Старый, но крепкий 12

Глава 1

Руд влетел в кабинет неуклюже, как разогнавшаяся телега.

Люциун дернулся назад вместе с креслом, ножки которого с мерзким скрипом проехали по полу. Управляющий едва не опрокинулся.

Уоррен успел сделать только одно движение — полшага в сторону, чтобы не оказаться рядом с идиотом, которого сам же привел к чужому кабинету.

На ладонях Руда полыхала огненная техника.

Пламя было жирным и чадным, как напалм. Разогнанный стимулятором организм не контролировал технику полностью, и я даже удивился, что рукава телохранителя до сих пор не занялись от его собственного огня: пламя уже лизало ткань у запястий, жгло воздух вокруг пальцев и оставляло на коже красные пятна, которые завтра (если Руд доживет до завтра) превратятся в болезненные волдыри.

Он увидел меня и оскалился.

Мне не нужно было, чтобы этот идиот поджег бумаги или навредил кому-то, поэтому я перестал сдерживаться.

Аура рухнула ему на плечи, накрыла тяжестью моей воли.

Огонь на ладонях Руда вспыхнул ярче. Стимулятор в крови орал идиоту в ухо: «Бей! Жги! Не думай, дави!» Пламя дернулось было вверх по рукавам, затрещала ткань, и на мгновение в кабинете стало жарко, будто кто-то распахнул печную дверцу.

Но на плечи Руду давила моя воля.

Между нами оставалось шага четыре.

Руд сделал первый, и его нога подломилась. Мужчина рухнул на одно колено, ударившись о доски с такой силой, что на столе задрожала чернильница, а управляющий втянул голову в плечи.

Пламя на руках распалось клочьями. Оно еще пыталось держаться, шипело, дергалось, цеплялось за ладони, но техника, лишенная нормальной воли, быстро превращалась в бессмысленный жар. Ладони Руда шлепнули по полу и оставили на досках черные выжженные следы, две уродливые пятерни, которые потом придется вырезать, зачищать или прикрывать ковром, если Люциун решит сэкономить на ремонте.

Громила захрипел. Глаза у него выпучились, губы дернулись, на шее вздулись жилы, и он держался одной только упрямой животной силой, пытаясь остаться хотя бы на четвереньках. Наверное, в этот миг до него все же дошло, что вся его злость, все его мышцы и техники стали бесполезнее ножа в руках утопающего. А человек, на которого он бросался, даже не встал с кресла.

Потом Руд вырубился: рухнул лицом в пол. Коротко и неприятно хрустнули хрящи носа.

Второй телохранитель тем временем остался в коридоре. Воздух вокруг него закручивался холодным потоком, сплетаясь в тончайшие ледяные иглы, которые висели вокруг плеч и рук, не двигаясь вперед. Возможно, он не собирался пускать их в дело первым. Возможно, просто готовился защитить своего нанимателя, если я решу катком пройтись по Уоррену после Руда. Возможно, он был достаточно умен, чтобы понять, что нападать в таком положении — хороший шанс умереть на пороге.

Но один телохранитель уже оказался идиотом, и мне совсем не хотелось проверять, насколько умен и осторожен второй.

Ледяные иглы осыпались на пол коридора тонким звоном, будто кто-то рассыпал по ступеням горсть стеклянных шпилек. Моя Ци была плотнее, тяжелее и глубже, она смяла волю телохранителя, как мокрый картон, не ломая тело и не выжигая каналы, но отбирая у него саму возможность удерживать технику.

Он сопротивлялся дольше. Прижался плечом к косяку, чтобы устоять на ногах, и даже попытался вытащить из ножен короткий клинок, закрепленный у бедра. Пальцы на рукояти побелели, мышцы предплечья напряглись, и клинок вышел на треть, показав узкую полоску тусклой стали.

Потом пальцы разжались.

Телохранитель оседал медленно, упрямо, до последнего пытаясь удержаться на ногах, и на миг я даже изумленно подумал, что он все-таки выдержит. Но потом глаза у него закатились, и он завалился набок.

В кабинете стало тихо. Снаружи тоже никто не кричал, не бежал наверх и не звал стражу. Разве что Руд тяжело сопел разбитым носом, и каждый вдох выходил влажным, с легким бульканьем.

Уоррен стоял рядом с креслом. С начала всей этой короткой схватки он не двинулся, если не считать того самого полшага, которым ушел с линии рывка собственного телохранителя. Его глаза неотрывно смотрели на меня. Он не испугался так, как испугался Люциун (управляющий побледнел окончательно и теперь полулежал в кресле, будто в любой момент готовился сползти под стол и переждать окончание этой истории там).

Уоррен не выглядел сломленным, но по тому, как чудовищно он был напряжен, по тому, как лежали плечи, как застыла левая рука, как правая зависла над рукоятью сабли, я понимал: стоит мне хоть немного надавить на него аурой, он тут же атакует.

Я же во время этой короткой… нет, даже не схватки, скорее противостояния, даже не встал с кресла. Да и смысла в этом было мало. По кабинету расставлены печати для телепортации: я могу переместиться в любой угол кабинета быстрее, чем встану.

— Я мог сам, — глухо сказал визитер. В голосе больше не осталось прежней вежливости, только злость. На Руда, который сорвался и испортил переговоры; на меня, потому что я вырубил его людей до оскорбительного легко; на себя, потому что он понял, что ошибся еще придя сюда и теперь придется расплачиваться.

— Но ведь это не так, — столь же мягко сказал я. — Если бы могли — сделали бы.

Уоррен дернул щекой.

— Ваш человек рвался с огненной техникой в помещение, где лежат важные документы филиала. Кстати, мебель сюда я выбирал лично.

Люциун нервно хрюкнул. Звук вышел неуместным и жалким.

Теперь можно было прогнуть Уоррена на какие-то условия и обязательства. Попытка атаковать практика (причем провалившаяся) — это серьезный «косяк», как говорили в неких не слишком высоких кругах моего прошлого мира. Можно было обговорить оплату золотом, информацией или услугами.

Но золото мне не требовалось, информация могла оказаться лживой, а услуги от Уоррена мне не пригодятся. Нет, если бы у меня были подвязки среди городского криминала, к которому и относился этот товарищ, я мог бы еще что-то придумать и верить, что мои условия не истают, как дым, едва Уоррен выйдет из кабинета. Но, ставя условия, я мог полагаться только на его (ха-ха) честь и честность.

— Знаете, — сказал я, глядя на Уоррена, — я все-таки решил, что стоит продолжить более простым способом.

Возможно, он знал или догадывался про кражу памяти. А возможно, чутьем понял, что моя фраза не несет ему ничего хорошего.

