Старшина. Том 1

Глава 1

— Стоп. Все ко мне.

Двенадцать человек поднялись с мокрой земли и подошли, отряхивая колени. Разгрузки новенькие, лица после трёх перебежек красные. Над стрельбищем висело низкое октябрьское небо, ветер тянул с поля запах сырой глины и кислый пороховой дым.

Климов дождался последнего из ребят и кивнул на ржавую бочку посреди поля.

— Кто за ней сидел?

Поднялись три руки.

— Зачем?

— Укрытие, — сказал рыжий парень с краю. Его звали Денис. Он задавал больше всех вопросов и пока хуже всех стрелял.

— Бочка пустая, — сказал Климов. — Жесть в миллиметр. Пуля её прошьёт и не заметит. Вы втроём сидели за ней плотненько, плечом к плечу, и я бы вас положил одной короткой очередью. Укрытие держит пулю. Бочка прячет от глаз, и только. Запомнили разницу?

Кивнули. Он знал этот кивок: инструктор, отстань.

— Денис. Вот ты лёг за бочку. Дальше что?

— Веду огонь.

— Откуда?

— Ну… из-за бочки.

— Справа или слева?

— Справа.

— А в прошлый раз?

Денис покраснел. Кто-то сзади хмыкнул.

— Тоже справа, — напомнил Климов. — И в позапрошлый. На третий раз тебя там и ждут. Высунулся в одном месте — в следующий раз высовывайся в другом. Ниже, выше, с другого бока. Вам кажется, что всё это мелочи. Так и есть, но из таких мелочей потом складывается, кто едет домой своим ходом, а кого везут.

Намёк тяжёлый, а парни молодые. Пусть, решил Климов. Пусть лучше здесь вздрогнут.

В груди давило с утра. Он списал это на лестницу с высокими ступенями в учебном корпусе и две чашки кофе натощак. Лена третий месяц гнала его к кардиологу, он третий месяц обещал. Сорок шесть лет, давление чуть выше нормы, работа на свежем воздухе. Какой кардиолог? Ещё бы к психологу отправила, душу излить.

— Не дождётесь, — буркнул под нос Климов.

Двадцать с лишним лет он учил чужих сыновей не умирать по глупости. До того пять лет служил старшиной роты — в мирное время, где самым опасным противником был начпрод со своими накладными.

Настоящей войны Климов не видел ни разу, и в такие вот серые дни это его грызло: учит тому, чего сам не пробовал. Потом он смотрел на очередную группу и думал, что если хоть один из них вернётся живым, потому что не сел за бочку, значит, всё было не зря.

— Теперь перебежка, — сказал он. — Ещё раз, для отстающих. Три секунды. Встал, пробежал, упал. Дольше трёх секунд вы на открытом — вас уже видят. Через пять в вас уже целятся. Падаете туда, где есть хоть кочка, хоть борозда. Упали — откатились. Там, где вы легли, вас запомнили. А если запомнили…

Левую руку повело тупой ломотой, от плеча к локтю. Климов замолчал на полуслове и переждал. Отпустило. Он сел на патронный ящик — со стороны казалось, что просто устал стоять.

— Вам плохо?

Ребята оживились, но подойти струхнули.

— Нормально. Кто скажет, куда смотрит голова при перебежке?

Ответить не успели. Боль ударила в грудь, в челюсть, под лопатку — и воздух кончился. Ящик ушёл из-под него. Климов увидел над собой серое небо и лицо Дениса, белое, с открытым ртом.

— Скорую! В скорую звоните!

Хотелось ещё многое сказать. Что голову при перебежке держат низко и смотрят на следующую точку. Укрытие нужно выбирать заранее, а не в момент, когда уже встал. После рывка не задерживать дыхание. Короткий вдох, выдох — и дальше. Сразу оценить обстановку. Губы не слушались.

Мысли шли медленно, но очень ясно. Лена справится. У неё свои магазины и толковый бухгалтер. Дети уже выросли: сын на третьем курсе, дочь заканчивает школу. Лена всегда справлялась лучше него. Об этом можно не думать.

Плохо другое. Группа набрана на шесть недель, прошла одна. Половина до сих пор лезет за бочку. Денис стреляет хуже всех и спрашивает больше всех. Из таких и выходят лучшие, если успеть.

Небо потемнело с краёв.

«Не успел ребят научить», — подумал Климов.

* * *

Первое, что Климов понял: он жив. Голова раскалывалась, в ушах стоял тонкий звон.

Он лежал на боку на дне воронки. Над краем висело выгоревшее небо с полосой дыма. Пахло рожью, бензином и палёным. Хотелось верить, что палёным пахнет не он.

Пальцы сами нашарили винтовку. Рука была чужая: широкая, молодая, в рыжих волосках. Климов поднёс её к глазам. Ни шрама на костяшке, ни обручального кольца. Ногти обломаны, под ними земля.

Реанимация, подумал он. Препараты. Бред. Сейчас придёт врач.

Из уха на щёку натекло липкое. Потрогал, посмотрел на пальцы. Красные.

Врач не шёл. Впереди и справа короткими очередями работал пулемёт. Климов знал этот звук по записям: частый, рвущий, под девятьсот выстрелов в минуту. МГ. Он слышал его на видео десятки раз и ни разу лёжа в яме с явными признаками контузии.

Сверху посыпался песок. В воронку съехал длинный костлявый парень в каске набекрень.

— Товарищ старшина! Живой?

Товарищ старшина. Так к Климову последний раз обращались лет двадцать назад.

— Живой, — прохрипел он. Голос оказался ниже и гуще собственного. Климову он понравился.

Парень сидел на корточках и всё равно глядел сверху вниз: такой был длинный. Лицо скуластое, мальчишеское, на шее грязные потёки пота, из-под каски торчат белёсые вихры. И без всякого усилия в голове возникло: Долгов. Мишка Долгов. К имени прилипло чувство, тёплое и досадливое разом. Откуда оно взялось, разбираться было некогда.

— Я тут, если что, — донеслось сверху. Над краем показалась небритая довольная физиономия. — Махорочкой не богаты? У меня вся вышла. Немец, зараза, кисет прострелил.

— Врёшь, Шилов.

Фамилия выскочила сама, а с ней короткая сухая неприязнь. Шилов перестал улыбаться и глянул внимательно, с прищуром.

— Ну, вру, — согласился он и сполз в воронку. — Для поддержания духа. Вас, товарищ старшина, по макушку землёй засыпало. Мы с Мишкой откапывали. Думали, всё, отслужил своё Климов.

Климов. Фамилия та же. Хоть что-то своё.

— Не дождётесь.

Вырвалось само и застряло комом в горле. Сплюнул. Посмотрел на Долгова внимательнее. Каска старого образца с гребнем и козырьком. Петлицы малиновые с чёрным кантом. У самого Климова в руке трёхлинейка, затвор вытерт до светлого металла.

Сорок первый — эта мысль уже даже не удивила. Ладно. Сначала живыми отсюда, остальное потом.

Он перевернулся на живот и подполз к краю.

Поле уходило под уклон к шоссе. Рожь стояла по пояс, белёсая поверху, а через неё тянулись свежие полосы от гусениц, примятые до земли. На шоссе, метрах в двухстах, горел танк — небольшой, угловатый, с короткой пушкой. Чешский, тридцать восьмой, отметил Климов и сам удивился. Из книжек. Из той жизни, где про войну читали перед сном.

Второй танк стоял дальше, у мостика, разув гусеницу. Возле него ни движения, ни звука. Остальные ушли вперёд, за поле, к гребню, откуда били противотанковые пушки. Их выстрелы сухо хлопали сквозь пулемётную трескотню.

Ближе, метрах в шестидесяти, тянулась короткая траншея с бруствером, развороченным гусеницами. Оттуда кто-то кричал — тонко, без слов. Крик обрывался, когда по брустверу проходила очередь.

Пулемёт сидел в кювете у шоссе, левее горящего танка. Климов видел вспышки и две серые каски над краем кювета. Ещё дальше, у обочины, пригибаясь, перебегали другие фигуры и пропадали в хлебах за дорогой.

— Что за окоп? — уточнил Климов.

Долгов с Шиловым переглянулись.

— Так охранение ж, — сказал Долгов. — Боевое. Мы ж им патроны несли, с вами, затемно. И хлеб. А тут танки. Охранение они проутюжили, а вас у воронки накрыло. Снарядом, что ли.

— Помню, — соврал Климов.

Он не помнил ничего. Шилов, кажется, это понял: опять прищурился и промолчал.

— Контузило меня, — пояснил Климов, не отрываясь от поля. — Голова гудит. Рота где?

— Там. — Долгов махнул за спину, на гребень. — С километр. Танки туда и пошли, а там пушки, прямой наводкой лупят. Одного так разорвало — башня улетела. Сам видел.

— В окопе кто?

— Наши. Охранение. Сколько живых — не знаю. Кричит вон.

Крик сошёл на ровный стон, на одной ноте.

Двадцать лет Климов объяснял чужим сыновьям, как это устроено. У пулемёта есть сектор, и сектор не бесконечный. У расчёта есть мёртвые зоны и есть секунды, когда меняют ленту или ствол. Этот пулемёт держал траншею и гребень, за которым стояла рота. На воронку он не отвлекался: там лежал убитый старшина, кому он нужен?

Слева от воронки вдоль поля шла межа, заросшая полынью, а за ней — сухая неглубокая канава. Канава тянулась к шоссе. Метров полтораста ползком.

На полигоне он гонял новичков по таким дистанциям с секундомером.

Страшно было так, что сводило живот. Климов отметил это и отложил. Курсантам он всегда говорил одно: бойтесь сколько влезет, руки пусть работают. Страшно? Бери больше, кидай дальше. Пока летит — отдыхай. А ничего так, хороший совет.

— Гранаты есть?

Шилов полез в подсумок и достал две гранаты с металлическими рукоятками, в рубчатых рубашках. РГД-33. Климов видел такие однажды — в музее, под стеклом. Он взял гранату, и пальцы, не спросив его, уверенно проверили механизм и запал. Пальцы знали эту гранату лучше хозяина.

Пусть знают, решил Климов. Потом разберёмся, кто тут кому хозяин.

— Долгов. Стреляешь как?

Долгов покраснел до ушей и потупился:

— Попадаю.

— Он белке в глаз попадает, — хохотнул Шилов. — Только стесняется.

— Видишь кювет со вспышками? — Климов показал рукой. — Бей по каскам. Не части, раз в полминуты. Попадёшь — хорошо, не попадёшь — пусть головы пригнут. Как там рванёт — прекращай.

— А вы?

— А я по делам. Шилов, вторую гранату мне. Сам со мной до межи. Как рванёт — к окопу. Три секунды бежишь, падаешь, откатываешься. Снова.

Шилов отдал гранату и хмыкнул.

— Это чего вы по-учёному, товарищ старшина? Раньше проще было: «Шилов, вперёд, мать твою за ногу».

— Раньше голова меньше болела, — сказал Климов и пополз.

Межу проскочили быстро. Шилов залёг в полыни, Климов перевалился в канаву.

Канава пахла пылью и сухой травой. Климов полз на локтях, винтовку держал на сгибах рук: тело само не давало ей ни звякнуть, ни чиркнуть по земле. Над головой с шелестом шли пули. Пулемёт бил по траншее и по гребню, до канавы его внимание не доставало.

Позади хлопнул винтовочный выстрел. Пулемёт споткнулся и тут же ответил длинной очередью — по воронке. Через полминуты ещё выстрел.

Умница, подумал Климов. Не частит.

Восемьдесят метров. Пятьдесят. Канава мелела, и он полз почти плашмя, щекой по сухой земле. Сердце — чужое, молодое, здоровое — било так, что отдавалось в контуженное ухо. Хорошее сердце. Он уже забыл, что такие бывают.

В двадцати метрах от кювета Климов замер.

Немцы переговаривались. Он не понимал ни слова: немецкого не знал, кроме того, что кричат в кино. Один голос раздражённый, второй ленивый.

— Los, los! Mach schneller!

— Ja doch…

Звякнул металл. Пулемёт замолчал.

Меняют ствол, понял Климов. Секунд десять.

Он привстал на колено и бросил. Вторая граната ушла следом, чуть дальше, за кювет. Климов упал лицом в землю. Считай, отдохнул.

Рвануло дважды, коротко и плоско. По спине прошлась земля.

Он вскочил раньше, чем осела пыль, и пробежал оставшиеся метры, низко и зигзагом, с винтовкой у плеча. В кювете лежали двое. Третий, совсем мальчишка, без каски, сидел, привалившись к откосу, и тянул из кобуры пистолет. Пальцы у него не слушались.

Климов выстрелил ему в грудь с пяти шагов.

Мальчишка дёрнулся и сполз набок. На бледном лице с белыми ресницами застыло удивление.

Климов передёрнул затвор. Руки спокойно сделали своё дело, но потом затряслись. Он прижал их к винтовке и подождал. Двадцать лет учил. Вот как это, оказывается, выглядит с другой стороны.

Справа, за дорогой, закричали. Из ржи поднялись двое и побежали к кювету. Климов выстрелил, промахнулся, выстрелил ещё. Первый упал. Второй нырнул в хлеба и затих.

Пулемёт было не унести — впереди раненые, а руки одни. Климов выдернул ленту, снял ствол и швырнул его подальше в рожь. Потом пошёл назад по канаве, пригибаясь и не оглядываясь. На одном месте дольше пары минут не сидеть. Это он тоже говорил курсантам.

Траншею танк проутюжил вдоль. Стенки осыпались, бруствер сполз внутрь, из земли торчал раздавленный ящик и чей-то ботинок с обмоткой. Шилов сидел на дне и держал за плечи парня, который выл, запрокинув голову. Левая нога у парня ниже колена лежала неправильно, вывернутая, штанина набрякла тёмным.

Ещё двое лежали рядом. Один лицом в землю, неподвижно, и Климов, глянув на затылок, понял про него всё. Второй дышал. Голова в крови, глаза закрыты.

Климов присел над воющим. Лицо смутно знакомое, а имени тело не отдало. Только чувство вины неприятно бухнуло внизу живота.

— Жгут есть? — спросил он Шилова.

Тот пошарил в сумке и протянул резиновый жгут. Кровь шла толчками. Климов перетянул ногу выше раны, и кровотечение прекратилось. Парень заорал и обмяк.

— Запомни, когда наложили, — сказал Климов. — Санитару потом скажем. И не ослабляй.

— Даже если просить будет?

— Даже тогда. Снова кровь пойдёт — не донесём.

Шилов посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы, товарищ старшина, где такого набрались?

— На сборах объясняли.

— На каких ещё сборах?..

Договорить он не успел: сзади, шурша рожью, приполз Долгов. Увидел убитого и на секунду застыл. Сглотнул. Перевёл взгляд на старшину и стал ждать.

— Этого — на плечи. — Климов кивнул на раненого в голову. — Сможешь?

— Смогу.

Долгов взвалил тело на спину и поднялся на колени, хрустнув суставами.

Убитого Климов перевернул. Молодой, рот открыт. Климов снял с него винтовку, повесил за спину и вытащил из кармана чёрный пенал медальона. Остальное потом, если будет потом.

Раненого в ногу уложили на плащ-палатку. Климов взялся за один угол, Шилов за другой.

— Куда? — спросил Шилов. — К роте через поле, а там танки.

— В лощину.

Лощину Климов приметил ещё из воронки. Она начиналась за траншеей и уходила влево, прочь от шоссе, по дну густо заросшая ивняком.

