Старуха 3

Старуха 3

Иосиф Виссарионович молча смотрел на Веру, которая удивительно спокойным голосом рассказывала ему… ничего нового в ее словах не было. И почему-то у него возникло странное ощущение: ему на несколько секунд показалось, что перед ним сидит не молодая женщина, а умудренная жизнью пожилая учительница, объясняющая нерадивому ученику известные каждому взрослому человеку истины. Очень спокойно объясняющая – потому что этим занимающаяся уже долгие годы и давно уже понявшая, что ученики – они вовсе не идиоты от природы, а еще просто жизни не нюхали и потому могут не понимать совершенно элементарные вещи. И волноваться из-за того, что ученики что-то еще не поняли, совершенно бесполезно, а единственный способ им какие-то знания дать – это спокойно, без надрыва и без тени раздражения рассказывать это снова и снова…

И сидящая перед ним девушка именно так, спокойно и методично, разве что с легкой ноткой усталости в голосе, говорила:

– Иосиф Виссарионович, вы же уже давно не мальчик. И вы – в отличие от того же, скажем, Валериана Владимировича, прекрасно знаете, что мне всего лишь двадцать лет. А назначать на такую должность двадцатилетнюю дуру – это, извините, далеко не самая лучшая идея. К тому же я – всего лишь химик, а стоящие перед НТК задачи… да я три четверти из них даже понять не смогу, в чем они заключаются. Конечно, я – в меру своих скромных сил – готова вам помогать на любых фронтах, но все же лучшее, что я могу сделать – это сидеть в какой-нибудь химической лаборатории, производя очередной вонючий препарат…

– Спасибо, Вера Андреевна, за то, что изложили мне свою точку зрения, – Сталин даже головой немного мотнул, как бы отгоняя наваждение, – однако у нас относительно вашего назначения мнение сложилось несколько иное. Единодушное, между прочим, мнение.

– И у вас что, собрались исключительно товарищи с мозговой дисфункцией? Назначить на такую должность… да ладно, пусть они даже думают, что мне уже двадцать шесть, но все же…

– Вера Андреевна, мы очень хорошо знаем, что вы успели сделать для страны в ваши двадцать лет. И даже если думать, что вам уже двадцать шесть, все равно иначе, как поразительными, ваши достижения назвать нельзя. Сейчас в стране… а давайте просто подсчитаем вместе? Заводы, которые вы – лично вы – невероятным образом купили у капиталистов и которые под вашим руководством были выстроены в СССР, сейчас выпускают почти семьдесят процентов советских автомобилей. А даже если не считать легковые, то все равно получается гораздо больше шестидесяти процентов. Больше половины тракторов, а если принять во внимание, что в Сталинграде трактора делаются с вашими двигателями…

– Не с моими, я всего лишь попросила комсомольцев в НТК скопировать германский дизель! И они это проделали без малейшего моего участия!

– Да, но попросили-то их вы. По вашей инициативе… я знаю, вы опять скажете, что все сделали другие люди – но что им нужно делать, именно вы и придумали, так вот, по вашей инициативе были предприняты беспрецедентные меры по предотвращению в стране голода два года назад. И, даже по вашим расчетам, мы спасли от смерти минимум несколько миллионов человек. Несколько миллионов, которые теперь должны денно и нощно вас за это благодарить!

– Но я…

– Я пока не закончил. На продаже вашей продукции – то есть продукции, которую придумали лично вы – СССР получает заметно больше половины валютной выручки. И, хочу обратить особое внимание, опять-таки лично вы придумали, как сделать эту продукцию столь востребованной за границей. Вы рассказали нашим энергетикам как изготовить сверхмощные турбины для электростанций, буквально заставили товарища Рамзина разработать и изготовить необходимые для этих турбин паровые котлы, потребляющие меньше топлива, чем котлы вдвое, даже втрое менее мощных электростанций. А на днях товарищ Тевосян мне сообщил, что вы предложили ему способ выплавки черных металлов, который тоже втрое экономичнее ныне существующих способов и при этом металлургическим заводам, работающим по предложенной вами методике, и рабочих требуется в десять раз меньше!

– Это простая химия…

– Химиков в стране очень много, есть немало и совершенно выдающихся специалистов – но, кроме вас, никто до этого не додумался. Я вам больше скажу: вы как-то умудряетесь додумываться до вещей, до которых даже специалисты додуматься не в состоянии, причем в областях, вроде бы с химией никак не связанных. Мне тут Лаврентий Павлович рассказывал, что он много лет скупал по всему миру уран для вас – и никто вообще не знал, для чего это вам нужно. Потому что уран ни для кого в мире особого интереса не представлял, и лишь небольшое число физиков пытались разобраться в том, можно ли из него извлечь хоть какую-то пользу, кроме вредного, как теперь мне рассказывают, радия. А вы – вы это уже тогда прекрасно знали. И даже знали, когда наука и техника разовьется настолько, что можно хотя бы начинать говорить об этой пользе! Про пользу, которую вы извлекаете из химии, я и вспоминать не буду: один лишь деревянный порох – веский довод в пользу установки вам памятника при жизни… из литого золота. Не знаю, обращали ли вы внимание, но последние два с лишним года НТК старался делать все, о чем вы только просили: как говорил по этому поводу товарищ Берия, неизвестно, зачем это Старухе понадобилось, но в том, что она из этого извлечет пятьсот процентов прибыли для страны, сомнений ни у кого давно уже нет. И сейчас ни у кого нет сомнений, что на посту Председателя НТК вы свои достижения лишь преумножите.

– Нет, Иосиф Виссарионович, не преумножу. Потому что я не хочу становиться председателем, любым председателем, даже председателем нашего домкома.

– Какого домкома?

– Ну у нас же с Лаврентием Павловичем на двоих отдельный дом, а в доме обязательно должен быть домком. Сейчас в роли домкома Нино Теймуразовна – и меня это полностью удовлетворяет. Лаврентий Павлович меня полностью удовлетворяет в роли Председателя НТК, Вы – в качестве Генерального секретаря партии. Меня вообще все удовлетворяет… ну, в целом удовлетворяет, а если мне чего-то не хватит, то я и заведуя кафедрой в университете смогу свою проблему решить. Смогу – но тоже, наверное, не захочу. Я просто устала, очень устала работать по шестнадцать часов в сутки вот уже восемь лет подряд. Мне бы хорошо было отдохнуть, на травке просто поваляться, на морском песочке…

– То есть вы…

– Я просто сорвусь, причем очень скоро, и любую работу сейчас, связанную хотя бы с минимальной ответственностью, просто завалю. Даже не просто завалю, а завалю с треском! Меня уже через пару месяцев люди проклинать будут! И не потому, что я что-то специально им плохого сделаю, а потому, что я сделаю им плохо потому, что мне уже наплевать, плохо им от моей работы или хорошо.

– Да, довод у вас более чем веский, я все же не подумал, что девушки в двадцать лет просто устать могут… и даже в двадцать шесть… И не подумал совершенно напрасно, вам действительно давно уже пора отдохнуть. Все же вы за последние восемь лет такого натворить успели, что иные за всю жизнь и сотой части сделать не способны… Вам санаторий на море выделить или… я знаю очень неплохой дом отдыха в горах Кавказа. А если вы пожелаете куда-то в Европу выехать… Как думаете, товарищ Тихонов справится с работой председателем НТК?

– Ему бы подучиться…

– Валентин Ильич буквально на днях защитил кандидатскую диссертацию по экономике… кстати, тоже по вашей рекомендации всерьез учиться стал.

– Тогда – справится. А для меня не надо санаторий выделять, и за границей мне делать нечего. Я уж лучше в университет вернусь, студентов попинаю, умишка им вкладывая потихоньку… вы не возражаете?

– Возражаю, но лишь частично. Сейчас учебный год заканчивается, так что до первого сентября вам лучше действительно просто отдохнуть. На травке поваляться или рыбку половить. А вот к началу учебного года вы и отдохнете, и сил наберетесь, да и здоровья тоже, а то химия – да, она иногда излишне вонюча и здоровья не прибавляет. Но если вам вдруг что-то понадобится – говорите не стесняясь, мы вам что угодно предоставим. Как там у вас в НТК принято говорить: получите что захотите, но не спрашивайте откуда и как. Еще раз спасибо, что зашли и… и не дали нам совершить ошибку! И еще, Вера Андреевна, можете быть уверены: дверь в мой кабинет для вас открыта всегда, двадцать четыре часа в сутки.

Сталин встал, проводил Веру до дверей, посмотрел ей вслед – а когда за ней закрылась дверь в приемную, он подошел к двери в комнату отдыха:

– Все слышали? Теперь, Валентин Ильич, вам уже не быть ее заместителем. Но если она что-то вдруг попросит…

– Обеспечим. Только не спрашивайте откуда и как, – усмехнулся товарищ Тихонов. – Вот умеет же Старуха убеждать! Я могу быть свободен?

– Работайте, постановление в письменном виде вы получите уже через час. И этот час – да, можете отдыхать. Боюсь, этот отдых вы скоро будете вспоминать как лучший час в вашей жизни: Лаврентий Павлович принес очень интересную информацию. Из-за границы, вот, возьмите почитать пока…

Глава 1

Впервые за очень много лет у Веры получился настоящий отпуск, и оказалось, что она и понятия не имела, как этот отпуск можно использовать. Откуда-то у нее промелькнула мысль, что «хорошо бы в Египет слетать или в Таиланд», но она лишь посмеялась над очевидной глупостью такой дурацкой идеи. А вот насчет именно слетать…

На «личном самолете» Веры двигатели поменяли как раз в начале мая. Мысль Сталина передать «доводку» мотора товарищу Микулину обеспечила довольно неплохой результат: Александр Александрович и в самом деле смог довести мощность мотора до величины даже немного выше тысячи двухсот сил. Однако на Верин самолет эти моторы не поставили, а оставили «автомобильные»: парни с ГАЗа ей объяснили ситуацию буквально в двух словах и Вера (да и Владимир Михайлович) им поверили. Микулин действительно смог мощность сильно увеличить, но для этого ему пришлось мотор «загнать» в очень жесткие режимы работы и ресурс мотора едва достигал двухсот часов – а «автомобильный» работал всегда в довольно «мягких» условиях и пока что «официальный ресурс» его составлял тысячу часов, а «по факту» он мог проработать без малейших замечаний и вдвое дольше. И еще столько же – «с замечаниями», то есть вероятность того, что мотор просто откажет в воздухе, была близка к нулю…

И на этом самолете можно теперь было летать очень далеко. Не в смысле «без посадок», все же запас бензина, который помещался в баки, давал возможность летать примерно на полторы тысячи километров – но сейчас аэродромы той или иной «приличности» были выстроены в каждом городке НТК, и на каждом запасы бензина всегда были в наличии – а у Веры родилась идея провести отпуск именно в таких городках. Ей просто было очень интересно самой поглядеть, насколько теперь отличается Советский Союз (и его промышленность) от того, что она видела в «прошлой жизни». И начала свое путешествие Вера с посещения Краснозаводска.

Честно говоря, она и сама не очень поняла, почему после выхода из Кремля она направила свой автомобиль не к дому, а на Ярославское шоссе, а осознала, куда она собственно едет, лишь проезжая через Сергиев. И краем сознания отметила, что город все же не переименовали в честь никогда в нем не бывавшего ставленника Троцкого Вольфа Лубоцкого: вероятно, Лаврентий Павлович кому-то передал составленный Верой список «тайных троцкистов»…

В Краснозаводске Веру посетило ощущение, что она совершенно напрасно сюда приехала: ну, увидела еще раз своего мужа из «прошлой жизни», перекинулась несколькими словами с «настоящей Верой Андреевной». Порадовалась, что у «настоящей» ребенок родился: вероятно, ей самой «тогда» для этого не хватало как раз стабильной работы, нормального жилья и спокойной жизни, когда не нужно бояться за свое будущее и будущее своих детей. Очень порадовалась, когда ее… то есть муж Веры Андреевны с гордостью (хотя и шепотом) сообщил, что его жена получила в апреле орден за разработку нового патрона для миномета: в нем использовалась почти полностью сгораемая гильза (ну а то, что идею такой разработки «настоящей» Вере Андреевне рассказала Вера, он просто не знал). Но когда она поехала обратно в Москву, ей овладела грусть. Легкая такая грусть…

С самой первой минуты после того, как Вера осознала, что же с ней приключилось, она рассматривала возможность «встречи с собой» удивительно спокойно. И так же спокойно воспринимала вероятность «встречи с мужем» – просто потому, что ее муж погиб на полигоне, погиб после многих лет совместной жизни, именно их жизни, со всеми их печалями и радостями. А этот – он уже не воспринимался как «ее мужчина», он был «просто похож на мужа в молодости» – но все же чувство печали от осознания этого никуда не делось.

И Вера вдруг вспомнила, как ее муж – именно её – принес домой где-то добытый восьмитомник Тагора. Тогда Вере Андреевне делать было вообще совершенно нечего, она уже второй год просто сидела на пенсии, изображая домохозяйку – и с большим удовольствием читала все, до чего могла дотянуться. А вспомнила она об этом скорее всего потому, что точно такое же чувство печали ее охватило при чтении одного из романов великого бенгальца. Вера даже вспомнила, как она открыла этот том, и как она читала последнее письмо Лабаньи. И даже «увидела» страницы книги с напечатанным текстом…

И, неторопливо катясь по почти пустой дороге, Вера даже начала вслух «читать» стихотворение:

– Слышишь ли шорох летящего времени? Вечно его колесница в пути...