Сабля вышла из ножен мгновенно, и я увидел не холеного посредника, не скучающего переговорщика. На меня прыгнул мастер-боец. Все лишнее в нем исчезло, оставив только ловкость, скорость и отточенную годами привычку бить в цель.

Клинок был нацелен мне в грудь. Даже если бы я прямо сейчас начал давить аурой, даже если бы успел вывести его из строя, инерция сделала бы свое дело, и удар я все-таки получил бы. Не смертельный, скорее всего — сабля все-таки не артефактная. Но получать саблю в грудь ради проверки мне не хотелось.

Летящий ко мне Уоррен замедлялся, замедлялся и замедлялся. Наконец он уже стал двигаться не быстрее мухи в плошке с вареньем.

Кража памяти еще не давала сбоев: стоило поймать взгляд человека и задействовать «бонус», и он уже не мог сорваться с крючка.

Память Уоррена оказалась похожа на нарезку из черно-белого кино про ковбоев, хотя ни ковбоев, ни кино в этом мире, разумеется, не было.

В воспоминаниях было много тренировок, грязных переулков, кабацких драк, чужих лиц, которые он бил лично или приказывал бить другим, постоянно требуя долг, товар, услугу или подпись. Было много запахов и вкуса дешевого пива, кислой похлебки, потных комнат, влажных подвалов и совсем немного дорогого вина, которое пришло в его жизнь заметно позже, уже в последние годы.

Почти во всех воспоминаниях присутствовала сабля. Уоррен занимался с ней каждый день: утром, вечером, в маленьком дворике за домом, в пустом складе, в тренировочном зале с треснутыми зеркалами, на мокрой мостовой, где скользили подошвы. Один, с телохранителями, с сухим старичком-учителем, которого называл не иначе как «Чертежник». Он оттачивал одни и те же движения до скучной точности, пока правильные удары не доходили до рефлексов. Немудрено, что умение биться саблей у него было не ниже сорока пунктов. Увы, но мне оно не было нужно.

Как не нужны были все его тайны, любовницы, старые драки, спрятанные деньги, подельники, которых он сдавал стражникам, и стражники, которых сдавал подельникам.

Я рассматривал последние пять лет. Искал все, что касалось филиалов в Циншуе и Вейдаде. Искал упоминания Люциуна, зельеварни. Рассматривал поставщиков, погромы. Пытался найти чужие руки, подталкивающие мои дела к краю.

Меня не удивило, что для Уоррена мой филиал был лишь одним из многих проектов, потому что если бы визитер посвятил все пять лет только этой работе, он давно добился бы успеха.

Вот он, момент, когда Уоррен впервые узнал о теневой схеме Люциуна.

Не от кого-то внутри филиала, не через купленного писаря и не от мастера, который решил заработать на доносе. Через лавочника. Обычный человечек в тесной лавке, пахнущей лекарственными травами, дешевым мылом и стеклянной пылью, при Уоррене выставил из одного ящика флаконы «Аиста» и зелья филиала Крайслеров.

Но до этого были встречи с Люциуном.

На первой Люциун выглядел злым и невыспавшимся, сидел напротив Уоррена. Уоррен говорил спокойно, почти лениво, объясняя, по каким правилам теперь будет работать филиал, кому он будет платить, какие закупки проведет через нужных людей, какие партии уйдут с задержкой, а какие окажутся испорченными ровно настолько, чтобы раздражать клиентов, но не вызвать немедленного расследования.

В первый раз Люциун отказался с некоторым достоинством.

На следующей встрече он согласился.

Между этими двумя разговорами были погром на складе, мастер с искалеченной рукой, который слишком поздно вышел из-за стеллажей и получил по костям свинцовой дубинкой. Был второй мастер, медленно умирающий от ожогов после «неудачного» возгорания партии реагентов. И вот новая встреча, и Люциун сидит напряженный и напуганный, а Уоррен аккуратно ставит ему новые условия.

Дальше пошли имена, встречи, лица.

Писарь городской канцелярии: сухой человечек с водянистыми глазами, который подбрасывал проверки и отряжал для инспекций патрули стражи именно в загруженные дни, когда филиалу меньше всего нужна была лишняя суета.

Ростовщик Гурн, очень щедрый на суммы займов для работников зельеварни, особенно тем, у кого дома болел ребенок, протекала крыша или жена уже третий месяц не могла оправиться после родов.

Лекарь, который завышал цены семьям работников и мягко подталкивал их брать эти займы.

Были мелкие поставщики, пара людей из портового склада, один бригадир грузчиков, который умел аккуратно «бить» флаконы, подменяя содержимое: не так часто, чтобы попасться, но достаточно регулярно, чтобы филиал считал убытки. Были возчики, которые за малую долю готовы были недовезти, недосмотреть.

Но это все были низы.

Мне нужен был человек, стоящий за всем этим, и я зарывался в чужую память глубже, обходя различные контракты и запреты.

За Циншуем шел Вейдаде. Знакомые узкие улочки, сырая каменная кладка внутренней стены, темные проходы между домами. Ветер нес с горы уже не свежий воздух и не снег, как семь лет назад, а пыль. Без духовного зверя на вершине Тянь-Шань больше не было непрекращающейся бури.

Я увидел темный зал трактира и Уоррена, сидящего напротив человека в сером кафтане. На краю стола стояла кружка пива, к которой Уоррен почти не притрагивался. Лицо у собеседника было обычное, незапоминающееся: ровный нос, коротко стриженные темные волосы, спокойные глаза, тонкие губы.

—… филиал не должен закрыться быстро, — говорил собеседник. — Лучше всего довести его до состояния, при котором хозяин махнет на него рукой и согласится продать или передать управление через посредников.

Уоррен в воспоминании хмыкнул.

— Не проще ли спалить его, если вам нужен закрытый филиал? Восстановят — снова спалим. После очередного пожара его никто восстанавливать не станет.

— Нужно сделать все ровно так, как я сказал.

— Вам так нужны рецепты?

— Мне нужно, чтобы филиал медленно захирел и закрылся. Но и рецепты, и оборудование пригодятся, так что если будет возможность выкупить их через третьи руки, выкупай.

— А если хозяин вернется из деревеньки и начнет интересоваться делами филиала?

— О, насчет этого не волнуйся, — растянул тонкие губы собеседник. — Господин Крайслер вряд ли захочет покинуть свою уютную деревеньку.

Я выудил из воспоминаний имя. Уоррен знал собеседника как Саула Грина.

Вряд ли имя было настоящим, но контакт наверняка рабочий. Уоррен передавал сообщения в Вейдаде на имя хозяина трактира «Три медных кубка». Ответы приходили на местную почту до востребования.

Саул Грин, значит. И почти наверняка он — тот самый человек, который стоит за формацией в Равнинной. Или связан с тем, кто за ней стоит, очень уж он был уверен, что я никуда оттуда не денусь.

