Старуха

Старуха

– Мне вот интересно, почему все они с какой-то маниакальной настойчивостью старались получить электричество с помощью реакции синтеза? – ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовался седой мужчина. Совершенно седой, хотя он и был самым младшим в собравшейся в этом зале компании. Всего-то сорокалетним, а поседел он будучи чуть старше двадцати: наследственность, по мнению старшего были в его предках татары. Правда кто такие эти татары…

Впрочем, сидящие в зале четыре человека все про татар знали. И про татар, и про ольмеков, и вообще про всех, кто раньше на Земле жил. Работа у них была такая: про всех, кто раньше, всё знать.

– Все это жадность человеческая, – ответил самый старший. Старик уже, ему скоро сотня стукнет… если успеет. – Видели они, что энергии получается невероятно много, вот и старались ее как-то использовать, причем без малейшего напряжения мозгов.

– Почему без напряжения? – с некоторым ехидством поинтересовалась единственная в зале женщина. – Как раз мозги они напрягали более чем изрядно.

– Они не те мозги напрягали. Придумывали, как получить плазму с температурой под полмиллиарда градусов…

– Но ведь получили! То есть почти всегда получали!

– А подумать, каким образом эти сотни миллионов градусов от реактора отвести и с пользой применить? От обычного ядерного взрыва с жалким десятком миллионов от предметов тень остается, причем полупрозрачная – потому что предмет, причем любой, успевает испариться быстрее, чем нагреться. Я думаю, что если бы сначала они думали над проблемой теплоотвода, то вся эта термоядерная энергетика дальше пошлых анекдотов никогда бы и не продвинулась. А потраченные на нее огромные ресурсы люди смогли бы к общей пользе как-то применить. И я даже допускаю, что мы бы сейчас не сидели на этой станции…

– Эверетт говорил, что реальности мгновенно расходятся, причем навсегда.

– Он такого не говорил. И Бартини считал, что они еще некоторое время друг на друга воздействуют. И, как мы уже убедились, Бартини был прав!

– То, что мы некоторое время получаем информацию из другой реальности, трудно назвать воздействием, – заметил средний из мужчин, – во-первых, это длится очень недолго, а во-вторых, что-то мы никаких изменений так вокруг себя и не ощутили. Даже то, что мы все еще существуем здесь, свидетельствует об отсутствии таких воздействий, и Эверетт был прав в том, что реальности расходятся навсегда.

– На самом деле Эверетт насчет «навсегда» не был категоричен, – сообщил старик, – более того, он допускал, что реальности еще и сливаются, причем иногда даже частично, обмениваясь друг с другом отдельными фрагментами. А то, что мы ничего не ощутили, так это, наверное, потому что ни одна из инициированных нами реальностей не дотянула в цивилизованном статусе до середины двадцать второго века. Хотя я даже иногда думаю, что мы и начальную информацию оттуда не получаем, а видим результаты просчета наших же моделей – а вот насколько эти модели точны…. Однако, если вспомнить странствующих голубей – откуда-то они у нас вдруг появились?

– Ладно, заканчиваем с философией. Что у нас на сегодня намечено?

– Эксперимент класса «Бартини», – ответил старик, – психоматрица из две тысячи двадцать седьмого в тысяча восемьсот сорок второй. Расчеты показывают, что мы сможем проследить эту реальность в течение минимум полувека. До входа в поток пять минут, всем полная готовность.

– Почему у него все эксперименты с подсадкой называются «Бартини»? – седой шепотом спросил у женщины.

– Он просто не верит в то, что люди могут быть гениями, и искренне убежден, что этому Бартини тоже чью-то психоматрицу подсадили.

– А сам-то…

– А он и себя считает тупым, как пробка, и думает, что ему тоже кто-то подсадку сделал… так, начали… что в результате?

– А в результате… ничего, – разочарованно ответил седой. – Вообще ничего, и я не понимаю, что произошло, ведь энерготанки абсолютно пусты…

–Что-что… – сварливо ответил старик, – опять на второй координате времени где-то зацепили чей-то эмоциональный всплеск. Отправили не то… точнее, не только то, что хотели, и отправили не туда потому что энергии на весь пакет не хватило. Энергии потратили… да всю и потратили, на следящую систему ее тоже не осталось. Ну и плевать: через неделю энерготанки заполнятся, попробуем еще раз, со сдвигом по второй координате. И с другим донором, чтобы резонанса не получилось.

– А что будет с новой реальностью?

– А вот этого никто и никогда не узнает. То есть никто, кроме тех, кто в той реальности остался. Жалко, было бы интересно за ними проследить… но смысла в этом ни малейшего. Да и никому это не нужно, кроме нас вся эта игра с реальностями и временем вообще не интересна: кому может быть интересно то, что у нас не произошло? Тем более мы в принципе не можем утверждать, что смогли что-то где-то изменить: математика – штука хорошая, но руками пощупать результаты вычислений еще никому не удалось. Мы можем пощупать лишь то, что прорва энергии куда-то делась, и вроде даже в согласии с нашими теориями. Так что если где-то когда-то все же реальности расщепились… будем надеяться, что там людям будет лучше, чем нам: ведь они какие-то знания получили немного раньше. И что мы не напрасно потратили всю энергию станции… хотя ее все равно куда-то нужно сбрасывать чтобы не взорвать накопители. Так что ждем следующей недели, а пока пороемся в исторических базах и попробуем найти какого-нибудь другого донора. Ну что расселись, первый раз что ли обделались? И вообще, пора уже обедать, как вы – не знаю, а я проголодался…

Глава 1

В жизни иногда случаются вещи довольно удивительные. Например, Вере Андреевне уже несколько дней подряд снился один и тот же сон. То есть сон начинался одинаково: она – маленькая девочка, едет в поезде. Только там, во сне – она не Вера Андреевна, и даже не девочка Вера: и зовут ее иначе, да и едет она почему-то из Благовещенска. Причем едет в Москву, в сопровождении (или сопровождая) старшую подругу – или просто попутчицу. Совсем старшую: подруге уже лет восемнадцать, и была она пионервожатой в школе. А за окнами вагона мелькали обычные дорожные пейзажи – вот только и пейзажи эти, и сам вагон были не совсем обычными. То есть обычными для года двадцать шестого.

И это повторялось без малейших изменений вот уже которую ночь, то есть повторялось, пока поезд не проезжал на маленькую станцию с маленьким же станционным зданием почему-то густого красно-вишневого цвета. Свежевыкрашенного здания – и даже во сне Вера Андреевна понимала, что что-то тут не так: в двадцать шестом году краску на какие-то станции никто бы тратить не стал.

И вот с этого места сны уже отличались.

Вообще-то сны обычно сразу же забываются, но этот сон не только запоминался со всеми подробностями, но еще и «менялся» в соответствии с приснившимся раньше: в первый раз старшая подруга, свесившись с верхней полки и увидев удивленные глаза девочки, снисходительно пояснила:

– Это к празднику покрасили, а краску взяли, которую для вагонов не истратили. Сейчас все вагоны красят только в зеленый цвет, а эта краска осталась от вагонов второго класса: вишневую понемногу в желтую добавляли. Только, похоже, белил здесь не нашли…

А во всех остальных снах она равнодушно отворачивалась к стенке и старалась уснуть – но, скорее всего, потому, что девочка ее старалась из купе все же вытащить: во сне сразу после того, как поезд проезжал станцию, сильнейший удар потрясал поезд и – во сне это было видно как бы «со стороны» – задний вагон влетел в тот, в котором девочка и ехала. Подруга с полки свалилась и в попытке как–то удержаться вцепилась девочке в голову. Но смысла в этом уже не было: следующий вагон влетел внутрь того, где девочка ехала на манер телескопической трубки, сминая всех на пути в кровавую кашу...

В том, первом, сне девочка почему-то знала, что она умерла – но это не помешало ей смотреть «продолжение». Спустя какое-то время подбежавшие люди в разговоре между собой сказали, что во всем вагоне выжила лишь проводница, находившаяся в момент столкновения в переднем тамбуре...

Во второй раз она, вроде уже зная о грядущем столкновении, попыталась вытащить подругу в тамбур – но та, отвернувшись к стенке, демонстративно захрапела. И паровоз снова слетел с развалившейся выходной стрелки – и тем же результатом.

В третий раз – или уже в четвертый (Вера Андреевна специально не считала) девочка, так и не сдвинув подругу с места, успела выйти в проход вагона... поздно.

В какой-то следующий раз она заметила, что перед станцией в окне промелькнула башня водокачки – и уже проснувшись, Вера Андреевна решила, что бежать в тамбур следует уже когда поезд с этой водокачкой поравняется. Но и тогда она снова «умерла», влепившись головой в стальную стенку тамбура. Затем она в тамбур прибежала со своей котомкой, которая удар смягчила – но у нее сломалась шея… Нужно было что-то и под живот подложить, а что? Разве что взять котомку и попутчицы, ведь ей-то она уже точно не понадобится…

Эта «задачка» ее задержала у двери класса, а когда она все же вошла, у нее волосы буквально встали дыбом: на столе стояла единственная в химкабинете толстостенная мензурка (литра на три объемом), рядом с ней – пузырек с глицерином, а Масленников из девятого «б» аккуратно капал из большой пипетки в мензурку коричневатый реактив. А ведь Вера Андреевна не убрала после предыдущего урока со стола бутыль с азотной кислотой. И в мензурке на дне уже плескалась маслянистая коричневатая жидкость, минимум кубиков сто…

Мысль о том, что напрасно она рассказывала ученикам на прошлом уроке как производить нитрирование органических веществ, не помешала семидесятилетней женщине весом за сотню килограммов пулей пролететь очень длинные метры от двери до кафедры. Правда школьники повели себя не очень адекватно: тот же Масленников спокойно сообщил, что они готовят «смесь для мыльных пузырей» к предстоящему празднику в классе. А глицерин – так она же сама говорила, что с глицерином пузыри получаются прочнее и радужнее.

Последнее, о чем Вера Андреевна успела подумать, было то, что ей все же удалось внушить ученикам понятие о соблюдении техники безопасности…

Снова она увидела тот же сон, и снова во сне она «воспользовалась предыдущим опытом»: успела выйти в тамбур, даже успела аккуратно положить обе котомки и лечь так, чтобы и голова, и тело к этим мягким тряпочным мешкам прилегало довольно прочно. Но после удара и жуткого грохота Вера Андреевна поняла, что «что-то пошло не так»: если во всех предыдущих «версиях» сна она просто «знала», что чувствует сильную боль, то тут стало действительно очень больно: ноги, не защищенные мешком с тряпьем, очень сильно ударились в железную коробку двери. Да и запахов в «прошлые разы» никаких не чувствовалось, а тут…

Сколько времени она провела, лежа на полу тамбура, Вера Андреевна даже примерно не представляла – и отвлекли ее от мыслей о причинах такого «изменения» лишь двое мужчин в железнодорожной форме, с матюками открывшие дверь вагона:

– Эй, ты жива?

– Не могу точно сказать, но вроде да.

– Ну раз разговаривает, то значит не померла. Давай-ка, девонька, мы тебя отсюда вытащим, а то нам в вагон войти надо, а через тебя шагать…

Мужчины помогли Вере Андреевне встать – ноги, конечно, сильно болели, но вроде держали, так что она и из вагона (точнее, из того, что от него осталось) смогла – правда при помощи еще нескольких подбежавших людей – выйти на насыпь и через несколько шагов аккуратно сесть на траву: все же идти было очень больно. Села, облокотившись на большую котомку: железнодорожники и обе котомки вытащили и положили рядом с Верой Андреевной. А вскоре подъехали какие-то мужики на телеге и предложили ее отвезти к «доктору на станцию».