А когда она дошла до середины стиха, в ушах ее внезапно зазвучала незнакомая музыка. То есть точно незнакомая, очень какая-то «восточная». Но слова стихотворения очень точно ложились на эту мелодию, и Вера теперь не читала стих, а пела песню – причем «хором» со звучащим в голове мужским голосом. Это ее тоже немного удивило, ведь это было прощальное письмо девушки, и мужской голос казался неуместным – но почему-то он Вере показался очень «естественным»…

Музыка в голове закончилась задолго до окончания стихотворения, но девушка настолько сильно впечатлилась тем, что «услышала», что пропела возникшую в голове песню еще несколько раз – и почему-то это полностью развеяло ее грусть. А вместо грусти возник какой-то невероятный азарт, так что Вера даже до Москвы не доехала, свернула в Пушкино: там у НТК был небольшой завод по производству электромоторов и, как положено, при заводе имелся клуб. А в клубе в обязательном порядке стоял рояль…

То есть рояля не было, там стояло какое-то пианино – по крайней мере Вера на это надеялась. Однако ей очень повезло: в Пушкинском клубе и пианино имелось, и даже настоящий рояль, причем очень хороший. Правда об этом Вера узнала не сразу: когда она сунулась в клуб, ее на входе резко притормозила вахтерша:

– Куда? Сегодня кино нет, и нечего тут шляться!

Однако после демонстрации удостоверения «руководителя химического управления НТК» и сообщения о том, что Вере не кино нужно, а пианино, бабка смилостивилась, и даже рукой указала:

– Вон там учительница музыки наша сейчас с учеником занимается, к ней идите, пианинами она у нас распоряжается. И если она разрешит…

Когда Вера подошла к указанной двери, из нее вышла молодая девушка, провожающего мальчишку лет десяти:

– Ну вот видишь, у тебя уже все получается. Завтра снова после школы приходи, я скажу, чтобы тебя пропустили – а в конце месяца ты даже на концерте музыкальной школы выступить сможешь. Если, конечно, заниматься усердно будешь… Девушка, вы что-то хотели?

– Да, мне нужен рояль… или хотя бы пианино какое-нибудь. Мне в голову мелодия пришла, хотелось бы ее записать чтобы не забыть…

– Вы музыкант? Композитор?

– Нет, но… можно к пианино подойти? На рояле я когда-то играть училась, не сломаю инструмент.

– Пианино… у нас оно не очень хорошее. Я, конечно, стараюсь за ним следить, но строй буквально за пару дней теряется. Подождите минутку, я ученика провожу… у нас в зале есть очень неплохой рояль. Ямаха, правда, но он действительно неплохой.

В свое время Вера, как и положено «благородной девице», музыке обучалась. И обучалась неплохо, освоив не только рояль и мандолину, но и скрипку, и даже лютню: в Германии почему-то лютни в начале двадцатого века получили «вторую молодость». Но «в прошлой жизни» в СССР для нее доступно было лишь пианино, и как она радовалась, когда в новую квартиру муж притащил пианино фабрики «Заря»! То есть радовалась тому, что «хоть что-то» удалось приобрести – но после гибели мужа пианино так и пылилось в комнате…

Вероятно поэтому «первый подход» Веры к инструменту оказался провальным. То есть ей едва удалось «нащупать» мелодию, тыкая пальцами по клавишам – но вот именно сыграть ее не получалось. Но Вере и тут повезло: стоящая рядом девушка решила ей помочь:

– Вы, я гляжу, очень давно к инструменту не подходили. Давайте я вам помогу: вы мне просто напойте мелодию, а я попробую ее подобрать на рояле. Может быть вместе у нас и получится: у меня, кроме абсолютного слуха, еще и консерватория за плечами. Здесь я по распределению… мне один год учиться осталось, но… нужно на этот год денег заработать, чтобы с голоду не умереть. – Она улыбнулась и продолжила:

– Если вы стесняетесь петь, то напрасно: я от учеников уже такого наслушалась. И даже научилась угадывать, что они на самом деле спеть хотят…

– А бумага нотная у вас есть? Я бы хотела записать…

– Слава богу, с этого года начали нотные тетради печатать в достатке, так что… Давайте сначала попробуем вашу мелодию подобрать, а я потом партитуру запишу.

Сначала Вера попыталась спеть только мелодию, но ее «ля-ля-ля» музыкантше не очень «зашли». Но когда Вера запела именно песню, дело стало продвигаться гораздо быстрее. И через полтора часа Надежда Михайловна – так она представилась – сообщила:

– Я думаю, что для первой попытки достаточно. Должна сказать, что мелодия очень необычная, довольно сложная… но уверена, что песню вы придумали замечательную. Я сейчас черновую партитуру запишу, ее, конечно, потом нужно будет подработать, но основу мелодии, я думаю, мы подобрали верно. Хотя это было и непросто… Вам точно нужно в консерваторию идти учиться, у вас талант: такую музыку без таланта не придумать. А вы придумали, и еще, наверное, много придумаете – а если музыку не записывать… Вам нотной грамоте точно научиться надо, чтобы ваша музыка не растворялась в воздухе бесследно. Да и стихи…

– Нотную грамоту я знаю, просто, как вы верно заметили, очень давно к инструментам не подходила. А стихи… Это не мои стихи, это написал Рабиндранат Тагор. Знаменитый писатель и поэт. А музыка… я просто со скуки в дороге начала вслух это стихотворение читать… под настроение оно мне очень попало, а музыка как-то сама в голове возникла.

– Тагор? Я даже не слышала о таком, а он, похоже, действительно поэт не из последних.

– Он бенгалец из Индии, и он поэт во всем мире известный. И даже получил Нобелевскую премию по литературе. Первым из неевропейцев получил.

– Даже по этому стихотворению видно, что получил заслуженно. Вы не знаете, где его стихи почитать можно?

– Боюсь, что не подскажу…

– Ладно, осенью в консерваторию вернусь, там поспрашиваю. Наверняка кто-то знает. А у вас и музыка получилась… с индийскими мотивами, наверное.

– По-хорошему ее вообще на ситаре играть нужно, но где тут взять ситар…

– В консерватории их точно нет. А было бы интересно послушать, как эта музыка будет звучать в оригинале… то есть так, как вы ее задумали.

– Мне тоже… а я знаю, где взять ситар!

– Я слышала, что в НТК что угодно достать могут. Может, я поговорю с руководством нашего завода? Хотя все равно никто на ситаре играть у нас не умеет…

– Решим вопрос. В конце концов сама научусь, – рассмеялась Вера. А вы мне поможете.

– Я в консерватории изучала только арфу и рояль, еще на скрипке…

– Вы, по крайней мере, со многими студентами тамошними знакомы, подберете мне желающих и ситар освоить.

– Но я-то из Пушкино никуда не выезжаю, и до осени вообще в Москве не появлюсь.

– Приезжайте в гости, я вам сейчас адрес запишу…

– Вы уж извините, но навряд ли я приехать смогу. Просто… зайцем ехать мне совесть не позволит, а чтобы денег на учебу накопить… у меня зарплата-то всего восемьдесят пять рублей.

– Так, это вы мне очень вовремя сказали. Ладно, спасибо за партитуру, я, пожалуй, поеду.

– Куда же вы на ночь-то глядя? На электричку вы уже опоздали… Оставайтесь у меня: мне тут, прямо в клубе, комнату предоставили. Она, конечно, небольшая, но переночевать… у меня и чаю попьете, пряники есть поужинать…

– Спасибо, я на машине. И мне действительно пора ехать. А вы… ладно, что-нибудь придумаем. Кстати, как ваша фамилия?

На следующий день Надежда Михайловна чрезвычайно удивилась свалившемуся на нее счастью: ее вызвал лично директор завода и сообщил, что завод решил ей зарплату поднять до двухсот пятидесяти рублей, а в ее комнатенку в клубе вообще поставить новенький холодильник. И вручил ей проездной билет на электричку до Москвы на четыре месяца. Внимательно ее оглядел:

– Вы, Надежда Михайловна, скоро, видать, знаменитостью станете: сама Старуха приказала вас всем обеспечить. Чему я, откровенно говоря, очень рад, ведь вы детишек наших музыке учите, культуру им прививаете… а без культуры сами знаете что получается. Я только вот что спросить хотел: мне сказали, что если вы захотите… эту, как ее… арфу в клуб… мне сказали, где ее взять можно, только ее хорошо если к июлю привезут…

– Нет, спасибо, арфу мне сюда не надо везти.

– Ну и слава богу! То есть… вам зарплату с апреля пересчитают по новой ставке, в эту получку уже все получите. А если вы Старуху снова встретите, то попросите у нее нам в клуб хотя бы мандолин еще парочку…

– Какую старуху?

– Какую? А… неважно, забудьте. Это я о своем… глупость сказал…

На следующий день Вера зашла в Управление НТК, где в знакомом кабинете уже сидел Валентин Ильич:

– Добрый день, я слышала, что могу просить что захочу.

– Добрый, я тебя внимательно слушаю.

– Я многого просить не буду, мне нужен только рояль кабинетный и ситар.

– Что такое рояль, я в курсе. А вот вторая штука…

– Вот, я название специально записала. Это такой инструмент индийский, вроде большой такой мандолины. Мне он очень нужен для плодотворного отдыха, только не сразу: я сейчас немного попутешествую, а вот к началу сентября было бы неплохо все это заполучить.

– Получишь. И ты извини, у меня вопрос один… странный. Ты в разговоре с Иосифом Виссарионовичем несколько раз сказала, что тебе…

– Забудь. Это у нас с ним такая шутка дурацкая: кто-то ему рассказал, что я выглядела совсем девчонкой…

– Да, я помню, ты тогда тоже говорила, что тебе тринадцать, причем так уверенно говорила, что я едва не поверил.

– А он поверил. Но, думаю, другим не стоит ему напоминать, что он повелся на дешевый розыгрыш…

– Это точно. А кроме рояля и этого… ситара что еще тебе нужно?

– Пока больше ничего. Хотя… в Пушкино в клубе девочка одна учительницей подрабатывает… студентка консерватории, но ей денег на еду буквально не хватает. А у нас в стране… я думаю, учителям музыки стоит зарплату раза в три поднять, да и бытовые условия стоит улучшить. Холодильники там, машины стиральные – ну, как нашим всем инженерам. Миллионы на это не потребуются, а даже если и миллионы: Советскому Союзу люди нужны культурные, а музыка – она эту культуру особенно в массы продвигает. Так что если еще и общежитие для консерватории нормальное НТК построит… у нас институтов технических много, а консерваторий явно мало. Займешься?

– Ну куда же я денусь то? А в Пушкино там кто конкретно?

– Новикова Надежда Михайловна. Запомнишь или записать?

– Уже записал. А ты куда путешествовать-то собралась? Я на случай, вдруг ты срочно для чего-то понадобишься…

– Товарищ Сталин приказал мне отдыхать, так что не понадоблюсь. Но я по местам боевой славы НТК прокатиться решила, так что будешь в курсе моего местонахождения…

Первое место, где решила «отдохнуть» Вера, находилось поблизости от Лесогорска. То есть от Лесогорска туда и лететь-то нужно было меньше трех часов, а красота тамошней природы должна была «усладить душу» уставшей девушки. Тем более природа там была исключительно разнообразна: там тебе и горы, и тут же рядом степь практически бескрайняя… И неплохой аэродром, а совсем рядом с ним – железная дорога, через два десятка километров подходящая к Транссибу. Дорога не магистральная, с руководящим уклоном в двадцать тысячных – но по ней и возили-то лишь уголь на Петровский завод: огромное месторождение, найденное там поблизости геологической экспедицией МГУ гарантировало обеспечение металлургического завода топливом в любых необходимых количествах. Правда, уголь там нашелся не коксующийся, но руководившему модернизацией Петровского металлургического завода товарищу Тевосяну такой уголь показался даже лучше коксующегося: хотя большую часть газа, получаемого из газового угля, забирал поставленный непосредственно рядом с угольным карьером химический завод, заводу металлургическому вполне хватало и того, что обеспечивали газовые установки, работающие на выходящем с химзавода полукоксе.

Потому что в Петровске заработали сразу две печи прямого восстановления железа, а возведенным там же электропечам энергию поставляла огромная (по нынешним временам) электростанция, построенная рядом с угольным карьером. И по меркам всего этого огромного комплекса металлургический завод потреблял электричества вообще крохи…

Но Вере металлургический завод был не особо и интересен, ее больше химический привлекал. Там было налажено производство акрилонитрила – пока относительно небольшое, но одновременно там же был выстроен (уже выстроен) огромных цех, в котором этот акрилонитрил должен был превращаться во что-то полезное. Над процессом превращения работало человек пятьдесят, из которых три десятка было химиков (большей частью – выпускников университета) и два десятка инженеров. И примерно сотня рабочих, причем довольно высокой квалификации. В свое время Лаврентий Павлович, рассматривая Верину заявку на персонал этого химкомбината, недовольно поинтересовался:

– Ты решила, что квалифицированные рабочие в недрах НТК целыми выводками рождаются?

– Убеждена, что нет. Но еще больше убеждена, что если какой-то рукожоп на металлургическом, скажем, заводе в состоянии угробить лишь себя и, если у него руки особо кривые попадутся, то вместе со всей бригадой, то такой же рукожоп на химическом заводе сможет легко и непринужденно угробить весь город, в котором химзавод выстроен будет.

– А там…

– А там завод будет просто огромный… не сразу, но обязательно будет. И там каждый высококвалифицированный рабочий будет наносить стране такую огромную пользу…

– В рублях и копейках оценить сможешь?