Я еще раз быстро проверил последние месяцы, но ничего связанного с сектой Тьмы не нашел. Максимум — люди Уоррена в одних забегаловках пили за разными столами с какими-то учениками и младшими практиками, не общаясь с ними напрямую. Это не значило, что секта не замешана. Хорошо…

Значит, Саулу Грину нужен был закрывшийся филиал и оборудование. Значит, зельевары? Дом Крайслеров играет против меня?

Да нет, глупость. В Фейляне, насколько я понимал ситуацию, должны быть счастливы, что я засел на границе королевства, не отсвечиваю, исправно отправляю им часть дохода и не лезу в столичные расклады. Крайслеры могли быть жадными, раздражающими и местами откровенно тупыми (вспомнить историю про подсаженных на зелья гвардейцев, которым не разрешали уйти на отдых по их желанию), но не настолько.

Плюс слова о продаже оборудования. Для Дома зельеваров это крохоборство. Медные котлы, реторты, очищающие формации, хорошие весы, шкафы для реагентов — все это стоило денег, конечно, но для Дома, зарабатывающего на зельях по всему королевству, подобная добыча будет мусором.

Может, это была личная инициатива Саула Грина? Но тут было другое несоответствие: ухудшение качества зелий — это удар по репутации не только моего филиала, но и всего имени Крайслеров. Даже если Саул за что-то ненавидел лично меня, он не стал бы вредить Дому, будь он из него.

Нет, тут что-то другое…

Я отменил действие «Кражи памяти» и сразу телепортировался.

Бессознательный Уоррен, потерявший опору в тот самый миг, когда его сознание выдернуло обратно из чужих рук, пролетел вперед и врезался в кресло. Тяжелая мебель жалобно заскрипела, проскользила на полшага и устояла. Сабля, все еще сжатая в руке, с сухим стуком вонзилась в массивный подлокотник, пробив дерево насквозь.

Хороший клинок. А вот кресло жалко.

Я появился у стены, рядом со шкафом, и только после этого заметил, что Люциун стоит у противоположной стены, а в руках у него массивный тяжелый канделябр с тремя пустыми чашечками для свечей. Держал он его обеими руками, неловко, слишком высоко, и, судя по тому, как вздулись жилы на шее, уже успел понять, что выбранное оружие тяжелее, чем казалось на расстоянии.

Похоже, решил, что если Уоррен начнет драться со мной, он хотя бы попытается ударить врага по затылку.

Разумеется, ничего бы у него не вышло, Люциун в лучшем случае получил бы саблей по рукам. Но намерение было похвальным. Куда лучше, чем идея спрятаться под столом и ждать, кто победит.

— Поставь.

Люциун вздрогнул и осторожно опустил канделябр на стол. Потом выпрямился, неловко кашлянул.

— Отправь кого-нибудь в секту Тьмы, — продолжил я, кивая на Уоррена. — Пусть пришлют практиков забрать… этих вот.

Борьба с практиками входит в юрисдикцию секты, так что займутся.

Люциун сглотнул.

— Что именно сказать им, господин?

— Расскажешь, кто они. Расскажи все, что знаешь о них, в общем. Расскажи, как Уоррен давил на филиал, как угрожал. Отдельно укажи, что его люди применили боевую технику внутри твоего кабинета. Не нужно фантазировать, не нужно украшать, не нужно перекладывать на него свои грехи, просто расскажи достаточно правды. Ну и меня упомяни.

— Его не выпустят? Я понимаю, что вопрос может звучать глупо, но у него большие связи. Если он выйдет через пару дней, мне будет сложно чувствовать себя спокойно.

— Вряд ли.

Уоррен напал первым: его люди применили техники. Один из них был под стимулятором, что подтвердит любой нормальный целитель. В кабинете следы огня, сломанная дверь, свидетели и дружный с главой секты хозяин филиала. С учетом этого всего секта Тьмы вряд ли захочет мне демонстративно отказывать.

А главное, в воспоминаниях Уоррена я не увидел прямых связей с сектой. Это не гарантировало отсутствие этих связей, но означало, что вытаскивать Уоррена из-под ареста за ручку никто из местных криминальных заправил, скорее всего, не побежит.

— Пока его будут забирать, собери людей, которым доверяешь хотя бы относительно. Закройте филиал и устрой им учения какие-нибудь, курсы повышения квалификации, не знаю. Завязывай с порчеными партиями и «Аистом». Выкиньте плохие ингредиенты и приводи все в порядок. А! Еще отправь людей по лавкам, пусть отзовут все плохие партии. И главное — не торопись вновь запускать производство, пока не будешь уверен, что все пройдет идеально. Пусть лавки требуют продукции, плюй на их желания. А если кто будет угрожать, отправляй их ко мне в особняк, побеседуем.

Люциун кивнул.

— Да, господин, сделаю все немедленно.

— Приступай.

Люциун снова кивнул, осторожно обошел по дуге бессознательного Руда, будто опасаясь, что громила сейчас очнется и схватит его за ногу.

Я же потер пальцами переносицу и подумал, что Самир оказался прав: без контроля слуги очень уж расслабились. И это я еще в Вейдаде не был.

Глава 2

Я остался в кабинете.

Люциун ушел вниз распоряжаться. Я же обошел стол, сел в кресло управляющего и некоторое время молча смотрел на саблю, торчащую в подлокотнике моего кресла. Сабля вошла в дерево глубоко, почти до середины. Уоррен бил достаточно хорошо, чтобы любой самоуверенный практик, делающий ставку только на ауру, получил клинок под ребра.

Я откинулся на спинку чужого кресла и подумал о защите филиала.

Не о той смешной, как сейчас, когда у входа сидел один-единственный охранник, не о замках, которые можно вскрыть, разломать, обойти. О людях, способных самостоятельно решить проблемы: избить банду Уоррена, задержать поджигателя, выследить того, кто искалечил мастера, и сломать ему ноги.

По-хорошему этим должна была заниматься городская стража…

Подумал и сам едва не засмеялся. Нет, стража что-то да делает, только вот разборки практиков находятся за пределами их юрисдикции.

В памяти всплыла давняя история с гвардейцами. Больше тридцати элитных бойцов Крайслеров семь лет назад перешли под мое крыло. Настоящие воины, не декоративные воители для торжественных выездов и не комнатные стражи при богатом доме, а люди, десятилетиями учившиеся воевать. Они видели, что я умею, понимали, кто я такой, и сделали свой выбор: они прошли со мной от Заставного до Циншуя.

Гуань-ди на них было плевать, для него и тридцать, и сотня гвардейцев были пылью на подошве. Но Крайслеры тогда все-таки не успокоились. Вскоре мне пришел указ из королевской канцелярии, где предписывалось «позволить гвардейцам покинуть город».

