. Перед исполнением тебе предоставляется возможность подтвердить личность и сообщить о наличии обстоятельств, которые могли бы повлиять на исполнение.

Я слегка наклонил голову.

— А если я скажу, что ничего не помню?

Один из судей переглянулся с коллегой.

— В материалах дела отсутствуют сведения о потере памяти, — ответил председатель, перелистывая бумаги. — Но это не отменяет уже вынесенного решения.

— Понятно, — произнёс я, и в голосе невольно прозвучала лёгкая усмешка. — То есть вы сначала вынесли приговор, а теперь спрашиваете, кто я.

Председатель посмотрел на меня с ничего не значащим выражением лица.

— Личность заключённого была установлена до вынесения приговора.

— Тогда почему в Системе я не существую?

На площади снова прошёл удивлённый гул.

Председатель нахмурился, но отвечать не стал. Вместо него заговорил судья справа:

— Система не является судом.

— Я и не говорил обратного, — спокойно ответил я и слегка повернул голову в его сторону. — Просто любопытно, что гражданское имя у меня есть, а официального системного имени почему-то нет.

Судьи снова переглянулись. Я решил не давить дальше. Пока.

Председатель закрыл папку и взял следующий документ.

— Первое обвинение, — произнёс он, проводя пальцем по строкам. — Незаконное присвоение земельных участков и имущества граждан посредством поддельных договоров, фиктивных долговых обязательств и злоупотребления правом собственности.

Он перечислил несколько домов, участков и фамилий, и среди них я узнал семью Вейр, которую видел на улице. Женщина всё ещё держала документы у груди, а над её плечом виднелся старый герб на каменной стене дома.

Я дождался, пока судья закончит, и спокойно спросил:

— Один вопрос. Если договоры были поддельными, почему их провели через официальные архивы?

Председатель посмотрел на меня поверх бумаг.

— Потому что обвиняемый имел связи и использовал поддельные печати, — нахмурившись, ответил он.

— То есть у него были люди внутри системы? — уточнил я, слегка наклоняя голову.

— Следствие установило факт подделки документов.

— Это я услышал, — так же спокойно ответил я. — Я спрашиваю о тех, кто помогал ему проводить их через архивы.

Один из судей слева недовольно шевельнулся в кресле.

— Часть сообщников уже установлена, — произнёс он после короткой паузы.

— Вот как, — протянул я и перевёл взгляд на него. — А в деле почему-то снова стоит только одно имя.

Председатель ничего не ответил и перелистнул страницу.

— Второе обвинение. Систематическое присвоение средств, зависимых торговых и ремесленных предприятий с последующим разорением их владельцев.

Последовал список предприятий, сумм, владельцев и дат. Я слушал внимательно, и чем дальше продолжалось чтение, тем сильнее становилось ощущение, что передо мной не просто список преступлений, а слишком аккуратно собранная конструкция, в которой для каждой истории заранее нашлось одно удобное имя.

— Семь предприятий? — переспросил я, когда судья закончил.

— Семь, — подтвердил тот и закрыл страницу ладонью.

— И всем этим одновременно занимался Дарион? То есть я?

Председатель слегка нахмурился.

— Он, то есть вы, являлся конечным владельцем указанных активов.

— Владелец и организатор — это разные вещи, — заметил я, вновь чуть пожав плечами. — Если человек контролирует семь предприятий, земли, торговлю и ещё какие-то долговые схемы, тогда у него должна быть целая сеть людей.

— Такая сеть существовала, — подтвердил один из судей, после чего поправил лежащие перед ним документы.

Я медленно улыбнулся.

— Тогда почему создаётся впечатление, будто её вообще не было?

На этот раз раздражение на лицах судей стало заметнее. Председатель уже собирался продолжить, но я не дал ему уйти от вопроса.

— Кто подписывал распоряжения? — спросил я, чуть подавшись вперёд.

— Часть подписей принадлежит обвиняемому, — с лёгким раздражением ответил председатель.

— Часть? — повторил я, задержав на нём взгляд.

— Да, — коротко подтвердил он и перевернул один из листов дела.

Я кивнул.

— Значит, часть принадлежит другим людям.

— Да, — повторил судья уже заметно менее охотно.

— Уже интереснее, — произнёс я, устраиваясь удобнее на коленях.

Председатель явно хотел вернуть разговор в привычное русло и открыл следующий лист.

— Третье обвинение — незаконное направление граждан на принудительные работы в рудниках с использованием фиктивных долговых обязательств.

Я слушал уже особенно внимательно, потому что некоторые фамилии совпадали с теми, что я слышал на улице. В какой-то момент стало окончательно ясно: не всё здесь выдумка, и прежний хозяин тела действительно успел натворить достаточно, чтобы после его смерти осталось множество людей с реальными причинами его ненавидеть.

Поэтому я не стал делать вид, будто всё обвинение построено на пустом месте.

— Сколько человек? — спросил я, когда судья закончил читать список.

Он назвал число.

Я медленно выдохнул и перевёл взгляд на свои руки.

— И снова вопрос, — сказал я, вновь поднимая голову. — Эти люди действительно работали на него или он просто имел отношение к оформлению долгов?

— Расследование установило его непосредственное участие, — ответил председатель и будто в доказательство своих слов положил ладонь поверх списка.

— Хорошо, — произнёс я. — Тогда это хотя бы объясняет часть дела.

Судья, похоже, ожидал спора и на секунду замешкался.

Я продолжил:

— Но не объясняет всё.

Он нахмурился.

— Что именно?

Я посмотрел на пачку бумаг.

— Я здесь первый день. Ничего о своей прежней жизни не помню, но даже мне видно, что этот человек одновременно занимался слишком большим количеством вещей.

Я сделал паузу и перевёл взгляд с одного судьи на другого.

— Земля, предприятия, рудники, зерно, документы, связи. При этом он ещё умудрился лично оскорбить одного из самых почитаемых здесь богов.

В толпе кто-то выкрикнул:

— Богохульник!

Стражник тут же осадил крикуна, а я продолжил, не обращая внимания на выкрики.

— Либо Дарион, то есть я, был человеком совершенно невероятных способностей, либо значительная часть людей, которые помогали ему, очень удобно «потерялась по дороге».

Председатель суда нахмурился, но ответил спокойно:

— Сообщники устанавливаются отдельно.

