Старшая дочь

Часть первая, 1. Прогрессивная философия

Дети, которых не любят, становятся взрослыми,

которые не умеют любить.

Перл Бак

Шел к концу 1899 год. Небо над Иовелией – самым западным королевством континента, было затянуто тонкими белыми тучами. Фред Гриндор стоял посреди рабочего кабинета отца, обернувшись к окну. Тусклое северное солнце играло в витражах, разбрасывая по комнате мозаику неярких цветных пятен. Кроваво-красный отблеск падал Фреду прямо на лицо.

«Какая ирония!» - подумал он и сдержал горький смешок.

- Ты даже не слушаешь меня! – воскликнул кронпринц Генрих.

- Что ты, папа, - Фред обернулся к столу, за которым сидел отец, и несколько раз наивно хлопнул ресницами, - Мне до безумия нравится, что до тебя дошли все подробности моей личной жизни. Продолжай.

Кронпринц тяжело вздохнул. Он не спал пол ночи, от чего глаза его – круглые и прозрачно-голубые еще сильнее стали напоминать глаза святого мученика. Разлад с любимым сыном был для Генриха так же невыносим, как тема их разговора.

- Мне тоже не хочется говорить об этом, но как отец, я должен… Наверно, я не с того начал. - Он провел по лицу руками, стирая усталость, - Сама ситуация нашей ссоры претит мне и кажется неестественной. Я привык правдиво говорить с тобой, а не отчитывать.

- Так не отчитывай. - Принц пожал плечами и ухмыльнулся, но ухмылка не долго продержалась на его лице. Он любил отца и не мог над ним смеяться даже сейчас, - Прости. Я заставил тебя переживать.

- Ты должен просить прощения не у меня, а у фройляйн Гольдшмидт! – закричал Генрих, но тут же уронил лицо в ладони, - Хотя какие тут уже могут быть извинения. Потерянного не воротишь…

Фред нервно отбросил с лица непослушные черные волосы.

- Боже, папа, неужели ты позвал меня, чтобы обсудить потерю ее невинности? Какая гадость! Если бы Майя узнала, она бы со стыда сгорела.

- В таком случае, фройляйн Майя сгорает со стыда каждый день вот уже второй месяц, потому что ее потерянную невинность обсуждает вся столица!

Фред прочистил горло и одернул полы своего изумрудного мундира.

- Она с самого начала знала, что есть наши отношения. Я не обманывал ее надежд. Мне не в чем извиняться перед ней.

Кронпринц вскочил.

- Меня раздражает твоя наглость, Фридрих!

- А меня раздражает, что ты считаешь меня мерзавцем просто за то, что я посмел полюбить генеральскую дочку. Признай, будь на месте Майи какая-нибудь простолюдинка, никто бы мне и слова не сказал.

- Вот только этот генерал – твой непосредственный командир. Все столица теперь поносит имя Гольдшмидта. Все в Ивельдорфе: от придворных короля до последних жалких служек, смеются за его спиной. А сама фройляйн Майя? Разве ты не понимаешь, что для бедняжки больше нет места в иовелийском высшем обществе?

- Иовелийское высшее общество – редкостная помойка!

Кронпринц Генрих шумно выдохнул. Даже у его ангельского терпения был предел.

- И тебе совсем наплевать, что с нею теперь станется?

- С ней все будет хорошо. - Это было сказано нарочито безразличным тоном, но левая щека принца дрогнула. Внутри он был вовсе не так бесстрастен, как желал казаться снаружи.

- Немыслимо! Знаешь что, дорогой мой друг? Я понимаю требования традиций и статус нашей семьи, но честь все же важнее. Если все сложилось именно так, значит так суждено. Ты женишься на Майе Гольдшмидт.

Фред посмотрел на отца так удивленно, будто тот не к месту пошутил.

- Я знаю, что рано, что тебе всего девятнадцать, - продолжал Генрих, - Ничего страшного. Думаю, тебе это пойдет на пользу. Конечно, твоя матушка будет в ужасе, но, думаю, я сумею ее убедить. Честь превыше всего. Ты должен научиться расплачиваться за свои ошибки.

- Нет, - резко оборвал принц.

- Что «нет»?

- Я не женюсь на Майе.

Генрих упал обратно на стул.

- Как это нет? Ты сам говорил, что любишь эту девушку.

- Любил, но теперь все кончено.

- Что? С каких пор?

Фред молчал. Он не смотрел на отца. Лицо его заострилось, потемнело, губ касалась дрожь невысказанных чувств. Девушка, которую он так страстно любил, ради которой без раздумья совершал преступные глупости, навеки исчезла, умерла для него пару часов назад.

- С тех пор, как я понял, что Майя любит во мне только Фридриха Гриндора, принца Иовелии, будущего короля, любит деньги и власть, а меня, мою душу – нет.

- Но неужели твое сердце не трогает, что теперь она будет несчастлива? – кронпринц растерялся.

- Я желаю Майе счастья: много денег и власти, но подальше от меня.

Генрих откинулся на спинку стула. На его лице застыла причудливая смесь разочарования, непонимания и гнева.

- Значит вот она какая, эта твоя прогрессивная философия. Не думал я, что мой сын вырастет таким.

- Каким «таким»? В чем я виноват? – Фред начинал закипать.

- В чем? Ты правда не понимаешь? Тогда я скажу тебе: в том, что опозорил девушку из благородной семьи! В том, что осрамил Иовелийскую Корону! В том, что наплевал на общество!

Фред подался вперед, оперевшись руками о стол кронпринца.

- Если общество не принимает естественное физическое влечение двух молодых людей, это проблема общества, а не этих людей.

- Замолчи! Ты говоришь пошлости! – гневно вскричал Генрих и подался вперед, навстречу сыну.

- Нет, ты выслушаешь меня до конца! За что сейчас судят Майю? За то, что она, будучи незамужней женщиной, посмела заявить о своих страстях, посмела бросить вызов этому проклятому обществу! Между нами была страсть, простая человеческая страсть. Я не принадлежу ей, а она не принадлежит мне. Мы ничего друг другу не должны. Нам было хорошо и весело вместе, а теперь перестало. Оставьте нас в покое!

Генрих выдержал взгляд сына, хотя и не без усилия. Он сдержал свой гнев. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну.

- Что ж, ясно: мой сын – бесчестный человек, - резюмировал кронпринц, - Я не желаю тебя видеть. Уходи. Мое решение тебе сообщат позже.

- Вот как, значит! – губы Фреда нервно дрогнули.

- Да. Уходи.

Фред вышел в коридор и оглядел пространство вокруг себя. Потолок терялся во тьме, недоступный оконному свету. В этот зимний день и без того мрачный древний замок Гриндоров казался внутри черно-белым, безжизненным. Огромная сводчатая зала осуждающе нависала над принцем, словно крышка склепа. Фред обернулся и посмотрел на двух солдат охраны, обрамляющих дверь в кабинет его отца. Их лица были бесстрастными, лишенными всякой живой мысли.

- Мы ведь живем на болоте, ребята, - глаза принца блеснули злобно и отчаянно, - Ничего, скоро здесь камня на камне не останется. Все снесем. С корнем вырвем и прижжем огнем. Я вам клянусь!

Фреду было безразлично, поняли ли солдаты его крамольные слова, передадут ли они их начальству. Он сказал это для самого себя и поклялся тоже перед самим собой. Принца переполняла злоба, но праведная злоба, в которой он черпал желание жить и не останавливаться на достигнутом.

В несколько резких размашистых шагов Фред оказался в своих покоях. Особо не разбирая дороги, принц влетел в одну из комнат, кажется гостиную. Дверь за ним с грохотом захлопнулась. Фред бессильно упал на диван и запустил пальцы в густые непослушные волосы, сгребая их назад. В ушах гудело от внутреннего урагана.

- Прочь отсюда, скорее, - бормотал он, - Уйти и не возвращаться! Не могу их больше видеть, не могу!

В следующее мгновение принц вскочил, вбежал в свою спальню и стал спешно собирать вещи, в первую очередь книги. Раскрытый томик философии с заломленными уголками Фред отыскал на кровати, трактат о происхождении животных видов – на полу у камина, тетради с конспектами – ворохом на столе.

Дверь за спиной тихонько открылась. Фред обернулся. На пороге стоял седоватый плотный человек в простой одежде.

- А, Мартин, это ты. Очень кстати. Попроси, чтобы мне принесли пару коробок. Я переезжаю.

- Вот те раз! - Мартин сел напротив, - Это куда же?

- В город. У меня ведь есть квартира. Так что мне мешает в нее переехать?

- Ну хотя бы то, что вы еще не доросли до самостоятельной жизни.

Фред отмахнулся от строго воспитателя и вернулся к суетливому сбору вещей. Мысли разбегались в разные стороны. Принц совершенно не представлял, что ему нужно, а что было бы лишним. Мартин, глядя на это, хитро посмеивался.

- Старый ты пересмешник, лучше б помог! – ворчал принц.

- Зачем? Все равно потом все разбирать. Папенька с маменькой вас никуда из родного дома не отпустят.

- А вот тут, Мартин, ты прогадал! – Фред присел на край стола, - Папенька только что велел мне убираться вон.

- Это как же ж? – воспитатель привстал.

Фред развел руками. Злобный запал прошел. Теперь на душе было горько и немного смешно.

- Мартин, сколько лет ты меня уже знаешь? Десять?

- Тринадцать будет. Вам восьмой год шел, когда меня к вам приставили.

- Наверно, за столько лет ты хорошо меня изучил. Скажи-ка, вот положа руку на сердце: хороший я человек?

Мартин приподнял брови и почесал в затылке.

- Опять на вас дурь душевная напала, - сказал он, - Вы, Ваше Высочество, мое дитятко, разве могу я вас считать плохим?

Фред бросил на воспитателя раздраженный взгляд и вздохнул. Здесь глупо было искать объективности.

- Отец назвал меня бесчестным человеком. Он прав. Сам в себе я больше не вижу никакого света. Все, что было, прогорело, потухло, и теперь потихоньку остывает. Еще месяц назад я был уверен, что влюблен в нее, но нет. Обманулся. Теперь ничего нет. Я пуст.

- Это только сейчас вам так кажется. Пройдет, - сказал Мартин.

Фред покачал головой.

- Нет. Не пройдет, пока я не сделаю выбор.

- Какой такой выбор?

Фред бросил на воспитателя долгий взгляд.

- Я живу в могиле на гнилом болоте, Мартин. Пока я из нее не выберусь, пока не начну бороться, ничего у меня не будет. Сам посуди, ведь это гниль, гниль чистой воды: в обед я прихожу в полк и полдня слоняюсь, изображая бурную деятельность. Наступает вечер. Мы с ребятами идем в ресторацию. Сперва едим и хохочем, потом напиваемся и всей честной компанией едем в бордель. Там веселье наше доходит до своего апогея. Я засыпаю под утро неизвестно где и неизвестно с кем. К обеду прихожу в себя и иду в полк. Порочный замкнутый круг? Ад? Деградация? Назови как хочешь, смысл один – моя жизнь пуста, Мартин. Я ее призираю. Я не хочу этого больше.

- Ну так за чем дело стало: живите иначе.

- Как? Где? Здесь что ли? Жизнь во дворце еще хуже – это сон, еда и увеселения. Посмотри на придворных. Они похожи на жирных осенних мух. Когда я долго остаюсь в этих стенах, я медленно теряю человеческий облик и превращаюсь в домашнее животное. Уж лучше на службе. Там хоть какая-то деятельность.

- А, я, кажется, понял! – улыбнулся Мартин, - Это вы от безделья с ума сходите. Вам работать пора, Ваше Высочество.

- Ну так и я о том же!

- Здесь я вас опять же не понимаю. Вам батюшка предлагал потихоньку принимать дела в Генеральном совете короля, а вы отказались.

- Эх, Мартин, это ведь совсем другое. Если бы ты знал, о чем именно я говорю… - принц печально улыбнулся. В его глазах замутились слезы, - Знаешь какая у меня мечта? Рассказать?

- Ну расскажите.

- Моя мечта – родиться заново в простой семье. Чтоб отцом моим был простой человек вроде тебя. Чтоб детство мое прошло где-нибудь в переулках за работой и тяготами, чтобы улица научила меня своей правде, своей чести, взамен ложным ценностям, в коих я был воспитан здесь. Чтоб к девятнадцати годам я был человеком, а не принцем. Чтоб мне не было стыдно жить!

Мартин вытаращил на воспитанника глаза.

- Верное словцо я выдумал, однако. Все это душевная дурь. Вам бы Солнце благодарить, что в такой семье родились, а у вас вон – глаза на мокром месте.

- Не понимаешь ты меня, - Фред грустно улыбнулся.

Не дожидаясь, пока это сделает Мартин, принц хотел пойти на поиски коробок, но на пороге почти нос к носу столкнулся с солдатом.

- Вашему Высочеству послание от Его Королевского Высочества кронпринца Генриха, - солдат протянул принцу письмо.

- Как все официально у тебя нынче, папенька! - Фред ухмыльнулся, разрывая конверт.

Внутри он нашел не письмо, а назначение на гербовой бумаге.

«… ротмистр Иовелийской Королевской Гвардии Фридрих Иоганн Гриндор направляется на службу в крепость Сальгейм…»

- Вот черт, - вырвалось у Фреда. Из-за его спины высунулось любопытное лицо Мартина, - Сальгейм – это же медвежий угол на севере. Поздравь меня, Мартин, кажется меня отправили в ссылку.

2. Пансион благородных девиц

Шел к концу 1899 год. Тишину, царящую в общей спальне коронийского пансиона благородных девиц, разорвал колокольчик в руках классной дамы.

- Доброе утро, барышни! Пора просыпаться, новый день настал! – ее голос был неуместно радостен и бодр.

Анна сделала над собой усилие и открыла глаза. Какая мука, просыпаться в семь утра под звон этого мерзкого колокольчика! В очередной раз она попросила себя быть терпеливой – до окончания ее обучения в этих стенах осталось всего ничего, сущая мелочь – полгода и 13 дней. Уже 12. Она мгновенно взбодрилась, когда взгляд упал на отрывной календарь, лежащий на прикроватной тумбочке. 10 декабря. Среда. По средам в пансион приносили почту…

Пока классная дама, бормоча себе под нос какую-то мелодию, зажигала в комнате свет, Анна наспех прибрала постель и почти бегом направилась в умывальню. В дверях другая девица проворно опередила ее так, что они едва не столкнулись. Рыжеватые локоны юной аристократки хлестнули Анну по лицу.

- Ваше Высочество совсем ослепли? – с издевкой бросила девица, - Так торопитесь, будто в Государев дворец собрались!

Анна сжала губы, но не ответила. С чувством собственной правоты, читавшимся в слегка сдвинутых бровях, Анна умылась, заплела в косу белокурые волосы и облачилась в форменное платье. Большинству семнадцатилетних девиц было свойственно ненавидеть ученическую форму, носимую ежедневно в течение нескольких лет, но Анна всегда очень любила свое строгое синее платье из тонкой шерсти с круглым вырезом и длинными узкими рукавами. В нем она внешне выглядела в точности так, как чувствовала себя внутри.

- Строимся барышни! - голос классной дамы звучал неизменно позитивно, - Первым уроком у вас сегодня богословие. Отец Тимофей уже ждет.

Девочки словно хорошенькие солдаты выстроились парами за спиной классной дамы и маршем направились прочь из комнаты. В классе было пятнадцать учениц, поэтому Анна замыкала строй одна.

Они преодолели несколько лестничных пролетов и переходов, прежде чем оказаться в учебном корпусе. На полпути с колонной Анны поравнялась колонна параллельного выпускного класса. Там учились девочки менее знатные – дочери помещиков и крупных буржуа. Одна из них, с богатой, шоколадного цвета, косой резко отделилась от строя и подлетела к Анне.

- Доброе утро, душечка! – зашептала девушка.

- Здравствуй, Маша, - Анна пожала руку подруги.

- У вас сейчас что?

- Богословие.

- Фу! – ее круглое личико скривилось в пренебрежительной гримасе, - Опять этот толстый поп станет свои сказки рассказывать!

- Будет тебе, грешно так говорить, - снисходительная улыбка мелькнула на губах Анны.

- Ладно, встретимся за обедом. Мне такой сон приснился!..

- Госпожа Андреева! - раздался скрипучий голос Машиной классной дамы, - Немедленно займите свое место, не то снова будете наказаны!

Маша присела в неловком реверансе и вернулась в строй. Анна проводила ее улыбающимся взглядом.

Сидя на задней парте и рассеянно слушая проповедь отца Тимофея, Анна пребывала в совсем другом мире. Ее веки то и дело опускались под тяжестью сна, и тогда перед ними распахивались бордовые кулисы, зажигались прожекторы и десятки глаз с восхищением обращались на нее. Всего полгода и 12 дней. Потом она получит диплом и двери театрального училища откроются перед ней. Может быть не с первого раза, но она поступит, будет много трудиться, и, если потребуется, даже подрабатывать, где придется, но в итоге, пройдя все тяготы и лишения станет знаменитой на всю Коронию актрисой, примой Иваноградского государственного театра. Закрывая глаза Анна почти чувствовала, как к ее ногам летят букеты цветов, а влюбленные поклонники исступленно кричат “браво”. Жизнь актрисы казалась Анне жизнью богини. Сегодня ты лирическая героиня, которую сгубила запретная любовь, завтра коварная злодейка, отравительница и интриганка, послезавтра беспечная крестьянка-пастушка, просыпающаяся с солнцем. Актерам в отличие от простых смертных выпадает сказочная возможность вместо одной жизни прожить десятки, вместо нескольких прочувствовать весь спектр человеческих эмоций. Разве можно придумать что-нибудь более невероятное и чудесное?

Грезы Анны прервал голос отца Тимофея, призывающего к Рассветной молитве. Девочки послушно поднялись с мест и обернулись в сторону окон – там, над крышами домов светало небо, плавно переходя от голубых оттенков к белым и желтоватым.

Сложив ладони крест-накрест на груди, священник затянул монотонным тенором:

- Благодарим тебя, Господь наш, что не покинул нас и снова возрождаешься над нами, грешниками, согревая и освещая нас. Ты – жизнь и радость, ты даруешь людям тепло и свет. Слава Солнцу!

- Слава Солнцу! – хором повторили девушки.

Священник и его ученицы уперли взгляды в изрезанную очертаниями зданий линию горизонта. Над классом повисла священная тишина – обязательная минута молчания после Рассветной молитвы, когда верующие могли попросить у своего божества о сокровенном желании.

«Господи, прости мне мои грехи, вольные и невольные, - думала Анна, не отрывая слезящихся глаз от яркого горизонта, - отведи от меня беды и несчастья и… и сделай так, чтобы сегодня мне пришло письмо!»

От собственных же мыслей она содрогнулась и поспешила зажмуриться. Под закрытыми веками поплыли зеленые круги. Нет, не нужно ей это чертово письмо! Глупость какая! Просто Анна привыкла исправно раз в пару месяцев получать от него письма вот уже три года. Последнее было в августе, а с начала осени – тишина. Пускай она никогда не отвечала, хотя обратный адрес был указан, пускай каждое письмо заканчивало свою недолгую жизнь в пламени свечи – когда они перестали приходить, Анна почувствовала себя брошенной. Еще в октябре ей подумалось: «Он больше не напишет и хорошо – значит наконец-то надоело». Но каждую среду внутри нее просыпалась какая-то беспринципная, лишенная всякой гордости другая Анна, которая смотрела на часы с ожиданием и произносила глупые мольбы высшим силам.

Урок богословия закончился, а за ним музыка и чистописание. Упрямая часовая стрелка наконец доползла до центральной верхней отметки, где сошлась с минутной в единую толстую черту. Из коридора раздался звонок с урока. Анна еле сдержалась, чтобы не вскочить и не броситься в холл навстречу почтальону.

«Учись владеть собою» - внутренний голос звучал уж как-то слишком нравоучительно, но тем ни менее был прав – никому, даже Маше, Анна не рассказывала старую маленькую тайну о письмах, никто и впредь не должен был узнать о ней.

В центре широкого вестибюля собралась целая толпа из воспитанниц. От радостных девичьих голосов было шумно как в весеннем лесу. Где-то в толпе нетерпеливо мелькала голова Маши Андреевой. Девочки обступили старого почтальона, дядьку Трофима, не давая ему пройти.

- Ну, что ж вы, барышни... – лепетал он в нерешительности.

Анна стояла на лестнице в отдалении и посмеивалась. Она знала, что случится дальше. И точно: в следующее мгновение на лестницу выбежала пышная дама в кринолине. Неловко, словно толстая кошка, она бежала вниз по ступенькам и вопила звучным, почти оперным голосом:

- Сударыни! Немедленно прекратите это безобразие!

Пышной дамой в кринолине была начальница пансиона, госпожа Лесницкая. Раздвигая толпу из воспитанниц она спешила на помощь дядьке Трофиму. Начальница отобрала у почтальона сумку с письмами и стала организованно и в порядке очереди выдавать письма каждой девочке, громко объявляя имя.

- Покровская Наталья, - в толпе началась возня, а в следующее мгновение из нее вырвалась румяная девочка, лет четырнадцати. Она приняла письмо из рук госпожи Лесницкой, прошептала “Благодарю”, присев в реверансе, и снова нырнула в толпу.

Анна стояла со спокойным видом, будто и вовсе ничего не ждала. Звонким эхом по вестибюлю раздавались имена. Как всегда, энергично, к Анне подлетела Маша, размахивая в воздухе несколькими конвертами.

- Гляди какой богатый улов нынче! - зашептала она, - Сразу три письма: от отца, тетушки и моей кузины Светы. Я прочту, а потом расскажу тебе самое интересное.

Анна кивнула.

- Крылова Анна, - снова раздался голос госпожи Лесницкой, заставляя вздрогнуть.

Позабыв маску сдержанности на лестнице, Анна бросилась сквозь толпу и даже неосторожно толкнула кого-то по пути, но, не доходя пары шагов, поняла – это не то письмо. Начальница вручила Анне совершенно обычный белый конверт без марок. В строке “от кого” значилось имя графини Лидии Южанской. Лидия Сергеевна приходилась родной сестрой отчиму Анны и хорошей подругой ее матери. Она часто передавала Анне письма от родных, это было простой мерой предосторожности от шпионажа.

Брови Анны опустились от разочарования. Немного помедлив, она снова встала в отдалении.

Толпа вокруг госпожи Лесницкой уже почти рассеялась. Девочки спешили прочесть полученные письма. Когда последний конверт был вручен его обладательнице, госпожа Лесницкая дала почтальону пару золотых и с видом напускной усталости направилась в свой кабинет. Только тогда Анна бросилась вдогонку старику.

- Постойте, дяденька Трофим, не спешите уходить!

- Все что было, отдал, барышня, - покачал головой почтальон.

- Ну вы посмотрите еще раз, пожалуйста, может быть конверт завалился куда-нибудь. Такой небольшой, из голубой бумаги...

- Да помню я, заграничный, с марками. Раньше я вам такие частенько приносил. Нету, барышня. Если б был, я б такой конвертик сразу приметил.

Анна коротко кивнула и с ничего не выражающим лицом отправилась в котельную. Там располагалось их с Машей секретное место.

- Ну, что интересного пишут? - спросила она будничным голосом.

Маша стояла к подруге спиной. Два письма лежали возле нее на лавке, третье она гневно разорвала и выбросила в печь. Анна сразу все поняла.

- Что? Снова отец?

- Он написал, что уезжает по делам в губернию до середины января, - голос Маши звучал глухо, - А это значит, что День зимнего солнцестояния мне снова придется встречать в пансионе.

- Ты все равно можешь поехать домой.

- И целую неделю ловить недовольные взгляды мачехи? Вот еще! Я лучше отпраздную здесь, с тобой, как и в прошлом году.

- Спасибо, душечка, мне очень приятно, - Анна обняла подругу.

- В целом мне нравится моя жизнь, - снова заговорила Маша, - Я чувствую себя независимой, самостоятельной, сильной, сильнее чем другие девушки вокруг, но иногда мне становится тошно от моей независимости. Если посмотреть с другой стороны, Аня, я вовсе не свободная, я одинокая.

Анна кивнула и ничего не ответила. Она прекрасно понимала Машу. Она чувствовала себя в точности так же.

- А что тебе пишут? – спросила Маша.

- Мне? А, еще и не читала, - она покрутила конверт в руках. - Это от моей матери. Явно ничего интересного. Каждый раз она пишет одно и то же: как она скучает, как несправедлива к ней судьба, как она несчастна. Года бегут, а Анастасия Павловна все та же. Вечером прочту.

- Я не устаю поражаться, как равнодушно ты отзываешься о великой княгине.

- Тише, еще услышит кто, - Анна нахмурилась.

- Все и так уже давно знают, что она твоя мать.

- Но никто не верит, и это хорошо. Лишние сплетни могут навлечь на нас с Анастасией Павловной беду. Ни к чему гневить государя.

- Ладно, не будем об этом, - согласилась Маша, - Пойдем тогда пообедаем, большая перемена скоро закончится.

* * *

Начался последний на сегодня урок – словесность. Учительница диктовала длинное, полное знаков препинания предложение. Одноклассница у доски выводила его безукоризненным почерком. Анна слушала невнимательно и разрисовывала поля тетради витиеватыми узорами, похожими на димерийские буквы. Она сидела одна за партой в самом конце класса, поэтому имела возможность иногда бездельничать на уроках, не боясь быть замеченной учительницей.

Это был длинный и, в сущности, пустой день. Она очень устала. Нужно было чем-то отвлечься, и Анна вспомнила недавно прочитанную книгу. Она фантазировала о том, как могли сложиться судьбы персонажей после ее окончания. Очень хотелось верить в счастье для них и для себя тоже: когда-нибудь, в будущем, когда она станет актрисой. Анна чувствовала себя влюбленной, до того хороша была эта мечта. Она закрывала глаза и видела красные бархатные кулисы, которые открываются, чтобы впустить ее на сцену…

Но вместо кулис открылась дверь в класс. На пороге показался высокий сухой мужчина в круглых маленьких очках в золотой оправе, светло-серой шинели и с такой же серой аккуратной бородой. Он вошел, не кланяясь, и даже не снял с головы фуражки. Его глаза, скрытые бликами очков, безо всякого интереса пробежали по лицам девочек.

- Сударыня, - обратился он к учительнице, - могу я видеть Анну Максимовну Крылову?

Услышав свое имя, Анна вытянула шею из-за спины впередисидящей одноклассницы, но тут же испуганно спряталась обратно.

- А в чем, собственно, дело? – недоумевала учительница, - Это не может подождать? У нас еще урок.

- Нет, к сожалению, это не может ждать ни минуты. Так могу я видеть госпожу Крылову?

- Что вы себе позволяете, господин офицер! Кто вы вообще такой и какое право имеете здесь распоряжаться?

- Ах, простите Солнца ради, совсем запамятовал, - он улыбнулся, но глаза остались неподвижны.

Из-за пазухи офицер вынул сложенную вчетверо бумагу и подал учительнице. Ее взгляд медленно проскользил по строкам, и лицо в это время слегка побледнело.

- Анна, душечка, оставьте свои вещи здесь и идите вместе с господином министром, - растерянно произнесла она.

- Зачем? - Анна приподнялась с места.

- У меня распоряжение Его Величества немедленно доставить вас в Государев дворец, - ответил министр.

Над классом повисла гробовая тишина. Никто, включая Анну, не мог поверить в услышанное. Дрожащими руками она зачем-то собрала тетради в стопку, но вовремя осеклась и пошла навстречу господину министру. В ее ушах пульсировала кровь. «Во дворец… распоряжение государя…» С ума сойти! Как страшно и… наконец-то!

Выходя из класса, Анна на мгновение остановилась в дверях, окинула одноклассниц царственным взглядом. Девушка у доски чуть приоткрыла рот от изумления. Кусочек мела выпал из ее рук и упал на пол, раскрошившись. На прощание лицо Анны изобразило непередаваемое удовольствие и торжество.

Хотя господин министр был уже не молод, но шел на удивление скоро, Анна едва поспевала за ним. Спустились в вестибюль. Здесь их уже дожидались солдаты. Один из них подал Анне ее пальто, и она сконфуженно прошептала «спасибо», другой отворил перед ней входную дверь. Они сели в серый автомобиль, лаково-блестящий под зимним солнцем. На таких обычно ездили высокопоставленные военные. Господин министр уселся рядом с Анной. Он молчал, она смотрела в окно. Из дверей пансиона вышел еще один солдат, в руках которого Анна узнала свой чемодан.

- Куда он несет мои вещи?

- В багаж, - коротко ответил министр, - На первое время они вам понадобятся.

- Подождите, я не понимаю…

- Его Величество распорядился привезти вас во дворец.

- То есть как, насовсем? – Анна шептала, боясь произнести это вслух.

- Не могу знать, сударыня.

- А… а ваши солдаты точно ничего не забыли? Там в тумбочке лежит белый заяц. Плюшевый…

- Нет, они ничего не забыли, - министр усмехнулся в серую бороду.

- И еще. Не можно ли подождать? Я должна попрощаться с Машей…

- Нет, сударыня, я никак не могу больше ждать, - Вопросы Анны заметно ему досаждали. – Вы скоро сами увидитесь с Машей, в крайнем случае, всегда сможете написать ей письмо. Трогай! – крикнул он шоферу. Мотор заревел, и автомобиль поехал прочь от пансиона.

3. Государев дворец

Анна замерла, вжавшись в сиденье. Все происходило до того быстро, что у нее кружилась голова. Только она в полусне разрисовывала тетрадь на задней парте и вот уже едет во дворец. Случись такое годом раньше, ее сердце разорвалось бы от радости, но сейчас все происходящее уже было некстати.

В голове Анны всплыла картина памятной встречи с матерью, после которой все изменилось. По иронии это случилось почти ровно год назад, тоже в декабре. Анастасия Павловна тогда приложила немалые усилия, чтобы тайно встретиться с дочерью и заплатила госпоже Лесницкой хорошую сумму за молчание.

Ранним воскресным утром, когда другие девочки еще спали, Анну разбудили и велели идти в кабинет начальницы пансиона. Она тогда очень испугалась, думала классная дама нашла у нее в тумбочке любовный роман и теперь ее непременно накажут, но вместо Лесницкой в кабинете Анну ждала Анастасия Павловна. Мать и дочь редко видели друг друга, в лучшем случае 3-4 раза в год. Анастасия Павловна боялась, что если об их контактах с Анной станет известно, дочь спрячут от нее еще дальше, и она никогда ее больше не увидит, поэтому очень осторожничала. В тот день она стояла перед Анной совсем на себя не похожая в простом городском платье, никак не подходящем роскошному образу великой княгине.

Даже удивительно, как сильно переменилась Анна за этот год. Тогда она едва не расплакалась от радости. Слова застревали в горле. Она трепетно слушала Анастасию Павловну, не в силах вымолвить и слова в ответ. В те времена Анна еще очень надеялась, что ее заберут из пансиона и привезут в Государев дворец, или хотя бы в дом мужа Анастасии Павловны, князя Разумова; надеялась, что ее примут в ее же родную семью. Но мать вовсе не собиралась забирать Анну, она просто приехала повидаться, спросить, как у Анны дела и поплакаться на свою тяжелую жизнь.

- Сперва государь отобрал у меня тебя, а теперь и твоего брата Костю! - всхлипывала Анастасия Павловна, - Он считает, что сам лучше воспитает его! Анечка, милая, как я несчастна!

Анна держала мать за руку и все ждала ну когда же, когда! Но чуда не случилось. Облегчив душу слезами, Анастасия Павловна уехала. На столе, за которым она сидела, осталась маленькая коробочка. Очевидно, это был подарок для Анны к грядущим праздникам. Открыв коробочку, Анна увидела изящные золотые серьги с гранатами. Она ни капли не обрадовалась. Это не выглядело как подарок, скорее как ненужная вещь, случайно забытая рассеянной хозяйкой. С таким же успехом Анастасия Павловна могла забыть шляпку, или кошелек… или дочь, которую ни дня не воспитывала.

