Старуха 4

Старуха 4

Если не считать того, что пару раз Марта успела побывать в Финляндии, точнее, в той ее части, которая теперь стала Советским Союзом, то в СССР она поехала в первый раз в жизни. И восторга от этого совершенно не испытывала, а наоборот, чувствовала себя крайне неуверенно. Ведь Советская Россия, как известно каждому европейцу – это ужасная страна, в которой правят большевики. Те самые большевики, которые даже страшных казаков, которыми в Европе пугали непослушных детишек, легко победили. Но бизнес… Фрея написала, что там появились новые и очень интересные товары – но без ее личного участия закупить их не представляется возможным.

Самая богатая женщина Европы и самый богатый человек в Швеции богатством своим обязана в том числе и тем, что деньги на ветер она никогда не выкидывала. Да, давно уже ни в чем себе не отказывала – но вот просто так тратить деньги ради того, чтобы утереть нос какому-то другому богатею, было не в ее привычках, поэтому в далекую Москву она отправилась не на личном самолете, а на обычном рейсовом, советской компании «Аэрофлот». Тем более что Фрея давно уже говорила, что это – самый быстрый, самый удобный и самый безопасный маршрут.

Насчет того, что такое путешествие будет самым быстрым, давно уже ни у кого в Швеции сомнений не было: русские самолеты от Стокгольма до Москвы летели всего три с половиной часа. А вот насчет остального… Впрочем, уже в аэропорту Стокгольма Марта поняла, что и насчет удобства Фрея не ошиблась: в самолете стояли очень комфортабельные кресла, у которых можно было даже спинку наклонить, чтобы в полете не сидеть, а полулежать. Чуть позже, когда стюардесса разнесла легкий завтрак, Марта решила, что нужно будет и своим летчикам поручить разузнать, как русские его готовят – чтобы в полетах по Европе тоже чувствовать себя не только сытой, но и довольной. А после этого завтрака Марта подумала, что она, скорее всего, насчет страшных русских все же немного ошибается: ведь дикари, какими их рисовала пресса, вряд ли смогли бы придумать столько всего интересного – и крайне выгодного, пользующегося высочайшим спросом в Европе и Америке – так что в газетах, скорее всего, кое-что пишут не совсем правдиво…

В московском аэропорту ее встретила Фрея, вот уже несколько лет работающая руководителем московского представительства гигантской торгово-промышленной империи Густафссонов, а с недавних пор – вообще родственница (старший сын Марты женился на дочери Фреи), и, когда они ехали в гостиницу, на вопрос Марты она ответила с легкой улыбкой:

– Это же «Волга», ей управлять проще, чем детским велосипедом – так зачем мне какому-то шоферу деньги платить?

– Очень удобная машина… сколько такая стоит?

– Двадцать две тысячи рублей, но если вы хотите купить ее для себя, то она обойдется в два с половиной раза дороже: если иностранец что-то покупает для вывоза из России, желательно сразу при покупке и вывозную пошлину отплатить. Можно, конечно, и на границе ее платить, но там получится еще дороже. Собственно, я поэтому вас и пригласила: с фру Синицкой вы, надеюсь, сможете договориться о том, чтобы пошлину уменьшить. А, возможно, и вообще ее отменить.

– Она что, может уговорить таможню? – довольно ехидно уточнила слова родственницы Марта.

– Она может просто приказать таможне. Все же фру Синицкая – первый заместитель председателя Научно-Технического комитета, а по советской иерархии эта должность входит в первую десятку руководителей страны. К тому же, говорят, что она очень дружна с Председателем КГБ, которому подчиняется вся пограничная служба…

– Дружна?

– У них квартиры в одном доме… там всего две квартиры. Так что да, именно дружна. И если она сможет уменьшить вывозную пошлину… но нам, думаю, важнее уговорить ее поменять на машинах название.

– Каких машинах?

– Сейчас мы разместим вас в гостинице и я вам покажу, на местной выставке представлена почти вся продукция заводов НТК. Возможно… то есть я просто уверена, что вы там и много чего другого интересного для нашей компании увидите…

Закинув чемодан в гостиницу (находящуюся рядом с Кремлем «Москву») шведки немедленно отправились дальше, в сторону огромной «Выставки достижений народного хозяйства», и там Марта окончательно изменила свое мнение о Советском Союзе. То есть она его сильно изменила еще по дороге туда: вдоль широченной улицы стояли огромные, довольно красивые дома, отгороженные от проезжей части широкими бульварами, асфальтированная дорога была настолько ровной, что просто ехать по ней было удовольствием, да еще Фрея заметила, что эта дорога вообще до Ярославля тянется, причем из-за ее качества на дороге установлено ограничение скорости в сто километров – но находятся лихачи, которые даже эту скорость превышают…

Монументальный въезд на выставку Марту просто поразил, а уж толпы людей, бродящих по территории выставки вызвали сильнейшее недоумение:

– Русские что, вообще не работают?

– Это в основном приезжие, и они как раз работают. Смотрят, что закупить у заводов для своих районов из новенького. Я думаю, что тут половина людей – это руководители как раз разных районов страны… а вторая половина – это молодые матери. Видите, почти все женщины с колясками? Здесь летом на самом деле лучшее место для прогулок; воздух свежий, машин нет.

– Но мы же…

– Пропуск для машины стоит примерно сто крон в месяц, разовый – сорок. Так что машин действительно мало, а грузовые новые товары на выставку ночами завозят.

– Такой дорогой пропуск…

– Русские вообще стараются с иностранцев побольше денег содрать. Я арендую у государства квартиру за жалких четыреста восемьдесят крон, а советские граждане за такую же платят всего сто двадцать рублей.

– У них такое дорогое жилье? А как же…

– Я арендую квартиру в семь комнат, мы как раз проезжали мимо этого дома. А такая, в какой я в Стокгольме жила, тут русским обходится рублей в сорок, даже меньше, если в семье дети есть. Причем если детей больше трех, то вообще они за жилье не платят, только за электричество. А если учесть, что не нужно заботиться о топливе на зиму… вот, я об этой машинке говорила. Она стирает белье всего минут пять, потом вот в этой центрифуге его отжимает минуты за две…

– Думаешь, у нас кто-то будет их покупать?

– Сейчас такие машинки русские делают то ли на четырех, то ли на пяти уже заводах. В магазине она стоит сто восемьдесят рублей, а с пошлиной триста сорок – но говорят, причем я уже проверяла и думаю, что не очень-то и врут – почти весь выпуск завода в Минске скупают приезжающие специально для таких закупок немцы. А ведь они еще и за билет до Минска платят, и перевозку купленного тоже немало платить должны.

– Понятно, ты всегда стараешься выбрать лучшее. Что еще посмотреть посоветуешь?

– Стеклянные чайники электрические, их немцы тоже очень активно раскупают. Новые электрические кухонные печи… они довольно дорогие, так что все же вы сами оцените перспективы продаж…

По дороге обратно в гостиницу Марта поинтересовалась:

– Интересно, если Вера занимает такой большой пост, с ней встретиться-то возможно? Или придется за месяц на прием к ней записываться?

– Думаю, в записи необходимости нет, она сейчас в основном дома сидит. Я, конечно, постараюсь ей позвонить – но, надеюсь, уже завтра или послезавтра вы с ней встретитесь.

– Да, и попрошу ее подарить мне такую же «Волгу».

Фрея шутку не поняла:

– Тогда уж лучше просите «Чайку», это очень хороший представительский лимузин. Русские его вообще не продают, но вам они наверняка не откажут. Я как-то на такой машине прокатилась: Роллс-Ройс рядом с ней кажется дешевым таксомотором. Так насчет встречи я из вашего номера договариваться буду или от себя? Если не затягивать, то, возможно, получится договориться о встрече и на сегодняшний вечер…

Глава 1

Вера Андреевна очень хорошо помнила год тысяча девятьсот сороковой. По мнению огромного числа советских граждан, самый счастливый год в стране и самый «богатый». В магазинах было полно разных товаров, все для жизни необходимое можно было без особых проблем купить даже в какой-нибудь захолустной деревне. Конечно, именно «богатством» у народа в тот год и не пахло – то есть не было именно роскоши в жизни, но никто, точнее почти никто, за «роскошью» и не гнался. А на то, что не было в сороковом году цветных телевизоров и «Жигули» не заполняли дворы – это было совершенно неважно.

А теперь Вера все время сравнивала «тот» сороковой с нынешним тридцать девятым – и сравнение ее очень сильно радовало. Все же именно ее усилиями разница оказалась столь заметной. Конечно, не она все это лично сделала, но даже небольшие усилия по перенаправлению вектора развития страны дали такой заметный результат, причем часто этот результат даже для нее самой оказывался неожиданным.

Перед самым новым годом в магазинах появился новый «бытовой прибор», разработанный всего лишь студентами МВТУ: стиральная машина. Очень простая, причем в качестве прототипа ребята взяли давно уже выпускаемую машину американскую. Но советское изделие от заокеанского прототипа отличалось как небо и земля, и в это незатейливое изделие МВТушники вложили просто бездну фантазии, инженерной смекалки и самых передовых достижений советской промышленности – а придумали они всего лишь активаторную стиральную машину. Вот только пропеллер-активатор они сконструировали с несимметричными лопастями, тщательно рассчитав оптимальную гидродинамику самого процесса стирки белья в этой машинке, добавили простенький переключатель, меняющий направление его вращения каждые несколько секунд, после чего белье в ней перестало скручиваться в плотные жгуты. Но самым главным отличием от «прототипа» было наличие в машинке отдельной высокооборотной центрифуги для отжима белья – а, как знала Вера Андреевна, американцам удалось наладить промышленный выпуск таких центрифуг лишь в середине пятидесятых – и стоили первые заокеанские машинки с такими центрифугами столько же, сколько и автомобили среднего класса. Потому что технологические требования к этим совершенно бытовым приборам стояли на уровне, едва достижимом даже в военной промышленности, а первые такие центрифуги вообще изготавливались на том же заводе (и по той же технологии), где производились двигатели для морских торпед…

Впрочем, студенты разработали технологию попроще «торпедной», а то, что для производства центрифуг пришлось «попутно» разработать и специальные станки-автоматы, особо никого не беспокоило – ведь такие станки много где могли пригодиться. Очень много где, поэтому еще осенью в Ворсме заработал завод по производству таких станков. Причем заработал он весьма успешно – и даже несмотря на то, что половину продукции завод отправлял предприятиям, руководимым академиком Хлопиным, того, что оставалось, хватило на оснащение сразу четырех заводов по выпуску стиральных машин. И Валериан Владимирович надеялся, что к лету спрос на такие машины советские заводы практически полностью удовлетворят.

Вера с легкой усмешкой вспомнила заседание в Госплане, где специалисты рассуждали по поводу необходимости строительства уже четвертого завода в Вятке, и ей с большим трудом удалось убедить госплановцев в том, что «завод лишним не будет». С трудом – потому что она хорошо помнила начало шестидесятых, когда за откровенно паршивыми и довольно дорогими машинами рижского производства народ месяцами «стоял в очередях». А новые машинки получались очень дешевыми – всего-то по сто восемьдесят рублей (и вспоминая то совещание, Вера вдруг сообразила, что ей больше не «приходится» цены в магазинах в уме «делить на пять», чтобы сравнивать их с «постхрущевскими»). А давно уже выпускаемые барабанные машины с фронтальной загрузкой и стоили впятеро дороже, и далеко не везде их вообще можно было использовать. Например, в деревнях, где еще далеко не везде водопроводы имелись…

А на совещание она попала потому, что в стиралке больше половины деталей делались из разных пластмасс, и товарищу Куйбышеву требовались «твердые гарантии» того, что советская химическая промышленность эти пластмассы в требуемых объемах заводам предоставит. Правда, почему-то в качестве таких гарантий ему хватило одного Вериного «честного слова». А затем с этими машинами (и с кучей других «товаров народного потребления») в стране стало как-то не очень хорошо, и уже в марте Куйбишев поручил наладить выпуск стиралок на новеньком заводе в Минске. Вообще-то там завод был выстроен авторемонтный – но станками его пока не обеспечили, только корпуса под крышу подняли, и в Госплане решили, что «пусть пока автомобили на МТС ремонтируют», а спрос на стиральные машины именно сейчас удовлетворять гораздо важнее. Причем госплановские специалисты вовсе даже не просчитались с объемом потребления этих машин населением – но совершенно внезапно выяснилось, что гражданское население водится не только в СССР: из сопредельной Польши буквально хлынул поток «туристов» (состоящий, правда, большей частью из немцев), буквально сметающий промпродукцию в магазинах. И хорошо еще, что практически на всю такую продукцию давно уже были введены немаленькие вывозные пошлины – но работы таможенникам прибавилось так сильно, что уже в начале апреля по предложению кого-то из КГБ уплату вывозных пошлин переложили на торговые точки. В «добровольном» все же порядке, а для стимуляции «добровольности» пошлины, оплачиваемые при покупке товара, были установлены процентов на десять ниже, чем на границе при вывозе. Однако такое сокращение пошлин привело лишь к тому, что иностранцы стали вывозить бытовую технику еще интенсивнее…

По этому поводу Валентин Ильич задал своей заместительнице простой вопрос:

– Вера, мы сейчас в состоянии за полгода еще парочку заводов стиральных машин выстроить, и даже рабочими их обеспечить, но как ты думаешь: не окажутся ли через полгода все наши магазины завалены никому не нужными машинами?