В крошечную больницу, располагавшуюся в обычной избе (наверняка больницу, потому что у входа висела вывеска с надписью «Больница 5 дист»). Вот только в больнице никого не было, точнее, была какая-то бабулька, сидевшая при входе – и она Веру Андреевну привела в тоже крошечную, но скорее не комнату, а палату, в которой стояли три деревянные… в общем, это можно было назвать «кроватями»:

– Ты, девонька, тут погоди пока, а то доктор поехал к поезду упавшему, там много народу покалечилось. А нужник у нас… ты ватерклозетом-то пользоваться умеешь?

– Умею.

– Вон за той дверью у нас ватерклозет, а я у двери сидеть должна, так что уж сама и управляйся. Или до двери дойди, я подскажу что как…

Сидеть на голых досках было скучно, так что Вера Андреевна решила узнать, какое на нее свалилось богатство в двух-то котомках. А вот насчет остального… Бруно – итальянец, приятель мужа, на пятую годовщину его приехав к Вере Андреевне, набрался изрядно и начал ей что-то рассказывать про открытие другого итальянца. Тогда его рассказ Вера Андреевна восприняла как именно пьяный бред – но Бруно все же был довольно известным ученым и, как с удовольствием констатировала про себя Вера Андреевна, даже ее смог научить выражать свои мысли понятно для слушателей. Так что из того рассказа она четко поняла, что даже время так же трехмерно, как и пространство, и движение по времени тоже возможно по всем координатам – а потому в принципе можно и «обратно во времени» переместиться. Ну а здесь и сейчас, похоже, она увидела доказательство того, что этот другой итальянец был прав.

Однако исследование котомок этот ее вывод вроде не подтверждало: судя по дате на газете, в которую были завернуты другие бумаги, сейчас был уже как минимум двадцать шестой год – а Вере Андреевне тогда было уже гораздо больше, чем «этой девочке», да и Благовещенск она в том году не посещала. Впрочем, она никогда его не посещала, а вот завернутая в газетку «выписка из церковной книги» сообщала, что хозяйке выписки лет всего двенадцать, зовут ее Наташа, фамилия – написанная очень неразборчиво – вроде как Авдеева, а еще один «документ» был направлением «Талдыкиной Наталии в школу-интернат для детей-сирот погибших революционных бойцов». Еще, что Веру Андреевну порадовало, в газетке были завернуты деньги. Несколько купюр всего, но большей частью не рубли, а червонцы.

Обследование второй котомки удивило ее еще больше: кроме документов в ней лежал аккуратно завернутый в тряпочку (по виду напоминающей портянку) браунинг с гравировкой «революционному бойцу В.А. Синицкой», а собственно документов было немного: направление «заслуженного комсомольца Синицкой Варвары Андреевны на учебу в Московский университет» за подписью секретаря Дальневосточного обкома ВКП(б) и справка о том, что «товарищ В.А. Синицкая, восьмого г.р., комсомолка с 22 года, работала в Первой пролетарской школе Хабаровска старшей пионервожатой». Еще был комсомольский билет, из которого следовало, что комсомолка Синицкая получала зарплату в размере аж двадцати пяти рублей в связи с чем платила членские взносы в размере тринадцати копеек – но ни на одном документе фотографии не имелось. И во второй котомке тоже деньги нашлись, причем уже действительно много: судя по надписи на конверте из оберточной бумаги, в котором деньги лежали, они предназначались для оплаты обучения в университете. Что, вообще-то, Веру Андреевну удивило: кроме денег там же имелось и письмо, в котором особо оговаривалось, что «оплату учебы Синицкой В.А. гарантирует Дальневосточный обком комсомола». Вероятно, подумала Вера Андреевна, те, кто конверт с деньгами комсомолке вручал, хорошо знал, как в Москве относятся к подобным «гарантиям»…

А еще в обеих котомках нашлись деньги, лежащие отдельно от документов, и вроде бы деньги весьма приличные – но эта находка Веру Андреевну пока что не взволновала. Получалось, что ни одна из котомок (а, следовательно, и ни одна из упоминаемых в документах личностей) к Вере Андреевне не относилась. Но если верить тому, что тогда говорил Бруно, «любое событие случается» – значит, и то, что окружало ее сейчас, с научной точки зрения объяснимо… Вот только в «интернат для детей-сирот» Вере Андреевне попадать крайне не хотелось: еще до войны она имела возможность поработать с одной выпускницей этого интерната, который курировала лично Надежда Константиновна – и из ее рассказов следовало, что в интернате царила казарменная дисциплина, никаких личных вещей воспитанникам не полагалось вообще (даже нижнее белье было общим), а когда вдруг выяснялось (довольно часто выяснялось), что родители какого-то воспитанника были «врагами народа», то воспитанник этот немедленно отправлялся в колонию для малолетних преступников…

А вот направление, данное Синицкой… эта – все же скорее именно попутчица – была и ростом, и комплекцией даже мельче той девочки, которой Вера Андреевна «чувствовала себя» во сне, так что открывались очень интересные варианты – но пока было все вообще совершенно непонятным, да и нога болела все сильнее. А доктор все не приходил – и пока Вера Андреевна его ждала, до нее дошла очень интересная мысль: ведь если она – это не она в юности, то ведь она теперешняя может даже встретиться с собой же «настоящей» – и что из этого может получиться… Однако додумать эту мысль она не успела: доктор пришел.

Доктор оказался небольшим мужчиной с седоватой бородкой «под Ленина» – как подумала Вера Андреевна при взгляде на это «мужское украшение», и был он явно не в настроении. Проще говоря, очень злым – просто потому, что ему пришлось сегодня заниматься исключительно неприятным делом. Но ногу он посмотрел и сообщил:

– Девушка, у вас, скорее всего, перелом пальца – это довольно неприятно, но, по счастью, совершенно не смертельно. Мне сказали, что вас из первого вагона вытащили, так?

– Да…

– Должен сказать, что вам просто невероятно повезло. Во всем вагоне живыми только трое, если вас считать, и осталось, а уж настолько целыми… а вы, я вижу, девушка городская.

– С чего вы это взяли? Я не спорю, мне просто интересно.

– А деревенские панталон-то не носят. Но я к чему спросил: а ваш литер до какого числа?

– Я… я не знаю. – На самом деле Вера Андреевна даже не знала, о каком таком литере доктор спрашивает.

– Да уж, и найти его в вагоне уж точно не получится. Но я об чем: с начальником станции разговор был – ну, того краскома, который жив остался – так тот литер-то выпишет, но только сроком на день если иной не найдется. А стрелку менять будут дня два… то есть приказ был нынче же к вечеру заменить, но где ж ее взять-то? Пока привезут, пока паровоз поднимут, пока то-сё… В общем, я бы предложил… то есть у вас деньги-то есть?

– Ну есть… немного.

– У вас с таким переломом, даже с возможным все-таки переломом нога, конечно, еще несколько дней болеть сильно будет, и ступать на нее было бы крайне нежелательно. Но я вам перевязку сделал, костыль… а, подберу костыль. Так вот, с новым литером вам бы до следующей станции доехать, а там до Москвы только ночь ехать будет, а поездов, причем пустых, погонят немало: сюда-то их точно не направить, а на станции их держать, так места нет. Только вот уборочная в разгаре, мужики за то, чтобы на телеге вас довезти, никак не меньше копеек сорока запросят, а то и полтину.

– Ну, я и рубль найду. И даже трояк у меня есть…

– За рубль не повезут: мужики, народ дикий. А серебро есть?

– Нет.

– Так, давайте рубль… сейчас разменяем. Дуся! – доктор вышел их палаты и в коридоре громко позвал, очевидно, сидящую у дверей бабульку, – сбегай в кооперацию, разменяй рубль на гривенники и двугривенные, скажи, что доктору срочно нужно! – а затем, повернувшись в двери к девочке, несколько виновато сообщил:

– У мужиков только серебру доверие пока, и в кооперации им, даже если есть деньги в кассе, не меняют. На сдачу, конечно, выдают, а вот чтобы разменять – но мне все же никогда не отказывают. И да, пока Дуся бегает, вы мне адресочек свой скажите: вагон разбирать уже завтра будут, если вещи какие найдут, то мы вам их вышлем: по новому положению при аварии доставка багажа за счет дороги идет.

– А нет у меня пока никакого адреса, я… я в университет учиться еду. У меня направление от губкома.

– Тогда… вот как поступим, я вам сейчас свой адрес напишу, а вы, как определитесь с жильем, мне письмишко-то и черканете. Вот, держите, только не потеряйте…

Вообще-то добрый доктор так поступил не потому, что его хоть как-то волновало «утраченное имущество» этой чудом выжившей девочки. Он немного слукавил, говоря, что доставка будет осуществлена «за счет железной дороги»: краем уха он слышал, что приехавшие с узловой станции чекисты уже решили, что в аварии виноват начальник этого полустанка, а этого начальника он ненавидел до глубины души. Ну а в положении по ответственности за аварии все подобные расходы возлагались как раз на «виноватого» – и обездолить этого начальника, в железнодорожном деле вообще не разбирающегося, он считал делом справедливым. Этот, назначенный, как он сам говорил, «лично товарищем Дзержинским», болван похоже вообще ни в чем не разбирался. Вон, приказал вокзал к Первомаю выкрасить густотертой краской – а то, что краска эта зимой вся просто осыплется, любой мужик знал. А уж любой, даже самый бестолковый железнодорожник был в курсе, что строить что-то обитаемое из пропитанных креозотом шпал нельзя – а этот мерзавец присланные как раз для ремонта стрелок удлиненные шпалы и спер для постройки себе бани, приказав на стрелку шпалы класть обычные – вот стрелка-то и разошлась, погубив много людей. Так что наказать подобную мразь доктор считал своим долгом.

То есть самого-то его «обездолить» уже не получится, его чекисты арестовали и, скорее всего, в ближайшие дни просто расстреляют – но и оставлять семье практически уже покойника наворованное ранее было бы, с точки зрения доктора, несправедливо. И когда он усадил девочку на телегу, он еще подумал, что нужно будет побольше «имущества», причем самого тяжелого, отписать этой девице: погибшим оно уж всяко не потребуется. А помочь этой девочке… Ее словам про университет он не поверил абсолютно: ей от силы-то лет тринадцать, а, скорее и меньше – но такую отговорку могла придумать лишь девочка из семьи образованной. Каковых нынешние власти всячески старались притеснить из-за «происхождения»: доктор это и на себе очень даже успел прочувствовать. И она наверняка просто бежит от подобного притеснения, причем одна бежит. А если напишет, то значит ей точно совсем уж невмоготу стало – и вот тогда небольшая помощь от провинциального врача ей может и жизнь спасет…

Насчет поездки на соседнюю станцию доктор договорился с какой-то селянкой, и телегой управляла совсем молодая крестьянка. По мнению Веры Андреевны, вряд ли старше пятнадцати – но управляла лошадью она профессионально, причем даже невзирая на лежащую на ее коленях винтовку. По поводу винтовки девица пояснила сразу, как только увидела брошенный на нее взгляд Веры Андреевны:

– Тут, бывает, парни мелкие балуют, но на ружье они не полезут, испужаются.

– А не мелкие не балуют?

– Сейчас нет, уборка в разгаре, все в полях. Да от больших-то винтовка всяко не поможет…

– А ты чего не в поле? Я имею в виду с лошадью?