После этого Анна заперлась в пустой классной комнате и проплакала несколько часов к ряду. Она винила себя за глупость, за излишнюю застенчивость. Ну отчего она прямо не сказала: «Матушка, мне так трудно здесь, я совсем одна, заберите меня! А если не можете забрать насовсем, то хотя бы на время. Я так хочу почувствовать, что я не сирота, что у меня тоже может быть дом.» Но Анна ничего не сказала. Плюшевый белый заяц с грустными глазами, которого Анна купила на собственные скромные сбережения и очень хотела подарить младшему брату Косте, так и остался лежать в самой глубине ее тумбочки, напоминая о несбывшемся каждый раз, когда она на него случайно натыкалась.

С тех пор прошел целый год, и за это время много чего изменилось. Анна больше не верила, что мать когда-нибудь пригласит ее в свой дом. Ей скоро восемнадцать лет, зачем ей мать, если, вероятно, она сама через несколько лет выйдет замуж и станет чьей-нибудь матерью? Нет, хватит верить в глупые сказки. Анна наконец приняла, что она не нужна своей семье. Она – незаконнорожденная, позорное пятно на репутации Анастасии Павловны и всей династии Раевских. Нужно было учиться жить самой, отбросить наконец костыли и встать на ноги. Тогда-то она и задумалась о будущем всерьез.

В силу неуживчивого и независимого характера Анна решила для себя, что классическая судьба женщин прошлых лет – быть домохозяйкой – не для нее. Анне непременно хотелось работать, чувствовать себя полезной, но она совершенно не знала в какой области. Она всегда завидовала Маше, которая была талантлива в точных науках, любила физику, математику, черчение и собиралась после окончания пансиона учиться на инженера. В своих фантазиях Анна видела подругу успешной, уважаемой всеми дамой в строгом деловом платье, работающей в компании отца. Но Анна была человеком совсем другого склада. Она решительно не имела склонности ни к одной науке. Ее интересы были хаотичны и проходили периодами, будто она желала познать весь мир, но не имела к тому достаточного терпения. Обладая незаурядным умом, Анна училась совершенно посредственно. Она знала немного из физики, естествознания, свободно говорила на двух иностранных языках: аурийском и иовелийском, отлично играла на фортепиано, знала несколько пьес наизусть, но ни к одной из всех доступных наук окончательно не тяготела. Она долго думала над тем, кем может стать и однажды ее осенило – ну конечно, она станет актрисой и никогда больше не будет ждать помощи от высочайших особ, приходящихся ей родней.

С тех пор Анна пару раз виделась с Анастасией Павловной, но держала себя с ней холодно и отчужденно, изо всех сил хотела таковой казаться. Это явно ранило Анастасию Павловну, но не вызвало с ее стороны решительных попыток наладить отношения с дочерью. Вот почему неожиданное исполнение детской мечты о поездке в Государев дворец было теперь для Анны неуместно и болезненно. Ее переполняла тревога – с чего вдруг все это? Ей хотелось хорошенько расспросить своего спутника, но он явно не желал говорить с ней, и даже имени своего назвать не потрудился. И вообще, Анне сложившаяся ситуация казалась в высшей степени странной – не престало министру служить провожатым для девицы, даже если эта девица дочь великой княгини.

Анна осторожно его рассматривала. Господин министр смотрел прямо перед собой, и она могла видеть только его профиль с левой стороны. Лицо его показалось Анне необыкновенным. Оно могло изображать любую эмоцию, но глаза при этом оставались неподвижными. Кожа у господина министра была грубая, загорелая и лишенная румянца, из чего можно было догадаться, что он много времени провел в военных походах где-то в южных степях. От дурного зрения господин министр часто прищуривался, и потому вокруг его глаз рассыпалось множество неглубоких мелких морщин. Русые усы, как и небольшая борода, были поддернуты сединой. По лицу господина министра было невозможно догадаться, добрый он человек или злой, но глаза его смотрели просто и спокойно, что позволило Анне сделать всего один вывод – он наверняка очень умен.

Наконец она осмелилась спросить:

- Прошу прощения, но не знаете ли вы, зачем дедушке понадобилось так срочно меня видеть?

Господин министр повернул голову и взглянул на Анну сверху вниз с некоторым подобием усмешки.

- Очень досадно, что мне приходится напоминать вам об этом, сударыня, но кем бы ни приходился вам государь, вы можете называть его не иначе как «Его Величество Павел Николаевич».

- Извините, - Анна была готова провалиться сквозь землю.

«Чему тебя только учили!» - подумала она и еще гуще покрылась краской.

Но господин министр сделал вид, что ничего не заметил. Помолчав минутку, он заговорил сам:

- Вы ведь понимаете, Анна Максимовна, что вас бы не стали отрывать от учебы ни с того ни с сего.

«Скорее, ни за что бы ни вспомнили обо мне!» - подумала Анна.

- В семье Его Величества произошло горе.

- Что-то с великой княгиней? – Анна обмерла.

- Нет, с наследником. Константин Александрович лежит при смерти.

- Боже милосердный! Как? От чего?

- Скарлатина, сударыня. Все мы молимся за здоровье Его Высочества, но государь, по-видимому, иллюзий не питает. Он желает, чтобы вы попрощались с братом.

- Не говорите, не говорите так, пожалуйста! Костя обязательно поправится, там ведь возле него самые лучшие доктора со всей страны!

Господин министр снова опустил на Анну долгий снисходительный взгляд и ничего не сказал.

Ехали молча. Анна смотрела в окно. Городские улицы сменились заснеженным лесом. Обнаженные худые стволы осин стояли вперемежку с косматыми фигурами сосен, словно каменные столбы. Анне сделалось очень грустно и тяжело на душе. Бедный маленький Костя! Легко представить каково сейчас его родителям и государю. Дворец теперь вовсе не дворец, а просто дом. Дом, в котором болен ребенок, а все взрослые совершенно бесполезны, потому что не могут ему помочь.

Государев дворец был отделен от Иванограда небольшим лесом. Из окон самых высоких столичных строений виднелась крыша дворца с водруженным над ней лиловым знаменем с золотым соколом – гербом древнего рода Раевских. Он не был ни высок, ни стар, какими обычно представляются дворцы. Его построили в начале прошлого века. У дворца было всего четыре этажа, и он был более широк и длинен, чем высок. Дворец занимал обширную территорию, огороженную высокой железной оградой, на которой так же располагались поражающий своими размерами парк, величественная дворцовая площадь и ансамбль фонтанов.

Автомобиль приостановился у ограды из тонких железных прутьев. Господин министр кивнул офицеру охраны, и тот сейчас же открыл ворота. Поехали дальше. Анна завороженно смотрела на заснеженный парк и чувственные фигуры мраморных статуй, прикрытые снежными шапками. Ей еще не приходилось видеть такого величия. Молочно-желтый фасад Государева дворца показался уже спустя мгновение. Подъехали к парадному входу. Солдат отворил перед Анной дверцу и помог спуститься. У Анны голова закружилась от роскоши: и мраморная лестница, ведущая к дверям, и бордовая ковровая дорожка, устилающая ее, были так чисты и изысканны, что на них было даже страшно наступить.

- Не стойте, сударыня. Пойдемте скорее, - сказал господин министр.

«Ну вот я и дома!» - с иронией подумала Анна.

Но дворец вовсе не был похож на дом, как ей прежде думалось. Первый этаж вообще больше напоминал роскошно убранную картинами и скульптурами канцелярию. И пахло здесь не так, как пахнет в домах. В воздухе стоял стойкий густой запах чернил и масла. Это поразило Анну. Вторым, что удивило ее, было количество людей. Дворец, в представлении Анны, должен был быть тихим, прохладным и полупустым из-за своих размеров, но на деле он был тесен, как бывают тесны городские проспекты в полдень. Слуги и придворные выходили из одних коридоров и входили в другие, спускались и поднимались по лестницам, открывали и закрывали двери. Дворец не был похож на дом, потому что в первую очередь он был государственным учреждением.

Министр шел прямиком на четвертый этаж, Анна – за ним. Он молчал, и казалось, думал о чем-то совершенно отвлеченном, но, непременно, очень важном. Уже в коридоре четвертого этажа им навстречу попался полный деловитый человек в сюртуке шоколадного цвета.

- Сергей Иванович! – обратился к нему господин министр, - Вы не знаете, где сейчас Киселев? – и добавил тише, - Я привез дочь великой княгини, и надеюсь, он займется ее обустройством.

- Простите, но нет, - человек качнул круглой, словно глобус, головой, - С утра его не видел. Он, верно, не отходит от Его Величества.

- Досадно, - вздохнул министр, - Тогда, может быть, вы мне поможете?

- Рад бы, да дел невпроворот. Прошу меня извинить, - Сергей Иванович скрылся на удивление быстро.

Господин министр продолжил молча идти по коридору. В его резких шагах читалось раздражение.

Четвертый этаж отличался от предыдущих трех. Здесь было тише и значительно теплее. От занавешенных окон исходил приятный приглушенный свет. Ноги утопали в мягком ковре, отчего в комнатах шаги проходящих были совершенно не слышны. Людей практически не было – за весь путь по галерее зал Анне встретились только пара слуг с очень серьезными, даже скорбными лицами.

В одной из зал господин министр наконец остановился и огляделся вокруг.

- Дальше идти нельзя, - сказал он Анне, - Дальше начинаются личные покои государевой семьи. Присядьте пока тут. Ничего не трогайте. А я пойду, разузнаю, что с вами делать дальше.

Анна села на кушетку и тяжело вздохнула. Слова министра оскорбили ее. «Ничего не трогайте». Неслыханно. Она же не маленький ребенок, чтобы вытворить какую-нибудь нелепость! «…разузнаю, что с вами делать дальше». Как это – что? Разумеется, немедленно доложить государю! До чего же все глупо устроено!

Тем временем из заветного коридора, где находились покои членов государевой семьи, вышла худая женщина в строгом платье непонятного темного цвета и с пенсне на носу. Господин министр бросился ей навстречу.

- Госпожа Киселева, слава Солнцу! Мне срочно нужен ваш супруг.

- Прошу прощения, Ваша Светлость, но Михаил Иванович занят Его Величеством.

- Государь принимает?

- Нет. Они в покоях наследника с самого рассвета. Никого впускать не велено.

Вдруг со стороны лестницы раздался громкий голос:

- Владимир Петрович, Владимир Петрович! Наконец-то я вас отыскал! – в дверях появился молодой офицер.

- Что же вы так орете, Рогожин! – зашипел Владимир Петрович (именно так звали министра), - Или забыли, где находитесь?

- Прошу меня извинить, - офицер снизил тон и повинно качнул головой, - но у меня дело, не требующее отлагательств. Генерал Филиппов телеграфирует с границы. Гриф – секретно.

- Совершенно безумный день! – проворчал министр, - Идемте.

Офицеры скрылись, вслед с ними исчезла и дама в пенсне. Даже солдат, который нес вещи Анны, поставил чемодан возле кушетки и тоже ушел. Анна осталась в зале совершенно одна.

Было тихо. Лишь издалека, будто откуда-то снаружи доносились звуки голосов. Монотонный стук часов с маятником создавал напряженную, официальную атмосферу. Анна сидела безукоризненно прямо, расправив плечи и приподняв подбородок. В такой ответственный день ей нужно было предстать во всей красе, не зря же ее семь лет мучали уроками этикета в пансионе. Она ожидала, что сейчас в залу войдет какой-нибудь услужливый человек и проводит ее в приготовленные для нее покои. Там она привела бы себя в порядок, переоделась из форменного платья во что-нибудь более подобающее и пошла наконец к маленькому брату. Анна подарила бы ему плюшевого зайца и рассказала, что она его сестра, ведь ему наверняка никто не рассказал прежде. Костя бы очень обрадовался и непременно скоро пошел бы на поправку. Мечты рисовались в ее голове так складно, и Анне казалось, что иначе и быть не может. Но прошла уже четверть часа, а никакого услужливого человека так и не появилось. Анна начала было волноваться, но успокоилась мыслью, что все во дворце очень заняты болезнью Кости, но про нее обязательно вспомнят и очень даже скоро. Еще и извиняться станут за недостаточно радушный прием.

Спустя пару минут, через залу прошел лакей с подносом. Сперва Анна хотела обратиться к нему, но потом подумала, что такой особе, как она, не престало просить помощи у прислуги, и продолжила сидеть в той же величавой позе.

Еще четверть часа. Время близилось к вечеру. Анна стянула с плеч пальто и прошлась по зале. Она рассмотрела ткань синих занавесок, причудливую лепнину потолка, даже паркет на полу. Часы раздражали своим бесконечным тиканьем. В животе у Анны стало поднывать от голода, но как назло теперь через залу перестали ходить вовсе. Анна уже была готова просить помощи у лакея, у прачки – да хоть у кого, и ругала себя за излишнюю гордость. Уйти из залы она считала неправильным – того и гляди заблудишься среди бесконечных галерей и коридоров, что стало бы ужасным конфузом.

Анна снова вернулась на кушетку, но села уже не величаво, а так, как было удобно. Тик-так, тик-так – монотонно качался маятник в часах. Скоро стемнеет. В пансионе сегодня на ужин гречневая каша с тефтелями…

Анна и не заметила, как заснула крепким молодым сном.

* * *

Она почувствовала, как кто-то слегка потряхивает ее за плечо и зовет по имени, и сперва попыталась отмахнуться и досмотреть сон до конца. А сон этот был воистину замечательный: Анна видела себя прекрасной дамой в средневековом платье. Она шла по залам дворца, будто была в них хозяйкой. В одной из комнат у окна ее ожидал рыцарь в доспехах. Когда она приблизилась, и воин уже хотел снять шлем, чтобы показать ей свое лицо, упрямая рука снова коснулась плеча Анны. Сон исчез, а вместе с ним и рыцарь.

Анна недовольно поморщилась и даже, кажется, захныкала спросонья, до того ей не хотелось просыпаться. Открыв глаза, она увидела женщину. Ее бледное, словно покрытое слоем серой пыли лицо в темноте казалось восковой маской, а растрепанные пепельно-белые волосы сливались с кожей. Анна испугалась и отпрянула. Еще больше она испугалась, признав в этой женщине Анастасию Павловну.

- Солнца ради, простите! - забормотала она поднимаясь, - Не знаю, что на меня нашло... Просто, я так долго ждала, а никто так и не пришел… Простите.

- Нет-нет, не извиняйся. То, что ты сейчас здесь уже само по себе чудо... - голос великой княгини казался таким же чужим, как и облик.

- Никакого чуда здесь нет, о моем приезде распорядился государь, а потом все, видимо, были так заняты, что попросту забыли обо мне.

- Да-да, конечно, распорядился государь...

- Мне бы комнату какую-нибудь, чтобы привести себя в порядок.

- Конечно, комната. Пойдем, Анечка.

Анна все еще ничего не понимала, потирая глаза. Она взяла свои вещи и послушно последовала за Анастасией Павловной.

Они вошли в тот самый коридор. Он отличался от остального дворца. Стены здесь были обтянуты лиловой шелковистой тканью, украшены золотом и портретами красивых людей в богатых одеждах. Более всего Анну удивило, что нигде не горел свет. Ленивое зимнее солнце тем временем уже скрылось за горизонтом, и королевские покои медленно погружались во тьму, но этого почему-то никто кроме Анны не замечал.

Лиловый коридор закончился и снова начался синий. Здесь на их пути встретился единственный зажженный подсвечник. Анастасия взяла его и вошла в первую дверь слева. Она зажгла пару свеч, и Анна смогла разглядеть комнату. Она не была большой и роскошно убранной золотом, но и без того показалась Анне замечательной.

Анастасия Павловна подошла к трюмо и бесцельно передвинула бутыльки с разными необходимыми жидкостями, которые обычно стоят возле зеркал. Потом она провела пальцем по раме и забеспокоилась, обнаружив там пыль. Ее движения были рассеяны и слегка бессмысленны. Анна смотрела и не могла понять, что с ней не так, но что-то определенно было не так. Теперь, при свете, стало видно, что глаза Анастасии Павловны растеряны, почти безумны, да и весь Государев дворец как будто заболел, как будто тоже обезумел…

- Анастасия Павловна, что с вами? Вам дурно?

- Ах, Анечка! – она вздрогнула, - Я, кажется, чуть не забыла…

- Не пугайте меня так! - Анна подошла ближе и поддержала ее под локоть. Ей показалось, что мать сейчас упадет, - Анастасия Павловна, что случилось?

- Случилось... - повторила она, устремив взгляд в пустоту, - Да, ты ведь еще ничего не знаешь... Сядем.

Анна села на край кровати рядом с матерью. Ее сердце сильно забилось. Где-то в глубине души она уже поняла в чем дело, но боялась осознать свою догадку.

- Несколько минут назад... нет, уже больше... Солнце забрало у меня Костю. Он ушел как ангел, я и не знала, что так бывает. Пробудился, позвал меня, а когда увидел, улыбнулся. Так и затих с улыбкой на личике. Он и сейчас там лежит и улыбается.

На несколько мгновений в комнате замерла оглушающая тишина, как после удара по голове.

- Нет, - голос Анны дрогнул, - Неправда. Я же приехала только за тем, чтобы его увидеть, подарок привезла… - она поняла, что говорит чушь и закрыла лицо руками, - Нет! Нет! Мой брат!

- Не плачь, Анечка, так наверно даже лучше. Такому ангелу, каким был он, не место в нашем мерзком мире.

- Зачем вы так говорите? – всхлипнула Анна, - Он ведь был таким маленьким, не сделал никому зла, он должен был жить!

- Отец Артемий сказал, что моего Костю взяло себе Солнце. Теперь станет ангелом и будет сиять для нас с небес. Как думаешь, Анечка, правда это?

Анна ничего не ответила. Она смотрела на Анастасию Павловну невидящими от слез глазами. Слова великой княгини казались ей каким-то кощунством. Не стало маленького невинного ребенка: вот он бегал, шумел, воплощая в себе саму жизнь во всей ее прелести, а теперь лежит в какой-нибудь темной зале, и его маленькое тельце медленно синеет и остывает. От этого ужаса невозможно избавиться ни иступленной истерикой, ни фатализмом религии.

- Располагайся здесь, моя милая, а я распоряжусь, чтобы тебе принесли чего-нибудь отужинать, - Анастасия медленно и бесшумно, придерживаясь о стену вышла из комнаты. В ее глазах не было слез, рассудок был трезв и безумен одновременно, тело тяжело как сама твердь.

Анна проводила ее заплаканными глазами, хотела позвать обратно, обнять, но потом поняла, что сейчас это было бы жестоко. Она долго сидела в оцепенении, потом вдруг сорвалась с места, нервно раскрыла чемодан, раскидывая вещи, принялась отыскивать плюшевого зайца. Он лежал в самой глубине, рядом с книгами. Анна достала игрушку и долго глядела в наивные стеклянные глаза, в которых уже никогда не отразится улыбка радостного детского личика. Анна больше не плакала, она просто не понимала, для чего это случилось. Ведь если верить в судьбу, и в Бога-Солнце, и в то что все в жизни тесно взаимосвязано, то неужели кому-то стало лучше от смерти маленького Кости? Стало только хуже: Анастасия помутилась рассудком, а Анна во дворце теперь будет только мешать.

Она ехала на праздник, но приехала на похороны.

4. Медвежий угол

Вагон трясло и подкидывало на замерзших рельсах. За заледенелым окном можно было разглядеть только начинавшие синеть сумерки. Тускло горела лампа, в стакане плескался остывший чай. Фред не видел, что делается вокруг. Он думал о Майе. С их последней встречи прошло не больше двух дней. Ощущения были так же свежи, как и воспоминания. Гриндор закрыл глаза.

Утреннее солнце заливало спальню. Майя была поразительно красива и нежна спросонья. Даже после безумной ночи черные локоны генеральской дочки выглядели идеально в своем беспорядке. Их кончики слегка щекотали Фреду живот. Ее горячие белые бедра резко двигались под его руками, немного раскосые голубые глаза блестели, губы были чуть приоткрыты. С них ритмично срывались сладострастные вздохи.

Фреда накрыло волной удовольствия. Майя простонала и бессильно упала ему на грудь. Отдышавшись, она села напротив него, протянула руку и достала с пола бокал с недопитым вчера вином.

- Оставь мне глоток, - попросил Фред.

Майя ухмыльнулась и, не отрываясь, осушила бокал до дна. Пара бордовых капель прокатились по ее шее на обнаженную грудь. Фред привстал, подхватил их губами и снова откинулся на подушки.

Прямо за спиной Майи в окно врывалось солнце, от чего она виделась Фреду объятой светом, будто нимбом. Он любовался. Он был бесстыдно счастлив. Майя казалась ему неоспоримым совершенством. Образованная, красивая, страстная, как дьяволица, а главное смелая. Эта девушка выделялась среди кротких воспитанных подруг необузданным бунтарским нравом. Она не боялась мнения света, не верила его застарелым стереотипам. Майя жила по своим правилам и ни у кого не спрашивала разрешения.

Их роман напоминал падение с крутого берега в бурлящий бездонный океан. Он развивался слишком быстро и у всех на виду, был бессовестно честным и откровенным. Этой осенью в иовелийском высшем свете только ленивый не обсуждал скандальную связь принца Фридриха и дочери генерала Гольдшмидта, но и Фреду, и Майе не было никакого дела до пересудов. Они не замечали ничего кроме своей запретной страсти и были совершенно единодушны в протесте лживым правилам приличия.

«Она такая же, как я» - думал Фред, - «Она поймет. Точно поймет.»

- Я хочу тебе кое-что о себе рассказать, - сказал он.

- Боже, только не это! – Майя отбросила пустой бокал куда-то назад на скомканное одеяло и легла рядом с Фредом, - Ты бываешь таким ужасным занудой, мой принц! Кому придет в голову говорить на серьезные темы в такое время?

- Ты совсем не хочешь узнать моей тайны?

- Сейчас я хочу только одного – еще вина, - сонно промурлыкала девушка, удобно устраиваясь на плече любовника.

- Нельзя пить вино с утра, еще и на голодный желудок.

- А я говорю, можно! Я буду пить, что захочу в любое время, когда стану твоей королевой.

Фред напряженно вздохнул: нужно сказать ей все прямо сейчас.

- Ты никогда не станешь королевой, Майя.

Она мгновенно вскочила, села в постели и обратила на него возмущенные, полные лютого огня глаза.

- Не спеши убивать меня, дай договорить, - Фред поднял руки в сдающемся жесте, - Я так сказал не потому что собираюсь бросать тебя, дело в другом – я собираюсь отречься от прав на престол, только и всего!

Фред ожидал перемены в ее лице, ожидал, что Майя вздохнет с облегчением, но этого не произошло – ее глаза продолжали пылать. В них появился даже больший ужас, почти отчаяние.

- Ты шутишь? Нет, ты сошел с ума?

- Я серьезно, Майя.

- Но ты… ты же надежда Иовелии! Вся страна молится на твой портрет. Ты не можешь, ты не посмеешь!

- Посмею. Иовелии нужна свобода, а не новый король.

- Бред! Ты сам-то понимаешь, какой это бред?! – она сорвалась на крик.

- Тише, красавица, ну что же ты? – Фред подался вперед. Его левая щека нервно дрогнула, - К чему столько нервов? Мы ведь все равно будем вместе несмотря ни на что…

Майя усмехнулась – так возмущенно, будто с издевкой.

- Ведь будем?.. - Фред ловил каждое ее движение, напрасно пытаясь разглядеть утвердительный ответ.

Напрасно. Первая реакция самая правдивая.

Майя поняла, что невольно выдала свои истинные чувства и заметно заволновалась. Она заправила волосы за уши. На перекошенном страхом лице изобразилось подобие улыбки. Она обхватила лицо Фреда ладонями и стала крепко целовать.

- Любовь моя, мое сердце, ты ведь этого не сделаешь? Ведь не сделаешь? – плакала генеральская дочка, - Пообещай, если любишь меня, пообещай, что выбросишь из головы этот страшный вздор! Ты станешь королем, причем очень скоро! Ты станешь самым лучшим в мире королем! Только ты, ты один сможешь спасти эту страну. А я… я буду с тобой. Я рожу тебе наследника. И даже не одного…

- Конечно, - Фред аккуратно отнял руки Майи от своего лица. В его глазах застыл лед, губы скривились в неестественной улыбке. Он отвернулся от нее, подобрал с пола брюки и стал одеваться. Взгляд любовницы сверлил Фреду спину.

- Куда ты? – ее голос дрожал.

- Во дворец. Надо там хоть иногда бывать, навещать родных…

- Ты же вернешься?

- Конечно. Это ведь моя квартира.

- Когда?

- Не знаю.

- Я буду ждать тебя.

- Не нужно. Поезжай домой.

Будто в забытьи Фред вышел из спальни, затем из квартиры. В парадной он долго не мог попасть рукой в рукав шинели. Кубарем сбежал с четвертого этажа, по пути отпустив своего водителя, которого встретил на лестнице. В том же забытьи он шел по зимнему Ивельдорфу и все курил, курил до тошноты. В голове у принца носилась всего одна мысль: «Хорошо, что я не сказал ей всего, как же хорошо…»

В дверь купе постучали. Гриндор вскочил.

- Мы приближаемся к Сальгейму, Ваше Высочество, - сказал проводник.

Фред кивнул. Он быстро собрал вещи и оделся, стараясь больше ни о чем не думать, ничего не вспоминать.

Паровоз остановился, выпустив всего одного пассажира. Шинель моментально продуло насквозь. Фред вжался в поднятый воротник. Холод на улице стоял нестерпимый. Мело так, что граница неба и снежной пустыни была совсем неразличима вдали. Разглядеть можно было только одну постройку – здание станции – низенький домик, по окна заметенный снегом. У дверей стоял человек, огромный и бесформенный в объемном полушубке. Увидев принца, он резво подскочил к нему и поклонился.

- Рад приветствовать Ваше Высочество, - сказал он неожиданно молодым голосом, - полковник Альбрехт Краузе, комендант крепости Сальгейм, к вашим услугам.

- Оч-чень приятно, - Фред протянул ему несгибающуюся застывшую руку в кожаной перчатке. Полковник робко ее пожал ручищей в теплой руковице.

- Пойдемте скорее к повозке. Вы так легко одеты, а у нас нынче налетел буран.

В повозке едва ли было теплее. Фред не мог унять дрожи и изо всех сил вжимался в сидение. Глядя в окно, он не видел ничего кроме серо-синего марева. Во рту появился тяжелый привкус отчаяния.

«Я здесь сдохну за полтора-то месяца!» - подумал Гриндор и спросил:

- У вас всегда так холодно?

- Зимой да, - кивнул Краузе, - Но не извольте беспокоиться – вам не придется долго быть на морозе. Сальгейм вообще очень спокойное место. У нас редко что-то случается.

- О, об этом я догадался сразу. Меня бы не сослали в место, где есть что-то хоть сколько-нибудь интересное. Сальгейм для меня – нечто вроде чулана, куда запирают непослушных детей, чтобы они могли подумать о своем поведении.

- Хотел бы я с вами не согласиться, - полковник рассмеялся, - Да, вы совершенно правы. Я занял свой пост еще мальчишкой после смерти предыдущего коменданта. Сперва был исполняющим обязанности. Выслуживался перед начальством ужасно, ждал, что из столицы пришлют нового коменданта, а меня переведут на более приятное место. Видать, перестарался. В столице утвердили мою кандидатуру. Так прошло уже десять лет. В Сальгейме я женился. Здесь родились мои дети. Наверно, здесь я и умру.

Фред внимательно вгляделся в лицо полковника Краузе. Это был довольно молодой человек, но от чего-то ему хотелось добавить лишние 10-15 лет возраста. Старческим казался его добродушный обреченный тон, потухший взгляд, рыхлое тело в тулупе. Фреду стало не по себе. Простота рассуждений о смерти полковника Краузе впечатлила и немного напугала его. Только человек уверенный в том, что никогда не выберется из глуши, мог позволить себе такую прямолинейность в беседе с принцем.

Когда повозка поднялась чуть выше в гору, на горизонте обозначились очертания городской стены – серой, старой, обмерзшей с заветренной стороны. Из-за нее выглядывали бесформенные крыши башен замка. Одна из башен была разрушена почти на треть. Края пролома напоминали раскрытую к небу драконью пасть. Фред предположил, что разрушение это было результатом удара средневековой катапульты времен Северного завоевания. Сколько лет с тех пор прошло? Пятьсот? Шестьсот? Поражало другое – почему за столько лет никто не достроил сальгеймскую башню.

- Ваш замок не выглядит слишком уютным, - иронично заметил Гриндор.

- Да, Ваше Высочество. Сальгейм промерзает наполовину. Многие помещения из-за этого нежилые. На первом этаже у нас казарма для солдат. Офицерский же состав квартируется в городе. Вас я сперва хотел поселить у себя, но…

- Дайте угадаю: мой папенька в письме настоятельно рекомендовал вам со мной не церемониться, так? – принц зевнул. От холода его клонило в сон.

- Да, именно. Но не беспокойтесь, я уже знаю, где Ваше Высочество могут принять. Купец Ганс Фишман часто соглашается приютить у себя приезжих офицеров.

- А этот самый Фишман, вы уже сказали ему, кто я?

- Нет, не успел.

- Отлично. Я прошу вас вообще постараться не распространяться, что в Сальгейм приехал принц Гриндор. Думаю, вы понимаете. Отвратительно, когда все люди вокруг тебя ходят, пригнув колени, и боятся лишний раз поднять глаза.

- Как вам будет угодно, Ваше Высочество.

- И высочеством меня прошу тоже не называть, я этого не люблю.

- Но как же тогда мне к вам обращаться? – удивился полковник.

- Просто Фридрих. Вы может не знаете, в Королевской Гвардии, где я служу, так принято. Полк у нас элитный – что не офицер, то герцог или граф, и, дабы не сверкать знатными фамилиями, за пределами полка в общественных местах вроде рестораций и театров, мы зовем друг друга просто по имени.

- Как прикажете.

Повозка въехала за крепостную стену. Высокие, близко слепленные дома, почти смыкались над головой, от чего улицы больше напоминали коридоры лабиринта – тесные, витиеватые, затоптанные грязным снегом. Старинные покосившиеся фонари, окна из бычьего пузыря – на улицах Сальгейма будто застыло средневековье.

«Теперь даже не интересно» - думал Фред, - «Сальгейм выглядит ровно так, как я себе и представлял – полнейшая разруха.»

Вслед за полковником Краузе Гриндор нырнул в один из заметенных снегом дворов. Полковник постучал в окно и, не дожидаясь ответа, зашел в дом.

- Ганс, принимай гостя! – крикнул он.

Ответа не последовало. Лишь спустя несколько минут по шаткой деревянной лестнице в прихожую спустилась девушка.

- Здравствуйте, господин полковник, - она поклонилась, но без особого почтения, скорее по привычке.

Краузе смерил хозяйку взглядом.

- Юнна? А где отец?

- Так не вернулся еще. – голос у Юнны был густой, приятный, - Он вчера в деревню за товаром поехал. Видать, буран задержал.

Полковник неприятно поморщился. Все лицо его было пропитано нескрываемым пренебрежением.

- И что же мне теперь делать? Я квартиранта ему привез.

- Я знаю. Отец велел разместить. Я уже и комнату подготовила. Пускайте вашего квартиранта.

Краузе посторонился, пропуская Фреда вперед.

Юнна бесцеремонно оглядела принца с ног до головы. Перед ней стоял бравый юноша, которым можно было даже залюбоваться, если бы кончик его носа не был пунцовым от мороза, а сам он не дрожал как осиновый лист. Глаза Юнны задорно блеснули.

- Ха! Я думала там квартирант, а там мальчишка совсем. Зато сразу видно – столичный! А чего это вы, ваше благородие, шинельку-то нацепили? На улице всего тридцать пять градусов. Небось, жарко? – Она не сдержалась и прыснула со смеху над своей же шуткой.

Фред не обиделся, скорее наоборот, присмотрелся к хозяйке внимательней.

- Поговори мне еще, бесстыжая! – прикрикнул на Юнну полковник, - Будь с… господином ротмистром вежлива. Не позорь мой город.

- Нет-нет, все в порядке, - улыбнулся Фред, - Это и правда смешно.

Юнна повела гостей на кухню. Они не успели оглянуться, как на столе материализовались мясная похлебка, солонина и бутылка шнапса. Фред обрадовался, но Краузе по-прежнему был недоволен. Он будто брезговал садиться за стол, но делал одолжение из уважения к принцу.

- Для такого случая могла бы и вино достать, - фыркнул полковник в сторону Юнны.