Позволить! Будто я держал их на цепях в подвале! Будто у взрослых вооруженных людей не было собственной воли и права выбирать, под чьим началом жить дальше.

Понятное дело, сами гвардейцы уходить не спешили, но похожие бумаги, насколько я тогда понял, пришли и городским властям. Гвардейцев вывели из города вместе с семьями и отправили в какую-то далекую деревеньку у моря, рядом с Байшанем. Формально — для охраны побережья, складов, рыболовецких артелей. По сути же их убрали от меня, чтобы у меня под рукой не осталось личного боевого отряда. Сослали указом короля, против которого я никогда не планировал выступать и спорить с которым не собирался.

Тогда я не стал бодаться. Удостоверился, что семьи действительно получили жилье у моря, что жалование идет без задержек, что детей устроили, а больным помогли с лекарями, и на этом остановился. Чтобы разбираться с ситуацией всерьез, нужно было снова лезть в политику, а я как раз решил, что с политикой покончено… Сейчас вспоминаю те недели и понимаю, что не все пожелали покинуть город, часть гвардейцев осталась здесь. А еще до меня мельком доходили слухи, что оставшиеся бойцы куда-то пропали. Куда именно, я не выяснял, но теперь догадывался: возможно, где-то в Лесу Туманов есть несколько безымянных могил.

Если бы эти тридцать гвардейцев остались в Циншуе, если бы при зельеварне стояла смена людей, лично обязанных мне жизнью, Уоррена при первой же попытке причинить филиалу проблемы переломали бы так, что он до сих пор питался бы через бамбуковую трубочку.

Я постучал пальцами по столу.

Проблему с безопасностью нужно было решать.

Можно нанять городских бойцов. В Циншуе имелись конторы и товарищества разной степени законности: одни работали при купцах, вторые при ростовщиках, третьи состояли в бандах. Этих людей можно было нанять быстро, дешево, но такая защита будет не слишком надежной, потому что человек, который вчера охранял твой филиал, завтра мог получить вдвое больше за сведения о защите этого филиала и о местах, где спрятаны наиболее ценные вещи.

Можно договориться с сектой Тьмы. Законно, удобно, а главное — местные практики знали, что за мной стоит не только фамилия Крайслеров, но и старые связи с их же сектой. Однако на долгий срок их не наймешь. К тому же приятнее, когда твоих людей берегут твои же люди.

Можно было поднять старые связи и поискать ветеранов Заставного. Вот эта мысль нравилась мне больше. Люди, которые видели настоящую войну, умеют больше, чем молодцы с раздутыми мышцами, красивыми шрамами и привычкой курить стимуляторы. Но я не знаю, что стало с ветеранами. Люди разные, и после войны у стены далеко не все вернулись здоровыми. Из психологов в этом мире есть только алкоголь и время. Одни наверняка спились, другие уже служат кому-то, третьи нашли тихую работу и вряд ли захотят менять ее на охрану чужих котлов. Надо узнавать.

Еще можно было отправить письмо в ту деревеньку у моря. Не обязательно возвращать всех. Даже нельзя возвращать всех разом, чтобы Крайслеры снова не возбудились. Однако среди трех десятков человек могут быть те, кто недоволен нынешним положением.

Я уже собирался набросать письмо, когда снизу донесся шум. Голоса. Тяжелые, уверенные шаги.

Через минуту сквозь приоткрытую дверь кабинета я увидел троих. Первым шел практик лет сорока пяти: сухой, темноволосый, с узким лицом и глубокими складками у рта. Незнакомый мне, что было характерно. Черный форменный халат секты сидел на нем безупречно, без складок и перекосов, на поясе висела короткая дубинка из темного дерева с серебряными кольцами. Артефакт, судя по накопителю в рукоятке, который аж светился от Ци.

За ним двигались двое младших: парень с бритой головой и худощавая женщина с забранными в хвост волосами. Все трое были собранными, внимательными.

Старший пробежался глазами по практикам, по выжженным отметинам на полу, отметил торчащую из кресла саблю, разбитую дверь и потом уже посмотрел на меня. Узнал, судя по внимательному взгляду и по тому, что чуть поклонился. А вот я его ни разу в жизни не видел. Может, слышал мое словесное описание? А может, настоятель секты повесил в кабинете мой портрет и с гордостью рассказывает ученикам, какой человек учился у них и до сих пор числится в секте… Не удивлюсь.

— Приветствую, господин Крайслер. Старший патрульной группы Нарвей, секта Тьмы.

— Приветствую, — поклонился и я. — Китт Крайслер. Не ждал вас так скоро.

Женщина уже присела рядом с Рудом, не касаясь его руками. Вокруг ее пальцев скользнули сплетенные из теней нити. Аналитическая техника?

Бритоголовый стоял у стены так, чтобы видеть и меня, и лежащих практиков, и свою спутницу. Его правая ладонь не касалась оружия, и судя по его взгляду, интересовала его больше пятая точка женщины.

Нарвей развел руками, мол, так уж получилось, что прибыли быстро.

— Нам передали, что здесь произошло нападение с применением боевых техник, и мы решили поспешить. Насколько я вижу, посыльный не преувеличил. Могу ли я услышать вашу версию произошедшего? Особенно меня интересует, кто первым применил боевые техники, господин Крайслер. Ах да, если позволите, спрошу дополнительно: вы хотите, чтобы дело шло как обычное нарушение порядка практиками, как попытка порчи имущества филиала Крайслеров или как покушение на вас лично?

Приятно разговаривать с людьми из секты, где я числюсь. У меня практически прямым текстом спрашивали, как оформить дело.

— С моей стороны первым было давление аурой. Боевых техник я не применял вообще.

Нарвей едва заметно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

Младшая практик у Руда подняла голову.

— В крови стимулятор. Сильный, грязный, дешевый. Через пару часов его начнет трясти, через сутки ему нужно будет выкурить еще, либо понадобится помощь целителя. Сердце изношено и может не выдержать.

— Отметьте, — коротко сказал Нарвей, даже не посмотрев на нее.

— Формально это нападение практиков на филиал Дома Крайслеров с применением боевых техник внутри здания, — продолжил я. — Учитывая, что я находился в кабинете, а Уоррен после… нейтрализации его телохранителеей выхватил саблю и бросился на меня, это также можно рассматривать как покушение на мою жизнь.

Нарвей посмотрел на саблю, торчащую в подлокотнике кресла.

— Сделаем. Секта не любит, когда сторонние практики хозяйничают в городе.