Немцы за дорогой опомнились, когда они прошли полпути. Ударили две винтовки, потом третья. Пули шли поверху, стригли колосья. Видеть немцы ничего не видели и били по качанию ржи.

— Ниже, — сказал Климов. — Долгов, на коленях вперёд. Не вставать.

Плащ-палатку тащили волоком. Раненый мычал сквозь зубы. Шилов матерился на каждом рывке, ровно, вполголоса и ни разу не повторившись. Климов против воли оценил словарный запас.

Метров за двадцать до лощины у самой его головы вспухла земля. Климов вжался в борозду. Кто-то за дорогой пристрелялся по колосьям.

— Лежим, — сказал он. — Ждём. Дышать не забываем.

Климов сам поймал себя на том, что перестал дышать, и медленно выдохнул.

Они лежали неподвижно, и рожь над ними понемногу выпрямлялась. Через минуту немец выстрелил ещё раз, уже далеко в стороне. Потерял.

— Пошли.

Лощина встретила сыростью и тенью. По дну бежал ручей, тёплый, пахнущий тиной. Долгов опустил раненого на траву и сел рядом, вытирая лицо рукавом. Руки у него дрожали. Он спрятал их между колен.

Климов сделал вид, что не заметил.

Шилов достал кисет, целый, без единой дырки, и принялся крутить самокрутку.

— Прострелили, значит? — спросил Климов.

— Заштопал, — невозмутимо ответил Шилов.

Он закурил и долго смотрел на старшину сквозь дым. Угощать не стал.

— Крепко вас, товарищ старшина, приложило.

— Крепко.

— Раньше вы так не ползали.

— Раньше не надо было.

Шилов хмыкнул и отвернулся. Разговор он, похоже, отложил до лучших времён.

Климов умылся из ручья. Вода у берега порозовела. Ухо ныло, но звон стал тише. Из воды на него хмуро глянул незнакомый мужик лет тридцати: широкое лицо, светлые брови, рыжеватая щетина. Крепкое лицо. Климов решил к нему привыкать.

Потом он отполз туда, где лощина выходила в поле, а ивняк редел.

Дальше шёл просёлок. Он тянулся вдоль опушки, мимо копны, к далёким крышам деревни… а там, прикинул Климов, огибал гребень сзади — туда, где стояла рота.

— Просёлком до батальона рукой подать, — сказал за спиной Шилов. — Мы утром тем путём и шли. Тыл, наши кругом. Через час дома будем.

Климов не ответил. Он слушал.

Сквозь звон в ухе и стрельбу на гребне пробивался ещё один звук — высокий, рваный, быстро нараставший. Моторы. Несколько.

Из-за копны вылетел мотоцикл с коляской, за ним второй, третий. Следом стеной вставала серая пыль. На колясках пулемёты, в сёдлах каски и очки на глазах. Шли быстро и уверенно, по нашему тылу, как у себя дома.

Шилов сзади тихо выругался.

Раненый в плащ-палатке застонал. Долгов, не дожидаясь приказа, накрыл ему рот ладонью.

Головной мотоцикл сбросил скорость напротив лощины. Пулемётчик в коляске повернул голову и посмотрел прямо на ивняк.

Климов положил палец на спусковую скобу.

Глава 2

Немец заглушил мотор.

Звуки мира вступили в свои права: гул орудий на гребне, тиканье остывающего железа, ручей за спиной. Два других мотоцикла встали следом, не глуша двигателей. Пыль догнала их и медленно поползла через просёлок в рожь.

Пулемётчик в коляске смотрел на ивняк. Лицо серое от пыли, над очками полоска белого лба. Ствол пулемёта смотрел туда же, только чуть ниже.

Климов лежал за кочкой в десяти шагах от края кустов и прикидывал. Три мотоцикла, три пулемёта на колясках. У него трёхлинейка, у Долгова своя, у Шилова своя. И двое раненых, которые не умеют молчать. Если пулемётчик даст очередь по кустам, ивняк их не спрячет. Ивняк прячет от глаз, и только. Климов вспомнил, кому он это говорил сегодня утром, и чуть не усмехнулся.

Водитель головного мотоцикла слез с седла, потянулся, хрустнув спиной, и пошёл к кустам, на ходу расстёгивая штаны.

— Pinkelpause! — крикнул он через плечо. С других мотоциклов засмеялись.

Он остановился у самого ивняка. Климов видел его сапоги с короткими голенищами, серые от пыли, и тёмное пятно, растущее на земле. Немец насвистывал.

С мотоциклов донеслось ещё несколько смешков. Один из немцев глянул на часы.

— Nicht einschlafen!

Головной водитель поднял свободную руку, мол, погоди.

Эти переговоры отвлекли немцев. Раненый в ногу дышал часто, но тихо. Долгов держал ладонь у его рта и смотрел на немца, не мигая. Шилов лежал, уткнувшись лбом в землю, и шевелил губами — то ли молился, то ли ругался.

Немец застегнулся, сорвал ивовый прут, похлестал им по голенищу и бросил. Пошёл обратно.

Пулемётчик что-то спросил. Водитель махнул рукой. Мотор чихнул и завёлся. Головной мотоцикл тронулся, за ним остальные, и пыль снова встала стеной и пошла за ними по просёлку — к гребню, к далёким крышам, туда, где стоял батальон.

Климов выдохнул, когда звук моторов стал тонким.

Двадцать лет он учил, как стрелять. Про то, как лежать и не стрелять, рассказывал меньше. Зря.

Шилов поднял голову. На лбу отпечатались травинки.

— Ну всё, пронесло, — сказал он и сел. — Теперь просёлком, товарищ старшина. Они вперёд ушли, а мы потихоньку следом. Через час у своих.

— Нет, — отрезал Климов.

— Чего нет?

— Просёлком не пойдём.

Шилов посмотрел на дорогу, потом на старшину.

— Так они ж проехали.

— Эти проехали. — Климов смотрел туда, где оседала пыль. — Дорога голая, кругом поле: видно далеко, ехать можно быстро. Кто по ней с ранеными пойдёт, того и найдут.

— Это ж тыл, — заметил Шилов уже не так уверенно.

— Утром был тыл. А сейчас, может, уже и передок. Ты по дороге за час уложишься? Уложишься. Если тебя по ней не встретят.

Шилов вытер лоб ладонью, посмотрел на ровную ленту просёлка и на поле по обе стороны. Поле было большое, чистое, и от этого неприятное. Он оглянулся на Долгова, ища поддержки. Долгов молча поднялся и взвалил на плечи раненого в голову. Поддержки Шилов не нашёл.

— Ладно, — буркнул он. — Только вы потом не говорите, что Шилов ноги стёр.

— Не скажу.

— Дальше по лощине. — Климов кивнул влево. — Вдоль ручья.

— Грязно же, — поморщился Шилов.

— Зато тихо.

— И дольше, — добавил он после паузы.

— Дольше — не значит хуже. — Климов поправил ремень. — Слышал, как моторы шли? Ровно. Не искали. Им тут ездить удобно. Этими тремя дело не кончится.

Шилов поднялся, отряхнул штаны.

Пошли по ручью.

Лощина забирала вбок и вниз, ручей разливался, и через полкилометра под ногами захлюпало болото, заросшее ольхой. Вода стояла тёплая, ржавая, пахла гнилым листом. Шилов раза два чертыхнулся, вытаскивая ногу из грязи. Плащ-палатку с раненым тащили вдвоём. Долгов шёл впереди со своей ношей и смены не просил ни разу.

Солнце ползло по небу и жарило даже сквозь ольху. Комары садились на мокрые шеи. Голова у Климова болела ровно и тупо, в контуженном ухе то затихало, то снова звенело. Один раз он остановился, и его вырвало в мох. Шилов деликатно отвернулся.

— С час уже, товарищ старшина, — сообщил он немного погодя.

Климов не сразу понял.

— С тех пор как жгут наложили, — пояснил Шилов. — По солнцу, если прикинуть.

Климов посмотрел на него. Шилов глядел в сторону и ковырял ногтем ложе винтовки.

Климов проверил жгут. Держал, свежая кровь на штанине не выступала. Парень замычал сквозь зубы и открыл глаза.

— Пить…

Климов дал ему два глотка из своей фляги и отнял.

— Ещё…

— Потом.

Второй раненый, которого нёс Долгов, тоже пришёл в себя, и его вырвало Долгову на спину. Долгов остановился и постоял, ничего не сказав и даже не поморщившись. Климов снял раненого, уложил на бок, подогнул ему верхнюю ногу в колене и повернул голову ртом к земле.

— Если опять, клади так, — сказал он Долгову. — На бок. На спине захлебнётся.

Долгов кивнул. Он смотрел на старшину внимательно, запоминая.

Шилов тоже смотрел, но по-другому.

Из болота выбрались к опушке ольшаника. Отсюда снова был виден просёлок — далеко, за полем, почти у самых крыш. На проселке стояла полуторка. Она горела жарко и чадно. Из кузова раз за разом с сухим треском выбрасывало искры. Патроны, понял Климов. Везли в батальон.

Людей возле машины не было видно. Ни своих, ни чужих.

Шилов долго смотрел на полуторку. Потом сплюнул.

— Ну да, — хмыкнул он.

Остаток пути шли молча.

Отсюда ещё часа через два вышли к своим — на склон, где по краю молодого березняка тянулась свежая траншея. В березняке стояли повозки, сновали люди, пахло дымом и бензином. Их окликнули, обругали за то, что лезут без пароля, но всё равно пропустили.

Рота была чужая. Климов понял это сразу: он смотрел в лица, и тело молчало. Ни одного имени, ни одной вспышки.

Молодой лейтенант с закопчённым лицом выслушал его на бегу.

— Пятая? Левее, за полем. Туда сейчас не пройдёшь, немец через поле садит. Раненых — в березняк, к санитарам. — Он глянул в сторону шоссе. — Сейчас опять полезут. Бутылки получил?

— Какие бутылки? — не понял Климов.

— Ясно. Не до тебя, старшина.

Лейтенант убежал вдоль траншеи.

Раненых сдали двум санитарам с носилками. Тот, что с ногой, вцепился Климову в рукав и не отпускал.

— Товарищ старшина…

— Жгут наложен несколько часов назад, — сказал Климов пожилому санитару. — Не ослабляли. Крови потерял много.

Санитар сразу наклонился к раненому и проверил жгут. Парень разжал пальцы, и его унесли. Имени его Климов так и не вспомнил.

Того, что с головой, Долгов донёс до носилок сам и сам уложил на бок.

Бутылки Климов увидел, когда вернулся в траншею. Они стояли в нишах, вырезанных в стенке, рядами: пивные, водочные и непонятные зелёные с длинным горлом. Из горлышек торчали тряпки. Боец в расстёгнутой гимнастёрке переливал бензин из канистры через жестяную воронку. Бензин плескал ему на сапоги, и боец ругался, не повышая голоса. Воняло на всю траншею.

Климов взял одну бутылку и взвесил в руке. Тяжёлая, скользкая от бензина. Спички у бойцов в карманах.

На полигоне про такое рассказывали в одном абзаце, между историей вопроса и техникой безопасности.

— Идут! — закричали справа.

Климов поставил бутылку на место и лёг на бруствер рядом с Долговым. Шилов пристроился чуть дальше.

Внизу, у шоссе, из ржи выползали танки. Два. Те же угловатые, с короткими пушками. За ними, пригибаясь, шла пехота — серые спины, каски, перебежками от танка к танку. Над гребнем за спиной хлопнула противотанковая пушка, и перед левым танком встал чёрный столб земли. Танк дёрнулся, развернулся бортом и пополз назад, к шоссе. Второй шёл прямо на траншею.

Когда до танка осталось метров шестьдесят, из траншеи выскочил боец с бутылкой. Чиркнул спичкой, раз, другой, тряпка вспыхнула. Он размахнулся и швырнул. Бутылка не долетела, лопнула во ржи, и по колосьям побежал огонь. Танк прошёл сквозь пламя, не заметив. Из-за танка ударили сразу несколько винтовок, и боец упал обратно в траншею. Жив он или нет, Климов не увидел.

Через полминуты выскочил второй боец, уже чуть ближе, и тоже упал, не успев бросить. Его бутылка разбилась на бруствере и загорелась. Кто-то попытался сбить огонь лопатой.

Климов смотрел на серые каски за танком. Пехота шла метрах в тридцати позади машины и стреляла в каждого, кто поднимался.

— Долгов! По тем, кто идёт за танком.

Долгов прижал приклад к плечу. Выстрел. Серая фигура за танком споткнулась и пропала во ржи. Климов выстрелил тоже, промахнулся, передёрнул затвор, выстрелил снова.

— Пехоту бей! — крикнул он вдоль траншеи. Голос гаркнул громко, по-командному, и чужие бойцы повернули головы. — По пехоте! Пусть ляжет!

Кто-то справа уверенно подхватил. Потом ещё один. Траншея затрещала винтовками вразнобой, и серые фигуры за танком залегли. Поднялся один, перебежал и снова лёг. Дальше они не пошли.

Танк остался один. Он шёл, качаясь на неровностях. Пулемёт в лобовом листе бил короткими очередями вдоль бруствера, и пули с визгом рикошетили от камней. Метров за двадцать до траншеи Климов разглядел заклёпки на броне и серую краску, облупившуюся на углах.

— Ложись!

Танк наехал на траншею левее, шагах в десяти. Земля под Климовым качнулась, стенку траншеи повело, сверху посыпалось. Его обдало жаром и выхлопом. На секунду замолкло всё, кроме лязга гусениц. В воздухе осталась только вонь горячего масла.

Лязг ушёл дальше, за спину.

Климов поднял голову. Танк перевалил через траншею и пополз к березняку, к повозкам, к носилкам с ранеными. Из засыпанного участка траншеи, отплёвываясь, поднялся коренастый боец без каски, с перевязанной кистью. Здоровой рукой он сжимал бутылку. Прижав коробок к груди перевязанной рукой, он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, выпрямился во весь рост и бросил вслед танку. Метров с пятнадцати. Сзади. На решётку над двигателем.

Бутылка лопнула, и пламя растеклось по решётке, ушло в щели. Секунду ничего не происходило. Потом из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Танк прополз ещё метров двадцать, дёрнулся и встал.

Откинулся люк. Из башни полез танкист в чёрном, за ним второй. По ним ударили из траншеи разом, и оба повисли на броне. Третий успел спрыгнуть с другой стороны и побежал ко ржи. У самой межи танкист упал после ещё одного выстрела.

Внизу немецкая пехота поднялась и, пригибаясь, пошла назад, к шоссе. Танк горел. Внутри слышались глухие хлопки.

Коренастый боец сел на дно траншеи, привалился к стенке и засмеялся, тряся перевязанной рукой. Смеялся он долго и не мог остановиться.

Климов смотрел на горящий танк и раскладывал увиденное по полочкам. Привычка осталась от тысяч разборов на полигоне. Сзади, на решётку двигателя. Когда пройдёт. Боец попал с пятнадцати метров. Те, кто бросал издалека, не добрасывали. И пока пехота лежит. Первые двое погибли или ранены, потому что пехоту никто не прижал, и бросали они слишком рано.

Он поймал себя на том, что уже прикидывает, как поставить это в роте. Пары. Один бросает, второй прикрывает. Тренировать на чём угодно, хоть на камне.

Ладно. Сначала до роты добраться.

Лейтенант с закопчённым лицом прошёл по траншее, перешагивая через ноги. Остановился возле Климова, посмотрел на него, потом на Долгова.

— Это вы по пехоте начали?

— Мы.

Лейтенант помолчал.

— Пятая, говоришь? — переспросил он, хотя и так знал. — Жалко.

И пошёл дальше.