Фреду стало обидно за старания хозяйки дома.

- Думаю, от шнапса мы согреемся быстрее, - сказал он.

Его взгляд не отставал от суетливых движений Юнны, пока она крутилась по кухне. Девушка и впрямь была хороша: рослая и мощная, белокожая, но со здоровым румянцем на щеках. Как и у всех иовелийцев, у Юнны были смольно-черные волосы. Короткие пряди очаровательно вились у лица, остальные же были заплетены в косу, поразительно богатую своей густотой.

- Фройляйн Юнна, вы верно устали, - вежливо заметил Фред, - Окажите честь, поужинайте с нами.

Юнна бросила красноречивый взгляд на полковника и неловко повела головой.

- Я не голодна, ваше благородие. Да и дел много – вон горшки не почищены. Я попозже.

Фред не стал настаивать. Юнна тут же села в угол рядом с большим деревянным ушатом, достала отмокавший в нем горшок и стала громко тереть его щеткой. Краузе напрягся от неприятного звука и передернул спиной. Юнна, заметив это, осталась довольна и стала чистить горшок с еще большим усердием. Эти двое явно друг друга не выносили и терпели взаимонеприятное общество только ради Фреда. Напряженность действовала Гриндору на нервы.

- Ну, господин Краузе, расскажите мне о ваших владениях, - сказал он, - Куда у вас здесь можно сходить отдохнуть?

- Да, собственно, некуда, - виновато пожал плечами полковник.

- Как это некуда? – вмешалась Юнна, - Любой офицер в Сальгейме живет по «правилу большого Б»: бар, базар, бордель.

Краузе побледнел и отложил ложку. Фред снова расхохотался.

- А вы весьма остроумны, фройляйн Юнна. Но что же, в самом деле у вас нет ни одного театра?

- Господь с вами, какой театр? В лучшем случае пара пивных, - усмехнулась девушка, - Сальгейм – богом забытое место. Работы мало, вот и живем как в спячке: спим да, едим.

Такой откровенной насмешки над своим городом Краузе уже не стерпел. Он демонстративно отодвинул тарелку и встал из-за стола.

- Прошу прощения, ваше благородие. Поздно. Меня дома ждут. Завтра я заеду за вами в полдень.

- Вас проводить, господин полковник? – его скорый уход заметно порадовал Юнну.

- Обойдусь, - фыркнул комендант.

* * *

«Приветствую тебя, Карл – так начал Фред свое письмо, - Надеюсь, у тебя все хорошо. Меня нет в Ивельдорфе всего три дня, но тебе и этого краткого срока хватило бы, чтобы вляпаться в беду. Если ты еще не отравился шнапсом, не сломал себе шею и не был убит на дуэли, тогда слушай.

Сальгейм – отвратительная дыра, которую прогресс обошел стороной. Об электричестве, водопроводе и канализации здесь только читают в газетах, хотя и газеты не всегда доходят из-за транспортных неполадок. Сейчас, например, дует буран. Он не утихает уже второй день, а это значит, что второй день Сальгейм отрезан от цивилизованного мира. Время суток определить невозможно, и, хотя мне сказали, что полярной ночи здесь нет, я готов с этим поспорить. Не могу сказать, что я страдаю от отсутствия удобств, но без кипучей жизни Ивельдорфа я страдаю ужасно и считаю дни до возвращения.

Сплетни ходят быстрее, чем телеграммы: тебе уже, верно, в подробностях известно, какие события предшествовали моей ссылке. Обсуждать это я пока не готов, так как сам не совсем понимаю, что чувствую. Скажу одно – не прошло и часа, когда бы я не думал об отце. На душе становится погано, как вспомню наш с ним последний разговор. С одной стороны, меня до сих пор так и подкидывает от обиды – как он мог так жестоко меня наказать считай ни за что, но с другой стороны, я о нем беспокоюсь.

Довольно лирики. Расскажу лучше побольше о Сальгейме. Обитатели крепости показались мне довольно интересными людьми. Что не человек – то большой оригинал. Они со мной особо не церемонятся, чему я несказанно рад. Пока никто не знает кто я есть, но думаю, это ненадолго. Город маленький, по истечению двух недель каждая крыса будет мне кланяться. Было бы куда лучше, если бы я приехал сюда не под своим настоящим именем. Эта мысль не дает мне покоя, я все чаще задумываюсь над псевдонимом. Если не замерзну здесь к черту, обязательно проверну какое-нибудь путешествие инкогнито, будь уверен…

Гриндор не дописал. Он отложил перо и прислушался. Снизу доносился скрип половиц. Значит Юнна уже встала и отправилась хозяйничать на кухню. В это утро Фред проснулся рано и еще не выходил из комнаты, но заслышав признаки жизни с первого этажа, тут же засобирался. Несмотря на смятение, царившее в его сердце после расставания с Майей Гольдшмидт, мысли о новой знакомой его волновали. Фред не мог сказать, нравится ли ему Юнна, но она совершенно точно была ему интересна. Иовелийцы имели традицию воспитывать девочек в скромности и чопорности, иногда доходящей до настоящей тирании. Условия, прямо говоря, не способствовали развитию интеллекта. Встретить такую остроумную особу, как Юнна, тем более в глуши, было почти невозможно. На месте Фреда любой был бы приятно удивлен.

Одевшись, он бросил на себя взгляд в зеркало и самодовольно улыбнулся: изумрудный гвардейский мундир сидит как влитой, волосы чуть вьются на концах, спускаясь до плеч, лицо свежо. Какая девушка устоит перед таким блестящим офицером?.. Много какая, на самом деле, но Фред был слишком молод, наивен и избалован, чтобы сомневаться в себе.

Под потолком первого этажа клубился теплый запах еды. Юнна возилась у плиты и бормотала себе под нос известную народную песенку, лишь изредка попадая в ноты. Заслышав быстрые шаги Фреда, она обернулась.

- О, ваше благородие. Как себя чувствуете? Не заболели?

- Спасибо за беспокойство, я в полном порядке.

Фред остановился возле нее, внимательно наблюдая за процессом готовки. На огне в глиняном горшочке кипела простая каша на молоке.

- А чего вы так рано поднялись? – весело спросила Юнна, не отрываясь от своего занятия, - Полковник только к обеду обещался. Я думала, мы с ним вместе до вас добуживаться будем, а оно вон как вышло. Мещанская перина оказалась слишком жестка для барского тела, аль сверчки напугали?

- Я имею привычку всегда просыпаться рано… - Гриндор запнулся, - Какая вы ужасная злюка, фройляйн Юнна! Разве я перед вами в чем-то провинился? И вы совсем мне не рады?

Девушка рассмеялась.

- А чего мне вам зря пыль в глаза пускать? Как за комнату заплатите, так и буду рада.

Юнна взяла щепотку какого-то порошка из небольшого кожаного мешочка и рассыпала над котелком, помешала кашу деревянной ложкой, попробовала. По лицу девушки стало понятно, что она довольна блюдом.

- Право, если бы вы сейчас сами не вкусили своего зелья, я бы решил, что вы планируете меня отравить, - фыркнул Гриндор с напускной обидой. Он прошелся по кухне, рассматривая связки сушеных трав и грибов под потолком. После столичных дворцов, убранство купеческого дома казалось ему диковинным.

- Зачем мне вас травить? – искренне удивилась Юнна, - Вы еще не заплатили мне за комнату.

- Злая, да еще и расчетливая. Ужас! – не зная, чем заняться, он сел за стол.

Фред улыбался, на душе сделалось очаровательно весело, будто взошло солнце. Он рассматривал свою собеседницу как нечто удивительное. Юнна не обладала внешностью, которая считалась красивой для девушек высшего общества. По сравнению с благородными барышнями она была слишком полной и высокой. В ней была особая, простая красота, от которой веяло удивительной силой, волей и выносливым характером, чем-то таким, что Фред, в силу ограниченности своего дворцового воспитания, не мог понять сполна и чем не уставал восхищаться.

Он шумно вздохнул.

- И что же, фройляйн Юнна, получается мы с вами еще толком не познакомились, зато уже поссорились?

- Не знаю, я с вами вроде не ссорилась.

- Да. За вас это сделали ваши грубые жестокие слова.

- Господи, ну до чего же неугомонный мальчишка! - Юнна наконец-то отвернулась от печки и облокотилась плечом о буфет. Несмотря на резкие речи, ее глаза поблескивали, а на губах то и дело плясала улыбка, - Коль хотите, чего рассказать, я вас слушаю, вы ж иначе меня измором возьмете.

Фред встал из-за стола, выпрямился по стойке смирно и театрально стукнул каблуками сапог.

- Мое имя Фридрих, а фамилии я не назову. Родом я из Ивельдорфа. Я живу на свете уже девятнадцать лет, три года из которых служу в Королевской Гвардии.

Глаза Юнны округлились.

- Ого, так вы гвардейский офицер? - от любопытства она даже забыла на время свои колкости, - А я все думаю, чего форма такая странная, отличается от наших, сальгеймских вояк. Вы, наверно, в столице и короля видали?

Фред не удержался и громко хохотнул. Иовелийский король приходился ему родным дядькой.

- Приходилось видеть пару раз, на парадах, издали правда, - он даже покраснел, сдерживаясь чтобы не покатиться со смеху, - Когда Его Королевское Величество сидит на троне, он кажется важным и грозным, но это только до тех пор, пока он не встанет. Тогда становится видно, что он мал ростом, толст и смешон.

- Ха-ха! Я так и знала! А принца, принца вы видали?

- Чтоб вот так своими глазами – не выдалось еще. А что, про него много говорят в Сальгейме?

- Да, как и везде. Принца Фридриха вся Иовелия любит. Говорят, когда он сядет на трон, совсем другая жизнь у нас начнется.

- За что же его так любят в народе? – Фред приподнял бровь, - Я ни разу не слышал, чтобы он совершал что-то хоть сколько-нибудь значительное.

- Так это и понятно – он ведь совсем молодой, ваш одногодка, кажется. Успеет еще. А любят его все, потому что он добрый и умный. И великодушный. Об этом слава по всему королевству ходит. Он точно отменит крепостное право, и инквизицию, и церковные поборы запретит, и может даже налоги понизит!

- Ага, еще скажите, что ваш принц каждому по золотому слитку подарит и устроит в Иовелии вторую Ауру! – ухмыльнулся Фред.

- Может и устроит, вам-то откуда знать?

- Это все пустые надежды, Юнна, - Фред понизил голос, - Мой друг Карл однажды присутствовал на пиршестве, где был и Его Высочество. Так вот, Карл говорит, что наш принц редкостный идиот. Целыми днями он только и делает, что развлекается. Абсолютно общественно бесполезный тип.

- Так я и поверила вам и вашему Карлу! – воскликнула Юнна. Каша в горшочке будто тоже пришла в возмущение и побежала через край, - Под замок вас надо за такие слова, бессовестный мальчишка! – продолжала ругаться Юнна, вытирая печку, - Вы меня не обманите. Принц красивый как солнце и добрый как ангел, это все знают!

Фред еще пуще расхохотался.

- Вы бунтовщик, наверное? – спросила Юнна.

- Да, как вы угадали? За это меня и сослали в Сальгейм, - довольно глядя на свое отражение в железном бидоне, Фред поправил волосы.

- Ужас какой! И что же вы натворили?

- Много будете знать – быстро состаритесь. Лучше про себя расскажите.

Юнна отвернулась к печке. Девушка будто вспомнила что-то тяжелое, неотделимое от нее, о чем на время позабыла. Тем ни менее она улыбнулась.

- За меня вам все люди скажут. Садитесь за стол, кормить вас буду.

Фред послушался. Он задумчиво смотрел на Юнну, уронив голову на локоть, но не видел ее. Его мысли были далеко. Гриндор никак не мог взять в толк, откуда взялась в народе надежда на принца-спасителя. Зачем? Почему? Как можно возлагать свою жизнь и жизни своих детей, жизни будущих поколений на человека, которого они никогда не видели и вряд ли когда-нибудь увидят? Это была слепая вера, религия своего рода, искоренить которую будет безумно трудно. Сколько не учи человека, что его жизнь только в его руках, сколько не уверяй, что каждый сам кузнец своего счастья, он все равно будет хвататься за глупую веру во всемогущего солнцеликого и ангелоподобного прекрасного принца, который скоро придет и всех спасет. Надо только подождать, надо только потерпеть еще годок-другой.

Но он не придет. Точнее придет, но совсем в другом облике.

Юнна обернулась с тарелкой в руках, но увидев лицо Фреда заливисто расхохоталась так, что чуть не уронила посуду. Фред смутился и немедленно выпрямился.

- Простите меня, ваше благородие, но, если бы вы сейчас видели свое лицо! Ха-ха! Неужели я своими шутками настолько вас расстроила?

- Вам лишь бы насмеяться, - вздохнул Фред.

- Хорошо, я больше не стану насмехаться, так и быть. Вы на самом деле мне кажетесь очень хорошим, смешным мальчиком…

- Что вы все заладили: мальчик, мальчик, будто бы вполовину меня старше. Вам самой-то сколько лет?

- Двадцать пять.

Фред приподнял бровь. Двадцать пять. На вид Юнне едва ли можно было дать двадцать. Кроме того, по старой иовелийской традиции выдавать девушку как можно раньше, двадцатипятилетняя женщина должна быть уже десять лет как замужем. Юнна же все еще жила в доме отца.

«Странно, - думал Фред, - Может вдова? Это бы все объяснило. Но тогда к ней следовало бы обращаться «фрау», а не «фройляйн». Да и причесывается она как незамужняя – коса всего одна, чепец не носит…»

Фреду сделалось любопытно, но расспрашивать он не стал и сосредоточился на завтраке.

5. Венценосное семейство

Вплоть до утра третьего дня ее пребывания во дворце Анна просидела в своей комнате. Высокая молчаливая служанка приносила ей еду и тут же уходила, отвесив поклон в дверях. Анна не осмеливалась искать встречи с кем-нибудь из государева семейства. Заявить о себе в такое время, казалось ей бестактным и оскорбительным, а что-то иное было ей сейчас не интересно. К тому же в предоставленных ей покоях было все необходимое, чтобы жить, не выходя, как минимум неделю. Вот она и не выходила. Все это утро, как и предыдущее, Анна сидела в кресле возле окна и читала учебник по актерскому мастерству.

Плюшевый заяц лежал на ее постели. Теперь Анна не могла без него спать, но о Косте она старалась не думать. Может от того, что это было слишком болезненно, а может потому что теперь она не знала, что чувствует, пыталась найти себе место, но не находила. Анну мучил стыд. Стыд от того, что ей не хотелось плакать. У нее ведь умер брат, она должна лежать в слезах, ее сердце должно разрываться, но Анна не чувствовала к Косте ничего кроме жалости, а от жалости долго убиваться не станешь. Ее внутренний голос цинично рассуждал – «Умер ребенок, это ужасно, но ты ведь ничего не поделаешь. Лучше позаботься о своей судьбе в этом дворце». Анна холодела от этой мысли. Как она может? Ведь она раньше так много думала о Косте, представляла, как он ей обрадуется, почему она не чувствует, что от ее сердца оторвали кусок? Но она и вправду ничего не чувствовала и только изводила себя нравственными мыслями.

Все разрешилось около полудня, когда к Анне пришла великая княгиня Анастасия. Ей стало легче, это было видно сразу. В глазах больше не металось безумие, только печаль и бесконечная усталость. Анастасия Павловна похудела, подурнела. Горе измучило ее, но не убило. Она уже шла на поправку после скорбной болезни. Она подошла к Анне и опустила голову ей на плечо, будто не могла больше вынести тяжести своих мыслей. Молчали. Анне тоже стало тяжело. Она непременно должна была что-то сказать, но не находила слов. К счастью, великая княгиня заговорила сама:

- Я не могу так больше. Я не могу видеть, как они все плачут. Иные убиваются так, будто это у них, а не у меня умер ребенок, - ее спина дрогнула от подступивших рыданий. - Самое ужасное, что Разумов приехал. Я даже знаю, что он мне скажет при встрече. Мне так плохо, я не могу их всех видеть, и даже спрятаться мне некуда. Я прошу тебя, Анечка, не оставляй меня одну с этими людьми. Я не выдержу этого.

- Нет, конечно же я вас не оставлю, - Анна с осторожностью заглянула в мутные, будто присыпанные пеплом глаза матери. Ее сердце тихонько шевелилось в груди. Будто что-то уснувшее сейчас просыпалось в нем, и Анну это пугало.

- Спасибо тебе, моя милая девочка, - Анастасия погладила ее по голове и попыталась улыбнуться, - Скоро обед. Тебе, конечно, будет там неловко…

- Нет-нет, ничего страшного, я пойду с вами.

Анастасия выдохнула с облегчением.

Они пришли в столовую – большую полупустую залу с широким длинным столом посередине. Как и во всех остальных залах дворца, занавески здесь были заменены на черные во время траура. Слуги, тоже одетые в черное, накрывали на стол. Обед был скромным, но по высшим меркам. После вечно недосоленной постной пансионской кухни, суп с осетриной, запах которого Анна тут же узнала, показался ей блюдом неуместно роскошным для государственного траура.

В дверях им встретился мужчина в кителе морского офицера. Высокий и плотный, с медно-каштановыми усами и бородой, он посмотрел на Анастасию глазами полными тоски. Анна поняла, что этот человек был князем Разумовым – ее отчимом и адмиралом коронийского флота. Анастасия же прошла мимо него нарочито равнодушно, лишь слегка потупив взгляд. Князь явно хотел что-то сказать жене, но наедине. Анна поняла это и сделала попытку отойти в сторону. Неожиданно Анастасия задержала ее за руку.

- Вы так скоро вернулись из плавания, - зачем-то сказала она.

- Настя, пожалуйста… - он бросил краткий взгляд в сторону Анны, как бы прося их оставить. Анна снова попыталась шагнуть в сторону.

- Если вам нужно что-то сказать, говорите при моей дочери. Мне нечего от нее скрывать, - ее официальный тон звучал неестественно и пафосно.

- Ах, дочери, - как бы про себя повторил Разумов.

- Я вижу, вы уже получили мое письмо? – резко спросила княгиня

- Да, и я не согласен.

- А это не важно, согласны вы или нет. Все равно будет по-моему. И я не понимаю, зачем вы вообще сюда явились.

- Как ты можешь! – он побледнел так, что под глазами проступили синеватые круги, - Не у тебя одной умер сын! У тебя есть эта девочка, а я… у меня никого больше нет!

- Да, сын, сын, которого ты позволил отобрать у нас! - тихий голос Анастасии, словно сдавленный вопль, надрывно звенел, - Я презираю тебя, Александр, ты не мужчина, ты безвольная рыба! Вот и плыви в свое море! Все, что случилось здесь, случилось и из-за тебя тоже!

- Только ради памяти Кости! - промолвил Разумов. Он надел фуражку и направился обратно к выходу. Анна видела: на его щеках блестели слезы.

- О каком письме он говорил? – спросила она у матери.

- Вчера ночью я отправила ему уведомление о разводе. Он будет упорствовать, конечно, но мне до того дела нет. Я теперь наследница престола и буду жить в своем дворце. С тобой. Всегда.

Анна вздрогнула. Зачем все это, она не понимала. Жизнь будто играла ее чувствами, вновь и вновь пробуждая былые мечты о спокойной и роскошной жизни со своей семьей. Не нужно ей этого теперь, нет не нужно! Но от этой мысли стало очень больно. Неужели все-таки нужно? Анна посмотрела на Анастасию, как бы спрашивая, зачем она это делает. Сейчас проще говорить было о темах отвлеченных, например, о князе Разумове. Рассмотрев великую княгиню Анна с ужасом заметила, что выместив гнев и ненависть на муже, Анастасии стало лучше. Ее лицо уже не казалось таким серым.

- Зачем же вы с ним так жестоки? – спросила Анна, - Разве хорошо это?

- Он низкий человек, - Больше Анастасия ничего не сказала и села за стол.

Анна села рядом и задумалась. Ей Разумов вовсе не показался низким или дурным человеком. Ей стало очень жаль его.

- Подожди, Аня, - снова заговорила Анастасия, - Это было только начало. Сейчас подоспеет твой дед.

Со стороны коридора послышались тяжелые шаги, сопровождаемые мерным стуком трости. Анна мгновенно встала и выпрямилась, Анастасия поднялась вслед за ней в том же приветственном жесте. В комнату вошел пожилой мужчина в толстом шелковом халате и с золотой тростью в руках. В дверях Павел Николаевич остановился и поглядел на них. Анна думала, он будет долго всматриваться в ее лицо, но этого не случилось. Он уделил ей ровно столько же внимания, сколько девушке, накрывающей на стол. В безмолвии Павел Николаевич прошел по столовой и сел во главу стола так, что Анастасия оказалась от него по левую руку. Подали обед. Государь ел аккуратно, но быстро, скорбно согнувшись над столом, и по-прежнему не поднимал глаз на Анастасию и Анну. Внучка в это время жадно рассматривала государя.

Павел Николаевич был строен, возможно, даже еще брав, но потеря Кости – самого дорогого и любимого ему существа, явно подорвала здоровье государя, выбила всю землю из-под его ног. Он не был безумен, даже не был отравлен ненавистью, как Анастасия. В нем Анна заметила иную скорбь, более страшную. Павел Николаевич переживал горе молча, как и подобает государю. Ни одна живая душа не видела слез, которыми обливалось его сердце, но они все же оставляли неизгладимые следы где-то у него внутри, незаметно для окружающих. Взгляд монарха тонул под густыми светлыми бровями и был пугающим, холодным, погруженным в неразрешимую думу. Последние три страшных дня он ходил медленно, тяжело упираясь на трость, не принимал никого, кроме своего верного секретаря – Михаила Ивановича Киселева.

- Похороны завтра в полдень, - наконец произнес Павел Николаевич, - Я прошу вас воздержаться от стычек с князем хотя бы в этот день.

- Значит, вам уже доложили? – Анастасия с оскорбленным видом отложила ложку.

- Нет. Я в состоянии делать выводы самостоятельно. Я приглашал Александра Сергеевича на этот обед. А его отсутствие означает только одно – вы вынудили его уйти.

- Потому что ему нечего здесь больше делать.

Государь ударил ладонью по столу так сильно и неожиданно, что Анастасия выпрямилась, а Анна едва не вскрикнула, однако заговорил Павел Николаевич прежним тихим и угрюмым голосом:

- Я решаю, Анастасия Павловна, кому сидеть со мной за одним столом, а кому нет. – При этом Павел Николаевич не смотрел на Анну, но она сразу поняла, что он имеет в виду. – Впредь, и завтра в том числе, я не потерплю подобного самоуправства. Вы понимаете?

- Понимаю, - отозвалась Анастасия. Во всем ее виде отражались неповиновение и ненависть, - Но я тоже не потерплю, чтобы со мной обращались неподобающим образом. Я – часть вашей семьи и тоже имею право выбирать с кем мне сидеть за одним столом.

- Значит, нам не следует утруждать себя совместной трапезой. – Государь промокнулусы салфеткой и встал из-за стола.

Анне сделалось неловко и обидно почти до слез. Павел Николаевич мог бы выпроводить ее, но вместо этого ушел сам. Была в этом какая-то честь. Но в то же время выходило так, что она была настолько неприятна государю, что он даже не захотел сидеть с ней за одним столом. Эта мысль привела Анну в ужас. Она ведь сделала все, чтобы произвести хорошее впечатление: была аккуратно одета и причесана, внимательно следила за своими манерами, но все равно не угодила. Тщетно пытаясь преодолеть скованность движений, Анна попыталась встать, чтобы уйти в свою комнату и не выходить из нее больше никогда, но Анастасия остановила ее спокойным взглядом.

- Не нужно, дорогая. Этот человек хотел оскорбить тебя? Так не показывай, что тебя это задело. Пускай Его Величество остается голодным.

- Мне сразу следовало извиниться и уйти.

- Вот еще! Тебе не за что извиняться. Ты – почетная гостья. Больше того, он сам поселил тебя в этом доме. В его возрасте пора уметь быть последовательным в своих решениях.

- Да, государь поселил меня в своем дворце, но значит ли это, что я имею право сидеть рядом с ним?

- Ты теперь единственная его внучка, часть этой семьи, а значит имеешь право на место за этим столом, не важно, хочет он того или нет.

Анна не выдержала и встала.

- Не знаю, какую игру вы ведете, Анастасия Павловна, но я считаю ее неоправданно жестокой. У вас могут быть справедливые причины для ненависти, но не в такое время. Князь Разумов и Его Величество очень страдают, и я не думаю, что меньше вашего…

- О нет, - перебила Анастасия, - Вы все не знаете и части той боли, с которой я живу вот уже восемнадцать лет! Ты не знаешь, что за человек мой отец, поэтому не говори мне, что я жестока.

Анна испугалась. Ей не следовало критиковать великую княгиню. Как она смеет? Это раньше, в пансионе, она могла позволить себе быть прямой и даже дерзкой, потому что была хотя бы немного независима. Теперь все иначе. Она зависит от княгини, от государя – да почти от всех в этом дворце, потому что стоит ей перейти черту чьего-то терпения, как ее тут же отправят обратно. Анна содрогнулась. Внезапно она поняла, что не хочет возвращаться в пансион. Нет, хуже. Хватит лгать себе, она целый год лгала. Она не хочет уезжать из дворца, она предпочла бы отказаться от всего ради одной возможности дышать воздухом этого величественного здания.

Анна покраснела до корней волос, и в глазах у нее замутилось. Она неловко поклонилась Анастасии и поспешила удалиться в свои покои.

6. Похороны

Следующий день, гнетущий и скорбный, будто сама природа оплакивала покойного наследника престола, начался с мокрого снега. Влажные хлопья липли к оконным стеклам и растекались по ним слезами. Анастасия держалась изо всех сил. Суета и нервозность, связанная с приготовлениями к церемонии, помогали ей сохранять деловитое спокойствие. Анна нашла ее в одной из гостиных. Великая княгиня давала распоряжения слугам.

- Боже мой, Анечка, почему ты еще не одета? - был ее первый вопрос.

- Разве я еду? – удивилась Анна. Из слов государя, сказанных вчера за обедом было ясно – он не желает видеть Анну на похоронах Кости.

- Ну конечно же, - великая княгиня глядела так, будто не понимала, в чем проблема, - Скорее иди и переоденься. Твой наряд никуда не годен.

На Анне было ее единственное траурное платье. Очень старое, оно не пригождалось ей уже пару лет. За это время Анна заметно подросла. К счастью, на ее жизнь не выпало много похорон.

- Но мне не во что переодеться, - произнесла она, краснея.

- Как это, не во что?

Анна пожала плечами. В пансионе ей не часто приходилось надевать что-то кроме форменного платья, поэтому ее гардероб был в высшей степени скромен. Не тратя время попусту, Анастасия взяла дочь под руку и повела в свои комнаты.

- Сказала бы раньше, я бы распорядилась, чтобы для тебя пошили что-нибудь новое. Теперь времени уже нет, поэтому придется выбирать из того, что есть. - Анастасия нервно возилась в гардеробной, размеры которой были поистине впечатляющими. Наконец она подала Анне богатое черное платье, накидку из меха чернобурки, такую же шапочку и пару перчаток.

- Зря все это. Государь рассердится, что я пришла, - Анна покачала головой.

- Наденешь густую вуаль и будешь держаться чуть поодаль от меня, вот и все.

Анне не нравились замыслы Анастасии, да и угнетающая перспектива присутствовать на похоронах ее печалила, но протестовать смысла не было. Присутствие Анны было стратегически важно для княгини – этакий жест неповиновения, утонченный уже только потому, что его не все сумеют разглядеть.

В полдень началась церемония прощания. Собрался весь государев двор. Процессия была огромна, и к ней присоединялись все новые и новые люди, простые горожане. Военные в целях безопасности обрамляли ее с обеих сторон колоннами в несколько рядов. Тонкие и красивые как на подбор офицеры в парадной форме подняли тело наследника на плечи и под безнадежные звуки оркестра отправились прочь от дворца. Крохотный гробик бедного Кости был так помпезно украшен цветами, что его самого было совсем не видно.

Анна смешалась с толпой и шла, потупив голову. Она немного нервничала, что ее могут узнать и донести об этом Павлу Николаевичу, но страхи были напрасны – в дорогом наряде и с сокрытым лицом, ее совершенно нельзя было узнать и отличить от фрейлин и придворных дам. Государя, Анастасии и князя Разумова нигде не было видно, но Анна знала, они идут где-то впереди. Путь до Собора, где должно было состояться отпевание, предстоял неблизкий, и все это расстояние они должны были пройти пешком в знак скорби.

Воздух в Соборе был тяжелый от благовоний и дыхания нескольких сотен людей. Огромное окно в форме солнца в округлой крыше давало совсем немного света. Анна плохо соображала и ждала, когда уже эта пытка закончится. Она стояла в самом сердце толпы, не имея возможности подойти поближе. В ее голове как на сломанной пластинке крутилась одна и та же мысль о том, что ей так и не удалось поглядеть на Костю, пока он был жив. Перед глазами стоял его портрет, висящий в лиловом коридоре, мимо которого ей приходилось несколько раз проходить. Маленький щуплый мальчик с льняными волосами и почти прозрачной кожей. Его круглые светлые глаза были полны тихой печали и какой-то надежды, от которой становилось невыносимо больно. Когда отец Артемий закончил читать молитвы, это невинное существо, непонятно зачем рожденное на свет и так рано его покинувшее, навсегда заперли в каменную темноту государевой усыпальницы вместе с остальными членами рода Раевских, уже покинувшими этот мир. Анна вспомнила, как сильно боялась темноты, когда ей, как Косте, было семь лет. Она всегда просила няню не гасить свечу на ночь. Костя, наверно, тоже боялся темноты. От этой мысли она не выдержала и заплакала, громче и сильнее, чем следовало по этикету.

Сразу после возвращения во дворец, высшая знать отправилась на поминки. Анна не пошла. Она спустилась во внутренний сад и, недвижимая, долго сидела там. Белый снег, белое небо, белый сад и Анна – черная, как ворона, посреди него. Она думала о том, что вместе с Костей из Государева дворца ушла вся радость. Он будто состарился, а снег на крыше и карнизах стал похож на седину. Зима царила не только за окнами, но и в осиротевшей семье Раевских-Разумовых. Анне страстно хотелось что-нибудь сделать, изменить это, помирить их, потому что вражда все сильнее развивавшаяся между Павлом Николаевичем, Анастасией и князем Александром разрушала их самих и всю Коронию.

От резкого хлопка входной двери Анна вздрогнула и обернулась. Тяжело дыша и чем-то сильно мучаясь, князь Разумов в наспех накинутой на плечи шинели, вылетел в сад. Его мощная фигура напоминала медведя затравленного охотниками. Он сорвал с головы фуражку, швырнул и исступленно втоптал ее в снег, прежде чем заметил обращенные на него испуганные глаза Анны. Это смутило его и заставило взять себя в руки. Князь поднял фуражку и отряхнул от снега.

- Простите, - бросил он.

- Нет-нет, я все понимаю.

Несколько мгновений он простоял в нерешительности, потом подошел ней.

- Вы позволите?

Анна подвинулась на скамейке, освобождая ему место.

- Анна Максимовна, если я не ошибаюсь?

- Да, Ваше Сиятельство.

Разумов сел, уперев взгляд в снег.

- Я соболезную вашей утрате, Александр Сергеевич, - произнесла Анна.

- А я вашей. Ведь Костя был вам братом.

- Я совсем его не знала, - она вздохнула.

- О, он был замечательным, - князь болезненно улыбнулся, - Я таких смышлёных детей никогда не встречал. Представьте, в свои семь лет он умел вычитать и складывать в уме трехзначные числа. И так быстро! Не зря Его Величество взял Костю к себе в столь раннем возрасте. Я уверен, он уже и в государственных делах что-то понимать начинал. Эта болезнь... Все было хорошо, а потом враз... Я слишком поздно узнал, был в море. Приехал, когда было уже слишком поздно.

Анна почувствовала, что сейчас снова заплачет. Анастасия Павловна была не права. Человек так страдающий, так сильно любящий своего сына, не мог быть плох. Она прониклась к князю жалостью и симпатией.

- Простите меня за вчерашнее, Александр Сергеевич. Я не хочу, чтобы вы думали, что я здесь как какая-то замена.