– Не окажутся, лично я думаю, что сейчас очень много народа в стране просто денежки копят, чтобы такую машину купить. Да и если вдруг у нас появится настоящий избыток таких машин, кто нам помешает вывозную пошлину на них уменьшить? Буржуи готовы их сколько угодно покупать – но и это не главное.

– Тогда что по-твоему главное?

– Главное – это то, что у нас уже есть рабочие, которые в состоянии высокотехнологичную продукцию выпускать не в самом паршивом состоянии, а спустя год-полтора они еще и опыта наберутся – и вот тогда… Я тут с инженерами поговорила, на таком уровне технологии будет нетрудно производить и гироскопы для систем наведения ракет…

– Опять ты про войну! Мы уже победили, закончилась война, если ты вдруг не заметила.

– Ну да, закончилась, японцев мы очень ловко уконтрапупили, даже Хоккайдо у них отбили…

– Да уж, это товарищ Кузнецов ловко придумал: пока японцы готовились к корейскому десанту на Чеджу и Цусиму, мы на Йессо высадились. А когда они бросились остров обратно отвоевывать, товарищ Ким свои острова взял…

– А я как раз об этом и говорю: после победы над Японией у нас на складах армейских можно кегельбаны устраивать или в футбол играть, потому что они абсолютно пустые. А пустые они потому, что там, где можно было бы парой управляемых ракет обойтись, мы тратили пару сотен обычных. И я думаю, что уж лучше нам делать ракеты управляемые, даже если они в десять раз дороже – потому что в конечном итоге это обойдется все равно вдесятеро дешевле.

– Ну, если с этой точки зрения…

– Вы же экономист, должны понимать, что все это оружие, которое стране в любом случае необходимо, отнимает средства от улучшения жизни людей! Так что любая экономия в военной промышленности окупится многократно… если эта экономия будет не за счет ухудшения качества оружия. И тут постоянно нужно баланс считать: ведь можно сделать вообще чудо-оружие, но если его делать столько, сколько потребуется для победы над врагом, в стране людям ничего не останется. Ни жилья, ни одежды, ни еды… вообще ничего. А вот если… раз уж у нас получилось отработать технологию изготовления недорогих гироскопов…

– Тогда другой вопрос: когда, по твоему мнению, буржуи эту технологию воспроизведут?

– Встречный вопрос: вы про полгода на строительство новых заводов всерьез сказали?

– Если тебе подробности нужны, то да, за полгода мы два-три заводы выстроить сможем. Еще полгода потребуется на их оснащение, первоначальное обучение рабочих… и да, в Госплане парни все очень тщательно подсчитали, мы можем максимум три таких завода через год запустить. Я на твой вопрос ответил, а теперь давай ты.

– Опять меня Кассандрой поработать сватаете? Я все же предсказывать не стану, а просто мнение свое выскажу: если мы прилично так иностранные рынки стиралками заполнить сможем, то очень нескоро. У нас ведь те же самые центрифуги – вообще отходы от… другой программы, и они у нас в результате получились очень дешевыми. Не потому что их делать дешево можем, а потому, что мы научились делать центрифуги с параметрами на пару порядков превышающих стиральные требования. Для нас это производство – упрощение и удешевление от достигнутого уровня, а для буржуев это будет развитием новейшей технологической отрасли. А развитие – дело очень дорогое, и если они увидят, что инвестиции быстро окупить не выйдет – а скорее всего, если только стиралками заниматься, то окупить их вообще никогда не получится при наших рыночных ценах – то они в это вообще денег вкладывать не станут.

– При условии, что наши стиралки будут в любом магазине по три копейки… Значит, строим три завода, я понял.

– Причем строим их так, как будто от этого зависит само существование Советского Союза. Хотя что я несу-то? Оно ведь на самом деле и от этого сильно зависит… А чтобы хотя бы в глаза не бросалось, что мы таким манером подрываем буржуйское технологическое развитие, прочий ширпотреб тоже надо побольше выпускать. Я слышала, что чайники стеклянные у буржуев спросом пользуются?

– А то, что чайниковая промышленность у нас уже отжирает больше десяти процентов производимого борного стекла…

– Бора у нас пока хватает, это вообще не проблема.

– Я бы не сказал…

– Тогда я говорю: в Казани завод химпосуды весь брак производственный на свалку вывозит. Надо им по башке настучать больно, обязать брак перерабатывать на стеклобой, а уже этот стеклобой отправлять в качестве сырья на чайниковые заводы. Как думаете, НТК с этим справится или мне у соседа помощи попросить?

– Чувствую, что зря я воздерживался как мог и заразой ехидной тебя называть стеснялся…

– А я, между прочим, серьезно, и не только по борному стеклу. У нас, кроме металла и бумаги, вторсырье вообще на предприятиях очень плохо используется. Взять хотя бы лесопилки… хотя что-то мне кажется, что на чайники стекла не должно столько уходить.

– Если бы только на чайники! У нас наши чайникостроители уже и электроплиты со стеклянными крышками делают, сейчас вон вообще утюги со стеклянной подошвой выпускать предлагают. Говорят, что такой утюг меньше электричества жрет…

– Если хотите, я сама пойду и этим изобретателям в морду плюну. Утюг-то и упасть может! Но в одном они правы: хороший утюг народу тоже нужен… Ладно, я примерно знаю, из чего экономичные утюги делать нужно, через неделю техпроцесс принесу. А электроплиты со стеклом – это штука полезная: шансов меньше, что плиту если супом зальет, то короткое замыкание случится. И мыть ее, если молоко сбежит, куда как проще.

– Ну вот, отвлек тебя утюгами от важной работы… а ты сейчас чем занимаешься? Ну, кроме очередных взрывающихся штук? А то я твой темник прочитал, так больше половины слов вообще не понял. На русском вкратце рассказать можешь? А то Иосиф Виссарионович иногда вопросы задает, а я не знаю, что и отвечать…

– Утюги – тоже работа важная, и меня они от работы не отвлекут. А чем занимаюсь… студенты мои с аспирантами все же придумали цветную пленку для киношников. Правда то, что на пленке получается, смотреть невозможно, да и отснятое через месяц-два портится безвозвратно…

– А зачем тогда…

– Но зерна почти нет, светочувствительность такая, что можно буквально ночью при свете звезд снимать. И цветоотделенные негативы с нее для гидропечати получаются прекрасные, так что теперь цветное кино можно простыми камерами снимать. С Переславлем они уже работу начали, вроде обещают, что к маю выпуск этой пленки на заводе наладят…

– Это хорошо, а что еще?

– А все прочее – просто рутина. Придумываю разные новые пластмассы, изучаю их свойства, потом пишу заключения о том, что такие пластмассы никому вообще не нужны…

– Я же серьезно спрашиваю!

– А я серьезно и отвечаю. Это работа исследовательская, и в девяноста девяти процентов случаев выясняется, что продукт получить можно, но пользы от него, кроме вреда, вообще нет. Но пока не попробуешь, то и этого не узнаешь – но один-единственный процент, когда получается что-то полезное, все расходы на исследования покрывает. Собственно, поэтому меня утюги и не отвлекут: экспериментов тысячи, но ими занимаются студенты под руководством аспирантов, а я только результаты анализирую – а этим можно и дома заниматься.

– Это ты к чему? – с подозрением в голосе поинтересовался Валентин Ильич.

– Именно к этому: на следующий учебный год у меня совсем уже не научные планы…

О том, что отдых в подмосковном санатории вызвал определенные последствия, Вера начала подозревать уже в конце февраля, а в марте убедилась в этом окончательно. После чего она до минимума сократила свои контакты с разной «вредной химией» и всерьез занялась уже вопросами подготовки специалистов в химических институтах. Институтов-то было уже немало, а вот учебные программы в них Веру совершенно не радовали. Да и как они могли ее порадовать, если на дворе стоял уже тридцать девятый год, а основным учебником по органической химии была монография еще Дмитрия Ивановича Менделеева! То есть в университетах (двух, московском и казанском) имелись и более современные учебники – а вот во всех прочих учебных заведениях с этим было отвратительно. То есть и в столичных университетах с учебниками особого счастья не наблюдалась, но это компенсировалось прекрасным преподавательским составом, а вот на периферии картина выглядела просто печально. И даже в Ленинграде… школа-то там усилиями того же Фаворского сохранилась очень хорошая, но вот выпускаемых в Ленинграде химиков в НТК на работу старались не брать.

Лаврентий Павлович даже по этому поводу чуть не поругался с Верой:

– Вот объясни мне: мы подобрали тебе на завод, как ты и просила, лучших выпускников, на их проверку потратили столько времени и сил – а ты заявляешь, что они тебе, видите ли, не годятся! Что за капризы? В конце концов, ты тут не владычица морская…

– Они не годятся.

– Это я уже слышал. А объяснить, почему не годятся, можешь?

– Могу, но вам мои объяснения не понравятся.

– Ты мне вообще не нравишься… особенно в последнее время, но я терплю. И еще раз потерплю, так что выкладывай свои объяснения. Причем такие, чтобы я проникся твоей правотой.

– Ну, проникайтесь. Они – не годятся.

– Старуха, ты меня сейчас из себя выведешь!

– А я не договорила. Они не годятся потому что они считают себя великими специалистами, причем лучшими специалистами. Просто потому, что они в Ленинграде учиться соизволили, лучшими. Такому на производстве говоришь простым русским языком: так делать нельзя – а они делают. Потому что считают, что тот, кто им это говорит, в химии ничего не понимает. Они понимают – а остальные не понимают, просто потому не понимают, что учились не в Ленинграде. У нас на химзаводах было за последние два года шесть серьезных технологических аварий, и вот все шесть случились потому, что ленинградцы делали то, что делать нельзя, и делали это несмотря на предупреждения о недопустимости таких действий. Я уверена, что не все ленинградские выпускники такие козлы, но мы же не можем заранее знать, козел человек или просто баран? Поэтому я предпочитаю подстраховаться: для меня уж лучше простой завода, чем его взрыв. Или даже не взрыв, но вы статистику смотрели? Сорок два трупа из-за нарушения техпроцессов…

– Так нам что, закрывать химфак ЛГУ и остальные химические институты в Ленинграде?

– Не надо закрывать, для тамошних выпускников и в самом Ленинграде работы хватит. Просто не нужно их из Ленинграда выпускать к нормальным людям.

– Мне кажется, что ты…

– Зараза. И контра, само собой. Но мне нужны работающие заводы, всей стране нужны заводы, которые не взрываются, а продукцию выпускают! А если учесть то, что людей я просила подобрать на заводы, авария на которых все окрестности сделает непригодными для любой формы жизни…

– Это как непригодными?

– В принципе непригодными. Если на заводе в процессе работы циркулирует тонн пятьсот фосгена, то пускать туда людей, которые теоретически, пусть и с небольшой вероятностью, этот фосген могут выпустить наружу… Сразу скажу: в Ленинграде таких заводов нет, так что там эти специалисты максимум, так пару районов отравить смогут.

– То есть я понимаю, ленинградцев тебе больше не предлагать?