– А мы уже все убрали и в амбар свезли, – ответила та с какой-то грустью. в голосе, а спустя некоторое время пояснила:

– Невелик у нас надел, в семье-то мужика нет, только мать и пятеро сестер. Вот земельку-то и не выделили…

До «соседней» – то есть узловой – станции было чуть больше десяти верст, хотя и по довольно приличной дороге, так что времени посмотреть на сельские пейзажи и подумать о случившемся у Веры Андреевны было достаточно. То есть сам факт случившегося ее вообще никоим образом не впечатлил: наука ведь такое уже как-то объяснила, так что волноваться нужно только о собственной жизни в столь резко изменившихся условиях. Но так как «окружающая среда» Вере Андреевне была в целом известна и понятна, а накопленные за «предыдущую жизнь» – именно так она решила называть период до этого внезапного события – знания давали ей существенную фору, то думать нужно было лишь о том, как этой форой воспользоваться без ущерба для себя. И, возможно, с пользой для страны. На пользу России под властью большевиков.

К большевикам Вера Андреевна относилась несколько специфически, благо жизненный опыт ей показал, чего они стоят. К большевикам послереволюционного периода она относилась… лучше всего это было бы охарактеризовать словом «брезгливость». А вот к тем, кто возглавлял страну в следующие за нынешней датой пятнадцать лет – с уважением. Большевиков военного периода в большинстве своем Вера Андреевна почитала наравне со святыми (не всех, конечно, некоторые напротив вызывали у нее чувство ненависти). А вот к тем, кто принялся «руководить» после смерти Сталина, она испытывала чувства отнюдь не нежные. Причем это касалось и людей, руководившими государством, и мелких начальников в забытых богом и людьми поселениях…

Но пока, решила Вера Андреевна, – о людях неприятных можно и забыть на время, ведь следующие пятнадцать лет могут многое изменить. Серьезно изменить, если она – доктор химических наук и инженер-майор «войск химзащиты» – приложит к этому свои профессиональные руки. И, конечно же, голову, набитую уникальными на сегодняшний день знаниями…

Глава 2

Когда тебе уже за семьдесят, превращение в двенадцатилетнюю девочку как-то не сильно человека раздражает. В особенности не раздражает, когда осознаешь, что вся жизнь-то уже прожита, но появился шанс прожить ее еще раз – однако появляются заботы совершенно иного плана. Нужно все же решить, что делать и как жить дальше – а это дело не самое простое. В особенности, если хорошо знаешь, в какой обстановке эту дальнейшую жизнь придется вести.

Вообще-то представиться доктору восемнадцатилетней комсомолкой у Веры Андреевны вышло практически машинально, ей просто очень сильно не хотелось попасть в «детдом строгого режима», а по пути в узловую станцию времени хватило и на то, чтобы наметить основные направления «выживания в этом страшном мире». А в том, что мир будет действительно страшным, у нее сомнений не было – ведь она один раз в нем уже побывала. Правда, очень давно и «чуть позже»: в СССР она вернулась в двадцать седьмом году, причем вернулась, имея за спиной «серьезное прикрытие» – а сейчас предстояло опираться исключительно на свои силы. Правда, судьбе удалось дать девочке неплохую «подпорку» на первое время, но Вера Андреевна, поразмыслив, решила что справилась бы и без неё – хотя это было бы существенно дольше. Уж больно в удачное время довелось ей попасть…

СССР в двадцать шестом был, по выражению одного очень известного писателя, «страной непуганых идиотов» – и Вера Андреевна, мысленно воспроизведя это определение, усмехнулась, вспомнив как спорила с Идой Самсоновной о его происхождении. Правда Брет Гарт так назвал лишь свой штат, причем не весь, а только сельскую его часть, потому что с английского в произведениях Гарта «country» правильнее переводить «деревней», а не «страной» – но Ида Самоновна, несмотря на то, что была преподавателем литературы, американца не читала, а английский знала крайне неважно – и долго пыталась утверждать, что это выражение одного писателя уже советского. И очень расстроилась, когда Вера Андреевна в городской библиотеке отыскала дореволюционный шеститомник известнейшего в свое время американского писателя…

Но вот СССР образца двадцать шестого года под определение американца целиком подходил идеально: в стране были фактически отменены любые документы «прошлого времени», а новых пока еще не появилось – поэтому в качестве удостоверения личности, например, принимались любые документы от трудовой книжки до справки из сельсовета, причем даже без печати. Когда в двадцать седьмом она вернулась в Советский Союз, из документов у нее было лишь «свидетельство о браке», выписанное на бланке советского торгпредства в Марселе – и ни у кого эта бумажка ни малейших подозрений не вызывала. Даже несмотря на то не вызывала, что никакого торгпредства у СССР в Марселе не было, а бланк случайно остался после попытки такое все же учредить. Еще была «справка» об утрате паспорта, правда написанная на французском языке и вообще на бланке Сорбонны: Вера Андреевна, все же закончившая химфак прославленного университета, просто обесцветила ранее написанный там перечень «прослушанных дисциплин» и лично написала на бумажке нужный текст. Но на эту бумажку лишь мельком на границе глянули…

Особым доверием пользовались «документы» отпечатанные на машинке. Машинок в Стране Советов было довольно много, а вот умеющих на них печатать было крайне мало, так что Вера Андреевна подумала, что легко устроилась бы в любую контору машинисткой и напечатала бы там себе все нужные для жизни документы – а заодно и денежку какую-нибудь заработала бы. Но – не потребовалось лишний раз напрягаться, так что и размышления у нее перенаправились в другую сторону. Например, как выжить в Москве…

Садясь в телегу шустрой крестьянки, Вера Андреевна уже знала, что из себя представляет «литер»: это был даже не билет (который особого значения не имел, да и вообще большая часть пассажиров билетами не заморачивалась, путешествуя зайцем), а предписание «любым способом обеспечить транспортировку» того, что в «литере» было указано. А знала это она потому, что станционный доктор, к которому в больницу как раз доставили еще одного выжившего в катастрофе, смог заполучить этот «литер» у начальника (и не станции, а, оказывается, всей дистанции: тот примчался лично разбираться с причинами случившегося). Так что у нее теперь была и драгоценная бумажка, и четкое указание куда на узловой станции с этой бумажкой идти.

Очень ценное оказалось указание: на станции творился буквально ад кромешный, ведь на ней застряли сразу шесть или семь поездов с пассажирами, каждый из которых всеми силами старался поехать дальше. Сил было у огромной толпы много, так что порядок наводить уже примчались не только милиционеры, но и солдаты – что, впрочем, не сильно-то и помогало. Так что возчица (тоже проинструктированная железнодорожником) на станцию и не поехала, а высадила пассажирку возле городского управления милиции. Где начальник сил правопорядка, тоже получивший указание по телеграфу, Веру Андреевну встретил, провел в свой кабинет и усадил в довольно удобное кресло:

– Так, девочка… Варвара тебя зовут, так? Ты тут подожди немного, сейчас поезд уже подготовили, ждем, пока товарища комбрига привезут – они уже час как выехали. Чаю хочешь? Ты извини, у меня больше ничего нет… зато чай хороший, настоящий: мы позавчера мешочников с воинского эшелона сняли, так военные с нами поделились по братски.

Девочка милиционера поблагодарила, а получив кружку с действительно неплохим чаем, покопалась в котомке и вытащила небольшой мешочек с сухарями:

– А вы, товарищ милиционер, не голодный? У меня сухарей много, а ехать-то совсем ничего осталось.

– Спасибо, не откажусь, а то с этой катастрофой весь день времени пожевать не было. И деньги дома оставил, а то бы хоть пряников купил.

– А далеко за пряниками бежать? У меня есть деньги… немножко.

– Трояк есть? На трояк можно и пряников купить, и даже сахар: вижу я, как ты от чая несладкого морщишься. Правда другого ничего в лавке нет, а водку ты точно пить не будешь. И с собой пряников возьмешь, все же ехать-то до Москвы почти сутки. Так, трояк вижу… Семенов! Бегом в лавку, купи пряников пару фунтов и полфунта сахару! И учти: это вот девушке этой с разбитого эшелона, так что если хоть крошку отъешь…

– Да пусть тоже угостится, наверняка и у него крошки во рту с утра не было, – миролюбиво заметила Вера Андреевна.

– Ну уж нет! Пряники они такие: крошку в рот сунешь – и уже не оторваться пока все не съешь. А про сахар и говорить не приходится… – и, когда милиционер Семенов скрылся в дверях, тихо добавил:

– Пряники и сахар тебе будут, ты еще маленькая, а мы давно уже не дети. Но если ты с ним сухариком поделишься…

Семенов вернулся буквально через пять минут с пряниками и бумажным кульком с колотым сахаром: лавка, оказывается, вообще располагалась в доме напротив милиции, Вера Андреевна через окно видела, как он туда забежал. И не удержалась от вопроса:

– А чего вы в долг в лавке-то себе ничего не взяли? Вас-то там наверняка все знают.

– Знать-то конечно знают, но я лично приказ отдал в долг никому ничего не отпускать. Да и дорогие они, пряники, мы уж в самом крайнем случае их берем – а больше-то в лавке и нет ничего. Еще, правда, соль есть… а пряники потому и имеются, что их никто особо не покупает. Ну ничего, зато ты перед дорогой подкрепишься, да и в поезде пожевать чего у тебя теперь будет кроме сухарей.

– А сухари… забирайте все. Мне фунт пряников за день всяко не съесть, а вам еще сколько тут сидеть-то голодными?

Спор о сухарях продолжался недолго: к милиции подъехала телега, на которой привезли раненого военного – тому, как высказался милиционер, повезло всего лишь обе ноги поломать и одну руку. После этого милиционеры (в том числе и сопровождавшие телегу) провели девочку и лежащего на носилках комбрига к поезду (без драки при этом не обошлось, но тут уже солдаты с толпой справиться помогли) и усадили в вагон. Вдвоем посадили, а в поезде, кроме паровоза и этого вагона, был еще лишь один, причем багажный. И вагон этот – как рассказал уже в дороге проводник – был вообще пустой, но он был нужен «для равновесия» и потому что «литерный поезд с одним вагоном не разрешен». А цеплять к литерному пассажирский вагон – так это просто повод для бунта среди застрявших на станции пассажиров…

Еще от словоохотливого проводника Вера Андреевна узнала, почему ей оказана «высокая честь» мчаться в столицу в вагоне первого класса литерного поезда. Правда, для нее осталось загадкой, почему девочка Наташа в таком вагоне ехала из Благовещенска – но теперь ей «снова повезло»: оказывается, в разбившемся вагоне ехали какие-то важные чины, вызванные в Москву с Дальнего Востока для новых назначений, причем ехали они «с семьями» и, очевидно, девочку приняли как раз за члена такой семьи. А теперь она мчалась в Москву. Мчалась, чтобы «обучаться в университете»…

О Московском университете двадцать шестого года Вера Андреевна тоже многое знала, и подумала, что хоть в этом ей действительно серьезно повезло: обучение, хотя и было платное, было «гарантированным для всех» – но реально без соответствующей рекомендации поступить именно в университет на обучение было делам малореальным. Но если получится, то на ближайшие годы проблем вроде бы не ожидалось. Почти никаких проблем, ведь «иногородним» там даже общежитие предоставлялось. А на предмет пропитания она вообще проблем в обозримом будущем не видела, и даже не потому, что денег у нее хватило бы на пару лет сытой жизни в столице. Ну, относительно сытой – но по дороге она успела продумать и способы дополнительного заработка. СССР все же на самом деле был страной непуганых идиотов: именно идиотов в стране более чем хватало, а людей, владеющих какими-то знаниями, не хватало просто катастрофически, так что, кое-что соответствующим людям продемонстрировав, можно было довольно просто устроиться на весьма высокооплачиваемую работу. Ну, относительно высокооплачиваемую, но на сытую жизнь должно хватить. И не только на сытую – но сначала требовалось все же в университет зачислиться…

В Нижний поезд прошел ранним утром, а затем – несмотря на «литерность» – не спеша поехал к Москве. Ненадолго остановился во Владимире, где снова поменяли паровоз – и к четырем часам дня прибыл в столицу, почему-то на Царский вокзал. Из позитивного в этом было лишь то, что охраняющие вокзал милиционеры по первой же просьбе девочки притащили откуда-то извозчика, причем еще ему и пригрозили наказанием если тот потребует уплаты за проезд – но когда коляска немного отъехала, девочка тихо сообщила извозчику, что раз уж за проезд ей платить не положено, то она с удовольствием оплатит ему услуги по покупке некоторых продуктов.