- Вы ни в чем не виноваты, и вовсе вы не замена, - он плакал, - Анастасия вас любит, только любит в своей странной манере... Знаете, почему я здесь? Она устроила скандал прямо на поминках. Поднялась и во всеуслышание объявила, что разводится со мной. Я не выдержал, ушел. Знаете, Анна Максимовна, я бы жизнь отдал, чтобы она полюбила меня хоть на мгновение. Да, это очень возможно и даже часто встречается, когда за 17 лет брака один из супругов не любил ни дня, - добавил он, немного помолчав, - Вы ведь знаете нашу с Анастасией Павловной историю?

- Лишь то, что вы поженились вскорости после моего рождения.

- О, это слишком мало. Мы с Анастасией состоим в дальнем родстве, как и большинство княжеских родов столицы и, можно сказать, выросли вместе. Сколько себя помню, я был влюблен в нее, а она меня никогда не воспринимала всерьез. Однажды мне надоело пытаться завоевать ее. Я пошел служить во флот и уехал на север. Меня не было слишком долго. За это время она встретила вашего отца и сбежала с ним. Когда я вернулся в Иваноград, вы уже появились на свет. Его Величество рвал и метал. Брак Анастасии с димерийским царем Искандером не состоялся. Ни один заграничный принц не взял бы ее в жены после случившегося. Трудно представить отчаяние Павла Николаевича – его династия оказалась под угрозой пресечения. Однажды он прямо спросил, люблю ли я его дочь. Я ответил да. «Тогда женитесь на ней, я прошу вас», - сказал он. - Понимаете, Анна Максимовна, сам Государь просил, разве мог я хотя бы подумать противиться!

Анастасия этого брака не хотела. Она очень тосковала по вам и вашему отцу. Хотела то снова сбежать, то руки на себя наложить, но несмотря ни на что нас обвенчали. Так началась наша безрадостная жизнь. Анастасия игнорировала меня. Государь требовал наследника. Костя родился только спустя 10 лет. Тогда моя беспросветная жизнь стала потихоньку наполняться красками. Анастасия смилостивилась, мы даже стали походить на нормальную семью. Эти шесть лет были счастливейшими в моей жизни, но даже тогда Анастасия не любила меня. Привыкла, но не полюбила. Мое хрупкое счастье разрушилось, когда Его Величество решил забрать у нас Костю и воспитывать его сам. Павел Николаевич души не чаял во внуке и всегда принимал большое участие в его жизни. Весной он на весь мир объявил Костю наследником престола и даровал свою фамилию – Раевский. Государь посчитал, что это нужно для Коронии, но наша семья не была готова к такому. После недолгого перемирия их война с Анастасией началась с новой силой. Вам повезло не быть свидетельницей этого кошмара. Анастасия бунтовала, кричала, что ее отец деспот и тиран. Стало только хуже – Его Величество приказал не пускать ее во дворец. Я мог видеться с Костей и делал это довольно часто, она же такую возможность потеряла и от этого возненавидела меня. Но даже несмотря на эту ненависть мы были родными, у нас был общий ребенок. Теперь его нет, а значит нет и нас. Знаете, Анна Максимовна, мне кажется Костя был благословением для нашей семьи и всей этой страны. На нем все держалось. Мы не смогли сберечь его, и теперь горько за это поплатимся. Все трещит по швам: наша семья, коронийская монархия. Скоро ничего не останется.

Анна стянула с головы шапочку с вуалью. На душе у нее сделалось совсем темно и невыносимо. Она вдруг осознала, что настоящее, искреннее сострадание так же тяжело как собственное горе.

- Я бы так хотела сделать что-нибудь, чтобы этого не произошло! Я бы что угодно сделала!

- Ваши добрые стремления очень похвальны, Анна Максимовна, только что тут уже поделаешь?

- Может быть если бы что-нибудь могло излечить разбитое сердце Анастасии Павловны, то она снова стала бы способна на любовь?

- Может быть вы правы, - пытаясь совладать с чувствами, Разумов взял руку Анны и с жаром ее пожал, глядя будто сквозь нее и болезненно улыбаясь, - Может быть, именно вас всю жизнь и не хватало Анастасии, чтобы быть счастливой. Теперь вы у нее есть, и вы – невероятное утешение. Я прошу вас, любите ее, не оставляйте. Вы ей нужны больше чем весь свет.

- Ни за что не оставлю, - в глазах Анны блеснула преданность, - И знаете, я бы не хотела, чтобы вы разводились.

Разумов печально засмеялся и встал, собираясь уже уходить.

- Ну это уже пустое. Разве возможно заставить ее меня полюбить?

Анна опустила глаза. Она хорошо знала, что нелюбовь, как и любовь – неизлечимый недуг.

- Вы – прекрасная, светлая душа, Анна Максимовна. Я был рад с вами познакомиться. Простите, что мои слова заставили вас плакать. Это хорошая грусть. В такой день она всем нам нужна как лекарство.

- А я благодаря вам наконец поняла, зачем я здесь.

Скоро Анна вернулась в свою комнату. Плюшевый заяц с кровати смотрел на нее грустными глазами, однако теперь в них была и какая-то наивная надежда. Анна легла и крепко прижала его к сердцу.

Постучали. Анна разрешила войти. Это была госпожа Киселева, статс-дама – та самая дама в пенсне, которая в хлопотах забыла про Анну в первый день их знакомства. Она часто заглядывала к девушке и была к ней очень внимательна.

- Ах вот вы где, - госпожа Киселева улыбнулась, - Надо сказать, я вас обыскалась.Его Величество интересуется, почему он не видел вас на поминках наследника.

- Что? - этого Анна никак не ожидала услышать.

- Если быть точной, Его Величество сказал: “Если она осмелилась явиться на похороны, отчего же побоялась явиться на поминки?”

Анна вскочила.

- Он очень зол на меня, ведь так?

- Ни в коей мере, разве можно это в такое время? Его Величество был только очень удивлен вашим отсутствием и добавил так же, что будет рад видеть вас утром за завтраком.

У Анны перехватило дыхание.

7. Тайны Сальгейма

Краузе приехал к полудню, как и обещал, и обнаружил весьма странную картину: принц Иовелии, закатав рукава белоснежной рубашки, мыл пол в кухне купца Фишмана. Хотя Фред очень старался, получалось у него плохо. Он не умел хорошенько отжать тряпку, поэтому вокруг ведра образовалась огромная лужа. Юнна сидела неподалеку и спокойно пила чай. От увиденного зрелища полковник совершенно опешил и даже пошатнулся.

- Что… что это вы делаете, Фридрих? – пробормотал он.

Фред поднял на него веселое раскрасневшееся лицо и отодвинул волосы назад.

- Здравствуйте, господин Краузе. Подождите пару минут, я уже заканчиваю.

- Но что…

- Представляете, в этой ужасной тесноте я не вписался в поворот и случайно свернул с печи чан с похлебкой.

- Представляю, но почему вы теперь моете пол?

- Очевидно, потому что эта неприятность случилась по вине моей неловкости, - казалось, принц искренне не понимает удивления коменданта.

- Вот и я о том же, - добавила Юнна, - Как же вы, ваше благородие, на балах собрались танцевать, будучи таким неповоротливым? Все ножки барышням истопчите.

- Бессовестная, обнаглевшая девка! – обрушился на нее Краузе, - Мужчина, причем в высшей степени благородного происхождения, занимается твоей бабской работой, а ты еще и потешаться смеешь? Высечь тебя некому!

- Я вам не крепостная, чтобы меня сечь! – огрызнулась девушка.

- Правильно, не крепостная, ты хуже, ты – …

Фред выпрямился и опустил на коменданта возмущенный взгляд.

- Мне неприятны ваши напрасные крики, господин полковник, - сказал он, - По моему глубокому убеждению каждый человек должен уметь убрать за собою грязь, иначе он либо больной, либо последняя сволочь. А вы, если станете скандалить понапрасну, будете ждать снаружи, на холоде.

- Прошу меня простить, - Крузе хотел поклониться, но вовремя вспомнил запрет Фреда выдавать его настоящую личность, - Думаю, мне и правда следует подождать в повозке.

Фред в последний раз отжал тряпку, всполоснул руки под умывальником и принялся одеваться, когда встретился взглядом с Юнной. Хозяйка дома замерла и отставила чашку. Казалось, она вот-вот заплачет.

- Это вы, что же, сейчас за меня вступились, что ли? – наконец выдавила она вопрос.

- Ну да, - принц пожал плечами, - Мне не понравился его тон… Куда вы?

Юнна ничего не ответила. Прикрыв лицо рукой, она ушла в другую комнату.

«Какие-то их, женские, странности» - подумал Фред, - «Спрошу вечером.»

Хорошенько замотавшись шарфом поверх воротника шинели, Фред вышел на улицу. Буран все еще мел, ни капли не убавив силу. Принц запрыгнул в повозку коменданта и плотно закрыл за собой дверь. Краузе выглядел виновато. Фред решил не заговаривать с ним, представляя, что полковник непременно начнет извиняться, а раболепия Гриндор не терпел.

Приехали. Солдаты распахнули огромные дубовые двери Сальгейма, и Фред погрузился в его мрак. Он оказался в небольшой зале. Здесь принца ждали человек семь офицеров – от подполковника до капитанов. Привыкший к идеально вышколенным своим сослуживцам-гвардейцам Фред был поражен. Сальгеймские офицеры выглядели совершенно разномастно, и, кажется, забыли, как нужно строиться в подобных случаях: по росту или по званию, поэтому стояли толпой. Кто-то надел ордена, но повесил их на левую сторону вместо правой, кто-то, очевидно, желая показать себя с наилучшей стороны, нацепил поверх мундира ленту, не предусмотренную по уставу. Картина в итоге получилась забавная, но вместе с тем удручающая: если офицерский состав был в таком беспорядке, не трудно было представить бедствие творящееся с солдатами.

Вперед вышел невысокий старичок с пушистыми белыми усами и красным носом.

- Мы рады приветствовать Ваше Высочество в Сальгейме! – объявил он, - Подполковник Фогель к вашим услугам!

Фред кивнул с неловкой улыбкой на губах.

- Какого черта, Краузе?! – прошипел он на ухо коменданту, - Я же просил вас никому не говорить о моем приезде!

- Я не говорил, клянусь! – шептал Краузе в ответ, - Дело в том, что когда нам пришло письмо от Его Королевского Высочества вашего батюшки…

- Ясно, вы читали его всем офицерским составом.

- Так точно. Но не извольте беспокоиться, со всех них я взял кровную клятву на неразглашение вашей тайны.

Фред лишь вздохнул. Он прекрасно понимал, насколько бесполезно требовать от этих людей порядка и дисциплины.

Скромный парад скоро завершился. Офицеры разошлись по своим делам, и остался один подполковник Фогель. Он ни на шаг не отходил от Краузе и то и дело что-то шептал ему.

- Теперь пройдемте ко мне в кабинет, - объявил Краузе после очередной подсказки старика.

Глаза принца не сразу привыкли к тусклому освещению от маленьких окон и редких факелов. Стены внутри замка были такими же серыми и грубыми, как снаружи. Единственными их украшениями служили продолговатые знамена иовелийского флага из черных, белых и голубых полос. Пройдя в глубину замка, Краузе, Фогель и Фред оказались в комнатах, которые много лет назад служили личными покоями сальмгеймскому феодалу. Это были одни из немногих помещений замка, где хорошо держалось тепло, поэтому комендант обустроил в них свой кабинет.

- Теперь я в полном смысле могу сказать вам добро пожаловать в Сальгейм, - Краузе снял полушубок и уселся за письменный стол.

Гриндор прошелся по комнате. Она показалась принцу необычно добротной, в сравнении со всем остальным в Сальгейме, и даже не уступала по убранству кабинетам некоторых столичных чиновников. В глаза принцу сразу бросилось явное желание хозяина окружить себя атмосферой средневековья. Над камином висел красивый и явно не дешевый гобелен, изображающий сцену битвы, в углу, на фоне бордовой портьеры, скромно пристроился рыцарский доспех. В кабинете стояла мебель из дорогих сортов дерева, единственное окно было явно новым и почти не пропускало холода. За спиной Краузе во всю стену растянулся огромный стеллаж с книгами. Присмотревшись, среди них можно было отыскать весьма редкие и ценные экземпляры, но слой пыли на краешках полок указывал на то, что комендант не был ярым книгочеем. Стеллаж выполнял скорее декоративную функцию. На другой стене, рядом с окном висел небольшой портрет короля Герхарда. Про себя Фред отметил, что художник либо никогда не видел монарха, либо бессовестно ему льстил.

Пока Фред осматривался, подполковник Фогель подошел к коменданту и прошептал ему на ухо, впрочем, вполне громко:

- Ты чего это, друг мой, совсем мозги отморозил? Ну-ка подними свой толстый зад и окажи честь наследнику!

Фред тихонько посмеялся в кулак, делая вид, что не услышал.

Краузе тут же вскочил и придвинул к столу два кресла. Из недр стола материализовалась бутылка дорогого аурийского виски и блюдце с закуской.

- Вы, Ваше Высочество, верно, замерзли, - начал полковник, - Не угодно ли составить нам компанию? Парада и фуршета, достойного вашей персоны, вы нам подготовить не разрешили, но выпить за приезд, надеюсь, не откажетесь?

- М-да, праздновать ссылку на север мне еще не приходилось! – посмеивался Фред.

Краузе смутился и перевел обвинительный взгляд на Фогеля. Старик остался невозмутим: вся ответственность за неловкость теперь лежала на коменданте.

- Но знаете, глупо было бы отказываться, - поспешил исправиться принц, - Это даже интересно.

Он сел в торец стола, переводя внимательный взгляд то на Краузе, то на Фогеля. Обоих он рассматривал как увлекательнейших юмористических персонажей. Старик налил в стаканы виски, но не на треть, как это было принято по этикету, а едва ли не до краев. Фреду дико хотелось засмеяться в голос, но он держался.

- Что ж, выпьем за крепкую руку нашего великого короля Герхарда и за долгую власть его рода над Иовелийскими землями! – воскликнул Фогель.

- И чем же я буду заниматься в Сальгейме? – через некоторое время спросил Фред.

- В каком смысле? – Краузе быстро заморгал от крепкого напитка.

- Ну, вы ведь дадите мне какую-нибудь работу? Я все-таки сослан сюда в качестве наказания.

Краузе посмотрел на Фогеля. Подполковник пожал плечами.

- Я, право, теряюсь, Ваше Высочество. А чем бы вы сами предпочли заняться?

- Чем-нибудь, что соответствовало бы обязанностям любого другого ротмистра, - Повисла неловкая пауза, - Ну вот вы, господин Фогель, чем обычно занимаетесь? Я мог бы помогать вам.

Фогель уже успел осушить свой стакан до дна и тянулся за бутылкой, чтобы снова заполнить его до краев, когда его рука замерла в воздухе.

- Я? – испугался старик. Не мог же он признаться принцу, что большую часть его службы составляет сон после распития горячительных. - Ну-у-у, я регулярно совершаю обход замка…

- И все?

Теперь настала очередь Фогеля беспомощно смотреть на Краузе.

- Почему же. Что его высокоблагородие прикажут, то и делаю, - нашелся старик.

- Отлично, господин Краузе, - Фреда это невероятно забавляло, - тогда я стану помогать вам. Например, я мог бы вести бумажные дела, проверить бухгалтерию…

Эти слова ужасно подействовали на Краузе и Фогеля. Оба побледнели и, кажется, даже моментально стали трезвыми.

- Что вы, Ваше Высочество! – воскликнул комендант, - Зачем вам так утруждаться? Как раз не более, чем месяц назад в Сальгейм приезжал столичный ревизор. Все наши бумаги в порядке.

- Так точно, в порядке, - подтвердил Фогель.

- …И ни одного случая растраты обнаружено не было!

- Да мы даже не слышали о таком!

Фред не удержался и расхохотался, уронив голову на локти.

- Ну господа, теперь я понял, почему в Сальгейме нет театров, - сказал он, отдышавшись, - Зачем вам театр, если вы сами те еще артисты! Мне начинает нравиться. Я не думал, что ссылка – это так весело.

Фогель и Краузе переглянулись и виновато засмеялись.

- Ваша кампания весьма занимательна, но я, однако, хочу заняться делом, - объявил принц через пару минут и встал из-за стола, - Огляжусь здесь немного, а заодно и проверю, все ли благополучно.

Офицеры не стали ему препятствовать, и Фред отправился бродить по замку. Темные холодные коридоры не представляли для него особого интереса. Принца как магнитом тянуло к полуразрушенной башне, которую он видел, подъезжая к городу. Еще тогда в его голове поселилось желание добраться до выбоины в стене и поглядеть с ее края на город внизу и близлежащие холмы. Конечно, буран мог помешать этим планам, но Гриндора это не особо останавливало – поглядеть на буран с такой высоты тоже занимательное зрелище.

Фред сразу понял, что идет в правильном направлении, когда увидел промерзшую инеем дверь. Она на удивление легко поддалась и открылась. Чем выше по лестнице поднимался Гриндор, тем холоднее становилось, но ребячество оказалось сильнее страха продрогнуть вновь. Опустив лицо от встречного ветра, он взглянул себе под ноги и замер. По тонкому слою снега вверх уходили свежие следы.

«Ба, оказывается не я один ценю живописные виды!» - подумал Фред.

Стараясь не создавать лишнего шума, он двинулся по следам своего предшественника. Стал виден тусклый белый свет, а через пару шагов и сама пробоина с неровными изломанными краями. Здесь же на краю, спиной к Фреду, на груде камня сидел солдат. Голова с фуражкой тонула в высоком воротнике тулупа, который, очевидно, отлично защищал от холода, но сказывался на слухе своего обладателя – шагов Фреда он не услышал, даже когда тот подошел достаточно близко. Из-за плеча сидящего, Фред разглядел, что солдат увлечен чтением. В руках он держал лист тонкой газетной бумаги. Но это была вовсе не газета. Фред сразу узнал лист по звездочке, напечатанной посередине вверху. Это была революционная листовка рабочей партии.

- Только без глупостей, - сказал Гриндор.

Солдат дернулся, хотел бежать, но Фред крепко держал его за шиворот.

- Я же сказал, без глупостей. И не думай выкинуть листовку вниз. Хочешь, чтобы ее нашел кто-то из офицеров, и в крепости начался обыск? Хочешь подвести своих товарищей?

Солдат – мальчишка лет шестнадцати, испуганно замотал головой.

- Вот и славно.

Фред вынул из его рук лист и на всякий случай отошел подальше от края. Он пробежал глазами по строкам, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман шинели.

- Что со мной теперь будет? – спросил солдат.

- Если будешь оставаться дураком, скоро попадешь на каторгу и других за собой утащишь. А если будешь осторожен, то, может быть, доживешь до светлого будущего.

- То есть вы не сдадите меня коменданту?

- На кой черт мне это делать? Я тут человек временный. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Считай, что мы не виделись.

- А как же…

- А бумажку твою я заберу себе. Уверен, ты знаешь, где взять еще. Ну, бывай, - Фред двинулся назад в замок.

- «Постройте Новый мир..!» – радостно крикнул ему вслед солдат.

- «…и начните с Иовелии!» - продолжил Фред знакомые слова.

8. История Юнны

Мучаясь от безделья и холода, Фред едва дождался вечера, когда можно было наконец отправляться домой. В его отсутствие Краузе и Фогель закончили короткий разговор с бутылкой виски и открыли пару новых, потому что к семи часам вечера оба были отвратительно пьяны. Фогель так и остался спать в мягком кресле в кабинете коменданта, бессовестно заявив, что сегодня он берет внеочередное ночное дежурство. Краузе же, несмотря на плачевность своего состояния, стал собираться домой. Фреда он вызвался подвезти по пути.

- Что же, неужели домой? – спросил Краузе. Его пухлое тело мешком растекалось по сидению повозки.

- А разве есть другие варианты?

- Ну… этот вариант любой мужчина держит в голове, - комендант сладко улыбнулся в пустоту так, что сразу стало понятно, что он имеет в виду.

Фреду не составило большого труда представить, как может выглядеть сальгеймский бордель, пускай даже самый лучший. Он не питал иллюзий, что всеобщая разруха обошла стороной подобные заведения.

- Нет уж, я лучше домой. И вам советую.

Краузе не ответил. Его сознание кружилось и путалось. От природы полковник не обладал крепким здоровьем, и семейный доктор не раз предупреждал его не злоупотреблять алкоголем. Сегодня Краузе явно перебрал и совершенно потерял голову. Его разум оказался маленькой рыбкой, попавшей в шторм. Изредка ему удавалось вынырнуть из волн хмеля, но они тут же накрывали его снова. Краузе совсем позабыл, что молодой офицер, сидящий рядом с ним, это иовелийский принц.

- Это точно. Вам лучше домой, - пробормотал комендант, - Ну же, признайте, замечательный я вам домишко-то подобрал, а? Тепло, сыто и такая девка под боком! Все в комплекте!

- Лучше замолчите, господин Краузе, - усмехнулся Фред, - Завтра, когда вы протрезвеете, вам будет ужасно стыдно за все сказанное.

- Перед кем мне стыдиться, мой юный друг? – буянил полковник, - Я никогда не выберусь из этой глуши, у меня нет перспектив, нет будущего! Для кого мне стараться? Зачем? Гори огнем этот поганый Сальгейм со всем местным сбродом, я пальцем не пошевелю. Ничего я делать не буду…

Гриндор желчно засмеялся. Теперь он окончательно утвердился в своем отвращении к полковнику Краузе. Пьяные речи коменданта вполне объясняли и башню, которую никто так и не удосужился достроить за пятьсот лет, и разруху, царящую в гарнизоне. Город загнивал и медленно уходил на дно. Что делать? Подать жалобу на Краузе? Можно. Но зачем? Фред достаточно путешествовал по родной стране и наверняка знал, что не один Сальгейм, а вся Иовелия застряла в болоте средневековья и воинственно отказывалась из него выбираться. Чтобы спасти страну требовались меры куда более масштабные, чем просто снятие с должности одного нерадивого коменданта.

- Ну и идиот же ты, Альбрехт! - Фред хлопнул Краузе по плечу, но тот едва ли заметил такой фамильярности, как и грубой насмешки в голосе принца, - Тебе ведь совершенно нельзя пить! Алкоголь действует на тебя как сыворотка правды. Ну ладно, продолжай. Мне даже интересно, какие тайны Сальгейма ты сболтнешь еще.

- Тайны? У нас тут тайн не бывает. Две тысячи человек народонаселения…

- Ну неправда. Тайны есть у всех. Вот, например, чем тебе, жирному дураку и бездельнику, так не угодила фройляйн Юнна? Зачем ты наорал на нее нынче утром? На пустом месте довел до слез порядочную девушку.

Комендант приподнял голову. Его лицо исказила пьяная улыбка.

- Это Юнку-то вы называете порядочной девушкой? Ха-ха-ха! Да ведь она же гулящая.

- Врешь, - Фред поморщился.

- Век Солнца не видать, ваше благородие! Мне не верите, кого угодно в городе спросите. Вам каждый скажет, что дочка Ганса Фишмана опозорила весь его добрый род.

- Чушь. Я прекрасно знаю наше больное, недоразвитое общество. Любую женщину, у которой ума и смелости чуть больше, чем у тряпичной куклы, оно норовит заклеймить гулящей. Ты-то, пьяная деревенщина, только кресло в кабинете просиживаешь: книг не читал, по миру не ездил. Знаешь ли ты, что ни в одной стране Северных земель женщина так не унижена, как у нас в Иовелии? Ты не знаешь и тебе не стыдно, а мне стыдно. Уж если генеральскую дочь осудили и изгнали, чего говорить о дочери купца!

Фред отвернулся к окну и плотно закрыл глаза. Он хотел унять зарождающуюся ярость, но получалось у него плохо. Внутри так и клокотало, так и переворачивалось осознание окружающей несправедливости, но он был беспомощен против ненавистных порядков. Пока был беспомощен.

Комендант, конечно, оказался слишком пьян, чтобы уловить смысл слов Гриндора. Его кружащаяся голова поняла все превратно.

- А, вот я дурак! – воскликнул Краузе, - Надо было сразу догадаться, что Юнка не придется вам по вкусу. Куда уж ей! Я ее тоже нахожу дурноватой. А у меня, ваше благородие, вкус хороший. Самые красивые девицы, ваше благородие – коронийки. Особенно такие стройные большеглазые блондиночки…

Гриндор резко обернулся. Лицо его покраснело, в глазах зажглось безумие. Он схватил Краузе за воротник, швырнул в угол повозки так, что она пошатнулась на ходу.

- Не смей говорить о ней, ничтожество! Заткни свой поганый рот!

Он занес кулак над холеным круглым лицом Краузе и уже собирался разбить его в кровь, но неведомая сила остановила принца. Он отпрянул, дрожа всем телом. Неверной рукой он постучал в крышу повозки, делая знак вознице остановиться, и почти кубарем вывалился на улицу.

Из-за бурана едва ли было видно дорогу. Ноги сами несли Фреда по узким улицам. Лютый холод быстро остудил его ярость, и теперь Гриндор чувствовал лишь усталость и бесконечную пустоту. Спросив дорогу у двоих местных, через полчаса он добрался до знакомого двора купца Фишмана. Не успел принц постучать, как дверь перед ним распахнулась сама.

- Ну наконец-то! – воскликнула Юнна, - Я уже устала ждать. Два раза обед подогревала. А вы, негодный мальчишка, все прохлаждаетесь. Что потом прикажете делать, лечить вас? Размечтались! И не подумаю я вас лечить, у меня столько дел по дому, и в отцовой лавке…

Позабыв снять шинель, словно безвольная марионетка Фред прошел вслед за девушкой. Зайдя в гостиную, он остановился в изумлении: весь дом сиял как на новый год. Стол под праздничной кружевной скатертью ломился от количества блюд, зеркала блестели серебром, пол был вычищен едва ли не до скользкости. Сияла и сама Юнна. Она завязала волосы в высокую прическу «как у барышень» и надела лучшее свое платье с голубыми и зелеными лентами, которое обычно боялась даже лишний раз достать из сундука, чтобы не испортить. Вид у нее был уставший, но счастливый.

- Садитесь. Давайте скорее обедать!

Фред сел за стол, отрешенно наблюдая за движениями хозяйки. Она энергично сновала по комнате, доделывая, как ей казалось, последние штрихи до идеальности и все говорила, говорила и говорила. Веселый разговор девушки шел о том, как она сходила на базар, и как ее чуть не обманула бессовестная торговка сладостями, но Юнна вовремя заметила и пресекла эту вероломную попытку.

«Что, если Краузе не врал?» - подумал Гриндор. Его едва ли интересовала личная жизнь Юнны, но мысль о том, что этим застольем, всем этим дешевым провинциальным шиком, она пытается его соблазнить была противна Фреду. Особенно противно было видеть это от девушки, которую он уважал за ум и находчивость.

- …Ну чего же вы не едите?.. - Она встретилась с мрачным взглядом принца и остановилась.

- Зачем все это, Юнна? – глухо спросил он.

Губы Юнны неловко дрогнули на полуслове. Так же, как и утром, она будто опомнилась от веселых будничных мыслей и погрузилась в мрачное море, носимое в душе. Ее руки опустились. Юнна села за стол и налила себе вина.

- Что, рассказали уже добрые люди, кто такая Юнна Фишман? Давайте лучше я сама вам расскажу. Мне уже не стыдно, отстыдилась свое.

Мне было пятнадцать. Я собиралась замуж. Мой жених был не молодой уже человек – богатый купец из соседней деревни. Его жена умерла от болезни, и чтоб не оставлять детишек сиротами он хотел жениться снова. Я ему очень нравилась. Каждый раз проезжая через его деревню, отец привозил мне от него подарки. Тогда жених отправил мне платье. Розовое. С цветами. В сто крат красивее этого. Я была так счастлива, и только, наверно, не спала в этом платье. Отец ругал меня – не гоже, говорил, порядочной девице хвалиться красотой, не к добру это. Но куда уж мне, малолетке, было его понять. Я хвастливая была от своей гордости, хотела, чтобы все меня видели, чтобы все мне завидовали. Допрыгалась. Уж не знаю, где меня этот душегуб увидал, да видать приглянулась я ему. Он тогда комендантом был, а Краузе наш при нем в штабных бегал. Я возвращалась домой от подружки, когда меня схватили, впихнули в повозку и увезли в замок, - Юнна осушила стакан с вином, на глаза ей выступили слезы.

- Что этот нелюдь со мной только не делал, - продолжала она изменившимся голосом, - Весь гарнизон слышал мои крики. Никто с места не сдвинулся. Зато как они потом на меня смотрели, когда я, избитая и изорванная, шла домой, когда мое розовое платье тряпкой тащилось за мной по полу, когда, увидев меня, отец, вместо того, чтобы успокоить, схватил меня и начал трясти с криками: «Я же говорил тебе, дура, говорил! Сама виновата во всем!».

Разговоры пошли. Весь город меня грязью поливал, но и ему, дьяволу этому, доставалось. Он подал прошение о переводе и уехал. Спасибо хоть на этом. Я оправилась потом, да только жених мой, прознав о позоре, думать забыл о свадьбе и со отцом моим торговать перестал. Люди поутихли, даже здороваться снова начали. Одно только осталось – раньше за мной парни ходили, а с тех пор как ветром сдуло. Никто не хочет порченную да гулящую в жены брать. Родители говорят своим детям не водиться со мной, жены боятся, когда их мужья заходят в лавку к моему отцу. Я теперь для них потаскуха, а я в то время – стыдно сказать – даже до сих пор и не знаю, каково это, с мужчиной-то, если он не зверь, если по любви…

Вы, ваше благородие, спросили меня, к чему это я пиршество собрала? Так у меня праздник, по случаю сегодняшнего утра. Когда Краузе начал на меня орать, а вы ему замолчать велели… - Юнна едва могла говорить от дрожи в голосе, - Это впервые за десять лет, когда меня кто-то защитил. И мне так горько стало: почему тогда не нашлось никого подобного? Почему его никто не наказал за меня? Почему ему все сошло с рук? Знаете, сейчас я бы его сама за себя убила, но я и этого не могу – он умер. Как будто благородный человек. В белой постели, в окружении близких… Почему оно так, ваше благородие? Оно ведь так быть не должно…

Кончив свой рассказ, Юнна почувствовала, как к ее руке, замершей на пустом стакане, прикоснулась горячая ладонь Фреда. Подняв глаза со стола, куда она стыдливо смотрела на протяжении всего монолога, она увидела, что щеки квартиранта все мокрые от слез.

Фред уже давно не питал сказочных иллюзий об окружающем мире. Он знал, как жестока жизнь, какими страшными и безжалостными бывают люди, до какого уродства может дойти человек от власти и безнаказанности, но встретив это воочию, он пришел в ужас. Впервые в жизни Фред прикоснулся к боли, к притеснению и унижению. Вот они – пульсируют в жилах огрубевшей от работы женской ручки. Это не смыть. От этого не излечиться. Единственное, что было в его силах – не допустить, чтобы подобное случилось с кем-то еще.

- Я клянусь вам, фройляйн Юнна, - сдавленно шептал Гриндор, - Клянусь своей жизнью и всем, что мне дорого – я отомщу за вас и таких же как вы. Я отомщу за униженный и растоптанный народ, за женщин и мужчин, за стариков и детей, за живых и мертвых. Но я один не справлюсь. Нужно, чтобы все мы встали и остановили это зло. Только если нас будет много и все как один, мы возьмем этот уродливый мир, поднимем и перевернем с ног на голову. Вся беззаконная, жадная, жестокая и наглая дрянь будет закопана под землю, а мы с вами… мы с вами на этой земле еще станцуем! Мы с вами будем строить Новый мир, где все люди братья, где нет господ и рабов. Мы убьем королей, государей и царей. Мы будем править собой сами!

Юнна была не в силах вынуть руку из его ладони, готовая либо счесть его безумцем, либо безоговорочно поверить каждому слову.

- Как вы страшно поклялись, - пробормотала девушка, - А если ничего не получится?

- Знаете, фройляйн Юнна, - Фред наконец проглотил застрявший в горле комок, - вы своим страшным рассказом на меня очень сильно повлияли. Я сейчас кое-на-что решился, о чем думал уже долгое время. Это весьма опасно и очень сложно. Если я выберу этот путь, моя жизнь никогда больше не будет прежней, но я почти уверен, что я его выберу. Вы просто знайте: пока я жив, я буду бороться за то, в чем перед вами поклялся. Сделайте так, чтобы моя жизнь не прошла зазря.

Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок бумаги, похожей на газетную и положил на стол перед Юнной.

- «Постройте Новый мир и начните с Иовелии!»… - прочитала Юнна первые слова. Она подняла на Фреда восхищенные глаза, - Точно, бунтовщик!

- Только отнеситесь к словам в этой листовке серьезно, - он потер глаза, - Голова раскалывается. Пожалуй, пойду к себе. Вы тоже не засиживайтесь и, главное, ничего не вспоминайте. Прошлое должно умереть во благо будущего.

Оказавшись в темноте комнаты, Фред рухнул на кровать. Душа, сердце, разум – что бы это ни было, оно разрывалось от чувств, мыслей, желаний и стремлений. Он хотел встать, чтобы отвлечься от волнений каким-нибудь мелким занятием, но неожиданно понял, что все-таки устал и валится с ног. Уснул Фред Гриндор, лежа поперек кровати и укрывшись шинелью, словно измученный битвой солдат.

* * *

«Лучше бы солнце не вставало сегодня. Ох, лучше бы мне было умереть во сне!» - подумал Альбрехт Краузе.

С момента его пробуждения прошел уже час или два, но комендант все еще лежал в постели не в силах пошевелиться от тошноты. Спал он сегодня в гостиной на диване, потому что супруга не пустила его в спальню. Лицо полковника приобрело сине-зеленый оттенок, а в глазах читалась мука. На тумбочке возле него стоял целый бутыль капустного рассола, на который Краузе уже не мог смотреть. Ему ничего не помогало. Комендант мог лишь лежать и ждать, когда отравление пройдет само собой. Но телесные страдания не шли ни в какое сравнение со страданиями душевными.

«Господи, почему ты не спустился с небес на землю и не отрезал мне язык?» - причитал комендант, - «Как ты допустил, чтобы я так говорил с принцем?! Господи, моя жизнь теперь кончена!»

Краузе закрыл лицо руками и захныкал, едва не зарыдал, когда в очередной раз его безжалостная память пропустила по кругу самый страшный момент – вот Его Высочество оборачивается: лицо бледно как снег, а глаза безумны. Краузе, хоть убей, не помнил, что именно он сказал, чем вызвал в спокойном и насмешливом, замечательно воспитанном юноше смертельную ярость. В момент, когда Его Высочество швырнул коменданта в угол, Краузе без шуток начал прощаться с жизнью, он был уверен, что его сейчас убьют.

«Боже, какой кошмар!» - комендант отнял руки от лица, но кошмар вовсе не рассеялся. Вот он, стоит в дверях за спиной слуги.

- Ваше благородие, вы меня слышите? – повторил свой вопрос слуга, - К вам посетитель. Я не хотел, но они говорят, срочно. Пускать?

Краузе быстро закивал, будто в припадке.

Несмотря на прежнее рвение, Гриндор неспешно вошел в комнату. Он прошелся из угла в угол, рассматривая убранство. Выражение лица принца заставило сердце Краузе не просто стучать, а трепыхаться в груди. Фред был спокоен, бодр и улыбался чуть нагловато, самодовольно, потому что был уверен в успехе своих замыслов.

- Эта комната напоминает ваш кабинет в замке, - заметил Гриндор, осматривая потолок, - Я вижу, вам нравится эстетика Средневековья?

Краузе снова кивнул.

- Знаете, полковник, среди столичной знати весьма популярно увлечение историей. Некоторые любители заказывают себе настоящие рыцарские доспехи и оружие, обставляют дома антиквариатом, вешают гобелены и прочее. Думаю, им бы у вас понравилось. А с местной архитектурой и реконструкций никаких не нужно.

- Б-благодарю, - прошептал комендант.

- Только не думайте, что это комплимент, - принц устроился возле огня и вытянул ноги, - Я вовсе не являюсь ценителем подобной исторической чуши. Прогресс мне милей. Буду честен, жить в таких условиях, как у вас тут, не представляется мне возможным. Холодно, темно, удобства на улице. Сколько, говорите, вы уже служите комендантом?

- Десять лет.

- Десять чертовых лет! Я могу понять отсутствие электрификации и плохое качество дорог в городе, но замок, Альбрехт! Неужели за десять лет вы не могли отремонтировать замок?!

- Но…

- Дайте угадаю: денег нет?

- Точно так.

- А знаете, почему у вас их нет? Потому что вы и ваше шапито из офицеров все разворовали. Это выявит любая хорошая проверка. Вам выдвинут обвинение в крупной растрате государственной собственности. А знаете, что за это бывает? Каторга. Такой изнеженный человек, как вы, там и года не протянет.

Краузе всхлипнул. Принц в это время смотрел на него безжалостно и покачивался в кресле-качалке. Выждав мучительную паузу, он продолжил:

- Я не люблю пользоваться своей властью. Мне очень не хочется доносить на вас, но вот незадача: я не окажу вам такого великодушия. По всем моим убеждениям, вы – мерзкий человек, который должен получить по заслугам. Кроме того, тут есть и субъективный фактор – вчера вы обошлись со мной непозволительно моему титулу. Что же вы мне прикажете теперь делать?

На глаза Краузе выступили слезы, лицо его покраснело и исказилось.

- Ваше Высочество, пощадите. Виноват, я виноват… Но что мне сделать?..

- Вы мыслите в правильном направлении, Альбрехт! – Фред встал и подошел ближе к дивану коменданта, - Вы действительно можете спасти себя и прожить еще несколько лет счастливо и спокойно, если окажете мне услугу.

- Все, что угодно, Ваше Высочество, все что угодно!

- Видите ли, Альбрехт, дело в том, что я не намерен дожидаться окончания срока моего наказания. Сегодня же я уезжаю из Сальгейма, но Его Королевское Высочество, мой батюшка, об этом не узнает. Все последующие две недели он будет уверен, что я думаю над своим поведением в вашем холодном полуразваленном замке и искренне раскаиваюсь в прежних грехах, а вы сделаете все, чтобы в его светлую голову не закралось и тени сомнения. Вы будете писать письма и отчеты, а, если нужно, и почерк мой подделывать научитесь.

- Но как… - у коменданта пересохло во рту, - Одумайтесь, Ваше Высочество. Обманывать кронпринца?.. Если все вскроется, меня расстреляют.

- Интересно, почему вы не подумали об этом раньше, когда разбазаривали государственные деньги? Боитесь наказания? Что ж, значит у вас есть дополнительный стимул выполнить мою просьбу в лучшем виде. В крайнем случае, думаю, расстрел лучше, чем десять лет каторги на рудниках, - Фред обернулся. Часы за его спиной пробили полдень, - О, кажется мне пора на станцию. Прощайте, Альбрехт. Не подведите меня.

Когда дверь за принцем негромко затворилась, Краузе уткнулся лицом в подушку и тихо заплакал.

* * *

- Завтрак готов! – громко объявила Юнна, но никто не ответил.

Характер у нее был нетерпеливый – не прошло и пяти минут, как девушка уже стучала в дверь квартиранта. Ответа не было.

- Ваше благородие, пора вставать. От обеда вчера отказались, сегодня не спешите завтракать, разве это дело? Так и до голодного обморока не далеко, - Приблизившись лицом к двери она добавила шепотом, - Даже бунтовщикам нужно иногда есть.

От легкого прикосновения дверь отворилась. Юнна вошла и увидела, что комната пуста. О том, что еще недавно здесь жил Фред, напоминал лишь легкий шлейф аромата дорогих сигар. Лицо Юнны побледнело, уголки губ опустились. Она прошла по комнате. Взгляд остановился на письменном столе. Там лежали сложенные напополам листки, а под ними несколько ассигнаций крупным номеналом. На верхнем листе значилось ее имя. Юнна встрепенулась, схватила бумагу и с жадностью стала читать.

«… и главное, прошу вас, не цепляйтесь за обустроенный быт, ничего не бойтесь. Вы молоды и обворожительны, вам необходимо налаживать свою жизнь. Поверьте мне, в Сальгейме это будет невозможно. Каждая улица, каждое неприветливое лицо напоминает вам о вашей трагедии. Вам, Юнна, нужно уезжать и лучше всего в столицу. Там обязательно найдется работа, где ваши силы могли бы пригодиться. Будущее стоит за большими городами, где много заводов, фабрик, а значит и трудовых людей. Среди них вы можете найти друзей и единомышленников. Не бойтесь оставить лавку отца, езжайте работать в Ивельдорф…»

Юнну поразили эти слова, но не того она искала в письме. Искомое было в самом конце.

«… Простите, что уезжаю вот так, не попрощавшись. Мне кажется, так будет лучше. Не хочу, чтобы вы привыкали ко мне. Вам сейчас надо думать только о себе и своем будущем, не отвлекаясь на пустяки. К тому же, мне нужно еще решить кое-какое дельце с Краузе. Боюсь не успеть всего, ведь поезд на Ивельдорф уже в половине первого…»

Юнна выбежала в гостиную, где висели единственные в доме часы. Стрелки сошлись на полудне. Девушка охнула. Наспех одевшись и замотав голову платком, она побежала в сторону станции.

На ее счастье, за ночь буран успокоился. Ветер разнес тучи, и теперь над белыми улицами Сальгейма раскидывалось блестящее голубое небо. Юнна была крепка и вынослива. Ноги быстро несли ее за стену крепости, по ровной дороге через лес, но путь был не близок. Когда она, в поту и краске, добежала до станции, поезд уже прибыл. Юнна сразу узнала изумрудно-зеленую шинель Гриндора. Он собирался заходить в вагон, когда услышал за спиной громкое «Подождите, ваше благородие!» и спустился с подножки обратно на перрон. Юнна едва не упала ему в руки от бессилия.

- Вот я дурак, - сказал Фред, - Только потом подумал, что зря написал время отбытия поезда.

- А если б и не написали… - переводила дыхание Юнна, - Я и без вас знаю, когда отходит наш единственный поезд. Я б все равно пришла. Нельзя нам не попрощаться.

Фред улыбнулся и поправил съехавший платок на ее волосах.

- Вы с вашим упорством и умом далеко пойдете. Я за вас даже не очень беспокоюсь.

- А я вот за себя беспокоюсь, - ворчала Юнна, - Никуда я одна не поеду. Я ж пропаду! Я с вами хочу.

Фред вздохнул – тяжело и устало.

- Не по пути нам, фройляйн Юнна. Вы не отыщите во мне вашего счастья, ваше счастье только в вас самих. А я всего лишь человек вас пожалевший и оказавший посильную помощь, - Паровоз загудел, - Мне уже пора.

- Но мы ведь с вами встретимся еще? Ведь встретимся? – Юнна невольно вцепилась в воротник его шинели.

- Может и встретимся. В Новом мире.

- Но как я вас найду?

- Ищите человека по имени Рихард Винтер, - крикнул Фред, запрыгивая в вагон.

- Рихард? Но вы ведь назывались Фридрихом.

- К тому времени, как появится Новый мир, Фридриха уже не будет. Прощайте, фройляйн Юнна.

Поезд тронулся. Повинуясь глупому желанию, Юнна бежала за набирающим скорость составом. Перрон под ногами закончился глубоким снегом. Девушка остановилась. Состав пропал из вида среди белых холмов.

9. Анна и государь

Разговор с князем Разумовым возымел на Анну сильное влияние. Наконец она почувствовала себя полезной. Ей безумно хотелось сделать что-то для этой семьи, что-то, что помогло бы ей стать здесь своей. Приглашение Павла Николаевича приводило Анну в еще более вдохновленное настроение. Неужели это случилось? Ее приняли, она нужна

На завтрак Анна спустилась во вчерашнем нарядном траурном платье и в этом обнаруживалась доля кокетства – черный был ей очень к лицу, подчеркивал нежно-розовый оттенок кожи. Она даже немного подкрасила глаза тушью и красиво уложила волосы по торжественному случаю. Анна ожидала, что в этот день случится что-то необычайное: государь скажет ей важные слова, или же ей выпадет возможность примирить с ним Анастасию.

Она явилась в трапезную залу первой и совершенно не знала, что делать – глупо стояла, обнимая себя за плечи и мечтала, чтобы скорее пришла Анастасия Павловна, а уже потом государь. Но за дверью послышались шаги, сопровождаемые стуком трости. На этот раз Павел Николаевич был не в халате, а в сером военном мундире, в котором ходил в прежние времена, до смерти внука. Анна склонилась в реверансе. Государь молча кивнул ей в знак приветствия и сел за стол.

«Где же вы пропадаете, когда так необходимы, Анастасия Павловна?!» - вслед за дедом Анна тоже села за стол чуть поодаль от него.

- Доброе утро, - безлично произнес государь, чтобы прервать напряженную тишину.

- Доброе утро, Ваше Величество.

Павел Николаевич приступил к еде.

- Ну что ж вы, не стесняйтесь, - сказал он как ни в чем не бывало, - Анастасию Павловну ждете? Так она не придет. После вчерашнего концерта, который она устроила на поминках, я ее видеть не могу, но в одиночестве есть не люблю. Угощайтесь, прошу вас.

Анна послушалась. Ее расстроило отсутствие Анастасии, но завтрак в компании государя не мог ей не льстить. Анне хотелось сказать что-нибудь интересное и важное для поддержания беседы: рассказать о вчерашнем разговоре с князем Разумовым или попытаться оправдать Анастасию, но она не решалась и напряженно молчала.

Завтрак был съеден. Горничная принесла чай. Анна вздрогнула, когда Павел Николаевич заговорил снова.

- Помню, три года назад я был очень удручен, когда узнал, что вы ушли из дома Южанских. Скажите, отчего так случилось?

Анна едва не подавилась чаем. Этого следовало ожидать. Разрыв с Южанскими был едва ли не единственным интересным событием в ее жизни, государь непременно рано или поздно спросил бы ее об этом, но легче от того не становилось. Нужно было скорее что-то отвечать, и Анна не нашла ничего умнее правды.

- У меня произошел конфликт с Петром Афанасьевичем и Лидией Сергеевной. Я больше не могла оставаться в их доме.

- Весьма странное решение, - Павел Николаевич приподнял бровь, - Как мне известно, в настоящее время вы примирились и даже состоите в переписке с графиней?

- Да, Ваше Величество.

- И все равно не вернулись к ним в дом. Почему?

- Из принципиальных соображений, - Анна спрятала руки под стол, чтобы государь не заметил, как дрожат ее пальцы.

- Не понимаю: вы ведь бросили все, что у вас было, ужасные лишения терпели и это после разнеженной жизни в графском доме. Разве стоило оно того?

- Стоило, Ваше Величество, - Анна почувствовала, будто холодные пальцы проникли внутрь ее грудной клетки и шарили около сердца, как вор в чужом кармане. Ее не удивляло, что государь все знает, ее удивляло, насколько больно было вспоминать.

- Когда я узнал о вашем самоуправстве, сперва хотел приказать вам немедленно вернуться в дом Петра Афанасьевича, но потом все обдумал и побоялся: что, если вы пошли в мать – того и гляди убежите в никуда, или, того хуже, в отца – вытворите какое-нибудь преступление, от которого сами же и пострадаете. Как сами считаете, похожи вы на кого-то из них?

- Не могу судить, Ваше Величество, - Анна посмотрела на него потемневшими глазами, - Я не знаю достаточно ни мать, ни уж тем более отца. Я воспитывалась в чужой семье чужими людьми. По вашему же приказу.

Павел Николаевич посмотрел на нее удивленно. Он явно не ожидал такого прямого ответа, от человека, который по его мнению должен был до слез его бояться. Испытав Анну долгим внимательный взглядом и удостоверившись, что больше она ничего не скажет, государь встал из-за стола.

- Спасибо, что составили мне компанию. Как-нибудь встретимся снова.

Когда он скрылся за дверями, Анна в ужасе прижала ладони к губам. Ее глаза бегали, а сердце колотилось так, будто сейчас разорвется.

«Что я наделала! Я надерзила государю! Сегодня же он выставит меня за ворота, и снова придется вернуться в проклятый пансион! Господи, ну почему я такая несдержанная!?»

Павел Николаевич тем временем уже почти дошел до своего кабинета. В начале лилового коридора навстречу ему вышел тайный советник, Григорий Карелин, один из его приближенных.

- Как прошла ваша первая беседа с Анной Крыловой, Ваше Величество? - советник изъяснялся довольно фамильярно, но делал это с до того искренней доброжелательностью, что государь охотно ему все прощал.

- Очень кстати, Григорий Алексеевич, что я вас встретил. - государь оставил его вопрос без внимания, - Разузнайте о ней хорошенько: во что верит, чем увлекается, с кем дружит, в кого влюблена, кого ненавидит. Я должен знать о ней все.

- Будет сделано, Ваше Величество.

* * *

Прошло несколько дней. Общенациональный траур по наследнику закончился. С окон и зеркал сняли черные занавески, приспущенные знамена вернули на их прежние места. Простые обитатели и служащие Государева дворца, до этого не смевшие поднять печальных глаз, снова могли улыбаться и без зазрения совести позволять себе жить своею жизнью, не оглядываясь на чужое горе. Их очень хотелось в этом упрекнуть, но это было бы низко. Да и кто бы стал это делать? С виду все действительно выглядело как раньше: Павел Николаевич вернулся к государственным делам, Анастасия прекратила скандалить, но друг с другом они по-прежнему не разговаривали. Делить им больше было нечего, разве что душевную пустоту, но и объединить их горе было не в силах.

Разговоры о разводе князя и княгини Разумовых ходили повсеместно. Это не обсуждал только ленивый. Александр Сергеевич был очень подавлен. Он желал бы спрятаться от страданий, с головой уйдя в работу, но государь посчитал, что в таком состоянии от него толку мало и отправил зятя в отпуск. Князь заперся в своем доме в центре Иванограда и никого не принимал. В салонах поговаривали, что Разумов топил горе в вине, и это было похоже на правду. Во флоте его подменял молодой и амбициозный вице-адмирал, уверенный, что скоро займет место командира.

Анастасия ни капли не жалела мужа, наоборот, часто позволяла себе иронию в его адрес. Если бы она задумалась, то и сама бы не нашла серьезных поводов для ненависти, но так ей было легче. Развод давно был для нее делом решенным. Сразу после похорон сына Анастасия перевезла в Государев дворец все свои вещи и поселилась в тех комнатах, где жила еще до замужества. Как ни странно, Павел Николаевич даже не пытался препятствовать ей. Он предпочитал игнорировать дочь, и это презрение было взаимно. Анастасия тем временем подбирала документы к разводу, но говорила, что даже если отец никогда не даст ей развестись с Александром, она все равно не вернется к нему, в конце концов, развод – это всего лишь юридическая формальность, а расстались они уже давно.

За эти же дни Анна натерпелась очень много страха и еще больше стыда. Некоторое время она не выходила из комнаты, боясь гнева государя, хотя он вообще ничем о себе ей не напоминал. Анна даже не могла твердо ответить, почему он должен гневаться на нее. В сказанных ею за завтраком словах не было грубости, скорее прямота и справедливый упрек. К тому же, Павел Николаевич явно спровоцировал ее на эту прямоту, то есть сделал это осознанно, а значит и оскорбиться не мог. Тем не менее, Анне все равно было невероятно тревожно. При этом она ни словом не обмолвилась с Анастасией о совместном завтраке с государем, ставшем для нее причиной столь сильных волнений, потому что в этом случае ей непременно пришлось бы объяснять события трехлетней давности, чего бы Анна очень не хотела.

Новым развлечением для затворницы стало обследование дворца. Расположение комнат показалось Анне очень удобным. Она быстро все запомнила, но гулять в свое удовольствие по дворцу не решалась из страха случайно встретить государя. Единственное место, куда Анна ходила регулярно, была библиотека. А за чем еще ей было коротать свое одиночество, как не за книгами? Ходила она туда только в поздние часы, но эти меры предосторожности оказались напрасными. Однажды вечером, уже почти ночью, Анна выбрала себе новые книги: сборник стихов модного в ту пору иовелийского поэта и пару романов о любви. Она уже собиралась уходить, когда возле одного из стеллажей лицом к лицу столкнулась с Павлом Николаевичем. Государь, в своем любимом алом халате и без трости, держал в руках какую-то толстую книгу в изветшалой обложке.

- Не думал, что встречу вас снова и в таком месте, - сказал он, - Любите читать?

- Да, Ваше Величество, - сказала Анна скороговоркой.

- И что же читаете?

- Да, разное. Романы….

- Полно вам, можете выдохнуть. Ничего плохого я вам не сделаю. – Павел Николаевич отошел к стеллажу и поставил книгу на полку. Вместо нее государь взял три толстенные книги и обернулся к внучке. – Бросьте свою беллетристику и почитайте лучше вот это. Это полезнее, - он подал ей книги.

Анна прочла надпись на обложке: «Корнийская история от древних времен до наших дней».

- Обязательно прочитайте, - продолжал он, - Вы ведь любите историю?

- Да, Ваше Величество.

- Правильно делаете. Нам с вами можно не знать химических формул, но история – это основа всего. Не зная историю, вы никогда не поймете людей, а если не поймете людей или, не дай Солнце, вовремя не угадаете, что им нужно… - он покачал головой.

Анна стояла, не в силах сдвинуться с места. Она поняла, что все это время не просто боялась Павла Николаевича, а, как это ни смешно, была на него обижена за бесцеремонные вопросы об очень важных для нее вещах.

- В прошлый раз я, кажется, был с вами резок, - он будто прочел ее мысли, - Не держите на меня зла. Мне и правда не следовало перекладывать на вас гнев на вашу мать. С моей стороны было глупой ошибкой считать вас ее копией. Но на лицо и склонность к побегам, и к неповиновению. Все это немного сбило меня с толку. – Он помолчал, а потом продолжил, - За последние дни я многое о вас узнал, и, надо сказать, вы меня впечатлили. Вы мало чем похожи на Анастасию Павловну. Ее можно читать как открытую книгу, вы же – одна большая загадка. Знаете, моя тайная канцелярия с ног сбилась, выясняя, кто два с половиной года слал вам письма из Иовелии. Так и не выяснили. Ну, расскажете вы мне, кто же это был и от чего так внезапно замолчал?

До этого Анна никогда не падала в обмороки. Было очень странно ощущать, как пол под ней будто стал мягким, а стеллажи книг вместе со стоящим между ними Павлом Николаевичем начали медленно кружиться перед глазами. Он вовремя успел поймать ее.

- Чего ж вы так побледнели? - на мгновение на лице государя мелькнула тревога, - Не буду я вас больше так мучить: не говорите, если не хотите. Я сделаю вид, что ни в чем вас не подозреваю. С такими нервами вы явно не годитесь в шпионки. На сегодня с вас достаточно впечатлений. Доброй ночи. - Припадая на левую ногу, Павел Николаевич ушел из библиотеки, оставив ошеломленную Анну в одиночестве.

Прижимая к груди врученные им книги, Анна медленно опустилась на пол. К глазам подступили слезы, но вовсе не от страха. Из-за смерти брата и переезда во дворец она совсем забыла о письме, но теперь вспомнила. Что если оно все же дошло, но в пансионе некому было его получить? Тогда дядька Трофим отправил письмо обратно с пометкой, что ее адрес получателя изменился. Теперь он уже никогда ей не напишет. Они потеряли друг друга. Окончательно.

Она порывисто встала и вытерла слезы. Маша бы не одобрила таких жалких мыслей, недостойных современной независимой женщины. Нет, Анне давно должно быть все равно. Все закончилось еще в августе с последним письмом. У нее теперь совсем другая жизнь, новая, в которой нет места прошлому. Она еще раз взглянула на учебники, врученные Павлом Николаевичем. Значение его поступков оставалось для нее непонятным, но это еще сильнее подогревало желание поскорее во всем разобраться.

10. Отец и дочь

Павел Николаевич работал над документами у себя в кабинете. Вставал он всегда рано и ни дня не проводил без дела. Многие не понимали его: зачем нужно самому возиться с бумагами, если можно легко переложить большую часть этой работы на канцелярию, но Павел Николаевич был из тех еще старорежимных правителей, которые держали все под собственным контролем. В его голове был такой же порядок как на его столе и в государственном аппарате. Мозг государя напоминал заводной механизм, генерирующий решения исходя из рационализма и политической выгоды. С годами этот механизм приобретал все большую и даже пугающую бесстрастность. При всем этом, Павел Николаевич был чрезвычайно сложным человеком в общении. Он говорил в лицо все, что думал, даже не пытаясь ни с кем быть тактичным. Государь легко впадал в гнев и был в нем очень страшен, даже жесток. Своих ошибок Павел Николаевич не признавал, а если изредка и делал это, то у собеседника появлялось желание попросить прощения за свое несоответствие первоначальному мнению государя.

Эмоциональную скупость Павла Николаевича компенсировала всесторонняя развитость, порой поражающая. Часто у его собеседников пробегал холодок по спине от мистического ощущения всезнания государя. Ни один правитель на всем континенте не мог так же как он быстро и развернуто ответить на вопрос, скажем, о порядке выборов в губернский совет дворянства или о положении дел в горной промышленности. Например, в это утро Павел Николаевич разбирал прошение о снижении пошлин на аурийские запчасти для самоходных кораблей. Это было не простое решение. Снижение цен на импортный товар грозило финансовыми потерями для отечественной промышленности, но сохранение прежних пошлин при нарастающей инфляции могло отпугнуть аурийских инвесторов, а этого допустить было никак нельзя. Государь прошелся по кабинету, подумал и отложил прошение в верхний ящик стола. На два часа дня у него была запланирована встреча с министром финансов, во время которой он планировал прийти к окончательному решению.

В соседней комнате послышались шаги. Только один человек мог так входить к нему – без стука и без доклада – Анастасия. Павел Николаевич устало вздохнул. Мог ли он подумать, что дочь Настенька, смышленая и ласковая девочка, спустя тридцать с небольшим лет будет внушать ему только раздражение и разочарование? А ведь она была единственным существом, напоминающим ему те времена, когда он чувствовал себя совсем иным, чувствовал себя человеком. На память Павлу Николаевичу пришла покойная жена, аурийская принцесса Изабелла. Она была чрезвычайно набожна и чувствительна, пожалуй еще больше, чем Анастасия.

- Ах, Пауль! Отчего вы меня так мучаете!? - любила вскрикивать она.

Нервы Изабеллы совсем расстроились после смерти троих сыновей, каждый из которых, будто по чьему-то проклятью доживал до трех лет и покидал этот жестокий мир. Когда Анастасии было 15 лет, рассудок окончательно покинул Изабеллу. В очередной раз чем-то ужасно впечатлившись, кажется, это были сплетни об измене мужа или еще что-то настолько же неприятное, государыня выпила яд. Павел Николаевич никак не мог припомнить, сильно ли он страдал тогда. Вполне возможно, хотя всякое может быть, но больше он не женился, решив, что семейная жизнь слишком отвлекает от государственных дел. Тогда он впервые озаботился продолжением династии Раевских и вплотную занялся воспитанием единственной дочери, ломая голову, как выдать ее замуж с наибольшей пользой для Коронии. Тогда же Павел Николаевич с ужасом заметил как упряма и самовольна Анастасия. Она выросла и стала спорить с отцом, нарушая логичный порядок его мыслей. В какой-то момент это ее несогласие, почти всегда основанное на эмоциях, стало мешать Павлу Николаевичу. Он понял, что Анастасия не переняла его качеств, что она слишком неприспособленна к жизни и взял ее судьбу в свои руки. Отцу никогда умышленно не хотелось причинять ей боль. Когда он насильно выдал ее замуж, а потом отнял обоих ее детей, он поступал так, как было правильно и полезно, даже не осознавая, что лишил ее жизнь всякого покоя и счастья.

И вот она пришла. Внешне уже оправившаяся от горя, Анастасия Павловна была по-прежнему измучена им изнутри. Она была еще молода и красива. У нее были густые, будто платиновые, светлые волосы, правильные немного вытянутые черты лица. Сейчас она держала в руках стопку бумаг. Лицо великой княгини выражало решимость, но не ту прежнюю готовую к бою, а спокойную и уверенную.

- Доброе утро, - сказала она и села за стол напротив отца.

- Вы никогда не приходили ко мне по утрам, - медленно произнес Павел Николаевич, приподняв на нее взгляд, - Я думал это оттого, что вы не любите скандалить в столь ранний час. Что изменилось сегодня?

- Ничего, я лишь хотела еще раз попытаться убедить вас, - Анастасия положила свои бумаги перед государем. Она не нервничала, даже наоборот, как будто пребывала в меланхолии.

- Зря тратите время. – Павел Николаевич отодвинул бумаги обратно, - Я сказал это на поминках и повторю сейчас – вы с Александром Сергеевичем не можете развестись. И вы, и он являетесь высочайшими особами государства, такие браки незыблемы. Я не могу и не хочу нарушать закон установленный предками и церковью.

- Я знаю, зачем вы так упорствуете, Ваше Величество, - Анастасия вздохнула, - Вы надеетесь, что мы с Александром помиримся и, может быть, у меня снова будет сын, вам ведь нужен наследник.

Павел Николаевич посмотрел на нее страшными глазами.

- Вам кажется это циничным? – продолжала она, старательно сохраняя невозмутимый вид, - Довольно, я вас знаю. Вы подумали об этом еще в день смерти Кости. Для вас власть – важнее всего на этом свете.

- Кощунствовать ради красного словца? Это слишком даже для вас, Анастасия Павловна.

Она сжала губы и отвела глаза, но помолчав мгновение, сказала:

- Да, простите, я не должна была это говорить. Аня недавно сказала мне, что я непомерно жестока к вам. Вы ведь мой отец, так нельзя. Я еще тогда удивилась – девочка подмечает очевидные вещи, на которые я давно перестала обращать внимание.

Государь ничего не ответил. Лицо его оставалось непроницаемым. Анастасия продолжала.

- Не правда ли она замечательная девочка? Знаете, я ловлю себя на мысли, что скучаю, если не вижу ее больше дня. Вроде бы ни о чем дельном не говорили с ней вчера, но на душе легче, чем даже после исповеди.

Она улыбнулась, вспомнив нечто особенно милое. Снова молчали. Анастасия задумалась и заметно погрустнела. Анна поражала ее своей рассудительностью и правильностью мыслей. Она понимала мать, скорее даже чувствовала. Она стала не то чтобы дочерью, но преданной подругой. По щеке Анастасии скатилась слеза.

- Объясни мне, папа, зачем, ради чего ты тогда отобрал у меня Аню? Ты ведь лишил нас и ее тоже огромного счастья! Мы бы жили вместе: ты, я и Аня. Вместе, даже после всего того, что ты сделал….

- Не лукавьте, Анастасия Павловна, - оборвал он, - Сами знаете, как бы все было. Вы бы сбежали с ребенком при первой возможности, и это бы обернулось бедой для Коронии. Я поступил единственно верно – вашу дочь нужно было с вами разлучить.

- Бедой для Коронии? Хорошо, что это обернулось бедой для одной меня!

- Вы как всегда эгоистичны и поверхностны – говорите о вещах национального значения, будто о каких-то пустяках. Корония – это пятьдесят миллионов человек, с которыми у вас один язык, одно понятие о жизни, одна кровь.

- Странная у тебя философия, папа. Ты всегда думаешь о людях и никогда – о человеке.

Государь обреченно вздохнул. Они говорили на разных языках. Как всегда.

- Я всегда думал о вашем благе, но вы всякую мою заботу систематически отвергали, и делаете это снова. Я не допущу вашего развода с князем, потому что забочусь именно о ваших чувствах. Кто как не Александр понимает ваше горе? Кто как не он поможет вам пережить его, скоротать одиночество? Не понимаю, за что вы его ненавидите. У вас есть повод ненавидеть врачей, которые не спасли Константина, но причем тут Разумов?

- Он позволил тебе отобрать Костю. Если бы мой мальчик жил со мной, его бы не постигла эта болезнь. Я ненавижу Разумова за эту его слабость.

Павел Николаевич встал из-за стола и прошелся по комнате, сжимая в руке золотую трость. Светлые седоватые усы дрогнули от иронической улыбки.

- Если так, то насколько же сильно тогда вы ненавидите меня?