– Всё верно. Алексей Евграфович, кстати, о такой особенности местных химиков знает, поэтому у него вообще никаких работ с особо ядовитой химией не ведется. А вот у нас такие работы ведутся постоянно… и, кстати, не только у нас: взять тот же Балейский рудник, так там синильная кислота буквально цистернами используется! А чтобы весь город отравить, ее и ведра хватит…

– Ладно, не кипятись. Я уже проникся и осознал свою неправоту, но и ты могла бы раньше все это сказать, причем спокойно и без ругани. Только уж ты постарайся в дальнейшем мне про подобные вещи все же заранее говорить…

– Обещаю. Да, раз уж разговор про всякую ядреную химию пошел: нужно на Итурупе поставить минимум полк охраны.

– Это зачем? То есть почему именно полк?

– Там водится металл один, рений.

– Высокооктановый…

– Не только, он много где крайне полезен будет. Так вот, там рения можно добывать тонн по двадцать в год, а пока во всем мире его добывают хорошо если сотню килограммов. Цены на рений помните или вам напомнить?

– Мне достаточно, что за килограмм этого рения ты продавила Александре Васильевне орден Трудового знамени сверх ордена Ленина за рениевый катализатор. А рудник когда там строить собираешься?

– Это не ко мне вопрос…

– А к кому?

– К Саше. Там рений выходит из вулкана в виде газа, вроде бы в виде сульфида этого самого рения. И химию процессов по его извлечению из газа лучше Саши никто сейчас придумать не сможет.

– Хочешь ей еще орден Ленина дать?

– Ну так со званием Героя соцтруда его обязательно дают, так что…

– А сама этим заняться?

– Не получится, мне с начала лета только легкий труд показан.

– Это как-то… поздравляю! Ты у нас действительно молодец и пример для подражания. Специальные пожелания относительно подарков будут?

– Вроде нет, я тут по магазинам походила, посмотрела, как народ вещами нужными обеспечен, порадовалась: ведь я тоже народ и могу купить все, что может потребоваться. Вообще всё!

– А «Чайку»…

– А «Чайка» мне, как представителю народа, нафиг не нужна. Честно говоря, мне бы и «Хадсона» старого хватило, но раз стране нужно, то пусть будет «Волга» титановая.

– Скромница ты наша! А кто эти «Волги» пачками скупал?

– Так не себе же!

– Старуха, ты конечно, молодец, но не учитываешь одну очень важную деталь. Да, я знаю, что ты можешь себе это позволить, но все же позволь людей ценными подарками награждать правительству.

– Правительство у нас – это довольно большая группа людей. Я тоже людь и в какой-то мере тоже в этой группе состою, так что тех, кого я считаю нужным наградить, по сути награждает именно правительство. И даже деньги на эти награды я получаю от правительства…

– Ну да, с тобой спорить…

– Вы просто неудачно подставились: нужно было сказать, что людей должно награждать государство. Тогда бы у меня не было бы повода к словам вашим придраться… но только к словам: я ж, как ни крути, государственный деятель…

– Зараза ты! Я к тебе со всей душой пришел, поругаться хотел – а как с тобой после этого ругаться-то? Тьфу!

– Надо было сразу сказать, я бы тогда тоже ругаться начала бы. А теперь-то что уж? Ну ничего, поводов для ругани у нас еще немало будет…

– Спасибо, успокоила.

– А раз уж поругаться не получилось, то расскажите мне вкратце, о чем Молотов с Риббентропом договорился.

– А газетку почитать времени нет?

– Меня секретная часть договора интересует.

– Какая такая секретная часть? – напряженным голосом попытался уточнить Берия.

– Ежу понятно, что просто договариваться о том, что мы будем друг друга всячески любить и уважать, серьезные люди не станут. Наверняка договорились и о том, где мы с Германией друг другу мешать не будем… Мне это нужно, чтобы понять, где новые рудники строить и как: у тех же фиников в земле много чего полезного закопано, а для добычи этого того же электричества немало потребуется. И вопрос у меня заключается в том, строить ли там дешевые гидростанции или быстренько пригнать мобильные, а руду к нам увозить и здесь уже перерабатывать.

– На Вуоксе, если ты об этом, все гидростанции уже перестраиваются…

– Так то на Вуоксе, а можно еще построить тысячу маленьких станций, поближе к рудникам – но они окупаться-то долго будут. А если точно знать, что это уже окончательно наша территория, то в них средства вкладывать смысл уже появляется… да и не только там: в той же Эстонии для нас, химиков, такое поле деятельности!

– Ты что-то подозрительно умная стала в последнее время… я посоветуюсь с Иосифом Виссарионовичем и отвечу тебе… думаю, что даже в первой половине апреля к стройкам, если что, приступать будет еще не поздно. Такой ответ тебя устраивает?

– Сегодня – да, вполне. А вот в марте… времени-то у меня на всякие дела маловато остается.

– Это я уже понял. Но ты меня не дергай по этому поводу, мы без тебя решим, что тебе рассказать… а в Саамской области ГЭС строить уже можно. Шведы признали эту территорию советской.

– Еще бы! Они теперь просто посуху столько могут от нас возить незаметно для всех!

– И что?

– И продавать за границу как свою продукцию. Я тут с Валентином Ильичем поговорила… в общем, надеюсь, скоро шведы сами к нам прибегут с такими предложениями.

– Ой ли?

– Ну не все, конечно, шведы, но уж Марта… она деньги считать точно умеет, иначе не стала бы самой богатой женщиной в Европе. Но чтобы она поскорее прибежала, нужно вывозные пошлины на кое-что повысить раза так в два, как бы для обеспечения внутреннего рынка СССР. Я вам списочек нужных товаров вечером занесу, передадите его Иосифу Виссарионовичу?

– Вот сижу я и думаю: как хорошо, что у нас социализм! А то ты бы всю страну по миру бы пустила… а раз ты химичить следующий год не будешь, может Внешторг возглавишь? У тебя, мне кажется, это хорошо получится…

Глава 2

Вера шутку Лаврентия Павловича оценила по достоинству: за последние два года четыре наркома внешней торговли получили по заслугам и теперь большая часть этой торговли вообще шла через представительство в Швеции, возглавляемого Егором Дементьевичем Афанасьевым – который все же наотрез отказывался переехать в Москву и лично возглавить этот наркомат. Даже после того, как его пригласил в Москву лично Иосиф Виссарионович и лично попросил его это сделать, отказался. Впрочем, Сталин был просто вынужден с ним согласиться, когда Егор Дементьевич сказал:

– За тех четырех человек, которые у меня в Стокгольме работают, я могу поручиться – просто потому, что их я в состоянии контролировать. А за всю тут шушеру, которая по всему миру в наших торгпредствах расселась, я отвечать не могу, поскольку контролировать их я не в состоянии.

– У вас всего четыре человека? А как же вы справляетесь со всей работой? Ведь по словам Валентина Ильича через ваше шведское торгпредство проходит свыше трех тысяч контрактов в год!

– Очень просто, Вера Андреевна создала исключительно удобную систему. Марта Густафссон получает два с половиной процента от всех сделок, которые я ее прошу провести, и она заинтересовала в том, чтобы сделки были максимально выгодными – для нас, чтобы как можно больше денег мы пропускали через ее компанию. А у нее уже торговлей занимается только в должностях разного уровня руководителей больше двух тысяч собаку на такой торговле съевших профессионалов, с которых она в случае, если сделка окажется для нас невыгодной, просто шкуру спустит. В буквальном смысле: шведские законы и подписываемые с работниками контракты позволяют Марте их оставить нищими, поэтому ее служащие стараются работу сделать в лучшем виде. Мы переплачиваем два с половиной процента, но экономим – по сравнению с аналогичными контрактами, заключаемыми через другие торгпредства – уже десятки процентов. Я уже не говорю, сколько мы получаем от продажи наших товаров через нее, ведь всю прибыль от такой торговли – валютную прибыль, я имею в виду – Вера Андреевна делит с ней поровну. Точнее, половину этой прибыли Марта перечисляет на счета Веры Андреевны…

– Но ведь прибыль можно занизить, Вера Андреевна же не может проверять бухгалтерию этой Марты…

– Формально не может, но фактически я именно этим в основном и занимаюсь. Марта сама все документы нам отдает на проверку: она понимает, что если Вера Андреевна лишь заподозрит, что с финансами что-то не так, то фру Густафссон может свою лавочку закрывать, и поэтому она делает все, чтобы такие подозрения даже возникнуть не могли.

– Интересно вы устроили там все… но как вы-то проверяете такую огромную бухгалтерию?

– А мы ее тоже не проверяем, этим занимается финансовый отдел НТК, мы туда просто все бумаги переправляем. Это Вера Андреевна так устроила, мы лишь пользуемся этой системой. Кстати, именно благодаря такой полупрозрачной системе…

– Что значит «полупрозрачной»?

– Ну, то, что творится внутри, видит лишь Марта и мы, но никакие контрагенты даже не догадываются, как на самом деле это устроено. Так вот, благодаря этой системе СССР может легко приобрести даже то, что нам запрещено продавать по закону тех стран, откуда товар поступает. И именно поэтому фру Густафссон продавила от короля признание Саамо-финской АО территорией СССР: у нас есть официальная граница, мы через эту границу возим разные товары по железной дороге – но Швеция не обязана, согласно своему законодательству, кого-либо информировать о своей трансграничной торговле если она ведется напрямую, а грузы не подлежат – как, например, при морских перевозках – обязательному страхованию в международных компаниях. То есть мы и раньше возили многое без извещения третьих сторон, но это все же было нарушением некоторых законов – а теперь всё идет в рамках действующего законодательства. Те же расточные станки для производства «Терминаторов» мы в СССР привезли вообще-то в обход шведского законодательства, то есть придумали кое-какую лазейку – а теперь в Харьков такие же станки мы везем, никаких законов не нарушая. Шведских законов…

– Это понятно… но почему вы не хотите все же заняться тем же делом, но уже в рамках наркомата, то есть всей страны?

– А вот это просто уже невозможно: по шведским сделкам все расчеты ведутся через личные счета Веры Андреевны. Именно личные, не корпоративные. И чтобы обеспечить прямой доступ к ее счетам для меня, мне пришлось официально стать ее опекуном: по шведским законам совершеннолетие наступает в двадцать один, и это было просто необходимо сделать. А другого опекуна ей назначить уже нельзя: она же теперь самостоятельная взрослая женщина старше двадцати одного года…

– То есть на должность наркома придется…

– Товарищ Сталин, я, конечно, всего лишь мелкий работник торгпредства СССР в Швеции, но мне кажется, что этот наркомат вообще стал теперь лишним: более восьмидесяти процентов внешней торговли ведется теперь, если смотреть на фактическую сторону дела, через финотдел НТК. А там специалисты грамотные, к тому же их контролирует и Валентин Ильич, и Лаврентий Павлович – им, мне кажется, будет не очень сложно обработать и оставшиеся двадцать процентов внешнеторгового оборота.

– Ну да, ну да… то есть вы предлагаете перевести финотдел НТК в наркомат внешней торговли, предварительно всех из наркомата выгнав, я правильно вас понял?

– Нет, я имел в виду, что финотдел НТК сможет просто контролировать заключаемые в НКВТ сделки и их визировать до того, как будут заключаться контракты. Ведь через НТК идут только контракты по запросам предприятий самого НТК, а сделки по заказам сторонних организаций он даже проверить не сможет, ведь сторонние бюджеты им просто неизвестны. Но просто проверить сделку на коррупционную составляющую…

– Извините? Что за составляющая? То есть в принципе понятно…

– Выяснить, не заключается ли контракт по ценам, выбивающимся из среднерыночных. Это как, скажем, по автозаводу в Нижнем Новгороде: чтобы выяснить, что завод был куплен в полтора раза дороже его реальной стоимости, Вере Андреевне потребовалось всего два дня. То есть она попросила Марту это выяснить, насколько я помню…

– Спасибо, Егор Дементьевич, я вашу позицию понял и с ней согласен. Вы обратно в Стокгольм когда собираетесь? Впрочем, в торгпредстве там уже аппарат ВЧ установлен, и если мне потребуется консультация… До свидания.

Вечером Сталин с ноткой негодования в голосе поинтересовался у Берии:

– Лаврентий, а ты знал, что восемьдесят процентов нашей внешней торговли проходят через личные счета Старухи?