Шилов исчез сразу после боя и вернулся через четверть часа, довольный. Из кармана у него торчал туго набитый кисет. Где-то в березняке, у повозок, хриплый голос на чём свет стоит крыл неизвестную сволочь, которая увела пачку махорки прямо из-под брезента.

— Это откуда? — спросил Долгов.

— Генерал угостил, — ответил Шилов, усаживаясь. — Ехал мимо на эмке. Остановился, говорит: Шилов, ты ли это? За охранение, говорит, держи. От всей Красной армии.

— Врёшь.

— Генералу не верите, товарищ старшина?

Хриплый голос в березняке пошёл на второй круг.

Климов решил, что с генералом разберётся позже, и не сказал ничего. Шилов покосился на него, ожидая разноса. Не дождался и, кажется, расстроился.

Лейтенант не соврал: поле левее траншеи немцы держали под огнём. Стоило там шевельнуться, как с той стороны шоссе начинал бить пулемёт. До темноты оставалось часов пять. Климов решил ждать.

Они устроились в ложбинке за березняком, в высокой траве и тени. Долгов сразу уснул, сидя, уронив голову на колени. Шилов курил генеральскую махорку и молчал.

Климов развязал вещмешок.

Он делал это медленно, вынимая и раскладывая на траве по одной вещи. Бритва в чехле, помазок, обмылок, завёрнутый в тряпицу. Полотенце, чистое, сложенное вчетверо. Запасные портянки. Кружка. Котелок с вложенной ложкой. Три сухаря в мешочке. Иголка с ниткой, воткнутая в подкладку. Всё аккуратное, всё на своём месте. Прежний Климов любил порядок. Нынешнему Климову это понравилось.

На дне, под котелком, лежала пачка писем, неплотно перевязанная бечёвкой.

Он развязал бечёвку. Солдатские треугольники, затёртые на сгибах, и несколько конвертов. На всех один и тот же почерк — крупный, неровный, буквы клонились то вправо, то влево. Обратный адрес: Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климова А. Ф.

Сначала развернул верхний.

«Здравствуй, сынок Коленька. Пишу тебе опять, а ты всё молчишь. Я не сержусь, ты не думай. У нас всё по-старому. Картошку посадили, Сёмкины помогли. Корова доится хорошо. На Троицу ходила к отцу, прибрала, покрасила оградку. Ты бы написал хоть два слова, что жив. Больше мне ничего не надо. Твоя мама».

Климов прочёл два раза. Потом взял следующий треугольник. Там всё почти то же самое: огород, соседи, корова, «ты бы написал». И в следующем. Письма старые, перечитанные до мягкости бумаги, на сгибах проступили дыры.

Мать писала, сын не отвечал. Сын хранил эти письма на дне вещмешка, под котелком, и перечитывал. Заметно по бумаге.

Под последним конвертом лежал сложенный вдвое тетрадный листок. Климов развернул и его.

Чужой почерк — и всё-таки знакомый. Климов узнал его так же, как утром узнал лица Долгова и Шилова. Ровный, с нажимом, буквы стоят прямо, плечом к плечу. Над буквой «т» чёрточка.

«Здравствуйте, мама. Простите, что»

И всё. Дальше чистый лист в клетку.

Климов долго смотрел на эту строку. Воспоминаний не пришло. Вместо них из глубины чужого тела поднялось что-то тяжёлое и горячее, подступило к горлу и там встало. Стыд. Плотный и давний, будто тело носило его годами и устало от него. Чего стыдиться, кого он обидел, почему не дописал — тело не говорило. Оно только напомнило, что стыдно.

Климов сложил листок, вложил обратно в пачку и завязал бечёвку. Подумал и положил письма в нагрудный карман гимнастёрки. Почему, он и сам не знал.

— Из дома? — спросил Шилов.

— Из дома.

— Мать?

— Мать.

Шилов кивнул и больше не спрашивал. Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на старшину сквозь него — иначе, чем утром. Без прищура.

Солнце сползало к лесу, тени березняка вытянулись через ложбину. Где-то за гребнем ещё постреливали, реже, чем днём. Пахло нагретой травой и далёким горелым железом.

Долгов проснулся сам, без толчка, будто кто позвал. Поднялся, взял винтовку и пошёл к краю ложбины, откуда виднелось поле и просёлок. Постоял там. Потом лёг на живот.

— Товарищ старшина, — позвал он негромко. — Едут.

Климов подполз к нему.

У деревни, возле крайнего дома, стояли мотоциклы. Немцы возились у машин; один привязывал к коляске какой-то свёрток. В низком вечернем солнце над дорогой розовела пыль. Три машины. Ровно столько, сколько было утром.

— Обратно, сволочи, — прошипел Шилов, подползая. — Домой. К ужину.

Климов не ответил. Он смотрел на дорогу. Письма ещё некоторое время жгли грудь. Проселок спускался к ручью, к тому самому, вдоль которого они шли утром, перебирался через него по бревенчатому мостику и дальше шёл между двумя копнами. Там мотоциклы сбросят скорость. Там головной пройдёт, а последний ещё будет на мостике.

Минут пять бегом, если срезать низом. Пока немцы собираются, можно успеть.

Климов отполз назад, к вещмешку, затянул лямки и закинул его за спину. Проверил подсумки.

Шилов смотрел на него снизу вверх, и в глазах у него читалось что-то среднее между ужасом и восторгом.

— Товарищ старшина, вы чего это?

Климов поднял винтовку.

— За генеральской махоркой, — ухмыльнулся он. — Пошли.

Глава 3

Бежали низом, по ложбинке, потом по ольшанику вдоль ручья. Ветки хлестали по лицу. Климов бежал первым. Когда добрались до ольшаника, за рощей затарахтели моторы. Немцы наконец собрались и теперь ехали к шоссе.

Шилов догнал его у самого ручья и сунул под локоть что-то тяжёлое.

— Держите, товарищ старшина. — Тяжёлое звякнуло.

Бутылка. Тряпка в горлышке, от горлышка разит бензином. Вторая такая же торчала у Шилова из кармана штанов.

— Откуда? — спросил Климов.

— Генерал угостил, — ответил Шилов и ухмыльнулся. — Одной махоркой, говорит, немца не возьмёшь.

Спорить было некогда.

Сзади, тяжело дыша, догонял Долгов. На повороте Климов коротко объяснил ему замысел.

— Товарищ старшина, — обратился шёпотом. — А если их там больше будет?

— Тогда пропустим и пойдём домой.

Долгов приподнял брови, но больше ничего не спрашивал.

Климов увидел мостик сквозь ольху метров с пятидесяти. Два бревна, поверх них настил из жердей, перил нет, только с одной стороны вбиты кривые столбики. Под мостиком шуршал ручей: неширокий, но глубокий, с крутыми глинистыми берегами. За мостиком просёлок поднимался из низинки и шёл между двумя высокими копнами сена. Ближняя стояла шагах в тридцати от мостика, дальняя метров на сорок выше. Дальше начиналось поле.

Мотоциклы въедут на настил по одному. Скорее всего медленно, иначе соскочит колесо. На подъёме за мостиком дадут газу.

— Долгов. — Климов показал в сторону деревни. — Туда, в рожь, правее копны. Как я выстрелю — бьёшь по второму мотоциклу. Только по второму. Первый не трогай, пусть проходит. Выстрелил — и сразу отползай в сторону. Насколько сможешь.

Долгов кивнул и пропал в ольшанике, пригибаясь. Несмотря на свой рост, Долгов бежал на удивление тихо. Точно лось, наученный ходить по мху: вроде здоровый детина, а ступает мягко.

— Шилов, со мной, — махнул рукой Климов.

Они вдвоём спустились к ручью ниже мостика, шагов на тридцать. Над подмытым берегом нависала трава. То, что нужно. Получилось лечь так, чтобы с дороги не увидели. Мостик виден как надо: немного наискось. Ствол удобно лёг на кочку.

Климов проверил магазин. Полный. Стрелять он собирался мало.

— Мне чего? — шёпотом спросил Шилов.

— Лежать. Смотреть. Голову не высовывать.

— А бутылки?

— Бутылки потом.

Шилов лёг рядом и затих.

Моторы приблизились. Климов услышал, как переключились передачи на спуске к ручью. Он положил щёку на приклад и перестал думать о чём-либо, кроме мостика.

Солнце висело низко, за спиной у немцев, и било Климову в глаза. Плохо. Климов сдвинулся на полметра, чтобы ольховая ветка закрыла солнце. Так-то лучше.

Первый мотоцикл выкатился к мостику и остановился. Пулемётчик в коляске привстал, посмотрел на настил, на воду и что-то пробормотал водителю. Водитель засмеялся. Мотоцикл тронулся и медленно, с хрустом, пошёл по жердям. Коляска прошла в ладони от края. Мотоцикл выбрался на тот берег, рыкнул мотором на подъёме и покатил между копнами.

Второй прошёл быстрее и увереннее. Пулемётчик в коляске даже не глянул на воду. Продолжил курить, зажав сигарету в зубах. Курение убивает, подумал Климов.

Третий въехал на настил, когда второй был уже на подъёме.

Климов выстрелил водителю под каску, в шею, сбоку.

Водитель дёрнулся и завалился на руль. Мотоцикл вильнул. Колесо коляски соскочило с края жерди, а сама коляска провалилась вниз. Машина повисла на мостике боком, задрав мотоциклетное колесо, которое продолжало вращаться. Пулемётчик вылетел из коляски головой вперёд и плюхнулся в ручей.

Климов передёрнул затвор.

Со стороны ржи хлопнул выстрел. Пулемётчик второго мотоцикла как раз разворачивал ствол назад, к мостику, но выронил изо рта сигарету и осел в коляске. Водитель пригнулся к рулю и дал газу. Мотоцикл рванул вверх, между копнами.

Головной встал за второй копной. Климов видел только пулемёт и каску над ним. Пулемёт ударил длинной очередью — по мостику, по ольшанику, по тому месту, где под травой лежали Климов и Шилов. На головы сыпануло ветками и листьями. Пули вспороли воду у самого берега.

— Назад, вдоль воды! — Климов схватил Шилова за ремень. — Ползком! Быстро!

Они проползли по мокрой глине вниз по ручью. За спиной пулемёт продолжал бить в то место, где их уже не было.

Климов выглянул из-за кочки. Новый угол. Теперь копна закрывала пулемёт хуже: виднелся край коляски и локоть пулемётчика. Метров сто, а цель — один локоть. Как блоха на горизонте, подумал Климов. Деваться некуда: пришлось прицелиться и стрелять. Мимо. Пулемёт на секунду замолчал — пулемётчик пригнулся.

Рожь качнулась от выстрела. Долгов. Уже с другого места, правее. Молодец, отполз, как сказано.

Теперь немцы стреляли в две стороны и не понимали, откуда по ним прилетает.

Вдруг Шилов вскочил. Климов не успел его схватить. В руке у Шилова горела бутылка, тряпка коптила. Он пробежал, пригнувшись, шагов пятнадцать к мостику, размахнулся и швырнул бутылку вверх по склону.

До мотоцикла оставалось метров сто. Бутылка до него, понятное дело, не долетела: врезалась в ближнюю копну, до которой было шагов двадцать. Сухое сено разом вспыхнуло. Через секунду на месте копны стоял столб огня. Густой дым потянуло вверх по склону, вдоль просёлка, прямо на немцев.

Пулемёт замолк.

Климов услышал, как за копнами взревели моторы. Сначала один, потом второй. Звук пошёл вверх по склону, к полю, и дальше, к шоссе, быстро слабея.

— Уходят! — Шилов вскочил на ноги. — Товарищ старшина, уходят же! Догоним!

— Лёг, — машинально скомандовал Климов и вежливо добавил: — Будь так добр.

Шилов лёг.

Звук моторов растаял. Копна горела. Сено трещало и стреляло искрами, дым застилал полнеба.

— Я в мотоцикл целил, — пояснил Шилов.

— Знаю.

— Немного не докинул.

— Метров семьдесят, — заметил Климов.

И то сбавил.

Шилов открыл рот и снова закрыл: решил не спорить.

Климов выждал ещё немного, прислушиваясь. Потом встал.

— Пять минут, — сказал он. — Потом вернутся. И точно не втроём.

Мотоцикл висел на мостике, накренившись. Коляска болталась над водой, упираясь краем в глинистый откос. Водитель сполз с седла и лежал на жердях лицом вниз, свесив руку. Пулемётчика в ручье не было видно. Климов разглядел его чуть позже, ниже по течению, у коряги: спина в серой куртке, неподвижная, наполовину в воде. Над бортом торчала пустая скоба: пулемёт при ударе сорвало с крепления. В воде его не было видно. Должно быть, ушёл в ил.

Нырять за пулемётом было некогда.

Долгов прибежал весь в колосьях, с горящим лицом.

— Попал, товарищ старшина! Во второго — попал!

— Видел. Молодец. Бери за коляску. Вытаскиваем.

Долгов спрыгнул в ручей, вода доставала до пояса. Он упёрся плечом в днище коляски и поднял. Просто поднял. Климов потянул за руль, Шилов за раму, и мотоцикл со скрежетом встал на настил всеми тремя колёсами.

Климов перевернул водителя.

Немолодой, лет сорока, с рыжеватыми усами. Пуля вышла под ухом. Глаза открыты. На безымянном пальце левой руки — обручальное кольцо.

Климов посмотрел на кольцо, потом на свою руку, чужую, голую. Отвернулся.

На ремне у немца висел кожаный планшет. Климов расстегнул его. Карта, сложенная гармошкой, под целлулоидом. Карандаши, синий и красный. Какие-то бумаги. Он не глядя сунул планшет за пазуху — потом разберётся. Обшарил карманы: документы в клеёнке, письмо, фотография женщины с двумя девочками в одинаковых платьях. Фотографию он положил обратно. Из нагрудного кармана достал маленькую книжечку в серой картонной обложке, потрёпанную, с загнутыми уголками.

Раскрыл наугад. Слева немецкие слова жирным шрифтом. Справа — латинские буквы, но слова почему-то знакомые.

Wo ist der Kommandeur? — Gdje kommandir?

Hände hoch! — Ruki wwerch!

Разговорник. Для немцев, чтобы объясняться с русскими. Русские слова латиницей, немецкие — как есть. Климов полистал. Дальше шли «хлеб», «молоко», «где дорога?», «сколько солдат в деревне?», «стой, стрелять буду!».

Немецкого Климов не знал. Но учить, выходит, придётся наоборот, справа налево: сначала разбираешь русскую фразу, потом смотришь, как это по-немецки.

Не задумываясь, сунул книжечку в карман. Сгодится.

— Это чего? — спросил Шилов.

— Книжка, — ответил Климов, не отрываясь от страниц.

— Какая?

— Полезная.

Шилов посмотрел на Климова, потом на мотоцикл.

— А с этим чего? Бросим? — поинтересовался он.

Климов обошёл мотоцикл. Тяжёлый, широкий, серый, на коляске вмятина, на крыле царапины от жердей. Присел у двигателя. Два цилиндра торчат в стороны. Кардан. Ручной переключатель передач сбоку от бака, ножной стартер справа.

Эту машину он знал руками. У тестя на даче много лет ржавел в сарае «Урал» с коляской. Климов каждое лето реанимировал его, проклиная весь советский автопром, но всё равно приводил его в чувство. Сколько раз за этой вознёй поминал и тестя, и немецких инженеров, от чьей машины пошла вся эта родня. Этот был старше. И чище.

Климов включил зажигание. Ударил ногой по стартеру. Мотор кашлянул и смолк. Ещё раз. Мотоцикл чихнул, захлебнулся, вроде поймал ритм и заработал. Ровно, глуховато, выплёвывая сизый дым.