Вера Андреевна про университет знала довольно много, но далеко не все – и, в частности, она вообще не представляла как происходит зачисление студентов. Однако сообразить, что вечером ее там никто ждать не будет, она смогла – что, впрочем, ее не сильно и расстроило: у нее на Москву уже сформировались вполне определенные планы. Так что извозчик, закупив по пути кое-какие продукты, привез ее к небольшому дому в Газетном переулке – точнее, уже на улице Огарёва. Там, на втором этаже двухэтажного домика в небольшой, но все же трехкомнатной квартире проживала одна знакомая Вере Андреевне по прошлой жизни старушка. Одна проживала, и единственной причиной, по которой в переполненной столице её большевики не «уплотнили», было то, что ордер ей на проживание в квартире, занимаемой ею года так с одиннадцатого, выписал лично товарищ Ленин. Которого, впрочем, она считала «ничтожеством» – но все же об этом посторонним не докладывала, а ордер вообще-то получил ее покойный супруг, некоторое время работавший врачом в Кремле. Однако кроме этого ордера – и права жить там, где она и раньше жила – никаких иных благ от Советской власти ей не полагалось…

Старушку (которая пока еще собственно старушкой и не стала) Вера Андреевна в прошлой жизни очень уважала: во время войны она, несмотря на весьма почтенный возраст, вступила в ополчение и вернулась в сорок втором домой с осколком снаряда в теле и медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», а в сорок четвертом, незадолго до кончины, ей вручили и медаль «За оборону Москвы». Выпускница математического факультета Гейдельбергского университета, она оказалась прекрасным командиром зенитной батареи и лично сбила минимум три самолета – но это потом, а пока бывшую дворянку даже учителем начальной школы работать не брали. Так что перебивалась она нечастыми частными уроками и составлением кроссвордов для мелких журнальчиков. Поэтому пока с голода не умирала – но была к этому довольно близка…

Когда пока еще не старушка открыла девочке дверь, та не стала держать ее в недоумении:

– Добрый день, Дора Васильевна, или, точнее уже, добрый вечер. Мне к вам посоветовал обратиться доктор Денягин, и у меня к вам небольшая просьба…

– Василий Степанович? Вы… вы заходите, на лестнице-то разговаривать не очень удобно…

– Спасибо. Дора Васильевна, меня направили на учебу в университет, и даже выделили на это довольно приличные деньги – но кроме вас я никого в Москве не знаю. То есть и вас я пока не знаю, но Василий Степанович говорил, что мы просто созданы друг для друга. Вот, посмотрите пока мои бумаги, чтобы у вас сомнений не было. А вопрос простой: мне остановиться негде, но я сейчас в состоянии за жилье платить, а так же могу в квартире убираться, еду готовить… да, я кое-что по дороге с вокзала купила, это в основном вам.

– Это почему вы мне что-то покупали?

– А мне Василий Степанович сказал, что вам на работу устроиться никак не выходит, а жить-то на что-то надо. А чтобы жить, нужно еду употреблять, и он отдельно просил – и даже денег дал немного – чтобы я всякие продукты для вас купила. Вот тут хлеб, правда вечер, только калачи купить получилось – я же не знаю где тут какие лавки имеются, вот еще сала кусок, крупа пшенная…

– Вы МНЕ предлагаете свиное сало? – очень натурально возмутилась Дора Васильевна.

– Да. Но я никому не буду рассказывать, что ваша матушка была не еврейкой, а австрийской баронессой. Я вообще этого никогда не знала и уже навек забыла.

– Тогда… спасибо. Я тогда поставлю чай… только у меня чаю-то и нет, только кипяток, вы уж извините.

– А у меня есть заварка: мне милиционеры ее дали… я в аварию попала, и в милиции ждала пока не привезут к поезду другого раненого, и я их пряниками угостила, а они мне как раз чаю отсыпали. Хорошего, китайского…

– Тогда я его и заварю с вашего позволения, – пока еще не старая старушка все еще с подозрением покосилась на девочку. – Может быть, нам на кухню пройти? Там чай пить будет удобнее… А вы сказали «другого раненого» – вы тоже пострадали?

– Палец на ноге вроде бы сломала, или просто ушибла сильно, сейчас уже почти не болит… когда сижу. Но и когда хожу, тоже терпимо.

– А как Василий Степанович поживает? – пока Дора Васильевна девочке явно не доверяла.

– Я его довольно давно видела, но тогда был он здоров и весел, – сообщила девочка «почти что правду». Этого Василия Степановича, с которым Вере Андреевне пришлось вместе поработать – и который ее, собственно, с Дорой Васильевной и познакомил в тридцать шестом – она последний раз видела в лаборатории после того, как он «нарушил технику безопасности» и помочь ему было уже невозможно – но сейчас он был действительно жив и здоров. Далеко от Москвы был жив и здоров, и в ближайшие года три в Москве появиться вроде бы был не должен… – И дочка его… тьфу-тьфу-тьфу чтоб не сглазить, тоже великолепно себя чувствует. И очень теперь любит незнакомых людей до истерики доводить своими разными глазами, – о том, что у дочки глаза разные, Василий Степанович несколько раз упоминал мельком, а теперь, похоже, эта малоизвестная «деталь» окончательно убедило пожилую женщину в том, что девочка не очень-то и врет:

– Я думаю… – старушка пятидесяти лет от роду на секунду задумалась, – жилье я вам сдать, вероятно, могу. Вот только зимой… я топлю только одну комнату…

– Уж на дрова-то у меня денег точно хватит.

– А насчет платы…

– Я знаю, мне Василий Степанович сказал, что за хорошую комнату нужно платить хорошие деньги. Двадцать рублей в месяц – это вас устроит?

– Я… я думала, рублей семь…

– Семь рублей стоит койка в общежитии, это я тоже уже узнала. Значит так… я, конечно, про общежитие узнаю, но что-то мне подсказывает, что жить там мне не понравится. Вот вам плата за оставшиеся десять месяцев…

– Оставшиеся до чего?

– Ну сейчас же август, а учеба по май будет. А в мае я за следующий год плату принесу если меня из университета не выгонят.

– Спасибо, – очень растерянным голосом произнесла Дора Васильевна, – вы тогда располагайтесь… я вам покажу свободную комнату. Только там из мебели… разве что диван из кабинета перенести?

– Я пока и на полу посплю. Сегодня, может быть завтра. Я наверное знаю, где можно будет кровать купить – ну, если вы не возражаете.

– Я… нет. А вам ведь действительно отсюда до университета…

– Еще бы узнать, где там в университет записывают…

– Это недалеко, на Моховой.

– Или на Белинского, или еще где-то.

– Я точно знаю: на Моховой. Завтра вас туда провожу, у меня двое учеников в прошлом году в университет записывались.

– Спасибо, Дора Васильевна! Я, с вашего позволения, котомку свою тут пока оставлю, а вы мне подскажите: где поблизости магазины продуктовые найти можно? Что-то я немного проголодалась, а пустую кашу в такой день есть не хочется.

– В какой день?

– Я сегодня в Москву приехала! И у меня праздник – а в праздник положено готовить вкусное угощение. Ну так где магазины? Я найду, вы просто скажите…

На следующее утро Вере Андреевне пришлось познакомиться с соседом снизу: когда она с Дорой Васильевной спускались по лестнице, из нижней квартиры вышел невысокий мужчина и уставился на девочку.

– Это Варя, дочь старого друга супруга моего, в университете учиться будет, – тут же представила девочку Дора Васильевна.

– И проживать в вашей квартире? – как-то нехорошо поинтересовался мужчина.

– Я пока здесь остановилась, потому что приехала вчера вечером и только сейчас в университет документы подавать иду.

– Ну, если только в гости… ладно, – с этими словами мужчина быстро вышел на улицу.

– Да, а я об этом не подумала, – грустно произнесла старушка, – но я попробую вам прописку устроить.

– А в чем проблема?

– Нижняя-то квартира за чекистами закреплена, а они…

– А жилконтора где?

– Недалеко, через два дома… но я не знаю, на каких основаниях…

– А давайте туда зайдем и все узнаем. Только сначала все же в университет: до начала занятий времени уже мало осталось.

– Ну… да, идемте в университет…

К большому удивлению Веры Андреевны в канцелярии университета, где, собственно, и рассматривались документы желающих поучиться, народу было очень много и для того, чтобы подойти к столу, за которым сидела принимающая документы женщина средних лет, пришлось в очереди простоять почти час. А потом стало вообще довольно грустно: та, посмотрев направление, спросила на какое отделение девушка желает поступить:

– С вашим направлением мы вас принять, конечно, обязаны… но, боюсь, что мест на рабфаке уже не осталось. Так что…

– А я не на рабфак поступаю, меня запишите на физико-математический факультет, в химическое отделение.

– В химическое? Девушка… – работница канцелярии посмотрела на Веру Андреевну снисходительно-презрительным взглядом, – на это отделение принимаются товарищи только с разрешения Николая Дмитриевича. С личного разрешения.

– А он сегодня здесь?

– Скорее всего да. Так что идите и разговаривайте с ним!

– А кто такой этот Николай Дмитриевич, и где же его искать-то? И спросить не у кого, – растерянно произнесла Дора Васильевна после того, как они отошли от стола.

– А вот это я знаю. Дора Васильевна, вы тогда меня не ждите, домой идите – а я к вам приду когда здесь все вопросы решу. Это может оказаться не быстро, но вы не волнуйтесь…

В отличие от канцелярии, в химлаборатории народу практически не было. Вера Андреевна, неоднократно в этом здании бывавшая в прошлой жизни, нужного человека нашла в течение буквально пяти минут. И – поскольку тот вроде бы ничем серьезным занят не был – сразу взяла быка за рога:

– Николай Дмитриевич, меня направили учиться в университет и я решила у вас изучать химию.

– Девочка, ты точно дверью не ошиблась? Школа находится…

– Это я просто выгляжу так, вероятно в детстве сильно недоедала, а вообще мне уже восемнадцать.

– Тогда вам, вероятно, на рабфак надо, это в канцелярию…

– Мне на рабфак точно не надо, я все же гимназию с отличием закончила. То есть, конечно же… в Харбине, но не думаю, что там учили хуже чем в России.

– Даже так? А что вас привлекает в химии?

– Много чего. Во-первых, химия – это жизнь, причем в буквальном смысле слова. Это – удобрения для земледельцев, витаминные прикормки для скотины, лекарства для людей, одежда, обувь – да что не возьми, то без химии и не выходит.

– И вы хотите всем этим сразу заниматься?

– Сразу всем заняться всяко не получится, поэтому для начала я бы хотела заняться созданием каучуков: и для страны польза, и для личного употребления.

– Интересно… вы галоши имеете в виду?

– Галоши – тоже вещь в жизни не лишняя, но я имела в виду пользу для личного употребления именно химиком. Те же пробки для пробирок и колб из бензомаслостойкой резины, или стойкой к щелочам и кислотам…

– А вот тут вы несколько ошибаетесь, каучук все же к кислотам не очень и стоек.

– Ну да, природный от слабой кислоты лишь сворачивается. Но если взять каучук синтетический, скажем акриловый…

– Никогда о таком не слышал, – улыбнулся химик, – но то, что вы просто знаете об акриле, заслуживает некоторого уважения. И я, возможно, не стал бы возражать, если вы будете у нас на кафедре учиться. А какие еще синтетические каучуки вы знаете? Как я понял, вы акриловый назвали как один из возможных вариантов.