– И ты знал, просто не обращал на это внимания. И дальше не обращай…

– А если с ней что-то случится?!

– Тогда ты что-нибудь придумаешь.

– Надо уже заранее все продумать! И займешься этим ты! Вместе с Тихоновым займешься!

– И не подумаю, – усмехнулся Лаврентий Павлович, – я права такого не имею. Потому что на самом деле владельцами всех этих счетов и полными их распорядителями на самом деле являются два человека: Старуха и некий Сталин Иосиф Виссарионович. Правда, тебе придется в Стокгольм съездить, чтобы в банке в присутствии нотариусов банка образец подписи оставить…

– Я?! Но почему?

– Я Старуху спрашивал, она сказала, что, цитирую, «товарищ Сталин ради мелкой личной выгоды меня убивать точно не станет. А кататься пару раз в год в Стокгольм он не захочет». Там же банковское законодательство простое: частное лицо может постороннему доверенность выписать только в пределах остатка на счете на дату выписки доверенности…

– Я не знал, мне она никогда об этом не говорила…

– Да об этом вообще человек десять знало, включая меня, Валентина, Марту эту и нескольких клерков в банке. Ну, еще короля Густава. Теперь и ты знаешь. Легче стало? И вообще наплюй: там все счета транзитные, на них и денег-то почти нет. А вот с Мартой Густафссон тебе все же стоит познакомится… когда-нибудь. Все же – деловой партнер! – И Лаврентий Павлович рассмеялся. – Она Веру-то уважает, а тебя вообще не знает…

– Веру, говоришь, уважает…

– Да ее пол Швеции уважают, даже не так: они к ней относятся примерно так же, как наши коммунисты к Карлу Марксу. Мне Вася Кожемякин рассказывал, что мальчишка, которому Старуха шлем велосипедный подарила, подобрал и ее разбитый мотоциклетный. И открыл «Муторсикелемсмусиум», то есть Музей мотоциклетного шлема. Вход – одна крона, сфотографироваться в разбитом шлеме – десять крон и еще по кроне за каждый отпечаток фотографии. На входе – здоровенная фотография Старухи в этом шлеме, то есть когда он еще не разбитый был – и, говорил, в музей первые пару лет очередь была, а парень на выручку сейчас в университете учится, причем на химика… но и сейчас музей ему дает денег достаточно на очень безбедную жизнь. Вася это точно знает: парень десять процентов с выручки в кассу торгпредства заносит за то, что Старуха ему разрешает ее имя в рекламе использовать. Столько лет прошло, а поток желающих в ее шлеме сфотографироваться все еще не иссяк… хотя, многие думают, что она – просто доверенное лицо товарища Сталина. Очень доверенное.

– Ну, в последнем они не очень-то и ошибаются: так как Старуха почти все делает… правильно, хотя она и…

– Контра. И зараза, она мне об этом пару раз в неделю напоминает. А правильно она делает просто потому, что делает она это всё для себя. Не в том смысле, что под себя гребет, а в том, что она просто думает, как себе жизнь облегчить, а затем ее, жизнь эту, облегчает всем окружающим советским людям. На себе чувствуя, что именно жизнь делает более приятной. Вон, на молочных заводах теперь стали ставить фасовочные автоматы для масла – а она придумала новый материал для пачек с маслом, чтобы оно дольше хранилось у тех, у кого холодильников еще нет. А теперь придумала новую упаковку для молока… там по ее распоряжению группа инженеров сейчас автоматы по розливу молока в новые упаковки изобретают. Пока – только детские молочные смеси в эти упаковки разливать будут, но кто лучше нее знает, что будет молодым мамашкам удобно? Там коробочки картонные по двести грамм, как раз на одно кормление…

– Картонная коробочка? В ней же молоко прокиснет еще до магазина не доезжая!

– Там бумага, полиэтиленом пропитанная, а еще под бумагой слой фольги алюминиевой, в такой упаковке молоко в консерву превращается. Поэтому и автомат для розлива нужен: все должно быть стерильно, людей в цеху вообще быть не должно. А еще молоко – но только то, которое для младенцев будет – собираются стерилизовать кобальтом, так что людей в упаковочный цех вообще пускать нельзя…

– Кстати, про кобальт. У Хлопина как дела идут?

– Неплохо, очень неплохо. Виталий Григорьевич обещает к началу сорок первого выстроить силовую установку, годную для подводных лодок. То есть он надеется, что к этому сроку успеет, а Старуха, кстати, говорит, что он эти установки уже сможет в серию запустить.

– Да что она понимает? Это же к химии никакого отношения…

– А товарищ Хлопин считает иначе. Он говорил, что предложенные товарищем Новоселовой сплавы для упаковки топлива оказались просто удивительным подарком для всей программы, об их использовании ни у кого в его команде и мысли не возникало…

– Но это же Александра Васильевна, причем тут Старуха?

– А Александра Васильевна сообщила, что ей этот сплав именно Старуха приказала создать. То есть просто сообщила ей полный состав сплава.

– Тогда в чем состояла работа товарища Новосёловой?

– А еще Старуха сказала, чего в сплаве быть не должно. Там была огромная работа по получению идеально чистых компонентов, Вера Андреевна опять написала представление товарища Новоселовой на орден Ленина за эту работу…

– Старуха готова ордена пригоршнями раздавать…

– Так за дело же! А если ее команда в Комсомольске саму лодку выстроит, то там ведро с орденами раздать придется.

– Так двигателя-то нет еще, какое строительство?

– Опытное. Лодок на две тысячи тонн в мире еще никто не строил – а с ее аккумуляторами вроде должно получиться очень неплохо.

– А почему тогда лодку не в Ленинграде разрабатывают в специальном конструкторском бюро, а в заводском КБ?

– Тоже понятно: у Старухи аккумуляторы очень легкие получились, с такими обычная лодка просто под воду опуститься не может – или внутри места для экипажа не остается. Подход к конструированию требуется новый, вот она и решила, что пусть лодку делают те, кто не набрался устаревших навыков…

– Даже я могу сообразить, что можно корпус сделать потяжелее… и попрочнее. А ленинградские инженеры это сообразить, по мнению Старухи, не в состоянии?

– Наверное в состоянии, но тут вот еще какой момент: из Ленинграда информация за рубеж утекает. Американцы у себя уже строят крекинг-заводы для получения сотого бензина, причем с катализатором никель-молибденовом, который только на Ленинградском НПЗ и используется. Но это не страшно – я про бензин имею в виду, а вот если утечет информация про новую лодку…

– А почему про бензин не страшно? Надо бы разобраться…

– Разбираемся, уже источник утечки нашли, решаем, как его в нашу пользу применить. А не страшно потому, что с этим катализатором выход высокооктановых бензинов получается на уровне десяти процентов, он вообще-то для получения качественного дизельного топлива хорош. А то, что у буржуев сотый бензин появился, хотя и довольно дорогой… Уже несколько компаний закидывают удочки на предмет закупки у нас пассажирских самолетов. Бельгийцы, например: они все равно почти весь бензин у нас через шведов закупать будут, но официально приобретут пару цистерн американского – и будет выглядеть так, что с Советским Союзом они как бы дел не имеют.

– А самолеты советские никто, конечно, не заметит? – хохотнул Сталин.

– Поэтому и разговоры идут так… тихо и неспешно. Они говорят, что если какое-то предприятие… шведско-бельгийское, будет по советской лицензии самолеты в Швеции собирать из советских деталей… обивку в салоне устанавливать, крылья привинчивать, красить шведскими красками снаружи…

– Я не думаю, что нам стоит кому-то передавать лицензии.

– Я тоже, это просто как пример привел того, что нам от того, что янки у нас техпроцесс украсть смогли, особого ущерба нет. Неприятно, конечно – но это лишь повод посерьезнее заняться сохранением, как Старуха говорит, коммерческой тайны. А мне – лишний повод порадоваться, что сначала я, а теперь Валентин пошли на поводу у Старухи и все важнейшие заводы строили в Тьмутаракани…

Строили действительно в стране много, и большинство строек как раз шли «на периферии»: Валентин Ильич искренне думал, что он сам догадался располагать новые заводы где-нибудь подальше от столицы. Впрочем, в большинстве случаев оказывалось, что такое расположение заводов оказывается и экономически выгоднее: в чистом поле инфраструктуру (хотя товарищ Тихонов этого слова и не употреблял никогда) создавать много дешевле, и жилье там можно ставить более просторно, что помогало городской транспорт организовать с меньшими усилиями и с гораздо более скромными затратами. То есть это касалось транспорта именно городского, однако все чаще те же трамвайные линии уходили довольно далеко от возводимых городов – что позволяло вовлечь в промышленное производство и население окрестных деревень и сел, а это тоже позволяло уменьшить расходы на строительство жилья. Но трамваи появлялись в уже довольно крупных городах (или которые планировались как крупные), так что чаще обходились автобусным сообщением. А то, что для этого автобусов требовалось много, было совершенно не страшно: автобусы в СССР выпускали уже шесть специализированных заводов. Шестой, Благовещенский завод заработал в начале апреля, и ему предстояло обеспечивать городским и междугородним транспортом уже всю территорию от Байкала до Владивостока, не зря же на нем планировалось производить десять тысяч машин в год. А самый старый автобусный завод, в Павлово-на-Оке, уже в этом году собирались расширить и выпуск автобусов на нем довести до двадцати с лишним тысяч…

Но это были заводы машиностроительные, однако куда как больше строилось заводов, которые должны были обеспечивать потребности советских трудящихся. Два молочных комбината – в Вологде и в Угличе – уже производили столько сыра, что московские предприятия торговли начали отказываться от дополнительных с них поставок. Что тоже никого не взволновало: городов в стране много, а сыр – он и в глухой провинции спрос найдет. Что же касается масла, то уже полтора десятка молокозаводов сливочное масло отпускали торговле исключительно в пачках, завернутым в пергаментную бумагу. А два упомянутых завода перешли на новую упаковку, и красивые, блестящие пачки сразу заполнили прилавки столичных магазинов. То есть в Москву шло в основном масло вологодское, а угличское заполоняло прилавки городов Среднего Поволжья – однако, по расчетам товарища Струмилина из Госплана, к концу года «масло в фольге» – которое просто раза в два дольше, чем в пергаментной упаковке, не начинало портиться – заполнит все продуктовые магазины: переход на новые материалы пока сдерживался лишь производством специальной бумажно-алюминиевой ленты, но завод по ее выпуску быстро наращивал производство. А второй аналогичный завод должен был заработать в Петропавловске летом, и уже в следующем году все молокозаводы перейдут на новую упаковку.

А еще до конца года планировалось начать выпуск уже самого молока, а так же кефира, ряженки и прочих жидких молочных продуктов в упаковке уже бумажной – что позволило бы вдвое увеличить объемы перевозимых автомобилями молочных продуктов и не тратить силы и средства на прием стеклопосуды. У самого Валентина Ильича новая упаковка вызвала лишь один вопрос: а что делать с использованной тарой? Ведь она не гниет, при сжигании какую-то очевидно ядовитую вонь изрыгает… Но Вера ему показала водоизоляционные плиты, сделанные из обрывков такой картонной упаковки и пожаловалась, что «слабовато наш народ молока пьет, сырья для гидроизоляции маловато дать может» – и вопрос на этом полностью исчерпался. То есть не совсем исчерпался, Госплану пришлось задуматься над тем, как стимулировать население к сдаче использованных молочных коробок на пункты вторсырья…

А гидроизоляция стране была нужна во все возрастающих количествах. И чтобы дома в селах строить (для чего «молочная» плита очень даже подходила), и разные уже совершенно гидро-сооружения. В той же Саамо-финской области весной началось строительства сразу шести ГЭС на одной-единственной речке Оулуйоки. То есть шесть уже начали строиться, а еще три пока лишь «проектировались»: народу на строительство не хватало. А не хватало людей потому, что еще три десятка уже совсем маленьких ГЭС строится начали, мощностью до полутора мегаватт. Станции-то маленькие, на них даже не плотины строиться должны были, а дамбы, от которых по деривационным трубам вода к генераторам подавалась, а земляную дамбу гидроизолировать-то просто необходимо!