Шилов отступил на шаг. Долгов стоял по пояс в воде и смотрел, раскрыв рот.

Климов заглушил мотор.

— Бросать не будем, — решил он. — Толкаем. До темноты — вон в тот ольшаник, и тихо.

* * *

В ольшанике было сыро и быстро темнело. Мотоцикл закатили в самую гущу и закидали ветками. Копна на проселке догорала, светилась красным.

Мишка сидел на кочке с винтовкой на коленях и смотрел на старшину.

Старшина сидел у мотоцикла, привалившись к коляске. На колене у него лежала развёрнутая немецкая карта. Климов водил по ней пальцем и что-то сверял, глядя то на карту, то на проступающие в сумерках крыши за полем. Потом сложил карту, достал из кармана маленькую книжечку и стал листать. Губы у него шевелились: читал по слогам.

Странно это всё.

Мишка служил в роте третий месяц. Старшину Климова он за эти три месяца боялся больше, чем ротного. Больше, чем комбата, больше, чем немцев. Старшина всё делал по справедливости, об этом все говорили. Но язык у него такой, что лучше бы ударил. Однажды на утреннем осмотре он остановился перед Мишкой, посмотрел на его обмотки и сказал на весь строй: «Долгов. Бревно и то ровнее лежит». Рота грохнула. Мишка тогда покраснел так, что, казалось, задымится. Неделю потом перематывал обмотки по три раза.

Сегодня старшина не сказал ему ни одного злого слова. За весь день.

Вместо разноса Мишка услышал: «Молодец».

А Шилову от старшины всегда доставалось больше всех. Шилов врал — про махорку, про письма, про девок в Борисове. Старшина об этом знал, ловил Шилова и разбирал его по косточкам до тех пор, пока рота не начинала ржать. Весной Шилов выменял у ездового пачку махорки на казённое мыло, и старшина влепил ему два наряда вне очереди. А перед строем полчаса объяснял, почему мыло дороже махорки и почему Шилов дешевле и того и другого. Шилов старшину с тех пор не любил и отношения своего не скрывал. Но сегодня почему-то послушно шёл следом и молчал. Даже про просёлок спорил — и то недолго. Не приболел ли?

И ещё. Утром, когда немец стоял у кустов и ссал в пятнадцати шагах, Мишка ждал, что старшина выстрелит. Раньше старшина обязательно выстрелил бы. Он, Мишка, ждал, когда Климов рявкнет: «Огонь!» — и они бы все там и легли, у ивняка, вместе с ранеными. Но старшина спокойно лежал и даже не моргал. Мишка, глядя на него, тоже лежал и старался не дышать.

А просёлок… Шилов же хотел просёлком. Мишка тоже хотел, только молчал. А потом они увидели полуторку.

Уже в сумерках старшина подозвал Мишку к карте и показал синюю карандашную стрелку. Стрелка шла прямо по их просёлку, от шоссе к деревне и дальше, за гребень, к батальону. Немцы, выходит, заранее собирались так ехать. Но каким-то образом старшина знал об этом ещё утром, у ивняка, без карты.

— Дорога голая, — сказал старшина, будто Мишка спросил вслух. А ещё сказал, что немцам по такой хорошо.

Мишка кивнул. Про дорогу он понял. Про старшину — нет.

И мостик. Старшина ведь глянул на этот мостик один раз, издалека, из ложбины, и сразу всё узнал: кто где поедет, кто где встанет, кто куда побежит. Как будто уже бывал тут.

Ко всему прочему можно добавить мотоцикл. Немецкий мотоцикл, а старшина его завёл. Мишка за всю жизнь видел мотоцикл раза три, не больше. Все три в районе, издалека.

Контузило, говорил старшина. Голова гудит. Мишка знал, что такое контузия: у них на сплаве мужика стукнуло бревном по голове, так мужик после этого полгода заикался и путал имена. Старшина имён не путал. Шилова он назвал сразу. Его, Мишку, — тоже сразу.

Вот только про охранение старшина ничего не помнил. Сказал «помню», а Мишка видел — не помнит.

Мишка думал над этим и так и сяк. В итоге решил, что старшина, наверное, всегда был таким внутри. Просто показывать было некому и незачем. На осмотре обмотки — это одно. А когда немцы — это другое. Именно тогда из человека выходит то, что в нём на самом деле сидит. Мишкин дед говорил: «В половодье видно, какое бревно гнилое, а какое пойдёт до самой Камы». Вот и тут.

Мишке эта мысль понравилась. Она всё объясняла, и думать дальше не требовалось.

— Долгов!

Мишка вздрогнул.

— Я, товарищ старшина.

— Руки как? — спросил Климов.

Мишка посмотрел на свои руки. Утром, в лощине, они тряслись, и он думал, что никто не видел.

— Нормально, товарищ старшина.

— Хорошо стрелял, — похвалил старшина, не поднимая головы от книжки. — И отполз вовремя.

Вот, опять. Мишка не нашёлся, что ответить. Потрогал чуть горячий лоб и обрадовался, что уже темно.

Шилов, дремавший у корней ольхи, приоткрыл один глаз.

— А я? — спросил он.

— А ты копну спалил, — отозвался Климов.

— Так ведь помогло!

— Помогло, — согласился старшина. — Но в следующий раз докидывай.

Шилов хмыкнул, закрыл глаз и через минуту захрапел. Тихо, деликатно. Мишка такого храпа ни у кого раньше не слышал.

Стемнело совсем. Копна погасла. Старшина сунул книжечку в карман, поднялся, прислушался.

— Пошли. Мотор не заводим. Толкаем.

Толкали долго. Проселок в темноте светлее поля, но они пошли не по нему, а краем, по стерне. Мотоцикл подпрыгивал на кочках, а коляска цеплялась за кусты. Мишка толкал коляску, Шилов толкал сзади и ругался одними губами, старшина вёл за руль. Где-то справа, за полем, с шипением пошла вверх ракета. Мишка дёрнулся падать.

— Замри, — скомандовал старшина, не повышая голоса.

Мишка замер, согнувшись над коляской. Ракета повисла, белая, и залила всё поле мёртвым светом. Мишка видел свою тень, длинную, чёрную, видел каждую стерню под ногами, видел Шилова, застывшего с поднятой ногой. Сердце колотилось в горле. Ракета падала долго, целую вечность, потом зашипела в траве и погасла.

— Пока летит вверх — падай, — шёпотом сказал старшина в темноте. — Повисла — не шевелись. Если сразу не лёг — замри. Движение выдаст быстрее. Запомнил?

— Запомнил.

— На каких сборах такому учат? — прошипел сзади Шилов.

Старшина не ответил. Он уже катил мотоцикл дальше.

Мишка взмок, гимнастёрка прилипла к спине, плечо, которым он упирался в коляску, онемело. Старшина, не говоря ни слова, оттёр его от коляски и поставил к рулю:

— Держи ровно. Не газуй.

Мишке показалось, что старшина улыбнулся, но в темноте могло и показаться.

Через полкилометра они поменялись обратно.

Мишка думал про то, что будет, когда они придут в роту. Как все увидят мотоцикл. Как посмотрит ротный. Как Кулагин разинет рот: а Кулагин рот разевать умеет.

Впереди, совсем близко, из темноты, раздался голос:

— Стой. Кто идёт?

Голос молодой и очень испуганный.

Старшина остановился. Мишка с Шиловым замерли.

— Свои, — ответил старшина. — Пятая рота. Старшина Климов.

— Пароль!

Старшина помолчал. И Мишка вдруг с ужасом понял, что старшина не знает пароля. Утром они ушли затемно, пароль с тех пор могли сменить, а в роте они весь день не появлялись. И сам Мишка не знал. И Шилов.

— Пароль, говорю! — Голос сорвался. — Стрелять буду!

Где-то в темноте лязгнул затвор. Потом второй. Тяжело и отчётливо, звякнула лента в пулемётном приёмнике.

Старшина рядом с Мишкой глубоко вдохнул.

Глава 4

Был у Климова на стрельбище курсант, который с перепугу навёл автомат на проверяющего. Климов заговорил с ним очень тихо и спокойно и забрал автомат за полминуты.

Благо, стреляли холостыми.

Сейчас же все трое замерли. Холостыми тут и не пахло.

— Боец, — ровно и негромко сказал в темноту Климов. — Ты правильно делаешь, что боишься. Ночью свои и чужие на одно лицо. Я стою на месте. Руки у меня на руле мотоцикла. Со мной двое. Сейчас я назову фамилию твоего командира отделения, а ты его позовёшь.

Тишина. Только тяжёлое дыхание шагах в десяти да плеск воды в сапогах у Долгова.

Фамилию командира отделения Климов не знал. Он рассчитывал, что Шилов или Долгов подскажут шёпотом, пока часовой слушает голос и успокаивается.

Шилов подсказывать не стал. Он набрал воздуху и заорал на всю округу:

— Кочетов! Морда хриплая! Это Шилов! Ты мне с мая три рубля должен, так я живой пришёл, учти!

В темноте помолчали. Потом сиплый голос ответил:

— Это ты мне должен, жулик. Пять рублей.

— Ну так, может, сойдёмся на четырёх?

Голос коротко хохотнул. Смех у него оказался неожиданно тонким, почти девчачьим. И тут же рявкнул:

— Чего ржёшь, Симаков? Отставить! Опусти винтовку, дурья голова, это наш старшина. И Шилов, будь он неладен.

Лязгнул затвор, теперь в обратную сторону. Из темноты вышел невысокий плотный младший сержант с одним треугольником в петлице. Глянул на Климова, потом на мотоцикл. Присвистнул.

— Живой, товарищ старшина. А ротный вас уже списал. Всех троих.

— Рано списал, — фыркнул Климов.

Кочетов внимательно посмотрел на него. Тело Климова в ответ на этот взгляд ничего не выдало. Ни тепла, ни неприязни. Видимо, жили они с прежним Климовым каждый сам по себе.

— Пароль сегодня «Мушка», отзыв «Мелитополь», — качнулся на носках Кочетов. — Вам бы знать. Симаков у меня второй день на посту, он и мать родную бы положил.

— Учту.

— А это чьё? — Кочетов кивнул на мотоцикл.

— Наше.

Кочетов дважды обошёл машину кругом, потрогал пустую скобу на коляске и уважительно покрутил головой.

* * *

Громов сидел в узкой щели, перекрытой бревнами и плащ-палаткой, при свете коптилки из гильзы. Гимнастёрка на нём была застёгнута на все пуговицы, включая воротник. Ремень затянут, портупея сидела ровно, на коленях планшет. Он что-то писал и поднял глаза, когда Климов протиснулся внутрь.

Лейтенант был молод, лет двадцати семи, гладко выбрит даже сейчас. Лицо узкое, внимательное. Климов увидел его, и тело слегка подобралось. Этого человека прежний Климов не любил, но уважал.

— Старшина, — сказал Громов. Без вопроса и без радости. — Я вас час назад записал в донесении пропавшим без вести. Вместе с Шиловым и Долговым.

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Переписывать теперь. — Громов отложил карандаш. — Докладывайте.

Климов доложил: что увидели, что сделали, чем кончилось. Охранение проутюжено танками. Расчёт немецкого пулемёта в кювете уничтожен. Из охранения вынесли двоих раненых, сдали санитарам соседей. Один убит.

Протянул чёрный пенал медальона. Громов взял, повертел и положил на планшет.

— Кто ранен?

Климов помедлил.

— Сазонов — в ногу. — Из-за плеча Климова выглянул Долгов. — И Пашков — в голову. Пашков ничего, глаза открывал.

— Остальные?

— Не видели, товарищ лейтенант, — ответил Климов. — Траншею проутюжили вдоль. Если кто и остался, то там.

Громов записал. Потом поднял голову, посмотрел на Климова и вздохнул.

— Вас контузило?

— Немного.

— Видно, — фыркнул Громов.

Климов достал из-за пазухи планшет и положил поверх донесения.

— Это с немецкого мотоциклиста. Их дозор ходил сегодня по нашему тылу.

Громов расстегнул планшет. Развернул карту под коптилкой, и тени от огонька запрыгали по целлулоиду. Карта оказалась подробная, с синими и красными отметками.

— Вот, — Климов показал пальцем. — Синяя стрелка. От шоссе по просёлку, через ручей, к деревне. Дальше за гребень. Мы сегодня видели, как они там шли. Полуторку с патронами на этом проселке сожгли.

Громов долго смотрел. Потом провёл ногтем вдоль другой синей линии, чуть южнее.

— А это?

— Не знаю. Там не были.

— Вы уверены, что это маршрут? Может, чья-то пометка?

— По этой стрелке они и ехали, — показал Климов. — Утром туда, вечером обратно. Я видел.

— Значки немецкие разбираете? — прищурился Громов.

— Стрелка — она и у немцев стрелка, товарищ лейтенант.

Громов поднял взгляд. Уголок рта у него дёрнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

— Логично, — решил он, сложил карту и убрал в свой планшет. — Покажу комбату сам. Утром.

— Мотоцикл тоже взяли, — добавил Климов. — Исправный. Пулемёт с коляски утонул.

— Слышал уже. Кочетов прислал бойца. С восторгом. — Громов помолчал. — Кто его поведёт?

— Я. — Климов ответил раньше, чем подумал, но ни секунды об этом не пожалел. Руки помнили.

— Вы умеете?

— Умею.

— Где научились?

— В Осоавиахиме, до службы. Там мотокружок вели.

Громов снова посмотрел на него долгим взглядом. Что-то у него не сходилось.

— Не знал, — признался он.

— Случая не представилось, товарищ лейтенант.

— Что ж. — Громов придвинул донесение. — Теперь представится. Завтра, двадцать седьмого, в пять ноль-ноль артподготовка. Дивизия наступает. Наш полк — на Масловичи. Батальон идёт во втором эшелоне полка, пока не скажут иначе. — Он посмотрел на часы. — К четырём: накормить роту, раздать патроны, бутылки — по отделениям. Раненых — в батальонный медпункт, Бурова с повозкой к ним. Вопросы?

— Нет вопросов.

Хотя вопросы были. Кто такой Буров, непонятно, но можно разобраться по ходу дела.

— Тогда идите, старшина. — Громов снова взялся за карандаш и добавил, не глядя на Климова: — И постарайтесь больше не теряться. Я не люблю переписывать донесения дважды за ночь.

* * *

Работа старшины роты ночью перед боем оказалась знакомой, и тут Климову впервые за весь день стало легче. Пять лет он тянул эту лямку в мирное время. Время и место поменялись, а суть осталась прежней: люди должны быть накормлены, а патроны должны лежать в подсумках бойцов. И всё это надо успеть до того, как начнут стрелять. Остальное, как ни странно, тело вспомнило само. Ноги вывели к повозкам в лощинке за траншеей раньше, чем он успел спросить дорогу. Писарь, тощий, с огрызком карандаша за ухом, вырос рядом сам собой и затараторил про ящики, сухари и про то, что кухня опаздывает.

Кухня опоздала на полчаса. Повар, грузный и обиженный на весь свет, начал было разливать кашу во всю ширь черпака.

— Половину, — попросил Климов.

— Чего половину?

— Каши. Сейчас по половине. Остальное — в котелки, на потом.

— Это с какой радости? — Повар упёр черпак в бок. — Люди с утра не жрамши, старшина.

— Сейчас поедят, остальное с собой возьмут. Кухня за нами когда ещё дойдёт?

Повар посмотрел на Климова, потом на притихшую очередь с котелками. Все слушали.

— Так потом и остынет.