Запястья Руда связали черной лентой с серебряными нитями. Лента сама затянулась вокруг рук, легла поперек пальцев, потом поднялась выше, к локтям, и обратилась металлом. Второго телохранителя проверили, нашли пару спрятанных игл, небольшой нож в сапоге, после чего связали так же. С Уорреном возились аккуратнее. Нарвей сам присел рядом, двумя пальцами коснулся его шеи, потом запястья, потом виска, задержал пальцы на несколько вдохов и чуть прищурился.

— Жив, но сознание подавлено. Чем вы его так?

Я пожал плечами.

— Ударился головой при падении.

Нарвей посмотрел на меня с легким сомнением и подсказал:

— Больше похоже на срыв ментальной техники, господин Крайслер.

— Тогда срыв ментальной техники. Но, думаю, подробности о природе воздействия в описании можно и не указывать.

Когда задержанных начали выносить, я поднялся из кресла управляющего. Бритоголовый младший легко взвалил на плечи обоих телохранителей. Уоррена вынесла женщина, без особой аккуратности. Саблю забрал задержавшийся Нарвей.

— Нарвей, — сказал я, когда его подчиненные вышли. — Можно ли поставить здесь временную охрану из собратьев по секте? Скажем, на месяц. Оплату могу внести сразу вам.

Нарвей задумался, покачнулся с носка на пятку.

— Можно. Стражей секты вам не дадут, потому что секта не охраняет чужое имущество и не является караульной службой. Но у нас есть достаточно младших практиков, которым разрешается брать внешние поручения, если они не мешают учебе и не порочат имя секты. Я могу договориться, чтобы дежурили четверо, если хотите. Двое днем, двое ночью.

— Подходит. Пяти золотых будет достаточно?

Нарвей кивнул. Думаю, золотой, а то и два уйдут лично ему, но это была достаточная плата, чтобы все обставили как надо и не дали мне худших учеников, которым в секте доверяют разве что мести двор.

— Более чем достаточно. Я постараюсь прислать людей как можно быстрее.

— Благодарю.

Я отсчитал монеты, потом протянул руку, и Нарвей с удовольствием ее пожал.

— Если что-то еще произойдет, обращайтесь, господин Крайслер. Секта помнит своих.

Фраза прозвучала так спокойно и буднично, что я сразу ей поверил. Да и как не поверить, если мы и в самом деле были незнакомы, а он узнал меня с порога?

Люциун вернулся как раз к уходу практиков и застыл у двери. Лицо у него было усталое, бледное, но глаза бегали внимательно и быстро.

— Я договорился о дополнительной охране от секты Тьмы. Не возражаешь, если воспользуюсь твоим кабинетом?

— Сколько угодно, господин Крайслер! Разумеется, кабинет в вашем распоряжении. Если нужно освободить стол, я сейчас прикажу перенести бумаги в соседнюю комнату.

— Не нужно, — сказал я, возвращаясь к столу. — Можешь пока проверить, как идет выполнение твоих распоряжений.

Люциун кивнул и вышел.

Я сел за стол, отодвинул в сторону бумаги, достал чистый лист и взял перо.

«Если нынешняя служба у моря стала обрыдлой и скучной, в Циншуе открываются вакансии для надежных людей. Семьи могут быть устроены рядом с местом службы. От вас не требуется ничего, что вы не умели бы делать».

Вот и все.

Конечно, можно сделать письмо куда объемнее и теплее. Вспомнить Заставный, вспомнить ужины у костров и прочую чушь, которой легко подцепить ностальгирующих людей. Можно было написать так, что даже у меня самого рука дрогнула бы. Но мне нужны были не романтики. Мне нужны бойцы.

Здесь же нашелся и конверт, который я подписал одним именем. Это не поможет обмануть проверяющего, если вся корреспонденция в ту деревню вскрывается и читается, но если за письмами следят настолько тщательно, то не поможет ничего, кроме личного визита.

Отдам на почту, когда выйду в город.

Кстати, еще одна мысль. Почему бы не устроить в филиале кассу взаимопомощи? Отдельный фонд, куда каждый месяц идет небольшая часть прибыли и куда сами работники могут вносить посильные суммы. Из него можно выдавать мелкие беспроцентные займы на лечение, похороны, крышу, еду до жалования, одежду детям на дождливый сезон. На те бытовые беды, которые вынуждают людей идти к ростовщикам вроде Гурна.

Если у рабочего протекает крыша, он будет знать, что филиал даст ему возможность пережить месяц без долговой кабалы. Если лекарь завышает цену… Хотя вообще-то у филиала должна быть договоренность с нормальным лекарем.

В общем, мелкие проблемы люди могут решать сами. А крупные — ребенок при смерти, пожар, овдовевшая женщина с детьми — могу решать я.

Главное — правильно это обставить. Не как милость хозяина и не как способ залезть работникам в карман. Отдельная книга с записями, понятные правила. Маленькое удержание из жалования, никакой долговой удавки. Если человек пришел за помощью, ему помогают. Но если сначала взял деньги у врагов, испортил работу, а потом решил поплакаться, разговор будет совсем другим.

Да, стоит поручить это Люциуну. Если справится, получит маленький кредит доверия. А с Гурном и «долгами» работников разберусь уже сам.

Из филиала я вышел уже в обед. Солнце стояло высоко, двор был залит светом.

У дверей переговаривались двое работников, но при моем появлении оба сразу замолчали, поклонились. Охранник сидел на прежнем месте, только теперь выглядел так, будто хотел оказаться где угодно, но не здесь.

У ворот уже стояли двое младших практиков секты Тьмы. Они не изображали грозную охрану, не перегораживали проходы грудью и не пугали работников филиала, но охранник их сторонился.

Оба чуть поклонились мне.

Я кивнул им в ответ. И только выйдя за ворота, запоздало подумал, что надо было еще с вечера отправить кого-нибудь к Фаэлине.

Заработался, ага. Только сейчас вспомнил о жене.

Я вздохнул. Фаэлина, конечно, не из тех женщин, что падают в обморок от задержки мужа. Она практик, взрослая, умная женщина с нормальным характером. Она не устроит истерику и не будет швырять в стену чашки. Но все равно неправильно как-то.

Можно было телепортироваться сразу домой. Но каналы неприятно ныли и напрягаться, особенно после бессонной ночи и утренних событий, не хотелось.

К тому же надо было заглянуть на почту и заскочить еще кое-куда, как раз почти по пути домой.

Глава 3

На улице Циншуя пахло горячим тестом, медом, яблоками, корицей, поджаренным луком и мясной начинкой. Запахи тянулись от пекарни на другой стороне улицы, смешивались с пылью и речной сыростью, но всё равно оставались удивительно приятными.

У двух соседних лавок спорили приказчики, прямо-таки наслаждаясь возможностью покричать друг на друга.