— Тогда почему обвинение собрано так, будто Дарион делал всё один?

— Потому что он признан основным организатором.

— А-а, — протянул я, слегка кивнув. — Основным.

Теперь картина становилась понятнее. Не обязательно, что все обвинения ложные. Скорее наоборот: часть из них могла быть настоящей, но к имени Дариона постепенно прикрепили всё, что было удобно прикрепить, а он оказался идеальной фигурой для роли главного виновного.

Мёртвый. Ненавидимый. Без защитников. С плохой репутацией. И теперь ещё с богохульством в последней строке.

Следующие обвинения только усилили это впечатление. Скупка зерна, ограничение поставок и продажа по завышенной цене, из-за которой умерли люди, выглядели вполне реальным преступлением, и женщину с детьми на площади было достаточно увидеть один раз, чтобы понять, что передо мной не просто легенда, придуманная толпой.

Я не собирался оправдывать этого человека, но и закрывать глаза на странности дела тоже не собирался.

— Пятое обвинение, — продолжил председатель, открывая следующий лист. — Незаконная торговля медицинскими препаратами с ограничением доступа к лекарствам и реализацией лицам, предложившим более высокую цену, что привело к смерти граждан.

Я снова вспомнил женщину со стеклянной склянкой и мальчика, стоявшую рядом с ней. На этот раз шутить не хотелось вовсе.

— Это подтверждено? — спросил я, чуть нахмурившись.

— Документами, торговыми записями и свидетельскими показаниями, — ответил судья, не отрывая взгляда от материалов.

— Хорошо, — произнёс я. — Значит, часть обвинений действительно имеет под собой основание.

Председатель перевернул страницу.

— Шестое обвинение — подделка печатей, изменение архивных записей и уничтожение части документации с целью сокрытия предыдущих преступлений.

Я уже почти не слушал сами формулировки. Я слушал структуру.

Каждый следующий пункт прекрасно ложился в общую картину, и именно это мне не нравилось больше всего. За более, чем сто тысяч лет я видел достаточно судов, чисток, переворотов и политических расправ, чтобы знать: когда слишком много разрозненных преступлений вдруг начинают идеально сходиться на одном человеке, полезно хотя бы раз спросить, кому выгодно такое красивое совпадение.

Председатель перевернул последний лист.

— Седьмое обвинение — публичное богохульство, оскорбление богов и распространение утверждений, порочащих имя Лариона, бога разрушений и катаклизмов.

Толпа снова взорвалась криками.

Я медленно перевёл взгляд с людей на судейский стол и почувствовал, как внутри появляется почти весёлое недоверие, которое появлялось у меня всякий раз, когда мир пытался выдать слишком простое объяснение слишком сложной вещи.

— Вот теперь действительно красиво, — заметил я и усмехнулся.

Председатель посмотрел на меня с раздражением.

— Что именно?

Я кивнул на бумаги.

— Вы собрали в одно дело землю, торговлю, рудники, зерно, лекарства, архивы и сообщников, а в конце аккуратно поставили оскорбление бога.

Я немного покачал головой.

— Слишком гладко.

— Это установленный порядок преступлений, — ответил судья, сжав пальцы на краю стола.

— Возможно, — согласился я. — Но тогда объясните мне другое.

Я поднял взгляд на председателя.

— Как человек, который якобы руководил всем этим, одновременно решил, что хорошей идеей будет выйти на площадь и публично оскорбить Лариона?

Один из судей раздражённо постучал пальцами по столу.

— Потому что он не считал себя обязанным подчиняться культу.

— Это я уже понял, — ответил я. — Но он либо очень глупый человек, либо очень отчаянный.

Я ненадолго замолчал, позволяя словам повиснуть над площадью.

— А по вашему делу он почему-то получается одновременно хитрым организатором огромной преступной сети и полным идиотом, который сам подписал себе смертный приговор.

Председатель попытался что-то сказать, но я продолжил, не повышая голоса:

— Так не бывает.

На площади снова стало тихо.

Я опустил взгляд на собственные руки и спокойно добавил:

— Или у вас есть люди, которых нет в этом деле, или Дарион оказался слишком удобным, чтобы списать на него абсолютно всё.

Председатель суда долго смотрел на меня, после чего наконец положил ладонь на бумаги.

— Приговор уже вынесен, — произнёс он, и его голос стал холоднее. — Совокупность преступлений признана достаточной для смертной казни. Богохульство стало дополнительным основанием для немедленного исполнения приговора.

Я кивнул. Теперь всё было предельно ясно. Меня всё равно собирались убить. Даже если половина дела окажется построенной вокруг одного удобного имени, прямо сейчас у меня не было ни документов, ни свидетелей, ни положения, позволяющего остановить исполнение. Я мог спорить, задавать вопросы и искать противоречия, но решение было принято задолго до того, как я поднялся на этот помост.

Зато никто пока не запретил мне разговаривать.

Я посмотрел на толстую стопку бумаг, затем на пятерых судей и усмехнулся.

— Можно последний вопрос? — спросил я, окинув взглядом пятёрку вершителей моей судьбы.

Председатель устало прикрыл глаза, но после короткой паузы всё же кивнул.

— Говори, — произнёс он и вновь открыл папку.

— Как он всё это успел?

Судья нахмурился.

— Что?

— Всё, что вы сейчас прочитали, — пояснил я, кивнув на внушительные размеры кипы бумаг. — Я никогда не видел настолько продуктивных преступников, а этот человек явно решил не мелочиться.

Брант рядом со мной тяжело вздохнул, однако промолчал, а я продолжил также совершенно спокойно:

— Земля, торговля, рудники, зерно, лекарства, архивы, сообщники, богохульство... Я даже не уверен, что за одну жизнь успел бы собрать такой список. Даже Аэрхонт бы за свою не короткую жизнь и половины бы не успел… Кроме оскорбления богов.

Я посмотрел на судей ещё раз. Теперь мне действительно стало любопытно, кто такой Дарион Вейр. Не тот, которого описали в этих бумагах, а настоящий человек, которому решили приписать всё это.

Потому что одно я уже знал наверняка: если он действительно сделал всё самостоятельно, то я встретил самого продуктивного мерзавца за всю свою долгую жизнь. А если нет, значит кто-то очень постарался сделать из него идеального виновника.