– Нет. То есть могла бы, но не хочу. Я в другом оценю: один рабочий с этого завода даст стране – поначалу даст – материалов столько, что они заменят тонну, а то и две, алюминиевых спецсплавов для авиации.

– Поначалу, говоришь? А потом?

– А потом – это зависит от того, что там инженеры придумают. И тамошние, и из «Химавтоматики» – им уже примерно рассказала, что придумывать надо. Ребята стараются, года через два, глядишь, что-то приличное и придумают…

– Вот любишь ты темнить!

– Я не темню, я еще сама не знаю, что у них получится. И как скоро – но все же надеюсь на лучшее.

– Ну, судя по тому, что я теперь хожу в пиджаке из твоих ниток сплетенном… Но ты мне за результат ответишь!

– Обязательно. Как и всегда…

Сейчас Вера увиденному очень порадовалась. А еще больше порадовалось услышанному:

– Старуха, ты была права: мы получили уже волокно толщиной в десять микрон, и все параметры получились почти такие же, как ты и говорила. А после обработки у нас получилось вообще что-то очень интересное. Вот, правда, по цене…

– Насчет цены, – ответила девушка встретившим ее химикам – можете вообще не беспокоиться, тут у вас инженеры работают, и сделать цену приемлемой – это уже их задача.

– Ну, они, конечно, стараются… но все же их маловато…

– Они не одни стараются, в «Химавтоматике» два отдела им помогают. Так что… а сколько вы сейчас можете готовой продукции сделать? В сутки, например…

– Полтора килограмма, больше никак не получается. У нас пока установка только с одним блоком фильер, вторую хорошо если осенью изготовят…

– Полтора килограмма? Пока этого будет достаточно.

– Достаточно для чего? Мы прикидывали…

– Вы не туда прикидывали. А теперь, с учетом ваших производственных мощностей, прикидывайте в другом направлении… то есть я хотела спросить: вы модуль упругости-то проверили?

– Ну да, тебе журнал показать?

– Давайте. Так… это мне нравится. Тут модуль упругости в полтора раза выше, чем у резонансной ели…

– И что?

– И то. Если из этого сделать скрипку… да, вот сделайте-ка мне скрипку.

– Старуха, мы вообще-то химики, а не скрипичных дел мастера.

– И что? То есть задача у вас очень простая, лютье для ее решения не понадобится. Вы просто берете скрипку – любую, можете хоть Страдивари взять или Гварнери… или двадцатирублевую, из дров струганную пьяным подмастерьем в подвале: тут только размеры и пропорции важны, а они у всех примерно одинаковые. Скрипку ломаете… то есть разбираете, все детальки измеряете и делаете точно такие же, но из наших материалов. Затем их склеиваете вместе… насчет клея вы сами, как химики, подумаете и придумаете. И всё, тут и работы-то…

– Вер, мы наши образцы в пятисоттонном прессе…

– На заводе рабочих высших категорий пруд пруди, они вам все формы нужные изготовят. Мне скрипка нужна до конца лета…

– Ты, кажись, вообще спятила…

– Когда кажется, то креститься нужно. Ну подумай сам своей несмышленой головенкой: когда проклятые буржуины прознают, что тут огромный завод строится? Но если мы буржуинам намекнем, что завод-то тут по производству дешевых скрипок из пластмассы на радость советским мужикам…

– Ты это серьезно?

– Ну так к балалаечной фабрике буржуи интерес полностью потеряли, как сообщают нам компетентные органы.

– А балалаечная – она по несколько тысяч балалаек в месяц выпускает, а мы…

– Будете выпускать по сотне скрипок. Надо через отдел кадров НТК и скрипичных мастеров набрать на работу, может, они тоже что-то умное скажут.

– Вер, балалайка в магазине восемнадцать рублей стоит, а такая скрипка хорошо если в тысячу уложится!

– В убыток мы их продавать не станем, а буржуи поймут, почему тут так рабочих много… то есть поймут, что и им продукции едва на зарплату хватает. А так как скрипки получатся не хуже, чем у Страдиварей с Гварнерями… у итальянцев-то настолько резонансных материалов не было!

– Это ты… и как ты только в эту сторону подумать смогла? Я смотрю, – сообщил один из химиков, оторвавшись от справочника, – тут резонанс куда как лучше, чем даже у гренадила, и если попробовать из нашего пластика кларнеты делать…

– Делайте, что хотите делайте. Разных музыкальных инструментов чем больше, тем лучше. В любом случае они стране пригодятся… хотя бы детей учить в музыкальных школах: такую скрипку или кларнет никакой ребенок поломать не сможет!

– Так уж и никакой? – ухмыльнулся кто-то из Вериных собеседников, очевидно, сам уже детьми обзавестись успевший.

– Ну, большинство детей сломать не смогут, все одно – экономия на музыкальных школах. Стране нужны неломучие инструменты!

Вечером, за ужином со старыми приятелями – однокурсником по университету и директором нового комбината Славой Бачуриным (которого Вера лично «сослала» подальше от столицы, чтобы не было проблем по поводу его дворянского происхождения) и его женой Светланой (тоже выпускницей химфака, только двумя годами позднее), Вера, страшно зевая (все же здесь вечер наступал на четыре часа раньше, чем в Москве) поделилась своим видением будущего завода. Поделилась после того, как Света, которая была на заводе главным (и единственным пока) технологом, не высказала некоторые свои опасения:

– Вер, а зачем тебе такая скрипка?

– Как зачем? Я на ней играть буду. Что вылупилась? Я умею… нет, я серьезно умею, хотя и не особо хорошо. С концертами, конечно, ездить по миру не буду, а вот для души…

– Знаешь, мы, конечно, скрипку для тебя сделаем. Но вот как списывать затраты на изготовление всех нужных форм…

– Официально, по договору. Слав, ты напиши, пока я спать буду, договор с… ну, хоть с моей кафедрой на внедрение в производство скрипок из черного текстолита. Скрипок, альтов, виолончелей… контрабасы пока не надо, мы тут еще подумаем… Ведь на самом деле стране нужны и скрипки с альтами и виолончелями, и кларнеты, и… что еще там парни напридумывают? Все это очень нужно, и совсем не для прикрытия профиля завода. То есть не совсем для прикрытия. А по профилю… Я думаю, что к осени, когда я с этой скрипкой в Москве очередной фурор произведу, сюда к вам приедут два очень нужных стране товарища. По фамилиям Мясищев и Сухой – и вот они для завода станут главными заказчиками. Правда, только на год-два главными, потом заказчиков столько подтянется… Но, если мне память не изменяет, на эти два года на расширение завода уже выделено миллионов пятьдесят, так что скучать вам точно не придется. А по химии – вы, ребята, просто не представляете, сколько вам еще нового придумать нужно будет! Но я точно знаю: вы справитесь. Потому что стране очень нужно, чтобы вы справились… и чтобы ваши скрипки с виолончелями были в каждом приличном доме. Это как минимум…

Глава 2

На следующее утро Вера улетела в Иркутск, а проводивший ее на местном аэродроме Слава как бы мимоходом заметил:

– То-то я все понять не мог, с чего это Старуха так за дворян в университете билась… Не проста она, ох, не проста!

– А теперь вдруг понял? – усмехнулась Света. – И что в ней такого непростого? Химик она, конечно, гениальный, но…

– Ты же вчера на встрече была? Она сказала «лютье» – а слово «лютьер» английское, просто так, как она произнесла, говорили или дворяне столичные, или те, кто в Европе, во Франции, Бельгии или даже в Германии долго жил. На французский манер английское слово – это, кроме как среди русских дворян, нигде не говорится. А еще дрова упомянула: в столице… то есть в Петербурге в околомузыкальных кругах тех, кто балалайки делал или гитары польские, иначе как дровосеками и не называли. То есть у нее образование музыкальное неплохое, да и вообще… только об этом рассказывать никому уж точно не надо.

– Да уж, если с ней что-то случится, мы даже здесь долго не проживем… А скрипки мы ей сделаем, у меня знакомый был в московской консерватории, у него дядя родной как раз скрипичных дел мастер. Когда у нас самолет ближайший на Москву? Я знаю, как его уговорить к нам перебраться. Или его, или кого-то из его мастеров старых…

В Иркутске Вера именно отдыхала: побродила по окрестностям (с гидрологами, которые эти окрестности изучали на предмет строительства ГЭС), с ними же на большой парусной лодке по озеру прокатилась, половила рыбу… Правда, с уловом у нее как-то не сложилось, но поесть свежей ухи у нее вышло не один даже раз: не все же были такими же криворукими рыбаками, как Вера. Еще Вера дважды за неделю посетила местный драмтеатр, но на вопросы сопровождающих ее товарищей о том, как ей понравились постановки, она ничего не отвечала. А «сопровождали» ее довольно плотно: кроме работников НТК, к которым девушка обратилась за помощью в организации экскурсий, ее почти везде сопровождали и товарищи из КГБ. Впрочем, Веру такое сопровождение не раздражало, ведь она сама в свое время настаивала на обеспечении охраной всех «ответственных товарищей» – а в том, что она и сама стала такой «ответственной», у нее сомнений не было ни малейших. Да и привыкла она к присутствию охраны «где надо и где не надо» еще в «прошлой жизни»…

К тому же охраняли ее очень профессионально. Когда вечером, уже в сумерках, Вера возвращалась из театра в гостиницу Комитета, она заметила, как два парня, вроде бы мирно сидевших на скамейке, поднялись и довольно быстро пошли за ней. Что-то ей это напомнило, что-то из года так сорок седьмого – и девушка постаралась незаметно вытащить свой «Браунинг» из подмышечной кобуры. А, услышав щелчок взводимого курка, она его выхватила – но даже повернуться не успела: раздались два глухих выстрела, а затем раздался громкий голос:

– Вера Андреевна, все в порядке, не беспокойтесь… только подождите минутку, мы вас все же проводим, как только подкрепление подойдет.

На мостовой лежали две тушки, причем одна ворочалась, а другая валялась неподвижно, и стоящий рядом парень с наганом в руке пейзаж прокомментировал:

– Вы уж извините, этот гад пистолет достал уже, пришлось его на месте работать. А второго я стреножил, сейчас подмога подойдет – я же не могу его так оставить.

– А вы один работали? – удивилась Вера.

– Почему один? Васька как раз за подмогой побежал, но тут недалеко, вон он… сейчас подойдут и мы вас до гостиницы и проводим. А вы, гляжу, и сами работать приготовились, храбрая вы девушка. Но все же не стоит вам руки-то марать, наша это работа…

– И много тут у вас… таких?

– Не то, чтобы много, но попадаются. Однако скоро попадаться перестанут: Комитет местную милицию изрядно почистил, и с этими уже быстро окончательно разберутся. Еще комсомольские дружины организовали, по почину какой-то старухи… только я не знаю, кто это, ее даже по имени не называют нигде. Но старуха, видать, тоже боевая! Все, можно идти, ребята сами уже все сделают.

– Спасибо за работу. А я могу вас и… Василия пригласить со мной поужинать? Должна же я вас отблагодарить.

– Не положено, да и нам теперь рапорты писать, за стрельбу в городе отчитываться… Извините, просто некогда.

– Понятно. Тогда мы сначала не в гостиницу пойдем, а в горком.

– Так нету там никого… а если вы жаловаться на нас, то все равно жалоба начальнику горотдела КГБ пойдет.

– Жаловаться? На то, что вы меня спасли? Вам самим-то не смешно? Но вы правы, в горком мы не пойдем, а пойдем в горотдел КГБ. Будем вам премии оформлять…

Начальник горотдела, который – несмотря на довольно позднее время – все еще сидел на работе, на предложение Веры ответил с легким сомнением в голосе:

– Сейчас во всем городе работает только столовая в гостинице НТК, она вообще круглосуточная. Но в ней только постояльцев обслуживают…

– Но я-то как раз постоялец. Или постоялка? Неважно, меня они обслужить вроде должны. А если я с гостями приду…

– Все равно не положено: вам они все сготовят и подадут, а нам…

– А я очень голодная, закажу всего сразу по пять порций. А потом выясню, что не такая я уж и голодная – но не пропадать же еде?

– Ну… разве что перекусить немного… за ваше здоровье. А ладно, пошли!

В столовой (на самом деле все же в небольшом ресторане, там посетителей официанты обслуживали, и спиртное подавали, разве что оркестр не играл) поначалу кто-то, очевидно изображающий метрдотеля, повторил традиционную фразу «не положено». Но Вера, специально предварительно поднявшаяся к себе в номер «носик припудрить», достала бланк управления НТК и на нем написала «приказ»: «Всем предприятиям питания НТК обслуживать сотрудников КГБ наравне с сотрудниками НТК в любое время». И поставила подпись: «Первый заместитель Председателя НТК Синицкая В.А.», а затем, показав слегка ошалевшему «мэтру» свое удостоверение, распорядилась с приказом завтра же ознакомить директора «столовой» под роспись, после чего приказ с подписью директора передать начальнику горотдела КГБ.