Анастасия ничего не ответила. Она будто взглянула на эту сцену со стороны. Перед ней стоял старик, потерявший все: хромой, одинокий, несущий на плечах непосильный груз судеб пятидесяти миллионов человек, сломленный, но при этом все равно имеющий силы на презрение, на злую иронию. Если раньше Анастасия и находила в нем что-то человеческое, теперь этого не было. Оно умерло вместе с Костей. Что-то в сердце кольнуло так сильно, что снова покатились слезы. Анастасия встала и обняла отца, прижавшись щекой к его сутуловатой спине.

- Я ненавижу тебя больше, чем ты можешь себе представить, папа.

Он не ответил. Анастасия резко отпрянула, будто обожглась чем-то горячим, или скорее холодным. Непослушными руками она собрала принесенные документы и ушла.

Павел Николаевич снова сел за стол и позвонил в колокольчик. Он почувствовал себя в высшей степени уставшим. Необходимо было взбодриться. На звук колокольчика пришел секретарь Киселев.

- Да, Ваше Величество?

- Михаил Иванович, будьте добры, распорядитесь, чтобы мне принесли кофий. Черный. Без ничего.

- Как скажете. Что-то еще?

- Если из канцелярии принесли новые документы, занесите мне.

- Не извольте беспокоиться... Ах да, Ваше Величество, граф Грозовский заходил с каким-то донесением. У вас была Анастасия Павловна, и я сказал ему зайти позже.

- Почему?

- Но ведь вы говорили с дочерью... В такое время, я подумал, это важно для вас...

- Ей-богу, Михаил Иванович, вы меня разочаровываете. – Государь поморщился от раздражения, - Что может быть важнее донесения военного министра? Велите ему немедленно воротиться.

Секретарь поклонился и так же бесшумно исчез за дверью. Лицо его изображало непонимание.

11. История Анастасии Павловны

После разговора с государем Анастасия Павловна долго не могла прийти в себя. Будто не с родным отцом она говорила, а с бессердечным и бездушным существом из загробного мира. Холодок касался ее плеч сквозь плотную материю платья. Великая княгиня раскаивалась в том, что позволила себе попытку примирения с отцом. Тем самым она чуть не предала память дорогого ее сердцу человека. Да и на что она вообще надеялась? Помириться можно с человеком, но не с механизмом.

Она стояла у окна. Ее взору открывался только снег, такой же снег, какой лежал за этим окном восемнадцать лет назад за пару месяцев до рождения ее старшей дочери. Анастасия помнила тот страх, с которым думала о еще не рождённом ребенке, помнила, как задыхалась от тоски по любимому мужу Максиму. Ей ужасно его не хватало тогда. И теперь тоже. Потому что никто больше так не дорожил ею, не заботился о ней, пренебрегая всем остальным миром, включая себя самого.

Она подошла к туалетному столику и достала из ящика небольшую блестящую деревянную шкатулку. Удивительно, как целую жизнь по прошествии лет можно уместить всего лишь в шкатулке. Поверх связки писем и нотных листков, исписанных рукой Максима Крылова неаккуратными музыкальными значками, здесь лежала уже почти обесцветившаяся его единственная фотография. Анастасия часто смотрела на эту фотографию, говорила с ним, обращаясь куда-то в неведомое пространство, и на душе от этого всякий раз становилось невыносимо больно, но вместе с тем легко и гордо, гордо от осознания, что в ее жизни была настоящая любовь. Сегодня Анастасии нечего было сказать. Она просто смотрела на улыбающегося ей с бумаги такого родного, но уже такого далекого человека, будто его вовсе не было в ее жизни.

Раздался стук в дверь, но Анастасия его не услышала, и Анна вошла, не дождавшись ответа. У нее была большая просьба к матери. С самого утра она занималась историей, как и советовал ей Павел Николаевич, но учебник, написанный научным языком, оказался для нее довольно сложным. Анна пришла просить, чтобы к ней пригласили учителя, который бы разъяснил некоторые сложные термины. Войдя в комнату матери, она сразу поняла, что сейчас не время – Анастасия была задумчива, почти плакала, сидя спиной к двери.

- Анастасия Павловна, - Анна попыталась обратить на себя внимание, - Извините, что я так…. У вас было не заперто.

- Подойди сюда, дорогая, - сказала Анастасия.

Анна подошла и наконец разглядела предмет внимания княгини. С маленькой фотокарточки ей улыбался молодой человек в штатском костюме и старомодной шляпе, из-под которой виднелись светлые кудри. Он был довольно красив, и в глазах его светилось что-то прекрасное, мечтательное.

- Это твой отец, милая. Его имя Максим Николаевич Крылов. На этой фотографии ему двадцать лет. Таким я его запомнила. Садись, я расскажу тебе о нем.

Анна села на диван напротив матери и вся обратилась в слух. В ее дыхании звучал трепет. От чего? Она не смогла бы ответить. До этого дня об отце она не знала ничего кроме имени и краткой, во многом домысленной истории их любви с матерью, которая неизвестно почему трагически закончилась еще до ее рождения. Отец, по большому счету, мало интересовал Анну. Своей семьей она всегда считала только Раевских. А теперь, когда Анастасия Павловна вдруг решила открыть ей свою душу, Анну поразило странное волнение.

- Мы познакомились осенью 1880 года, - начала Анастасия, - В то время я очень увлекалась музыкой: целые часы проводила за роялем и даже пыталась сочинять что-то свое. Моим учителем был известный пианист Василий Иванович Крылов. Он-то однажды похлопотал за своего племянника Максима, чтобы его взяли в придворный оркестр. Твой отец, Анечка, был прекрасным скрипачом, лучшим. Когда я впервые услышала, как он играет, я вся похолодела, а на глаза навернулись слезы. Сперва я влюбилась в скрипку, а только потом в твоего отца. Я страстно захотела научиться играть. Василий Иванович хотел посоветовать мне хорошего педагога, но я настояла на том, чтобы меня учил именно Максим.

Учитель из него оказался ужасный, - рассказчица рассмеялась и смахнула слезы, - Он робел передо мной, как мальчишка, потому что уже тогда, кажется, был влюблен. Помню, не мог удержать в руках свою скрипку, даже чуть не уронил однажды. Я над ним безжалостно смеялась, но тоже, кажется, тогда уже была безумно влюблена. Василий Иванович скоро все понял, пытался убедить нас быть благоразумными, убедить в том, что простой музыкант и великая княжна – не пара, но нам было все нипочём, мы находили возможность встречаться несмотря на запреты.

Твой дед в то время был как всегда занят только государством. Он ничего не замечал и наверняка бы еще долго не заметил, если бы ему не донесли «добрые» люди. У него тут же созрел план выдать меня замуж за димерийского царя Искандера. Павел Николаевич уговорился с ним, что первый сын, которого я рожу, не станет претендовать на димерийский трон, а будет отправлен в Коронию, к своему деду. Каков план! Разом он хотел избавиться от вздорной дочери и заполучить столь желанного наследника! Поразительная безжалостность, надо заметить, обрекать единственную дочь на такую участь. Я ни за что не стала бы десятой женой иноверца даже если бы мое сердце не было занято никем! Павлу Николаевичу, как всегда было безразлично мое мнение. Ему нужно было заключить союз с Димерией, и больше он ничего не желал слышать. Я молила, плакала, но без толку. В конце весны Искандер приехал к нам с визитом. Видимо, я ему приглянулась, потому что он настоял, чтобы свадьба состоялась как можно скорее. Я была поражена, думала, выхода нет – стану частью царского гарема, но Максим сказал, что не позволит этому случиться. Это была его идея, бежать. Нам нужно было укрыться в таком месте, где нас никто бы не нашел, а если бы и нашел, то не выдал. Таким местом был Блекфорд, у которого, как ты знаешь, натянутые отношения с Коронией. Я очень боялась гнева государя, но потерять твоего отца боялась сильнее.

Сама судьба благоволила нам. В июне мы переехали отсюда в Летний дворец, и Павел Николаевич, как по заказу, тогда отлучился в провинции. Мы с Максимом сбежали на рассвете, обрядившись в крестьянскую одежду и тут же обвенчались в какой-то часовне. Конечно же, ничего бы не вышло, если бы нам не помогали Василий Иванович, моя няня Мария Семеновна и еще несколько прекрасных людей. Все они потом были жестоко наказаны Павлом Николаевичем, никто не умер своей смертью, включая Василия Ивановича, твоего двоюродного дедушку. Я никогда не забуду его верность и подвиг. Во дворце меня хватились не сразу, а когда хватились, я была уже далеко.

Наша жизнь с твоим отцом оказалась очень тяжела. Нам не удалось взять с собой достаточно денег, и очень скоро мы начали голодать. Через границу мы перебирались пешком и замирали при виде каждого полицейского. В Блекфорде мы жили, где придется, пару раз даже ночевали на улице. Было лето, но летние ночи на севере ничем не отличаются от осенних в наших краях. Я страдала невыразимо, много плакала, почти даже раскаялась в своем поступке, до того мне было тяжело, но твой отец… Никто меня так не любил, как он! Он брался за любую работу, не ел и не спал сутками – все ради меня!

К концу лета нам наконец удалось обосноваться в Блекфорде. Мы сняли комнату в хорошем доме, Максим устроился где-то гувернером. Тогда же я поняла, что беременна. Думала – все, теперь назад дороги точно нет, хотя знала, что меня ищут. По всей Коронии и остальному континенту рыскали шпионы государя. Позже я поняла, как сильно мы сглупили, не изменив фамилии. Были бы не Крыловы, а какие-нибудь Кораблевы, вовек бы нас не нашли, но нас нашли. В ноябре, - Анастасии стало тяжело говорить, она выдавливала из себя слова, будто они царапали ей горло, - Опять же, выдали «доброжелатели», я грешу на человека, в чьем доме работал Максим… Они ворвались к нам в дом поздно вечером. Крушили все, как бесноватые. А как они били моего Максима, господи! Разве можно так терзать живого человека?! Я все кричала, кричала, даже когда меня уволокли и впихнули в повозку. Больше я никогда не видела твоего отца.

Две недели я тряслась в карете ни жива, ни мертва от ужаса. Почти не ела и не спала. Перед глазами стояла единственная страшная картина, как эти звери бьют моего Максима, как его лицо превращается в сплошную кровавую рану. Как же я ненавидела тогда своего отца, еще немного и я бы его убила, до того мне жгло сердце. Не дай Солнце тебе познать такое отчаяние! Я целый ад пережила, пока доехала до Иванограда, много о чем передумала, прежде всего о тебе, и пришла к выводу, что главное теперь не разгневать государя еще сильнее. Воображение рисовало страшные картины, но они, к счастью, не осуществились. Павел Николаевич повел себя вполне логично – решил поскорее выдать меня замуж. Вот только Искандер, считавшийся до всей этой истории моим женихом, узнав о беременности, не только отрекся от меня, но и посчитал оскорблением, что мой отец смеет вообще обращаться к нему.

Я очень страдала, много плакала, поэтому ты родилась на пару недель раньше срока, 1 марта, в первый день весны. Я думала – вот она, новая жизнь, надеялась, что буду счастлива, прижимая тебя к своей груди, - Анастасия всхлипнула, но сдержала слезы, - Но эта новая жизнь принесла мне новую, еще большую беду. Так совпало, что отказ Искандера, надо сказать, очень грубый отказ, пришел как раз в это время. Государь был взбешен как никогда прежде. Он не стал со мной разговаривать, он отправил мне письмо, в котором проклинал и обвинял в позоре всего рода Раевских. Это был один из немногих моментов, когда он действительно вышел из себя. Мне кажется, письмо Искандера сыграло немаловажную роль. Он не просто налил масла в огонь, он бросил туда горсть пороха. Когда наутро я проснулась, тебя рядом не было. Они собрали все твои вещи и увезли. Им было плевать на мои мольбы. Несколько недель я не имела ни малейшего понятия, где ты.

Через месяц меня выдали замуж за Александра. Почему именно за него? Павел Николаевич решил не мудрствовать лукаво и не выносить сор из избы. Разумовы приходятся дальними родственниками Раевским. Государь просто приказал Александру жениться на мне, а тот оказался слишком слаб, чтобы ослушаться. Дальше историю, я думаю, ты знаешь.

Анна слушала молча. На ее лице изобразился мрак. Это случилось не в книге, не с кем-то чужим, это случилось с ее родителями, с ней самой. Глупая мысль «а что если бы...» травила ей душу. Анне было до боли жаль себя, мать, отца, князя Разумова. Но еще хуже было осознавать жестокость государя. Кажется, только теперь она стала понимать, что он за человек.

Один единственный вопрос так и остался неразрешенным. Надломленным голосом Анна спросила:

- Мой отец мертв?

Анастасия ответила не сразу.

- Не знаю. Пару лет спустя я нашла его. Он был в Блекфорде. Жив, здоров, возможно, даже счастлив, ведь к тому времени Максим женился. Женился снова… До сих пор какая-то часть меня не может простить ему этого. Когда я выходила за Разумова, я считала себя вдовой, но Максим, Максим знал, что я жива, и все равно женился снова. Мы не были разведены, значит, он меня предал. А с другой стороны, прошло время, что ж ему, всю жизнь по мне плакать? - Анастасия болезненно засмеялась, - Я хотела написать ему, но не решилась. А потом… а потом родился Костя, и мне стало не до того. Так мы с Максимом и потерялись… Подожди-ка.

Анастасия порывисто обратилась к шкатулке, в поисках чего-то, что лежало на самом дне. Нашла. В ее руках блеснуло кривое тоненькое золотое колечко. Княгиня глядела на него, и будто уже была не здесь, а где-то в глубине своих воспоминаний. Потом она с силой оторвала взгляд, будто заставив себя не вспоминать, как рука любимого надевала это кольцо на ее палец, и сказала:

- Перед самым побегом, выяснилось, что у нас нет обручальных колец. Тогда я отдала кузнецу свой перстень, из которого он выковал кольца для меня и для Максима. Кузнец ничего не смыслил в ювелирном деле, а мы так спешили, поэтому колечки вышли кривые и приметные. Все эти годы я хранила свое обручальное кольцо как ценнейшее сокровище, но... Пусть лучше оно будет у тебя.

- За-зачем? Не нужно, - зашептала Анна, - Оно только ваше!

- Возьми, Анечка. Я хочу, чтобы ты всегда знала, что вовсе не незаконнорожденная. Ты была рождена в законном браке. Я венчалась с твоим отцом в церкви, я любила его, а он любил меня. Он был замечательным, талантливым, смелым человеком. Он был достоин меня, даже не будучи принцем. У тебя могли бы быть родители, счастливое детство…

Анна взяла из рук Анастасии кольцо и с чувством прижала к губам. Несколько мгновений она колебалась, стоит ли это делать, но эмоции все же взяли верх над тем, чему ее учили. Анна сняла с шеи цепочку, спрятанную под одеждой. Церковная подвеска с солярным символом, считавшимся святым у коронийцев, скатилась ей на колени, но Анна не стала ее поднимать. Вместо нее она продела цепочку в кольцо и надела на себя.

- Любовь – главная святыня, только на нее и стоит молиться, - сказала она в ответ на немой вопрос матери.

Анастасия посмотрела на дочь пронзительно, пораженно. Ее глаза так и говорили: «Ты права, как же ты права!», но губы не проронили ни слова. Закрыв лицо руками, она несколько раз всхлипнула с такой безысходностью и болью, какая в ней только была, после всего пережитого горя.

- Ты говорила, что я жестока, – продолжала великая княгиня, когда к ней вернулась способность говорить, - Теперь ты понимаешь, почему я такая? Понимаешь, почему я никогда не жалею Александра и своего отца? Они сломали мне жизнь, отобрали все, что могли отобрать. И Костя…. Господи, мой мальчик! - Анастасия снова закрыла лицо руками, безуспешно пытаясь совладать с рыданиями.

У Анны дрожали губы, глаза стали красными. Пару мгновений она сидела в напряженном замешательстве, и наконец не выдержала. Вся нежность, любовь и тепло ее юной души, которые она так глубоко и долго прятала, вырвались наружу и едва не разрывали ей сердце. Она бросилась на колени рядом с креслом Анастасии и обняла ее так крепко, как никого и никогда.

- Мама, мамочка! Не плачь, не надо. Я очень люблю тебя, очень люблю…

Анастасия обхватила ее лицо руками, посмотрела так, будто не расслышала или не поверила.

- Анечка, ты… ты наконец-то назвала меня мамой. Ты никогда раньше меня так не называла… - и прижала дочь к сердцу.

12. Возвращение блудного принца

Над Ивельдорфом нависала густая январская ночь. Лейтенант Королевской Гвардии Карл Шварц сидел за столом в своей бедненькой комнате, запустив пальцы в короткие черные кудри. Он пытался писать стихи, но выходило у него дурно. Уже несколько минут Карл мучительно подбирал рифму к слову полночь. Все было тщетно. Вдохновение покинуло Шварца и явно не собиралось возвращаться на ночь глядя, а все потому, что молодой человек вовсе не хотел сейчас сидеть дома. Фантазия живо рисовала перед его глазами желаемое: вот он вырывается из своей каморки, встречается с шумной компанией друзей-офицеров и едет в хорошенький ресторанчик в центре столицы. Там бы Карл досыта наелся и напился, а потом может быть прочитал свои стихи какой-нибудь миленькой девице в более уютной атмосфере… Все это было осуществимо в тот же миг, если бы не одно но – у Шварца почти не оставалось денег.

В Гвардии за Карлом твердо закрепилось прозвище «соломенный граф». Такое название молодой человек находил весьма обидным, однако ж оно как нельзя лучше объясняло его происхождение. Он не был дворянином, но дворянская кровь в его жилах все же текла. Мать Шварца, урожденная графиня Адалина фон Штерн происходила из одного из древнейших в Иовелии дворянских родов. Графы фон Штерны упоминались в летописях, относящихся еще к XII веку, и творили историю своей страны на поле битвы, о чем свидетельствовали сложенные в те времена саги.

Графиня Адалина была еще совсем юной, когда родители ее погибли, а единственной родной душой остался брат Альберт десятью годами старше. Жили они дружно и весело. Альберт души не чаял в младшей сестре. Его стараниями Адалина получила замечательное образование, которым могла похвастаться далеко не всякая девушка в Иовелии. Рано выдавать сестру замуж Альберт тоже не спешил. Он обещал ей, что вопреки традициям Адалина сама выберет себе мужа. Графиня отлично запомнила это обещание.

Однажды она пришла к брату и объявила, что нашла себе достойного мужа. Выбор Адалины пал на Дерека Шварца, с которым она случайно познакомилась в церкви. Шварц был простолюдином и служил на почте секретарем. Альберт часто замечал его у ограды дома с цветами в руках, но особого внимания на жалкого поклонника сестры не обращал. Графу даже в голову не приходило, что Адалина ответит на чувства секретаря. По понятным причинам Альберт выбора сестры не принял – такой очевидный мезальянс бросал тень на весь род фон Штернов и делал его мишенью для пересудов. Брат и сестра страшно поссорились. В конце концов Альберт сказал, что не желает ее знать и велел убираться из дома. Приданого он ее лишил. Адалина гордо ушла. Через пару дней она венчалась с Дереком Шварцем в часовне на окраине города. Бедная ее свадьба прошла безрадостно. Во время церемонии невеста то и дело оглядывалась на дверь, но самый желанный гость на ее торжество так и не явился.

Прошли годы. Шварц усердно трудился и наконец получил желанное место почтмейстера. Жалование его увеличилось, но этих денег все равно не хватало, чтобы обеспечить достойную жизнь троим сыновьям. Когда Карлу (а он был самым старшим) было шестнадцать лет, в двери дома Шварцев постучался неизвестный господин. Он был богато одет и еще не стар, но едва переставлял ослабевшие ноги. Увидев гостя, фрау Шварц едва не лишилась чувств от волнения и гнева. То был ее брат Альберт. Семнадцать лет они не сказали друг другу ни слова, не написали ни строчки. Альберт считал сестру предательницей семьи, а Адалина брата – предателем обещаний. Переступив через себя, она все же согласилась его выслушать. Оказалось, что Альберт одинок. Он жил в окружении своих богатств и не задумывался о будущем, пока его не постигла смертельная болезнь. Фон Штерн посчитал, что это божья кара за то, что он лишил сестру наследства. Чтобы хоть немного искупить свою вину за бедствия сестры он решил завещать ей все свое состояние. Из гордости Адалина не приняла денег. Вместо этого она поручила брату поучаствовать в жизни ее сыновей. Так по протекции влиятельного и богатого дядьки Карл оказался в Королевской Гвардии, куда при других обстоятельствах путь ему был закрыт.

Оказавшись в Ивельдорфе, наивный юноша легко поддался разлагающему влиянию сослуживцев. Трясина пороков и безнравственных забав быстро затянула Карла. Он пристрастился к картам и разгульным девицам. Все его жалование и деньги расщедрившегося под конец жизни дядьки уходили на развлечения. Без малого три года Карл служил в гвардии и жил один, в дали от семьи, но за этот, казалось бы, приличный срок он так и не научился тратить жалование с умом. В последние недели января он сидел впроголодь.

Карл вздрогнул – в дверь громко постучали. Брови офицера сдвинулись, он никого не ждал. Тем ни менее, он пошел отворять с радостью, надеясь, что незваный гость развеет его скуку. Отодвинув незамысловатый замок, Шварц даже пошатнулся от неожиданности.

- Черт бы вас побрал! Ваше Высочество! – Карл немедленно бросился обнимать гостя.

- Я тоже рад тебя видеть, брат! – хохотал Фред Гриндор.

Карл выпустил друга из объятий и бегло оглядел.

- Глядя на вас, можно подумать, что Сальгейм – это первоклассный курорт на море, а не дыра среди леса!

Фред в ответ только загадочно улыбнулся. В квартире Шварца он чувствовал себя как дома: швырнул в угол шинель и фуражку, расстегнул тесный мундир и вальяжно устроился за столом.

- Доставай все, что у тебя есть и рассказывай все, что знаешь! – потребовал он. Карл в ответ виновато развел руками. - Что, опять все проиграл? Живое ты разорение!

- Кое-что все-таки найдется.

В глубине плательного шкафа Карл отыскал бутылку дорогого южного вина, заготовленного как раз для таких случаев, как возвращение лучшего друга из ссылки.

- Выпьем, Фридрих. Закусить, к сожалению, нечем, но, я думаю, вы мне простите.

Их бокалы со звоном соприкоснулись.

- Ну, - продолжал Шварц, - Мне таки не терпится узнать, как проходило ваше наказание.

- Да брось, Карл, - Гриндор раскуривал сигару, - Я думал, что за два года нашей дружбы ты отлично изучил меня. Разве похож я на человека, который полтора месяца будет послушно отбывать папенькино наказание черт знает где?

- А вот теперь стало интересно. Выкладывайте.

- Я был в Сальгейме от силы три дня. Осмотрелся там, продумал план бегства и спокойно вернулся в Ивельдорф!

- Что? Но я ездил к вам на квартиру, и горничная сказала, вас нет.

- Там было опасно появляться. Пришлось залечь на самое дно и не встречаться ни с кем из знакомых, я ведь не хочу, чтобы отец оторвал мне голову. Он до сих пор уверен, что я в Сальгейме. Завтра как раз кончается срок моей ссылки. Объявлюсь, пожалуй.

- И где же вы жили эти полтора месяца?

- Карл, - принц самодовольно прищурился, - в Ивельдорфе найдется три… нет, даже четыре верные подруги, готовые приютить бедного Фреда Гриндора в трудный час, хоть на одну ночь, хоть на одну жизнь. Сперва я отправился к Кристин – ее папаша как раз был в плавании. И мы отменно провели время, надо признать! Но всякая услада скоротечна: после Нового года нелегкая неожиданно принесла старого моряка домой, и я вынужден был поспешно съехать, дабы сохранить голову на плечах. Благо, Эмма не бросила меня в беде. У нее сейчас и живу.

- Эмма? Это та, которая артистка цирка?

- Нет, то Лизхен. Эмма – певица из забегаловки, что напротив нашей крепости.

- А, вспомнил! У нее еще такие необычные, рыжие волосы. И как вы не запутаетесь в этих своих подружках!

- Сам не знаю, - Гриндор покачивался на стуле. С видом приятного спокойствия он выдохнул облако дыма, утопая в нем словно паровоз. – Говоришь, ты заходил ко мне на квартиру?

- Да, я надеялся вас разыскать. Боялся, что со всей этой спешной свадьбой вы можете наделать глупостей, сорвать венчание, например. Хорошо, что вы оказались благоразумны…

- Свадьба? О чем ты?

- Как? Вы не знаете? Неужто за этот месяц вы совсем ни с кем не говорили и не читали газет?

- Нет, и без того было дел невпроворот. Ну так чья свадьба?

Карл неловко поморщился и почесал затылок, не зная, как лучше сказать.

- Боюсь, у меня есть новости, которые ужасно вас расстроят. Уж не знаю, говорить или нет…

- Выкладывай, не тяни! – заволновался Гриндор.

- Это случилось так быстро – с вашего отъезда в Сальгейм тогда прошло не больше трех недель… Уж не знаю, как они это так ловко обставили… В общем, фройляйн Гольдшмидт вышла замуж.

Лицо Гриндора вытянулось, голубые глаза смотрели пораженно, левая щека слегка дрогнула – такое всегда с ним случалось в особенно нервные минуты. Сперва он подумал, что Шварц неудачно пошутил, но лицо друга было таким удрученным, да и привычки злобно шутить он не имел. Значит правда. Перед глазами мучительно замелькали обрывки воспоминаний. Лукавый взгляд Майи, запах ее волос, высокий, немного капризный тон голоса.

«Я буду пить вино, когда мне вздумается, когда стану твоей королевой!»

«Ты никогда не станешь моей королевой, Майя.»

- Вышла замуж? – выдавил Гриндор, - За кого?

- За майора Зольберга. Верно, знаете такого.

Фред встал и несколько раз прошелся по комнате из угла в угол. Карл печально наблюдал за принцем. В глазах читалось сострадание, но сказать что-нибудь он не осмеливался, зная, как легко Гриндор может прийти в бешенство и решиться на какой-нибудь опасный и безрассудный поступок.

- Зольберг – жалкая кабинетная крыса, - холодным тоном проговорил Фред, остановившись возле спинки своего стула, - По своей воле Майя никогда бы за него не пошла.

- Мы с ребятами тоже решили, что ее принудили к этому браку. Это ужасно. Хотя я плохо знаю фройляйн… фрау Майю, мне жаль ее. Что вы намерены делать, Фридрих?

Гриндор поднял голову. Лицо его оказалось мрачным, но странно равнодушным.

- Ничего.

- То есть как это, ничего? – Карл часто заморгал.

- Ты сказал, что плохо знаешь Майю, но я знаю ее достаточно. Эта женщина никогда не будет никому подчиняться. Если бы она действительно не хотела быть женой Зольберга, она бы сбежала или исхитрилась и отправила его на тот свет, но не позволила бы распоряжаться собой как вещью. В сложившейся ситуации ей, видимо, оказалось выгодно стать фрау Зольберг.

Карл недоверчиво нахмурился.

- Я бы не был так уверен. Как-то это мелковато после амбиций стать королевой Иовелии.

- Не пытайся понять женщин, в особенности таких как Майя. Она умна настолько же, насколько бессердечна. - Слова эти были сказаны презрительным тоном, но презрение граничило с восхищением.

- Но знаешь, Карл, думаю, тут не обошлось без моей матушки, - продолжал Гриндор, снова усевшись за стол, - Когда происходил скандал вокруг меня и Майи, матушка была странно молчалива. Неспроста. Думаю, это она помогла отцу Майи все так скоро обставить со свадьбой. В Иовелии нет женщины хитрее ее!

- Будь я вашей матерью, наверно, сделал бы так же, - пожал плечами Карл.

Гриндор посмотрел на него сперва раздраженно, а потом разразился искренним, звонким хохотом. Глядя на друга, Шварц тоже засмеялся. Смех быстро перешел в надрывный кашель.

- Простите, Солнца ради, - выдавил он, переводя дыхание, - Эта постыдная болезнь никак не дает мне покоя.

- Сколько можно тебе повторять, Карл, чахотка – не постыдная болезнь.

- Очень даже постыдная. Что это за участь для благородного офицера – помереть в постели, захлебываясь от кашля? Я бы хотел умереть как подобает – на поле боя, но, если на моем веку не выйдет ни одного сражения, я, ей-богу, застрелюсь.

- Замолчи, лучше выпей, - буркнул принц и снова наполнил бокалы. Карл выпил залпом и на голодный желудок заметно охмелел. Гриндор же смаковал с видом опытного сомелье. Он докуривал сигару, и воздух в комнате стал густым и горьким. Он все еще имел вид важный и задумчивый, но вместо злой меланхолии был теперь склонен к злому рационализму.

- В наш пошлый и банальный двадцатый век, - возвышенно начал Шварц, - все говорят только о сухих абстрактных идеях, а где романтика, где живое человеческое чувство? Вот вы мне рот затыкаете, когда я говорю о смерти, а ведь смерть – красивейшая часть жизни, ее финал, последний аккорд! Иногда красивая смерть может оправдать самую бесславную жизнь. Какая это честь, умереть красиво!

- Ты пьян невозможно и попросту заговариваешься, - лицо Гриндора сложилось в брезгливую гримасу, - Какая красивая смерть? Какая романтика? Какая честь? Все это чушь собачья, и я рад, что в наш, как ты сказал, пошлый двадцатый век, люди наконец стали отказываться от этих пустых категорий.

- Это честь-то пустая категория?

- Я бы сказал, пустейшая. Честь – это романтизированный политический механизм, который придумала власть для управления людьми. Как легко заставить таких дурачков как ты добровольно идти на смерть из одной только погони за «честью»! Смотреть на это тошно.

- А вам бы все ругать, да отрицать!

- Я отрицаю только то, что мешает прогрессу.

- И что же по-вашему прогрессивно?

- В твоем случае найти хорошего доктора. В самом деле, кто тебе мешает лечиться?

- Хороший доктор, он, знаете ли, больших денег стоит.

- Тех самых денег, которые ты промотал?

Карл сплюнул и выругался.

- Полтора месяца в постели рыжей певички сделали вас злыднем!

Гриндор расхохотался.

- Завтра же на твоем столе будет лежать нужная сумма, - сказал он, - Не забывай: твой отец почтмейстер, а мой – брат короля. Я ради нашей дружбы даже готов простить родне давешнюю обиду.

- А я не возьму ваших денег, так и знайте. Иногда меня страх берет, глядя на вас, Фридрих. Через каких-нибудь 15-20 лет такой человек как вы, будет править этой страной. Что ж с ней будет?

- Как, что? Революция. Давай же выпьем за Революцию! – вино заставило Фреда снова развеселиться.

- Нет правда, эта рыжая что-то с вами сделала. Какой-то вы не такой вернулись. Будто ничего вам в этой жизни не ценно! Не стану я пить за такие страшные вещи.

- Как хочешь, а я выпью, - Гриндор влил в себя остатки вина, - А насчет ценностей ты не прав. Например, твое здоровье, брат, мне очень даже ценно.

- Допустим, возьму я завтра ваши деньги, допустим, даже обращусь к доктору, - рассуждал Шварц, - Только в нем не будет никакого толку. Всякое лечение сойдет на нет с моим порочным образом жизни, который вы, кстати, Ваше Высочество, всячески поддерживаете. Согласитесь, какой смысл ездить на воды или глотать пилюли, если вечером вы все равно поволочете меня к актеркам?

Гриндор снова разразился звонким хохотом.

- Я так и вижу твое надгробие: «Гвардии лейтенант Карл Шварц, которого погубили карты, чахотка, актерки и Фред Гриндор, который поддерживал его порочный образ жизни»! Вот же умора! Ха-ха-ха! – Новый взрыв смеха выдавил слезы из его глаз, - Твоя беда не в чахотке, а в скуке и неразвитости кругозора.

- Ну что вы напраслину возводите! – обиделся Шварц, - Вы меня неразвитым клеймите, а я между прочим, новую поэму начал сочинять.

- Опять нытье по «прекрасной даме»? Розы-морозы, кровь-любовь. Довольно, наслушался я уже твоих однообразных стихов.

- Да что же это! Я, в самом деле, и обидеться могу, не посмотрю, что вы принц!

- Запомни, Шварц, твои сочинения впечатлят меня только когда ты напишешь что-то остросоциальное.

