Старшина. Том 2

Глава 1

Климов перестал считать ракеты на втором десятке. Белые огни поднимались по краю леса со всех четырёх сторон, повисали и гасли, а на месте погасшей потом взлетала новая. Лес между ними стоял чёрный и тихий. На поляне у ручья кто-то из артиллеристов затянул вполголоса песню, и его сразу заткнули.

Громов сидел у волокуши на корточках. Немецкую карту он больше не доставал.

— На восток нельзя, — перечислял он. — На север нельзя. Болото обнесли. — Помолчал. — Куда идти — не знаю.

Никто не ответил. Кочетов ковырял ножом землю. Жук лежал с закрытыми глазами, но не спал: у него ходили желваки.

— Кольцо одинаковым не бывает, — заметил Климов. — Где-то оно тоньше.

— Где?

— Надо смотреть.

Громов поднял на него глаза.

— Узнайте. До рассвета.

Зорина сидела у волокуши над Гуревичем и всё слышала.

— Куда вы с боком?

— Я только смотреть, Анна Сергеевна. Глазами.

— Глазами вы и на вышку смотрели.

Громов в разговор не полез, только тронул пальцами ворот.

Рябухин встал сам и затянул ремень. Горелова Климов назвал первым: ночью без его ушей делать нечего. Третьим пошёл Пашков с винтовкой Долгова.

— Кулагина возьмите, — велела Зорина. — Чтобы нёс.

— Я, Анна Сергеевна, хоть на край света!

— До края леса хватит.

— Заплату прикрой, — посоветовал Жук, не открывая глаз. — Её ж с ракетой видно. Немцы подумают — лиса.

— Заплата грязная, — обиделся Кулагин. — Маскировочная.

Буров сидел на сосне и чинил уздечку. Когда группа проходила мимо, он поднял голову.

— Коля. Флажки, они ведь тоже кончаются. Где один охотник свои довесил, а другой ещё не начал. Матёрый туда и идёт.

— Это где?

— А это ты ищи. — Буров снова склонился над уздечкой. — Я лошадь сторожу.

***

Лес был полон спящих людей. Они лежали под ёлками, у потухших костров, на подводах без лошадей. Дважды группу окликали посты полковника. Часовые стояли толково — за выворотнем, за штабелем дров — и окликали вовремя, когда до них оставалось метров двадцать. Порядок у полковника был.

За последним постом лес опустел.

Шли гуськом: Горелов, Рябухин, Климов, Кулагин, Пашков. Бок под повязкой тянуло на каждом шаге, Климов приноровился ступать мягче. Ракеты светили сквозь стволы, и по земле от них бегали длинные тени.

Через полчаса Горелов остановился и поднял руку. Повернул голову здоровым ухом назад.

— Идут, — шепнул он. — Сзади. Человек шесть. Наши.

— Почему наши?

— Немец так не топает. Немец в лесу ходит, как в церкви.

Залегли по обе стороны тропы. Шаги приближались — неровные, тяжёлые. Хрустнула ветка, кто-то споткнулся и коротко, с чувством выругался по-русски.

Климов дождался, пока передний поравняется с его кустом.

— Стой. Сотая дивизия.

Лязгнули затворы, с той и с другой стороны разом.

— Пароль! — сдавленно потребовали с тропы.

— Мушка, — машинально ответил Кулагин.

— Какая к чёрту мушка? У нас «Затвор»!

— А отзыв?

— А не скажу, раз пароля не знаешь.

— Отставить, — оборвал их молодой голос. — Кто старший?

Климов поднялся.

Перед ним стоял худой лейтенант в командирской фуражке, с полевой сумкой на боку и ТТ в руке. Лет двадцати, не больше. Гладко выбрит — это было заметно даже при ракетах.

— Лейтенант Вершинин, адъютант полковника. — Он убрал пистолет не сразу. — Вы кто?

— Старшина Климов, пятая рота триста пятьдесят пятого.

— Пятая… Это вас полковник днём записывал? С лошадью.

— Так точно.

Вершинин помолчал, разглядывая старшину.

— Нам приказано осмотреть северную и восточную опушки и дорогу на восток. — Голос у него стал тверже. — Вы поступаете в моё распоряжение, старшина.

— Есть.

Рябухин из-за куста коротко глянул на Климова. Климов ничего не показал.

За спиной лейтенанта стояли пятеро. Плотный сержант с самозарядкой и в зелёной фуражке — пограничник. Фуражку он, похоже, не снимал с двадцать второго июня. Пожилой боец в обмотках, с винтовкой, по виду обозник. Ещё трое без примет.

— Сначала дорога, — решил Вершинин.

— Разрешите вдоль опушки, товарищ лейтенант. Отсюда до северной опушки с километр. По ней к дороге выйдем всё равно, а заодно посмотрим, что у них по краю.

Вершинин подумал. Ему не нравилось, что думать приходится при старшине.

— Вдоль опушки, до дороги. Я впереди.

— Впереди лучше Горелов. Он слышит.

— Я тоже не глухой.

— А я наполовину, — вздохнул Горелов. — Но на ту половину слышу за двоих.

Горелов пошёл впереди. Лейтенант за ним.