Судья поднялся со своего места и ещё раз оглядел площадь. С совершенно бесстрастным лицом он дожидался, пока шум немного стихнет, а потом громко и отчётливо, перекрывая последние выкрики толпы, произнёс:

— Дарион Вейр признан виновным в совершении тяжких преступлений, —председатель медленно развернул перед собой свиток с приговором. — На основании вынесенного решения суда ему назначена смертная казнь через повешение, и приговор подлежит немедленному исполнению.

Глава 5

Площадь взорвалась таким рёвом, что на несколько мгновений у меня действительно заложило уши. Люди закричали, зашипели и засмеялись, кто-то с ненавистью выкрикнул моё новое имя, а следом посыпались проклятия, пожелания мучительной смерти и угрозы. Из первых рядов в мою сторону полетела горсть мелких камней, один из которых ударил меня в скулу, другой отскочил от плеча, а следом прилетела тухлая репа, лопнувшая о грудь и забрызгавшая одежду липкой вонючей жижей. Кто-то из толпы радостно захохотал, когда овощ попал в цель, а другой человек, не сумевший ничего бросить, просто показал мне кулак и заорал, что таких, как я, следует вешать на площади каждое утро.

Я не стал никак реагировать на слова судьи и тем более не собирался отвечать толпе. За сто тысяч с лишним лет я видел слишком много подобных сцен, чтобы удивляться тому, насколько легко сотни и тысячи людей превращаются в единый организм, которому уже не нужны доказательства, сомнения или даже здравый смысл, если перед ним появляется тот, кого можно сделать козлом отпущения, навесив на него все грехи и сделать объектом своей ненависти. И сейчас эта ненависть ощущалась почти физически: она давила со всех сторон, въедалась в слух криками, смешивалась с запахами пота, грязной одежды и дешёвого алкоголя и заставляла самых спокойных людей рядом с оцеплением сжимать кулаки, словно одно моё присутствие лично оскорбляло их.

— Ведите, — распорядился председатель и положил зачитанный приговор на стол.

Хазр тут же подошёл ко мне и без лишних слов взял под руку. Я встал на ноги легко, будто для Аэрхонта я был чем-то лёгким. Его хватка была крепкой, но не грубой, а движения оставались настолько спокойными и размеренными, словно он сопровождал меня не на казнь, а в соседнюю комнату, где требовалось поставить очередную подпись. На лице Хазра не было ни злости, ни любопытства, ни даже привычного для многих стражников холодного удовольствия от чужого страха, и на фоне ревущей площади он действительно выглядел как невозмутимая стена.

Мы двинулись к лестнице на эшафот, и стоило нам сделать первые шаги, как толпа рванула вдоль оцепления следом за нами. Люди тянулись ко мне руками, пытались бросить что-нибудь ещё, выкрикивали проклятия прямо вслед, а некоторые на ходу старались протолкнуться между стражниками. Кто-то шёл вдоль ограждения и плевал на землю через каждые несколько шагов, а кто-то упирался ладонями в щит ближайшего стражника и орал ему в лицо, требуя дать дорогу. Я ощущал на себе десятки тяжёлых, полных злобы и ненависти взглядов, слышал хриплые голоса и чувствовал, как рядом с нами воздух буквально дрожит от общего шума, тогда как Хазр продолжал вести меня вперёд, не ускоряя шага и не поворачивая головы.

— Убийца! — крикнул кто-то слева, размахивая над головой кулаком.

— Мерзавец! — тут же подхватил другой голос, а вслед за ним сразу несколько человек потребовали, чтобы меня отправили к богам и больше никогда не дали выйти на свободу.

— Чтоб ты сдох! — сорванным от крика голосом выпалила женщина из первых рядов, после чего с такой силой вцепилась в ограждение, будто её поразило током.

— Вешайте его быстрее! — потребовал ещё кто-то, и толпа ответила на этот призыв одобрительным гулом, в котором уже слышалось откровенное предвкушение.

Один из мужчин сумел просунуть руку между стражниками и почти дотянулся до меня, но Хазр даже не повернул головы и просто сделал шаг так, чтобы его оттеснил соседний стражник. Оттеснённый мужик мгновенно взорвался новой порцией ругани, начал брызгать слюной и дёргать ограждение, а стоявшие рядом люди подхватили его ярость. Несколько голосов потребовали дать мне почувствовать боль ещё до смерти, и кто-то предложил связать меня так, чтобы я не мог даже закрыть глаза, когда откроют люк.

Я слышал всё это, но не придавал значения выходу людской ненависти, хотя очередной комок грязи прилетел мне в плечо и тяжёлой холодной массой сполз по ткани. Я лишь мельком посмотрел на него, после чего снова перевёл взгляд вперёд, а Хазр тем временем продолжал вести меня с той же невозмутимостью, словно между нами и площадью действительно существовала невидимая стена. Чужая ненависть не могла задеть меня, но сам масштаб этого зрелища был достаточно любопытен, чтобы я невольно отметил про себя: смертные всё ещё с удивительной легкостью убеждали себя в том, что хорошо знают человека только лишь потому, что несколько раз слышали о нём громкие и изобилующие яркими подробностями рассказы.

Мы поднялись на эшафот, и под ногами глухо отозвались деревянные доски. Отсюда площадь была видна почти целиком, а её шум превратился в плотный гул, который уже не бил в уши, а словно вибрировал в груди. Люди вытягивали шеи, поднимали детей на руки, чтобы те не пропустили казнь, и продолжали смотреть на меня с таким нетерпением, будто перед ними находилось не живое существо, а долгожданное зрелище. Кто-то даже забрался на плечи приятеля, чтобы лучше видеть происходящее, а несколько подростков спорили между собой, с какого места будет лучше видно момент падения.

Хазр остановился рядом со мной и только тогда отпустил руку.

— Стой здесь, — коротко приказал он, отступил на несколько шагов и встал в свою обычную неподвижную стойку.

Я остался на месте и лишь мельком оглядел конструкцию эшафота. Деревянный настил, массивная перекладина над головой, люк под ногами и механизм, приводящий его в движение, выглядели предельно просто и даже как-то буднично, словно за долгие годы здесь успели превратить убийство в настолько обычную процедуру, что даже сама конструкция старалась не привлекать к себе лишнего внимания.