– Для начала изопреновый как синтетический аналог природного. Изопрен-то в лампе из скипидара получить вовсе несложно, а хотя полимеризовать его, конечно, посложнее, но задачка выглядит решаемой. Бутадиеновый – правда если его из спирта делать, то дороговато он выйдет, да и качество у него… довольно среднее. Для шин автомобильных лучше брать бутадиенстирольный, у него сопротивление истираемости куда как выше. А если при полимеризации туда же добавить акрилонитрил, то получится не каучук, конечно, но тоже вещество крайне полезное…

– Так, – рассмеялся Николай Дмитриевич, – я согласен вас обучать. Где ваше направление, я его завизирую… все, несите в канцелярию. Честно говоря, хотя вы и несли почти полную чушь, однако у меня еще не было студентов, столь свободно оперирующего химическими терминами. А вот оперировать уже веществами я как раз вас и постараюсь научить – но и вам придется постараться: если вы моих надежд не оправдаете…

– Постараюсь вас не разочаровать. Кстати, пока не забыла: дивинил лучше делать не из спирта, а дегидрированием бутана. Получится много дешевле.

– Да? А как?

– На хромоксидном катализаторе, я покажу. Потом, когда учеба начнется…

Когда девочка ушла, Николай Дмитриевич подумал, что никогда еще не встречал столь… все же правильнее сказать столь напористой персоны среди абитуриентов. И столь явно демонстрирующей при общей начитанности отсутствие даже понимания предмета изучения. Впрочем, что она напоследок сказала про дивинил? Тут, похоже, действительно есть над чем подумать…

Глава 3

Разговор с Николаем Дмитриевичем занял минут десять, так что в канцелярию девочка вернулась довольно скоро. А та же самая канцелярская женщина, увидев ее, вроде как обрадовалась и, невзирая на очередь, пригласила снова к своему столу:

– Эй, девочка! То есть девушка… Синицкая, так? Считай, что тебе повезло: сегодня уже двое успели отказаться от рабфака так как денег на оплату на нашли. Ну что, пишем рабфак?

– Нет, – Вера Андреевна протянула свое направление с резолюцией химика, – химическое отделение.

Женщина недоверчиво взяла протянутую ей бумажку, внимательно прочитала краткую резолюцию…

– Так, понятно… химическое, значит, отделение…

– А что вас удивило-то?

– Вы его родственница? Знакомая?

– Вообще-то я его сегодня впервые в жизни увидела. Ну, если портреты не считать, а что?

– Первый раз на моей памяти Николай Дмитриевич не выуживал знания из соискателя часа полтора. Он вообще очень придирчиво относится к выбору учащихся для своего отделения… но вас я поздравляю с поступлением в университет. Сейчас мы быстренько оформим все документы… Вы, как я помню, из Хабаровска? Сейчас вам ордер в общежитие… так, готово. Общежитие у нас в Большом Черкасском, это, если отсюда добираться, проще всего пешком, как выйдите, то налево и дальше…

– Спасибо, я знаю где это.

– Вот и хорошо. Теперь… Вы уж извините, я поначалу подумала, что вы моей дочери даже младше… в общем, в общежитии довольно тесно… проще говоря, там вообще ад кромешный, боюсь, что вам с вашей внешностью… еще раз извините. В общем, я вам вот выписываю разрешение на проживание без обязательной прописки в городе у родственников или знакомых. С ним вы, если место найдете, заходите в жилконтору, там вас на учет поставят и больше вопросов «почему вы здесь проживаете» не будет. Конечно, жилье подыскать… Сейчас многие студенты собираются по шесть-восемь человек и вместе комнату снимают: так и по деньгам дешевле выходит, и вообще… Да и комнату тогда проще найти: многие студентов с такой справкой к себе пускают потому что их, студентов, учитывают, когда вопрос об уплотнении встает. Только вы обязательно в жилконторе на учет станьте когда с хозяевами договоритесь, а иначе они и выгнать могут… Да, в жилконтору обязательно с ответственным квартиросъемщиком приходить нужно… так, с этим закончила. Теперь осталось… У вас фотография есть?

– Нет. А что, нужна? Какая?

– На студенческий билет нужна, вот такая… если нет, то в фотографии сами знают. Здесь их несколько рядом, фотографий, вы лучше идите в дальнюю, на улице Герцена: там фотограф хороший и студентам подешевле фотографии делает. И быстро – а фотография на студенческий билет нужна, без него вас просто в университет на занятия не пустят…

До фотографии Вера Андреевна дошла быстро, минут за десять, и порадовалась, что народу в ней вообще не было. А угрюмый фотограф, к которому она обратилась, молча махнул рукой на высокий неудобный табурет.

– А когда фотографии готовы будут? – поинтересовалась Вера Андреевна.

– Вы из студентов будете? Или только поступили? Завтра сделаю, к полудню где-то. Так… а с деньгами-то у вас как? Я чего спрашиваю: так фотография рубль стоит, но могу и подешевле сделать, по шестьдесят копеек – правда получится плоховато. На билет-то оно без разницы, видно, что лицо есть – и славно…

– Я что-то не поняла: вы дешевые специально плохими делаете?

– Дура ты! То есть… у меня пластины есть, которые давно лежали и попортились немного. А на них снимать – и мне не особо в убыток, так как по хорошему их просто выкинуть следует, и студенту экономия.

– Понятно, вуаль… влажность высокая в городе, а еще и жара… Но ведь это и поправить можно, я про пластины подпорченные говорю.

– Это как «поправить»?

– Самое простое – в проявитель бромистый калий добавить, а если пластины всерьез попортились, то уж лучше метилбензотриазол, – Вера Андреевна назвала известный каждому школьнику-фототлюбителю противовуалевый препарат.

– Что, извините?

– Точнее все же пять-метилбензотриазол, но это если пластина совсем подпортилась. Чувствительность при этом, конечно, процентов на пятнадцать понизится – но у вас же студия, выдержку немного увеличите – и никто ничего и не заметит на фотографии.

– А.. а вы тоже фотографией увлекаетесь? – в глазах фотографа загорелся неподдельный интерес.

– Нет, я на химическое отделение поступила, готовилась, книжки разные читала… Вы мне, если у вас есть уже готовые отпечатки с вуалью, покажите – я точнее скажу какой препарат применять.

– Вот, смотрите… что скажете?

– Ну… в принципе, если вы говорите, что к документам особо не придираются, тут и бромид калия поможет. Немного, но все же.

– А другой? Ну, этот, который пять-чего-то-азол? Где его купить можно или сделать из чего?

– Купить – это вряд ли, а сделать… тут без приличной лаборатории не обойтись. Но я – если меня все же до занятий допустят – к зиме, думаю, и до университетской лаборатории доберусь, а дальше все просто будет. То есть не очень просто – но вам химикат принесу: мне самой будет интересно попробовать что получится.

– Понятно… у меня-то лаборатория есть, небольшая. А бромистый этот калий в ней сделать можно?

– Легко! Нужны будут щелочь калийная, спирт нашатырный и бром… бромная вода подойдет.

– Бромная вода есть, щелочь… тоже вроде есть, а нашатырный спирт я в аптеке куплю. Девушка, вы не очень спешите? Аптека через два дома, а я вам фотографии нынче же сделаю, да что там: через час сделаю! И вообще бесплатно!

Спустя два часа Вера Андреевна вернулась в канцелярию университета. Принимавшая у нее документы женщина очень удивилась, увидев ее снова – а затем долго разглядывала переданную ей фотографию:

– Что, не захотел вам фотограф цену скинуть?

– Захотел…

– А фотография-то получилась… давно таких четких мне никто не приносил. Обычно-то все что подешевле делали, мутные.

– А я фотографу рассказала, как вуаль с фотопластин убирать… на свою голову. Пришлось, конечно, немного у него в лаборатории похимичить…

– Видно не зря вас Николай Дмитриевич решил на обучение взять. То-то, я чувствую, от вас аммиаком пахнет – но, похоже, с вами работать будет интересно

– Странно, а я запаха не чувствую.

– Принюхались… а у меня привычка уже такие мелочи отмечать: я же лаборантом на химическом отделении… тут, в приемной комиссии половину дневного оклада доплачивают, а в лаборатории-то сейчас дел нет пока учеба не началась. Да, теперь об оплате. В университете плата за обучение для всех одна…

– У меня деньги с собой.

– Девушка… Варвара, я вашу гарантию уже в горком отправила, они все гарантии от парткомов в два дня всегда оплачивают – так что с оплатой вам беспокоиться не нужно. Что, вы с собой пятьсот рублей носите?! Ужас…

– Что «ужас»? Мне их в обкоме выдали, на случай если гарантийное письмо не примут.

– Ужас, что вы столько денег с собой носите! Так… Варвара, мы сейчас вместе пойдем в сберкассу – это рядом, на Герцена, деньги положите на сберкнижку. Если нужно будет их в ваш горком вернуть, то просто переводом через сберкассу и проведете, а пока… если кто-то еще узнает, что вы такие суммы с собой носите… Вы просто не представляете, сколько в Москве преступных элементов!

– От преступных я отобьюсь, – Вера Андреевна сама не поняла, как у нее вырвалась эта фраза, но сказанное почему-то у нее ни малейших сомнений не вызвала. – У меня пистолет есть, наградной…

– И о нем никому не рассказывайте. Наталья! Я тут со студенткой отойду по делу, если кто придет, то сама документы посмотри, я минут через сорок вернусь…

До конца дня Вера Андреевна успела сделать всё: и в университет все документы оформила, и сберкнижку завела, и с Дорой Васильевной в жилконтору сходила. Там какой-то молодой мужчина, делая запись в книге, поинтересовался:

– Дора Васильевна, а вам-то зачем жиличку регистрировать? Вас же всяко уплотнять не будут.

– Да сосед мой…

– А, тогда понятно. Вы не волнуйтесь, я нынче же справку в отделение милиции отнесу… Так, девушка, вы вот тут распишитесь. То есть погодите, это же только если восемнадцать уже стукнуло нужно.

– Мне уже восемнадцать, а то как бы я в университет-то поступила?

– И то верно… уж выглядите вы больно… молодо.

– Говорят, это со временем проходит.

– К сожалению да. Расписались?

По дороге из жилконторы домой Вера Андреевна заметила:

– Я смотрю, вас тут все знают и уважают.

– Да нет, не все. У этого я сестру в том году к университету готовила, а денег он мне за уроки так и не отдал.

– И что вы с него их не спросили? Давайте вернемся, я с ним поговорю… заплатит!

– Не стоит. Девочка-то умница – но за университет-то платить надо! Да и у него голова светлая – но они вдвоем с сестрой живут, сироты. Он в жилконторе за комнатушку работает, дали им… в подвале, а на учебу ей он еще где-то с раннего утра зарабатывает – им и на жизнь едва хватает, куда ему за уроки-то платить! Я ему тоже учиться идти предлагала, а он ни в какую, сестре, говорит, на учебу зарабатывать нужно…

– Да уж… ладно. В среду учеба начинается, а пока у меня никаких дел нет… давайте пир устроим! Чай у нас китайский еще остался, сейчас зайдем в ту лавку на углу и колбасы купим, сала еще, картошечки нажарим – вкуснота!

– Варвара… я боюсь, что это будет… дорого.

– А это как раз нестрашно: мне же денег для оплаты учебы выдали, а получилось так, что учебу обком оплачивать будет и деньги у меня остались. Каждый день пир, конечно, устраивать мы не станем – а сегодня-то у меня точно праздник должен быть! И у вас тоже, раз вы меня приютили. И не спорьте: вы же математик от бога, а мне, химику… будущему, без математики никуда и у меня на вашу голову большие планы. На сытую и довольную голову. Так, любезный, нам картошки с полпуда, сала вот такой кусочек… колбаса хорошая? Подумай прежде чем ответить: наврешь – пристрелю не задумываясь… тогда круг колбасы и… да, и лука фунтов пять. Где бы еще яйца купить… Что, тоже есть? Тогда еще яиц дюжину… нет, нести не в чем будет… что, корзинку за пятак? Давайте и корзинку. Вы теперь будете самым моим любимым продавцом, как вас по имени-отчеству?