***

Северная опушка переходила в поле. В свете ракеты Климов увидел рожь, полевую дорогу вдоль леса и на ней грузовики, через равные промежутки, носами на восток. У ближнего, за кабиной, тлел костерок. Под машиной кто-то спал, торчали ноги в сапогах.

Залегли в кустах на краю, двинулись вдоль поля на восток, перебежками от ракеты до ракеты.

На третьей остановке пожилой обозник лёг, повозился и поднёс к лицу рукав. Чиркнула спичка, в рукаве затлел огонёк.

Рябухин переполз к нему в два движения, выдернул самокрутку из пальцев и раздавил огонёк своими. Не поморщился.

— Сержант! — зашипел Вершинин. — Что вы себе позволяете?

— Он позволяет вашему бойцу дожить до утра, товарищ лейтенант, — вежливо пояснил Климов.

Лейтенант замолчал. В темноте не видно было, покраснел он или нет, но дышать стал громче.

Пограничник молча протянул руку. Обозник отдал ему кисет. Пограничник сунул кисет к себе в карман.

— Отдам потом, — буркнул он. — На этом свете или на том.

Дальше пошли. Грузовики стояли через километр, и между ними ходили часовые по двое. Ракеты над этим участком взлетали ровно, одна за другой, будто их пускали по счёту.

Через полтора километра опушка повернула к югу. Здесь из леса выбегал ручей.

Ручей тёк в густом ольшанике, и ольшаник уходил из леса в поле узким языком, метров на триста. Дальше ручей разливался в мельничный пруд. Над прудом лежала плотина с дорогой поверху, у плотины чернела мельница без крыльев.

Взлетела ракета. Климов прижался к земле и смотрел.

Последний грузовик стоял метрах в четырёхстах от ручья — там, где поле начинало хлюпать. Дальше машины не шли. У мельницы, на плотине, громоздились мешки, и над мешками на миг блеснула каска. Пулемёт. Один.

Ракета погасла.

Горелов лежал рядом, повернув голову к востоку.

— Слышите, товарищ старшина?

Слева, где грузовики, кто-то играл на губной гармошке, тихо, всё одну и ту же фразу. Справа, за ручьём, было тихо. Потом там фыркнула лошадь. Скрипнуло колесо. Ещё одна лошадь переступила и звякнула удилами.

— Лошади, — шепнул Горелов. — Там у них лошади. Повозки. А тут моторы. Разные хозяева.

Климов повернулся к лейтенанту.

— Часы у вас есть, товарищ лейтенант?

— Есть.

— Засеките, будьте добры, ракеты. Отдельно слева, отдельно справа.

— Зачем? — Вершинин не двинулся. — Тут кольцо, и там кольцо.

— Время.

Лейтенант помедлил, потом всё-таки отвернул рукав и прикрыл циферблат ладонью. Взлетела ракета слева. Через какое-то время — справа, далеко, за мельницей. Потом снова слева. Вершинин шевелил губами. Климов ждал. На третьем круге лейтенант перестал шевелить губами и долго молчал.

— Слева через десять минут, — проговорил он наконец. — Справа через пятнадцать.

— Двое хозяев, — кивнул Климов. — Каждый светит свой участок. У одних машины, у других лошади. Машины до ручья не доходят: мокро. А ручей между ними.

Рябухин лежал по другую сторону и смотрел на мельницу.

— Межа, — подытожил он.

Климову вспомнилась уздечка в руках Бурова. Один охотник довесил, другой не начал.

— Пулемёт на плотине, — сказал Вершинин.

— Один.

— Одного хватит, чтобы положить на плотине роту.

— Если он будет стрелять.

Пограничник всё это время смотрел на мельницу, приложив ладонь козырьком к фуражке, хотя ракета давно погасла.

— Снять можно, — заметил он. — Тихо. Ольшаником подползти по воде, до самых мешков.

Вершинин посмотрел на него, потом на старшину.

— Я доложу полковнику, — сказал он. — Теперь дорога.

— Есть.

До дороги было ещё два километра на юг. Ручей Климов уже видел, и дорога ему, в общем, была не нужна. Но полковник своему адъютанту поверит быстрее, чем чужому старшине. Пусть адъютант дорогу и посмотрит.

***

Лесная дорога выходила в поле широкой просекой. Там, где лес кончался, густо стояли немцы.

Грузовики в два ряда по обе стороны дороги. Поперёк дороги — бронетранспортёр, пулемёт на нём смотрел прямо в просеку. Ещё два пулемёта стояли на крышах кабин. За машинами светилась палатка, и в ней кто-то ходил с фонарём. Пахло бензином и кофе. Под машинами спали вповалку.

Лейтенант смотрел долго.

— Это ночью, — заговорил он наконец. — Утром половина уйдёт прочесывать лес.

— Может, и уйдёт.

Это могло быть правдой. Немцы погонят загон, загону нужны люди, людей возьмут отсюда. Климов думал об этом честно и не видел, как это поможет. Полковник выведет на эту просеку колонну в несколько сотен человек. Голова выйдет в поле, хвост будет ещё в лесу. Бронетранспортёр, даже один, пройдётся вдоль неё, как коса. А сзади, из глубины леса, подойдёт загон.

— Тут роту положат, товарищ лейтенант, — негромко подал голос пограничник, — пока голова из леса выйдет.