Палач появился почти сразу. Это был широкоплечий мужчина среднего роста в плотной тёмной одежде и кожаном фартуке, с грубой маской на лице и спокойными деловитыми движениями. В его походке не было ни спешки, ни показной жестокости, и он больше походил на ремесленника, приступившего к давно знакомой работе, чем на человека, который собирался оборвать чужую жизнь. Подойдя ко мне, он сначала внимательно проверил верёвку и узел, после чего коротко потянул её, чтобы ещё раз убедиться, что всё закреплено как следует.

Палач поднял петлю, надел её мне на голову, и я почувствовал, как грубое волокно коснулось кожи. Он осторожно подтянул узел, поправил положение верёвки вокруг шеи и отступил на полшага, ещё раз проверяя, не сместилось ли крепление, а я в это время смотрел вперёд и ощущал, как очередная смерть становится всё ближе, хотя саму мысль о ней по-прежнему воспринимал скорее, как неприятную формальность.

Где-то внизу один из зрителей сорванным от возбуждения голосом потребовал, чтобы палач не медлил, и несколько голосов тут же его поддержали. Я невольно усмехнулся, потому что ещё несколько минут назад этим людям было достаточно самого факта моей смерти, а теперь им уже хотелось, чтобы всё произошло как можно быстрее и обязательно на глазах у всех, словно скорость моей гибели каким-то образом должна была подтвердить их собственную правоту.

Председатель суда снова поднялся из-за стола и неспешно подошёл ко мне, остановившись всего в нескольких шагах. Он посмотрел на меня спокойно, без ненависти или торжества, и именно это выражение лица мне не понравилось больше всего, потому что человек, действительно уверенный в необходимости казни, обычно хотя бы пытается оправдать своё решение перед собой, тогда как этот мужчина выглядел так, словно давно перестал считать мою смерть чем-то, что требует объяснения.

— Знаешь, Дарион, — Председатель медленно сложил руки перед собой, — иногда одна смерть действительно лучше, чем сотни.

Я слегка склонил голову и продолжил смотреть ему в глаза, чувствуя, как верёвка немного натягивается при движении головы. В его словах не было ни религиозной торжественности, ни попытки убедить меня в том, что я заслуживаю смерти. Он произнёс их буднично, как будто уже давно взвесил несколько вариантов и выбрал тот, который счёл самым удобным.

— Удобная философия, — заметил я с лёгкой усмешкой, но взгляда не отвёл. — Особенно когда заранее известно, чья именно смерть окажется этой самой одной.

Председатель едва заметно прищурился и на мгновение задержал взгляд на моём лице, после чего спокойно ответил:

— Иногда ради порядка приходится принимать неприятные решения, — произнёс он, чуть повернув голову в сторону палача.

Палач молча кивнул и вернулся к механизму, а председатель отошёл от меня. Я проводил его взглядом и снова посмотрел на остальных судей, но никто не выглядел удивлённым этой короткой беседой, никто не попытался вмешаться или хотя бы выразить несогласие, и теперь уже было трудно считать сказанное случайной фразой. Судя по их реакции, подобный финал устраивал всех присутствующих на эшафоте.

Палач положил ладонь на металлический рычаг и проверил его коротким движением пальцев. Председатель ещё раз посмотрел в его сторону, едва заметно опустил подбородок, а палач в ответ коротко кивнул, после чего сцепил пальцы на рукояти.

— Исполняйте, — приказал председатель и направился обратно к судейскому столу.

Пальцы палача крепче сомкнулись на рычаге, и он уже начал тянуть его на себя, когда с площади внезапно донёсся сорванный от бега крик, который был таким громким, что на мгновение его услышали, кажется, даже в самых дальних рядах:

— Остановить казнь!

Палач мгновенно замер, не успев довести рычаг до крайнего положения. Люди начали оборачиваться, кто-то вытянул шею, кто-то встал на цыпочки, пытаясь разглядеть источник крика, а затем толпа стала расступаться, пропуская человека, который буквально пробивался через неё, не обращая внимания на ругань и недовольные возгласы.

— Остановить казнь! — повторил мужчина ещё громче, когда добрался до первых рядов и поднял над головой сложенный документ.

Я сразу узнал мэра. Даже сейчас, раскрасневшийся от бега и тяжело переводящий дыхание, он оставался слишком приметным, чтобы ошибиться, а в его руке был зажат лист с печатью, который он держал так, словно именно эта бумага давала ему право остановить происходящее.

— Господин мэр! — резко и совершенно не скрывая своего раздражения, произнёс председатель, который начал медленно подниматься со своего кресла. — Вы вмешиваетесь в исполнение судебного приговора.

Мэр не стал спорить с ним у подножия эшафота и сразу поднял документ выше, чтобы его заметили и судьи, и стражники, и толпа.

— Я вмешиваюсь не в приговор, а в его исполнение, — выкрикнул он, переводя взгляд с председателя на палача. — И требую остановить казнь немедленно!

Палач вопросительно посмотрел на председателя, но тот не ответил сразу, а сначала посмотрел на печать, затем снова на мэра, а после короткой паузы едва заметно качнул головой, требуя показать документ ближе.

Мэр поднялся на несколько ступеней и протянул бумагу председателю, но затем, заметив, что тот не торопится спускаться к нему, просто передал её палачу. Тот взял документ свободной рукой, не убирая второй с рычага, и быстро пробежал взглядом по печати и нескольким верхним строкам, после чего замер, так как не решался продолжать.

Я перевёл взгляд с бумаги на председателя и заметил, как тот едва заметно изменился в лице. Ещё секунду назад он выглядел человеком, полностью уверенным в исходе процедуры, а теперь смотрел на мэра уже совсем иначе, и мне хватило одного короткого взгляда, чтобы понять: значение этой бумаги известно ему гораздо лучше, чем ему хотелось бы показывать перед всей площадью.

Мэр тяжело перевёл дыхание, поднялся на сам эшафот и повернулся к площади, пока толпа продолжала гудеть, перешёптываться и требовать объяснений. Судя по тому, как люди пытались понять, что именно случилось, для них происходящее выглядело как внезапная отмена казни, и мэр явно собирался немедленно разрушить это впечатление.

— Граждане Неограда! — громко выкрикнул он, поднимая руку с документом так, чтобы его видели даже дальние ряды. — Успокойтесь и выслушайте меня!