– Это было, Вера Андреевна, несколько… неожиданно, – прокомментировал случившееся главчекист. – Мне вообще-то сказали, что вы не самый рядовой сотрудник НТК, но чтобы так…

– Да я сама всего неделю как об этом назначении узнала. Так что давайте все быстро об этом забудем, тем более что уже завтра я Иркутск покидаю. А раз уж мы ждем, пока приготовят ужин, можем поговорить о ваших проблемах: свои-то я и так знаю, а ваши…

– Да какие у нас проблемы? Поначалу да, были: тут милиция с бандитами спелась, а одна банда вообще из одних милиционеров состояла. А чего вы хотели, если начальник облотдела милиции сам известным бандитом был? Его сюда из Свердловска перевели три года назад, там он сильно наследить успел – вот его и спрятали… хорошо, что товарищ Берия эту мразь теперь всерьез так чистить начал. А народ у нас… да и в милиции теперь народ свой, советский. Опять же дружины комсомольские… с авиазавода самая крепкая и боевая дружина в городе. Хотя и на электромеханическом… да вы, наверное, и сами знаете: заводы-то все в НТК входят. Сейчас много комсомольцев в школу милиции учиться пошли, там больше половины бурятов, так что через год в городе будет полный порядок. Бурятские комсомольцы – они ребята правильные. В Верхнеудинске порядок уже навели, но там им очень помогает военное училище, в котором монгольских товарищей обучают…

– Хорошо что напомнили, я про авиазавод как-то забыла. Нет, я еще на денек задержусь, нужно и авиазавод посетить.

– Я вам тогда машину выделю, вы во сколько туда собираетесь? Трамвай туда только в следующем году пустить обещают, а на извозчиках туда с Глазково час ехать, не меньше, да и на ту сторону добираться… Только с одиннадцати и до двух мост разведен будет…

На авиазаводе Вера – довольно неожиданно для себя – встретила Павла Сухого. И посоветовала ему посетить химзавод «возле Петровского завода»:

– Честно говоря, я хотела вас туда заманить уже осенью, но можно и сейчас на завод наведаться, раз уж вы тут рядом. Вы бы ознакомились там с новым материалом, он под названием «черный текстолит» проходит. Вам будет очень интересно…

– Текстолит? Вы имеете в виду, для радиоаппаратуры?

– Нет. Насчет силовых элементов я пока не скажу, там технологию изготовления деталей только отрабатывают – но к осени уже отработают. А пока… если в глубины химии не лезть – а вам оно точно не надо – то материал минимум вдвое прочнее алюминия при том же весе, и это я спецсплавы имею в виду. Так что уложить ваш истребитель не в две с лишним тонны, а где-то в полторы будет не особо и сложно. Я не про технологию изготовления говорю, а про проектирование – но технология вас уже касаться не будет.

– Тут вы, Вера Андреевна, заблуждаетесь, конструктор должен знать, как его машину изготавливать будут. Я, собственно, сюда и приехал технологию сборки машины налаживать…

– Да я и не спорю. Но с новыми материалами отдельные детали будут изготавливать совсем другие люди. Технологи именно химической промышленности, а насчет сборки из них готового самолета – эта работенка за вами и останется. А пока вы просто посмотрите, на что вообще материал годен…

Следующая «остановка» у Веры случилась в поселке со смешным названием Биро-Биджан. Сам поселок для нее не представлял ни малейшего интереса, а вот выстроенный примерно в тридцати километрах к югу от него химзавод девушку интересовал очень сильно. Потому что именно там работала «самая странная электростанция в стране» – правда, придуманная вообще-то инженерами с завода Лены Нарышкиной. На этой электростанции рядами стояли «странные котлы», в которые засыпалось сразу тонн по двадцать угля – паршивого, бурого, добываемого в выстроенном поблизости карьере, и в топках этих котлов уголь даже не горел, а скорее просто тлел, причем за тем, чтобы он гореть не начал, рабочие особенно внимательно следили.

Уголек тлел, горячий (уже все же раскаленный) воздух поднимался в верхние слои угля, «выпаривая» из него сначала воду, а затем и все летучие вещества. Затем получившаяся газовая смесь прогонялась через газоразделительную установку и все из угля выпарившееся, отправлялось на химзавод для переработки. А через слой тлеющего угля проходили трубы, в которых довольно неторопливо кипела вода, превращаясь в пар – и этот пар отправлялся на турбины электростанции. То есть все же не сразу отправлялся: уголь тепла выделял все же гораздо больше, чем требовалось и для «полукоксования» верхнего слоя и даже больше, чем нужно было для кипячения воды – поэтому нижняя, самая «горячая» его часть из топки постоянно выгребалась и отправлялась в другую топку, где уголек догорал уже гораздо веселее и попутно полученный в первом котле пар прилично так перегревал. И вот этот уже перегретый пар шел как раз на турбины. Турбины «среднего давления», на двадцать всего атмосфер – поэтому с такими котлами на киловатт-час угля тратилось больше трех килограммов (то есть в два с половиной раза больше, чем на «обычных» электростанциях. Зато котлы обеспечивали ценным сырьем довольно немаленький химзавод, а потребляемое этим заводом электричество вообще шло в качестве «отхода производства» – но так как котлов было довольно много, то и электричества завод получал более чем достаточно. Его даже в Биро-Биджан отправляли по выстроенной ЛЭП.

Но в поселок электричества все же отправляли очень немного: это электричество тратилось большей частью на самом заводе, а конкретно – на установках получения соляной кислоты из соли. Которую завод потреблял буквально в невероятных количествах – как и получающуюся в процессе производства кислоты щелочь. Поэтому и соли заводу нужно было очень много – но так как «своей» соли на Дальнем Востоке пока не было, ее приходилось возить издалека. То есть вообще с Камы, через всю страну – однако и в этом был глубокий смысл: соль, остающаяся от калийных промыслов, меньше загаживала окрестности Соликамска и Березников и не портила чистую воду великой реки. А для перевозки соли были даже специальные вагоны изготовлены, из нержавейки. То есть кузова вагонов были из нержавейки: хрома-то в СССР вдруг стало просто завались…

А возить соль нужно было из-за того, что уголек, хотя и довольно паршивый сам по себе, являлся кладезем разнообразных и очень полезных ископаемых, которые предполагалось добывать из золы, остающейся после его сжигания. Конечно, сорок пять килограммов чистого железа на тонну золы – это даже упоминать смешно. А вот двести пятьдесят граммов иттрия – это уже внимания заслуживает. Еще внимания заслуживает кобальт, цирконий, рубидий… очень много чего, что по-отдельности в составе золы составляет вроде бы и крохи, а если все вместе из нее выковыривать, то оказывается, что добыча этого полезного получается и не очень-то и дорогой.

Технология извлечения из золы всего полезного – разработанная как раз Голицыным под руководством профессора Каблукова – была, в общем-то, проста. Сначала золу промывали в воде – и из нее вымывались «обычные» хлористые соли (в основном, конечно, хлористый натрий, кальций и магний) – и зола «легчала» сразу процентов за десять. Затем оставшуюся золу (именно золу, не шлак, не зря же в топках специально держали температуру не выше девятисот градусов) промывали в соляной кислоте – и много других «балластных» минералов, главным образом карбонатов, превращалась в растворимые соли, которые снова промывали водой. Зря эти соли не тратили, их обратно в электролизеры пускали для получения кислоты (предварительно растворы выпаривая в вакуумных установках) – и сухой остаток получался уже более чем вдвое легче, чем исходная зола. И затем все это кипятили в щелочи – и химзавод отправлял «на большую землю» очень много силикатного клея (точнее, «жидкого стекла», активно использующегося на стройках разных гидросооружений). А вот то, что оставалось, содержало всего полезного уже раз в двадцать больше, чем в «исходном материале». Того же вольфрама в такой «руде» получалось побольше, чем в не самых богатых именно вольфрамовых рудах, и даже скандия оставалось раз в пять больше, чем в урановой руде с Желтой речки…

Конечно, такую технологию не могла бы себе позволить ни одна капиталистическая компания: начальные затраты выглядели неоправданно большими, а конечная продукция оказывалась слишком уж дорогой. Зато у СССР были гарантии того, что производство электрических лампочек не останется без вольфрама, твердосплавных инструментов – не останется без кобальта, а урановая промышленность – без иттриевых огнеупоров…

А из получаемых «попутно» железа и меди тут же, в мастерских химкомбината, делались артиллерийские снаряды – поскольку основное производство занималось изготовлением гексагена, тола, азида свинца и прочих «гремучих» веществ. Однако Вера сочла, что главным достижением района было не наличие такого «экзотического» завода, а наличие ВЧ-связи с Москвой: кабели успели протянуть вдоль Сибирской дороги аж до Владивостока. Так что Вера легко дозвонилась в Москву, чтобы попросить о небольшой мелочи:

– Иосиф Виссарионович? Хорошо, что я вас застала, а то я Лаврентию Павловичу пыталась позвонить, но его нет ни дома, ни на работе. А вы сказали, что я могу к вам заходить в любое время, вот я и решила зайти… дистанционно. У вас есть пять минут?

– Есть, говори. А Лаврентий Павлович как раз у меня, ему передать трубку? Нет, я ему лучше отводную дам, если разговор будет не секретный… от меня.

– Нет, конечно. Я тут хорошо отдохнула, сил набралась… сейчас я как раз в Биро-Биджане, и мне тут очень понравилось. Только у меня есть просьба небольшая: я тут силушек набралась и захотелось мне немного позверствовать. Можно я пристрелю несколько человек? Немного, от силы сотен пять. Здесь пять сотен, а потом вернусь в Москву и еще сотню-другую пристрелю…

– Давай подробности!

– Если кратко, то весь КомЗЕТ нужно быстренько расстрелять, то есть всех функционеров среднего звена, руководство просто не в курсе, чем они занимаются. А занятие они себе нашли интересное: в стране деньги девать буквально некуда, но они придумали куда. Насколько я слышала, каждому еврейскому переселенцу дается около тысячи рублей на обзаведение, это включая грудных младенцев и убеленных сединами…

– Конкретней.

– Официально сюда переехало чуть больше двадцати тысяч евреев, осталось около десяти – но подъемные ни один не вернул. А местные товарищи по моей просьбе проверили: из зарегистрированных тут десяти тысяч больше трех тысяч фактически на территории района отсутствуют, причем больше тысячи и не присутствовали никогда. Но это только начало: земледелием тут хоть как-то занимается человек триста переселенцев, причем занимается так, что даже себе на прокорм продуктов вырастить не могут. Зато на семь тысяч фактически имеющихся евреев издается тиражом в три тысячи экземпляров на идише газета Биробиджанер штерн. И в редакции этой газеты работает больше семидесяти человек! Причем зарплаты у них выше, чем в «Правде». А местный еврейский драмтеатр с труппой чуть меньше сотни человек дает – судя по зарплатной ведомости – по два спектакля в сутки. Еще из интересного могу рассказать про еврейские школы, в которых учителей почему-то больше, чем учеников… Дальше рассказывать или вы уже готовы мне разрешить начать отстрел расхитителей социалистической собственности?

– Погоди, Старуха, не суетись, – прервал ее монолог Лаврентий Павлович. – Все же надеюсь, что ты это не серьезно… насчет стрельбы по людям. В конце концов, у нас для этого есть специально тренированные люди…

– И где эти люди?

– Ну… послезавтра они прибудут в этот интересный поселок. Так что стрельбу запрещаю, ты все поняла?

– Я рада, что вы все поняли. А на самом деле я и не собиралась стрелять… по пяти сотням, у меня рука бы устала. Разве что десяток-другой… и когда эти ваши люди приедут, пусть обратят внимание вот на что: в полях пашут исключительно переехавшие сюда из США, и они действительно пашут. Но есть мнение, что большинство из них пашет не только в полях, но и в соответствующих разведслужбах: на химзаводе уже отмечают специфическую их активность. А я думаю – то есть думаю, доказательств прямых у меня нет, но вы, если захотите, их найдете – что таких иностранных переселенцев сюда тащит некто Иосиф Либерберг. Я вообще не знаю, кто он такой – но вот эти иностранные поселенцы о нем точно что-то знают…

– Я займусь, – прокомментировал сообщение Веры Берия, – это все? На химзаводе там как, проблем… с переселенцами нет?

– Слава богу, первые отделы бдят. А строительство идет все же с отставанием от плана.

– Какого еще плана? – удивился Сталин. – Этот завод вообще вне всяких планов строился!

– И еще дальше строится, а отставание от плана НТК. Но там электростанция очень, я бы сказала, нетрадиционная и слишком уж высокотехнологичная, так что отставание объяснимо: на ней, собственно, обкатка технологии ведется, а экспериментальные станции всегда долго налаживаются. Ладно, раз уж мне пострелять вы не разрешаете, то… я все, что хотела, сказала, поеду дальше отдыхать… в более спокойные места.

– Лаврентий, ты ее лучше знаешь. Что ее так взбесило?

– Она, мне кажется, очень исчерпывающе объяснила. Еще раньше она про «Джойнт» говорила, мы проверили: они действительно работают против Советской власти, советских евреев склоняют… к измене Родине склоняют и к переезду в Палестину. Правда, она говорила, что кто хочет переехать туда, то пусть катятся, нам такие люди не нужны…

– Нам любые люди нужны!

– Враги, тем более тайные – точно не нужны. А вот чтобы они во врагов не превращались, мы как раз и должны работать. Правильно работать, а не взращивать дармоедов за государственный счет! И еще… это, конечно, не напрямую связано, но ты знаешь, она…

– Что замолчал?

– Думаю. Что сказать, думаю. Точнее, как сказать. Старуха говорит, что у нас в школах с культурой, с воспитанием культуры все очень плохо.

– Просто говорит? А предложения у нее какие-то есть?

– Не просто говорит. Пример приводит: в школах сейчас произведения Горького школьникам для изучения подсовывают…

– И что в этом плохого?