— Ваше мнение, сержант, я полковнику передам, — холодно отрезал Вершинин.

Пограничник не обиделся. Лейтенант посмотрел на часы.

— Без двадцати два. Возвращаемся.

***

Собака залаяла, когда отошли от дороги метров на триста.

Залаяла сзади, на опушке, низко и азартно. Её крикнули по-немецки, и она замолчала. Потом между стволами, у самой кромки леса, прошёл луч фонаря. Ещё один.

— Патруль, — шепнул Горелов. — С собакой. Нашу лёжку нашла, у просеки.

Лучи поводили по кустам и двинулись в лес, по их следу. Немцы шли медленно, за собакой на длинном поводке. Человек шесть.

Климов думал быстро. Ночью немцы в глубину не полезут: дойдут до первого бурелома и вернутся. Плохо другое. Утром собака пойдёт по старому следу. След тянется по опушке на север, на два километра, до ольшаника у ручья. И любой немецкий фельдфебель поймёт, что русские ночью ходили смотреть на мельницу.

Собаку надо было убирать. И давать немцам запомнить другое место.

— На юг, — скомандовал Климов. — Вдоль опушки, к вырубке. Бегом.

— Куда? — Вершинин схватил его за рукав. — Лагерь полковника на юго-западе! Вы их к нам ведёте!

— Ночью они на три километра в лес не пойдут. А утром собака пойдёт по следу. До ручья.

Лейтенант замер. Секунду он смотрел на старшину, потом отпустил рукав.

— Быстро, — бросил он своим.

Бежали вдоль опушки, не прячась, ломая сухие ветки. Пусть слышат. Бок горел. Сзади, отставая, мелькали фонари, собака снова залаяла, и её больше не останавливали.

Вырубка открылась через полкилометра: пни, кучи сучьев, на краю штабель брёвен, заготовленный ещё до войны. Климов расставил людей за две минуты, жестами. Рябухин с Пашковым за штабелем, слева. Пограничник со своими справа, за кучами сучьев. Климов в центре, за пнём, рядом Кулагин и Горелов.

— Первой — собаку, — передал он по цепи. — Потом того, кто с фонарём. Стрелять по моему выстрелу.

Лучи вышли к вырубке. Немцы остановились у кромки, собака рвалась вперёд и хрипела на поводке. Кто-то коротко выкрикнул слово, и поводок отпустили. В разговорнике этого слова не было: для собак разговорников не пишут.

Собака пошла через вырубку длинными прыжками, прямо на кучи сучьев справа.

Обозник выстрелил. До собаки оставалось метров тридцать, до немцев — шестьдесят. Пуля ушла в землю.

Фонари погасли разом. Немцы легли.

Климов выстрелил в собаку, когда до пня ей оставалось метров десять. Собака кувыркнулась, проехала по земле и затихла. На душе стало гадко: зверь ведь ни в чём не виноват, просто выполнял команду. Климов сразу перевёл винтовку на кромку леса.

С кромки ударил автомат, за ним три винтовки. Пули зашлёпали по брёвнам. Справа гулко застучала самозарядка пограничника. На кромке кто-то вскрикнул. Пашков выстрелил из-за штабеля, и второй немец, привставший с колена, ткнулся лицом в мох.

Горелов охнул и выронил винтовку.

— Рука, — выдохнул он. — Ничего. Рука.

Кулагин пополз левее, к другому пню. Полз он, как всегда, длинно и высоко, и его зад над травой оказался выше головы.

Автомат с кромки дал очередь по траве.

— Ой, мама! — взвыл Кулагин. — Ой, жопа моя!

— Лежать! — рявкнул Климов.

Климов нащупал на поясе колотушку. Одну из двух. Колпачок, шнур. Раз, два. Бросил от плеча, высоко, за кромку, туда, где бил автомат.

Грохнуло. Автомат замолчал.

С кромки ещё раз выстрелили наугад, потом затрещали кусты — немцы отползали к полю. Над вырубкой взлетели ракеты, одна за другой, три подряд. С опушки, со стороны поля, ударил пулемёт, длинно и вслепую, срезая верхушки молодого березняка. За лесом на поле заревели моторы.

— Отходим, — скомандовал Климов. — На запад. Горелова под руку. Кулагин, сам.

— Я сам не могу! Я сесть не могу!

— Тебе и не надо садиться. Тебе надо бежать.

***

Шли быстро и молча. Ракеты над вырубкой горели ещё долго, пулемёт постреливал. Потом всё стихло.

Рябухин на ходу перевязал Горелову руку его же индивидуальным пакетом. Выше локтя, навылет, кость цела. Горелов шёл ровно и только потел. Это с ним случалось второй раз за два дня.

Кулагин ковылял сзади, широко расставляя ноги, и тихо матерился без остановки.

— Почему всегда в зад? — вопрошал он у неба. — Почему не в грудь, как людям?

— Потому что ты задом думаешь, — объяснил Рябухин, не оборачиваясь.

— Ты б не высовывал, — добавил Пашков. — Целились бы в голову.

Обозник шёл рядом с пограничником, смотрел себе под ноги.

— Собака, — повторил он. — Я собак с малолетства… У нас кобель был, чуть руку не отъел… Как увидел — рука сама…

— Молчи уж, — буркнул пограничник беззлобно.