Толпа немного притихла, хотя отдельные голоса всё ещё продолжали требовать повесить меня. Кто-то из первых рядов хриплым от постоянного крика голосом спросил, почему преступнику вдруг дали отсрочку, а другой человек выкрикнул, что храм не имеет права спасать убийцу, и на последних словах по площади снова прошёл недовольный гул.

Мэр дождался короткой паузы и громко объявил:

— Никто его не спасает! — произнёс он и махнул рукой в мою сторону. — Приговор остаётся в силе, но способ исполнения изменён по распоряжению храма!

Толпа снова загудела, но уже не с прежней уверенностью. Люди переглядывались, кто-то недовольно качал головой, а кто-то, наоборот, с интересом вытягивал шею, ожидая продолжения.

— И как же его теперь казнят? — крикнул кто-то из центра площади, после чего ещё несколько голосов подхватили вопрос.

Мэр развернул документ и поднял его перед собой, чтобы предъявить разгорячённой толпе факт официального распоряжения.

— Дарион Вейр будет сброшен в Разлом! — объявил он так громко, чтобы услышали все. — Именно так постановил храм!

На несколько секунд стало тихо, а затем площадь взорвалась уже совершенно другим рёвом. Толпа словно получила именно то зрелище, которого ей не хватало: люди закричали с новой силой, кто-то забил кулаками по щитам стражников, кто-то начал прыгать на месте от возбуждения, а несколько человек снова попытались протолкнуться вперёд, чтобы увидеть меня ближе. Воздух наполнился криками, запахом пота и дешёвого алкоголя, а из первых рядов снова полетели камни и мусор.

— В Разлом его! — заорал мужчина и в нетерпении навалился грудью на щит стражника.

— Пусть там подохнет! — подхватила женщина рядом итак сильно сжала кулаки, что побелели пальцы.

— Отдайте его монстрам! — крикнул кто-то сзади, и его слова мгновенно подхватили десятки голосов.

Толпа уже не просто желала моей смерти, теперь ей хотелось сделать её мучительной и зрелищной, поэтому одни требовали, чтобы меня бросили в Разлом живым, другие кричали, что чудовища сами разберутся со мной, третьи желали, чтобы от меня не осталось даже костей, а кто-то с диким восторгом предложил не сбрасывать меня сразу, чтобы я успел посмотреть вниз и понять, что меня ждёт. Стражникам пришлось ещё плотнее сомкнуть щиты, потому что несколько самых разъярённых людей буквально навалились на оцепление в попытке прорваться ближе, а один мужчина так яростно тряс за плечо стоявшего перед ним воина, что тот был вынужден оттолкнуть его назад.

Я молча наблюдал за всем этим и едва заметно усмехался. Ещё несколько минут назад людям было достаточно повешения, теперь им понадобились Разлом, монстры и мои мучения, и я не мог не оценить ту поразительную последовательность, с которой толпа повышала требования к качеству моей смерти, словно обсуждала не человеческую жизнь, а меню в трактире. Видимо, в Неограде даже казнь должна была соответствовать общественному вкусу, а хорошая смерть, судя по всему, отличалась большим количеством боли и обязательным присутствием чудовищ.

Мэр снова поднял руку, и на этот раз толпа начала постепенно стихать. Он дождался, пока общий шум немного поутихнет, после чего расправил плечи и добавил уже с подчеркнутой торжественностью:

— Жрецы сообщили, что получили волю самого Мордрака! — объявил он и ткнул документом в мою сторону. — Бог войны приказал отдать эту жертву Разлому!

Эти слова подействовали на людей сильнее любого приказа. Кто-то сразу опустился на колени прямо в грязь, кто-то поднял руки к небу, кто-то начал торопливо шептать молитвы, а затем над площадью покатилось имя Мордрака, которое десятки людей повторяли почти одновременно, превращая отдельные возгласы в единый рёв. «Мордрак!», «Воля Мордрака!», «Отдать Разлому!» — все эти выкрики смешивались, усиливались и возвращались новой волной, пока площадь не превратилась в гремящий храм под открытым небом.

Я наблюдал за происходящим с всё более заметной усмешкой. Если бы я не знал Мордрака лично, тогда, возможно, эта речь действительно произвела бы впечатление, но за долгие тысячелетия мне доводилось видеть этого упрямого ублюдка в слишком разных обстоятельствах, чтобы принять подобную историю на веру.

Мордрак был богом, который, образно говоря, предпочитал удар молотом длинному объяснению, и я слишком хорошо знал его характер, чтобы поверить, что он внезапно решил передавать свои желания через городских чиновников и собирать вокруг них толпу. Я видел, как он отдавал приказы на поле боя, за столом совета и во время конфликтов, где достаточно было одного его взгляда, чтобы окружающие поняли, что разговор окончен, поэтому вся эта история с жрецами, документом и публичным объявлением выглядела для меня настолько неправдоподобно, что оставалось только удивляться, почему никто вокруг не замечает очевидного.

Особенно забавным было то, как быстро люди приняли услышанное за абсолютную истину. Ещё минуту назад они просто хотели моей смерти и искали повод оправдать собственную ненависть, а теперь получили гораздо более удобную конструкцию: не они требуют мучительной смерти незнакомого человека, а это якобы сам бог войны решил, что меня следует отдать монстрам, а значит, любой крик, любой камень и любой плевок превращаются не в проявление жестокости, а практически в религиозную службу.

Я едва заметно покачал головой и посмотрел на людей, которые уже молились тому самому Мордраку, чьё лицо я помнил лучше, чем большинство из них вообще могло себе представить. Мне вдруг стало интересно, что сказал бы этот бог, если бы увидел собственную «волю», превращённую в такое представление, и я почти мог представить, как быстро он бы пришёл в бешенство от одной только мысли, что кто-то решил говорить от его имени без разрешения.

— Удобно, — тихо пробормотал я и усмехнулся, наблюдая за толпой. — Стоило назвать жестокость волей бога, и уже никто даже не считает нужным спрашивать, действительно ли бог этого хотел.

Мэр всё ещё стоял перед площадью, ожидая, пока люди окончательно примут услышанное, а я перевёл взгляд на его лицо и неожиданно вспомнил совсем другую сцену из своей прежней жизни. Когда-то этот толстяк приходил ко мне с поклонами, услужливой улыбкой и нескрываемым желанием угодить, лично распоряжался подавать мне лучшее вино из своих запасов и однажды даже предложил в качестве развлечения собственную совершеннолетнюю дочь, очевидно рассчитывая подобным образом заслужить моё расположение. Я тогда отказался, хотя почему именно я это сделал, сейчас уже не помнил, и эта странная потеря мотива зацепила меня сильнее, чем само воспоминание.