Все эти стройки были запущены сразу по нескольким причинам. Первая – в тех краях было очень много чего в земле закопано, но для добычи и переработки добытого требовалось много энергии. Вторая причина была попроще (и более очевидной, что ли): нужно было с пользой для страны куда-то срочно пристроить почти триста тысяч пленных финских солдат. Ну а третья…

Третью причину в правительстве озвучил Иосиф Виссарионович, но он лишь более четко сформулировал высказанную Верой на небольшой вечеринке, собранной по случаю дня рождения Лаврентия Павловича, интересную мысль:

– Триста тысяч финских парней – это, в пересчете на семьи, больше миллиона человек. Которые могут либо остаться, либо перебраться в Финляндию или Швецию в соответствии с мирным договором. Не знаю как вам, а мне плевать: пусть они считают меня оккупантом и втайне ненавидят, но если они будут трудиться на благо Советского Союза, то я буду не в претензии. А они у нас останутся если увидят, что у нас жизнь лучше, чем была у них в капиталистической Финляндии. Если у них тут будет хорошее жилье, неплохо оплачиваемая работа, недорогие продукты и бесплатная медицина, если дети их будут в школах учиться… Как писал товарищ Сталин, мы должны показать всему миру, что жизнь простого человека при социализме куда как лучше, чем в разных буржуинствах!

– Я такого вроде не писал, – усмехнулся Иосиф Виссарионович.

– Ну, собирались написать… да какая разница! Не хотят они сейчас в колхозы да совхозы идти работать – пусть корячатся на своих хуторах. Но пару лет покорячатся – и захотят. У нас-то как было? В колхозы мужиков силой загоняли – а теперь две трети крестьян трудятся в совхозах НТК. Потому что сами убедились: в совхозах им гораздо лучше. Вон, зимой там одну-единственную ГЭС выстроили, энергетический гигант меньше чем на мегаватт мощности – а уже с десяток хуторов преимущества социализма на собственной шкуре почувствовали, да и городок соседний начал внезапно убежавшими в Швецию жителями пополняться.

– Что-то я про убежавших не слышал, – заметил именинник. – Если и вернулась пара десятков человек…

– Для городка с населением в районе тысячи и пара десятков – это уже заметно. Но это был всего лишь один крошечный городок, а когда мы таких электростанций понастроим, да под них всякие заводики запустим… Там-то просто перезапустили сыроваренный заводишко на пять человек рабочих, но так как с энергией стало совсем хорошо, то на заводике уже почти двадцать человек трудится. А это, кроме всего прочего, для сотни окрестных крестьян стабильный рынок сбыта и источник дохода…

– Вот опять ты, Старуха, все на деньги переводишь.

– Я знаю, потому что контра и по-другому думать не умею. Но я думаю, что деньги – это не капитал, про который карла так забавно писал, а мерило благосостояния народа. В руках трудового элемента, который деньги трудом своим зарабатывает, они именно это и есть. Это вообще единица измерения этого самого благосостояния, потому что кто-то из классиков писал, я просто забыла кто именно, что деньги – всего лишь мера овеществленного труда. Произвел мужик молочка, труд свой овеществил – и на молокоприемном пункте завода овеществленный свой труд измерил…

– Старуха, ты что, лишку выпила?

– Не то, чтобы лишку… но вы правы, я лучше пойду уже…

– А торт?

– Да, торт упускать никак нельзя. Тогда вы, Лаврентий Павлович, если я рот открою не для того, чтобы этот торт откусить, мне его просто заткните.

– Ага, тортом и заткну. А пока… Ты нам лучше сыграй что-нибудь. У меня рояль, конечно, твоему не чета… но Серго на той неделе настройщика приглашал…

Посевная тридцать девятого года прошла под знаком всеобщего энтузиазма. Причем энтузиастили не только колхозники и рабочие совхозов, но и единоличники из Саамо-Финской области: им (правда, в краткосрочную аренду) предоставили почти десять тысяч тракторов. Тракторишек: какие поля, такие и трактора – но платить за аренду предстояло потом, долей от урожая, а пахать на тракторе и быстрее, и дешевле, чем лошадками. Но, по мнению Валентина Ильича, будет хорошо если эти единоличники окажутся в состоянии хотя бы область нормально прокормить…

Зато с прокормом остальной страны ни у кого сомнений уже не было. В тридцать восьмом невысокие еще лесополосы в степной зоне доказали, что урожай с ними заметно повышается. А еще удобрения мужику продемонстрировали, что земелька с ними действительно становится «добрее» – и по крайней мере в совхозах поля удобрили неплохо. Все же меньше, чем хотелось, просто удобрений больше не было – но им они прибавку урожая обещали дать заметную.

А в ожидании урожая и рабочие трудились на славу: в конце мая впервые в мебельных магазинах произошло хоть и небольшое, но затоваривание, после чего случилось «страшное», о чем народ вспоминал аж до середины июня: произошло снижение розничных цен на большинство видов мебели. А самым «страшным» было снижение цен на телевизоры: аппарат с экраном в тридцать сантиметров стал стоить не тысячу сто рублей, а всего шестьсот!

Телевидение, правда, пока существовало лишь в двух городах: Москве и Нижнем Новгороде. Но народ уже твердо знал, что скоро оно появится во всех городах страны, ведь в газетах даже постановление правительства специальное было опубликовано! Правда, мало кто вообще понимал, что такое «телевидение»…

Много чего интересного в СССР творилось, не очень понятного – но исключительно интересного! А двенадцатого июня товарищ Поскребышев и Иосифу Виссарионовичу сообщил интересную новость:

– Товарищ Кожемякин сообщил, что сегодня из Стокгольма в Москву рейсом Аэрофлота вылетела Марта Густафссон. По приглашению госпожи Фреи Аспи.

– А цель ее прилета известна?

– Да, тут все написано, – и с этими словами Александр Николаевич положил на стол Сталина тонкую папку с бумагами…

Глава 3

Небольшое совещание произошло у Веры дома, просто потому дома, что совещание было совершенно «неофициальное» и вообще существенного влияния на государственную работу рассматриваемый вопрос оказать не мог. А до Веры добраться всем участникам можно было минут за пятнадцать – что, вообще-то, было куда как быстрее, чем ее в Кремль вызывать. И вообще все было «быстрее»: собственно, само совещание отняло у участников минут пятнадцать:

– Я примерно такого и ожидала, – заметила Вера, выслушав сообщение Иосифа Виссарионовича, – и поэтому успела подумать, как нам с этим бороться. Валентин Ильич вон жаловался, что у нас средств на досрочный ввод в эксплуатацию завода в Новгороде не хватает…

– Я про Новгород вообще ничего не говорил! – возмутился тот.

– А я имею в виду то, что у нас не на что закупить станки для завода в Кургане, ведь пришлось приобретать станки для Новгорода. Так вот, станки эти у буржуев имеются, и они их с удовольствием продадут, той же Марте и продадут. Если мы наскребем денежек для такой покупки, однако с источниками зарубежных денежек у нас сейчас несколько грустно…

– Предлагаешь снова брать кредиты у буржуев? – поинтересовался Вячеслав Михайлович, – Но ведь не дадут, или дадут под такой конский процент… Сейчас политическая обстановка в Европе довольно сложная, банки рисковать не хотят.

– Я про политическую обстановку вообще не думаю, а думаю о том, что любой кредит – это плохо. То есть плохо, если мы кредит берем, а хорошо – если мы его даем.

– Чтобы кредиты выдавать, деньги нужны, а у нас лишних денег нет, – миролюбиво вставил свое веское слово Иосиф Виссарионович.

– У нас и нелишних денег нет, поэтому я предлагаю… хочу предложить кое-что другое. Ну а так как я – откровенная контра, то и предлагать буду что-то, коммунистической морали не соответствующее.

– Старуха, мы и так знаем, что ты контра, – в разговор вклинился Лаврентий Павлович, – так что давай без длинных предисловий. У нас и так много чего есть для того, чтобы дать тебе десять лет расстрелов по утрам и вечерам, хуже для тебя уже не будет.

– Ну что, вы сами просили. Итак, слушайте…

В Кремль Сталин и Молотов возвращались в одной машине, и Иосиф Виссарионович, немного подумав, спросил у попутчика:

– Вячеслав, а не кажется ли тебе, что она дело говорит?

– Не кажется. То есть говорит-то она вещи совершенно разумные, но вот в том, что госпожа Густафссон ее предложение примет, я что-то сильно сомневаюсь. И не потому, что ей это будет невыгодно, напротив, выгода для нее просто в глаза бросается. Однако у Лаврентия есть очень интересная информация, и если он прав, то станки эти мы просто физически получить не сможем. Не успеем, а ведь Марта-то – тетка исключительно умная, она просто не захочет брать на себя невыполнимые обязательства.

– Понятно, что портить себе репутацию ни один буржуй не захочет, но если предусмотреть и тщательно прописать условия форс-мажора… я думаю, что тебе стоит этим лично заняться. То есть продумать текст контракта, а Старуха, если все будет верно написано и она сама сможет в этом разобраться, шведку уговорить сумеет. Опять же, если все проделать достаточно быстро… А ведь быстро все проделать может и получится: товарищ Афанасьев подтвердил, что бельгийцы готовы эти станки отгрузить буквально в течение недели.

– Мне тогда одно непонятно: а почему они их заранее-то изготовили?

– А они их не для нас изготовили, а по австрийскому контракту. Но Австрии больше нет, а брать деньги у Гитлера бельгийцы не желают.

– Никогда не замечал у буржуев подобной щепетильности…

– Они хотят получить оплату золотом, а Германия предлагает свои бумажные марки.

– А что, у Марты золото завелось?

– Нет, но они согласны и на золотые сертификаты США, а Марта все излишки денег именно в них и хранит сейчас. Насчет того, что она очень умная баба, ты не ошибся – но и бельгийцы не дураки уж точно: они еще весной все свое золото за океан перевезли. Так что постарайся за завтра все детали контракта подготовить, причем так, чтобы завтра вечером Старуха все на шведский перевести успела. На самом-то деле от тебя нужна только часть, касающаяся форс-мажора…

– Сделаю. Но я остаюсь в убеждении, что такой подход в принципе неверен. Мы же столько сил потратили, чтобы все подобное у нас искоренить!

– Ты пропустил мимо ушей основное: это даже не попытка возврата к прошлому положению, а всего лишь попытка обойти некоторые шведские законы, причем так, что все о таком обходе будут знать, но никто там, в Швеции, возражать не будет. А относительно законов советских – ни один из них мы вроде и не нарушим.

– Кучу нарушим, просто по мелочи. Но – нарушим, и создадим прецедент: ведь и другие могут решить, что если так можно Старухе, то и другим…

– Так можно не Старухе, а НТК – это раз. Два – другие об этом вообще не узнают. Еще возражения есть?

– Пока нет, я еще не успел все продумать хорошо. Но когда продумаю…

– Когда завод в Кургане заработает, тогда мы и решим: навредила ли стране Вера Андреевна или все же помогла.

– Если он заработает, то и решать будет нечего.

– И как раз здесь ты не ошибся, – улыбнулся Сталин. – Но чтобы он заработал…

– Я же уже сказал: завтра контракт будет готов. Завтра в обед он ляжет на стол Вере Андреевне… а машинистки, шведский знающие, со среды будут в круглосуточной готовности номер один…

Вера пригласила Марту в гости на утро четверга, для чего специально договорилась о переносе традиционного заседания кафедры на вечер – то есть просто известила преподавателей, что «заседание переносится». К внезапным изменениям расписаний различных мероприятий на кафедре уже привыкли, так что это ее распоряжение вообще никого не удивило, хотя кое-кто и начал ворчать про себя: все же на вечер у людей бывают и другие планы. Но так как уже больше года в стране было введено практически «казарменное положение» в промышленности, то и в «науке» гайки были изрядно прикручены – а ворчание… Люди в любом случае особо не радуются, когда их планы внезапно нарушаются, но ведь все (почти все) понимали, что творящееся вокруг такого подхода просто требует.

Вера тоже особой радости от встречи с «подругой» не испытывала – но она-то, пожалуй, больше всех понимала, что ее работа абсолютно необходима. И потому встретила Марту с широкой улыбкой на лице. А та, внимательно Веру оглядев и покосившись на Фрею, недовольным тоном заметила:

– Я тебя, конечно, от всей души поздравляю, но мне почему-то об этом никто не сказал. А так бы я тебе какой-нибудь подарок, более случаю соответствующий, приготовила.

