Старый, но крепкий 13

Глава 1

Море я услышал куда раньше, чем увидел. Из-за очередного холма доносился накатывающий шелест и плеск: тяжелый и рокочущий. Он с периодичностью в десяток секунд то затихал, то начинался снова.

Дорога поднялась на каменистый гребень, и впереди открылось настоящее море (ха-ха) воды.

Под выцветшим небом море казалось тяжёлым, тёмно-синим, исчерченным белыми полосами вспененных волн. Волны слева разбивались о чёрные выступы каменных глыб, а справа, где был дикий пляж, растекались по вылизанной столетиями гальке шипящей пеной.

Ветер трепал плащ, на лицо попала соленая морось. От непривычного простора и впервые за обе жизни увиденного моря тянуло улыбаться.

Посёлок лежал в неглубокой бухте между каменными мысами. Дома спускались к воде неровными рядами; на крутом берегу их ставили на сваи и соединяли настилами. У дороги сохли сети, между двумя домами хлопал большой серый парус.

Из деревянного сарайчика шестеро мужчин выкатывали на деревянных катках новую, еще светлую лодку. Возле перевёрнутого корыта спорили дети: один предлагал приделать к «детской лодке» мачту, двое других требовали сперва назначить капитана, а самая маленькая девочка уже сидела внутри и тонким голоском объявляла капитаном себя.

Глупо было ожидать, что бывшие гвардейцы станут семь лет ходить по рыбацкому посёлку в одинаковых хаори, с оружием и защитными артефактами: о семьях, домах и здешней службе я знал из письма. И всё же я поймал легкий диссонанс от увиденной деревне. Так в моей прежней жизни еще по школе воспринималась бы встреча с учительницей в магазине: понимаешь, что она не родилась возле доски в белой блузке и тёмной юбке, однако домашняя кофта и корзина с продуктами казались бы чем-то непривычным, что-ли. Ты и не подозревал, что она занята чем-то иным, кроме как учению детей, ты за пределами школы ее не видел ни разу, и тут вот берет обычное молоко, и прическа другая, и одежда обычная.

Вот и люди, которых я помнил еще по битве у Заставного, одетых в цвета Крайслеров, сейчас чинили крыши и строили вполне обычные планы.

Старшего я узнал по шраму, пересекавшему бровь. Семь лет назад он был коренастым детиной в чистом хаори с гербом Дома. Лицо казалось сероватым от недосыпа и алхимической дряни, которой Крайслеры поддерживали бойцов, а пальцы едва заметно подрагивали, как он ни старался выглядеть спокойным. Теперь его кожа потемнела от солнца и ветра, в коротких волосах проступила седина, шрам побелел. Старший стал суше, но не слабее: под выгоревшей рубахой двигались крупные мышцы, крепкие пальцы сжимали толстую верёвку, уходившую к крупной пузатой лодке в полосе прибоя.

Старший заметил меня почти сразу. Наши взгляды встретились, он коротко кивнул, однако не поздоровался и не выпустил канат. В этом не было ни холодности, ни попытки показать моё место. Просто набежавшая волна приподняла корму, лодка дёрнулась назад, и пятеро тянувших разом упёрлись пятками в мокрую гальку, зарывшись ногами в камни. Отпустить верёвку ради приветствия было бы глупо: судно вновь ушло бы в воду с волной.

Я сбросил сумку возле валуна, взялся за канат и потянул вместе со всеми.

Я был куда сильнее. Укреплённым зельями телом можно было одним рывком протащить лодку через пляж, заодно порвав верёвку или выдернув крепление, поэтому усилие пришлось соразмерять с людьми. Мы отступали шаг за шагом, под сапогами хрустели камни, мокрый канат скользил в ладонях гвардейцев, море без особой охоты пыталось забрать лодку обратно.

Наконец двое мужчин подложили под днище брёвна, дерево скрипнуло о камни и мы еще минут десять волокли лодку вверх по холму.