На полпути пограничник поравнялся с Климовым.

— Правильно увёл, старшина, — бросил он вполголоса.

Вершинин шёл впереди, за Гореловым. Он это слышал. Он не обернулся.

***

К волокуше вернулись, когда небо на востоке уже серело.

Кулагина положили на живот рядом с Гуревичем. Зорина посмотрела на Кулагина, на его штаны, на заплату, и лицо у неё ничуть не изменилось.

— Кравец. Воду. Иголку.

— Анна Сергеевна, — простонал Кулагин в траву. — Только не при всех.

— При всех вы рот не закрываете, — отрезала Зорина. — Потерпите и тут.

Рана оказалась пустяковой: пуля прошла по касательной, разорвала кожу и ушла. Зорина промыла её, Кулагин взвыл. Потом взялась за иглу, и Кулагин взвыл ещё громче. Мужики подтягивались от костров и вставали полукругом.

Мкртчян протолкался вперёд, присел на корточки и долго смотрел на заплату. Потрогал пальцем две аккуратные дырки в рыжей шерсти.

— Пробили, — с горечью объявил он. — А шкура держала.

— Держала она, — простонал Кулагин. — Мне-то от этого что?

— Тебе зад зашьют. А мне заплату. Ещё неизвестно, кому хуже.

Жук подошёл последним. Постоял, глядя сверху вниз.

— Побереги жопу, Красавица, — посоветовал он. — У тебя она одна, а немцев на неё целая армия.

— Очень смешно, — буркнул Кулагин.

Мужики грохнули. Гуревич на волокуше закашлялся от смеха и схватился за бедро. Зорина подняла глаза.

— Ещё кто-нибудь хочет посмеяться — ложитесь рядом. У меня ниток много.

Смеяться перестали, но не все сразу.

***

Вершинин пришёл за старшиной через четверть часа.

— Старшина, со мной к полковнику.

Громов поднялся с земли.

— Я тоже пойду, товарищ лейтенант.

Вершинин посмотрел на него, кивнул.

Высокий тяжёлый полковник с седыми усами стоял у своего костра на большой поляне. Гимнастёрка с оторванным карманом, фуражки по-прежнему нет. Вокруг поляны кучками лежали и сидели люди, и каждая кучка была при своём командире. У ельника восемь человек перекатывали полевую кухню без лошадей, и кухня дымила. Пахомов бы позавидовал.

Вершинин доложил чётко, коротко, глядя полковнику в переносицу. Северная опушка: машины через километр, пехота. Северо-восток: ручей, сыро, на плотине у мельницы пулемёт. Дорога на восток: грузовики в два ряда, бронетранспортёр. У вырубки столкнулись с патрулём, отошли, у старшины двое легкораненых.

Климов слушал. Неправды в докладе не было ни слова. Про ракеты в нём не было тоже.

— Значит, дорога, — заключил полковник. Голос у него был такой, что слышала вся поляна. — Дорога к своим ведёт. Пойдём по ней кулаком. В сумерки ударим всеми, разом, как под Каховкой. Пока немец глаза протрёт, мы уже у своих.

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — ровно попросил Громов.

Полковник повернулся к нему всем телом.

— Ты кто такой, лейтенант?

— Командир пятой роты. Сотая дивизия. — Громов был застёгнут до горла. — Это мой старшина ходил.

Полковник медленно перевёл взгляд на Климова. Глаза у него были светлые, выцветшие, внимательные.

— Ну? Старшина?

— У ручья стык, товарищ полковник, — коротко доложил Климов. — Два хозяина. У каждого своя ракета.

Полковник прищурился. Посмотрел на адъютанта. Вершинин стоял прямо и смотрел в сторону.

— В полдень, — решил полковник. — Всех командиров ко мне. Послушаем, кто тут хозяин.

С запада, из-за всего леса, долетел далёкий протяжный крик:

— Ого-го-о-о!

Ему ответил второй, правее. Третий. Потом залаяли собаки, много, на разные голоса.

Вершинин посмотрел на часы.

— Пять ноль-ноль, — проговорил он. — Минута в минуту.

По Берлину — четыре. Немцы работали по расписанию.

Глава 2

К девяти утра со стороны леса уже отчётливо доносились немецкие команды и редкие выстрелы. Загонщики приближались.

Крики плыли над лесом то ближе, то дальше. «Ого-го» — справа. «Ого-го» — слева. Между криками лаяли собаки. Изредка хлопал одиночный выстрел, и после него становилось очень тихо.

Горелов сидел на пне с рукой на перевязи и слушал здоровым ухом.

— Медленно идут, — определил он. — Цепью, километра полтора в час. Где бурелом, там стоят, ровняются. — Он помолчал. — К вечеру, ещё засветло, будут здесь.

— Точно засветло? — переспросил Громов.

— Если сядут обедать — к сумеркам, — уточнил Горелов. — Война войной, а обед у немцев по расписанию.

Громов посмотрел на часы и застегнул ворот.

***

Совет собрался в ельнике у полковничьего костра. Полковник сидел на единственном ящике из-под снарядов. Остальные стояли.