– Всё плохое. Она сказала, что у Горького почти все герои в книгах… я специально это слово выучил: делинквенты. То есть преступники и тунеядцы. Вот взять хотя бы «Старуху Изергиль»…

– Помню, Данко там, еще один… забыл уже.

– А вот школьники про этого Данко хорошо, если имя вспомнят! Зато другое…

– Что другое?

– Я ей не поверил, и мы проверили. Три четверти школьников могут без запинки перечислить всех любовников этой Изергили! А если внимательно рассказ-то прочитать, то видно: старая проститутка рассказывает герою о своих похождениях и издевается над ним за то, что он в разврате участвовать стесняется! Но это лишь один пример, а у Горького в романах подается мысль его любимого Ницше: есть такие сверхчеловеки, и героем можно стать, лишь нарушая законы божьи и человеческие! У него проводится мысль, что герой – это человек-разрушитель, а нам нужно воспитывать человека-созидателя. Я после ее высказываний почитал его книжки еще раз… Для людей взрослых, с уже устоявшимся сознанием – сойдет, а вот детям такое…

– Хм… а я ведь тоже помню про Изергиль, хотя без запинки всех и не назову… в чем-то она права. Хотим мы детям одно показать, а они другое видят. А Старуха – она сама еще… молодая, заметила такие вещи. Надо будет на этого Горького в школьных программах отдельно внимание обратить.

– И не только на него, там по каждому вопросы имеются, причем серьезные. Но конкретно про Горького… Старуха меня и просила выяснить, кто персонально нашим школьникам такие идеи внушать решил, ведь этот Ницше, которому Горький поклоняется – он любимый писатель Гитлера!

– Выяснил?

– Пока еще работаем, но до осени точно всех изобличим. И изменения в школьную программу у меня специалисты уже готовят… нет, специалисты именно по школьному обучению, педагоги.

– Я понял, а с чего ты об этом сейчас-то вспомнил? Какая связь…

– Погляди список издающихся у нас писателей – сам поймешь, какая. Есть среди них и очень хорошие, но большинство… а других просто не печатают, в издательствах тоже они в основном планы составляют. И чужих – просто не печатают. А ведь есть и очень неплохие произведения, только вот народ о них и не узнает никогда… при такой издательской политике.

– Ну так меняй политику! У тебя что, людей не хватает этим заняться?

– Люди есть, но… Надо бы пленум собрать, постановление принять…

– Напишешь проект, обсудим, и по подписке примем. Лазарь, кстати, тоже очень недоволен тем, сколько мы Горькому за его писульки платим… Ладно, давай все же к работе вернемся. Так что у тебя с новыми авиазаводами?

Глава 3

Последней точкой «остановки» Веры в отпуске стал Новосибирск. То есть до Новосибирска она посетила и строящийся (почти построенный) авиазавод в Арсеньеве, побывала во Владивостоке, заехала в Хабаровск и в Благовещенск – но там она чувствовала себя лишь «экскурсанткой», которой местные гиды показывали различные достопримечательности. Иногда интересные, иногда Вера вообще не понимала, на что тут смотреть можно и чему восхищаться. Единственное, что Веру заинтересовало именно во Владивостоке, так это постройка железной дороги от села Смоляниново к бухте Большой Камень – и то лишь потому, что в «первой жизни» судоремонтный в Большом Камне начал строиться, если ее память не подвела, лет так на пять позднее. И ей очень понравилось то, с каким энтузиазмом народ эту дорогу строил. Впрочем, сопровождающий ее там местный житель, почти старик, сказал, что тамошний народ помнит, что творили японцы во время Гражданской войны, так что базу военных кораблей поблизости все они очень одобряли…

Перед Новосибирском Вера на несколько дней «застряла» в Верхнеудинске, и не из-за нелетной погоды: в городе как раз случился выпуск монгольских офицеров и Вера не упустила возможность посетить торжества по этому поводу. Там она познакомилась (ее специально познакомили) с одним высокопоставленным монголом – который вообще-то никаких высоких постов не занимал, но окружающие его воспринимали как безоговорочного начальника. И – после того как торжества закончились – целый день с монголом обсуждала всякие «околохимические» вопросы. Но это так, практически «попутным развлечением» было, поскольку эта встреча вообще никем не планировалась…

А вот в Новосибирске, где Вера заранее собиралась провести несколько недель своего отпуска, она с огромным любопытством рассматривала стройку новой ГЭС – ну не довелось ей раньше такие стройки увидеть. И на этой стройке «народного энтузиазма» было даже пожалуй, побольше, чем в Шкотово – но Вера и сама, будучи все еще «комсомольским вожаком НТК» (по крайней мере формально) к разжиганию такого энтузиазма руку приложила. Причем сразу и как комсомольский работник, и как химик. По ее поручению многочисленные райкомы комсомола провели серьезную агитационную работу по привлечению комсомольцев (главным образом из деревень) на очередную «комсомольскую стройку», и Вера лично настояла на том, чтобы «передовикам производства» на этих стройках выделялось «современное жилье». Не квартиры – в Новосибирске, допустим, несколько тысяч деревенских парней были совершенно не нужны, а неплохие каменные дома в близлежащих (и в отдаленных тоже, это уж «по желанию» передовика определялось) селах.

А как химик… Вера несколько лет назад предложила использовать золу уноса или мелко перемолотый шлак для производства так называемого «укатанного бетона», и она же разработала рекомендации по использованию жидкого стекла для строительства водостойких бетонных сооружений. А теперь своими глазами наблюдала за тем, как из этого бетона с силикатным клеем на специальных площадках рабочие «катали» (асфальтовыми катками) плиты противофильтрационной защиты: кроме собственно плотины вдоль реки было решено еще и дамбы выстроить, прикрыв изрядные участки практически внутри города от затопления водохранилищем. Площади под производство плит были заняты немалые, так как готовая плита набирала прочность, достаточную для того, чтобы ее хотя бы перевозить можно было, примерно за месяц – но «площадей» хватало, так как огромные территории были заранее «освобождены», в том числе и от плодородной почвы. А то, что плиты получались довольно неровными – так всем было плевать, их-то использовали именно как «противофильтрационные щиты» в намываемых из песка дамбах. То есть закапывали с обеих сторон…

Вере за предыдущие полтора месяца отпуска уже несколько поднадоело, что ее практически везде встречают разные начальники и обращаются с самыми невероятными просьбами: все же для них зампред НТК казался фигурой, способной многое решить. Да и первый секретарь комитета комсомола НТК по рангу считался даже выше первого секретаря какого-нибудь обкома. К тому же из-за «высокого положения» очень многое, что Веру интересовало, ей просто «не показывали» – а ей хотелось увидеть именно реальную работу людей. Поэтому в Новосибирск девушка приехала без особой помпы, в правлении стройки представилась (абсолютно честно) секретарем комсомольской организации, курирующей строительство ГЭС на реках Косьва и Усьва, сказала, что хочет понять, с какими проблемами на стройках ГЭС сталкиваются комсомольцы-строители (не по части именно ГЭС, а в быту) – и теперь свободно «гуляла по стройке», беседуя с разными товарищами, отвечающими за тот или иной участок стройки. Причем комсомольцы из организации строительства ГЭС с удовольствием ей подсказывали, с кем именно лучше обсудить разные появляющиеся у Веры вопросы.

Конечно, предоставленная Вере Берией после инцидента в Иркутске «личная охрана» никуда не делась, но эти два немолодых мужчины отличались умением «быть незаметными» и девушке абсолютно не мешали, а то, что они в нужный момент «помогали с транспортом», было и вовсе замечательно, ведь стройка ГЭС раскинулась на пару десятков километров – и везде здесь было на что посмотреть.

Вера не удержалась и спросила у молодого инженера, работающего на возведении левобережной боковой дамбы:

– Вы что, всерьез думаете, что дамба из песка удержит воду и всю эту территорию не затопит?

Но ответ ее очень удивил:

– Нет, конечно. Удерживать водохранилище будет только дамба на той стороне, и удерживать она будет только новое русло Ини, а там дамба будет с тремя слоями таких щитов, между которыми будет не песок, а глина насыпана, да и шириной она строится под сотню метров. А здесь мы потом всю эту территорию просто поднимем на двадцать метров…

– Это же сколько земли придется перетаскать!

– Много, но не перетаскать, а земснарядами перекачать. Острова уже почти целиком убрали и грунт возле плотины почти полностью насыпали, а когда водохранилище заполняться начнет, и со дна еще земли наберем. Конечно, ее не хватит – но мы же не хотим все сразу сделать, а потихоньку – справимся. И дамба нужна лишь на время, пока вся эта территория не поднимется, то есть года на три… максимум на пять.

– Интересно, какой идиот все это придумал? – тихо пробурчала Вера, но собеседник ее услышал:

– Почему идиот? Сейчас уже город растет, а как электростанция заработает, то и заводы новые появятся, и жилье будет строиться. Но это будет не сразу, и как раз в нужное время земля для таких строек здесь и появится.

– Я не о земле… то есть и о земле тоже: водохранилище, если я правильно запомнила, имеет емкость в четыре с половиной кубокилометра, а в половодье тут проходит чуть ли двадцать, и вода в нем поднимется много выше нормального уровня. То есть всю эту насыпанную территорию все равно затопит.

– Не затопит, потому что подсыпать грунт будем на четыре метра выше уровня воды в водохранилище. Просто эти четыре метра будут насыпаться потом, когда решат, что здесь что-то нужно уже строить, а пока просто земля оседать будет…

Парень, представившийся Володей Севериновым, как впрочем и все, с кем сводили Веру местные комсомольцы, не кричал «отстань, уйди, не мешай работать», а с удовольствием отвечал на ее вопросы. Не прекращая, впрочем, руководить рабочими на своем участке. И видно было, что работает он с удовольствием, хотя работа его была все же не самой простой: кроме всего прочего он руководил и установкой бетонных плит на нужные места. Которые не только ставились вертикально для защиты от просачивания, но и укладывались на откос для, как он сообщил, предотвращения размыва дамбы после заполнения водохранилища.

– Я понимаю, – заметила Вера, – зачем вы плиты кладете на склоне, а вот зачем вы дамбу сверху плитами прикрываете? Это для защиты от размыва дождями, что ли?

– А, это… нет. Водохранилище затопит и какие-то болота, там торфяные островки всплывут – а здесь будет слип, по которому их на берег вытаскивать будут. Чтобы этот торф использовать там, где всякие газоны разбивать будут или парки какие…

– А вы гидротехник? То есть я имела в виду гидролог?

– Нет, это я просто нахватался всякого от проектантов, они тут через день бегают, смотрят, правильно ли мы все строим. А так я машиностроитель, так что на вашу стройку вы меня не сманите, я вам вообще не нужен. Ведь плиты-то эти кранами подъемными перекладывают, а наш завод для этой стройки как раз краны изготовил. То есть… я на заводе всего год отработал, сам еще ничего не сделал особо, только принимал участие в постановке кранов в производство – вот меня и послали смотреть, как они на настоящем строительстве себя поведут: их только в марте выпускать начали, некоторые недоработки еще встречаются. У меня тут вообще-то целая бригада с завода, поломки ремонтируют – но лично для меня там работы почти и нет, ребята сами справляются – а чтобы плиты перекладывать, их сначала сделать надо. Рабочие тут в общем грамотные, инструкции читать умеют… но пока понять, что в них написано, могут еще немногие – вот меня и попросили по этой части помочь, раз уж я все равно здесь болтаюсь весь день.

– Да я и не собиралась вас сманивать! Просто удивилась: вы так много про эти дамбы знаете…

– Я тут с апреля работаю, от специалистов тутошних знаний набираюсь постепенно. Да и просто на вечерних посиделках народ много рассказывает… Кстати, раз уж вы за быт там у себя отвечать будете, придумайте какие-то развлечения для комсомольцев. Танцы там… хотя бы патефоны, штук несколько им достаньте, и пластинки. Побольше пластинок, а то у нас были, но все уже закончились, а в городе их и вовсе не купить. Я еще слышал, что где-то начали электрические патефоны делать, которые громче играют – но наши ребята из комитета комсомола такие пока не нашли. Соцкультбыт – это действительно очень важно: как комитет комсомола стройки организовал танцплощадки, пьяными на работу стало гораздо меньше народу приходить. А когда инструменты добыли и организовали любительские оркестры – так и вовсе хорошо с этим делом стало…

– А разве здесь спиртное продают?

– В магазинах стройтреста – нет. Но в городе-то никто торговлю не отменял, да и местные… самогон здесь купить нетрудно. Но ребята из комитета комсомола за этим следят как-то, высчитали, что когда в клубах кино крутят, то втрое меньше парни пьют в такие дни! Так что наши бетонщики за два воскресника сами себе временный клуб уже поставили, в эту субботу уже откроется. Кстати, не хотите к нам на открытие придти? В комитете пообещали новое кино привезти.

– Какое кино?

– Новое!

– А как называется-то?

– Да кто ж его знает… Но точно новое, художественное! Говорят, что комедия…

Веру Андреевну всегда «восхищало», сколько же откровенных бездарей и неприкрытых мразей поднялось на всенародной и какой-то иступленной любви советского народа к киноискусству. То есть в тридцатых часто вторая часть слова была явно лишней, народ радостно смотрел любые «движущиеся картинки», не понимая, что их «кормят откровенным дерьмом». Потом, после того как Лаврентий Павлович возглавил НКВД, мразей «от кино» изрядно почистили – но далеко не всех, а многие всего лишь бездари продолжили свой «славный путь»…

Конечно, были и фильмы очень даже неплохие – но их было все же маловато, да и не помнила Вера, когда какой из «приличных» фильмов снимался, а смотреть «идеологический мусор» у нее особого желания не было. Однако за всю именно «вторую жизнь» она так ни разу в кино и не сходила – и решила рискнуть. В конце концов, подумала она, хуже точно не будет…

Иосиф Виссарионович решил проблему с зарвавшимися газетчиками и актерами из Биро-Биджана исключительно просто: он направил в поселок разбираться с потенциальными безобразиями главного редактора «Правды». И не прогадал: поселок (и все ближайшие окрестности) Лев Захарович «зачистил» исключительно жестко, а после такой зачистки даже разговоры о преобразовании «национального района» в автономную область мгновенно затихли.