— Всё! Ставим тут. Подпорки не забудьте.

Кто-то полез проверять киль, кто-то распустил узел верёвки.

Мы со старшим (стыдно, но идеальная память не выдала его имени — я его просто не знал) спустились к воде и присели у самой кромки. Холодная волна обдала запястья, вымыла песок и слизь, вдосталь размазанные по канату и принесла к коленям тонкую бурую водоросль. Старший вытер руки о штаны, внимательно оглядел меня и только после этого улыбнулся. Улыбка у него осталась прежней: короткой и словно немного непривычной для сурового лица.

— Рад встрече, Китт. В письме вы конечно, говорили, что приедете, но почему-то в это не слишком верилось. Кстати вы надолго?

— Пока не решу проблему с пропавшими людьми.

— Это дело! — обрадовался ветеран.

— А к чему вопрос?

— Мне до завтра нужно решить, кто выйдет на дальнее дежурство. Люди наверняка захотят поговорить с вами до смены.

— Пока не разберусь с пропавшими и с переводом, — повторил я.

— Значит, подготовим место для ночлега, — заключил Старший. — А вообще, серьёзные разговоры лучше вести после еды. У нас как раз обед, и те, кого вы звали, собрались. Идёмте. И сумку не забудьте — у нас, конечно, не воруют, но если там есть съестное, чайки раздербанят. Морские крысы, мать их…

Обедали всем поселком под широким навесом возле лодочной мастерской, за двумя длинными столами из разномастных досок. Вместо скамей стояли ящики, табуреты и обрезки брёвен. В середине стоял котёл с густой рыбной похлёбкой. Рядом дымилась варёная крупа, лежали печёные корнеплоды, хлеб и гора мелкой рыбы, зажаренной до хруста.

Люди усаживались без порядка, но споро — видимо, свое место каждый знал. Старик подвинул миску мальчику, женщина через весь стол передала хлеб соседу, кто-то положил лучший кусок рыбы беременной девушке. Дети перебегали от родителей к родичам, получали ложкой по рукам, ненадолго затихали и снова шептались, с любопытством глядя на меня.

Меня усадили рядом со Старшим, поставили полную миску и передали хлеб из муки крупного помола. Напротив расположились шестеро из восьми бойцов, подавших просьбы о переводе (на лица бы их не вспомнил, но мужики сами себя обозначили).

Взгляд выхватил людей, ведущих себя иначе, чем остальные. Темноволосая женщина методично крошила хлеб в похлёбку, почти не притрагиваясь к еде. Молодая мать неподалеку придерживала ногой корзину с младенцем. Жены пропавших людей?

— Расскажи о пропавших, — попросил я. — С теми, кто есть, еще успею до вечера побеседовать, но пока хотелось бы узнать о более важном.

Старший пожал плечами и заговорил без долгого вступления:

— Оллар и Вейн ушли четыре дня назад. Их прикомандировали к казённой перевозке: нужно было доставить партию противоядий на дальнюю косу. Там стоит маяк, рядом барак, где посменно дежурят десять бойцов береговой стражи. Что они там дежурят и что хотят обнаружить, не знаю, не мое дело… Так вот, обычно груз везут до маленькой пристани с внутренней стороны косы, оттуда его принимают маячные. Лодка вернулась к вечеру без Оллара и Вейна, но и без груза. Хозяин посудины заявил, что они забрали ящики и потребовали высадить их раньше, в каменной бухте примерно в двух вёрстах от маяка. Дальше, по его словам, пошли сами.

— Он видел, куда они направились после высадки?

— Сказал, что не видел ничего. Ну, тут ему поверить можно: в бухте с северной стороны косы берег высокий. Они поднялись за камни, он развернул лодку и ушёл, пока течение не прижало к отмели. Говорит, спорить с двумя вооружёнными практиками не стал. Может, так всё и было, но скорее всего, врёт. Хейл человек пусть и нелюдимый, пусть вранья за ним прежде не замечали, но мои бойцы не могли просто ни с чего попросить высадить их в неправильном месте. Зачем? Для чего?