Между прохожими носились мальчишки, умудряясь никого не сбивать и в последний миг уворачиваясь из-под ног. Один проскочил у меня перед носом, второй попытался повторить и едва не врезался в телегу с глиняной посудой. Возчик грязно выругался, потянулся к хворостине, но мальчишки уже исчезли в переулке.

Лоточник с сушеными фруктами надрывался у перекрестка:

— Сладкая груша! Персики из южных садов! Сушеные сливы, от которых старики молодеют, а женщины добреют!

Последнее заявление вызвало у проходившей мимо женщины вопрос, почему его собственная жена тогда каждое утро орет на всю улицу. Лоточник не растерялся и сообщил, что жена предпочитает свежие фрукты, оттого и страдает дурным характером.

Циншуй жил своей жизнью. Люди покупали еду, торговались, ругались из-за тюков и обсуждали чужих жен.

До почтовой конторы я добрался без приключений. Она стояла на прежнем месте: крепенькое здание с узкими окнами и голубятней на крыше. Когда-то стены были серыми от пыли и дождей, сейчас же их оштукатурили и побелили. Вывеску тоже подновили — теперь на темно-синей доске золотыми буквами значилось: «Городская почтовая контора».

На окнах первого этажа появились аккуратные медные решетки. Видимо, хозяин понял, что хранить письма, деньги и артефактные шкатулки за обычным оконным стеклом — не лучшая идея. Семь лет назад народ полагался на честность горожан и старого хозяина почты, который держал под прилавком короткий арбалет. Может, случилось что-то, и арбалет не помог.

Я вошел.

Внутри пахло бумагой и вареным пшеном. У стены стояли мешки и небольшие ящики, перевязанные бечевкой. На полках лежали письма, рассортированные по городам и деревням. Дверь в заднюю часть почты была закрыта, ключ висел на запястье работника.

За прилавком больше не было старого хозяина почты — кряжистого мужчины с седой бородой, который помнил меня и без вопросов выносил письма и посылки, стоило мне показаться в дверях. Вместо него сидел вихрастый подросток лет шестнадцати или семнадцати: крепенький, широкоплечий, с веснушками на щеках и острым носом. Перед ним лежала раскрытая книга, но парень не читал — карандашом рисовал на обратной стороне вскрытого конверта воина с огромным мечом. Выходило так себе.

Увидев посетителя, парень перевернул конверт и выпрямился.

— Здравствуйте, господин. Отправка или получение?

— Отправка. Здравствуй.

Я положил на прилавок конверт и назвал деревню.

Подросток взял письмо, перевернул, прочел имя получателя и слегка нахмурился.

— «Тамошнему старосте», — медленно произнес он. — Вы уверены, что этого достаточно? Если вы добавите имя…

— В деревне один староста. Разберутся.

Парень явно хотел спросить что-то еще, но передумал. Потянул к себе толстую книгу, раскрыл ближе к концу и повел пальцем по строчкам.

— Дальняя деревня, — сообщил он спустя минуту. — Наши голуби туда не летают. Можно отправить с курьером, когда кто-нибудь поедет в сторону Байшаня. Только я не могу сказать, когда именно. Может, через день, может, через три. Но если требуется срочная доставка, можно передать через артефактную шкатулку. Письмо уйдет сегодня в Байшань, и его передадут местному гонцу, когда он отправится в деревню. Но выйдет дорого.

— Насколько дорого?

Подросток заглянул в книгу.

— Семнадцать медяков.

Я достал кошель с медью.

Вихрастый пересчитал монеты дважды и отнес конверт к шкафу у дальней стены. В шкафу находилось шесть одинаковых ларцов, укрепленных медными полосами. Стоило парню опустить конверт в шкатулку и закрыть крышку, как на ней тускло вспыхнули руны, я ощутил короткую вспышку родной мне темной Ци, и письмо исчезло.

Насколько помню, еще семь лет назад такого сервиса не было. Может, для кого-то семнадцать медных монет и дорого, но я рад, что мир развивается.

Я вышел за дверь и на пару секунд остановился на пороге.

Можно было двинуться домой. Каналы продолжали неприятно ныть после ночных перемещений, голова гудела, тело требовало еды, воды и хотя бы пары часов сна. Фаэлина ждала меня с вечера, и чем дальше, тем хуже выглядит мое решение оставлять ее в неведении… Но дом ростовщика Гурна находился не так далеко, и вполне можно было завернуть к нему на огонек.

Я постоял несколько секунд, посмотрел в сторону нашего особняка, затем свернул на соседнюю улицу. Раз уж сегодня взялся разгребать накопившееся дерьмо, не буду останавливаться на половине пути.

Ростовщик держал контору не в трущобах, как я почему-то ожидал (и как никто, в принципе, из ростовщиков не делает), а в двадцати минутах ходьбы от нашего дома. Район здесь был не богатым, но и бедным его не назовешь. Вокруг жили приказчики, мастера, лавочники, мелкие чиновники и прочие люди, которые уже скопили достаточно денег, чтобы не считать каждый медяк, но еще не могли позволить себе дом в центре.

Для ростовщика — идеальное место. Здесь можно завести полезные знакомства, подружиться с чиновником из канцелярии, дать денег владельцу лавки, которому не хватило на закупку товара. А можно принимать бедняков или разорившихся мастеров и предлагать им условия куда менее мягкие; квартал был не настолько респектабельным, чтобы человека в заштопанной одежде отбуцкали и выкинули за его пределы.

Дом Гурна оказался узким, трехэтажным, с темным фасадом и высокими окнами. За стеклами даже днем горел желтоватый свет. Не яркий, скорее уютный. Не удивлюсь, если этот скот посетителям еще и вино с какой-нибудь располагающей алхимией предлагает.

Над дверью висела скромная табличка:

«Ссуды. Залоги».

Никаких громких обещаний выдать деньги за пять минут каждому желающему. Солидно, тихо и не привлечет лишнего внимания.

А еще над конторой ростовщика, как я понимаю, находится его же дом. Удобно. Можно спуститься из спальни, забрать в уплату процентов обручальное кольцо у скорбящей вдовы, а потом подняться на второй этаж и пообедать с семьей.

На подходе я перекрутил печатку эмблемой Крайслеров внутрь ладони. В последний момент вспомнил о ней. Было бы неприятно, если бы меня узнали раньше времени.

Одет я был без особых украшательств, но добротно: в темный камзол без вышивки, светлую рубаху, чистые брюки и хорошие сапоги из мягкой кожи. Одежда из дорогих тканей, но не настолько приметная, чтобы каждый прохожий видел во мне богача. Без печатки Дома меня можно было принять за торговца, зажиточного приезжего или главу какой-нибудь обеспеченной семьи.