— Зато будет что есть.

Повар начал разливать по половине, но ворчал при этом так, чтобы слышала вся очередь.

У повозки возился с упряжью крупный мужик лет тридцати пяти. Руки у него двигались медленно и точно. Лошадь, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, косилась на него и терпела.

Климов подошёл ближе, и тело отпустило. Плечи сами опустились, челюсть разжалась. Буров. Фёдор. И следом за именем — тепло, простое и давнее, без единой занозы. Таким тело ещё никого сегодня не встречало.

— Живой, Коля, — выдохнул Буров, не оборачиваясь.

Голос спокойный, деревенский, чуть нараспев.

— Живой.

— А мне Кочетов говорит: старшина пришёл, да ещё на немце верхом. Я думаю, ну всё, точно Климов, кто ж ещё?

Буров затянул последний ремешок, похлопал гнедую по шее и только тогда повернулся. Лицо широкое, обветренное, глаза маленькие, светлые и внимательные. Он оглядел Климова с головы до сапог не спеша, ничего не пропуская. Потом полез в карман и достал завёрнутую в тряпицу горбушку. Сунул Климову.

— На. Посолена.

Климов взял. Хлеб был чёрный, кислый, крупно посоленный. Он съел его в четыре укуса и только тогда понял, что не ел с утра.

— Спасибо, Федя.

Буров чуть заметно приподнял брови.

— Тихий ты чего-то, Коля.

— Контузило.

— Ну-ну.

Взгляд Бурова скользнул вниз и задержался на нагрудном кармане гимнастёрки, откуда торчал уголок письма. Задержался на секунду. Буров отвернулся к лошади и стал проверять подпругу, которую только что проверил.

— Раненых в медпункт, Федя, — сказал Климов. — Ротный велел.

— Знаю. Ты мне ещё скажи, с какой стороны к кобыле подходить.

Климов отошёл, унося с собой тепло и непонятную неловкость. Буров что-то знал. И про того, кто носил эти письма, и про то, чего тот не дописал. Спрашивать было нельзя.

Патронные ящики лежали на второй повозке. Возле неё топтались двое бойцов — молодые, сонные, с котелками в руках.

— Вы. — Климов показал на ящики. — Два ящика во второй взвод, к траншее. Потом ещё по одному в каждое отделение.

Бойцы не двинулись. Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону.

Неподалёку стоял, привалившись к колесу, плотный широкоплечий старший сержант. Три треугольника в петлице. Шея короткая, голова сидит прямо на плечах. Левая щека от уха до угла рта — гладкая, блестящая, стянутая: старый ожог. Он курил, пряча огонёк в ладони, и смотрел на Климова.

Тело ответило раньше, чем голова. Глаза сами ушли в сторону, на ящики, на колесо, куда угодно. Климов поймал это движение и с усилием вернул взгляд обратно, на обожжённую щеку. Рябухин. Степан. Помкомвзвода второго. Вместе с именем пришло кислое, неловкое ощущение.

Рябухин смотрел тяжело, не моргая. Потом не спеша вынул самокрутку изо рта.

— Слыхали, что старшина сказал? — спросил он бойцов. Голос негромкий и тоже тяжёлый. — Бегом.

Бойцы подхватили ящик и потащили. Рябухин снова сунул самокрутку в зубы и отвернулся.

Климов постоял ещё немного. Можно было что-нибудь сказать, так, чисто для приличия, но он не знал что, поэтому промолчал. Так ничего и не сказав, пошёл к траншее.

У мотоцикла, оставленного в кустах за окопом, уже собралась толпа. Человек восемь стояли полукругом и рассматривали машину, а в середине, облокотившись на руль с видом владельца, стоял Шилов и рассказывал. Рассказывал долго и, судя по лицам, с подробностями, которых Климов не помнил.

В стороне от толпы стоял худой человек в круглых очках в железной оправе. В петлицах кубари, на рукавах красные звёзды: политрук. Плечи узкие, гимнастёрка висит. Он слушал Шилова с вежливым интересом.

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — сказал он, когда Шилов взялся за руль второй рукой и выпятил грудь. — Шилов, вы бы хоть каску поправили. Для истории.

Кто-то фыркнул. Шилов поправил каску.

Политрук увидел Климова и пошёл навстречу.

— Старшина. Очень рад. Гуревич я. Если вы после контузии… Марк Гуревич. — Он протянул руку, и Климов её пожал. Рука оказалась неожиданно крепкой. — Простите, что сразу о деле. Из охранения кто погиб? Мне писать надо. Домой.

Тело ничего об этом человеке не подсказало — значит, политрук в роте недавно или прежний Климов просто держал его на расстоянии.

— Медальон у ротного, — ответил Климов. — Один точно убит. Остальных не видели. Траншею проутюжили.

— Я завтра схожу посмотрю, если будет можно.

— Завтра будем далеко, — прикинул Климов.

— Да. Вы правы. — Гуревич кивнул. — У меня всегда так. Сначала думаю, что успею, потом считаю.

Климов поглядел на юг, где над лесом стояло слабое рыжее зарево. Там горел Минск. Его бомбили уже несколько суток, и зарево ночами видели на десятки километров.

— Жена у меня там, — буднично сказал Гуревич. — И родители. Писем нет с двадцать второго. Ну, это у всех так.

Климов промолчал. Минск немцы возьмут послезавтра. Он помнил эту дату из учебника, как помнил десятки других, и никогда раньше не думал о ней как о чём-то, что случится с конкретной женщиной, чьего мужа он знает уже две минуты.

— Почта наладится, — сказал он.

— Конечно, — вежливо согласился Гуревич.

Оба понимали, что это ничего не значит.

* * *

В половине четвёртого небо на востоке посерело. Звёзды гасли, лес проступал из темноты чёрной зубчатой полосой. В траншее пахло сырой землёй, махоркой и кашей из котелков, которые старшина велел не трогать до приказа.

— Ну, Витя, ну подровняй, — канючил Зуев. Он сидел на дне траншеи на перевёрнутой каске и выставлял затылок. — Ну полминуты. Сзади совсем зарос.

— Зуев, ты на войну или на танцы? — сипел Кочетов издалека.

— Одно другому не мешает, товарищ младший сержант!

Кулагин вздохнул. Вытащил из нагрудного кармана маленькие ножницы и присел за спиной у Зуева. Ножницы хорошие, из парикмахерской. Он не сдал их ни на призывном пункте, ни в учебке и не собирался сдавать дальше.

— Только для тебя, Петя. И только потому, что на тебя без слёз смотреть нельзя. — Ножницы защёлкали. — Не дёргайся. А то останешься с одним ухом, будешь как старшина после контузии.

— А что старшина? — спросил кто-то.

Кулагин только того и ждал.

— А вы не слыхали? Мне Шилов рассказал. Старшина-то наш вчера с утра контуженный не шарохался. Он спал.

— Да ну? — отозвались из темноты.

— Точно говорю. У него привычка: перед делом поспать. Немцы, значит, танками охранение утюжат, а наш старшина лёг в воронку и храпит. Танкист выглянул из люка, послушал. Испугался и уехал. Решил, что там у нас тяжёлая артиллерия.

— Брешешь, Красавица, — фыркнул Жук. Он лежал на бруствере возле своего пулемёта, положив большие ладони на диски, и смотрел вперёд, на поле, на дальнюю опушку, куда им сегодня идти.

— Я брешу? Спроси у Шилова.

— Не храпел он! — возмутился Шилов из-за поворота траншеи. — Его землёй засыпало! Я откапывал!

— Вот! — Кулагин торжествующе щёлкнул ножницами. — От храпа и засыпало. Стенки не выдержали. А мотоцикл? Немец его сам отдал. Подошёл, говорит: возьми, русский, только не храпи больше, у нас вся рота не спит.

Траншея засмеялась, тихо, в рукава. Смеялся даже Симаков, тот самый, что ночью чуть не застрелил своего старшину.

Мимо, ловко ныряя под руками, пробежал посыльный — маленький, юркий, в каске не по размеру. Остановился возле Кочетова и выпалил, вытянув шею и до ужаса точно повторив сухой, ровный голос ротного:

— Пятой роте — готовность к пяти ноль-ноль. Без суеты, товарищи. Котелки не бросать.

— Чижов, ты бы вырос сначала, а потом за лейтенанта говорил, — сказал Кулагин, не отрываясь от затылка Зуева.

— Я, Кулагин, расту, — обиженно ответил Чижов. — А ты, видать, уже весь. В длину.

И убежал дальше.

Кулагин закончил, отряхнул Зуеву шею ладонью и полюбовался. Подровнял над ухом ещё раз и удовлетворённо поцокал языком — даже на войне получилось хорошо:

— Свободен. Все девки теперь твои.

— Какие тут девки. — Зуев ощупал затылок и махнул рукой.

Мол, сойдёт.

Вдоль траншеи шёл старшина. Кулагин видел, как он останавливается у каждого отделения, что-то негромко говорит, кивает. Остановился возле молодого бойца, взял у него флягу, встряхнул и отдал назад. Сказал пару слов. Боец покраснел, побежал к повозке.

Кулагин удивился. Раньше старшина за пустую флягу устроил бы концерт на всю роту, с подробностями про родителей бойца и их ошибки молодости. А тут сказал два слова и пошёл дальше. И голоса не поднял. Стареет или правда контузило?

Старшина дошёл до них. Глянул на Зуева, на его причёску, на Кулагина, на ножницы.

— Хорошая работа, — похвалил он.

И пошёл дальше.

Кулагин так и остался сидеть с открытым ртом. Ножницы спрятал не сразу.

Небо светлело. Над лесом, за спиной, раскатился первый тяжёлый удар, потом сразу второй, третий, и вскоре гул пошёл сплошной, без пауз. Земля в траншее мелко задрожала, с бруствера потекли струйки песка. Над полем, впереди, далеко, за опушкой, начали вставать чёрные столбы.

Все замолчали. Зуев украдкой, быстро перекрестился.

Жук лежал всё так же, не шевелясь, глядя через поле на опушку. Потом, не поворачивая головы, сказал:

— Тссс, слышите, как Шилов храпит?

Кулагин фыркнул так, что аж закашлялся. Шилов выглянул из-за поворота и выругался. Траншея снова засмеялась, нервно, громче, чем надо.

Артиллерия гремела минут двадцать. Потом разом смолкла. В звенящей тишине стало слышно, как вдалеке, на правом фланге, кричат «ура».

Над бруствером поднялся ротный. Застёгнутый на все пуговицы, с пистолетом в руке.

— Пятая рота! За мной!

Старшина вылез из траншеи вторым, сразу за ним. Жук подхватил пулемёт.

Кулагин сгрёб диски, сунул ножницы поглубже в карман и полез следом.

Глава 5

Рожь доходила до пояса и цеплялась за обмотки. Солнце вставало за спиной, и длинные тени бежали по колосьям впереди роты. Справа ещё кричали «ура», но всё тише. Потом крик утонул в ровном гуле моторов в небе.

Батальон шёл во втором эшелоне полка, рота цепью. Километрах в полутора впереди шёл бой, а сюда пока доносился только запах. Сгоревший порох, развороченная земля, бензин. На опушке рощи, которую прошли в первый час, артиллерия разворотила немецкие окопы. Брёвна выворочены из перекрытий, отлетевшая каска сплющена в блин, под берёзой трое убитых в серых куртках, все лицами вниз. Молодые бойцы обходили их стороной и не смотрели. Старые смотрели на сапоги.

За рощей стоял подбитый танк, такой же угловатый чешский. Башню сорвало и отбросило в рожь метров на пятнадцать. Кулагин, проходя мимо, постучал прикладом по броне.

— Крепкая, — вздохнул он. — А не помогла.

К восьми часам рота прошла километров пять. Навалилась жара. Пыль от сапог висела белым облаком. Громов шёл впереди и позволил себе расстегнуть один крючок на воротнике. Климов шёл позади цепи, где старшине и положено, и смотрел, кто отстаёт.

Отставали молодые. Молодых в роте хватало.

На коротком привале в лощинке все повалились в траву. Невысокий рябоватый боец подсел к Кулагину. Вещмешок у него раздулся так, что не завязывался.

— Витя, дай огоньку.

— Серов, у тебя хоть раз в жизни свои спички водились? — Кулагин достал коробок. — С рождения, поди, у людей прикуриваешь.

— Мать не рассказывала, не знаю. — Серов затянулся и блаженно прикрыл глаза. — У тебя, Витя, огонь хороший. Лёгкий.

— Хороший огонь, — согласился Жук.

Климов сидел чуть в стороне и смотрел на роту. Голова после вчерашнего гудела чуть меньше, звон в ухе почти прошёл. Поймал себя на том, что запоминает лица. Серов: рябой, курит чужое. Зуев: свежая стрижка, вертит головой, то и дело ощупывает стриженый затылок. Шилов: постоянно подворовывает, но пытается оставаться не при делах. Долгов: сидит рядом и не отходит ни на шаг. Так проще считать людей. Старая привычка.

Климов встал.

— Подъём. Пошли.

* * *

К девяти часам впереди стихло. Через некоторое время на гребне за ручьём коротко застучали пулемёты. Над рожью, где шла цепь соседнего батальона, вспухли разрывы. Мины. Чёрные кусты земли, один, другой, третий. После каждого секунда тишины, а потом крики.

Прибежал Чижов, лицо мокрое от пота. На этот раз выпалил Громову без всякой интонации:

— Первый батальон залёг. Роте — вперёд, на левый фланг, к хутору. Пулемёты с хутора сбить.

Хутор стоял на пригорке, на краю ржаного поля, метрах в шестистах. Три дома, сарай, колодец с журавлём, яблони. Дорога шла мимо хутора вниз, к ручью, и дальше на Масловичи. Немцы засели в домах и за сараем. Климов насчитал два пулемёта: один бил из окна крайнего дома, второй из-за сарая. За хутором, в садах, работал ещё и миномёт. Хлопок, пауза, свист.

Рота развернулась в цепь и пошла через рожь.

Двести метров вперёд — и оба пулемёта перенесли огонь на них. Рожь вокруг зашуршала, срезанные колосья посыпались на каски. Рота залегла. Падая, Климов успел увидеть, как пули прошивают поле ровной строчкой, справа налево. Он подполз к Громову. Лейтенант лежал за межой, в борозде, и смотрел на хутор в бинокль. Не отрываясь от бинокля, застегнул крючок на воротнике.

— Вижу, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Два пулемёта и миномёт. Лобовой атакой положим полроты.

— Слева, товарищ лейтенант. — Климов показал рукой. — Бугор с кустами. Метров двести от сарая. Поставить туда пулемёт — и тот, что за сараем, открыт с фланга. Он сейчас бьёт вдоль поля, по нам, а бугор у него за плечом.

Громов перевёл бинокль. Помолчал.

— А первый в доме?

— Если первый начнёт бить по бугру — этого мы и ждём. Пока он занят бугром, рота двигается. Перебежками, по отделениям. Одно стреляет, другое бежит. По три секунды.

Громов опустил бинокль и посмотрел на старшину. Этот взгляд Климов уже знал.

— Жук, — позвал Громов.

Жук в три секунды оказался рядом. Подполз неслышно, волоча пулемёт за сошки, и смотрел на тот самый бугор. Похоже, давно туда собрался и ждал только, когда начальство договорит.

Климов встретился с ним взглядом. Жук чуть заметно кивнул.

— Кулагин, диски! — бросил Жук и пополз по-пластунски влево по борозде, загребая землю большими ладонями.

Кулагин, тихо матерясь, пополз следом.