Когда они покидали магазин, Вера Андреевна услышала, как продавец тихо поинтересовался у Доры Васильевны:

– Родственница из провинции приехала?

А вот ответа нестарой старушки она уже не услышала.

За оставшиеся до начала учебы дни Вера Андреевна обзавелась всем, что по ее мнению для жизни в столице было необходимо. В пятницу в знакомой еще по прежней жизни небольшой столярной мастерской она заказала деревянную кровать (от покупки железной со скрипящими пружинами она благоразумно отказалась), в каком-то магазине приобрела разных тканей для пошива «столичной» одежды, разных мелочей вроде зубной щетки, расчесок и полотенец подкупила. Щетка, правда, ее вообще не впечатлила: деревянная, и щетина свиная была прошита простой стальной проволокой – но такой ей пользоваться уже доводилось, так что ничего ужасного в этой конструкции она не увидела. А пришлось ей все это покупать потому, что в котомке (куда она сложила без разбора все из обеих, взятых из вагона) ничего подобного просто не было. То есть «женских мелочей» не было, да и из одежды нашлась лишь одна пара белья (такие же панталоны, какие на ней и надеты были и что-то, напоминающее майку), пара валенок с галошами (судя по размеру, они достались ей как раз от Варвары, «на вырост»), пальто, явно перешитое из офицерской шинели, с трудом застегивающееся на груди и кофточка из белого с синими цветами ситца. Вера Андреевна подумала, что вопрос продавца в лавке в основном из-за ее одежды возник: синяя в мелкий цветочек юбка «в пол», светлая (но давно уже не белая) кофточка…

Однако часть покупок явно оказалось «преждевременной»: Дора Васильевна на вопрос ответила сильно смущаясь:

– Была у меня машинка, но пришлось ее продать…

Этот вопрос Вера Андреевна явно упустила: в ее-то время у каждой уважающей себя женщины швейная машина дома имелась, даже если ей почти и не пользовались – но до того светлого времени было еще очень далеко. Поэтому понедельник и вторник Вера Андреевна моталась по рынкам – и в конце концов ей все же повезло: удалось ей приобрести довольно свежо выглядевший «Зингер». Очень дешево удалось его купить, но низкая цена объяснялась просто: к машинке ни одной иголки не прилагалось. А с иголками, как уточнила Дора Васильевна, было совсем плохо.

Так что в среду Вера Андреевна в университет пошла все в том же «сельском обличьи». И, немного своей «не городской» одежды стесняясь, не смогла не обратить внимание на забавный факт: скучившиеся во дворе университета первокурсники физико-математического факультета в целом выглядели именно «группой горожан», а студенты остальных факультетов производили впечатление «толпы работяг на заводском митинге». Но это было так, мимолетным наблюдением…

Собравшихся во дворе первокурсников сначала поздравил какой-то незнакомый Вере Андреевне мужчина в строгой темной тройке, застегнутый, несмотря на довольно теплую погоду, на все пуговицы, а затем студентов развели по аудиториям. Химиков разделили еще по кафедрам – и какие-то другие товарищи рассказали им о том, какие выдающиеся перспективы сулит им упорство в изучении столь важной науки. Все это заняло часа два, а затем, сообщив, где студенты могут посмотреть расписание занятий, всех отпустили по домам.

Изучив вывешенное на стене расписание, Вера Андреевна решила, что поскольку дел на сегодня вроде не намечается, что было бы неплохо и с общежитием ознакомиться. Идти туда недалеко, погода стоит хорошая… И в коридоре она столкнулась с той женщиной, которая у нее документы принимала:

– Варвара? Ну и как вам у нас?

– Пока никак: узнала, что химия много чего натворить может, а вот что конкретно творить, нам пока не рассказали.

– Расскажут еще. Варвара… а можно я вас буду Варей называть?

– Верой, – машинально поправила Вера Андреевна, а затем, спохватившись, пояснила:

– Меня дома все Верой звали всегда, а Варвара – так это по святцам в церкви записали.

– В декабре родилась? Семнадцатого?

– В январе, одиннадцатого. А теперь я вот думаю, можно ли официально имя поменять.

– Можно, в любом ЗАГСе за пятнадцать минут поменяют. Только я бы на твоем месте не спешила: придется кучу документов исправлять. Вот перед окончанием обучения как раз и поменяешь, документы тебе сразу на Веру и выпишут. А пока… никто же у тебя здесь документы проверять не будет, скажешь всем, что тебя Верой зовут – все и будут так звать. Только в ведомости на получение стипендии… хотя там тоже, вроде бы, только инициалы пишут.

– Спасибо. А где вообще все? Студенты-то по домам разошлись, а преподаватели?

– Сегодня все на кафедрах, собрания как раз преподавателей идут. Там опять новые инструкции по обучению пришли, решают, как их исполнить… Ты когда на семинары на факультет по расписанию приходишь?

– В пятницу, а что?

– А то, что после семинара я лабораторную для вашего потока провожу. Но там много чего быстро готовить придется, ты не зайдешь пораньше помочь?

– А что на лабораторной?

– Определение pH растворов, ну это кислотность или…

– Я это знаю. И обязательно к вам зайду помочь. А то пока что только скучаю… ладно, побегу я.

До общежития Вера Андреевна дошла где-то за полчаса – и сразу, как только она зашла внутрь знакомого здания, она глубоко осознала, что времена нынче отнюдь не прекрасные. Внутри большого красивого здания царил специфический и довольно сильный запах, который учительница химии могла бы охарактеризовать как «запах деревенского сортира, в который вылили ведро прокисших щей». А сидящая у входа суровая женщина противным голосом поинтересовалась:

– Чего тебе надо? Уходи, нет тут ничего интересного!

– Вообще-то у меня ордер на проживание в этом общежитии, – ответила ей Вера Андреевна, демонстрируя студенческий билет. – И я пришла уточнить где я жить буду.

– Что-то ты поздновато… и тебе к коменданту надо. Вон туда иди, видишь дверь сбоку? Только постучаться не забудь!

За указанной дверью обнаружилась крохотная каморке, в которой восседал как раз комендант – довольно молодой еще мужчина в гимнастерке и почему-то в кремовых чесучовых брюках. Посмотрев на выписанный ордер, он внимательно осмотрев девочку со всех сторон, глубоко вздохнул:

– Ну и куда я тебя, красавицу такую, дену? Ты с какого факультета? С физического? Тогда… там народ в основном приличный. Давай-ка я тебя направлю в двадцать шестую. Это на втором этаже… да погоди ты! Надо еще пропуск тебе в общежитие выписать, а то после восьми не пустят уже. Давай, иди, только…

– Что?

– У меня никаких постельных нет, и вообще ничего нет. Я бы и рад, но ведь… ладно, сама все увидишь. И да, сразу предупрежу: девичий сортир тут один, на третьем этаже. Иди уже, если что – так я тут почти всегда.

Поднявшись на второй этаж Вера Андреевна нашла выкрашенную коричневой краской изрядно облупившуюся дверь, постучала – и не услышав ответа, вошла. Очень удивившись увиденному: в огромном помещении, больше напоминавшем спортзал в школе «из старой жизни», возле печки-голландки сидело человек десять парней. Еще там стоял самовар, уткнувшийся трубой в душник, а парни явно что-то в голландке старались сготовить.

– Эй, ребята, я в двадцать шестую попала? Мне комендант сказал, что я в двадцать шестой жить буду…

– А, новая соседка! Заходи, располагайся. Матрас комендант конечно же не дал, ну да ничего, поделимся. У нас все девушки с матрасами, так что у кого-нибудь и для тебя утащим. Как звать-то тебя?

– Вера… а что, вы тут все живете?

– А я Слава. И с тобой будет… – почему-то рассмеялся парень, – получается, что ты будешь у нас дядькой Черномором: тридцать три богатыря в наличии, а вот тебя нам не хватало для ровного счета. Ты голодная? Мы тут на рынке разжились капустой… листьями капустными, их мужики все равно выкидывают, щи вот варим. Да не криви физиономию, мы только хорошие листья выбрали, и вымыли их. Нормальные щи получаются, а расходу только на соль… У тебя миска-то есть и ложка? А то, я смотрю, пустая пришла… вещи у коменданта оставила?

– Нет, спасибо, и я не голодная. А… а где вы тут спите? – в комнате (или в зале) никаких кроватей или хотя бы нар не наблюдалось, а у стены стопкой лежали какие-то древнего вида матрасы.

– Так на полу. Девушкам, конечно, матрасы натаскали… так, ребята, кто пойдет у историков матрас для Веры воровать?

– Нет, не надо мне матрас ни у кого воровать. И вообще, я только посмотреть зашла.

– А… так ты уже в какой-то коммуне записана? Жалко… то есть хорошо, что записана, а то тут, сама видишь, отнюдь не парадиз. Просто девчонки нашли вроде хозяйку одну, которая комнату готова сдать – но хозяйка говорит, что шестерых надо, а их только пятеро у нас осталось.

– А вы тоже где-то комнату снимать решили?

– Мы-то нет, нам, парням, и тут хорошо. За комнату-то платить всяко надо, а мужчинам еды больше требуется… денег не хватает. Стипендия-то всего семьдесят копеек в день, разве что сразу с голодухи не помереть…

– Это да… Но если вы все равно комнату снимать не собираетесь, то пусть один парень к девушкам жильцом запишется: вам-то всяко не в убыток, а им жилье хозяйка сдаст.

– Нам-то не в убыток… а девчонкам придется по рублю лишнему платить.

– Решаемый вопрос… а где они?

– Да должны уже придти. Просто сегодня-то праздник, они, я слышал, калачей купить и карамелек каких-то: в ГУМе в булочной калачи вообще по гривеннику, но пока туда, пока сюда… думаю, через час придут. Так тебе точно матрас не нужен?

– Нет. Ладно пойду я пока, как-нибудь в другой раз зайду с девушками поговорить.

В четверг на потоке читались лекции, причем те, которые Вера Андреевна всегда считала бесполезной тратой времени: что-то про историю революции, про партию большевиков и про то, как она успешно боролась с разными «течениями». Правда последняя – третья за день – лекция была уже полезной и интересной: все же университет, так что довольно молодой парень очень неплохо прочитал вводную лекцию по физике. Вот только Вера Андреевна, хотя и была химиком, подумала, что материал и она бы смогла получше дать. Хотя все же не получше, а… поновее: ведь многое, что для нее «было всем известно», сейчас еще никто не открыл и не изучил. Ну да ничего, время быстро бежит и наука также быстро вперед движется. А вот если эту науку в правильном направлении слегка так подтолкнуть…

А отсюда, из университета, толкать разные науки может очень неплохо даже получиться. Правда чтобы их толкать, нужно для начала хотя бы дать возможность будущим «толкателям» есть не выкинутые капустные листья и спать не вповалку на полу. Однако, если подумать, то это-то как раз сделать несложно. То есть все-таки сложно, но если этим заняться всерьез…

Вот только всерьеза от девушки, выглядящей как двенадцатилетняя школьница (то есть выглядящая так, как она выглядеть и должна в этом возрасте) никто не ждет и разные «полезные советы» от нее даже слушать не будет. То есть просто «школьницу» слушать никто не будет – однако если применить «административный ресурс»…

И, заходя в подъезд дома, Вера Андреевна решила, что без «ресурса» ей все же не обойтись. А где этот ресурс взять, общество уже давно решило. Просто это общество еще не знало, что ресурс этот будет брать семидесятилетняя старуха двенадцати лет от роду – но когда узнает, то его сопротивление будет абсолютно бесполезно…

Глава 4

С точки зрения Веры Андреевны в Советском Союзе была создана воистину уникальная система: до определенного уровня «дорваться до власти» мог любой человек, пожелавший эту власть получить. То есть на самом деле «до определенного уровня», а дальше это уж как повезет – но это «дальше» и смысла рассматривать, не забравшись по карьерной лестнице на некоторый достаточно высокий этаж, не было. Зато самые первые ступеньки этой лестницы были доступны всем. И она с понедельника занялась прежде всего собственным карьерным ростом. Даже, если окинуть взглядом скорость этого «роста», то карьерным взлетом – и в этом ей очень сильно помог опыт «прежней жизни». Потому что за долгие годы Вера Андреевна твердо уяснила одно: мир меняется, а вот люди – нет.