В Москве этим делом занялись сотрудники КГБ, и занялись весьма серьезно. Но после «отработки» Биро-Биджанского района ни ликвидация КомЗЕТа, ни даже расстрел Либерберга (вместе с еще дюжиной функционеров этой организации) никого не возмутил. То есть, возможно, кому-то эти и не понравилось – но эти кто-то сидели тихо, как мышь под веником…

Самым удивительным в этой истории стало то, что поток евреев в Биробиджан лишь усилился, правда, совсем не для создания «национальных колхозов». На строительство ГОКа неподалеку от станции «Известковая» после опубликованной в «Правде» статьи Мехлиса записалось сразу больше пяти тысяч именно еврейских комсомольцев. Большинство из них все же на работу взяты не были, поскольку не обладали требуемыми профессиями – но сам факт оказался показательным. Как мимоходом заметил Лазарь Моисеевич, «умеем же мы правильную идеологическую работу вести – жалко лишь, что лишь после того, как жареный петух в жопу клюнет»…

Впрочем, Иосиф Виссарионович к этому высказыванию отнесся скептически: на строительство ГОКа было подано больше сотни тысяч заявок от комсомольцев, так что по национальному признаку там «выделились» разве что узбеки: среди заявок не было ни одной от именно узбекских комсомольцев. Но и это было вполне объяснимо: в Узбекистане и своих «всесоюзных комсомольских строек» хватало. В частности, там строился большой (а по нынешним временам и вовсе огромный) авиазавод в Ташкенте, на котором предполагался серийный выпуск самолетов товарища Мясищева. И вот там на стройке местных комсомольцев было подавляющее большинство: каждому строителю, не получившему взыскания по поводу трудовой дисциплины, НТК гарантировал обучение в специальном авиационном ФЗУ, с минимальными ограничениями (по части имеющегося образования) в авиатехникуме, а впоследствии и поступление в авиационный институт. А это было теперь чуть ли не единственным шансом на управленческую карьеру: с недавних пор должность любого руководителя выше председателя колхоза человек без высшего образования шансов получить не имел…

Возвращаясь в гостиницу из клуба (в котором показали все же неплохой фильм «Поручик Киже»), Вера попросила изображавшего водителя городского такси Михаила Васильевича – одного из своих «телохранителей»:

– Вы можете мне устроить переговоры по ВЧ из городского управления КГБ? Мне нужно срочно кое с кем поговорить… в семь утра по Московскому времени.

– Сделаем. А с кем, если не секрет? Я просто интересуюсь, чтобы заранее адресата подготовили, чтобы он у телефона в это время уже был.

– Не секрет, с Леной Нарышкиной. Причем говорить я ей буду на квартире: у нее, как у директора крупного завода НТК, аппарат ВЧ и дома стоит.

– Хорошо, я тогда за вами в половине одиннадцатого в гостиницу заеду. Или вы пешком пройдете? Там ведь буквально один квартал пройти.

– Лучше пешком, зачем лишнее внимание привлекать?

– Договорились, а мы вас проводим… незаметно. Я еще к вам часов в девять сегодня зайду, насчет пропуска все расскажу. Или вам удобнее будет завтра утром?

Рано утром в квартире Лены Нарышкиной загудел телефон. То есть чаще там телефон звонил, но специальный аппарат ВЧ именно гудел – и этот звук Лену немного даже испугал: по ВЧ ей за все время звонили раз пять всего, и обычно это происходило в случае каких-то чрезвычайных ситуаций. Да и вообще по этому телефону могли звонить лишь руководители НТК и некоторые члены правительства. Но на этот раз в трубке раздался очень знакомый голос:

– Лена, привет, это я. По важному, хотя и не очень срочному делу. То есть совсем не срочному, ты даже можешь позавтракать без особой спешки и на завод не бегом бежать, а просто идти. У тебя ведь на заводе хлорвинил делается?

– Тебе куда-то срочно его отгрузить надо? Сколько?

– Нисколько. Мне кое-что нужно, но не срочно, и вообще не полихлорвинил. А сополимер хлорвинила и винилацетата. Записывай техпроцесс…

– Сейчас, карандаш возьму. А у себя, где ты там сейчас, в лаборатории его не сделать?

– Нет, и не потому, что это трудно. А потому, что мне нужно его делать примерно полторы тысячи тонн в год. То есть в ближайший год, а потом вполне может оказаться, что и в пять раз больше. Или даже в десять раз больше. Так что пиши, а насчет аппаратуры в «Химавтоматику» обращайся. То есть сначала к Тихонову, ему скажи, что я просила производство срочно подготовить, а потом уже, с его визой, в «Химавтоматику». Я, конечно, через неделю пришлю уже все в бумажном виде, но терять эту неделю не хочется…

– Старуха, у тебя всё делается под лозунгом «хватай вокзал, мешки отходят»? Уж неделю-то…

– Пять миллионов рублей в неделю…

– Что «пять миллионов»?

– Пять миллионов рублей в неделю стране будет давать этот сополимер. И мне пяти миллионов жалко: на эти деньги, между прочим, можно новый автозавод построить.

– Какой-то дешевый у тебя автозавод получается.

– Я сказала «построить», а не оснастить и не запустить. Или можно в твоих Бобриках выстроить такой дворец культуры! Слушай, если ты мне через две недели дашь первые пару тонн пластика, я тебе такой дворец и подарю! Попрошу Жолтовского специально для Бобриков настоящий дворец спроектировать!

– Ну, разве что Жолтовского… давай, диктуй уже…

За восемь лет участие Веры «в культурной жизни» свелось к разработке процесса производства лавсана, из которого – среди всего прочего – стали делать основу для фото- и кинопленок и основу для пленок магнитофонных. Причем последнее даже к «искусству» отнести было проблематично: в стране пленочных магнитофонов и было-то изготовлено с полсотни, в основном «для специальных нужд» ведомства Лаврентия Павловича. Еще к этому же направлению можно было отнести и выстроенную по Вериной инициативе «балалаечную фабрику», на которой изготавливались и балалаечные струны. А то, что стальная проволока из очень специальных сортов стали использовалась для очень специфических «химических» аппаратов, никому и интересно не было, ведь «химики» этой проволоки в год потребляли хорошо если с километр всего.

И тут до Веры дошло (причем «внезапно»), что отсутствие культуры очень сильно мешает именно высокотехнологичному производству: там требовались рабочие и инженеры не просто грамотные, но и культурные. То есть соблюдающие и «культуру производства», но внедрить такую «культуру», если к людей нет культуры общей – дело практически бесперспективное. Ну как объяснить «гегемону», что необходимо на рабочем месте соблюдать чистоту и порядок, если у него дома свинарник?

Причем народ-то инстинктивно к культуре тянулся – но вот дотянуться ему было до нее очень непросто. И Вера решила эту «тягу» поддержать сугубо с технической (и химической) позиции, а для начала – наладить массовый выпуск нужной для этого пластмассы. Очень простой и широко известной (в «прошлой жизни» известной).

Обдумав сказанное Володей Севериновым, Вера решила, что «она полная дура»: производство пресловутого винилита было несложным, а в СССР был такой дефицит шеллака, что некоторые грампластинки можно было приобрести лишь в обмен на сдаваемый бой старых пластинок – и все равно этих пластинок не хватало. Впрочем, и с винилитом были серьезные такие проблемы, штамповать «виниловые» диски пока было просто бессмысленно: тяжелый звукосниматель патефона за десяток проигрываний «запиливал» вусмерть. Но если подойти к проблеме комплексно…

За весь тридцать третий год в стране было выпущено около шести миллионов шеллачных пластинок, и на их производство ушло чуть меньше четырех тысяч тонн шеллачной смеси. Больше просто не удалось закупить у проклятых буржуев (да и валюты было все же жалко). Но хуже было то, что из этих шести миллионов больше трех были пластинки с речами разных товарищей, так что на музыку пришлось даже меньше трех миллионов дисков – а редкий диск «доживал» до сотни проигрываний. Так что с музыкой у народа все было печально…

Настолько печально, что печально стало и Вере – и она, плюнув на все свои планы, срочно умчалась в Москву. Где пятого августа в концеренц-зале Управления НТК собралась срочно созванная «конференция»:

– Так, мальчики и девочки, – обратилась к собравшимся инженерам (а на конференцию были приглашены как раз инженеры со многих предприятии НТК), – у нас тут возникла небольшая проблема. Народ тонет в бескультурье!

– Старуха, а поконкретнее можно?

– И даже нужно, за этим я вас всех здесь и собрала. СССР в год в состоянии выпустить от силы десять миллионов грампластинок, но выпускает почти вдвое меньше.

– Так сырья не хватает, это всем известно.

– Я нашла новое сырье, но из него грампластинки делать нельзя.

– И это все, что ты хочешь нам сказать? Грампластинки много из чего нельзя делать, например, из голенищ от валенок…

– Я нашла пластик, из которого можно делать просто великолепные пластинки, но для их использования нам нужны будут специальные проигрыватели. У которых давление иглы не будет превышать пары граммов.

– Ну что же, мы тебя выслушали, можно расходиться? При таком давлении звук вообще расслышать вряд ли получится.

– Если его не усиливать, ламповым усилителем например. Да, иглы тоже потребуются новые, лучше всего сапфировые… кто там у нас сапфирами занимается? Нужна технология изготовления игл во-первых гладких, во-вторых, с радиусом закругления… у буржуев патефонные с радиусом в пять сотых вроде, но… сами посчитаете, с каким, я не инженер, а химик, и такие тонкости науки мне неподвластны. Нужны синхронные электромоторы, которые буду пластинку крутить, электронные усилители, которые будут звук усиливать, пьезокристаллы, которые механический звук будут в электрическую форму переводить. Я тут общую схему нарисовала, сами, думаю, разберетесь. А еще потребуются рекордеры, которые будут звуковые дорожки нарезать… с этим пластиком дорожки можно делать раз в пять уже, чем на шеллаке. Да, сразу предупреждаю: нужны будут магнитофоны, которые позволят звук записывать с нормальной скоростью и проигрывать его для рекордера раз в десять медленнее: так качество дорожки можно очень существенно повысить.

– А ты это здорово придумала! Если НТК средства на разработку этого всего выделит…

– Вы сначала придумайте, как все это вообще сделать можно. Сразу задаю ограничения: такой электрофон должен по цене укладываться рублей в сто, может в двести поначалу – но двести все же слишком дорого, и такая цена приемлема лишь на время разворачивания серийного производства. А при серийном производстве на специализированном заводе железно укладываться в сто рублей. Дешевле – можно, но еще отмечу: в прошлом году в стране сделали полтораста тысяч патефонов, из которых половина изначально не работала – так вот, если в производстве брак будет хотя бы в один процент, то я за такое просто расстреливать буду.

– Ага, утром, в обед и вечером, мы не против. Когда техзадания раздашь?

– А я все рассказала, а обо всем остальном вы и сами подумать сможете. Но это не очень срочно, думать можете сколько хотите. Только одно учтите: мне работающий электропатефон – такой, как я описала, с сапфировой иглой, со скоростями вращения диска в семьдесят восемь, сорок пять и тридцать три с третью – правда для экспериментального образца цена уже не важна – будет мне нужен примерно первого сентября в полдень. Можно где-то на полчаса задержаться, я и потерпеть готова…

– А не сошла ли ты с ума?

– А вы думаете, что я все бросила и собрала вас здесь потому что мне делать нечего? Стране, народу нужна музыка, причем срочно нужна. И школам обучающие пластинки тоже нужны. Настолько нужны, что я готова всем вам – если электропатефон… и, конечно, рекордер со всеми прибамбасами первого сентября получу – в качестве награды за хорошо выполненную работу подарить по «Волге». Ну чего расселись? Время-то тикает. Так что задницы от стульев оторвали и побежали работать! Так, стойте, прежде чем убегать, ознакомьтесь с приказом по НТК и каждый копию приказа с собой захватите: согласно приказа вы получаете право использовать любые ресурсы ваших предприятий на выполнение этого заказа. Любые, даже если вам придется свой завод вообще остановить. Понятно?

– А что скажет товарищ Тихонов?

– А вам-то какое дело? Он же мне скажет, не вам… все, закончили трёп, работать начали. Я вам больше не нужна уже, а вы тут быстренько подумайте, кто чем заниматься будет. Да, гостиница всем вам зарезервирована, всех, кто далеко живет, домой самолетами отправим… Успеха!

Когда Вера вышла, один из инженеров с легким недоумением в голосе спросил, специально ни к кому конкретно не обращаясь:

– Она это серьезно по срокам?