– Я не знала, фру Веру я уже месяца два не видела…

– Марта, с Фреей мы действительно последний раз пересекались еще в апреле, а насчет подарка… и что бы ты мне подарила? Комплект детских пеленок влагопоглощающих?

– Ты уже такая солидная дама, – улыбнулась Марта, – а все еще ведешь себя как девчонка. Но это очень хорошо, значит жизнь у тебя счастливая. А я бы тебе подарила… да, сразу и не сообразишь… красивую картину от Олафа. Но, сама понимаешь, приехала я вовсе на ради того, чтобы тебе подарок передать.

– Так давай и не будем обмениваться комплиментами, а сразу к делу перейдем. У меня, откровенно говоря, времени свободного не особенно много.

– Ну что же, перейдем к делу. Тут Фрея подготовила список вопросов, которые я хотела бы с тобой обсудить… наедине.

– Фрею выгнать?

– Я имела в виду без других советских… деятелей. А Фрея ведь этот список и готовила, она обо всем уже знает, так что…

– Ну что я могу сказать, – неторопливо, как бы раздумывая, сообщила Вера, быстро пролистав список. – Твою заинтересованность я прекрасно понимаю…

– И твою тоже, ты же получаешь половину прибыли.

– Это я так, просто думаю… так вот, к стиральным машинам я отношения вообще не имею, как и к советской таможне. Но – чтобы мы могли дальше вопрос конструктивно обсуждать – в очередной раз напомню про принципы советской экономики и торговли. В СССР, продавая любые товары населению, государство особой прибыли не получает. То есть продавая своему, советскому населению, и прибыли при такой торговле вообще нет: обычно розничные цены процента на три превышают себестоимость, да и то эти три процента тратятся на перевозку товаров в магазины и на зарплаты продавцам. А если конкретно рассматривать эти стиральные машины, то я точно знаю, что население их покупает даже немного ниже себестоимости.

– Ты меня не удивила, но я-то хочу у себя продавать их все же с прибылью, так что…

– Я еще одну небольшую деталь относительно их производства знаю: лицензию тебе не продадут ни за какие деньги. А если и продадут, то ты сама ее покупать откажешься.

– Это почему? Вы запросите слишком высокую цену?

– Нет. Вся прелесть этих машин, как я понимаю, заключается в центрифуге, ведь их никто в мире не делает. Сами активаторные машины – да их на рынке полно, особенно у американцев, а вот центрифуга… я сильно подозреваю, что завод, который их производит, обойдется дороже, чем вся Хускварна – и я имею в виду и компанию, и город целиком. На все заводы, которые эти стиралки производятся, центрифуги привозят откуда-то еще, и я понятия не имею, откуда. Но совершенно случайно знаю, что с какого-то военного завода, а Сталинскую премию за прошлый год получил парень, который придумал, как невероятные затраты на строительство этого завода хоть немного, да окупить. Потому знаю, что была членом комиссии по присуждению этих премий, в группе экспертов по химии, конечно – но народ там разный, друг с другом достижениями делится, хвастается иногда… в общем, нынешние семь заводов, выпускающих эти стиральные машины, позволят центрифужному заводу окупиться лет за пятнадцать – а ведь эти заводы уже производят больше полумиллиона машин в год.

– Печально такое слышать…

– Это да, ты уж извини, что грустную новость тебе сообщила. Хотя… знаешь что, а у меня есть идея как тебе в этом деле помочь. У тебя же контракт на эти бельгийские прессы уже подписан?

– Больше того, я бельгийцам уже заплатила полмиллиона крон аванса, и теперь прессы эти лежат в ящиках в порту Гетеборга. Но ведь остальные деньги на их оплату появятся не ранее конца года… а я вообще не понимаю, зачем тебе эти прессы, ведь ты же химик…

– Делать баллоны высокого давления. При производстве кокса получаются кое-какие очень нужные мне газы, но в сварной баллон весом в сотню килограммов их влезает килограмма два, а баллон кованный – уже пять. Поэтому сейчас две трети этих газов просто сжигается… но мне это сильно не нравится. И не нравится, что деньги у меня на прессы появятся лишь к концу года, а с учетом их доставки, наладки и обучения рабочих производство нужных мне баллонов не начнется раньше следующего лета… причем не нравится это не только мне. Но если деньги есть у тебя… думаю, я смогу кое с кем поговорить…

– Пять миллионов крон… ну, допустим, что столько денег у меня есть. Но нужно будет обсудить условия предоставления тебе кредита…

– А тебе очень важно, где будет находиться твой завод по выпуску стиральных машин?

– Не очень. Я вообще его думала в Германии ставить, ведь там импорт готовой продукции очень сильно ограничен…

– Тогда предмет для разговора появляется, причем для разговора очень взаимовыгодного. Никакого кредита, ты просто покупаешь половину уже практически готового завода по выпуску таких машин. И сделанные на заводе машины сразу становятся шведскими! Понятно, что себестоимость машин от этого не уменьшится, да и забирать их ниже себестоимости тебе никто не даст – но ведь закон о пошлинах при выводе продукции концессионных предприятий никто вроде не отменял – а там максимальная пошлина не превышает процентов двадцати. Тогда у тебя машина в Хапаланде будет стоить примерно сто десять крон… а нужно ли платить пошлину при ввозе в Швецию шведской продукции, я не знаю…

– Интересно, а как наши таможенники догадаются, что возится именно шведская продукция? – ехидно поинтересовалась Фрея.

– Да хоть по названию! Надо придумать машинкам совершенно шведское название… Три Кронор не подойдет, король обидеться может, а вот «Три звезды»… Три ханор… а еще нужно эмблему компании правильную придумать…

Вера вытащила из ящика письменного стола карандаш, пару листков бумаги. И совершенно неожиданно для себя нарисовала на бумажке десять ромбиков, образовавших и три четырехлучевых звездочки.

– Вот, примерно так: картинка запоминающаяся, броская. И простая: я мужа попрошу, он штампы для такой эмблемы за день сделает. Он все равно для завода в Новгороде как раз станки и делает сейчас…

– Эмблема действительно неплохая, а вот ваше правительство согласится мне завод продать? И какие гарантии, что его Советы у меня не отберут через пару месяцев?

– Во-первых, не завод, а всего половинку завода. Во-вторых, кое-кого уже собираются больно бить за то, что по расчетам уже осенью стиральных машин будет производиться больше, чем народ их купить в состоянии. А этот кто-то знает, что через тебя мы втрое больше машин за рубеж продать сможем. И в состоянии понять, что на самом деле мы поможем тебе таким образом больше зарубежных рынков захватить, причем без ущерба для собственного производства. А гарантии… Я думаю, что гарантией может стать пункт о том, что ты в любой момент будешь иметь право завод нам… то есть свою долю в заводе, обратно Советскому Союзу продать за те же деньги, за которые его и купила. С потерей, конечно, права на сниженные пошлины, но ты же не дура!

– Звучит все это очень интересно…

– Ты где остановилась? У Фреи?

– В отеле, рядом с Красной площадью…

– Так договоримся: завтра часиков в шесть я к тебе в гости заеду… с готовым проектом контракта. И если там тебе все понравится, то мы его сразу и подпишем.

– А от СССР кто подписывать его будет? И когда?

– Я и подпишу. Потому что я работаю в том числе и первым заместителем председателя НТК и юридически право такие контракты подписывать имею. А если кто-то там посчитает, что контракт нам не годится… ну, мне настучат по голове, однако аннулировать его не смогут, все же Советский Союз по своим обязательствам, даже по самым идиотским, всегда отвечает…

– Отлично, значит завтра в шесть? Буду ждать…

Когда гости ушли, Вера подумала, что нарисованная ею эмблема в голове почему-то ассоциировалась с корейской компанией, производившей дешевую рисовую водку: бутылку такой с яркой этикеткой друзья мужу Веры Андреевны привезли с корейской войны. Но там эмблема была совершенно другая, и какая была связь между корейским производителем водки и стиральной машиной, Вера так и не поняла…

Вячеславу Михайловичу Иосиф Виссарионович не напрасно доверил самую трудную работу по развитию отношений с иностранными государствами: в этих делах Молотов разбирался отлично. И аппарат у него тоже был подготовлен великолепно, так что в пятницу вечером Марта, прочитав подготовленный Молотовым договор, поставила под ним свою подпись и сообщила Вере, что все шесть прессов не позднее утра понедельника отправятся по железной дороге в Советский Союз. И обещание свое выполнила, так что уже в среду эшелон со станками, переставленный на «русскую колею», побежал уже по советским железным дорогам в сторону Кургана. Там эти прессы действительно были нужны «еще вчера», хотя совсем даже не для производства баллонов высокого давления. То есть баллоны там тоже намечались к выпуску, но основным направлением производственной деятельности нового завода был выпуск корпусов артиллерийских снарядов.

Необходимость в которых окончательно прояснилась уже в следующий понедельник: девятнадцатого июня Германия ввела войска на территорию Польши. Причем «в этот раз» немцам даже не пришлось устраивать провокацию в Гляйвице: какая-то польская банда напала на поезд, в котором немцы везли очень приличную сумму денег в Данциг. Деньги они украли, убив при этом двоих немецких охранников, а Гитлер на следующее утро заявил, что о перевозке этих денег знали лишь польские правительственные чиновники, и именно они бандитов на поезд и натравили. В принципе, войны иногда начинались и по менее серьезным поводам, но тут поляки еще и добавили красочных мазков для полноты картины, ответив, что «немцы сами во всем виноваты». А все, что случилось после этого, у Веры удивления практически не вызвало. Кроме одной мелочи: в течение суток пограничные войска СССР на полькой границе были приведены в полную боевую готовность, к пограничникам были подтянуты сразу четыре дивизии КГБ – и граница была перекрыта наглухо: СССР не принимал никаких беженцев из Польши. А вот тех поляков, которые по каким-то причинам в этот момент оказались на территории СССР, немедленно депортировали…

Впрочем, и в этом ничего необычного не было: поляки себя давно уже выставили врагами Советского Союза, а всяких провокаций от «перебежчиков» дожидаться никто не желал. И не только от поляков: на территории СССР и немецких граждан нашлось чуть больше двадцати тысяч. Но их даже депортировать никто не стал, немцев просто «интернировали». Жестко интернировали, больше двух десятков немцев, которые интернироваться резко не пожелали, отделались, как охарактеризовала случившееся Вера, «легким летальным испугом».

– Почему «легким»? – удивился Лаврентий Павлович, который об этом Вере и рассказал.

– Потому что сразу померли, а не помучались в концлагере. Но уж тут ничего не поделать…

Лаврентий Павлович лишь головой покачал, услышав эту сентенцию, и вернулся к обсуждению проблемы, с которой он к Вере и пришел:

– Старуха, я все понимаю, и даже перепады твоего настроения игнорирую. Но ты все же попробуй сосредоточится и ответь: что нужно сделать, чтобы быстро, буквально в течение пары недель, увеличить производство бронежилетов?

Вопрос этот поднялся потому, что если первые четырнадцать дивизий КГБ были «броней» полностью обеспечены, то еще шестнадцать таких же дивизий находились в «состоянии ожидания поступления требуемой амуниции», а пограничники ей укомплектованы были вообще по минимуму: на большинстве погранзастав бронежилеты выдавались лишь пешим патрулям. По планам полное укомплектование военнослужащих в КГБ было запланировано на конец сорокового года, но Лаврентий Павлович совершенно обоснованно считал, что указанный срок слишком уж велик.

– Ничего делать не надо, тут можно хоть наизнанку вывернуться, но бронежилетов от этого больше не станет. И у буржуев для этого ничего купить не выйдет, так что разговор этот… в пользу бедных.

– Вера Андреевна, а если хорошо подумать? Ну ты же умница, придумай что-нибудь!

– Да, я такая. Но все, что можно было придумать, я уже придумала. Вообще все! То есть я придумала все про полиэтиленовые жилеты с кевларовой подкладкой и… Если уж вас так жареный петух в эту самую клюёт, то могу предложить паллиатив: шейте жилеты из капрона, который для детских комбинезонов делается, там краситель на фабриках заменить можно за пару дней. А хромомолибденовую сталь для пластин замените на высокомарганцевистую: она, конечно, заметно похуже, но в темноте за третий сорт сойдет.