— А побеседовать с этим Хейлом можно?

Старший дернул плечом.

— Да его трижды уже «беседовали», чем и допекли, похоже. Расспросить подробнее его не получится: вчера с утра он вышел с двумя рыбаками к северным островкам. Вернутся завтра или послезавтра, если ветер не переменится.

Темноволосая женщина перестала ломать хлеб и посмотрела на меня.

— Оллар мог приказать высадить его не там, где обычно, если заметил что-то на берегу или хотел проверить бухту. Он мог не объяснить лодочнику причину. Но начальник береговой стражи говорит, что мужчины украли груз, и это уже откровенная ложь, груз мой муж не украл бы. И нас не бросил бы. У него две дочери, я и его мать.

— Понятно, — кивнул я старшему, когда женщина вернулась к еде. — Значит, сначала поговорю с начальником стражи, посмотрю бумаги и доберусь до места высадки. Если там ничего не найду, буду беседовать с Хейлом. Если Оллар и Вейн ушли сами, выясню, зачем.

Старший кивнул и перевёл разговор на факты: кто видел пропавших утром, каким оружием они располагали, сколько ящиков погрузили и какие печати стояли на крышках. Люди отвечали, поправляли друг друга, вспоминали время по приливу и возвращению лодок. Я ел и слушал.

Рыба была солоноватой, с дымом, похлёбка почти обжигала язык.

Постепенно разговоры снова стали обычными. Кто-то пожаловался на дырявую сеть, дети вернулись к спору о капитане корыта.

После обеда Старший начертил на обороте старой накладной дорогу к управлению береговой стражи. Старый таможенный форт стоял у отдельной гавани южнее посёлка. Пешком выходило около трёх часов, если не срезать по мокрым камням. Мне предложили лошадь, однако после долгих переходов через «Врата ночи» я решил, что лучше прогуляться, чем трястись в седле. Заодно и видами полюбуюсь.

Я оставил сумку в доме Старшего, взял только деньги, оружие и бумаги, после чего вышел на прибрежную дорогу.

Она то взбиралась на осыпающиеся склоны, то спускалась к самой воде (интересно, если ее затапливает, как движутся окрестные жители?).

Под подошвами сухо похрустывала галька. Справа поднимались серые обрывы с редкими кустами, слева море било в берег и откатывалось, увлекая мелкие камешки с шорохом, похожим на звук пересыпаемого зерна.

Над водой кричали птицы. За очередным мысом посёлок исчез, и до самого форта мне встречались только рыбацкие сараи, лодки на подпорках.

Таможенный форт, похоже, построили ещё до того, как гавань стала военной. Низкая каменная стена окружала квадратный двор, над воротами темнели пазы, в которых прежде поднималась тяжёлая решётка. К морю выступала круглая башня; рядом тянулись склады. Теперь на стене сушили форменные плащи. Отдельная гавань была защищена двумя молами. Внутри покачивались сторожевые лодки, лёгкие почтовые суда и один широкий корабль с гигантским арбалетом на носу.

Начальник береговой стражи принял меня в комнате над воротами. Перед ним лежала карта побережья, прижатая по углам чернильницей, кружкой и обломком серого камня. Форменный кафтан он расстегнул у горла, рукава подвернул, плащ перебросил через спинку стула. На ленивого разгильдяя начальник не походил: на столе громоздились донесения, многочисленные бумаги и документы, а сам мужчина выглядел задолбанным.

Я назвался, объяснил причину визита и передал письмо Старшего. Перстень Крайслеров остался в кошеле. Давить именем Дома, прежними заслугами или знакомством с кем-либо из канцелярии я не собирался. Пока.