Климов насчитал девятерых, включая себя. Рядом с полковником стоял Вершинин с полевой сумкой через плечо. Чуть поодаль держались пограничник Ткач в зелёной фуражке и капитан-артиллерист Дробот с обожжённой щекой и злым взглядом. Ещё двое пехотных лейтенантов из разных полков, интендант с подсумком на поясе и Громов. Сам Климов встал за плечом лейтенанта. Полковник скользнул по старшине взглядом и недовольно поморщился.

— Старшина тут зачем? — спросил он.

— Он ходил в разведку, — сухо ответил Громов.

Полковник подумал и махнул рукой, разрешая остаться.

Полковник коротко изложил план. Говорил так, чтобы слышали все. С наступлением сумерек колонна должна выйти к лесной дороге. Впереди пойдёт ударная группа из самых опытных бойцов, усиленная двумя «максимами». Основную часть гранат тоже отдадут им. Задача — подобраться к немецким позициям как можно ближе и ударить одновременно. Огонь раньше времени не открывать. Как только оборону прорвут, следом двинется вся колонна. Подводы с ранеными поставят в середину, под прикрытие остальных бойцов. К рассвету полковник рассчитывал оторваться от немцев километров на двадцать.

— Дорога твёрдая, — закончил он. — По ней вывезем раненых. Через болото с подводами не пройти. Кто против?

— Разрешите, товарищ полковник. — Громов шагнул вперёд. — Пятая рота против.

— Так-так, пятая рота, — повторил полковник. — Лейтенант против полковника. Ну, давай. Послушаем.

Громов кивнул Климову.

Ещё утром Климов попросил у Гуревича кусок бересты. Тот отдал без возражений, только тяжело вздохнул:

— История подождёт.

Климов присел на корточки и пристроил бересту на колене. Карандаш жирно шёл по бересте. Сначала обозначил опушку, затем грузовики в километре от неё. Провёл ручей, наметил ольшаник, чуть дальше пруд с плотиной и мельница. Справа за ручьём — немецкие повозки.

— Здесь одни немцы, здесь другие, — Климов указал карандашом на схему. — У одних машины, у других лошади. Одни пускают сигнальные ракеты каждые десять минут, другие — каждые пятнадцать. Машины до ручья не доходят: мокро. Сам ручей — граница между подразделениями. Ни те ни другие его не контролируют.

— Тебе немец сказал, что межа ничья? — прищурился полковник.

Вершинин стоял за плечом полковника и смотрел на бересту. Климов ждал, что он промолчит, но Вершинин заговорил:

— Я тоже засекал, товарищ полковник. По своим часам. Слева через десять, справа через пятнадцать. Три круга. — Он помолчал и добавил тем же ровным голосом: — И бой у вырубки старшина нарочно увёл от ручья, чтобы собака не пошла по следу. Я в докладе этого не сказал.

Полковник медленно повернул к нему голову. Вершинин побледнел, но стоял прямо и смотрел перед собой.

Полковник ничего ему не сказал.

— Пулемёт на плотине, — проговорил он, глядя на бересту. — Плотина узкая. Колонна у меня сотен шесть. По плотине шестьсот человек будут идти час. Пулемёт проснётся — будет мясорубка.

Возражение оказалось дельное. Климов кивнул.

— По плотине — только подводы. Люди пойдут ниже, ольшаником, по ручью. Вода из пруда стоит, ниже плотины мелко.

— Откуда знаешь, что мелко?

— Мельничный ручей, товарищ полковник, — подал из-за ёлок голос Рябухин. Его никто не звал, он стоял там с Пашковым. — Я на Ветлуге у мельниц плоты водил. Ниже плотины всегда мелко, летом по колено. Вода вся в пруду.

Полковник покосился на ёлки, но промолчал.

— А пулемёт? — спросил он.

— Пулемёт снимем до того, как пойдёт колонна. Тихо.

— А если не тихо? — уточнил полковник.

— Тогда пятая рота будет там первой, — ответил Громов. — И мясорубка будет у нас.

Полковник посмотрел на Громова, застёгнутого до горла.

— А за ручьём что? — спросил он. — Поле?

— Поле, — подтвердил Ткач. — Километра два до следующего леса. Пройдём ночью.

— А если эти, на лошадях, проснутся?

— Проснутся, — согласился Климов. — Только позже. И смотреть будут туда, где шумят.

— А где шумят? — не понял полковник.

Климов поставил карандашом крест у вырубки.

— Здесь, — пояснил он. — Где мы были ночью. После боя немцы туда что-нибудь да подтянут. Утром оттуда слышали моторы.

— Откуда знаешь, что подтянут?

— Не знаю, товарищ полковник. Я бы так сделал.

Полковник хмыкнул. Это было похоже на смех.

— Значит, кто-то должен там пошуметь, — подытожил.

Все, не сговариваясь, посмотрели на Дробота.

Капитан понял сразу, щека у него дёрнулась.

— Моих? — переспросил он. — Мои — пушкари. У меня двадцать человек и семь карабинов. Их под пулемёты, для шума, а пехота пойдёт в ворота?

— Твоих, — подтвердил полковник.

— Это не бой. Это убой.

— Это война, капитан. — Полковник встал с ящика, и оказалось, что ростом он выше всех. — Пушкарь без пушки — пехота. Пошумишь полчаса и отойдёшь последним за колонной. Оба «максима» твои.