Громов уже раздавал приказы по взводам. Климов слушал вполуха и смотрел на бугор. Две минуты. Три. Миномёт за хутором хлопнул. Мина легла метрах в сорока левее и взметнула сноп земли и колосьев.

С бугра коротко ударил ДП. Ещё раз. Потом длинная очередь по сараю. Пулемёт за сараем замолчал на полуслове. Тот, что в окне, тут же развернулся влево и принялся стричь кусты на бугре.

— Второй взвод — огонь! — закричал Громов. — Первый — вперёд!

Климов поднялся вместе с первым взводом.

Рядом бежал молодой боец, лопоухий, без каски, с винтовкой наперевес. Бежал прямо, во весь рост, задрав голову, и глядел на хутор.

— Ложись! — Климов дёрнул его за плечо, и оба упали в рожь. — Три секунды. Встал, побежал, упал. Голову держи низко и смотри на следующую точку. Куда упадёшь. Понял?

Парень испуганно закивал.

Голову держат низко и смотрят на следующую точку. Тогда, на октябрьском полигоне, Климов эту фразу так и не договорил. Договорил сейчас. Ему многое ещё нужно сказать, но каждое слово ко времени. Здесь есть кого учить, и большинство из них смышлёные. Вспомнился Денис.

— Пошёл! — крикнул он бойцам.

Вскочили, пробежали, упали. Первый взвод лёг и открыл огонь, через рожь вперёд пошёл второй. Потом снова первый. Пулемёт в окне метался между бугром и полем и не успевал. Жук на бугре бил короткими очередями. После каждой очереди смещался на пару метров, то влево, то вправо. Над кустами то и дело мелькала длинная фигура Кулагина с дисками.

Метрах в ста пятидесяти от хутора миномёт накрыл первый взвод.

Мина упала совсем близко. Климова ударило воздухом в бок и бросило на землю. Он поднялся на колени, оглохший, с полным ртом пыли. Справа, где только что бежали трое, оседала земля. Один поднимался, мотая головой. Второй полз, загребая одной рукой. Третий неподвижно лежал лицом вниз. На затылке у него темнела красным свежая стрижка, ровная, аккуратная, с подбритыми висками.

Климов увидел это, а потом пулемёт из окна ударил снова, и пришлось упасть в рожь.

Чуть левее бежал вперёд невысокий рябой боец. Споткнулся на ровном месте, выронил винтовку и лёг. Больше не встал.

Бой шёл дальше. Проверять было некогда.

Рябухин поднял второй взвод на последний бросок сам, без команды. Климов видел, как он вскочил, плотный, коротконогий, с обожжённой щекой. Развернулся к своим и махнул рукой. Взвод пошёл за ним молча, без «ура», быстро, пригибаясь. Рябухин повёл людей наискось, вдоль плетня, где колодец закрывал их от окна. Климов отметил это про себя. Подсказывать не пришлось: всё и так правильно.

Рябухин первым добежал до дома и прижался спиной к стене, под самым окном с пулемётом. Выдернул из-за пояса гранату, сдвинул предохранитель и, не глядя, коротким движением закинул в окно.

Внутри глухо бахнуло. Из окна вылетело облако штукатурки. Пулемёт замолчал.

Через пять минут хутор взяли.

Немцы ушли за сады, к ручью. Бросили миномёт с тремя минами и разбитый пулемёт за сараем. Отходили быстро и без паники, перебежками, прикрывая друг друга. Последний на бегу развернулся, дал очередь по яблоням и только потом исчез в лощине. Учили их хорошо. Климов проводил его взглядом и запомнил, где тот скрылся.

Климов сел на край колодезного сруба. Руки дрожали. Прятать их он не стал: никто не смотрел. Ведро с водой ходило по рукам, пили все. Климов тоже попил.

Рябухин стоял у плетня и курил, по привычке пряча огонёк в ладони, хотя давно рассвело. Встретился с Климовым взглядом. Тяжело, как вчера.

— Наискось хорошо пошёл, Степан, — сказал Климов.

Рябухин выдержал паузу.

— Я всегда так хожу.

И отвернулся. Климов не понял, хорошо это или плохо. Наверное, никак.

* * *

К полудню рота вышла к Масловичам и перерезала дорогу на Острошицкий Городок.

Грунтовка, накатанная, в пыли широкие следы немецких шин. Рота залегла по обе стороны, в придорожных кустах и за насыпью. Окапывались торопливо, малыми лопатками. Лопатки звякали о камни.

Первая немецкая машина показалась минут через сорок. Грузовик под брезентом шёл со стороны Городка не торопясь, окна в кабине открыты. Следом мотоциклист. Немцы ехали по дороге, которую ещё утром считали своим тылом. Машина не замедлилась даже у кустов.

Громов подпустил машину и скомандовал:

— Огонь!

Ударили разом. Грузовик дёрнулся, вильнул и съехал в кювет, задрав задний борт. Водитель вывалился из кабины и побежал через поле, петляя. По нему выстрелили несколько раз, но он добрался до кустов. Мотоциклист круто развернулся, взрыв колёсами землю. Пригнулся к рулю и ушёл назад, к Городку.

— Сейчас он там всем расскажет, — поджал губы Кулагин.

— Пусть рассказывает, — отозвался Жук. — Мы не прячемся.

Климов спустился в кювет к грузовику. Под брезентом нашлись ящики с патронами, мешки, какие-то коробки и шесть плоских металлических канистр с ручками. Климов открыл одну, понюхал. Бензин.

Шесть канистр. Тестев «Урал» ел литров семь на сотню, этот вряд ли меньше. Хватит надолго. И на бутылки останется.

— Буров! — крикнул он. — Повозку сюда!

Из-под брезента вылез Шилов. В одной руке плоская жестяная коробка, в другой пачка сигарет в зелёной бумаге.

— Это мне, — объявил он. — Генерал прислал. С машиной. Чтобы я больше чужое не трогал.

— Сигареты сдашь, — сказал Климов.

— Товарищ старшина! — возмутился Шилов.

— Так и быть, половину.

Шилов посмотрел с упрёком, вздохнул и стал делить. Делил долго и, судя по лицу, не поровну.

Буров подогнал повозку, оглядел канистры и покачал головой.

— Ты, Коля, этой железяке скоро отдельную кухню заведёшь.

Ворчать ворчал, но канистры погрузил. Медленно, по одной. Уложил так, чтобы не болтались, и переложил соломой.

Громов подозвал Климова в неглубокий окоп у насыпи и развернул на коленях немецкую карту. Целлулоид от жары запотел изнутри.

— Смотрите. — Громов провёл пальцем по красной линии. Линия шла от Острошицкого Городка через Масловичи и дальше на запад. На ней через равные промежутки стояли маленькие красные кружки. — По-моему, это их дорога снабжения. Кружки — склады или заправки. Не уверен.

— Похоже, — согласился Климов.

— Вчера я бы этой бумажке не поверил. — Громов сложил карту. — А сегодня по ней приехал их грузовик с патронами и бензином. Ровно туда, где нарисовано.

Громов помолчал, глядя на дорогу и на грузовик в кювете.

— Комбат смотрел в карту с полчаса. Потом спросил, кто взял. Я сказал: старшина пятой роты. Он говорит: «Климов? Тот самый?» — Уголок рта у Громова чуть дёрнулся. — Я ответил, что тот самый. Просто воевать у него, видимо, выходит лучше, чем обмотки проверять.

Климов промолчал. Громов, кажется, другого и не ждал.

* * *

Зуева похоронили ещё перед выходом к дороге, в саду за хутором, под яблоней. С ним ещё двоих из первого взвода. Яму копали втроём, торопливо, неглубоко. Гуревич стоял с блокнотом и записывал фамилии. Писал медленно, разборчиво, переспрашивал инициалы.

Кулагин постоял над ямой. Не плакал и ничего не говорил. Потом наклонился, поправил Зуеву воротник гимнастёрки и смахнул ладонью песок с затылка, как смахивают волосы после стрижки. Распрямился и пошёл за ротой. Теперь, у дороги, копал окоп зло, быстро и ни с кем не разговаривал. Для Кулагина полчаса молчания — это очень много.

Серова среди убитых не оказалось.

— Ранен, — сказал санинструктор, сержант с тяжёлой сумкой и неподвижным лицом. Говорил он, похоже, только по делу и только когда спрашивали. — В плечо, навылет. Лежал без памяти, потом отошёл. Отправили в медпункт.

— Курить у санитаров уже попросил? — спросил Климов.

Сержант впервые чуть шевельнул бровью.

— Попросил.

Около трёх часов снова заговорила наша артиллерия. На этот раз севернее. Там шёл свой бой, дальний и нестрашный. Здесь же стояла тишина. Немцы на дороге больше не показывались. Слишком тихо, решил Климов. Тот мотоциклист давно всё рассказал.

На краю поля лежал здоровенный серый валун, с северной стороны обросший мхом. Климов обошёл его, примерился и пошёл к Громову.

— Товарищ лейтенант, разрешите бутылки опробовать. На камне. Без бензина, с песком.

Громов поднял голову, нехотя оторвавшись от карты. Он сидел в свежем окопе на патронном ящике, всё так же застёгнутый на все пуговицы.

— Зачем?

— Вечером немцы полезут. С танками. Дорога им нужна, а мы её перерезали. Вчера у соседей видел, как это делается. С пятидесяти метров не докинешь. Вчера у людей бутылки перед танком и разбивались. Надо подпустить, пропустить и бросать сзади, на решётку над мотором. С пятнадцати-двадцати метров. Парами: один бросает, второй прикрывает. И только пока пехота за танком прижата к земле. Иначе метателей перебьют, как вчера.

Громов слушал не перебивая. Потом спросил:

— У соседей, говорите?

— У соседей. Боец у них был, с перевязанной рукой. Он и показал.

Громов помолчал. Посмотрел на валун.

— Не больше часа. Людям надо поспать.

Климов собрал по двое от каждого отделения, человек двадцать. Набрал из ящика пустых бутылок, насыпал в них песку, заткнул тряпками.

— Представьте, что это танк. — Климов похлопал валун. — Идёт оттуда. — Он показал рукой. — А вы лежите здесь. Пропускаете. Прошёл. Встаёте, бросаете. Сзади. Вот сюда.

Куском известняка, подобранным у колодца, он нарисовал на валуне прямоугольник. Для наглядности. Прямоугольник получился кривой, но достаточно заметный.

— Это решётка. Под ней мотор, — объяснял Климов. — Вчера у соседей бензин туда затёк — танк встал. Сюда и цельтесь.

— А если он развернётся? — спросил один из бойцов.

— Тогда не выскакивай под пулемёт. Пусть снова отвернётся. Второй номер в это время держит пехоту, а не машет бутылкой рядом с тобой.

Первым бросал Кулагин. Бутылка ударилась о верх валуна, отскочила и улетела в рожь целая.

— Красавица, — обратился к нему Жук. — Ты её не причёсывай. Ты её кидай.

Бойцы засмеялись. Кулагин покраснел и бросил вторую. Разбилась. Песок высыпался на нарисованный прямоугольник.

Долгов бросил так, что бутылка разлетелась облаком песка точно посередине, а осколки брызнули во все стороны. Потом ещё раз. Кидал он резко, от плеча, коротким движением.

— На сплаве багром научился, — пояснил Долгов, ни на кого не глядя, и покраснел до ушей.

Через сорок минут каждый хотя бы раз попал в прямоугольник. Через час Климов отпустил людей.

Солнце опустилось к лесу на западе, тени деревьев легли через дорогу. Буров повёл лошадей к ручью поить. Гуревич читал вслух письмо пожилому бойцу. Тот сидел рядом, кивал и шевелил губами вслед за словами. Шилов делил вторую половину сигарет. Кто-то спал в окопе, свернувшись и накрыв голову шинелью.

Около половины восьмого Климов услышал моторы. Поднялся на насыпь и посмотрел в сторону Острошицкого Городка. На дороге, километрах в двух, вставала пыль. Широкая, низкая, не от одной машины. В пыли блеснуло стекло, и Климов различил угловатые силуэты. Танки. Один, два, четыре. За ними грузовики с пехотой. Грузовики встали. Пехота посыпалась на землю и начала разворачиваться в цепь по обе стороны дороги.

Громов уже стоял рядом с биноклем.

— Ну вот, старшина, — произнёс он спокойно. — Ваш экзамен.

Потянулся застегнуть воротник. Крючок оказался застёгнут. Громов нащупал его и опустил руку.

— Рота, к бою!

Климов спрыгнул с насыпи.

— Бутылки — к бою! Пары — по местам!

Глава 6

Танки шли медленно. Четыре машины развернулись в линию метрах в восьмистах, за ними качалась пехотная цепь. Низкое солнце било сбоку и красило пыль в рыжий цвет. Над рожью стоял ровный гул, и отдельного мотора в нём было не различить.

Климов перебегал между кустами от щели к щели и проверял пары.

Щели копали после обеда, пока остальные спали. Узкие, в полный рост, на двоих, метрах в сорока перед окопами, по обе стороны дороги. В такой щели можно было переждать проход танка. Так Климов объяснял у валуна. Сам он видел это только на схемах.

У первой щели сидели двое из отделения Кочетова. Лица белые, бутылки в нишах, по две на брата.

— Спички где?

Боец похлопал по карману гимнастёрки.

— В пилотку, — сказал Климов. — Карман от пота мокрый. Отсыреют — будешь танку пальцем грозить.

Боец снял пилотку и переложил коробок. Второй, глядя на него, сделал то же самое.

Следующую щель занял Рябухин. С ним сидел молодой боец, губы у бойца шевелились: считал что-то или молился. Климов присел на край.

— Знаю, — сказал Рябухин раньше, чем Климов открыл рот. — Пропустить. Сзади, на решётку. Пятнадцать метров.

— Спички?

Рябухин молча приподнял пилотку. Коробок уже лежал там.

Климов кивнул и побежал дальше.

Ближе всех к дороге, слева от насыпи, сидели Долгов и Шилов. Это место Климов выбрал сам. Танк пойдёт вдоль дороги, по твёрдому, чтобы не завязнуть в кювете. Значит, пройдёт здесь.

— Товарищ старшина. — Шилов высунулся по плечи. — А если он прямо на нас?

— Пригнитесь и сидите тихо. Не выскакивать.

— Утешили.

Долгов держал бутылку обеими руками. Пальцы на стекле побелели.

— Мишка. Ты бросаешь. Шилов прикрывает, бьёт по пехоте. Шилов, свою бутылку держи про запас.

— Докину, — пообещал Шилов.

— Посмотрим.

Климов вернулся в окоп у насыпи. Жук лежал на фланге, за пулемётом, и смотрел через поле. Кулагин рядом раскладывал диски, как тарелки на поминках. Сравнение Климову не понравилось, и он прогнал его из головы.

Сзади, из-за гребня, ахнуло так, что с бруствера потёк песок. Тяжёлые пушки били прямой наводкой, и в роте о них говорили с нежностью. Перед крайним правым танком встал чёрный столб. Второй снаряд лёг ближе. Третий попал. Танк осел набок и задымил.

Три остальных не остановились. Два взяли правее, туда, где поле ровнее, к соседнему батальону. Третий шёл по дороге прямо на насыпь.

Пехота держалась за ним метрах в тридцати. Серые фигуры шли пригибаясь и стреляли на ходу по кустам.

— Жук! — крикнул Климов. — Пехоту за танком. Прижми, чтоб головы не подняли.

Ствол ДП повернулся раньше, чем Климов договорил. Первая очередь прошила рожь перед немцами, вторая — выше. Цепь залегла. Кто-то из серых попробовал подняться и упал обратно. Справа и слева застучали винтовки, вразнобой, потом гуще.