— Так вы тот самый наниматель, — произнёс он, дочитав письмо. — Тогда дело тем более простое. Я думаю, что гвардейцы узнали, сколько вы готовы им платить, прихватили казённые противоядия и решили начать новую жизнь с хорошим запасом денег. Может, собирались продать груз контрабандистам, может, уже договорились с покупателем, хрен его знает, Китт. Пока мы не выясним, участвовали ли остальные, ходатайства о переводе всех восьмерых останутся здесь. Я не стану выпускать людей, которые могли помочь товарищам скрыться.

— Раз такое дело, будьте добры, покажите дело, приказ о прикомандировании и основание, по которому остановлен перевод.

Может, начальник ожидал спора, угроз или предложения договориться, потому что эта просьба его даже обрадовала. Он пожал плечами, позвал писаря и велел принести необходимые бумаги.

Я начал с именного приказа. Оллара и Вейна прикомандировали к перевозке на три дня; им предписывалось принять груз на казённом складе, сопровождать до маячного поста и вернуться с той же лодкой на берег. Ни права менять маршрут, ни отдельного поручения осмотреть побережье в приказе не было.

Следом я попросил служебные записи за последние годы. Оба гвардейца считались надёжными бойцами. У Вейна значился старый выговор за драку с таможенниками, у Оллара — ни одной плохой записи. Ничего, что превращало бы их в очевидных воров.

Здесь же находились просьбы об освобождении от службы и о переводе в частную охрану, со ссылками на документы, по которым это вообще было осуществимо (я прочел и запомнил, на какие документы, при случае, стоит ссылаться).

По местным правилам начальник мог поддержать такие просьбы и направить их байшаньскому наместнику для окончательного утверждения. Королевская канцелярия семь лет назад отправила гвардейцев на побережье, но отменить распоряжение мог и наместник. Теперь к обычной волоките добавлялось подозрение в хищении казённого имущества и дело стало серьезнее.

Я перечитал бумаги ещё раз. Даты сходились, печати выглядели настоящими, показания не противоречили друг другу. И всё же внимание за что-то цеплялось, что-то не давало мне покоя.

Я вернулся к приказу, затем к записи о выдаче груза, просмотрел просьбы об уходе, но ускользавшую мысль так и не поймал.

— Почему вы решили, что они воры? — спросил я, закрывая папку.

Начальник откинулся на спинку стула и поморщился. Похоже, вопрос вернул его к давно надоевшему спору.

— Потому что я служу на побережье двадцать два года. Видел караульного, который продал сигнальные артефакты и пытался убедить нас, будто ящик смыло волной. Видел казначея, исчезнувшего с месячным жалованием трёх постов. Его потом нашли в игорном доме, без монеты в кармане и повесили в назидание. Господин Китт, когда человеку предлагают жалование в несколько раз выше прежнего, а в руках у него оказываются дорогие лекарства, не нужно быть пророком, чтобы сложить одно с другим.

— У людей семьи.

— И у тех людей были семьи.

— За гвардейцами не числится серьезных нарушений.

— Это лишь значит, что их на тех нарушениях не ловили, — качнул головой мужчина.

Я вздохнул. Разговор у нас как-то не складывался.

— Большинство ветеранов отказались от моего предложения: здесь остались их дома, дети и работа. Из двадцати четырёх действующих бойцов просьбы подали восемь. Не похоже, что одно упоминание большого жалования лишило отряд разума.

— Поймите, мне безразлично, как повели себя остальные шестнадцать, — раздражённо ответил начальник. — Восемь подавших просьбы — одни из лучших. Они — те, кого я могу ставить на дальние участки без няньки. Да, я не буду отрицать, что случившееся мне на руку. Каждый из бывших гвардейцев заменяет двоих моих бойцов. Королевская канцелярия прислала их охранять побережье, и семь лет они с этой работой справлялись. Теперь приходите вы, обещаете лечение, деньги и спокойную службу возле склада, после чего я должен остаться с мальчишками, которые через раз путают морского ёкая с плывущим бревном. Конечно, мне не хочется их отпускать, я этого и не скрываю. Но украденный груз я не выдумал. Есть нарушение, и я вправе пока запретить перевод всех восьми бойцов, что и делаю.