Дробот открыл рот и закрыл. Обоих «максимов» он не ждал.

— Один, — поправил полковник сам себя. — Второй — Ткачу, на правую створку. На немцев с повозками.

Полковник обошёл ящик и встал над берестой.

— Мы под Каховкой так не ходили, — сказал он. — Мы ходили прямо. — Помолчал. — Ладно. Тут не Каховка.

И тут же, не меняя тона, принялся отдавать распоряжения. Колонну построить поротно, немедленно распределить бойцов и назначить командиров. Раненых разместить в середине, кого можно — на подводах, остальных нести на руках.

— Курить запрещаю! За разговоры в строю — под трибунал! А кто вздумает бежать без приказа, того пристрелю лично! Пятая рота открывает ворота и держит левую створку, там, где машины, — закончил он. — Какой сигнал?

— Зелёная ракета, товарищ полковник. — Климов достал ракетницу Штайнбаха. — Пущу низко, в лес. Белых сегодня над лесом сотня, а одной зелёной немцы не удивятся.

Полковник взял ракетницу и повертел в руках. Немецкая работа, вороная сталь.

— Трофей? — уточнил он.

— Так точно.

— У немцев зелёная — атака.

— Поэтому, товарищ полковник, сегодня пусть будет наша.

Полковник вернул ракетницу и посмотрел на Громова.

— Лейтенант, учти, если твой старшина ошибся, я тебя под суд отдам. — Прозвучала очередная угроза. — Если ты к тому времени будешь живой.

— Есть, — ответил Громов.

***

После совета в роте всё пошло наперекосяк.

Первой воспротивилась Зорина. Гуревича, Ахмедова и Кулика решили отправить в середину колонны, под присмотром Кравца. Громов приказал Зориной идти с ними.

— Нет, — коротко ответила Зорина.

— Это приказ, товарищ военфельдшер.

— У них Кравец, — пояснила Зорина. — Он, если вдруг что, перевяжет. А у вас этой ночью будут раненые, и перевязывать их будет некому.

— Анна Сергеевна… — Громов не успел договорить.

— Я не из вашей роты, товарищ лейтенант. Я батальонный медик. — Зорина резко застегнула медицинскую сумку. — А батальона нет.

Громов посмотрел на неё и потянулся к вороту — застёгивать было некуда. Он опустил руку.

— Тогда держитесь за старшиной, — сухо приказал он. — Не отходить ни на шаг.

— Я за ним и так всю дорогу держусь, — фыркнула Зорина. — А он от меня отходит.

Кулагин лежал на животе неподалёку и слышал каждое слово. Впервые за долгое время он не отпустил ни одной шуточки.

Потом пришёл интендант. С ним двое бойцов. Интендант остановился перед гнедой и похлопал её по шее, как свою.

— Лошадь — в общую колонну, — объявил он. — Приказ полковника. Под раненых.

Буров поднялся с сосны.

— Лошадь ротная, — заявил он.

— Колонна общая.

— Колонна общая, а лошадь ротная. — Буров взял гнедую под уздцы. — Она с Минска с ротой. Она Днепр переплыла! А ты сам откуда?

— Ты как разговариваешь, ездовой?

— Как умею, — ответил Буров. — Я с лошадьми чаще разговариваю, чем с людьми: они понятливее.

Начали подтягиваться мужики. Интендант оглянулся, покраснел и полез за спину, будто за пистолетом, хотя пистолета у него не было.

— Я доложу полковнику, — пригрозил он.

— Докладывай, — согласился Буров. — Полковник мужик толковый, поймёт.

Интендант ушёл, не попрощавшись.

Буров стоял, придерживая гнедую за уздечку. Несколько раз погладил её по шее, словно никак не решался отпустить. Наконец обернулся:

— Прокоп!

Власов как раз собирался идти с ранеными. Кто-то из своих должен был сопровождать их в колонне полковника.

— Политрук на волокуше. Без лошади не вытянете. — Буров сунул ему в руку повод. — Береги её. А через воду пойдёте — глаза ей пилоткой прикрой.

— Есть, — растерянно ответил Власов.

— Не «есть». Береги.

Буров отвернулся и пошёл к сосне, где лежала недочиненная уздечка. Сел, взял уздечку. Теперь руки у него были заняты, и больше он ни на кого не смотрел.

Гнедая повернула голову и смотрела ему в спину, пока Власов не увёл её к волокуше.

С Кочетовым вышло проще, но громче. Немецкий пост на плотине поручили снять Рябухину и Пашкову. Кочетов хотел сам.

— Я ножом управляюсь не хуже других!

— С ножом ты, Егор, как все, — рассудил Климов. — А вот с колотушками тебе нет равных. У тебя их шесть. Ляжешь в ольшанике у самой плотины. Если тихо снять пост не получится, вступишь в дело первым.

— А ты? — Кочетов прищурился. — Опять сам полезешь?

— Нет. Я ракетницу держу.

Кочетов покосился на раненый бок Климова и пошёл перебирать гранаты. Он молча злился и тонко сопел.

Жук без лишних слов назначил Трошина вторым номером. Кулагин лежал неподалёку на боку, опираясь на локоть, и ревниво следил за новым помощником.