Танк остался один. Пулемёт в лобовом листе бил вдоль окопов короткими очередями, пули щёлкали по насыпи. Метрах в семидесяти танк остановился и выстрелил из пушки. Снаряд разорвался позади окопа, в кустах. Танк постоял и покатил дальше.

Климов смотрел на кусты слева от дороги, где сидели Долгов и Шилов. Кусты не шевелились. Хорошо.

Танк прошёл мимо щели в трёх метрах. Край осыпался внутрь. Климов видел, как гусеница перемалывает ветки, как вздрагивает земля над тем местом, где сидят двое.

Раз. Два.

Над кустами поднялась длинная фигура Долгова. Он чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Вторая вспыхнула, тряпка занялась. Долгов размахнулся от плеча и бросил.

Бутылка лопнула на решётке над мотором. Огонь растёкся и ушёл в щели. Танк прошёл ещё метров десять, и башня начала поворачиваться назад. Заметили, подумал Климов.

Рядом с Долговым встал Шилов. Бутылка в руке горела. Шилов пробежал два шага, бросил и тут же упал. Упал и откатился, как учили.

Вторая бутылка разбилась на корме, рядом с первой. Из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Башня застыла, не довернув. Танк дёрнулся раз, другой и встал метрах в двадцати от окопов.

Откинулся люк. Танкисты полезли наружу, и по ним ударили из окопа разом. Двое повисли на броне. Третий спрыгнул и побежал вдоль насыпи. Его снял кто-то из взвода Кочетова.

Пехота за дорогой попыталась подняться. Жук положил её снова.

— Докинул, — признал Климов вслух.

Шилов его, конечно, не услышал.

Про бутылки сотой дивизии Климов когда-то читал. В книжке им отводилось полстраницы: стеклозавод, машины с бутылками, танки горят. Как именно горят, в книжке не объяснялось. Оказалось, чёрным. И пахнет палёной резиной.

Слева, у первой щели, хлопнула мина. Потом ещё одна. Немцы из-за поля нащупывали кусты. Климов пригнулся и побежал туда.

Щель кочетовских засыпало землёй. Оба бойца были живы, но оглушены. Чуть дальше, в кустах, лежал лопоухий парень из первого взвода. Тот самый, которому утром на ржаном поле Климов втолковывал про голову. Он так и остался без каски. Рукав гимнастёрки потемнел до локтя.

— Голову держал низко, — похвастался парень и почему-то улыбнулся. — Как вы велели.

— Молодец. Руку давай.

На плече, выше локтя, темнели входное и выходное отверстия. Климов наложил повязку из индивидуального пакета, прижал её и помог парню добраться до окопа.

Пехота лежала во ржи до сумерек. Потом серые фигуры начали отходить к дороге, по одной, то ползком, то перебежками, прикрывая друг друга. Справа, у соседа, весь вечер гремело. Потом стихло. Потом над далёкой рощей, уже позади соседа, взлетела белая ракета. За ней вторая.

Климов посмотрел на эти ракеты. Они взлетели уже за прежней позицией соседнего батальона. Если пускали немцы, значит, соседу пришлось совсем худо.

* * *

Громов дописал донесение при последнем свете. Буквы вышли ровные. Он это отметил и остался доволен: руки после боя иногда врут, а у него не врали.

«Атака противника силой до батальона пехоты с четырьмя танками отбита. Один танк уничтожен бутылками с горючей смесью, один подбит артиллерией. Потери роты уточняются».

Уточнять он не любил. Уточнять значило ходить по окопам и спрашивать фамилии у тех, кто живой.

Громов сложил листок и посмотрел туда, где у насыпи всё ещё чадил танк. Дым поднимался прямо, ветра не было.

Старшину Климова он принял вместе с ротой в марте. Хозяйство у старшины стояло образцово: ни одной недостачи, портянки по нормам, каша вовремя. Люди его боялись и за спиной звали Языком. Громова это устраивало. Старшине не обязательно быть любимым. Старшине обязательно быть точным.

Сегодня Громов увидел в бинокль то, чего прежде не замечал.

Старшина крикнул Жуку, и Жук повернул пулемёт. Сразу. Не глянул ни на Рябухина, ни на ротного. Месяц назад Жук на любое слово Климова сначала смотрел на Рябухина. Рябухин кивал или не кивал. Этого никто не замечал, кроме Громова, а Громов замечал всё, потому что так его учили.

И пары. Бойцы сидели в щелях и не вставали, пока танк не прошёл мимо. Громов знал, чего это стоит. Про вчерашний бой у соседей старшина доложил: двое выскочили раньше времени и легли там же, у бруствера. Сегодня никто не выскочил.

Где старшина этому научился, Громов не знал. Мотокружок Осоавиахима объяснял мотоцикл и ничего больше. Может, на каких-то курсах. Может, старшина читал больше, чем показывал. Громов перебрал варианты и решил, что ему это не нужно. Человек не обязан рассказывать ротному всё. Ротному нужно, чтобы танк горел у насыпи. Танк горел.

Громов поймал себя на том, что тянется к вороту. Застёгивать больше нечего. Громов поправил ремень.

По ходу сообщения, пригнувшись, бежал Чижов. Остановился, отдышался и выпалил. Голос на этот раз был свой, без всякой ротной интонации, и срывался на каждом слове:

— Соседа смяли, товарищ лейтенант. Танки прошли к Масловичам. Приказ полка: отход на рубеж Паперня — Караси. К полуночи. Пятая рота прикрывает батальон, уходит последней.

— Понял. Повтори.

Чижов повторил. Слово в слово, только тише.

— Беги к комбату. Скажи: пятая поняла.

Чижов убежал. Громов развернул свою затёртую на сгибах карту. Паперня лежала километрах в семи позади. Караси левее. Между ними ровное поле и одна дорога. Немцы на этой дороге окажутся к утру, если не раньше.

Старшина подошёл сам, без вызова. Один рукав гимнастёрки был в крови — чужой, судя по тому, как свободно он двигал рукой.

— Отходим, — сообщил Громов. — Паперня — Караси. Мы последние.

Старшина кивнул. Посмотрел на насыпь, на поле, на темнеющую дорогу. Открыл рот.

— Взводы снимаются по одному, — не дал ему сказать Громов. — Сначала третий, потом первый. Второй держит, пока те не уйдут. Жук с пулемётом остаётся на насыпи последним, десять минут. Потом догоняет. Рябухин с ним.

Старшина закрыл рот. Громов отметил это с удовольствием, которого тут же устыдился. Мальчишество.

— Раненых много?

— Шестеро. Двое тяжёлых. Один в живот.

— Кто дойдёт — с ротой. Остальных — к Бурову, он их в медпункт. Раненного в живот везите сами, на вашем трофее. В коляске хоть лежать можно. Второго тяжёлого — на повозку. Медпункт батальона в Паперне, у конторы. Сдадите и найдёте нас у Карасей, на развилке.

— Есть.

Старшина повернулся уходить. Громов хотел спросить его ещё про дорогу. Ровное поле, одна дорога, ночь короткая. Что бы старшина сделал на его месте? Вопрос сложился целиком. Громов его не задал. Командир роты здесь он.

— Климов.

Старшина обернулся.

— Пары хорошо сработали, — похвалил Громов.

И сам удивился.

— Долгов бросал, — ответил старшина. — Шилов докинул.

И ушёл в темноту.

* * *

Одного легкораненого Мохов отправил со взводом: идти тот мог. Остальных троих принял Буров.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Раненного в живот положили в коляску на плащ-палатку. Звали его Сидорчук, фамилию Климову подсказал санинструктор Мохов. Сидорчук молчал, только дышал коротко и часто. Лопоухий сел позади Климова и вцепился здоровой рукой ему в ремень.

— Держись крепко. Упадёшь — останешься, я не замечу.

— Не упаду, — пообещал лопоухий.

Фамилия его Тихонов, это Климов тоже узнал от Мохова.

Фару Климов не включал. Ночь в конце июня короткая и серая, дорогу видно и так. Дорога уходила к Паперне, и по ней уже ехало всё, что могло ехать. Повозки, лошади в мыле, пушка на конной тяге, санитарная двуколка, люди пешком. Над колонной стояла пыль, белая даже ночью.

Климов вёл обочиной, на первой передаче. Мотоцикл подбрасывало. Сидорчук в коляске стонал на каждой кочке, и Климов старался кочки угадывать. Не всегда получалось.

У одной повозки ездовой обернулся на звук мотора, увидел силуэт и заорал:

— Немцы!

Несколько человек кинулись с дороги в рожь.

— Свои! — гаркнул Климов. — Свои, мать вашу! Трофейный!

Из ржи выругались. Ездовой хлопнул вожжами и сказал что-то неласковое про трофейщиков, которые пугают честных людей. Климов не стал спорить — в чём-то ездовой был прав.

Паперня встретила темнотой и собачьим лаем. Контору нашли по фонарю. У крыльца висела «летучая мышь» с низко опущенным фитилём. На крыльце и на траве у крыльца лежали люди. Много. Пахло карболкой, кровью и махоркой.

Климов заглушил мотор. Из дверей вышла женщина в гимнастёрке с закатанными рукавами. Рослая, широкая в плечах, волосы под пилоткой убраны. Огляделась и сразу пошла к коляске.

— Что у вас?

Голос низкий, спокойный. Таким голосом хорошо говорить с лошадьми и с ранеными.

— Живот, — сказал Климов. — Осколок. Часа два назад.

Женщина наклонилась над Сидорчуком, отвернула край плащ-палатки, посмотрела. Секунд десять, не больше.

— Кравец!

Из конторы выбежал санитар. Женщина показала на Сидорчука:

— Этого на стол. Первым.

Сидорчука унесли. Женщина повернулась к лопоухому, взяла его руку и повертела под фонарём.

— Кто перевязывал?

— Я, — сказал Климов.

— Туго. — Она ослабила виток. — Но правильно. Посидите тут, боец, вас позже.

Тихонов сел на крыльцо, бледный, и привалился к перилам.

Женщина вытерла руки о полотенце, висевшее на гвозде, и только теперь посмотрела на Климова. Прямо, чуть снизу вверх.

— А у вас что?

— Ничего.

— А ухо?

Ухо. Корка засохшей крови у Климова так и осталась со вчерашнего дня. Умыться он умылся, а про ухо забыл.

— Вчерашнее. Контузия.

— Сядьте.

— Мне в роту, товарищ…

— Военфельдшер Зорина. Сядьте, старшина. Тридцать секунд.

Климов сел на ступеньку рядом с Тихоновым. Зорина сняла фонарь с гвоздя, повернула ему голову к свету. Пальцы у неё оказались сильные, жёсткие, но не грубые. Она осмотрела ухо, потом зрачки, потом заставила проследить глазами за пальцем.

— Звенит?

— Меньше.

— Тошнит?

— Вчера тошнило.

— Голова?

— Гудит.

— Свежей крови не вижу, — сказала Зорина и вернула фонарь на гвоздь. — Но ухо надо толком смотреть, с инструментом. Начнёт кружиться голова или двоиться в глазах — придёте ко мне. Сами. Не дожидаясь, пока принесут.

— Если будет куда прийти.

— Я найду куда, — сказала Зорина таким тоном, что спорить расхотелось.

Тело ничего про неё не сказало. Ни имени, ни тепла, ни занозы. Новый человек. Может, из мобилизованных: ещё неделю назад районная больница, а теперь вот она здесь. На полигоне медики говорили с Климовым тем же тоном. Видимо, это у них не меняется никогда.

Во двор, скрипя, въехала повозка. Лошадь фыркнула, учуяв кровь. Буров слез с передка, не торопясь, и откинул с кузова плащ-палатку.

— Анна Сергеевна, ещё трое. Двое ходячие, третий нет.

— Неси, Федя. Кравец занят.

Буров легко поднял третьего на руки и понёс в контору. Проходя мимо крыльца, глянул на Климова.

— Ехай, Коля, — сказал он. — Я тут при ней. Повезём дальше кого надо.

— Найдёшь нас?

— Я тебя, Коля, где хочешь найду. — Буров кивнул на мотоцикл. — Тебя теперь по запаху бензина искать можно.

Зорина уже стояла на коленях возле кого-то на траве. В сторону Климова она не смотрела. Климов завёл мотор и поехал.

* * *

Роту он нашёл у Карасей к часу ночи. Развилка, старый сад, за садом ров, заросший крапивой. Рота окапывалась вдоль рва. Лопатки стучали, кто-то ругался вполголоса, что под крапивой сплошные корни.

Громов стоял у крайней яблони и смотрел на север. Там небо так толком и не потемнело. Короткая ночь кончалась, не успев начаться.

— Сдали? — спросил Громов, не оборачиваясь.

— Сдал. Сидорчука на стол положили. Тихонов ждёт перевязки.

— Жук! Пришёл?

— Пришёл, — ответил из темноты Кулагин. — И я пришёл. Меня никто не спрашивает, а я тоже пришёл. Диски нёс.

— Тебя, Красавица, и так слышно, — отозвался Жук.

Климов спустился в ров. Долгов окапывался рядом с Шиловым. Копал молча и быстро, длинные руки работали без передышки. Шилов копал медленнее и всё время что-то бормотал.

— Шилов.

— Я, товарищ старшина.

— Докинул.

Шилов перестал копать. Посмотрел на старшину, потом снова воткнул лопатку в землю.

— А вы говорили, — фыркнул он. — «Посмотрим». Вот и посмотрели.

— Вот и посмотрели, — согласился Климов.

Он прошёл дальше вдоль рва. Люди спали прямо в недокопанных окопах, сидя, уронив головы. Кто-то жевал сухарь. Гуревич сидел на краю рва с блокнотом на коленях и ничего не писал. Просто держал блокнот.

С той стороны поля, от дороги, вверх взмыла ракета. Красная.

Климов не знал, какой сигнал она подавала. Но пускали её от дороги, совсем близко.

— Пока летит вверх — падай! — крикнул он.

Долгов лежал уже до того, как Климов закрыл рот.

Ракета повисла над полем и залила его красным. В этом свете рожь перед садом медленно шевелилась.

_____________

Дорогие читатели, если вам нравится история, поставьте, пожалуйста, лайк. Авторам приятно получать обратную связь.

Глава 7

Немцы молча ползли через рожь. Ракета погасла, и шевеление в колосьях пропало вместе с ней. Потом с поля по саду ударили короткими очередями сразу три автомата. С яблонь посыпались листья и зелёные яблоки.

— Не отвечать! — рявкнул Громов. — Ждать!

Климов лежал на краю рва рядом с Жуком. Жук ждал. Руки спокойно лежали на пулемёте, указательный палец — снаружи спусковой скобы.

Вторая ракета. Белая. Поле залило светом, и Климов увидел их. Метрах в шестидесяти, редкой цепью, серые спины между колосьями. Ближние уже поднимались для броска.

— Огонь!

Ров затрещал. Жук дал длинную очередь, потом короткую, потом снова длинную. Серые фигуры попадали. Не все от пуль — большинство просто легли. Ракета догорела, и снова стало темно.

Дальше пошло по кругу. Ракета, огонь, темнота. Немцы подбирались, их прижимали, они отползали и подбирались снова. Между ракетами Климов перебегал вдоль рва. Подносил патроны, проверял, кто живой, переставлял людей. Его самого учили этому по учебникам и схемам, а он учил других на полигоне. Ночью без света оно выглядело иначе — свои и чужие на одно лицо, как он говорил часовому.