- Вам это нравится – вот сами и пишите!

- Представь, а я и в правду начал писать! Только в прозе. Никогда не думал, что займусь чем-то подобным – и вот. Боюсь, что дурно получается, но это я скоро выясню точно. Мне посоветовали обратиться к редактору одной столичной газеты, некому Рейгелю. Неудобно разве, что этот господин Рейгель буквально вчера уехал в Блекфорд и вернется, пожалуй, только весной, - Фред замолчал, что-то обдумывая.

- Не удумали ли вы поехать за ним?

- А разве меня здесь что-то держит? Возьму отпуск, да поеду. Хочешь со мной?

- В Блекфорд? В это холодное захолустье?

- Ну и сравнения, тоже мне, поэт! - он бурно замахал руками, - Не холодное захолустье, а суровый Северный Край, где зимой почти не показывается солнце, а с моря дует такой крутой соленый ветер, каким не бывает даже самый крепкий димерийский табак! Да и вообще, если бы ты видел Сальгейм, узнал бы что такое настоящее захолустье.

- А может быть лучше в Димерию? – с надеждой спросил Шварц, - Там солнце, песок, прекрасные танцовщицы. Я всегда хотел поволочиться за димерийкой.

- Причем тут Димерия, ты совсем пьян что ли? В Блекфорд! Решено! Завтра же с утра пойду в штаб и попрошу нам отпуска на месяц.

- А дадут? Берг говорил, что на машинном заводе нынче неспокойно, стачка готовится. Возможно, нас перебросят подавлять.

- Еще чего не хватало, конечно дадут, а не дадут – прикажу. Иногда быть принцем очень даже выгодно! - Гриндор снова захохотал. На хмельную голову мысль о близком путешествии окрыляла его. Позабыв о недавних печалях, теперь он был почти счастлив, вскочил с места и пару мгновений стоял, ожидая, когда перестанет кружиться голова, - Вино у тебя – дрянь, Карл, зря только место в шкафу занимает.

Шварц отчаянно боролся со сном, но явно проигрывал, а Гриндор тем временем принялся собираться.

- Куда же вы посреди ночи? Заночевали бы у меня.

- В этом клоповнике? Ну уж нет! Я лучше обратно к Эмме, поддаваться ее дурному влиянию! – Он подмигнул и вышел в кромешно темный коридор, посмеиваясь над досадливыми ругательствами, доносящимися вслед из квартиры друга.

13. Бал и побег

С тех пор все стало иначе. Государев дворец посветлел, оживился и будто излечился от своего скорбного недуга – по крайней мере Анне так казалось. Она сама повеселела, стала чувствовать себя раскованно, а иногда даже как будто дома. Она не могла с уверенностью этого сказать – было не с чем сравнивать – но, наверно, так оно и было. Анне вдруг стало совсем легко, понятно, стоило только избавиться от невероятной тяжести, коей была для нее каменная стена, выстроенная в сердце и ограждающая от всех нежных чувств. Стена обрушилась, сокровенные слова произнесены, вечная обида прощена и жизнь оказалась добрее, проще и счастливее.

Анна позабыла многое, что раньше для нее было важно. Пространство в ее душе заполнил собой лишь один человек – Анастасия. Точнее, мама. Надо же – чтобы облегчить душу только всего и надо было, что признать очевидную вещь – она любит свою мать несмотря ни на что. Не важно, что все детство Анны прошло как детство сиротки, не важно даже то, что она уже совсем взрослая, важно, что сейчас она могла приходить к матери, сидеть в ее комнате до поздней ночи и доверять свои мысли. И она приходила, и говорила до странности много о таких глупостях, над которыми раньше лишь пренебрежительно посмеивалась, вроде нарядов, причесок, светских слухов и молодых офицеров. Анастасия стала для Анны сразу и главным советчиком и лучшей подругой.

Особенно восхитительное время настало в конце декабря, в преддверии Дня зимнего солнцестояния. Традиционного зимнего бала по понятным трагическим причинам в этом году не устраивалось, но заметив на лице Анны печаль, Анастасия решила, что они все же будут праздновать. Вдвоем. Для этого в комнату Анны принесли небольшую пушистую ель, а на кухне испекли ее любимые печенья.

- Волшебство какое-то! – сказала Анастасия, глядя на горящую свечами елку и отпивая какао и чашки, - Так хорошо, что кажется никогда так хорошо и не было.

- Да, - Анна ни с того ни с сего печально вздохнула.

- Но чего-то тебе все равно не хватает?

- Этот День зимнего солнцестояния я обещалась встречать в пансионе со своей лучшей подругой Машей, но я здесь, стало быть, она там совсем одна.

- И ты предпочла бы лучше сейчас быть с ней, чем со мной? – полушутя спросила княгиня.

- Конечно, нет, но все же я очень соскучилась по Маше. Ах, если бы можно было мне ненадолго съездить в пансион, повидаться с нею, я была бы так счастлива!

- Я постараюсь это устроить.

- Правда?

- Ну, конечно. Завтра же поговорю с твоим дедом. Не думаю, что он станет препятствовать.

Анна горячо поблагодарила мать за участие, и их разговор незаметно перешел на другую тему.

Однако же, на следующий день Анастасия не принесла добрых вестей. Она обратилась было к Павлу Николаевичу с Анниной просьбой, но тот ответил решительным отказом, ничего не объяснив. Сказал только, что Анне нельзя сейчас выходить за двери дворца, но почему – не ответил. Новость об этом поразила Анну. Она никак не могла понять, какие мотивы движили Павлом Николаевичем, зачем он держал ее на строго определенном расстоянии, ни за что не желая отпустить или приблизить. Анне нравилось жить во дворце, но с каждым днем он все сильнее напоминал ей роскошную тюрьму.

Чтобы порадовать дочь, Анастасия посоветовала Анне написать Маше письмо. Отправить его княгиня решила проверенным способом через свою подругу Лидию Южанскую. Анна ужасно обрадовалась. Письмо вышло очень большим, ей хотелось рассказать Маше все с самого начала и в подробностях. Анна планировала, похвастаться как хороша и удивительна ее жизнь, но когда перечитала написанное, поняла что написала совсем не о том. Это было письмо несчастной пленницы, радующейся любому доброму слову, сказанному мимоходом. На мгновение она задумалась, но тут же отбросила тяжелые думы.

«Вздор! Все у меня хорошо!»

Переписывать заново ей не хотелось, поэтому решено было отправить как есть.

За декабрем пришел январь, а значит и новый 1900 год. Наступил двадцатый век. Анна слышала, что многие придают этому событию большое метафизическое значение – дескать, новый век, пора перемен. В ее жизни никаких перемен не обнаруживалось. Мало-по-малу Анна заскучала. Компания Анастасии, хотя и была ей очень приятна, но все равно наконец приелась: уж слишком сильно любила великая княгиня говорить о себе. Все изменилось, когда однажды за завтраком (а завтракали они теперь исключительно вместе) Анастасия объявила дочери, что в скором времени планируется большой светский прием в связи с приездом димерийских послов.

Мужчины отзывались об этом событии весьма сухо, но каждой даме и девице было понятно, что есть такое светский прием. Для них он был, прежде всего, феерическим выступлением, на котором каждая должна хоть чем-то, но удивить остальных. Для Анастасии предстоящий – будем выражаться проще – бал становился символом возрождения после страшной утраты, и поэтому серьезным испытанием. Перед высшим светом она должна была показать себя в меру безутешной, но при этом достаточно сильной, способной противостоять сплетням, бродившим вокруг ее развода. Необходимо было показаться и на политической арене, ведь после смерти Кости, она становилась наследницей престола.

- Я думаю, мне стоит надеть черное платье с открытыми плечами, - рассуждала Анастасия, - Это будет одновременно обозначать и траур, и возвращение в свет… Мы и тебе подберем что-нибудь.

- Так значит я тоже иду?.. – Анна даже побледнела от восхищения.

- А как же, - Анастасия прищурилась, наметанным глазом оценивая фигуру дочери, - Ты у меня такая худенькая! Нужно придумать фасон попышнее. Рукава-фонарики, талию лучше слегка завысить, и взять пышную ткань. А ленты нужны непременно фиолетовые.

- Но не нужно ли мне тоже соблюдать траур? Я ведь сестра…

- Нет, это было бы лишним, - резко оборвала Анастасия и помрачнела, снова окунувшись в скорбь, - Танцуй, радуйся, ты ведь такая красавица.

Анну это задело. Она хотела быть частью семьи и делить общее горе с матерью.

- Поспешили они с этим балом, - сказала она, - Еще и двух месяцев не прошло.

- Политика, моя милая, абсолютно лишена нравственности. Димерийцы могут оскорбиться и отвергнуть новый торговый договор, если посчитают прием не достаточно радушным. Эти люди не мыслят уважения без роскоши, - заключила Анастасия, не желая развивать грустную тему.

Для Анны предстоящий бал казался одним из важнейших событий в жизни прежде всего от того, что это был ее первый бал. Она возлагала на него огромные надежды. Первая цель была достигнута – она приглашена. Она знала, что у Анастасии непревзойденный вкус и она выберет для дочери самое изысканное платье. Танцевать Анна умела очень даже недурно – спасибо забытой мечте о карьере актрисы. Главное дождаться бала, и все свершится – ее представят как дочь великой княгини Разумовой, а там уже недалеко получить и признание от самого государя. Анна пьянела от этой новой смелой мечты. Казалось, ей ничего больше в жизни не нужно, да и не может быть нужно.

На следующий же день Анастасия привела к Анне целую бригаду придворных закройщиц. Ее попросили встать на табурет и стали тщательно обмерять, последовательно занося все измерения в блокнот. Анастасия при этом стояла напротив и улыбалась.

Как раз в это время в дверь постучали. Служанка принесла Анне письмо.

- О, да ты уже начала получать послания от поклонников, - шутливо заметила княгиня.

- Это, наверное, от Маши, моей подруги из пансиона. Помните, я недавно писала ей. Оставьте на тумбочке, я позже посмотрю.

Но ни в этот день, ни на следующий Анна не вспомнила о письме. Да и как тут упомнишь о таких мелочах, когда целыми днями то выбор ткани, то украшений, то примерка. Прибавьте ко всему этому еще бесконечные разговоры с Анастасией и времени совсем не останется.

Через два дня в двенадцатом часу гости с юга наконец прибыли. Анна не выходила из своей комнаты из непонятного страха помешать, да и не хотелось ей показываться раньше времени. После полудня в прекрасной белой коробке принесли ее платье. Предвкушая, как она облачится в эту прелесть, Анна отложила коробку и до вечера решила занять себя тем, что впервые за несколько дней снова взялась за учебники.

За чтением часы летели незаметно, а там уже пришло время собираться на бал. Анна вынула платье из коробки и надела очень аккуратно, боясь неловким движением разорвать тончайшую ткань. Она глянула на себя в зеркало и ахнула: белая как невеста, пышная и невесомая как облако. А какие тонкие и восхитительные эти белые туфельки, чулочки и перчатки! Широкая фиолетовая лента перетягивала ее под грудью и спускала завитые хвосты почти до самого пола. Анна и не знала, что может быть такой красивой.

Потом пришли две девушки, фрейлины Анастасии, и уложили кудри Анны в грандиозную прическу так, что один очаровательный белокурый завиток остался струиться возле виска, а другой кокетливо устроился на шее.

Полностью приготовившись, Анна села на стул возле зеркала и стала ждать. Пойти в бальный зал самой или дождаться Анастасию? Конечно, лучше идти вместе, чтобы все это увидели. Значит, нужно было еще немного подождать. Но Анастасия не спешила.

«Может быть это в манерах высшего общества, знатным дамам немного опаздывать? Подожду еще», – рассуждала Анна.

Но этой мысли хватило ровно на десять минут. Потом она не выдержала и пошла в бальный зал сама. Анна не очень нервничала – в конце концов, они с Анастасией ни о чем не договаривались и нет ничего дурного в том, что она придет на бал одна – там ведь они все равно встретятся.

Она спустилась по лестнице, пересекла галерею с золотистыми стенами и оказалась у огромных белых дверей бального зала. Одна из них была маняще приоткрыта. Анна вошла. Облако света, естественного и электрического, а также смесь полусотни изысканных духов объяли ее теплой пеленой. В этом неземном свете дамы в прекрасных нарядах и не менее нарядные господа казались сказочными, слишком красивыми, чтобы быть настоящими. Большинство лиц Анна видела впервые, но даже к редким знакомым подойти не могла – ее некому было представить. Ей оставалось неспешно прогуливаться среди гостей, как если бы они были музейными экспонатами. Слегка приподняв голову, Анна пыталась разглядеть в пестрой толпе свою мать. Она поймала на себе уже несколько заинтересованных взглядов и любопытно наведенных моноклей, которые не могли не тешить ее самолюбия. Анна торжествовала. Она чувствовала себя сказочной принцессой, как вдруг тихий голос из-за спины прервал ее мысли.

- Прошу вас, сударыня, на пару слов.

Обернувшись, она увидела господина Киселева, секретаря государя. От волнения его худое вытянутое лицо стало похоже на заячью мордочку, круглые очки то и дело скатывались с длинного носа.

- Меня искали? – спросила Анна, продолжая наивно улыбаться.

- Не здесь. Пойдемте.

Анна растерянно последовала за секретарем сквозь толпу. Они вышли за двери залы, и только тогда Киселев заговорил.

- Его Величество велел вам немедленно отправляться в свои покои и ложиться спать.

- Разве я сделала что-то не так? – поразилась Анна.

- Его Величество не желают, чтобы вы присутствовали на этом приеме.

- Но почему?! Он хоть как-нибудь объяснил это?

- Сударыня, не забывайте о приличиях, - Киселев понизил голос. Безукоризненная интеллигентность не позволяла ему терпеть возвысившиеся нотки в голосе Анны, - Мне жаль, что так вышло, но приказы государя не обсуждаются.

- Простите, - пробормотала Анна, чувствуя, что вот-вот заплачет. Она обернулась и побежала прочь.

В тени, за углом она прислонилась плечом к стене и заплакала. «Все ужасно, ужасно», - повторяла она себе. Ужасно, что ей так и не удалось потанцевать на своем первом балу, но всего ужаснее отношение государя. Зачем, за что? Все ведь было хорошо: казалось, он привык к ней, регулярно справлялся об ее учебе, даже заботился… или все это ей действительно только казалось? Анна отерла слезы и попыталась привести мысли в порядок. Она так и не заметила на балу своей матери. Это значило, что случилось непременно что-то ужасное. Ну конечно же! Она сорвалась с места и побежала в комнату Анастасии.

Княгиня и правда оказалась у себя. Она бродила из угла в угол. Широкое платье из черной парчи создавало приятный негромкий шорох.

- Мама, ну слава Солнцу, с вами все хорошо! – Анна выдохнула.

- Вовсе нет, милая, мне совсем не хорошо! – взволнованно ответила она, - Представляешь, Искандер прибыл вместе со своими послами! Я ума не приложу, что теперь делать. Как я покажусь ему? Я ведь просто измученная жизнью старуха, а он помнит меня первой красавицей Северных Земель! Я сказала, что мне нездоровится, и сижу здесь так, будто боюсь его, будто он вообще для меня что-то значит! Стыд и срам, да и только! – она закрыла лицо руками.

- Я думала, приключилось что-то серьезное, - Анна бессильно оперлась плечом о стену.

- А разве это не серьезно? Еще как серьезно! Он ведь был моим женихом, и даже, говорят, был безумно в меня влюблен…

- Я была на балу, и кое-что случилось… - начала было Анна, но Анастасия ее не слушала.

- …Подумать страшно: мы с Искандером почти двадцать лет не виделись. Двадцать лет! Боже, целая жизнь прошла. Интересно, каким он стал? Ему ведь сейчас где-то 50 лет. Наверное, еще хорош собой и постройнее моего тюфяка-Разумова!

- Его Величество прогнал меня с бала.

- Знаешь, я все-таки пойду. Любопытство победило.

- Вы слышите хоть кого-нибудь, кроме себя!? – крикнула Анна, и слезы брызнули у нее из глаз, - Меня выгнали с бала, с моего первого бала! А вам не просто все равно, вы даже не слышите! Я ненавижу вас обоих, зачем вы только привезли меня в этот свой проклятый дворец!

Она бежала так быстро, что если бы споткнулась, то непременно разбилась бы в кровь. Достигнув спасительного уголка, коим была сейчас ее скромная комната, Анна заперла дверь на ключ и опустилась на пол. Время от времени она затихала от рыданий и прислушивалась, не стоит ли за дверью Анастасия, ведь любая мать обязательно бы пошла утешать плачущего и незаслуженно обиженного ребенка. Но за дверью было мертвенно тихо, и это разрывало Анне сердце.

Когда слезы высохли, Анна бесцельно прошлась по комнате. Ее взгляд случайно скользнул на комод, где вот уже три дня пылился желтый конверт с письмом от Маши. Анна чуть снова не принялась плакать при мысли, что так быстро увлеклась яркой фальшивой жизнью и совсем позабыла о своей единственной подруге.

В каждой строчке этого короткого письма читался необузданный свободолюбивый нрав Маши, так органично соединяющей в себе энергичность революционерки с сестринской заботой.

Дорогая Аня!

Когда все разъехались по домам, я осталась в пансионе совсем одна. Грусть и тоска сжали мне сердце. Без тебя здесь все совсем не так. Я взялась перечитывать то единственное письмо, которое ты мне отправила с момента своего отъезда, и будто другими глазами на него взглянула. Меня обдало холодом, и даже слезы появились на глазах. Я прошу тебя: беги из этого проклятого дворца! Эти люди, эти ужасные жестокие люди, которых ты по доброте своей зовешь матерью и дедом, явно что-то задумали. Я не боюсь, что это письмо прочтут какие-нибудь шпионы – пускай знают! Они заперли тебя, (а после того, как тебя не пустили в пансион на выходные, я уверена, что да – именно заперли) и собираются использовать в какой-то своей грязной буржуазной политической игре! Помнишь книгу «Кронпринц» которую мы читали в прошлом году? Там ведь главного героя специально убили, чтобы развязать войну. А вдруг тебе уготовили эту же судьбу!?

Аня, душечка, прислушайся ко мне – ты в опасности. Не смейся, а беги, беги как только сможешь. Двери дома моей тети, Марфы Тимофеевны, всегда открыты для тебя (если ты запамятовала, то адрес на обратной стороне листа). На худой конец приходи в парк и сиди на скамейке, что напротив окон пансиона. Я буду смотреть туда по тысяче раз на дню и уж как-нибудь да найду способ выбраться к тебе.

Очень жду и надеюсь, что ты одумаешься,

Любящая тебя подруга, Мария Андреева.

Анна было начала смеяться, но вместо этого снова расплакалась. Да, жертва буржуазной политической игры, уж скорее жертва собственных амбиций! В одном Маша была права – Анна поспешила назвать Раевских своей семьей. Никакая они ей не семья, и сегодня это было доходчиво доказано.

«Павел Николаевич стыдится моего неблагородного происхождения!» - Анна даже выронила письмо из рук от осенившей ее мысли, - «И как я раньше этого не замечала? В первый раз он не сел со мной за один стол, затем вручил учебники, будто я неграмотная крестьянка и без того не учила всего этого в пансионе, говорил грубо и бесцеремонно, как с девкой с улицы, а теперь постеснялся показать свою незаконнорожденную внучку, позор своего рода, перед димерийскими гостями! Очень даже логично, так оно, верно, и есть на самом деле!»

Анна подобрала с пола письмо. Она сама не заметила, как смяла его в побледневшем кулаке.

«А Анастасия Павловна? Она ударила еще больнее. Сначала влезла в сердце, а потом бросила в беде! Хотя, стоит ли винить ее в чем-то, ведь она так эгоистична и инфантильна, что едва ли способна понять чужую боль…» - Анна остановилась, - «А отец бы, наверно, понял. Он умел любить и жертвовать, в этом нет сомнения. У него огромное сердце… Возможно, в этом самом сердце нашлось бы местечко и для меня, ведь нельзя же, чтобы никому на белом свете, я совсем не была нужна?..»

«Беги, беги как только сможешь!» - гудели в голове слова Маши, и Анна отерла слезы. Высокая каменная стена в ее сердце была отстроена заново и теперь стояла крепче прежнего. И до чего же это было проще, привычней, приятнее для нее! Анна переоделась, снова заперла себя в любимое форменное платье. Она принялась собирать вещи. Временами Анной овладевала такая ненависть, что хотелось бросить все, но благоразумие победило: ведь бездушные побрякушки, что были подарены ей княгиней, можно было продать и безбедно жить как минимум пару месяцев. Лишь одна вещица не была пренебрежительно завернута в платок, которому было уготовано отправиться в ломбард – кривое обручальное колечко.

- Любовь – единственная святыня, - вспомнила она свои слова, сжимая цепочку с кольцом в ладони.

Анне хотелось как можно скорее покинуть эту мерзкую гостевую комнату, из которой ее так и не переселили, но тут в голову пришла одна гадкая, но в тоже время совершенно необходимая идея. По лиловому коридору она отправилась прямиком в покои великой княгини. Как она и рассчитывала, здесь никого не оказалось. Анна не чувствовала себя воровкой, когда доставала из секретера деревянную шкатулку, ведь взять ей всего-то и требовалось, что фотокарточку и сложенный вдвое листок с блекфордским адресом отца. Шкатулка была возвращена на место, а дверь тихонько притворена.

На часах было без четверти три, когда первые гости стали разъезжаться по домам. Не теряя времени, Анна смешалась с толпой, и, скрывая лицо за стоячим воротником, а чемодан под широкой накидкой, беспрепятственно вышла из дворца. Одному пожилому шоферу она представилась горничной, которой срочно требуется выехать в город, в связи с болезнью матушки. Добрый старичок не взял с нее денег, усадил рядом с собой на переднее сидение и даже укрыл ей ноги теплым пледом. Невозможно пьяный генерал, которого старичок вез до дома, даже не заметил, что автомобиль проехал мимо пункта назначения и остановился в одном из бедных кварталов Иванограда, где шофер высадил «горничную» и только потом отправился к генеральскому особняку.

Анна долго стучала в дверь, постоянно оглядываясь. В таких районах, как тот, в котором доживала свои годы Машина тетя, Марфа Тимофеевна, молодой девушке, разгуливающей в одиночку по ночам, не следовало ждать ничего хорошего. Наконец за маленьким мутным окошком загорелся огонек. Дверь открылась, и Анну осветило тусклое мерцание огарка свечи. За ним показалось заспанное лицо худощавой женщины. Слов «Я подруга Маши» было достаточно, чтобы ее впустили, напоили чаем из большого медного самовара и уложили спать на высокую теплую печку, где Анна тут же погрузилась в тяжелый и бесконечный, как зимняя ночь, сон.

14. Отъезд

Анна долго смотрела в потолок. Что ей делать? Куда теперь идти? В этом доме оставаться долго было никак нельзя: во-первых, неудобно, во-вторых, ее могли найти, что непременно навлекло бы беду на Машу и Марфу Тимофеевну. С кухни доносился сладкий запах свежей выпечки и мирное пение хозяйки. Вместо того чтобы утром воскресенья насладиться заслуженным отдыхом, она посвящала свое время заботам о гостье. Анне стало неловко. Нужно было как можно скорее искать новое пристанище. Но куда бежать, если нигде ее не ждали?..

Она слезла с печки, умылась, заплела волосы в косу и пошла на кухню.

- Доброе утро.

- А, уже проснулись! – Марфа Тимофеевна всплеснула руками, - Доброе, доброе. Вовремя вы, барышня. У меня уже все готово. Сейчас завтракать сядем.

- Давайте я помогу накрыть на стол, - предложила Анна.

- Ни в коем случае, я все сама! А вы садитесь.

Анна послушалась, хотя и чувствовала себя в высшей степени неловко. Хозяйка со странной непреклонностью не принимала ее помощь. Анне, конечно, было невдомек, что пока она спала, Марфа Тимофеевна рассмотрела ее вещи и сделала вывод, что Машина подруга, которую она приютила, хотя и находилась в положении явно стесненном, была девушкой благородного происхождения, а значит заслуживала соответствующего отношения.

Сели завтракать. Вокруг пышущего теплом самовара на расшитой цветами скатерти стояли тарелки с блинами, баранками и двумя вазочками варенья – малиновым и брусничным – завтрак, по мещанским меркам, роскошный.

- Вы, Анна Максимовна, не серчайте, но я все-таки спрошу, - не выдержала Марфа Тимофеевна, - Что с вами такое приключилось, что вы посреди ночи оказались не дома?

- Не дома… Знаете, Марфа Тимофеевна, иногда может так статься, что у человека и вовсе нет дома. Я не попала ни в какую беду, и скандала тут тоже нет – в этом можете не беспокоиться. Имен называть я не стану, скажу только, что очень известное семейство нанесло мне обиду, после которой я больше не смогу жить в их доме. Снова… Вас я тоже надолго не стесню. В самые короткие сроки я найду себе комнату.

- Что вы, что вы! – испугалась хозяйка, - Я вас ни в коей мере не гоню – живите сколько хотите. Это я так, из одного любопытства.

- Тогда позвольте мне ответное любопытство, - Анна взяла еще одну баранку, - Ведь господин Андреев, Машин отец, воспитывает ее не самого рождения, так это?

- Совершенно так-с. Сестра моя, Дашка, Марусина мать (упокой господь ее душу) непутевая была девка, страстная и, как это говорят, увлекающаяся. Закрутила любовь с молодым барином, с Платоном-то Никитичем Андреевым. И я, и родители покойные ей говорили – пропадешь, все без толку. Так и случилось – родила Дашка Марусю. Платон Никитич того не знал, его батюшка тогда учиться за границу отправил. Осталась Дашка одна со своим позором, а люди, знаете ли, злые, смеяться стали. Отец наш, Тимофей Кузьмич, человек был суровый, не выдержал: взял да и выгнал Дашку из дому. И пошла она, бедная, по свету мыкаться: сначала прачкой где-то работала, потом и того хуже. Я к тому времени уже замуж вышла, стала жить отдельно от родителей. Однажды Дарья ко мне пришла в виде самом истерзанном, и говорит, возьми себе Марусю, с тобой ей лучше будет. Я и взяла, и как свою воспитывала. А Дарья так и пропала. Зарезал ее душегуб какой-то.

На втором году я случайно узнала, что промышленник Никита Андреев отдал Солнцу душу, и смекнула, что, стало быть, Платон Никитич, сын его, возвращается в Иваноград, наследство получить. Я этого дела не упустила. Полдня прождала его под дверью, а все же дождалась. Рассказала ему про Дарью и про Марусю. Он весь как был, так и побледнел, веди, говорит, меня, Марфа, на дочь хочу взглянуть. Я и привела. Ох, и горько он тогда плакал, по Дашке-то! Платон Никитич сразу Марусю признал – еще бы, она ведь с ним одно лицо. К себе забрал, фамилию свою дал, и стала моя Маруся барышней! - Марфа Тимофеевна всплеснула руками и посмотрела куда-то ввысь с таким видом, будто рассказывала счастливую сказку.

- Стало быть, может человек признать дочь, о которой не знал, - как бы про себя заметила Анна.

- Очень даже может, если человек хороший.

- А он очень хороший, в этом я уверена, - Анна ушла глубоко в свои мысли.

Марфа Тимофеевна ничего не поняла, но разговор показался ей исчерпанным. Она уговорила Анну съесть два блина с обоими видами варенья, еще несколько баранок и запить все это двумя чашками чая. Никогда в жизни Анна так не наедалась.

- Накушались? Теперь собирайтесь, мы с вами еще к полуденной службе в храм успеем, - сказала Марфа Тимофеевна, поправляя цветной платок на голове.

- Покорнейше прошу меня извинить, но мне правда пора идти, - Анна встала из-за стола, - Сегодня единственный день, когда я смогу поговорить с Машей.

- Хорошо-хорошо… Голова моя садовая, чуть не забыла! – всплеснула руками хозяйка, - Передайте тогда уж гостинцы для моей милой Маруси. – Она засуетилась, достала из-под буфета корзину и сложила в нее блины и баранки. В итоге ноша вышла увесистая.

- И передайте Марусе низкий от меня поклон! – крикнула Марфа Тимофеевна вдогонку постоялице.

Анне не хотелось брать пролетку, она шла пешком несколько кварталов, прогуливалась мимо железнодорожного вокзала, смотрела на шумный воскресный город. Били колокола церквей, краснолицые торговки зычно расхваливали товар, мальчишки с визгом играли в снежки. До чего хорош был бедный простой народ! До чего очаровательна была его суетливая рабочая жизнь! И Анне подумалось, что она всех их очень любит, только какой-то странной отчужденной любовью человека, стоящего за стеклом.

Она не стала заходить в пансион. Необъяснимая сила шептала изнутри – чем меньше людей ее увидит, тем лучше. Следуя совету Маши, Анна пошла в сквер и села на скамейку прямо напротив окон подруги. Не прошло и четверти часа, как задняя дверь пансиона приоткрылась и из нее на улицу выскользнула девичья фигурка в незастегнутом зимнем пальто. Она осторожно огляделась и только после этого выбежала за ворота. Маша улыбалась во все лицо. В несколько прыжков она преодолела расстояние до сквера и бросилась обнимать подругу.

- Анюта! Ты все-таки выбралась! Боже, как я рада! Дай хоть посмотрю на тебя! Красавица, ей-богу красавица! А наряд-то, как барыня, право!

- Будет тебе причитать, в точности как твоя тетушка! – засмеялась Анна, поднимая с лица сетчатую вуаль, - Она тут тебе, кстати, гостинцев передала – на голодный год хватит. Я пока донесла, думала, руку оттянет.

- Ну уж извини, Марфа Тимофеевна без этого никак. Садись, рассказывай, - Маша опустилась на скамейку рядом с подругой, поставила корзину с вкусностями себе на колени и принялась слушать, при этом поедая баранку. Анна приподняла норковый воротничок накидки от ветра и начала свой рассказ, подробно описывая события минувшей ночи.

- … Твое письмо стало последней каплей, - уже заканчивала она, - Я собралась и ушла. Хотела пожить как принцесса – пожила, хватит. Это уму непостижимо! Я целый месяц из кожи вон лезла, чтобы хоть на шаг приблизиться к этой семье, а в ответ получила лишь пренебрежение. Довольно с меня, я не зверюшка на выставке! – Анна вспыхнула от переполнявшей ее обиды.

- Вот это верно, подруга, - вздохнула Маша, - Я всегда знала, что в итоге ты сделаешь правильный выбор.

- Правильный-то он правильный, только куда мне теперь идти? Не могу же я стеснять твою тетю вечно. Мне повезло, что сейчас выходные, а завтра ей работать надо, я буду только мешать.

- Вот еще, выдумала! Твое присутствие тете Марфе только в радость. Ее муж умер от тифа, детей нет. Сидит вечерами у окна да плачет, а с тобой хоть поговорит.

- Нет, все не то. Может в пансион вернуться?

- Они будут искать тебя здесь в первую очередь.

- Если будут, - усмехнулась Анна.

- Будь уверена, они так просто тебя в покое не оставят. Если захотят, и у тети отыщут. Я тут, зря конечно, но подумала: может тебе по старой памяти к Южанским обратиться…

- Что?! Даже не говори мне об этом! – Анна передернулась, - После всего, что случилось три года назад, я в этот дом не ногой! Мне некуда идти. Придется, наверно, согласиться на самый отчаянный шаг.

- Какой?

- Поеду искать отца. В Блекфорд.

- Одна что ли? – глаза Маши округлились.

- А что поделать. Средства на первое время у меня есть, не пропаду.

Маша тяжело вздохнула и замолчала. Ветер трепал выбившийся из косы кудрявый локон у ее виска.

- И когда ты хочешь уезжать?

- Поезд отходит завтра в полдень. Не вздумай провожать – уроки пропустишь, а я ведь знаю, как важно для тебя образование.

Маша вздохнула еще тяжелее.

- Ну тогда давай прощаться сейчас.

Девушки снова обнялись. В памяти каждой всплывали общие теплые воспоминания.

- Ты можешь взять вещи, которые я оставлю у Марфы Тимофеевны - всхлипнула Анна, - всего мне все равно не увезти. И забери у Лизы Ушаковой мои книги, она давно должна была вернуть.