А занялась она этим в понедельник просто потому, что именно шестого сентября в каждой группе первокурсников состоялись первые комсомольские собрания. На которых, кроме всего прочего, требовалось выбрать и комсоргов групп. Так что после занятий группы разбрелись по небольшим аудиториям, к ним пришли представители комсомольской организации университета – со своими предложениями, составленными на основании анкет первокурсников – и предложили «проголосовать за выбранных комитетом комсомола факультета товарищей». И почти везде комсомольцы просто лениво проголосовали за того, на кого им «указали старшие товарищи» – то есть везде, кроме группы, в которую попала Вера Андреевна.

Когда комитетчик назвал какую-то фамилию, Вера Андреевна поднялась и высказал все, что она об этом думает. То есть далеко не все, но достаточно для того, чтобы «собрание пошло не по плану»:

– А я думаю, что голосовать сейчас – это неправильно. Мы в группе отучились всего три дня, большинство из нас даже по именам одногруппников не запомнило, да и где тут запоминать, у нас именно в группе отдельных семинаров было всего два. Я не сомневаюсь, что кое-кто даже сейчас не уверен, что хотя бы в лицо помнит того, кого вы предлагаете избрать комсоргом. То есть получается, что это вообще не выборы, а профанация какая-то. Я уже не говорю, что и выбора-то комитет комсомола нам не предоставляет.

– Так… а вы можете предложить что-то другое? Мы, по крайней мере, изучили анкеты товарищей…

– А мы-то их не изучили! Но вы полностью правы в одном: если я что-то критикую, то должна предложить альтернативу – и я ее предлагаю. Пусть каждый, кто хочет – или считает себя должным – стать комсоргом, встанет и подробно расскажет, какой у него в этом есть опыт, как он видит работу нашей низовой комсомольской организации на ближайшую перспективу, что лично он собирается сделать для повышения качества работы нашей комсомольской организации. Но – и это я должна особенно подчеркнуть – пусть этот человек не только нас убедит, что он достоин занять этот пост, но и сам в это поверит.

– Что значит «сам поверит»?

– Именно то, что я сказала. Или я по-русски говорю непонятно? Человек, который руководит – а комсорг должен именно руководить своей группой – должен верить в то, чем он занимается. И передавать свою веру, свои убеждения товарищам. Вдохновлять их, при необходимости помощь оказывать в комсомольской работе, определять цели этой работы – и стремиться к тому, чтобы эти цели были достигнуты. Вот вы предлагаете товарища Малкина – кстати, это кто? Пусть товарищ Малкин расскажет нам кто он, чем занимался, как он видит свою работу на посту комсорга, что предлагает сделать и как…

Вообще-то это был, по мнению Веры Андреевны, беспроигрышный ход: в подобных выступлениях огромную роль играет опыт и умения внятно излагать мысли – если эти мысли вообще имеются. И – возможно даже в большей степени – желание эти мысли донести до слушателей. А у предложенного комсомольской организацией парня ни опыта, ни даже желания что-то рассказать не было. Типичный представитель, как подумала Вера Андреевна, «партийных функционеров»: ему сказали «надо» – и он, не задумываясь, ответил «ну да, если это так нужно, то наверное… есть». И в мнении своем укрепилась, когда Иван Малков поднялся, сбивчиво рассказал, что родом он из какого-то небольшого городка, отслужил полтора года в армии, потом два года работал на заводе. А про комсомольскую работу сказал, что «надо повышать успеваемость» и «повышать политграмотность и культурный уровень» – в общем, примерно всё, как и предполагала Вера Андреевна. И она снова высказала то, что по поводу этого выступления думает:

– У меня нет ни малейших сомнений в том, что Иван – человек хороший. Но вот в качестве комсомольского вожака он работать не сможет: и себя измучает, и работу всю завалит. Иван, ты бы еще сказал «и вовремя собирать комсомольские взносы». Вот взносы собирать ты действительно сможешь прекрасно – но разве работа комсорга в этом заключается?

– А в чем? – со слабо прикрытой злобой в голосе спросил представитель комитета факультета.

– Она заключается в работе, причем именно в комсомольской. Комсомольцы должны замечать недостатки и их устранять. Сами не смогут – так должны поднимать на устранение недостатков тех, кто способен в этом помочь. Повышать успеваемость – это вообще не задача комсомола, этим наши преподаватели занимаются. Но есть куча дел, которыми преподаватели заниматься не могут – да и не должны. Один простой пример: наши товарищи – в том числе и некоторые из присутствующих здесь – живут в общежитии. Живут по сорок человек в комнате, спят на полу потому что кроватей нет, питаются неизвестно чем. Я тут заходила в общежитие, так ребята там набрали листьев капустных на помойке у рынка и щи себе варили… Это что?

–Что?

– Это – как раз поле деятельности комсомольской организации. У нас на факультете народу сколько? Только на первом курсе, причем на одном химическом отделении, если мне память не отшибло, почти четыреста человек. И каждый, между прочим, что-то да умеет делать.

Вера Андреевна, сама того не замечая, вышла вперед, поднялась на невысокую кафедру, оглядела товарищей:

– Комсомольская организация должна быть именно организацией, мы должны прежде всего выявить свои ресурсы, возможности, а затем, используя эти ресурсы и возможности, решать задачи, которые мы – подчеркиваю, мы сами – должны себе поставить. И вот начинать нужно именно с этого: с организации и постановки задач. Пока я вообще не вижу, что хоть кто-то собирается этим заниматься, но если мы не будем этим заниматься, то кто? Пушкин будет в общежитии уют создавать?

– Вообще-то это обязанность руководства университета… – негромко, но очень уверенно сказал кто-то.

– А пока руководство не устроит нам рай на земле, мы прекрасно проживем и на помойке…

Эти две позиции ну никак не укладывались в головах студентов одновременно, и в аудитории потихоньку поднимался настоящий гвалт: каждый стремился высказать свое бесценное мнение очень мало пытаясь прислушиваться к оппонентам. Что-то подобное Вера Андреевна наблюдала в школе, когда в седьмых классах она демонстрировала простейшие опыты, при которых реактивы резко меняли цвет: почему-то половина школьников думала, что учительница просто ловко подбросила к пробирку краску, а вторая половина – что первая половина является идиотами, и обе половины старательно убеждали «идеологических противников» в своей правоте. И способ приведения класса к тишине у нее тоже был отработан – так что, на секунду снова почувствовав себя высокой (под сто восемьдесят) и мощной (сильно за сотню килограммов) «химичкой», Вера Андреевна громко произнесла:

– Дети! Ну-ка закончили мне галдеть! Или мне придется…

– Дети? А ты тогда кто? Старуха?

Вера Андреевна знала, что школьники (именно семиклассники) ее иногда за глаза ее старухой и называли, и это ее сильно раздражало. Вот и сейчас, услышав это слово, она не удержалась:

– Ну старуха, ну и что? Зато глаза не ослепли и мозги не заплесневели! Я в общежитие на пять минут зашла и увидела, что так жить нельзя – а даже те, что там уже жил, этого так и не заметили. И это лишь один пример… – и только высказав все это, она сообразила, что со стороны девочки двенадцатилетней все это прозвучало в лучшем случае анекдотично. Однако студенты-то в основном были людьми уже достаточно взрослыми и все же восприняли сказанное как шутку. Но в любом случае гвалт прекратился, а кто-то из студентов примиряющее сказал:

– Старуха, а ты сама-то готова стать комсоргом? Расскажи тогда о себе, а то я только имя твое знаю.

– Комсоргом? Могу. Зовут меня Вера Синицкая, в комсомоле с двадцать второго, работала старшей пионервожатой в школе…

– Но здесь-то не школьники, – отреагировал кто-то с необидным смехом.

– Это да. Но школа была в Хабаровске, а там, если кто не в курсе, половина школьников – это дети каторжан. Не политкаторжан, а просто каторжан: воров, убийц, насильников – и понятия о жизни у них соответствующие были. Но я с ними справлялась, и справлялась видимо неплохо: меня же в награду за эту работу в университет учиться отправили. И с вами справлюсь…

Кто-то их парней тихо захихикал.

– Даже не думай: у меня и наградное оружие есть, и я им очень неплохо умею пользоваться. Причем – Вера Андреевна вспомнила небольшой эпизод военного времени – я даже могу и не стрелять: голову проломить рукояткой и без стрельбы сумею. Причем с пяти метров – наверняка, были прецеденты.

Эпизод на самом деле был более смешным, чем трагичным: она увидела, как в очень шумном цехе какой-то молодой рабочий пытается открыть «неправильный» вентиль. Если бы открыл – установка наверняка взорвалась бы, и Вера Андреевна, понимая, что докричаться до рабочего у нее не получится, просто швырнула в него пистолет – единственное, что подвернулось под руку – в надежде, что тот хотя бы обернется и увидит подаваемые ему знаки. Но она и тогда была женщиной высокой, да и силушку еще не растеряла – в общем, рабочего она просто вырубила, попав рукояткой пистолета в голову. Разбирая этот инцидент директор завода сказал:

– Если бы ты его убила нахрен, то пришлось бы тебе орден давать, а так отделаешься денежной премией в размере месячного оклада.

– А почему за убийство орден?

– Потому что тогда пришлось бы органам объяснять, что ты диверсанта ликвидировала, а сейчас выходит, что ты просто разгильдяя правильно перевоспитала и от смерти наоборот спасла. Тоже дело нужное, но… короче, учись пистолеты лучше кидать! Кстати, а почему не стреляла-то?

– Стрелять? В цехе по производству пороха?

– Два месячных оклада, иди, тренируйся пистолетами швыряться…

Но это было давно и вообще в прошлой жизни, а сейчас…

– А старуха-то дело говорит, давайте ее и выберем, – снова раздался тот же голос.

– Только с одним условием, – Вера Андреевна снова взяла происходящее в свои умелые педагогические руки. – Дел у меня будет много, одной не справиться, поэтому для тех, что попроще – вроде сбора взносов – я предлагаю выбрать мне заместителем Ивана Малкова.

– Принято. Это все?

– И Иван еще верно сказал, что культурный уровень тоже повышать надо, поэтому предлагаю всего лишь подумать, кто из вас может стать культоргом.

– Кем?

– Тем, кто нашим культурным уровнем и займется. Будет нас в кино водить на фильмы, в театры, в музеи… Дело на самом деле нужное, но тут необходимо, чтобы человек все же в этой культуре прилично сам разбирался.

– Ну да, в кино билеты достать…

– А с этим как раз тоже комсомол поможет. Тот же кинотрест один-два билета нам не продаст конечно, а вот заявку от комитета комсомола на пару сотен билетов наверняка удовлетворит.

– Ага, как же!

– Еще раз: заявку комитета комсомола университета. А не захочет – придется удовлетворять заявку горкома партии, а это будет гораздо больнее. Но снова повторю: вы уж сами подумайте, с ребятами из других групп обсудите. Тут массовость тоже важна, но без нужных знаний заниматься такой работой просто глупо.