— Он тебе диски так не набьёт, — проворчал Кулагин.

Трошин тем временем закончил с первым диском, протёр его платком и принялся за следующий.

— Да он быстрее тебя управляется, — невозмутимо заметил Жук.

— Ну и женись на нём, — буркнул Кулагин и отвернулся.

Гуревич, уже увязанный, лежал на волокуше. Климов подошёл попрощаться.

— Берёсту вы мне так и не вернули, — пожаловался Гуревич. — А ведь я её для дела припас. Теперь найдут лет через сто ваш план прорыва и решат, что новгородцы с немцами воевали.

— Так они и воевали.

— Логично, — согласился Гуревич и поправил очки. — Вы там… — Он замялся, подбирая слова. — В общем, вы там давайте.

— И вы давайте, Марк Борисович.

***

Гауптман Кёлер не любил лес.

Он любил расписание. Расписание у него было на трёх листах, подколотых к фанерной доске. Время выхода загона с исходной, время прохождения квартальных просек, время смены постов в кольце. Время ракет: десять минут, и ни минутой больше. Всё было рассчитано вчера вечером и до сих пор сходилось с точностью до четверти часа.

Мужиков из сёл гнали в цепи вперемешку с солдатами. Мужики исправно орали, раз уж им велели орать, и Кёлер видел в этом здравый смысл. Русский, который слышит крик, уходит от крика. Уходит туда, где тихо. Где тихо, там кольцо.

К полудню из леса по дорогам вышли четыреста с лишним человек. Больше, чем он рассчитывал. Остальные сидели в лесу. К девяти вечера загон встанет на квартальной просеке, в трёх километрах от восточной опушки, ночь простоит при кострах, а в четыре ноль-ноль закончит работу. Ночью из кольца не выйдет никто: на то и ракеты.

Ночной рапорт лежал отдельно. Патруль у вырубки: двое убиты, собака убита, ефрейтор ранен в ногу. Русских насчитывалось не больше двух десятков. Они отстреливались из-за поваленных брёвен, а затем в сторону немцев полетела граната. К удивлению Кёлера, немецкая.

Кёлер посмотрел на карту. Вырубка лежала в километре южнее дороги, в самом уязвимом месте его участка. Русские искали выход и нашли его там, где он сам бы искал. Он ещё утром отправил к вырубке два грузовика из резерва, миномёт и оба запасных пулемёта.

Граница между участками проходила по ручью, обозначенному на карте тонкой синей линией. За ним начиналась полоса ответственности соседнего батальона. Командовал им майор из пехотной дивизии, чьи подразделения передвигались на конной тяге и подавали сигналы ракетами с пятнадцатиминутным опозданием. Кёлер дважды предлагал согласовать. Майор дважды ответил, что у его батальона свой порядок. Майор был старше по званию.

На том и сошлись: у плотины возле мельницы Кёлер выставил пост из трёх солдат с пулемётом. Больше там было не нужно. Ручей тёк по болоту: машины по болоту не ходят, русские обозы тоже.

Кёлер поставил на карте у вырубки аккуратный крестик и записал время.

***

К сумеркам цепь загонщиков приблизилась.

В общем гомоне можно было различить отдельные голоса. Кто-то в цепи кашлял. Собаки зло и устало лаяли. Один раз совсем близко, за болотцем, хлопнули подряд три выстрела, и кто-то закричал.

Колонна полковника стояла в лесу у опушки, в полукилометре от ручья. Шестьсот человек стояли в лесу так тихо, что слышно было, как в ольшанике плещет вода. Полковник умел организовать людей.

Пятая рота ушла к ручью первой.

Шли по воде. Мелкий и холодный ручей бежал по камням, ветки в ольшанике хлестали по лицу. Слева над полем взлетела ракета, и Климов увидел сквозь листья плотину, мешки и каску над мешками. Каска не двигалась.

Ракета погасла.

Метров за сорок до плотины Климов остановил роту. Кочетов отполз влево, к самому подножию насыпи, и лёг там со своими колотушками. Жук с Трошиным устроились на краю ольшаника, лицом к грузовикам. Громов развёл остальных по краю, вдоль поля, редкой цепью. Зорина легла за старшиной, как велели.

Рябухин снял пилотку, сунул её за пазуху и глянул на Климова.

— Сколько? — спросил он.

Климов посчитал. Слева ракета только что погасла — значит, девять минут. Справа, за мельницей, светило пять минут назад — значит, ещё десять.

— Девять минут будет темно. Иди.

Рябухин и Пашков ушли в воду. Климов потерял их через пять метров.

Климов лежал у самой плотины, под её мокрым глиняным боком, и продолжал считать. Наверху, над головой, переговаривались двое. Один зевнул. Второй чиркнул зажигалкой и сразу погасил: видно, тоже боялся своего фельдфебеля. Пахло табаком. Потом наверху затихло.

Над насыпью показалась голова Рябухина, он поднял руку и показал три пальца.

Три. Немцы оставили на плотине троих.

Климов перевернулся на спину, поднял ракетницу Штайнбаха и выстрелил в лес — над самыми верхушками ольхи.

Зелёная звезда прошла над лесом, повисла и медленно опустилась за деревья.

***

Колонна пошла через четыре минуты.