Около трёх Кулагин крикнул, что кончаются снаряжённые диски. Климов подхватил два запасных, уже набитых патронами, и пополз к пулемёту. Где-то справа хлопнула граната. Что-то горячее чиркнуло по левому предплечью, выше запястья. Климов дополз, передал диски и только тогда посмотрел.

Пуля или осколок вспороли рукав и кожу под ним. Длинная, неглубокая борозда. Кровь шла, но лениво. Царапина.

Климов достал индивидуальный пакет, перевязал руку, придерживая конец бинта зубами. Опустил рукав. Никто не видел. Говорить было некому и незачем.

К рассвету немцы отошли. Без суеты, как на хуторе. Последняя ракета, зелёная, ушла вверх уже далеко за полем. Над рожью поднималось солнце, и в его свете Климов увидел остатки атаки — десяток тел, рюкзак, разбитый автомат…

Мохов доложил о двух раненых. Свою царапину Климов в счёт не поставил. Убитых не оказалось. Для такой ночи почти чудо.

— Красавица, — окликнул Жук, отваливаясь от пулемёта. — Ты сколько дисков набил?

— Восемь.

Жук усмехнулся:

— А я сколько выпустил?

— Девять. — Кулагин тут же нашёлся: — Один ты мне должен.

— Я тебе всю жизнь должен, — согласился Жук и закрыл глаза.

* * *

Днём пришёл приказ отходить за Волму.

Чижов передал его голосом Громова, и Громов это вытерпел. Полку предстоял ночной марш, километров тридцать на юго-восток. Триста пятьдесят пятый прикрывал отход дивизии слева. Пятая рота прикрывала батальон с левого фланга. Значит, всё, что придёт с левого фланга, придёт к ним первым.

До вечера сидели в лесу у Карасей, под соснами. Днём над дорогами висели самолёты. Они ходили парами, низко, неторопливо, и стреляли по всему, что двигалось. На открытые участки днём старались не выходить. Пахло нагретой смолой. Люди спали вповалку, накрывшись ветками.

Климов тоже попробовал поспать и не смог. Рука ныла. Он развязал бинт, посмотрел. Края борозды покраснели. Ничего страшного. Наложил новую повязку из запаса санинструктора и снова опустил рукав.

Громов позвал его к вечеру. Лейтенант сидел на поваленной сосне с картой на коленях. Нашей, затёртой. Немецкую он берёг и доставал редко.

— Маршрут вот, — Громов провёл карандашом. — Лесом до этой деревни, потом полем к большаку. Большак ведёт к переправе. Нам на большак выходить вот тут, на развилке. Около полуночи.

Климов посмотрел на развилку. Большак шёл к ней с севера. С севера, где немцы.

— Товарищ лейтенант, разрешите сначала самому до развилки доехать. Пока светло. Посмотрю, что там на большаке.

Громов поднял на него глаза.

— Один?

— С Долговым. Большак с севера идёт. Если немцы по нему едут, они там будут раньше нас. Лучше узнать сейчас, чем в полночь.

Громов посмотрел на развилку, потом на старшину. Застегнул планшет.

— Час, — решил он. — Не вернётесь через час — рота выходит без вас.

— Есть.

* * *

Мотоцикл шёл по лесной дороге легко, на второй передаче. Долгов сидел в коляске, обхватив винтовку, и вертел головой. Каска у него съехала на затылок. Климов кивнул на неё. Долгов поправил каску и снова принялся смотреть по сторонам.

Лес кончился. Дальше поле, за ним деревня, двадцать дворов вдоль одной улицы. Пустая. Ни дыма, ни собак, ни людей. Ставни закрыты, у одного двора брошена телега с задранными оглоблями. Климов проехал деревню на малом газу. Долгов держал винтовку у плеча и смотрел на окна.

За деревней дорога пошла в гору. На макушке холма стояла часовня, белёная, с покосившимся крестом. Климов заглушил мотор под склоном, не доезжая до гребня.

— Дальше пешком. Винтовку возьми.

Они поднялись к часовне, пригибаясь, и легли в траву у её стены.

Сверху было видно обе дороги. Внизу, километрах в двух, развилка. Там их дорога сходилась с большаком, шедшим с севера. Большак огибал подножие холма и тянулся дальше через поля. На ближнем его участке, метрах в восьмистах от часовни, клубилась пыль.

Климов прищурился и пожалел об отсутствии бинокля.

— Мишка. Ты глазастый. Что там?

Долгов смотрел долго, приоткрыв рот.

— Мотоциклы, товарищ старшина. Впереди. Штук пять. Потом что-то большое. С колёсами спереди и гусеницами сзади. Три. Нет, четыре. Потом машины. Много.

Полугусеничные бронетранспортёры. Похоже, двести пятьдесят первые, отметил Климов про себя. Из той же книжки, что и чешские танки. Книжки, оказывается, врали меньше, чем он думал. Пехоту с этого расстояния не разглядеть.

— Быстро идут?

Долгов подумал.

— Не быстро. Как лошадь рысью.

Километров пятнадцать-двадцать в час. До развилки им оставалось около трёх километров по дороге. Минут десять-пятнадцать, если не остановятся. Рота выйдет туда около полуночи, а немцы могут занять развилку ещё засветло. Выставят охранение — и всё. Перекрёсток посреди чистого поля, лучше места не придумаешь.

Климов вдруг очень ясно увидел, как всё будет: колонна в темноте выходит на большак, рота растянута, повозки, раненые, Буров с лошадью. Тишина. Потом ракета. Четыре бронетранспортёра с пулемётами из темноты, в упор.

Климов отогнал картинку.

— Уходим.

Обратно Климов гнал на третьей передаче. По деревне проскочил, не сбавляя. На лесной дороге мотоцикл подбрасывало так, что Долгов держался за борт коляски обеими руками и молчал. Ветки хлестали по каскам.

Громов стоял у поваленной сосны. Рота уже строилась.

— Сорок минут, — сказал Громов, глядя на часы. — Ну?

— К развилке уже должны подойти немцы. Мотоциклисты и четыре бронетранспортёра. Когда мы их заметили, до неё оставалось километра три. Идут с севера по большаку. За ними машины.

— Сами видели?

— Колонну видели оба. Бронетранспортёры Долгов разглядел. Я только силуэты.

Громов развернул карту. Смотрел недолго.

— Развилку обходим, — решил он. — Вот здесь, по лесу, есть просека. Выходит на большак километрах в трёх южнее. По просеке и без повозок тяжело. С повозками ещё тяжелее. Но пройдём.

— Пройдём, — согласился Климов.

— Чижов! — Громов поднял голову. — К комбату. Бегом. К развилке подходит немецкая колонна, с бронёй. Пятая обходит лесом, через просеку. Пусть батальон тоже не выходит на развилку.

Чижов исчез в соснах. Громов поправил воротник.

— Рота, за мной. Без разговоров. Курить запрещаю.

* * *

Шли всю ночь.

Просека заросла молодым березняком по пояс. Повозки цеплялись колёсами за пни, лошади храпели. Буров вёл свою гнедую под уздцы и всю дорогу тихо и ласково что-то ей говорил. Климов не разбирал слов. Похоже, лошадь разбирала.

Мотоцикл толкали вчетвером. По просеке он не шёл, проваливался в мох. Шилов толкал и ругался шёпотом.

— Товарищ старшина. Может, бросим его, а? Немцам на радость.

— Не бросим.

— Он же нас всех угробит. Мы на нём грыжу наживём.

— Наживёшь грыжу — Зорина тебя к хирургу отправит.

— Кто такая Зорина?

— Заработаешь грыжу — познакомишься.

Около полуночи, когда просека вышла к оврагу, с севера донеслась стрельба. Далёкая, частая. Пулемёты. Потом взрывы, глухо, один за другим. Над лесом, километрах в трёх, поднялось зарево.

Рота остановилась, не дожидаясь команды. Все смотрели в ту сторону.

Похоже, горело на развилке. Если так, кто-то там всё-таки вышел на большак. Обоз соседнего полка или отставшие — Климов не знал. За деревьями ничего не разглядеть.

— Пошли, — негромко скомандовал Громов. — Не стоять.

Рота пошла дальше.

Климов шёл в хвосте колонны и смотрел, кто отстаёт. Отставали почти все. Громов велел делать через каждый час по десять минут привала. Климов следил, чтобы на остановках подтягивались отставшие. На привале люди падали там, где стояли, и засыпали раньше, чем касались земли. Климов шёл вдоль лежащих и заставлял тех, кто жаловался на ноги, проверить портянки.

— Разуйся. Перемотай. Сухой стороной к пятке.

— Товарищ старшина, мне бы так полежать…

— Сотрёшь ногу — дальше не пойдёшь. Дальше не пойдёшь — останешься. Перемотай.

Перематывали. Ругались, но перематывали. Кто-то пустил по цепи, что старшина знает какой-то особый способ мотать портянки, от которого ноги вообще не устают. Кулагин уже к рассвету сочинил историю, что этот способ старшина подсмотрел у пленного японского генерала на Халхин-Голе. Генерал ходил пешком от Монголии до Читы и ни разу не стёр ноги.

— Брешешь, — фыркнул Жук.

— Сам видел, — заявил Кулагин.

— Ты? На Халхин-Голе?

— Ну не сам. Мне рассказывал парикмахер, который брил того генерала.

Жук вздохнул так, что вздох услышала вся колонна.

Рука у Климова горела. К рассвету бинт присох и тянул кожу. Климов не трогал. Трогать было некогда.

* * *

Санитарная повозка батальона нагнала роту на рассвете, у опушки, когда до Волмы оставалось километров пять. Она шла следом за ротным обозом и отстала на просеке. С ней шли ходячие раненые и Зорина.

Анна Сергеевна шла пешком рядом с повозкой третью ночь подряд. Ноги давно перестали болеть и просто гудели. За ночь умер один из третьей роты. Сидорчук из пятой, раненный в живот, лежал на повозке живой, с серым лицом. Шансов она ему давала половину. Половина на войне и с такой раной — это много.

На опушке пятая рота повалилась в траву отдыхать. Зорина прошла вдоль лежащих. Смотрела на ноги, на повязки, на лица. Ходила быстро и молча, как привыкла в районной больнице. Не спрашивала, как дела — видела сама.

Старшина пятой роты сидел под сосной и разговаривал с сержантом, у которого была обожжена щека. Вернее, говорил старшина. Сержант слушал и курил, глядя в сторону.

Климов. Сутки назад привёз раненого на трофейном мотоцикле и сидел на её крыльце, пока она смотрела ему ухо. Терпеливо сидел. Старшины так не сидят. Старшины, которых она видела за неделю войны, отмахивались, ворчали, говорили «некогда, доктор» и уходили. Этот сел, когда велели, и отвечал на вопросы.

Зорина остановилась неподалёку и посмотрела на него внимательнее.

Левую руку старшина держал как-то бережно. Не прижимал к себе, но и не давал ей ничего касаться. Рукав на предплечье потемнел и задубел. Пот так рукав не красит.

— Старшина, — позвала она.

Старшина поднял голову.

— Товарищ военфельдшер.

— Рукав закатайте.

Старшина помедлил. Совсем чуть-чуть. Но она заметила.

— Ерунда, товарищ военфельдшер. Царапина.

— Тем более закатайте. Если ерунда, мне на неё тридцать секунд.

Сержант со щекой перестал курить и повернул голову. Климов вздохнул и закатал рукав.

Бинт присох к коже. Под бинтом виднелась кровь, бурая, засохшая. По краям повязки кожа покраснела и припухла.

Зорина присела рядом и молча стала размачивать бинт кипячёной водой из своей фляги. Снимала медленно, по краю. Старшина не дёрнулся ни разу.

Борозда длиной с ладонь, неглубокая. Края воспалились. Ещё сутки в такой жаре, в поту, под грязным рукавом — могло и нагноиться. А там как повезёт.

— Когда? — спросила она.

— Вчера под утро. У Карасей.

— Почему не пришли к санинструктору?

— Некогда было.

— А теперь есть когда?

Старшина смутился:

— Виноват.

Зорина достала из сумки флакон, смочила марлю и обработала кожу вокруг раны. Старшина втянул воздух сквозь зубы, но рукой не дёрнул.

— Слушайте меня, старшина, — сказала она низко и негромко. — Я ещё в больнице таких царапин насмотрелась. Сначала «ерунда», а потом лихорадка и хирург. Вы мне нужны с двумя руками. И роте своей вы нужны с двумя руками. Ещё раз спрячете, я с вас гимнастёрку сниму прилюдно. Целиком. И при всей роте осмотрю. Вы меня поняли?

Сержант со щекой отвернулся. Плечи у него подозрительно вздрогнули.

— Понял, товарищ военфельдшер, — кивнул Климов. — Правильно ругаете.

Зорина подняла на него глаза. Ругать она умела и ругала часто. Ей обычно отвечали обидой, руганью или молчанием. «Правильно ругаете» ей не отвечал никто.

— Это что, старшина, вы шутите?

— Нет. Правильно ругаете. Я бы своих так же.

Она перевязала руку заново, чисто и аккуратно, и закрепила бинт булавкой.

— Завтра утром ко мне. Где бы я ни была.

— Есть.

Зорина поднялась. Сзади, за её плечом, кто-то кашлянул.

Она обернулась. Перед ней стоял высоченный боец, красивый, как с плаката. Умытый, хотя всю ночь шёл по лесу. Каска под мышкой, волосы приглажены ладонью.

— Товарищ военфельдшер, — сказал он проникновенно. — Разрешите обратиться. У меня тоже рана.

— Где?

— На сердце, товарищ военфельдшер. Как вас увидел. Сквозная.

Неподалёку под сосной лежал жилистый ефрейтор с ручным пулемётом. Глаза он закрыл, но Зорина могла поклясться, что ефрейтор не спит.

— Фамилия? — спросила она.

— Кулагин. Виктор. Двадцать один год, не женат, характер золотой.

— Сердце, Кулагин, не по моей части, — сказала Зорина. — Это к политруку.

— А если я к вам по ногам? Ноги у меня стёртые.

— Покажите.

Кулагин растерялся. Ноги, видимо, стёрты не были. Он помялся, стащил один сапог и размотал портянку. Кожа на пятке была целая.

— Красавица, — сказал ефрейтор, не открывая глаз. — Ты портянки сначала постирай. А то товарищ военфельдшер в обморок упадёт. И ни тебе ухаживаний, ни мне второго номера.

Вокруг захохотали. Кулагин покраснел до корней приглаженных волос, но не отступил.

— Это Жук, товарищ военфельдшер, — сказал он с достоинством. — Он мне завидует. У него с женщинами не выходит. Только с пулемётом.

— С пулемётом надёжней, — гоготнул Жук.

Зорина, сама того не желая, улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбнулась и тут же рассердилась на себя за это.

— Обувайтесь, Кулагин. Нога цела. Сердце оставьте политруку. Свободны.

Она развернулась и пошла дальше вдоль лежащих. Шла и чувствовала спиной, что Кулагин смотрит ей вслед. И что ефрейтор с пулемётом тоже смотрит. Только на Кулагина.

У ротной повозки её ждал Буров. Он сидел на передке и держал вожжи.

— Как он? — спросил Буров, кивнув на старшину.

— Жить будет. Если не дурак.

Буров подумал.

— Он, Анна Сергеевна, не дурак. Он упрямый. Это другое.

Зорина посмотрела назад, под сосну. Старшина уже стоял и что-то объяснял лейтенанту, показывая перевязанной рукой на юг, туда, где за лесом должна была быть река.

С запада, низко над соснами, донёсся гул моторов. Много. Ровный, тяжёлый, нарастающий.

Старшина задрал голову и крикнул что-то на всю опушку. Рота разом бросилась в лес.