– Она всегда серьёзно к срокам выполнения работ подходит, – ответил ему главный инженер с Ростовского завода электрических машин. – Нам, как я понимаю, придется ко всему моторы электрические делать, и уложиться, похоже, придется недели в две. Это-то мы сделаем… я имею в виду опытные образцы. И даже, пожалуй, всю кинематику проигрывателя за две недели изготовим… в одном экземпляре, а то и в двух. А вот по звукоснимателю…

– Займемся, – хмыкнул представитель радиозавода из Фрязино, – с пьезокристаллами, слава богу, работать мы умеем. А вот с сапфировыми иглами…

– Это в лабораторию абразивов Лабораторного завода сунуться надо, там сообразят что-нибудь… тем более приказ есть. А с рекордером… у кого какие идеи? Если сегодня задачи распишем, то, глядишь, и досрочно Старухе электропатефон предоставим. А если учесть, что прошлой осенью было в постановлении Политбюро по части патефонов… Старуха нам не только «Волги» обеспечит, тут и Роллс-Ройс какой-нибудь с Кадиллаком обломиться может. Вот умеет же она задачки такие подбирать!

– Умеет… А если не справимся?

– Не справимся – получим от нее орден почетного рукожопа. Но мне почему-то «Волга» больше нравится. Ладно, разыгрывается привод для рекордера. Привод для рекордера – раз, привод для рекордера – два…

Глава 4

После своего «внезапного визита» в Москву Вера в Новосибирск не вернулась, а поехала чуть дальше, сначала в Красноярск, а потом «немного на север». И там она с огромным удовольствием прогулялась по огромному, вырубленному в сплошной гранитной скале, залу. Очень огромному: при ширине в двадцать метров он тянулся более чем на двести. И заканчивался бетонной стеной с несколькими стальными дверями, за которой располагался еще один точно такой же зал. Но второй зал пока был абсолютно пуст, а в первом в два этажа рядами стояли «химические установки» – те самые, для которых балалаечная фабрика делала струны.

– И каков результат? – поинтересовалась Вера у сопровождающего ее сменного начальника цеха.

– Пока не очень, – слегка засмущался тот. – В сутки мы получаем всего лишь полтора килограмма пятипроцентного продукта…

– Но это тоже неплохо, не так ли?

– Это терпимо, а вот что нетерпимо, так это то, что завод нам аппараты поставляет с огромными задержками. Сама видишь: здесь стоит всего тысяча аппаратов, а ведь только в этом зале место распланировано на три тысячи!

– Знаешь что, Сереженька? Мне кажется – а стало быть так оно и есть на самом деле – что кое-кто у нас зажрался. Один аппарат стоит жалких восемнадцать тысяч рублей, у тебя тут вообще самый дорогой цех в стране, а может быть и в мире!

– Да понимаю я… только Виталий Григорьевич говорит, что ему нужно несколько тонн, или полтонны двадцатипятипроцентного.

– А второй цех?

– Для него пока получено только сто двадцать аппаратов, а у нас по технологии в каскаде ставится по двести пятьдесят. Ты бы там, на заводе, попинала кого нужно?

– Если бы был хоть малейший смысл, я бы их пинала с утра и до ночи – но ребята делают что могут. И инженеры там тоже ваньку не валяют, обещают к концу года скорость еще процентов на десять поднять. А это, как сам понимаешь…

– Понимаю, но все равно обидно.

– На обиженных воду возят. И потом сейчас особого смысла горячку пороть нет: сам подумай, вот дадут тебе еще две тысячи аппаратов – а кто на них работать будет?

– Ну, на третий ярус у нас персонал уже есть…

– А на второй ряд? У тебя все равно народу нет, а техникум выпустит хотя бы одну смену новых рабочих только в конце весны. Так что пока работай без суеты, а с Виталием Григорьевичем я сама поговорю. Выше головы мы все равно не прыгнем, так зачем он себе и вам нервы-то треплет?

– Старуха, а я тут вот о чем подумал: тут же потолки – метров двенадцать, можно аппараты не в три яруса ставить, а в пять…

– А тепло лишнее куда девать? И, мне кажется, тут тогда слишком шумно будет: даже сейчас это жужжание…

– А это не аппараты жужжат, они вообще бесшумные. Это как раз дефлекторы вентиляции жужжат, а жужжат потому, что рассчитаны на поток воздуха впятеро больший. Так что с теплом все нормально будет, но сейчас проводка для пяти тысяч аппаратов слабовата. Это я так, просто понудеть захотелось… но если ты выбьешь нам средства на еще одну линию электроснабжения…

– И на сколько там новых электростанций получится?

– Сейчас наверху у нас двадцать четыре мегаватта, наш цех уже отжирает пять…

– Ладно, не ной, следующей осенью Казачинскую ГЭС запустить обещают, ЛЭП оттуда всяко мимо вас пойдет… но запас мощности, ты прав, и здесь иметь не помешает. Я поговорю с ребятами в Ростове, попрошу у них сверх плана сделать пару генераторов на тридцать два мегаватта… Тихонов меня сожрёт.

– Лаврентий Палыч тебя у него изо рта выдернет, даже укусить не даст! Он к нам, кстати, приезжал недавно, очень хвалил.

– Вывод: нечего тебе нудеть, все отлично идет. У тебя как с диссертацией?

– Нормально, материал я уже набрал, а оформлять… вот вторую линию запустим – засяду за писанину. Только ты уж Александре Васильевне передай, что защищаться я буду не у нее на кафедре, нашу тематику приказом по НТК с химии поменяли на физику…

В Москву Вера вернулась тридцатого августа – и нашла у себя в квартире небольшой кабинетный рояль «Блютнер» и ситар, которому, судя по виду, было уже лет сто. А на столе, на самом видном месте, лежал черный скрипичный футляр, внутри которого лежала такая же черная скрипка на четыре четверти и записка, написанная – судя по почерку – Славой Бачуриным:

«Старуха, мы все просим тебя показать скрипку знающим людям, например в Консерватории. Наш мастер сказал, что у нее звук не хуже, чем у Страдивариуса, но у нас никто, кроме него, проверить-то это не может. К октябрю сделаем еще виолончель и альт, если тебе нужен – позвони, пришлем. И еще попробуем сделать три четверти и половинку, но не обещаю, что скоро»

А в ситар между струн была воткнута записка уже от Валентина Ильича: «Вернешься – сразу позвони»…

Звонку Валентин Ильич очень обрадовался:

– Привет, надеюсь хорошо отдохнула? Сразу насчет рояля: у нас еще есть Бехштейн, он поменьше, но музыканты говорят, что по звуку несколько хуже Блютнера. Но если этот тебе велик, то заменим…

– Нет, спасибо, меня размер устраивает.

– А насчет ситара этого… его посольские в Лондоне где-то купили, с самоучителем – но книжка, понятное дело, на английском. Тебе же всё равно, на каком языке?

– Ну, на санскрите я бы прочитать не смогла…

– Я про английский. Но если нужно, отдадим в бюро переводов.

– Не нужно. А скрипку…

– Это ребята с завода прислали, сказали, что ты ее тоже просила. Да, я заводу уже фонд зарплаты поднял, у них теперь еще и четыре скрипичных мастера работают… они сказали, что если тебе скрипка понравится, они до зимы просто новый цех откроют и народу наберут еще человек пятьдесят.

– Не мне если понравится, а скрипачам, они меня попросили скрипку в Консерватории показать.

– Да какая разница, они-то цех откроют по твоему указанию… но это неважно, я вообще-то по другому вопросу с тобой поговорить хотел: ты так в университете договорись как-нибудь чтобы тебя на лекциях подменили и скройся с глаз где-то на недельку-другую.

– Это почему?

– Это потому, что на днях тебя будет руководство ругать страшно. За что – не спрашивай, сам не знаю, но позвали меня разбирать персональное дело товарища Синицкой В. А. И явно не орден тебе собираются там вручить…

– А на когда пригласили?

– На следующий понедельник.

– Ясно, спасибо, учту. Но до понедельника еще прорва времени…

В пятницу Вера отправилась в консерваторию, но вовсе не затем, чтобы скрипку показывать. Однако даже после того, как она продемонстрировала свое удостоверение, никто не смог ей сказать, где можно найти пятикурсницу Надежду Новикову. Правда подтвердили, что такая восстановилась в консерватории после годичного перерыва, но вот по поводу того, где она сейчас находится, в канцелярии ответ дать не смогли. Хотя и «намекнули»:

– Скорее всего ее в общежитии искать нужно. Сейчас почти все студенты там: общежитие-то новое, надо обжиться… хотя бы вещи разложить.

– Понятно, а это где?

– В Лианозово, в студенческом городке, там для консерватории сразу три корпуса поставили! Это недалеко… то есть можно быстро туда доехать, сейчас расскажу как.

– Спасибо, я знаю.

На машине ехать в Лианозово Вера не захотела: все же дорожное движение в Москве оставляло желать лучшего. А вот метро от университета в Лианозово уже почти год ходило, и на нем ехать было быстро и удобно. Правда, в «этой жизни» Вере на метро прокатиться еще не удалось – но ведь надо когда-нибудь начинать!

Первое, что Вере в метро понравилось, было турникетами, в которые нужно было опускать специальные жетоны, продаваемые в кассах у входа. И понравились эти турникеты не потому, что они вызвали у нее какую-то ностальгию, а потому, что ребята из МВТУ, которым она озвучила идею этих турникетов, ее воплотили в реальное железо. Очень быстро и качественно воплотили. Как и идею эскалаторов, которые спустили девушку на станцию. А вот сама станция (под названием «Библиотека имени Ленина») Вере понравилась не очень. И тем, что она совершенно не походила на известную ей станцию из «прошлой жизни», и тем, что по Вериному мнению в станцию впихнули много лишнего. Газетные ларьки там явно были совершенно лишними, и целая стена с будками телефонов-автоматов станцию точно не украшала.

Зато вагоны как раз ностальгию вызвали: они были точно такими же, как в «старом» метро в тридцать пятом… почти такими же: все же стенки вагонов были отделаны не линкрустом, а пластиком с рисунком «под дерево». Под очень светлое дерево, а сиденья были не «дерматин на пружинах», а из полипропиленовой ворсистой ткани «под ковер» поверх пенорезины.

Еще из «новинок» Вера отметила наличие расписания движения поездов на каждой станции, а так же часы: над входом в туннель висели часы обычные, показывающие текущее время, и «цифровые», указывающие примерное время до приезда следующего поезда. То есть кому-то из тех, кто станционное оборудование проектировал, все же пришло в голову, что пассажиру совершенно неинтересно знать, на сколько минут и секунд он опоздал на уже ушедший поезд…

Расписание составляли тоже люди, имеющие не одну извилину в голове: примерно с половины шестого утра и до половины седьмого поезда ходили раз в шесть минут, с половины седьмого и до девяти – раз в три минуты (как и с четырех до семи вечера), днем интервал составлял восемь минут, а после восьми вечера и до полуночи – десять минут. А пока – Вера с большим интересом разглядывала проносящиеся за окном вагона стены туннеля. Потому что, хотя на линии было всего четыре станции, она заметила, что поезд проезжает и через участки, где похоже строились новые станции – по крайней мере в одном месте сплошная стена, сделанная вроде как из фанеры, приоткрылась – и стало видно копошащихся рабочих, отделывающих бетонные столбы мраморными плитами…

Четыре станции, пятнадцать минут – и Вера вышла на конечной. Где над платформой висели светящиеся указатели в виде прямоугольных коробок из молочного стекла с надписями «станция Бескудниково» и «Студенческий городок» с соответствующими стрелками. Вообще-то выход в сторону Лабораторного завода от проходной отстоял, насколько Вера была в курсе, метров на семьсот – а студенческий городок, о котором сообщал указатель, этот выход сейчас вообще окружал. И Вера с интересом рассматривала появившиеся за последний год здания.

Общежитие консерватории она увидела сразу: оно было окружено красивым железным забором, решетки которого украшали чугунные литые лиры и – через одну секцию – небольшие нотные станы с не менее чугунными скрипичными и басовыми ключами. Она еще подумала, что с фантазией у заборостроителей было неважно, но в принципе получилось неплохо. И – информативно.

Информативно было и внутри забора: там стояли столбики с указателями «Комендант», «Столовая № 7», «Медсанчасть»… А в комендатуре Вере сразу сообщили, где искать нужную ей студентку. И даже выдали напечатанный в типографии план студгородка, на котором крестиком отметили нужное место и написали номер этажа и комнаты. А на удивленный взгляд Веры девушка-секретарша с усмешкой сообщила:

– Нам таких планов много напечатали, потому что половина студентов вообще найти не могла, куда им идти заселяться…

Надю Вера нашла легко, и музыкантша встретила её очень радостно:

– Привет! А у нас тут теперь не жизнь, а малина: всем дали комнаты на двоих, на каждом этаже душ есть и кухня, но кухня теперь вообще мало кому нужна: на первом этаже отличный буфет, а рядом и столовая очень хорошая. А ты приехала искать тех, кто на ситаре играть научиться хочет? Только я спрашивала: нет в консерватории ситара, ни одного нет.

– У меня есть, но я и сама на нем сыграю… если приспичит. А мне нужны… если ты мне поможешь найти… мне нужен хороший гитарист, владеющий испанской гитарой, барабанщик джазовый, пианист. Цимбалы еще наверное нужны, скрипачи. Кто еще – потом посмотрим, сначала нужно оркестровку прикинуть…

– Я могу попробовать сделать оркестровку… я этому училась. Только я никогда не слышала ситара, а ты говоришь, что он обязательно нужен…

– Знаешь что? Ты завтра после занятий приходи ко мне, я там совсем рядом живу. У меня занятия в университете до двух, а потом я точно дома буду, и буду тебя ждать. Послушаешь ситар, подумаешь… поужинаем: у меня соседка так вкусно готовит!

– А эта соседка не обидится, если ты еще и меня приведешь?