Сначала Климов услышал плеск воды: сотни ног входили в ручей. Потом из-под деревьев потекли люди. Они гуськом шли по ручью: по двое, по трое, согнувшись, держа винтовки над головой. Шли быстро и молча. По плотине, глухо стуча по доскам, покатилась первая подвода.

На юге, у вырубки, ударил «максим» Дробота.

Ударил длинно и во всю ленту. Ему сразу ответили — пулемёты, миномёт, ракеты. Небо над вырубкой побелело. Немцы стреляли туда, куда им велело расписание.

Колонна шла. Климов лежал у плотины и считал роты. Первая, вторая, подводы, волокуша, гнедая с пилоткой на глазах. Волокуша прошуршала по доскам у Климова над головой и ушла в поле.

Ещё рота. Ещё одна.

Слева взлетела ракета, и белый свет лёг прямо на плотину, на подводы и на людей в ручье.

От ближнего грузовика закричали.

Пулемёт с крыши кабины ударил по плотине. Очередь легла по воде, кто-то в ручье упал, его подхватили и понесли. Жук ответил с края ольшаника. Длинно, на весь диск, по кабине. Пулемёт на кабине замолчал.

— Диск! — Трошин уже держал новый.

У грузовиков забегали. Немцы ложились цепью в мокрый луг, по колено в осоке, и стреляли. Пули шлёпали по ольхе. Цепь Громова отвечала редко, по вспышкам.

Справа на полевой дороге заревел мотор.

Бронетранспортёр шёл вдоль опушки на север, к ручью, и пулемёт на нём бил по ольшанику на ходу, срезая ветки. На дороге у немцев тоже умели решать быстро.

— Жук! По смотровым!

Жук перенёс огонь. Пули без толку звякали по броне. Бронетранспортёр свернул с дороги и пошёл прямо по лугу к плотине.

Метров за сто до ручья он осел.

Недаром грузовики остановились за четыреста метров от ручья: луг здесь был мокрый. Бронетранспортёр зарылся передними колёсами, взревел и пошёл задом. Снова попробовал вперёд — и встал, накренившись. Пулемётчик в кузове продолжал бить по людям в ручье.

Ракета слева погасла. Кочетов поднялся с подножия плотины и, пригнувшись, побежал по лугу к бронетранспортёру. Пулемётчик его не видел: смотрел в ольшаник. Кочетов упал в осоку в двадцати метрах от борта и привстал на колено. Колотушка. Вторая. Обе ушли через борт в открытый кузов.

Дважды грохнуло, и пулемёт замолчал.

Кочетов лежал в осоке и не шевелился. Климов перестал дышать. Кочетов по-пластунски пополз назад, держа оставшиеся гранаты на ремне.

— Было шесть, — прохрипел он, сваливаясь в ольшаник. — Осталось четыре. Я их берёг с Ослика.

— Вижу, — отозвался Климов.

Цепь немцев на лугу попробовала подняться. Жук положил её одной очередью. Кочетов бросил ещё одну колотушку, далеко, с колена. Немцы залегли и больше не вставали.

***

Колонна прошла через сорок минут.

Полковник шёл по воде последним из своих с пистолетом в руке. У подножия плотины он остановился и нашёл глазами Громова.

— Пушкари идут за мной, — бросил он. — Дождись. А пока держи, лейтенант.

И ушёл в поле.

Ткач со своими снялся с правой створки, где весь бой тихо простоял: повозки пока не пришли. Пограничник задержался у плотины и посмотрел на старшину.

— Проснулись справа, — предупредил он. — Скоро будут.

— Знаю.

— Ну, бывай, старшина. — Ткач тронул козырёк зелёной фуражки и ушёл за колонной.

На юге, у вырубки, «максим» давно замолчал. Там ещё стреляли по пустому месту, но уже вразнобой. Дробот уходил. От вырубки до ручья было километра три по лесу, в полной темноте.

Рота ждала.

— Слышу, — первым шепнул Горелов. — Бегут по опушке. Много.

Пушкари выскочили из леса к ручью через четверть часа. Все мокрые, хрипящие, с одними карабинами. «Максима» с ними не было. Дробот бежал последним и нёс на плече бойца с перевязанной головой. У плотины капитан споткнулся, Климов подхватил раненого под другую руку.

— Лента кончилась, — выдохнул Дробот. — Пришлось бросить. Замок я выкинул. — Он посмотрел на Климова. — Шумели, старшина. Хорошо шумели. Двоих оставил.

— Идите. Быстро!

Дробот беззвучно выругался, перехватил раненого и ушёл с пушкарями через плотину в поле.

Немецкие повозки пришли с фонарями через десять минут. Немецкий голос кричал команды, и за ним кричали другие. Сзади фыркали лошади, и скрипели колёса: подвозили пулемёты. Цепь встала по ручью и по плотине, лицом в поле, туда, куда ушла колонна.

Ворота закрылись.

Пятая рота лежала в ольшанике в двухстах метрах от этой цепи. Слева от роты стояли немецкие грузовики. Справа — повозки. Впереди, за плотиной, уходила колонна.

Громов лежал рядом с Климовым и смотрел в темноту.

— Догонять колонну не будем, — решил он. — Иначе за ними пойдут немцы. — Задумался. — Пусть лучше пойдут за нами.