– Сразу видно: старуха, все знает, во всем разбирается – не то что мы, дети несмышленые. Голосуем за нее?

Парень из факультетского комитета, похоже, вообще не слушавший, о чем спорят в группе, решил, что все же и ему нужно поучаствовать:

– Ну, всё обсудили? Ставлю на голосование: кто за то, чтобы выбрать комсоргом группы товарища Старуху?

Громовой хохот всех присутствующих был ему ответом…

У Веры Андреевны не оставалось ни малейших сомнений в том, как ее будут называть в группе в ближайшие несколько лет: за десять без малого лет работы в школе она практически «изнутри» прояснила для себя механизм формирования школьных прозвищ. Не только этот феномен удалось ей изучить, но сейчас она просто смирилась с тем, что изменить была уже не в состоянии. Тем более, что в школе…

В школу Вера Андреевна пришла практически случайно. В далеком (в каком направлении не посмотри) пятьдесят пятом Вера Андреевна, крайне недовольная творившимся в советской химической науке и особенно в промышленности, совершила «акт пассивного протеста»: в свой день рождения она вышла в отставку и отправилась на пенсию – благо, возраст позволял. И несколько лет провела в роли простой домохозяйки, мотаясь с места на место. Мотаться приходилось (как, впрочем, и раньше) из-за специфики работы мужа: он был военпредом, занимался военной приемкой всякой сложной техники еще с довоенного времени – и раз в несколько лет переводился на другой завод. А как раз в пятьдесят пятом он получил «окончательное назначение»…

Хорошее была назначение, и работа мужу очень понравилась. Да и не только работа: весной шестидесятого ему предоставили прекрасную квартиру в новеньком, с иголочки, доме. Причем, несмотря на то, что детей у них с Верой Андреевной не было, квартиру дали трехкомнатную: учли предшествующие заслуги. Но счастье продолжалось недолго, через несколько месяцев муж погиб при аварии на полигоне. И Вера Андреевна осталась одна в большой пустой квартире.

Делать ей вообще ничего не хотелось: так как муж был младше ее на пару лет, она искренне надеялась, что не будет его хоронить – но судьба сложилась иначе. И единственным ее занятием стало сидение на лавочке у подъезда и разглядывание играющих во дворе детей. А детей было много: квартиры в новых домах в основном молодым семьям с детьми и распределялись.

Пожалуй, единственным утешением было то, что сидела Вера Андреевна на лавочке чаще всего не одна: почти всегда рядом сидели молодые мамаши, тоже приглядывающие за детьми, и занятые при этом не столько «игрой в гляделки» (неизвестно каким образом, но в этом небольшом «мамашском» коллективе обязанности по присмотру «самораспределились» и за детьми в каждый отдельный момент наблюдала всегда лишь одна – но постоянно дети были под присмотром какой-то из родительниц) сколько обсуждением разных важных для матерей новостей. И одна такая мать – красивая высокая армянка Ида Самсоновна, работавшая учителем литературы в недавно построенной школе – вслух пожаловалась «на быстрый рост численности детского населения»:

– Это просто проклятие какое-то на школу навели! – шумно поделилась с товарками она, – школе двух лет нет, а уже вторая преподавательница химии в декрет отправляется! А где мы на зиму глядя ей замену найдем?

– А что, в городе разве химиков нет? – одна из соседок решила до конца прояснить вопрос. – Или из декрета они выходить не собираются? Прошлогодняя-то должна была уже выйти.

– Ну конечно! Она и вышла… наверное, вот только где-то в другом месте. В соседнем военном городке столько молодых офицеров – но они, собаки страшные, как семьей обзаведутся, так и переезжают на другое место службы. А если мы заявку в министерство подадим, то до следующего года у нас в школе химика вообще не будет… Кстати, Вера Андреевна, вы же химик по образованию? Не поможете школу учителем не обездолить?

– Ну какой из меня учитель, я давно уже на пенсии.

– И что? Да и пенсия, насколько я знаю, у вас военная, ее, если вы на работу выйдете, не отберут. Ну пожалуйста! Да и вам будет чем заняться: целыми днями здесь на лавке сидеть скучно, а еще и зима на носу – зачем вам бесплатно мерзнуть? А оформим вас на работу временную, хотя бы на полгода, пока мы нового учителя ждем.

Василий Матвеевич – директор школы и бывший фронтовик – когда Ида Самсоновна привела к нему соседку – задал единственный вопрос:

– А у вас хоть какой-то опыт педагогический есть? Я не для того спрашиваю, чтобы найти причину вам отказать, я вас в любом случае на работу приму. Но вот обоснование для РОНО мне все же писать придется, и хочется, чтобы им и возразить было нечего.

– Небольшой есть, я в Воткинске детишек в ФЗУ немного обучала, месяцев пять.

– В Воткинске?

– Да, в ФЗУ порохового завода, в сорок втором. И полный учебный год работала инструктором по химии в колонии для малолетних преступников под Омском.

– В колонии химию преподавали?

– Колония общего режима, там по хулиганке детишки сидели, в основном за кражу еды. И детишки эти взрыватели ракет для «Катюш» собирали…

– Спасибо, этого достаточно. Заполняйте анкету… Ида… Самсоновна, помогите Вере Андреевне с мелкими буквами разобраться…

В школе работать ей понравилось – да и в школе ее методы преподавания очень понравились – так что когда весной Василий Матвеевич предложил ей переоформиться на постоянную должность, она согласилась. А потом все как-то пошло по накатанной – и почти десять лет она вкладывала детям (не своим) в головы основы химической науки. Неплохо так вкладывала, в каждом выпуске в химические ВУЗы по несколько выпускников поступали. И в том числе и поэтому Вера Андреевна работы в комсомоле не боялась. А как ее будут при этом называть – да какая разница?

Однако прозвище пока было лишь «бесплатным бонусом» к покорению первой ступеньки карьерной лестницы, а преодолеть таких ступенек предстояло еще немало. Впрочем, подъем на вторую долго ждать себя не заставил: на состоявшемся в четверг общем собрании «актива потока», где, среди всего прочего, нужно было «избрать» и представителя первого курса уже в комитете комсомола факультета, Иван Малков выступил первым – и последним:

– Я тут это… вот что предложить хотел. Я со многими комсомольцами поговорил, и не только из нашей группы. И я это… вот что сказать-то хочу…

– Ну так говори, если хочешь – не выдержал секретарь комитета комсомола, для которого любое такое собрание было изрядной мукой: он недавно женился и предпочитал проводить время не на заседаниях в университете, а дома с молодой женой.

– Ну так я и говорю. В комитет нужно Старуху выбрать: она из всех одна про настоящую комсомольскую работу думать умеет. А еще умеет заставлять других работу работать, причем… нет, не заставлять насильно, а объяснять так, что все сами понимают, что работать нужно. И в учебе может помочь.

– Ну хорошо, выберем мы эту вашу Старуху. А кто в группе комсоргом будет?

– А пусть она и остается комсоргом. Я, как ее заместитель, взносы соберу, что она скажет сделать – сделаю. Просто она знает, что и когда делать-то надо…

– Мы тебя выслушали. Кто хочет предложить другую кандидатуру или возразить против… надо же фамилию такую носить!

– Это не фамилия, – рассмеялась Вера Андреевна, – это титул.

– Как – титул? – удивился секретарь.

– Вот так. Есть графья разные, бароны и князья. А у меня титул куда как выше будет: старуха. Звучит?

– А… понятно, – секретарь очень внимательно оглядел двенадцатилетнюю (о чем он, конечно, не догадывался) девочку, хмыкнул:

– Раз других предложений нет, предлагаю голосовать за Старуху. Так, вижу что единогласно… А ты, Старуха… извини, а на самом-то дела как тебя зовут?

– Вера Синицкая я.

– Запомню, нам еще вместе работать и работать. Значит так, собрание предлагаю считать закрытым, а ты, Старуха, завтра в пять в партком приходи, там займемся распределением обязанностей среди членов комитета…

Две недели ничего выдающегося не случалось, а вот двадцать третьего сентября Веру Андреевну (точнее, все же Старуху) вызвали в партком. По очень интересному поводу:

– Послушай, Старуха, – начал было секретарь парткома, усадив девочку в кресло, стоящее напротив его стола, – тут вот какой вопрос. Я случайно по коридору проходил когда у вас в группе выборы были, гвалт страшный услышал, остановился, послушал по какому поводу молодые комсомольцы орут. Услышал кое-что непонятное… В общем, мы послали запрос в Дальневосточный обком, а ответ пришел почему-то из Хабаровского ОГПУ. Интересный такой ответ: «комсомолка Синицкая В.А. награждена наградным оружием модели браунинг с номером… неважно… с правом постоянного ношения за уничтожение банды диверсантов». Вот гляжу я на тебя… ты в одиночку что ли банду уничтожила?

Да, подумала Вера Андреевна, у этой Варвары Синицкой жизни было насыщенной… жалко девчонку – но ведь не было возможности ее спасти! Не было… но отвечать-то на прямой вопрос что-то надо.

– Да разве это банда была? Так, бандочка… – Вера Андреевна показала пальцами, раздвинув их на пару сантиметров – и напряжено думая, как из этой ситуации выкрутиться.

– Но ты, такая… маленькая, и одна…

– Хотите послушать высокохудожественное вранье?

– Нет, вранье слушать не хочу.

– Тогда и вопросов не задавайте. Вам ответ пришел из ОГПУ, и они сообщили всё, что вам знать положено. Секретарю парткома знать положено, а всем прочим, кстати, уже не положено. И мне рассказывать об этом не положено.

– Понятно… но ты, наверное, стреляешь хорошо? Тут через неделю соревнования среди институтов, нам бы хоть кого на соревнования выставить – а из винтовки стрелять, да так чтобы в цель попадать, и нет никого.

– Из винтовки? Поди еще из трехлинейки?

– Ну да…

– А вы, товарищ парторг, на меня внимательно посмотрите: меня же отдачей из Мосинки вообще снесет! Если, скажем, Арисаку найдете…

– Арисаки не допускаются.

– Значит и я не допускаюсь. Еще вопросы есть?

– Вот уж действительно… старуха, причем вредная старуха. А вопрос есть, даже два. Первый – как смотришь на то, чтобы в комитете комсомола университета поработать? Ребята говорят, что ты много чего полезного уже предложить успела. И второй: в партию вступить не хочешь?

– Сначала отвечу на второй вопрос: его не мне задавать надо, а Хабаровскому ОГПУ. Но задавать его им не советую: там народ суровый, если просто матом ответят, то можете считать, что легко отделались. А на первый – не против. С одним условием: чтобы общественная работа учебе не мешала. В смысле, никаких собраний и мероприятий в учебное время, никаких командировок на разные конференции. Над чем здесь поработать нужно, я уже вижу и работать готова. Но – исключительно внутри университета.

– А… а почему исключительно внутри?

– Потому что я студентка и понимаю, что на самом деле именно студентам нужно из того, что государство пока нам дать не может но мы и сами себе помочь в состоянии. А вот о том, что творится вне стен университета, я и понятия не имею. Вне этих стен – Москва, а я с Дальнего Востока, здесь я даже улицы переходить – и то опасаюсь. Вот пообвыкну, освоюсь… годика через два можно будет о расширении сферы деятельности и подумать.

– Хм… ты там, в Хабаровске, что ли агитатором была? Складно очень говоришь, все по полочкам раскладываешь буквально в двух словах.

– Пионервожатой я была. В Хабаровске.

– Ну да, эту часть на вашем собрании я уже слышал. Ладно, кооптируем тебя в комитет университета, приходи на заседание… да не дергайся, завтра в шесть вечера. Договорились?