– А производство того же титанового сплава…

– Приходит Чингачгук в племя и говорит: я принес вам две новости…

Анекдот этот Берия от Веры уже несколько раз слышал, но все равно улыбнулся. А затем уточнил:

– Ну много у нас дерьма, а почему ты про него вспомнила-то?

– Потому что я предлагаю основное производство не трогать, тех, кто занимается его расширением, не дергать и им работать не мешать. Вы можете дерьма наделать именно много, и заранее все будут знать, что это – дерьмо. Зато его будет много и практически сразу, а потом, в полном соответствии с планом, мы это дерьмо заменим на нормальную экипировку. Но если что-то вдруг пойдет не по плану, то у вас будут полны склады хоть плохонькой, но защиты, а с ней будет лучше, чем вообще без ничего. Впрочем, у меня есть веские основания надеяться, что в ближайшие пару лет это дерьмо так на складах и проваляется невостребованным.

– И какие основания?

– Я так думаю, вот какие.

– Понятно… если тебе вдруг селедки там, огурцов соленых или…

– Хочу ананасов, много. Но хочу вот прям щяз, а к вечеру уже хотеть не буду.

– Зараза!

– Боюсь, что вы мне не сообщили ничего нового…

– А я и не сообщал, просто факт констатировал. Значит, говоришь, на фабриках по выпуску волокна капронового краситель поменять… А если чехлы добавить сверху? Из х/б?

– Хлопок в рану попадет – будет нагноение.

– Понял, извини за беспокойство. На самом деле извини, просто время сейчас такое, не знаю, за что и хвататься.

– Я, конечно, совсем не в свое дело лезу, но опять не удержусь от совета: не надо ни за что в панике хвататься. Занимайтесь своим делом, спокойно занимайтесь. Я вот не паникую, работаю спокойно – и всем от этого становится хорошо. Всем советским людям хорошо, а на остальных мне плевать. И вы плюйте!

– И как?

– Слюной.

– Судя по происходящему в Польше, польские войска очень скоро постараются уйти на нашу территорию и интернироваться. И вот что с такими поляками делать…

– Гитлер подтвердил наши права на территории западных Белоруссии и Украины?

– Да. А откуда ты знаешь?!

– Я догадываюсь.

– Догадливая ты наша… но раз догадываешься, то скажи: разве я могу теперь просто своими делами заниматься?

– Не просто можете, но и должны. А с поляками… пусть Вячеслав Михайлович с британцами договорится или с французами: если они согласятся этих поляков к себе забрать, то мы их к себе пустим. И сразу же вывезем. А не согласятся, то поляков мы на нашу территорию не пустить сумеем: пулеметов и пушек у нас для этого хватит.

– Ага, и ракет с этими, термобарическими зарядами…

– Тоже не лишним будет немцам показать, что у нас есть чем границу прикрыть. Еще что-то обсудить хотите?

– С тобой? Точно не хочу, ты же…

– Зараза. И контра. А вот вам я напоследок еще один совет дам, бесплатный: товарищу Хлопину сейчас нужно давать все, что он пожелает. Если он успеет за год-полтора сделать то, что обещал…

– Он-то как раз не обещал, это ты обещаешь, что он успеет.

– Успеет, я ему помогу успеть. На сегодня всё? Спокойной ночи…

Двадцать второго июля война в Польше закончилась. В полном соответствии с «тайным договором» советская Красная армия заняла территории Западной Украины и Западной Белоруссии, и все – то есть и товарищ Тихонов, и товарищ Сталин, и Лаврентий Павлович – Веру больше не беспокоили: у них теперь работы было столько, что и не продохнуть было. Вячеслав Михайлович тоже был очень сильно занят, но в основном на дипломатическом фронте – и здесь он более чем успешно поработал: триста сорок тысяч интернированных все же поляков согласился принять французский президент Лебрен. А достопочтимый Пий XII вероятно изрядно охренел, когда – после визита Молотова в Рим – двадцать первого августа в Чивитавеккье отшвартовались сразу четыре советских парохода, на которых в Италию были перевезены все (то есть все до единого) ксендзы с новых территорий СССР… И на этом, собственно, война окончательно закончилась.

Но закончилась только война Германии с Польшей…

Глава 4

Конечно, немцы полякам после ограбления поезда выкатили претензию в довольно хамской форме. Но ответ польского президента Игнация Мостицкого мало что был еще более хамским, но и (при определенном желании) мог быть интерпретирован как объявление войны – а желание у некоторых граждан (и подданных) такое было. Так что британцы и французы, явно не желающие ввязываться в войну с Германией (а умение немцев воевать очень хорошо все увидели в Испании), публично сообщили, что их договора с Польшей не распространяются на случаи, когда поляки сами войну начали – и официально вступаться за Польшу не стали.

У Гитлера тоже не было пока особых поводов начинать войну с Советским Союзом, он прекрасно понимал, что (и снова пока) он к такой войне не готов, так что полностью разбив польскую армию, он очень аккуратно передал ранее оговоренные территории в СССР. Без подлянки и тут, конечно же, не обошлось: немцы за неделю между подписанием поляками акта о капитуляции и вводом на Западную Белоруссию и Западную Украину советских войск сумели вывезти на передаваемые территории чуть больше полумиллиона польских евреев, причем в самом прямом смысле слова сирых и убогих: из имущества им оставили только ту одежду, которая на них надета была…

Однако и немецкая подлянка оказалась не очень серьезной: конечно, полмиллиона голодных ртов – это очень даже немало, но и войск СССР ввел в новые области чуть больше трехсот тысяч, причем ввел в расчете на то, что все эти войска нужно как-то кормить (хорошо кормить!), и обеспечить питание «гражданам евреям» получилось без особых проблем. С расселением – тут было все гораздо сложнее, но пока не настала холодная дождливая осень, народ можно было и по палаткам распихать. Но вот что с ними делать дальше…

Местное население (все же главным образом состоящее из белорусов и украинцев, хотя и поляков там было немало) евреев на дух не переносило, и красноармейцам пришлось еще и лагеря, где их расселили, дополнительно охранять – но ведь это было очень временным решением, а вот что делать с ними дальше, в руководстве страны полного понимания не было. Ясно, что нужно их оттуда вывозить – но куда? И, что для Иосифа Виссарионовича было главным, нужно было сообразить, как всю эту толпу заставить хотя бы себя всем необходимым обеспечивать. Хотя бы тем же продовольствием – понятно, что не сразу же, ведь пахать и сеять было уже поздно, и даже урожай собирать не требовалось – а вот в следующем году… Проблема эта была на самом деле исключительно острой: подавляющее большинство этих самых польских евреев мало что ни хрена делать не умели, так еще и не хотели: если взять только взрослое мужское население, то больше половины из них в Польше занималось розничной торговлей или были другими «работниками сферы обслуживания»: мелкими ремесленниками, клерками в разнообразных конторах. А процентов пять вообще были просто «владельцами крупных компаний»…

Впрочем, среди «перемещенных лиц» имелись и весьма востребованные специалисты: те же врачи, например – но они «давно привыкли» медицинские услуги оказывать за очень немаленькие деньги, так что даже среди врачей удалось «пристроить к делу» всего пару сотен человек. Но эти врачи хотя бы польский язык знали – а большинство из столь внезапно «доставшихся» Советскому Союзу евреев только на идише говорить умели, что тоже создавало очень много проблем. Впрочем, проблем в СССР и без этого «пополнения» хватало, но все проблемы как-то решались. И иногда «решались сильно заранее».

Неизвестно, как Вячеслав Михайлович договаривался с папой, но эти договоренности точно очень много потенциальных проблем ликвидировали в зародыше – а вот фашистам проблем добавилось. Из чуть менее двух с половиной тысяч депортированных ксендзов почти две сотни итальянцы сразу передали в Германию (очевидно, что этих немцы специально заранее увозить к себе не стали, имея в виду использовать их против СССР), но когда выяснилось, что там они гадить больше не смогут, решили их на территории генерал-губернаторства использовать «по назначению». А вот с остальными…

Польское католичество к Пию XII относилось весьма враждебно, в особенности после того, как папа оккупацию Польши Германией в целом одобрил. И поэтому самому папе такой «подарочек» оказался совершенно не нужен. Тем более не нужен, что почти все эти ксендзы исключительно по-польски разумели, так что даже пристроить их в какие-то итальянские церкви или в монастыри было невозможно. Так что по договоренности с Муссолини попиков решили срочно обучить итальянскому, а затем распределить в армию на должности «ротных капелланов» – чему сами поляки были совсем не рады. Но у Муссолини хрен забалуешь: тех, кто отказывался от столь лестного предложения, просто распихивали по тюрьмам, причем Пий их еще и сана при этом лишал, так что даже среди итальянских уголовников они становились париями: убежденные католики, они считали расстриг вообще отбросами. На это накладывалась и воспитываемая уже много лет ненависть к любым неитальянцам, так что поляков в тюрьмах за людей никто не считал. Поэтому и «отказников» – после того, как пару десятков человек «отправили на перевоспитание» – оказалось очень немного – но чтобы обучить языку пару тысяч не привыкших по-настоящему трудиться персонажей – пришлось довольно прилично потратиться…

Хотя все эти проблемы Советского Союза как бы и не касались… как бы: оставшаяся на новой территории часть польского населения высылкой ксендзов была очень недовольна. Пока это недовольство наружу вроде и не выплескивалось, но Лаврентий Павлович считал, что это – всего лишь вопрос времени. Даже при том, что высылку ксендзов провели по его настоянию.

– Я не сомневаюсь, что пользы от того, что мы не дали возникнуть на нашей территории паре сотен фашистских диверсионных организаций – а католические церкви, втайне агитирующие против Советской власти, я иначе и рассматривать не могу – гораздо больше, чем потенциальный вред от недовольства польских крестьян, – высказал он свое мнение на очередном совещании по вопросу интеграции новых территорий. – Однако мы и с этим недовольством бороться обязаны, причем всерьез бороться, пока оно не выплеснулось в виде бунтов.

– Мы здесь сегодня собрались, чтобы обсудить конкретные предложения, а не заниматься пустопорожней агитацией, – заметил Иосиф Виссарионович. – Конкретные предложения у тебя есть?

– Есть. Но сначала я предлагаю обсудить предложения моей соседки.

– Ей что, больше заняться нечем? Она же должна с ребенком сейчас сидеть и вообще из дому не высовываться!

– А она говорит, что кормление младенца успокаивает и склоняет к размышлениям на тему счастливого будущего, – улыбнулся Лаврентий Павлович. – И ее предложения особо глупыми я назвать не могу, а вот насколько они умные…

– Если ты считаешь, что мы время все же зря не потратим… излагай.

– У меня тут все записано, сейчас… – Берия достал их кармана небольшой блокнотик, – но все же прошу учесть, что она у нас в контрах числится и сама об этом знает. Значит так, пунктом первым она предлагает выселить с новых территорий всех, кто принадлежал к угнетающему классу…

– Это она сама догадалась? – с ехидством в голосе поинтересовался Валентин Ильич. – Ну кто бы мог до этого додуматься!

– Выселить всех, невзирая на личности. Всех владельцев магазинчиков всяких, землевладельцев крупных, само собой, домовладельцев – то есть владельцев доходных домов только. Шинкарей обязательно, а еще – но только после тщательной фильтрации – сотрудников полиции.

– А что за фильтрацию она предлагает? То есть зачем?

– А затем, что многие полицейские занимались борьбой с преступниками, и неплохо знают свой контингент. Поэтому имеет смысл их наоборот привлечь к работе, которую они знают и хорошо ее выполнять уже умеют.

– Ну, допустим… хотя я не уверен…

– В Москве, между прочим, отделы по борьбе с преступностью после революции были на четверть укомплектованы старыми кадрами, и эти кадры очень много успели сделать… пока их Феликс… неважно. Так что предложение принимается, Лаврентий, на тебе будет подготовка всех мероприятий по фильтрации. А что касается высылки контрреволюционных элементов…

– Старуха особо подчеркнула: всех элементов, невзирая. И заранее предупредила: по этому поводу шума тут, в Москве, поднимется очень много, но всех, кто шум поднимать будет, тоже придется…

– Это почему? – удивился Сталин. – То есть почему шум в Москве поднимется?