Я посмотрел на него ещё несколько секунд, а затем едва заметно усмехнулся, потому что контраст получался каким-то комичным: когда-то он старался не сделать лишнего движения без моего одобрения, а теперь стоял перед тысячами людей и с самым серьёзным видом объявлял им волю Мордрака. При этом я всё ещё чувствовал на шее петлю, слышал яростный рёв площади и прекрасно понимал, что изменить для меня собираются только способ смерти, а не сам факт того, что кто-то очень хочет от меня избавиться.

Я скользнул взглядом по председателю, который теперь молчал, по судьям, что не решались вмешиваться, по палачу, всё ещё державшему рядом с собой полученный документ, и наконец снова посмотрел на мэра. Ситуация становилась всё страннее, потому что ещё несколько минут назад мне объясняли, что моя смерть необходима ради спасения сотен людей, а теперь те же самые люди ссылаются на приказ бога войны и собираются отдать меня Разлому, словно это естественное продолжение уже начатого дела.

Мне оставалось только усмехнуться.

— Похоже, — произнёс я вполголоса и провёл большим пальцем по верёвке у шеи, — сегодня меня ожидает особенно насыщенная программа.

Глава 6

Председатель суда ещё несколько секунд наблюдал за площадью, а затем перевёл взгляд на палача.

— Снимите с него петлю, — приказал он, коротко указав на верёвку, после чего повернулся к Хазру. — Заключённого доставить к Разлому.

Палач тут же подошёл ко мне, снял петлю и отступил, забирая верёвку с собой, а Хазр без лишних слов приблизился и взял меня под руку. Его хватка оставалась крепкой, но в ней не было ни злости, ни желания причинить лишнюю боль, а выражение лица снова стало таким же невозмутимым, словно он не только что вёл меня на казнь, а сопровождал по обычному служебному коридору.

— Идём, — спокойно произнёс Хазр и слегка потянул меня за локоть.

Я сделал шаг следом и только теперь по-настоящему задумался о том, куда именно меня отправляют. Разлом я прекрасно помнил. Это место действительно кишело монстрами, причём многие из них были достаточно опасны, чтобы неподготовленный Кованый не продержался там и нескольких минут, поэтому с практической точки зрения выбранный способ казни был практически безотказным. Если целью было гарантированно избавиться от человека, то сложно было придумать место надёжнее, чем это.

Вот только жертвой богам это не было.

Я слишком хорошо знал устройство мира, чтобы воспринимать подобные обряды всерьёз. Разлом не передавал богам энергию, не усиливал их силу и не давал им никаких скрытых преимуществ, связанных с количеством погибших внутри людей. Поэтому хоть сотню осуждённых туда сбрось, хоть тысячу, боги от этого не станут ни сильнее, ни богаче, поэтому для них этот ритуал бесполезен. Внизу живого человека просто сожрут монстры, а сверху этому придадут торжественное название и назовут служением высшим силам.

Самое любопытное было то, что я прекрасно помнил, откуда вообще взялась эта традиция.

Несколько веков назад Мордрак был пьян настолько, что решил, будто бросать преступников в Разлом веселее, чем просто казнить. Я сам тогда был рядом и до сих пор помнил этот разговор, как и то выражение лица, с которым бог войны пытался убедить нас, что нашёл исключительно удачный способ разнообразить скучную процедуру.

Никакого древнего пророчества за этим не стояло, никакого тайного откровения тоже не было, а уж богам тем более не требовались человеческие жертвы. Просто однажды пьяному Мордраку пришла в голову глупая мысль, которая показалась ему забавной, а смертные почему-то решили отнестись к ней всерьёз.

Жрецы придали его словам торжественный смысл, чиновники закрепили их в правилах, а следующие поколения получили уже готовую традицию, которую никто не хотел ставить под сомнение. Сам Мордрак, вполне возможно, через день уже не помнил, что именно говорил за столом, а Неоград продолжал помнить это веками.

Вот здесь и начиналось самое неприятное.

По моим старым воспоминаниям, Неоград всегда был более замкнутым и консервативным, чем остальные королевства, а со временем эта особенность только усилилась. Пока соседи постепенно развивали промышленность и военные технологии, совершенствовали медицину и расширяли образование, здесь слишком много внимания уделяли сохранению привычного порядка. Подобные традиции становились частью самой государственной системы не потому, что приносили пользу, а потому, что от них давно привыкли не отказываться.

Получалось довольно иронично: один пьяный бог однажды решил, что так ему будет веселее, а спустя поколения люди продолжают жить по его случайной прихоти, считая её неоспоримым доказательством преданности богам.

Я молча шёл рядом с Хазром. Решив ещё немного узнать о здешних обычаях, я спросил:

— У вас тут всегда так? Даже если существует обычный способ что-то сделать, то вы всё равно выбираете самый торжественный?

Хазр на мгновение посмотрел на меня, однако шага не замедлил и ответил ровным голосом:

— Я просто выполняю приказ.

— Знаю, — усмехнулся я в ответ. — Поэтому к тебе вопросов нет.

Хазр ничего больше не сказал, и я снова перевёл взгляд вперёд, вспоминая Мордрака таким, каким знал его раньше. Если бы он увидел, во что превратилась его старая идея, то наверняка сначала заявил бы, что ничего подобного не помнит, затем уверил бы всех, что его слова поняли неправильно, а в конце ещё и обиделся бы на тех, кто превратил пьяную шутку в обязательный ритуал.

Что самое неприятное, я почти не сомневался, что ему бы поверили.

Я едва заметно усмехнулся и продолжил идти, а впереди уже показалась каменная дорога, что вела к Разлому.

До него оказалось совсем недалеко. От эшафота до входа было не больше сотни метров, но теперь число стражников вокруг заметно увеличилось: несколько человек шли впереди, ещё столько же замыкали процессию, а остальные выстроились по обе стороны дороги, образовав плотный коридор, через который толпа уже не могла пробиться.