У двери сидел привратник, толстенный мужчина с мясистым лицом, маленькими глазами и такими широкими плечами, что они выглядели соразмерно огромному животу. На коленях лежали громадные ладони, рядом к стене была прислонена дубинка с обмотанной кожей рукоятью.

Мужик походил на раскормленную и мускулистую жабу. Не практик, что нехарактерно для сегодняшнего Циншуя, но обычный должник, пришедший скандалить из-за процентов, дважды подумает, стоит ли ссориться с таким вот охранником.

Из-за двери доносились голоса: мужской и женский. Женщина говорила быстро, сбивчиво, местами глотая слова. Объясняла, что мужу задержали плату, что через неделю они обязательно принесут хотя бы часть денег, что мальчику нужно лекарство и они не могут сейчас отдать всё. Мужчина отвечал мягко, даже сочувственно, но не уступал.

Выходит, Гурн сейчас занят. Это поправимо.

Привратник поднял на меня взгляд, неспешно осмотрел и только потом встал. Могучие телеса под его одеждой колыхнулись. Он чуть поклонился — ровно настолько, насколько счел необходимым перед незнакомым, но, вероятно, состоятельным господином.

— К господину Гурну? Вам назначено, господин?

— Обычно я сам себе назначаю, — ответил я, благожелательно улыбнувшись.

Шутка была так себе. И понял он меня неправильно, снова осмотрев мою одежду. Взгляд прошелся по камзолу, задержался на сапогах, на руках без мозолей обычного рабочего. Проверил пояс с толстеньким кошелем и углядел еще один за пазухой.

— Господин Гурн сейчас заканчивает беседу, — произнес он уже другим тоном. — Но я передам, что к нему прибыл важный посетитель.

— Буду признателен.

Он приоткрыл дверь и протиснулся внутрь.

Женский голос стал слышен отчетливее:

— …я не прошу простить долг, господин Гурн! Я прошу лишь перенести выплату всего на одну неделю! Муж получит деньги, и мы сразу же…

— Милая моя, я вовсе не враг вашему мальчику, — растекался медом Гурн. — Мне искренне жаль, что он болен. Но договор есть договор. Я тоже обязан выполнять обещания перед людьми, чьи средства передал вашей семье.

Интересная формулировка.

Не «дал вам деньги», а «передал средства других людей». Выходит, Гурн и сам жертва обстоятельств. Добрый посредник, вынужденный отбирать имущество у несчастных должников, чтобы не подвести таинственных вкладчиков.

Дверь приоткрылась. Привратник что-то тихо сказал.

Наступила пауза.

— Госпожа Верна, прошу простить меня, — голос Гурна стал еще мягче. — Мне необходимо принять посетителя, которому действительно назначено. Вы подождете в соседней комнате? Вам принесут… воды.

Жадный ублюдок даже чая женщине пожалел.

Через несколько секунд дверь открылась, и из кабинета вышла женщина лет тридцати с небольшим. Болезненно худая, с покрасневшими глазами, в чистом, аккуратно заштопанном платье. В руках она сжимала платок, нервно перекручивая ткань между пальцами.

Женщина бросила на меня быстрый и неприязненный взгляд. Будто из-за того, что я прервал их диалог, я стал той самой причиной, по которой ее мужу задержали плату и заболел ребенок.

Может, ей легче было злиться на меня, чем на человека, которому она задолжала?

А может, она рассчитывала как-то иначе упросить ростовщика отсрочить выплату, а я ей помешал?

Женщина прошла в боковую комнату.

Привратник посторонился:

— Прошу, господин.

Кабинет Гурна не напоминал берлогу жадного толстяка, который сидит на сундуке с золотом и время от времени пересчитывает монеты липкими пальцами, а ведь именно это я сперва ожидал увидеть. Ох уж эти стереотипы.

Выглядел кабинет как обычное рабочее место. Высокие шкафы с книгами и папками. Широкий стол, на котором аккуратными стопками лежали бумаги. Несколько запертых ларцов у стены. Весы для монет и драгоценностей, счеты, лупа. Люди, которые ведут грязные дела, тоже предпочитают уют и комфорт. Может, предпочитают их больше, чем другие, и ради уюта и комфорта эти дела и ведут.

За столом сидел сам Гурн. Невысокий, плотный, чисто выбритый, с короткими седыми волосами и добрыми глазами старого лавочника. На пальцах всего два кольца — качественные, но без огромных камней, а значит, пустую показуху он не любит. Темный халат хорошо сшит, однако не имеет ни вышивки, ни золотых застежек.

Улыбка спокойная, располагающая. Такому человеку хочется рассказать о своих проблемах. Попросить совета. Поверить, что он действительно переживает и попытается помочь.

Гурн поднялся, слегка поклонился и указал на кресло.

— Я Гурн, господин. Рад видеть вас в своей скромной конторе. Чем могу быть полезен? Частная ссуда, вложение средств, выкуп обязательств, посредничество? У меня найдутся предложения для людей разного положения. Все зависит от того, какой именно вопрос привел вас ко мне.

Привратник взял со столика графин и отправился в соседнюю комнату подать воду госпоже Верне.

Я сел.

Гурн смотрел внимательно, но не узнавал. Это радовало.

Можно было попробовать решить вопрос с ростовщиком самым простым способом: зайти под собственным именем, положить перед Гурном список работников филиала, которым он выдавал займы, и вежливо попросить передать мне все их долговые обязательства. Если откажется — предложить подумать еще раз. Если снова откажется — сломать стол, пару ларцов и продолжить ломать что-нибудь не слишком важное в самом ростовщике и его охраннике, пока не согласится.

Но нельзя решать силой каждую проблему. Даже с ублюдками. Иначе за мной быстро закрепится репутация опасного психа, который врывается в дома, избивает людей и диктует свои условия.

Не то чтобы подобная репутация меня останавливала, но если на секту Тьмы начнут давить, требуя, прося или умоляя приструнить безбашенного практика, это станет как минимум неудобным. Секта относится ко мне хорошо, и отвечать на хорошее отношение постоянными проблемами будет свинством.

— Частная ссуда, пожалуй, ближе всего, — сказал я, устраиваясь в кресле. — Меня зовут Кайрат.

Гурн кивнул.

— Прекрасно, господин Кайрат. Увы, мы с вами не знакомы. Скажите, как вы узнали о моем деле? Возможно, в Циншуе есть человек, которого мы оба знаем?

— Увы, я прибыл в город недавно.

Я развел руками, будто мне и в самом деле неловко, что за меня никто не поручится.

— Приехал открыть небольшое дело, связанное с изготовлением стеклянной тары, — продолжил я после короткого молчания. — Бутыли для алхимиков, пузырьки для лекарей, банки для лавочников. Помещение буду брать в аренду или выкупать, смотря по обстоятельствам… Дело в том, что я немного не рассчитал расходы, уважаемый Гурн. Денег у меня хватает, чтобы начать задуманное, но не хватает, чтобы начать быстро и правильно, скажем так. Сами понимаете: городские власти любят, когда им вовремя смазывают ладони. Без этого даже честное дело может месяцами оставаться без необходимых разрешений.