– Потому. Я тут справку подготовил по нескольким городам, так вот: из Львова придется выселить больше двух третей еврейского населения города, из Ровно – больше половины. В Станиславове тоже сильно больше половины…

– Да, это проблема серьезная, шума будет много…

– Тут еще вот какое замечание… я даже не знаю, стоит ли его принимать во внимание…

– Ты его сначала выскажи, а то, пока мы его не услышали, то откуда будем знать, принимать его во внимание или нет?

– Старуха сказала… в общем, она сказала, что из полутора миллионов евреев с новых территорий до середины сорок первого больше миллиона убегут в США.

– Интересно как?

– Ну, договор о свободном выезде лиц еврейской национальности никто не отменял… Почему-то она сказала, что в основном через Владивосток они выезжать будут.

– Да, Ильич уж постарался… Но ведь в США по закону запрещено принимать еврейских беженцев.

– Запрещено принимать беженцев из Германии. А из СССР – тут никаких ограничений нет. Я бы, честно говоря, на эти слова Старухи и внимания-то не обратил бы – но в наши временные органы власти на местах уже больше полумиллиона заявлений о выдаче советских паспортов подано, причем почти все они – от евреев. И получена интересная заявка от американцев на открытие пассажирской линии из Владивостока в Сан-Франциско…

– Ну, на то, что тамошнее население сильно Советскую власть одобрит, и рассчитывать было глупо. А в свете этого предупреждения… Я попробую договориться с американцами, через Молотова, на открытие такой пассажирской линии и в Ленинград. В любом случае я согласен с ней, что нам такие люди не нужны: вреда стране от них гораздо больше, чем пользы.

– Это точно, – недовольно хмыкнул Валентин Ильич. – У меня же тоже учет специалистов ведется, так за прошедший месяц только в Турцию и Румынию почти половина тамошних специалистов выехало. То есть не только в Турцию с Румынией, еще в Латвию, в другие страны… неподалеку. Не хотят они у нас оставаться, и если их не выпустить, то гадить они точно начнут уже всерьез.

– А мне вот интересно: откуда Старуха взяла, что уедет миллион, а не вообще все?

Свои соображения относительно «политики партии на новых территориях» Вера высказала Лаврентию Павловичу еще в августе, а теперь ей на любую политику было плевать. Да еще Витя ее предложение назвать дочку Евгенией как-то слишком уж всерьез воспринял и очень долго (и очень нудно) рассказывал ей, что два ребенка с одинаковым именем – это не самое мудрое решение:

– Ну ты сама-то подумай: вот годика через два позовешь ты ребенка по имени, а откликнуться-то оба!

– Ты ничего не понимаешь, зато нам не придется много имен запоминать!

– Два имени, тем более собственных детей, запомнить очень несложно…

– Вить, а я-то думала, что у мужа моего чувство юмора имеется… ну извини.

– Так это что, шутка была?

– Ну надо же, сам догадался!

– Ну… да, с твоего напоминания, но сам. Просто сейчас на работе такой завал, что мозги уже ничего не соображают.

– Бедненький… и над чем же ты сейчас голову ломаешь так, что даже самые тупые шутки до тебя не доходят?

– Да уж не знаю кому, но потребовался станок токарный…

– Это что, такое уж чудо чудесное, токарных станков никто раньше не изобретал?

– Токарный станок высокой точности, чтобы детали до соток точил…

– Мне кажется, что у часовщиков точность вообще в тысячных.

– Про часовщиков не знаю, но если ты можешь себе представить часы, у которых детальки под два метра в диаметре и высотой по восемь метров, и детальки эти точиться должны и снаружи, и изнутри…

– А, вот тебе какой проект дали! Понятно… но ты паникуешь совершенно зря: там на самом деле достаточно точности в пять сотых, а не одну.

– А ты что, знаешь, для чего мы это делаем?

– Я не знаю, это Виталий Григорьевич знает. Однако кое-что умное подсказать могу, по семейному так: можешь сразу начинать думать про детальки диаметром в три с половиной метра и длиной по десять.

– А… а зачем такие-то?

– Ну ты же в курсе того, чем ребята у академика Хлопина занимаются.

– А мне никто об этом не сказал…

– И я тебе напрасно рассказала. То есть не то, чтобы напрасно, а рановато. Ты когда задание-то получил это? А то ты обычно мне о работе рассказываешь…

– Да вчера ТЗ Ильич спустил, на предварительную проработку. Но ты не рано сказала: я теперь точно знаю, что станок одну деталь может хоть неделю обрабатывать – а это уже совсем другие требования получаются. Такой мы уже через две недели сделаем… в смысле, проект сделаем, и за полгода и сам станок выдадим. Только тогда мне от тебя консультация нужна будет: если мы поставим безвибрационный привод от мотора, то… обычно-то мы на резине мотор подвешивали, а нет ли у тебя в загашнике пластмасс, которые попрочнее резины будут и колебания высокочастотные гасить смогут достаточно эффективно? Я тебе виброхарактеристики моторов подготовлю…

– Ты мне не характеристики моторов готовь, а за пеленками в магазин сходи: я думала, что у нас еще от Женьки их много оставалось, а оказалось, что их вообще полпачки.

– А Кате сказать…

– Катя из школы вернется в три, а пеленки уже заканчиваются. Ты вообще зачем отпуск брал? За женой и дочкой ухаживать, вот и ухаживай! Ты вообще сейчас о работе думать не должен! Хотя, если ты станок только через полгода построишь, то реактор они только через год сделают… ладно, сбегаешь за пеленками – и вали на работу. Но станок вы уж там постарайтесь пораньше сделать. Его куда, в Подольск ставить будут?

– Сказали, что для Нижнего заказ, на завод Орджоникидзе.

– Тогда я заказ уточняю: два станка, второй – на Гидропресс, в Подольск. И начальству скажи, что все вопросы по финансированию работ…

– Вер, а давай ты сама скажешь? Мне просто неудобно: ведь это ты у нас в больших начальниках ходишь, а я всего лишь инженер.

– Старший инженер. Но ты прав, я позвоню Валентину Ильичу и пусть он уже уточнения по заказу вам выдает. А ты – ты ничего не слышал и сам удивишься… ну-ка, сделай мне удивленную рожу… ладно, сойдет. Ну что стоишь, беги в магазин! И калачей купи, парочку. Мне и Кате, но можешь попробовать и себе один взять.

– Почему это только попробовать?

– А я не уверена, что когда ты их принесешь, я уже два калача не захочу. У Кати отнять калач я все же постесняюсь…

– Понял, купить пеленки и пять калачей… уже убежал!

Спустя неделю вечером (после предварительного звонка, Лаврентий Павлович теперь всегда сначала спрашивал у Веры, можно ли ему «зайти в гости» с очередной кучей вопросов), к ней пришел сосед с еще одним товарищем. И на этот раз вопрос, судя по всему, был действительно важный:

– Вера Андреевна, – начал Виталий Григорьевич, – я бы хотел уточнить кое-что…

– Да, и я хотел бы уточнить, – не дал договорить Хлопину Лаврентий Павлович, – Какого рожна ты запустила сразу две программы по получению какой-то редкой земли, да еще требуешь ее разделения по изотопам?

– Постараюсь ответить как химик, но так, чтобы и вы поняли. Вот, Виталий Григорьевич сейчас делает реактор для подводных лодок…

– А причем тут новый рудник в Монголии? Я уже не говорю о том, что с Чойбалсаном ты вообще в обход совнаркома про него договорилась!

– А при том, что мне нужен гадолиний… а в совнаркоме об этом никому даже знать не следует. Объясняю на пальцах: в реакторе у Виталия Григорьевича уран поступает обогащенным до двадцати пяти процентов…

– Ну, про необходимость обогащения я уже все понял…

– Ну так вот: когда уран в реакторе свежий, то он слишком уж шустро гореть начинает, так шустро, что и перегреться может. А чтобы он не перегрелся, приходится в воду пихать всякие гадости – но, что хуже всего, процент этих гадостей требуется постоянно, по мере выгорания урана, уменьшать.

– И что? Разве это так трудно?

– Это очень непросто: человек, который следит за концентрацией тех же солей бора или кадмия, должен знать абсолютно всё про то, как реактор работает вообще и, что гораздо сложнее, знать, как он работает в каждый текущий момент. Потому что если этот человек слегка напутает, то реактор или заглохнет, или взорвется.

– Я… мне уже обо все этом рассказали.

– Продолжу: у гадолиния один изотоп… точнее, все четные, кроме сто пятьдесят второго, для медленных нейтронов практически прозрачны. А нечетные, особенно сто пятьдесят седьмой, не прозрачнее печной заслонки и нейтроны активно поглощают. Так вот… все же дайте договорить: если непосредственно в топливо добавить этот сто пятьдесят седьмой, то поначалу он все лишние нейтроны мирно поглотит и не даст реактору излишне разогнаться. Но он, поглотив эти нейтроны, превратится в изотоп уже четный, который нейтроны поглощать уже не будет. И если правильно подобрать дозу нужного изотопа в топливе, то у нас реактор будет работать стабильно без необходимости вокруг него с бубном плясать!

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что уже не будет необходимости на каждую подлодку сажать по конструктору, который этот реактор проектировал.

– Я все же, с вашего позволения, хотел бы уточнить, – прервал беседу Веры с Берией Хлопин. – Мне сказали, что вы предложили полностью химический способ разделения изотопов, но я не понимаю, как это в принципе возможно. Но если это возможно, то не следует ли нам поменять способ обогащения урана, ведь на это тратится так много энергии…

– Немного энергии на центрифугах тратится, реакторы потом потраченное стократно окупят. А способ, который предложила, он, конечно, к химии как-то относится, например тем, что я использую трехуксуснокислый ацетамидостиролэтилендиамин и мембраны тоже синтетические. Но это примерно такое же разделение, как и разделение воды на простую и тяжелую: химическая активность изотопов все же немного разная. Поэтому у меня изотопы все же не разделяются, а происходит обогащение… примерно на три сотых процента за цикл. Но это уже хорошо, на циклотронах потом разделять остатки проще получится… а зачем разделять, я уже вроде объяснила.

– И очень понятно объяснили… но как вы вычислили сечение захвата для разных изотопов?

– Это уже чистая химия… точнее, все же физическая химия. И я не вычисляла, а просто на циклотроне гадолиний разделила и проверила, что получилось.

– Вот теперь понятно, а то я уже, откровенно говоря, решил было что в своей науке мало что понимаю… Спасибо за разъяснения!

– Да не за что, приходите еще, если новые вопросы возникнут. А теперь извините, мне дочку кормить пора…

Когда Берия и Хлопин уже ехали обратно (Лаврентий Павлович решил академика до аэропорта довезти), Виталий Григорьевич задал вопрос совершенно риторический, к Лаврентию Павловичу не обращаясь:

– Вроде все понятно… но почему из всех веществ она выбрала именно гадолиний?

– А на этот вопрос вам никто и никогда не ответит. Я, например, о таком металле только позавчера и узнал, из отчета НТК по новым проектам. А она мало что давно это знала, так еще и добычу его организовала… причем на территории, которую товарищу Чойбалсану именно она подсказала, как к Монголии присоединить и потом никому не отдать. И откуда она про все это… да вообще про разную химию знает, неизвестно никому. Я даже не удивлюсь, если она и сама об этом не знает…

– Как это «сама не знает»?

– Лично я… да и не только я, думаю, что она просто гений. А откуда гении черпают свои гениальные идеи, часто и им самим непонятно. Идеи у них просто возникают… на базе, конечно же, ранее накопленных знаний, но обычные люди большую часть таких знание пропускают мимо ушей, а она, похоже, помнит всё, что при ней кто-то кому-то когда-то говорил. Лет так пятнадцать назад два человека о чем-то разговаривали в ее присутствии, в харбинской гимназии, насколько нам известно. А она об этом разговоре вспомнила в прошлом году – а этим летом советские геологи нашли у нас в Сибири сразу две кимберлитовые трубки. Хотя в том разговоре люди вроде как обсуждали привычку сибирских шаманов разной глиной морды раскрашивать… а она сделала из этого очень интересные заключения. Я же говорю: гений… хотя и зануда редкая. У вас самолет где стоит?