Люди всё ещё кричали мне вслед, однако теперь между нами стояли щиты и стальные доспехи, поэтому до меня доносились их голоса. Кто-то продолжал плеваться, кто-то выкрикивал проклятия, а некоторые, заметив, куда именно меня ведут, уже начали наперебой обсуждать, какие чудовища могут попасться мне первыми, а один особенно воодушевлённый мужчина даже принялся рассказывать соседям, сколько времени, по его мнению, я продержусь после падения.

Я слушал всё это вполуха и смотрел вперёд, постепенно замечая, что дорога к Разлому выглядела совсем не так, как можно было бы ожидать от места массовой смерти.

Последние несколько десятков метров проходили между высокими каменными столбами, на которых висели тёмные полотнища с изображениями священных символов. По обе стороны дороги стояли металлические жаровни, из которых поднимался густой дым с ароматом благовоний, а над входом возвышалась массивная каменная арка, покрытая сложной резьбой и позолотой, причём на её внешней стороне были изображены сразу несколько богов; перед аркой стояли бронзовые статуи, каменные чаши и небольшие алтарные столики, а на ступенях лежали свежие цветы и ритуальные ленты.

Я несколько секунд рассматривал всё это, после чего покосился на Хазра и заметил:

— Если не знать, куда мы идём, этот вход вполне можно принять за парадный вход в мэрию.

Хазр даже не улыбнулся и продолжил вести меня вперёд.

— Так положено, — спокойно ответил он, не сбавляя шага.

— Разумеется, — произнёс я, оглядывая очередную позолоченную статую. — Было бы странно оставить место смерти без праздничного оформления.

За аркой пространство резко изменилось.

Земля впереди была словно разорвана гигантским ударом, а между каменными стенами уходила вниз широкая чёрная расщелина, из глубины которой тянуло холодом и сыростью. Где-то далеко внизу доносились приглушённые звуки, время от времени прорывался протяжный рёв, а из трещин между камнями поднимался сероватый пар, который растворялся в воздухе ещё до того, как успевал подняться над краем.

Я невольно замедлил шаг и посмотрел вниз.

Вот он, Разлом.

Я прекрасно понимал, почему местные жители рассказывали о нём детям страшилки, почему солдаты говорили об этом месте с осторожностью и почему храм сделал его частью религиозной традиции. Даже для меня, который уже видел вещи гораздо страшнее, глубина производила впечатление, потому что внизу действительно скрывалось слишком много неизвестного.

Не успел я толком осмотреться, как со стороны алтаря к нам подошёл жрец.

Это был пожилой мужчина, облачённый в тяжёлые тёмные одежды, украшенные символами храма, с высоким головным убором на голове и длинными серебристыми цепями на груди. Он двигался медленно и торжественно, словно шёл не к очередному осуждённому, а проводить важнейший обряд, который должен был подтвердить перед всеми присутствующими правильность происходящего.

Жрец остановился напротив меня, поднял обе руки и начал читать молитву, а его размеренный голос быстро заглушил разговоры вокруг.

— Мордрак, великий бог войны и покровитель Кованых, прими эту жертву, принесённую во исполнение твоей воли, — произнёс он, переводя взгляд с Разлома на меня. — Да будет исполнен порядок, установленный богами, и да сохранится Неоград под их защитой.

Он продолжил молитву, перечисляя имена и титулы богов, а я слушал его со скучающим выражением лица, будто смотрю спектакль, сюжет которого знаю лучше самих актёров. Когда жрец дошёл до следующего имени, я едва заметно поднял бровь.

— Ларион тоже здесь, — произнёс я и, слегка усмехнувшись, внимательно посмотрел на жреца.

На мгновение тот сбился, однако быстро восстановил ритм и продолжил молитву, а я покосился на изображения двух богов над входом и мысленно усмехнулся.

Конечно, не забыли. Было бы даже странно, если бы забыли.

Мордрак и Ларион действительно были частыми гостями Неограда, хотя сегодняшняя церемония не имела никакого отношения к ежегодному Дню Урожая. Помимо обязательного праздника, примерно раз в десятилетие мы действительно наведывались сюда по собственной инициативе, и я прекрасно помнил эти поездки вместе со всеми их последствиями: Мордрак первым делом находил местные винные погреба, я обычно отправлялся искать, где здесь лучше всего кормят, а спустя несколько дней город обнаруживал, что его запасы еды и алкоголя почему-то заметно уменьшились.

Правда, этим последствия обычно не ограничивались.

Когда Мордрак входил в состояние, которое сам почему-то считал весёлым, мебель начинала страдать первой, затем двери, стены и всё, что было достаточно прочным, чтобы привлечь его внимание. Я тоже редко оставался в стороне, а потому после наших визитов городской администрации приходилось восстанавливать не только разрушенные предметы, но иногда и целые участки городской инфраструктуры, и поскольку храм в Неограде был значимее светской власти, вопрос обычно решался очень просто: храм выставлял счета, а городская администрация их оплачивала.

Я до сих пор помнил один особенно удачный случай, когда после трёх дней нашего пребывания пришлось восстанавливать часть гостиницы, две лавки, фонтан на площади и несколько дверей в храмовом комплексе.

Признаюсь, в те времена мне это действительно казалось забавным.

Теперь же я смотрел на изображения богов над Разломом и думал, насколько странно видеть собственное лицо среди священных образов, когда вокруг люди готовились сбросить в пропасть совершенно другого человека, а я сам пока ещё даже не использовал своего настоящего имени.

Жрец дочитал молитву до конца, медленно опустил руки и произнёс заключительную фразу особенно торжественно:

— Великие боги, примите эту жертву и да будет воля ваша исполнена!

Я посмотрел на него и несколько секунд молчал, после чего спокойно ответил:

— Им плевать.

Жрец замер с опущенными руками и медленно повернулся ко мне.

— Следи за языком, — сжав крепче посох, грозно предупредил он. — Ты находишься перед священным Разломом и оскорбляешь богов прямо перед храмовыми служителями.

— Я всего лишь сказал так, как есть, — ответил я. — Если от моих слов боги действительно способны расстроиться, значит, дела у них куда хуже, чем я предполагал.

Несколько человек из окружавшей нас толпы тихо засмеялись, и жрец раздражённо повернул голову в их сторону, после чего снова посмотрел на меня.

— Ты смеёшься не только над богами, — произнёс он уже жёстче и сделал шаг ближе. — Ты унижаешь храм перед свидетелями и превращаешь священную церемонию в балаган.