Гурн мягко улыбнулся.

Похоже, ему понравился человек, который сразу заложил взятки в графу расходов.

— Разумный подход, — сказал ростовщик. — И весьма здравое направление. Циншуй растет, алхимические мастерские расширяются, хорошая тара требуется всем. Но вы должны понять и меня. Каждый месяц в город приезжает с десяток людей, собирающихся открыть собственное дело. У всех есть планы, и каждый уверен, что через полгода будет носить серебро мешками. Однако через год половина исчезает, оставив после себя долги, пустые помещения и обещания.

Гурн трагически всплеснул руками.

— Увы, крупные деньги незнакомцу с улицы я выдать не могу.

Он мог быть жадным, скользким и неприятным, но идиотом не был. Ростовщик не станет отдавать золото респектабельно выглядящему человеку, который рассказал складную историю.

— Тогда на что я могу рассчитывать?

Гурн развел руками.

— Без поручителя и без залога? Максимум на один золотой. И то лишь потому, что вы производите отличное впечатление.

Я прищелкнул языком.

— Этих денег с натяжкой хватит на первый месяц аренды хорошего склада.

— Это сумма, которой я готов рискнуть, — мягко ответил Гурн.

Рискнуть? В этом я сомневался. Гурн не выглядел человеком, способным махнуть рукой даже на медяк. Наверняка потребует расписку, сведения о месте проживания и право забрать имущество без суда. Ну и отправит кого-нибудь проследить за таким клиентом: если Кайрат исчезнет, искать его будут долго и тщательно.

— Но если у вас имеется нечто, что можно положить под залог, можно обсудить иные суммы. Может, хорошее кольцо, — взгляд на оборот печатки, — качественное оружие, драгоценные камни? Или товар, который мой оценщик сможет осмотреть и временно разместить на одном из наших складов?

Я немного подался вперед, изображая внезапно появившийся интерес.

— И о какой сумме тогда может идти речь?

— Зависит от залога. Можно говорить о пятидесяти, восьмидесяти или даже ста золотых.

Вот тут Гурн бессовестно лгал. Мое восприятие уже успело пройтись по дому. Золото пряталось в нескольких местах: часть в ларце за его спиной, еще немного под половицей возле шкафа, три небольших мешочка за стеной и один запас этажом выше. Вместе наберется около сорока золотых, если считать серебро и драгоценности по стоимости. Если, конечно, Гурн не хранит деньги где-то еще. А может, Гурн рассчитывал привлечь средства неизвестных партнеров, если залог действительно окажется ценным.

Впрочем, мне деньги и не требовались.

— У вас найдется хороший оценщик? — спросил я.

— Мой оценщик — один из лучших в городе, — заверил Гурн. — Мастер с большим опытом работы. Он способен оценить как оружие, так и артефакты, и алхимические ингредиенты. Разумеется, его услуги оплачиваются отдельно, но при заключении договора стоимость оценки можно включить в общую сумму.

Я потарабанил пальцами по столу.

— Вы можете завтра в это же время пригласить мастера сюда?

Гурн задумался, почесал голову и забегал глазами по помещению. Молчал он ровно столько, чтобы показать, что ради нового клиента придется менять важные планы.

— Я смогу его пригласить. Но мне нужно хотя бы примерно понимать, что вы принесете.

— Я еще не решил, с чем готов расстаться на несколько месяцев, но если можно, я бы провел его на арендованный склад, чтобы он оценил оборудование.

Гурн солидно кивнул.

— Тогда предлагаю встретиться завтра после полудня, господин Кайрат. Я приглашу оценщика. Мне ни к чему вас обязывать. Стоимость ваших вещей оценят, обсудим условия и, если будете согласны, заключим договор.

— Договорились.

Я поднялся.

Гурн встал следом и протянул руку. Ладонь у ростовщика оказалась сухой, теплой.

Пока мы пожимали руки, я другой ладонью слегка оперся о спинку кресла.

Крохотная струйка Ци скользнула по пальцам, ушла под обивку и растеклась по обратной стороне спинки тончайшими линиями печати. Я знал, что черные руны проявились на дереве и сразу потускнели, сливаясь с темной поверхностью.

Миниатюрные «Врата ночи». Энергии я вложил ровно столько, чтобы печать не рассыпалась в ближайшие часы. К утру она исчезнет даже без чужого вмешательства.

Но до утра я ждать не собирался.

— Был рад знакомству, господин Кайрат, — произнес Гурн. — Надеюсь, наше сотрудничество окажется долгим и взаимовыгодным.

— Уверен, мы сможем помочь друг другу!

Я вышел из кабинета, бросив взгляд в соседнюю комнату.

Госпожа Верна сидела в боковой комнате на краю стула и смотрела в пол, сжимая платок. Стакан с водой стоял рядом, нетронутый.

На этот раз она даже не подняла головы.

Привратник проводил меня почтительным поклоном. Теперь я для него был не неизвестным посетителем, а человеком, которого Гурн принял без очереди, долго держал в кабинете и лично проводил до двери.

По улицам я пошел уже без спешки.

Каналы ныли все сильнее. Не больно, но настойчиво, напоминая, что я не спал всю ночь, несколько раз телепортировался, дрался и снова расходовал Ци на печать. Хорошо, что до дома оставалось недалеко.

У той самой пекарни, запах которой встретил меня возле филиала, я остановился.

За широким прилавком стояла румяная женщина в белом переднике. Перед ней лежали круглые булочки с медовой корочкой, пироги с яблоками и корицей, мясные слойки, маленькие корзиночки с ягодами.

Я купил всего понемногу. Женщина быстро сложила выпечку в кулек и равнодушно спросила:

— Гости, господин?

— Семья.

— Тогда могу положить медовую булочку, бесплатно. Детям нравятся.

Гуля уже давно не маленький ребенок, но от медовой булочки вряд ли откажется. Добавил пару медяков, оплачивая и булку — не обеднею.

На следующем перекрестке, у стены жилого дома, торговала цветами пожилая женщина. Сидела на табурете, поставив перед собой ведерко с небольшими букетами.

Цветы были обычными. Белые мелкие звездочки, голубые колокольчики, несколько веточек с желтыми соцветиями и красноватые листья для красоты. Не столичные розы, которые выращивают в отапливаемых оранжереях, но выглядели букетики хорошо.

Купил и букетик. Вручу Фаэлине, чтобы не сердилась. Уже и не помню, когда в последний раз жене цветы дарил.