Он мог говорить правду. Более того, скорее всего, говорил. Передо мной сидел не хитрый заговорщик, а усталый начальник, выбравший самую удобную версию. Эта версия объясняла пропажу, не требовала срочной поисковой вылазки и позволяла удержать сильных бойцов.

Но чувство неправильности не исчезало.

Я снова раскрыл записи допроса лодочника.

— Допустим, Оллар и Вейн решили украсть груз. Но зачем им сначала выходить в море, где они полностью зависят от лодочника? На берегу есть дороги, повозки. Они могли забрать ящики со склада или перехватить груз еще до погрузки. Зачем везти его к косе, высаживаться на голом камне и тащить дальше на себе? И почему Хейл остался жив? Если он невольный свидетель кражи, они либо должны были избавиться от него, либо придумать историю получше, чем просьба остановиться не у той пристани.

Начальник потёр ладонью щёку и посмотрел в открытое окно. Внизу звякнула цепь, кто-то на причале крикнул, чтобы убрали бочку с прохода.

— Странностей хватает, — признал он. — Не знаю… В бухте их могла ждать другая лодка. Не исключено, что они доверяли Хейлу или заплатили ему. А может, все его показания — ложь. Люди совершают глупости, господин Крайслер. Я могу придумать десяток версий, но проверять каждую некому. Я даже эту проверить не могу — все, что у меня есть, только показания лодочника и переданная артефактной шкатулкой бумага с маяка, о том, что груз не получен. Две лодки патрулируют северные острова, одна сопровождает сборщика пошлины, остальные держат гавани. Снять людей с постов ради двоих дезертиров я не готов, договариваться с местными рыболовами и отряжать солдат на проверку тоже не охота. Маячная смена вернётся по расписанию, Хейл тоже когда-нибудь причалит, тогда и продолжим.

И сколько это займет? Неделю? Месяц?

— Я могу расследовать это дело. Мне нужны заверенные копии записей и предписание смене на маяке отвечать на мои вопросы. А дальше уж как-нибудь справлюсь.

Начальник взглянул на папку, затем на стопку донесений у локтя.

— Ну, давайте попробуем. Копии получите через час, бумаги тоже сейчас выправлю. Свободных лодок у меня нет, и если хотите совета, не договаривайтесь о лодках с рыбаками, заломят цену.

Ну, лодку мне скорее всего выдадут гвардейцы. Скорее всего даже с бойцами.

— Ещё одно условие, — тут же добавил я. — Если ваши подозрения не подтвердятся, вы поддержите просьбы всех, кто хочет уйти. Не просто снимете запрет, а приложите собственное ходатайство к бумагам для наместника.

Ему это не понравилось. Начальник постучал пальцами по столу, ещё раз посмотрел на письма:

— Я не могу обещать освобождения людей от королевского распоряжения.

— Такой власти я от вас и не требую. Нужно лишь ваше подтверждение, что бойцы выполнили службу, не находятся под следствием и могут быть переведены. А решать станет наместник.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Если ваши двое не крали противоядия, я подпишу ходатайства. Более того, буду только рад, если вы доведёте это дело до конца. У меня действительно нет свободных людей, чтобы гонять их на косу и обратно. Только найдите груз и предоставьте мне тех, кто его забрал.

Начальник позвал писаря и за час оформил нужные бумаги.

Ожидая копий, я воспользовался служебной артефактной шкатулкой и отправил Фае условленное сообщение. Написал, что добрался до посёлка, встретил людей, выяснил направление поисков и завтра постараюсь попасть на маяк. Отдельно сообщил, что переночую у Старшего. На всё ушло четыре строки, зато Фая будет спокойна.

Когда на копиях высохли чернила, я сложил их вместе с направлением и спрятал во внутренний карман. За окном темнело море, ветер гнал к молу короткие сердитые волны. Теперь следует переговорить с людьми, переночевать и завтра с самого утра отправиться на поиски гвардейцев.