— И что именно тебя тревожит больше? — спросил я, чуть приподняв бровь. — То, что боги обидятся, или то, что люди услышат, как я над тобой смеюсь?

Жрец сжал посох сильнее, и побелевшие пальцы выдали его раздражение лучше любых слов.

— Моё слово здесь представляет храм, — ответил он, стараясь вернуть голосу торжественность. — А храм стоит выше мирской власти и действует от имени богов.

— Это я уже понял, — заметил я с лёгкой улыбкой. — Только мы сейчас говорим о воле самих богов, а не о твоём положении в местной иерархии.

Жрец нахмурился.

— Тебе не дано судить о том, что выше твоего понимания, — произнёс он и упёрся посохом в камень. — Человек не обязан знать замысел богов, чтобы подчиняться ему.

— Хорошая позиция, — ответил я, решив продолжить едкую беседу. — Не знаем, зачем, не знаем почему, но делаем. Очень удобный способ никогда не ошибаться.

— Ошибкой ты называешь традицию, которой следуют поколения? — спросил жрец, и в его голосе мелькнуло настоящее возмущение. — Наши предки не стали бы делать священным то, что лишено смысла.

— Люди делают священным всё, чему достаточно долго поклоняются, — спокойно возразил я и перевёл взгляд на украшенную золотом арку. — Время иногда лучше любого жреца умеет придавать глупости серьёзный вид.

В толпе снова прошёл приглушённый смешок, и жрец резко повернул голову в сторону людей, но на этот раз уже не стал их одёргивать, потому что понимал: ещё одна попытка сделать замечание только сильнее привлечёт внимание к моим словам.

— Ты стоишь перед местом, где погибли тысячи преступников, — он снова обратился ко мне. — Ты хочешь сказать, что все эти жертвы были напрасны?

— Да, — ответил я без колебаний. — Если говорить об этом, как о жертвоприношении богам, то именно так.

Жрец на мгновение замолчал.

— Ты не можешь этого знать, — после долгой паузы ответил он, покачав головой.

— Могу, — спокойно ответил я. — И именно поэтому мне особенно интересно, почему ты уверен в обратном.

Он уже открыл было рот для ответа, но я продолжил прежде, чем он успел сказать хоть слово:

— Вы говорите, что боги получают жертву. Хорошо. Что именно они получают?

Жрец нахмурился.

— Божественное благословение нельзя измерить так примитивно.

— Тогда получается, измерить его вообще невозможно, — заметил я, чуть усмехнувшись. — Отлично придумано. Если пользы не видно, значит, она просто слишком возвышенная, чтобы её заметить.

— Есть вещи, которые смертный разум не способен постичь, — резко произнёс жрец, и на этот раз он не смог скрыть своего раздражения, что заменило торжественность.

— Согласен, — ответил я неожиданно серьёзно и посмотрел ему прямо в глаза. — Например, почему взрослый человек решил, что ему обязательно нужно бросить другого взрослого человека в яму, чтобы бог был доволен?

Несколько человек в толпе снова не удержались от смеха, и жрец резко обернулся на звук.

Я увидел, как его лицо стало напряжённым, и понял, что теперь задел не только религию, но и его лично.

— Ты намеренно провоцируешь людей, — тихо и медленно произнёс он, впившись в меня глазами. — Тебе нравится унижать тех, кто пытается исполнить свой долг?

— Нет, — всё также спокойно ответил я. — Мне просто нравится смотреть, как человек защищает то, чего сам толком не понимает.

Жрец сделал шаг ближе.

— Ты слишком много говоришь для человека, который через несколько минут окажется в Разломе.

— Возможно, — согласился я. — Но заметь, всё это время говоришь со мной именно ты.

На лице жреца появилось упрямство. Он уже понял, что спор проигрывает, но отступать всё равно не собирался.

— Потому что я отвечаю за этот обряд, — произнёс он, понизив голос. — И я не позволю осмеять храм у меня на глазах.

Я чуть прищурился. Вот это уже было честнее. Для него вопрос действительно был не только в богах. Он отвечал за церемонию перед храмом, а значит, каждое моё слово превращало его работу в фарс прямо перед свидетелями, среди которых были и люди, которые должны были воспринимать его как авторитет.

— Так вот в чём дело, — я намеренно сделал акцент на причине. — Ты не боишься, что боги обидятся. Ты боишься, что кто-нибудь заметит, насколько странно всё это выглядит.

— Я боюсь только одного, — жёстко ответил жрец и ещё крепче сжал посох. — Что такие, как ты, решат, будто им позволено оскорблять то, чему служит весь Неоград.

— Значит, всё-таки дело не в богах, — заключил я с довольной улыбкой. — Уже прогресс.

Жрец резко поднял руку и сделал короткий знак Хазру.

— Забери его, — приказал он, не сводя с меня своего раздражённого взгляда.

Хазр подошёл ко мне, взял за плечо и без лишних слов подтолкнул вперёд.

— Эй, полегче, — произнёс я, удержал равновесие и повернулся к нему. — Я же итак иду, а то ещё решат, что ты нервничаешь.

Хазр ничего не ответил и продолжил вести меня к краю.

Теперь Разлом находился совсем близко, и чем меньше оставалось расстояния, тем сильнее ощущался исходящий снизу холод. За низким каменным ограждением земля резко обрывалась вниз, а тёмная глубина поглощала свет так быстро, словно там находилось пространство совершенно другого мира. Из глубины доносился низкий гул, что прерывался время от времени далёким рёвом, а влажный воздух поднимался навстречу и холодил кожу.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился буквально у самого края, после чего Хазр удержал меня за плечо, чтобы сделать последний толчок.

Я посмотрел вниз, затем перевёл взгляд на него и задумчиво произнёс:

— Знаешь, Хазр, мне там будет скучно.

Он нахмурился, но промолчал.

— Место большое, монстров наверняка хватает, а поговорить не с кем. И поэтому я решил взять тебя с собой в качестве компаньона. — продолжил я с лёгкой улыбкой.

Хазр замер и впервые за всё время посмотрел на меня так, будто всерьёз начал сомневаться в моём рассудке.

Я дружески похлопал его по плечу и добавил с усмешкой:

— Не переживай, думаю, мы отлично поладим.

В следующий миг Хазр толкнул меня вперёд…