– Она только рада будет, честно-честно! Ну что, договорились? Вот, я тебе адрес написала… побегу. До завтра!

– Я думаю, что мы совершенно напрасно назначили Веру Андреевну вашим заместителем, – сообщил товарищ Сталин товарищу Тихонову. – Это не в укор вам говорю, потому что не вы ее назначили… но то, что вы не обратили внимание на то, что семнадцать институтов и предприятий НТК работали над какими-то ее выдумками…

– Не какими-то, – возразим Валентин Ильич, – скрипичных дел мастера говорят, что изготовленная из придуманного Старухой материала скрипка звучит не хуже Страдивари! А заводчане сказали, что им что одну скрипку изготовить, что десяток тысяч…

– Еще и скрипка какая-то? Не слышал про скрипку. Я имел в виду другое: семнадцать предприятий НТК занимались разработкой какого-то заменителя патефона, откровенно плюя на всю остальную работу. Мне уже с десяток жалоб поступило.

– А я думаю, что половину из тех, кто жаловался, нужно просто расстрелять, – лениво так отозвался Лаврентий Павлович. – А вторую половину можно, конечно, и не расстреливать…

– Ты что имеешь в виду? – удивился Сталин.

– Первые же отделы информацию исключительно в КГБ предоставляют. И они сообщили, что все работы по этому электрическому патефону выполнялись во внерабочее время и без оплаты, там разве что материалы некоторые использовали…

– Вот видишь!

– Вижу. Общая смета по материалам составила примерно шестьсот рублей. Для опытной работы это, я бы сказал, удивительно немного. То есть я бы еще и по-другому сказал, но по-другому я только во внерабочее время… Еще отдельная смета по рекордеру новому, но и там уложились менее чем в пять с половиной тысяч. В пять с половиной тысяч уложились, создавая принципиально новый рекордер, в то время как американские, которые для Ногинского завода грампластинок закупались, стоили по двенадцать тысяч за штуку. Причем по двенадцать тысяч американских долларов!

– Так значит… а расстреливать-то жалобщиков за что?

– За обман руководства страны, за злостный обман. Жаловались-то те, кто сам планы не выполнил, и они хотели все на заводы НТК свалить. Но как раз НТК ни одного плана не сорвал, все заказанное оборудование поставил вовремя, даже местами с опережением плановых сроков. Я постановление о проведении расследования уже подписал, таких все же необходимо наказывать.

– Но не расстреливать же…

– Расследование проведем – и решим, что с ними делать. А вот с этими семнадцатью руководителями лабораторий и производств… Старуха пообещала каждого лично наградить… «Волгой» наградить, и она уже заказ на шестьдесят семь автомобилей на автозаводы отправила: на двадцать две «Волги», а остальные сорок семь – это «Горбунки», которые на Муромском заводе делать весной начали. И даже уже заказ оплатила, как всегда из своих сбережений.

– Что, этот электропатефон столько стоит?

– Нет, он гораздо больше стоит, – ответил товарищ Тихонов. – Я проверил: парни составили техкарты, получается, что при массовом производстве электропатефон будет стоить восемьдесят семь рублей, и они дают гарантию, что процент брака не превысит одного. Кроме того, сейчас все заводы уже готовят производства под серийный выпуск всех деталей и комплектующих изделий, к ноябрьским обещают начать массовое производство… поначалу тысяч на триста в год. И они уже приволокли мне обоснование на строительство двух-трех специализированных заводов по производству электропатефонов, чтобы годовой выпуск довести до миллиона в год.

– А мы в этом году хотим изготовить почти семь миллионов грампластинок…

– Так в том-то и дело! Старуха придумала очередную пластмассу, из которой мы уже хоть завтра буквально можем делать по десять миллионов пластинок – это столько завод Нарышкиной уже пластмассы этой делает. А через год она пообещала производство в пять раз увеличить… если потребуется. Но дело в том, что эта пластмасса для патефонных пластинок не подходит, а вот для новых электрофонов подходит просто замечательно. Да и пластинки делать становится много проще. Я вчера был на Лабораторном заводе, там парни Старухе показывали, что они натворить успели. Так вот, они за час с использованием магнитофонной записи сделали матрицу на рекордере своем, затем за три часа подготовили матрицы для штамповки пластинок и вечером наштамповали за полчаса уже почти сотню пластинок. Вся подготовка матриц – это, конечно, сплошная химия…

– И вы действительно считаете, что мы сможем производить по десять миллионов грампластинок в год?

– Я подозреваю, что гораздо больше. Старуха привела на демонстрацию какую-то подругу из консерватории, а пока там матрицы готовили… там парни устроили такой праздничный обед… так вот, Старуха с этой девочкой из консерватории всерьез обсуждала выпуск журнала музыкального, в котором кроме обычных заметок будут еще и грампластинки вставляться. Насколько я разобрал, вообще гибкие, как бумага, грампластинки – там какая-то другая пластмасса будет. Она говорила, что качество звука будет похуже, но журнал с десятком таких пластинок в продаже получится не дороже семи рублей. То есть не дороже одной нынешней пластинки…

– Тогда я думаю, что мы совершенно напрасно Веру Андреевну не пригласили на нашу встречу. Но мы с ней еще поговорим… сметы на новые заводы электропатефонов уже готовы?

– Да, двенадцать миллионов рублей. И примерно столько же на расширение производства электронных ламп.

– А на производство ламп столько хватит?

– Хватит, – усмехнулся Лаврентий Павлович. – Мы тут немного потратились, завербовали парочку специалистов из американской RCA, теперь у нас один завод готов к изготовлению до двадцати пяти миллионов ламп в год. А второй – на его дооборудование как раз столько и потребуется: там почти все оборудование будет отечественным, с заводов НТК.

Надя Новикова первоначальную оркестровку сделала довольно быстро, всего за неделю. Вот только Вере оркестровка совершенно не понравились, да и сама Надя была от нее не в восторге. И совсем уж не в восторге были четыре приглашенных Надей музыканта, но им не нравилось скорее всего то, что Надя переписывала партитуры после каждого прослушивания – и правила она их довольно значительно. Правила – но лучше от этого музыка не звучала.

– Мне кажется, что мы ерундой занимаемся, – подвела итог Вера после примерно месячных мучений. – Я могу, конечно, ошибаться, но мне кажется, что если мы будем не оркестровкой заниматься, а под песню готовую оркестровку подгонять, то получится получше.

– Вера, – заметил пианист, – это, слов нет, мысль неплохая. Но остается вопрос: где взять певицу? Причем певицу, у которой хватит терпения с нами тут сидеть и выслушивать нашу какафонию долгими вечерами.

– Вопрос поставлен неверно. Нам нужно найти певицу, которая просто один раз споет, не обращая внимания на наши музыкальные потуги. Которая мелодию сможет буквально с листа прочитать, воспринять ее и спеть. Правильно спеть.

– Тогда надо идти на кафедру сольного пения… только я там никого не знаю.

– Понятно… ладно, сама этим займусь, а то не хочется считать всех нас рукожопыми дебилами. На сегодня заканчиваем, завтра и послезавтра отдыхаем… не потому, что вы что-то плохо делаете, нет, просто я буду сильно занята.

На самом деле Вера занята в университете была не очень-то и сильно. То есть периодически ей приходилось заниматься бюрократией, но ее заместители эту науку освоили куда как лучше нее и старались Веру от бумажной работы по мере возможности оградить. Чтение лекций Вере доставляло массу удовольствия, но они-то шли четко по расписанию, а готовиться к ним девушке почти и не требовалось. Еще периодически у нее возникали новые идеи по поводу «схимичить что-то интересненькое» – но и тут ей нужно было лишь расписать нужные процессы, а собственно работу в основном выполняли все же студенты – так что потратить день в консерватории она сочла делом нужным и не очень обременительным.

Когда она пришла на кафедру сольного пения, ей попалась единственная на тот момент свободная преподавательница, которая – после того, как Вера изложила свою проблему – поинтересовалась:

– Вы всерьез думаете найти такую певицу? Хотя… у вас партитура с собой?

– Конечно, вот, держите.

– Это что? – спросила женщина, внимательно прочитав ноты.

– Это ноты. Партитура, вы же сказали…

– Я вижу, что это партитура. Кто это написал?

– Ну я… наверное.

– Как это «наверное»?

– Я тогда давно не играла, у меня не получалось правильно сыграть, так я просто спела Наде Новиковой… это ее рука.

– А музыка ваша? Вы с какого факультета? Я что-то вас вроде раньше не видела.

– Я вообще из университета.

– Девушка, бросайте университет к черту и переходите к нам в консерваторию! Человек, способный это написать… я сначала хотела порекомендовать вам кого-нибудь из студенток, но… вот так, по нотам… да такое… нет, у нас никто из них вам не споет.

– Обидно, ну что же…

– Я вам спою. Только не сейчас, у меня урок через двадцать минут. Вы можете зайти через два с половиной часа?

– Могу. Только если вы споете мне… здесь, то нам от этого пользу большой не будет. А вот если вы споете у меня в студии и я запишу ваш вокал на магнитофон… нам всем кажется, что под вокал мы правильную оркестровку быстро подберем…

– В студии?

– Да, у меня есть большая комната, мы там организовали студию для наших экзерсисов… тут пешком пять минут всего идти.

– Ну разве что из уважения к той, кто это написал… зайдите за мной в пять вечера сегодня, попробую вам помочь…

Через два дня у Веры вечером кроме прежних музыкантов-студентов собралось уже и пятеро других преподавателей консерватории, из них двое вообще профессорами были:

– Мне кажется, Вера Андреевна, что здесь было бы хорошо скрипичную партию добавить. Я завтра принесу скрипку, думаю, стоит попробовать.

– У меня есть скрипка, я сейчас принесу и сыграю, а вы пока набросайте ноты, как вы это представляете.

– Вы можете сыграть на скрипке с листа?!

– Я попробую, хуже-то всяко не будет, потому что хуже просто некуда.

– Это вы зря, музыка получается замечательная. Ох, у вас черная скрипка? Я слышал, что такие есть, и что звучат они… да, у вас, несомненно, талант: вы сыграли даже лучше, чем я представил. Хотя и музыка-то ваша… а вот если тут добавить цимбалы…

Третьего ноября «сводный оркестр», состоящий из студентов и преподавателей в Малом зале консерватории исполнил песню «под запись», причем «из зрителей» присутствовали лишь несколько инженеров из Фрязино, возящихся с магнитофонами. А к блестящим «яйцам» микрофонов музыканты еще в «домашней студии» у Веры привыкли. Сама идея сделать грампластинку народу очень понравилась, так что все старались – и запись получилась с первого раза. А затем тот же оркестр исполнил и «Оду к радости» Бетховена и – чтобы два раза не ходить – его же пятую симфонию. Правда, кто-то из профессоров поинтересовался, как будут симфонию делить на части, ведь на пластинку она не влезет.

– Влезет, – ответила Вера, – на новые пластинки влезает по двадцать пять минут на одну сторону. Сами увидите… очень скоро.

И «увидеть» результат она всех пригласила к себе в гости в понедельник пятого. Все с восторгом послушали звучание новенького электрофона, а когда после Бетховена зазвучала поэма Рабиндраната Тагора, профессура опять завела туже песню:

– Вера Андреевна, бросайте вы свой университет! Вам непременно нужно учиться в консерватории, а с вашими талантами вы сразу на третий, да и на четвертый курс будете зачислены!

– Вера! – вдруг общий шум прервал громкий голос певицы, – а почему на пластинке написано «музыка Надежды Новиковой, поет Мария Мирзоева»?

– Потому что вы и поете. Не узнали свой голос в записи?

– А я про музыку спрашиваю. Почему не написано, что музыка ваша?

– Потому что писать на пластинке «музыка первого заместителя председателя НТК, профессора химии Московского университета, доктора химических наук» слишком длинно получается, – раздался от двери голос тихо вошедшего в зал Лаврентия Павловича. – Вы извините, что я прерываю ваше веселье, но мы ненадолго вынуждены отлучиться. Старуха, начальник срочно вызывает, поехали. Уж извините, что я ее забираю, но это ненадолго, думаю, что через полчаса я ее вам верну.

– Это кто был? Товарищ Берия? – дрожащим голосом вопросила Надя.

– Старуха? – удивилась Мария Мирзоева. – Так это она приказала для консерватории общежития выстроить и любыми инструментами нас обеспечить?

– Товарищи музыканты, – прервала воцарившуюся тишину Нино Теймуразовна, – ничего страшного не случилось, у них часто какие-то срочные проблемы решать приходится. Но раз мой муж сказал, что через полчаса Веру вернет, то уж не позднее чем через час она точно вернется. А пока… меня НТК попросил вручить всем участникам первой записи на таких пластинках подарки. И я с удовольствием их вручаю: по экземпляру каждой из трех пластинок. Сережа, неси пластинки! А если вам не сложно, я бы попросила на тех, которые для Веры, всем расписаться на память. А электрофоны все же тяжелые, их вам домой сегодня же вечером привезут…

– Так Вера не студентка?! Она что, действительно… профессор химии?

– И действительно первый заместитель председателя НТК. Ее в ЦК хотели председателем назначить, но она отказалась… Но ведь вам это не мешало с ней общаться и работать? И в дальнейшем, мне кажется, не помешает: у Веры столько затей интересных. Мне кажется, что ее товарищ Сталин и вызвал из-за очередной такой затеи. Только не спрашивайте какой: меня в них не посвящают. Ну что, теперь можно и шампанское открыть? За новое слово в музыкальной культуре…