Маша кивнула, взяла корзину и пошла обратно в пансион. Через минуту она выглянула из окна своей комнаты и помахала подруге на прощание. На ее милом кругленьком лице изобразилась лукавая улыбка.

* * *

Утром следующего дня, когда Марфы Тимофеевны уже не было дома, Анна стала собирать чемодан. Она брала с собой только самое необходимое: белье, пару теплых платьев, два платка – пуховый и тканый с кистями, узелок с украшениями, приговоренными к ломбарду, завернутые в ткань документы и украденную у Анастасии отцовскую фотокарточку. Перед выходом Анна посмотрела на себя в зеркало: белый платок, старенькое серое пальто, похожее на солдатскую шинель, чемодан в руке – в точности такая Анна покидала пансион месяц назад. Разница лишь в том, что тогда она была счастлива и полна надежд, а сейчас – нет. Да чего уж говорить – сейчас она была совсем не счастлива. Она вздохнула и отправилась в путь.

Анна подумала, что не может просто так взять и уехать из родного города. Хоть ее здесь больше ничего не держало, она все время находила для себя поводы отсрочить отъезд. Теперь Анна решила, что не может уехать, не поблагодарив Марфу Тимофеевну. Под предлогом, что должна вернуть ключ от дома, она направилась на базар, где женщина торговала в бакалейной лавке. Марфа Тимофеевна спокойно приняла новость об отъезде своей гостьи, но денег за постой не взяла.

- Нам лучшая награда ваше доброе слово, а денег не надо, не надо, не то поссоримся.

Анна пожала плечами. Ей были не понятны законы чести простых людей. Марфа Тимофеевна вздохнула и прошептала слова молитвы ей вслед.

Вокзал, толпа, пелена дыма и пара. Серые стены, обрывок газеты, втоптанный в снег и запах мазуты. Иваноград. Любимый, родной город – роскошный и ветхий, прекрасный и жестокий, здесь была и радость и горе, здесь ее сердце заходилось от восторга и холодело от боли. А теперь настало время его покинуть. Быть может, навсегда. Анне уже не было страшно как прошлой ночью. Чужбина виделась ей равнодушно. Она ловила себя на мысли, что не боится сгинуть в Блекфорде. А сгинуть молоденькой девушке в чужом краю было очень просто.

«Погибать страшно, когда есть кому по тебе плакать, а по мне плакать никто не будет. Повезет – найду отца и начну новую жизнь, а не повезет – значит судьба такая» - решила она.

Раздался оглушительный гудок. Земля задрожала. Из облака дыма показалась черная морда паровоза. Пассажиры стаей сгрудились на перроне. Состав с ревом остановился. Проводник растворил дверь вагона, началась посадка. Чтобы сэкономить деньги, Анна ехала вторым классом. По обе стороны вагона стояли двухместные сидения в мягкой обивке, окна закрывали ситцевые занавески. В таких вагонах обычно ездили мещане, богатые крестьяне и скупые чиновники, поэтому здесь было тепло и сравнительно чисто, но отвратительно пахло резиной.

Анна задвинула чемодан под сидение и заняла место у окна. Вагон потихоньку наполнялся, становилось все более душно и шумно. Поезд издал новый гудок, слегка дернулся, медленно покатился. Анна обрадовалась, что место рядом с ней никто не занял, но эта мысль оказалась поспешной. По вагону протискивалась какая-то женщина с огромным чемоданом. Расталкивая пассажиров, она достигла конца вагона и опустилась на свободное место возле Анны.

- Успела! - выдохнула она, поправляя белый берет на остриженных по плечи вьющихся волосах.

Анна пораженно обернулась. Рядом с ней сидела Маша Андреева.

Часть вторая, 1. Блекфорд

Чем дальше на север, тем меньше солнца, подумала Анна еще в поезде. Теперь, в Блекфорде, она ощутила это сполна. Погода здесь стояла поистине северная, суровая: небо скрывали серые тучи, воздух был тяжелым от влаги, хотя и теплым.

«В таком-то климате, верно, люди и заболевают чахоткой» - подумала Анна.

Они с Машей вышли на площадь перед вокзалом. Анна сторожила чемоданы, а ее подруга отправилась на поиски извозчика. Настроение у Анны было задумчивое, молчаливое. Она наблюдала за окружающими ее людьми и подмечала их черты, отличные от иваноградцев, но в то же время чрезвычайно с ними схожие. Блекфорд был удивительной страной. Этот край торговцев и моряков не имел единого общего облика. Государственным языком здесь значился иовелийский, однако же население проживало совершенно разношерстное, поэтому особого языкового барьера перед путешественницами не стояло. Анне вспомнилась глава из учебника истории.

С конца XV века Блекфорд принадлежал Коронии. Она получила его после победы в аурийской войне. Местное население не желало покоряться, и коронийской армии периодически приходилось подавлять восстания.

Так прошло триста лет. В начале XIX века Коронией правил государь Иван II. Первой его женой была княгиня Алевтина Шумилова, родившая ему сына Николая. Но через пару лет она скончалась, и государь женился снова на иовелийской герцогине Луизе фон Лейпц. В этом браке у него родились две дочери и сын Виктор. После смерти Ивана в 1815 году, между великими князьями Николаем и Виктором началась борьба за власть. В итоге на коронийский престол сел государь Николай III (который, кстати, был прадедом Анны), а его властолюбивый брат бежал на север и захватил Блекфорд. Хитрый князь Виктор быстро сумел заручиться поддержкой своих иовелийских родственников. В доказательство верности Гриндорам, он отказался от фамилии отца и титула великого князя, а вместо этого стал подобно своей матери именоваться герцогом фон Лейпцем, а значит прямым вассалом Иовелии. Корония потеряла контроль над Блекфордом. Началась блекфордская война. Коронийцы уже почти вернули себе власть над непокорной провинцией, но королевские дома Иовелии и соседней Ауры выдвинули Коронии ультиматум. Во избежание крупного международного конфликта государь Николай Иванович был вынужден отозвать войска и признать герцогство Блекфорд независимым государством.

На момент нашего повествования герцогством уже несколько лет правил внук того самого Виктора фон Лейпца, Людвиг. Он был явно неплохим лидером, учитывая, что Блекфорд все еще оставался независимым государством, умело лавируя между интересами трех великих держав. Герцогство возвысилось, стало активным участником политической игры. Однако ж как и везде местная знать разбогатела до бессовестности, а простое население продолжало нищать. Среди рабочих наблюдалось брожение умов. Блекфорд не приходил в упадок, но и процветающим герцогством назвать его было сложно.

К Анне подъехал открытый экипаж. Маша махнула ей рукой, и Анна поспешила устроиться рядом. Высокий рыжий кучер с худым и вороватым лицом неохотно погрузил их чемоданы и вернулся на козлы.

- Куда поедем, красавицы? – спросил он, обернувшись.

- Вы знаете здесь поблизости какую-нибудь хорошую гостиницу? – поинтересовалась Анна.

- Насколько хорошую? – усмехнулся рыжий.

- Самую хорошую, - она недовольно сжала губы.

- Аня, боюсь, на самую хорошую нам не хватит денег, - шепнула ей Маша, - Нам ведь здесь не один день жить.

- Ладно, остановимся в достаточно хорошей.

- Достаточно – понятие растяжимое. Это, смотря для кого, - продолжал посмеиваться кучер.

- Нам нужна гостиница достаточно хорошая для благородной дамы! – ее глаза гневно блеснули.

- Так бы сразу и сказали, - буркнул извозчик и хлестнул свою лошадь, - Пошла, старуха!

Коляска вяло покатилась по площади. Маша внимательно оглядывалась вокруг, заворачивая лицо на каждый богато убранный дом. Она заметила как озадаченно рассматривает ее подруга и устало закатила глаза.

- Душечка, ты скоро во мне дыру просмотришь!

- Я никак в толк не возьму, зачем ты постриглась, - ответила Анна, - Если б у меня были такие хорошие волосы, как у тебя, я берегла бы их словно сокровище.

- Я это сделала в качестве протеста патриархальным устоям! – вдохновенно выпалила Маша заученные слова, - И к тому же, согласись, мне невероятно идет.

- И с чего ты решила протестовать?

- Это все госпожа Лесницкая виновата. Все было хорошо, но она вдруг вздумала спросить меня о планах по окончании пансиона.

- И ты, конечно же, сказала правду? – Анна улыбнулась.

- А мне скрывать нечего и стесняться тоже! Я во всеуслышание заявила, что пойду в университет, а после стану инженеркой. Лесницкая подняла меня на смех. Стала нести чушь про домашний очаг и детей. Я с ней заспорила. В ответ она выгнала меня из класса. Тогда-то я и решилась обрезать волосы и вообще поехать за тобой.

Анна рассмеялась и замахала на подругу руками.

- Ну что ты смеешься! Кстати, я до сих пор не узнала твоего мнения. Так что же, Аня, ты поддерживаешь эмансипацию?

- Поддерживаю, только зачем делать из нее такой цирк, душечка? Глупо хвалиться тем, чего ты еще не достигла. Лучшее, что ты можешь совершить – действительно стать успешной инженеркой, но для этого тебе сперва нужно с отличием закончить пансион, чего ты никак не сделаешь, если будешь просто так сбегать посреди учебного года.

- Несносная, несносная!.. – вспыхнула Маша. Она осознавала правоту подруги, но ни за что не желала соглашаться с ней, - Зато я при всех продемонстрировала свою позицию!

- Это похвально, однако теперь ты проблем не оберешься.

- Пострадать за правду – не страшно!

- Приехали, дамы, – кучер натянул поводья, и лошадь встала, как вкопанная, - С вас три золотых.

- Почему так много? – возмутилась Анна, - Даже в столице пролетка стоит полтора корониона!

- Не знаю как там в вашей столице, а в нашей считается так: два пассажира да еще к тому погрузка багажа. Вот и выходит, что три золотых.

Анна фыркнула и бросила в его ладонь три монеты.

- Чемоданчики-то поднести? – крикнул он вдогонку.

- Сами управимся! – ответила Анна и добавила про себя, - А то еще два золотых сдерет. Бессовестный.

Девушки стояли у дверей трехэтажного деревянного здания, зажатого промеж двух высоких каменных. Фасад был вполне приличен, хотя и создавал ощущение плесневелости из-за местами облупившейся бледно-зеленой краски.

- Этот проходимец завез нас на какую-то помойку, - посетовала Анна, отряхивая с каблучка налипшую грязь из лужи.

Привередничать было некогда, поэтому Анна и Маша со своим огромным чемоданом вошли. Внутри гостиница оказалась немного приятнее, чем снаружи. К ним тут же подскочил расторопный мальчик лет четырнадцати, подхватил багаж и повел регистрироваться. За столом в прихожей ждала очень милая девушка с двумя растрепанными русыми косами, совсем молоденькая, на пару лет младше подруг.

- Добрый день, меня зовут Алекса. Добро пожаловать в нашу «Тихую гавань», - приветливо сказала она.

- Здравствуй, - Анна провела по девушке недоверчивым взглядом. Алекса показалась ей слишком маленькой для такой ответственной работы. – Мою подругу зовут Мария Платоновна Андреева, а я Анна Максимовна Крылова.

Алекса вздрогнула и резко подняла на нее глаза.

- Что-то не так?

- Нет-нет, все в порядке. Как желаете разместиться? – Алекса так же резко опустила взгляд и неаккуратным почерком стала записывать имена в журнал учета. Ее пальцы неловко держали перо. На одном из них Анна заметила гнутое золотое кольцо, явно неподходящее по размеру.

- Мы здесь ненадолго. Нам хватит одного двуместного номера, - ответила Анна. – Только не перепутай ничего.

- А на сколько дней?

- Пока не знаем.

- Проживание обойдется вам в двадцать коронионов в сутки. Ваш номер 340 находится на третьем этаже. Билли донесет багаж и покажет куда идти. Если что, зовите меня, я обязательно помогу, - Алекса скороговоркой произнесла заученную фразу. На серьезном личике ярко обозначились коричневые веснушки, до того она побледнела.

- Да уж спасибо, мы как-нибудь сами, - пробормотала Анна себе под нос. Цена за такую простую гостиницу показалась ей непомерно высокой.

Зайдя в свой номер, Анна и Маша были приятно удивлены: комната оказалась чистой, удобной и теплой. Маша сразу же упала на кровать.

- Ох, ну наконец-то можно лечь! – пробормотала она, лениво расстегивая пуговицы пальто, - Я едва жива после поезда.

- К сожалению, с отдыхом придется повременить, - вздохнула Анна. Не теряя времени, она взялась разбирать вещи, - Я намереваюсь сегодня же идти на поиски отца.

- Тоже верно. Заодно и прогуляемся, город посмотрим.

- Я бы с удовольствием посмотрела город, но не за двадцать коронионов в сутки! К тому же, тебе нужно скорее возвращаться в пансион. Пропустишь проверочные работы и не видать тебе университета.

- Что с тобой сделали в этом дворце? – Маша привстала, опираясь на локти и недовольно посмотрела на подругу, - С тех пор как вернулась оттуда все ворчишь да ворчишь!

Но Анна была права. До промежуточных работ по математике и физике оставалась пара недель. Если Маша их не сдаст, то вполне может быть не допущена до выпускных экзаменов.

- Я надеюсь, мы скоро здесь управимся, и я успею вернуться до начала проверочных, - сказала она, - А что же ты? Тебе ведь тоже необходимо закончить обучение. Или для актрисы это не обязательно?

Плечи стоящей к ней спиной Анны медленно опустились.

- Я не знаю. Теперь я совсем не вижу своего будущего. Я хотела быть актрисой, но после истории с Раевскими во мне что-то сломалось… - и, не желая дальше тревожить свою душу, добавила, - Главное сейчас – найти отца.

Раздался торопливый стук, и из-за двери робко высунулось уже знакомое веснушчатое личико.

- Извините, что отвлекаю, я… я зашла узнать, не нужно ли чего?

- Нет, спасибо, у нас все в порядке, - бросила Анна.

- Извините… - Алекса ужасно смутилась и попятилась назад.

- Ну что же ты, Аня, такая нелюдимая сегодня? – вмешалась Маша. В отличии от строгой подруги, она быстро сходилась с людьми и легко заводила новые знакомства. - Заходи, не стесняйся, - обратилась она к Алексе.

Алекса посветлела лицом, вошла в комнату и опустилась на ближайший к двери стул. Взгляд ее широко открытых глаз скользнул от Маши к Анне. Алекса внимательно вглядывалась в каждое ее движение, не заботясь, как странно это выглядит.

- Так, говоришь, тебя зовут Алекса? – спросила Маша, прерывая неловкое молчание, - Ты давно здесь работаешь?

- Чуть больше недели. Я помогаю хозяйке, госпоже Лавинии. Убираюсь в холле, разношу блюда в ресторане, а когда ей нужно уехать по делам записываю имена новых жильцов в журнал.

- Вижу, тебе не очень повезло с работой, - отозвалась Анна, не глядя на гостью, - Мне кажется, не хорошо со стороны этой госпожи Лавинии сваливать добрую половину своих обязанностей на такую маленькую девочку.

- Мне не впервой работать в гостинице, и вовсе я не маленькая – мне шестнадцать лет! – резко обернулась Алекса.

По ее реакции, можно было сделать несложный вывод, что девушка явно комплексует из-за внешности. Невысокая ростом, она и правда выглядела младше своих лет и говорила по-детски просто.

- Да, работы тебе хватает, но вместе с тем тебе бывает здесь одиноко, не так ли? – спросила Маша.

- Бывает, - вздохнула Алекса.

- Что же, у тебя совсем нет друзей?

- Здесь еще нет. Разве что Билли, но он дурак дураком.

- А семья? Семья у тебя есть?

Алекса снова вздрогнула, и резко мотнул головой. Анна это заметила. Во взгляде Алексы ей показалось что-то до боли знакомое, что уняло ее недавнюю раздражительность и заставило смягчиться.

- Не пытай ее, Маша. Видишь, неприятно человеку. Лучше про себя расскажи.

- Что рассказывать, - пожала плечами Маша, - Мы с Анной Максимовной вместе учимся в пансионе, в Иванограде, а в Блекфорд приехали, потому что разыскиваем кое-кого. В ближайших наших планах где-нибудь пообедать и отправиться в город.

- Тогда я провожу вас в ресторан, он прямо здесь, на первом этаже, а вы мне пока расскажете, что такое пансион и чему там учат. Давайте?

Девушки согласились.

2. В гостях у Йозефа Фалька

Пароход «Королева Валерия» причалил к блекфордским берегам в восьмом часу утра 29 января. Плотный холодный туман скрывал пристань. Спускаясь по скользкому трапу с двумя чемоданами, Карл Шварц чувствовал себя очень неуверенно. Морская болезнь доводила его почти до обморочного состояния, бесконечные туманы создавали ощущение, будто он начинает слепнуть, еще и это ужасное чувство приближающейся простуды. Шварц был очень несчастлив и, не переставая, мысленно ругал себя за то, что согласился плыть вместе со своим сумасбродным другом черт знает куда в такую мерзкую погоду.

Фред Гриндор, напротив, был совершенно счастлив. Сегодня он проснулся необыкновенно рано – в 5 часов, сделал гимнастику, выпил холодного чаю и почувствовал, что его жизнь началась заново. В то время как Шварц наощупь пробирался в тумане по мокрым доскам, он налегке скатился по ним и нетерпеливо дожидался товарища на суше. Облик его теперь совершенно ничем не выдавал прежней офицерской утонченности. В синей студенческой шинели и с нечесаными завитыми от влаги волосами под мятой фуражкой, он был похож на кого угодно, только не на принца. К маскараду прилагались так же искусно подделанные документы.

- И что теперь? – спросил Карл, оглядываясь в тумане.

- Поедем искать что-то вроде гостиницы, но для начала зайдем кое к кому. Здесь недалеко, - суетливо ответил Гриндор. Он потащил друга в сторону склада с ящиками и остановился только когда они зашли за угол, - Дай свой чемодан, дружище.

- Зачем?

Вместо ответа Фред отнял у него потрепанную котомку, раскрыл и стал что-то искать. Карл хотел возмутиться, но позабыл об этом, когда под стопкой своих рубашек увидел неизвестно откуда взявшиеся книги и две толстые стопки бумаг, перевязанные шнурком. Гриндор аккуратно переложил бумаги себе в рюкзак, настороженно оборачиваясь на каждый шорох.

- Как это понимать? – возмутился Шварц, - Что это, и как оно попало в мои вещи?

- Тише! - зашипел Гриндор, - Я подложил тебе это еще в Ивельдорфе.

- Так вот почему моя сумка была такой тяжелой! Почему вы сами не могли перевезти эти бумаги?

- Помнишь как офицер в порту долго меня обыскивал?

- Ну. Я б на его месте сделал то же самое. Видок у вас явно подозрительный.

- То-то и оно. Если бы у меня нашли все это, и в добавок поддельные документы, я непременно оказался бы в тюрьме.

- То есть меня вам было не жалко?

- А разве тебя в чем-то заподозрили? Брось, Карл, такого благовидного офицеришку как ты – да никогда. Я тебя для того с собой и взял – для отвода глаз.

- А что это за бумаги-то?

- О, я ждал этого вопроса, - Гриндор улыбнулся, предвидя, какое воздействие окажут его слова на друга, - Это агитационные прокламации ИРП.

- ИРП – это Иовелийская Революционная Партия? – в ужасе зашептал Карл.

- Не «Революционная», а «Рабочая». Теперь понимаешь?

- Нет, теперь я вовсе ничего не понимаю, - Карл бы ужасно побледнел, если бы его кожа и без того не была бледной.

- Как же, помнишь, третьего дня мы сидели у тебя? Я тогда сказал, что пишу некоторые вещи остросоциального содержания.

- Но не революционные же прокламации!

- Напротив, именно их!

- Фридрих, вы психопат. На беду я с вами связался! - Карл закрыл лицо руками. Он хотел еще что-то добавить, что подобные вещи вообще не могут быть предметом обсуждения со стороны представителя королевской семьи, но был не в силах выдавить из себя и слова.

- Будь мужчиной, хватит причитать. – Фред поправил рюкзак за плечом и широкими шагами направился в сторону доков.

Карл пошел следом. Он решительно не обладал никакими замечательными чертами, кроме доброго сердца и недурного поэтического таланта. Он прощал своему другу все его выходки, порой даже совершенно из ряда вон выходящие. В силу мягкого характера, Карл не умел долго сердиться. Еще мгновение назад у него заходилось сердце при мысли, что чертовы прокламации могли обнаружить в его вещах. Это грозило бы Карлу неминуемой каторгой, но что хуже того, отразилось бы на его семье. Отца тут же уволили бы с работы, младших братьев отчислили из гимназии, а мама, бедная его мама! А все из-за сумасшедшей выходки избалованного принца! Но, слава богу, все обошлось. Теперь Карла больше волновало, какое отношение имеет Гриндор к опаснейшей революционной партии в стране.

- И как вы только связались с этой организацией? – спросил он, когда они пошли рядом.

- Я давно стремился к этому, но боялся, - серьезно сказал Фред, - Кое-что в Сальгейме сильно подействовало на меня, добавило решимости. Тогда я вернулся в Ивельдорф и стал подбираться к ИРП. Как видишь, получилось.

- Так вот чем вы занимались эти две недели. Но я все равно не понимаю. Как вам вообще могло стать о них известно?

- Один мой хороший друг состоит в этой партии уже несколько лет. В своих письмах ко мне он часто рассказывал о социализме и ИРП. Меня это заинтересовало. Я изучил их литературу и познакомился с соответствующими людьми. Один такой человечек, узнав что я еду в Блекфорд, попросил меня перевезти их материалы и передать в местную организацию. Я охотно согласился, с расчетом завести необходимые знакомства и впоследствии, возможно, стать их агентом.

- Вы? Агентом ИРП? Вы в своем уме, Фридрих?

- Тсс, - шикнул Гриндор и в глазах его мелькнуло раздражение, - Ты совсем забыл, о чем я говорил давеча? Никакой я теперь не Фридрих. Я Рихард Винтер, студент, и ты знаешь меня с детства. Месяц назад меня отчислили со второго курса Академии словесности, где я учился на переводчика коронийского языка. А отчислили меня за антиправительственное сочинение, из-за которого я имел конфликт с деканом.

- Да помню я, помню. Но вы ведь понимаете, что если ваш дядя узнает об этом, вы потеряете все. Да даже не в этом дело. Неужели вы хотите свержения монархии, а значит свержения вашей же семьи?!

- А даже если и так, то что? – Гриндор остановился и взглянул на друга испытующим взглядом, но увидев ужас на его лице, смягчился и потрепал Карла по плечу, - Да брось, Карл, я же шучу!

Дальше шли молча. Туман стал редеть: улица теперь была видна отлично. Шли по бедному портовому кварталу, застроенному деревянными домами, стоящими на высоких сваях на случай подтопления. Нестерпимо пахло рыбой и дегтем. Морская болезнь снова начала терзать беднягу Карла.

- Куда мы идем? – спросил он.

- Помнишь, я рассказывал о товарище, который познакомил меня с ИРП? К нему-то мы и направляемся. Его имя – Йозеф Фальк, слышал о таком? – Карл отрицательно мотнул головой, - Ну да, маловероятно. Мы познакомились, когда я только поступил на службу. Йозеф был тогда, кажется, лейтенантом, на несколько лет старше и много опытнее. Он взял надо мной что-то вроде шефства… В общем, тот, кем я являюсь сейчас, это продукт воспитания Йозефа. Два года назад его поймали вместе с еще какими-то людьми, обвинили в антигосударственной деятельности, лишили звания, титула барона и хотели отправить на каторгу, но Йозеф успел сбежать за границу и устроился здесь, в Блекфорде.

- Судя по вашему рассказу, этот человек – безумец. Разве придет в голову здоровому человеку посвящать в антиправительственные дела принца?

Фред рассмеялся, вспоминая.

- Знал бы ты, как мы были пьяны в тот вечер, когда Йозеф впервые дал мне прочесть революционную книжку. Он наверно и думать забыл, кто я такой, раз принялся агитировать. В любом случае, я ему бесконечно за то благодарен!

- Так мы прибыли в Блекфорд ради этого самого Фалька?

- Отчасти. Я давно желал с ним повидаться. Не морщи лицо, он тебе понравится. Таких людей, как Йозеф, мало. Он совершил множество поступков, которые можно назвать подвигами чести, если допустить это устаревшее понятие, честь. Знаешь ли ты, что он, будучи воспитанным как дворянин, здесь зарабатывает на хлеб тем, что ловит рыбу, да ящики в порту разгружает, лишь потому что чувствует долг пред рабочими и крестьянами? Или вот еще: в знак протеста гнилому мировому капитализму он женился на проститутке, и тем самым спас эту женщину от неминуемых болезней и позора.

- Эка невидаль. Подвиг! Как по мне, так это старое доброе народничество и отчасти бравада.

- Не пытайся говорить умные вещи, у тебя плохо выходит, - Гриндор самодовольно рассмеялся, - Хотя, в словах твоих есть рациональное зерно. Фальк боролся с частностями, а не с корнем проблемы. Своими поступками он не уничтожил проституцию и ничем не помог рабочему классу, но он стал примером для многих своих знакомых, меня, например.

- И что, вы теперь тоже хотите пойти работать руками и спасать падших женщин?

Гриндор взглянул на свои руки с длинными тонкими пальцами, и его брови нахмурились под тяжестью мысли.

- Нет, работать я не буду, да и проститутки не сказать, чтобы были мне симпатичны. Я хотел бы найти способ уничтожить тот самый корень несправедливости и порока, если это, конечно, возможно.

Возле одного из однотипных домиков они остановились.

- Кажется здесь, - пробормотал Гриндор.

Он поднялся на высокое крыльцо и громко постучал. Дверь открылась. На пороге стоял крупный мужчина в рубахе без пояса. Короткая черная борода взрослила его молодое симпатичное лицо с хитро прищуренными глазами. Мужицкое одеяние плохо вязалось с белым лицом и аккуратными движениями. Увидев Карла в иовелийской гвардейской форме, он машинально сжал кулаки.

- Кто такие будете и зачем пожаловали? – спросил он по-коронийски.

- Всего два года прошло, а ты меня уже не узнаешь, - сказал Фред на родном языке и снял с головы фуражку, - Как же так, брат?

Лицо Фалька мгновенно посветлело.

- Фред! Ты ли это? – он заключил гостя в такие крепкие объятья, что у того захрустели кости, - В такого детину вымахал, я сперва и не узнал! Ты не обижайся, я ведь тебя последний раз совсем еще мальчишкой видел.

- Ты получил мое письмо? – смеясь, спросил Фред.

- Получил, но раньше середины февраля в гости не ждал. Мой дом еще не достроен.

- Ничего страшного, мы и не думали тебя стеснять, в гостинице переночуем.

- Как вижу, ты не один приехал, - прищуренный взгляд скользнул по Карлу.

- Да, знакомьтесь: Йозеф Фальк – Карл Шварц, мой лучший друг.

- Вот как, - и понизив голос, - А о деле этот лучший друг знает?

- Знает.

- И поддерживает?

- Не знаю, насколько поддерживает, но доверять ему можешь как мне.

- Ну что ж, друг Фреда – мой друг, - Фальк улыбнулся и протянул Карлу широкую ладонь, - Будьте любезны, проходите.

Фальк провел их в просторную комнату и усадил за стол, а сам скрылся на кухне.

Карл огляделся. Странный это был дом: не то изба, не то усадьба. В узких сенях стояла всякая рабочая снедь: топор, кирзовые сапоги, тулуп, рыболовная сеть висела на гвозде. Гостиная была уже иная – широкая, с высоким потолком и мягкими стульями, при этом в углу за занавеской стояла квадратная деревенская печка, служившая для хозяина постелью. Дом был новый, уютный и еще пах свежей древесиной.

Фальк вернулся, довольно потирая руки, и сел за стол рядом с гостями.

- Сейчас моя женушка самовар поставит, и будем чай пить, - сказал он нарочито просто, будто пытаясь соответствовать образу бедного работяги.

- Вот и хорошо, а мы пока о деле поговорим, - Фред вынул из рюкзака стопки прокламаций и положил на край стола, - Вот здесь воззвания к блекфордским рабочим, там – к матросам, в каждой по 470 экземпляров. Знаю, что мало, но больше было не провезти. Наши хотят тебе еще типографию переправить, правда, не знают как.

- Насчет типографии вели не беспокоиться – это добро и здесь найдется, а вот за листовки спасибо.

- А вот там, в отдельном конверте, некоторые мои зарисовки, - Гриндор заволновался и смутился совсем по-мальчишески, - Может быть поглядишь и скажешь, стоит или нет мне это Рейгелю показывать?

- Ба! Да ты писать стал?

- Да не то, чтобы писать… - Фред поправил волосы, - Так, некоторые мои философские размышления.

Отбросив прокламации, Фальк взял в руки конверт с листками, исписанными размашистой рукой Фреда. Глаза революционера быстро пробежали по строкам. Лицо его скривилось от изумления.

- Гм… недурно, впрочем, Рейгель тебя ужасно раскритикует, так и знай. Все это красиво и горячо написано, но романтизм ужасный.

- Что? Романтизм? – закипел Фред, - Не может там быть никакой романтики! Я – материалист до мозга костей!

Фальк рассмеялся и похлопал друга по плечу.

- Не обижайся ты, ну. Трудно не быть романтиком в девятнадцать лет.

- А я как посмотрю, «романтик» у вас понятие ругательное, - Карл не утерпел и вставил слово в защиту своих идеалов. - Мне это кажется очень странным, ведь сами вы, господин Фальк, кто, если не романтик?

Фальк вытаращил на него глаза, будто не ожидал, что Карл умеет говорить.

- Попрошу вас обращаться ко мне «товарищ Фальк». Господ у нас тут нет. У нас все равны: бароны, принцы, рыбаки. Правда, Фред?

- Так точно, - на лице Гриндора горела наивнейшая улыбка.

Карл замолчал. Было в этих словах что-то, чего Фред совершенно не замечал. Уж слишком высокомерен был товарищ Фальк для настоящего социалиста. Разговор тем временем перешел от абстрактных тем к вполне материальным.

- Ну так что ж, Йозеф, - начал Фред, - Как обстановка в городе? Какую стратегию вы используете?

- Классическую. Раскидываем листовки в порту, на заводах, на стройках. Главное ведь в нашем деле, выждать нужный момент, - Фальк сидел, обернувшись к Фреду, но Карл чувствовал, что настоящим адресатом этих слов являлся именно он, - Задержат, скажем, матросам жалование за несколько месяцев (у них такой бардак часто случается), они обозлятся, да еще, к тому же, утром случайно найдут под дверью вот такую бумажку. Многие порвут, плеваться потом будут, а сперва все равно прочитают. И жалование им вскоре выдадут, да только все равно соберутся эти матросы где-нибудь в таверне, и зайдет у них разговор вот об этих же листовках. В собраниях и есть наша цель, потому что один там будет ругать революционеров, а другой – власть!

- Извините за глупый вопрос, но зачем вам это? – спросил Карл, - Блекфорд – чужая вам страна, что за радость, устроить здесь революцию?

Фальк и Гриндор переглянулись и прыснули от смеха.

- Долг любого революционера – помогать народу, - в голосе Фалька звучали нотки превосходства, - Всему трудовому народу, вне зависимости от нации. Вот мы и помогаем. Неужели вы думаете, что в Блекфорде люди живут лучше, чем в Иовелии? Нашу с вами родину, конечно, трудно переплюнуть в бессовестности и мерзости одних по отношению к другим, но там у власти хотя бы не сидят бандиты. Герцог Блекфорда, Людвиг фон Лейпц, настоящий убийца и душегуб. Многим это доподлинно известно. У него в услужении есть банда, разъезжающая по городу на автомобиле с занавешенными окнами. Эти мерзавцы делают грязную работу для герцога – убирают неугодных ему людей, а в свободное время творят все, что им вздумается: грабят торговцев, похищают женщин, и никакой управы на них нет. Полиция куплена. Неужели вы думаете, что с такой властью не нужно бороться? Ты давал господину Шварцу читать «Правду»? – спросил он у Фреда, делая ядовитый акцент на слове «господин».

- Нет, я думаю еще рановато. Да и к тому же, я эту книжку тебе вез.

- Помилуй, на что она мне! Я ее наизусть знаю! А вот друга своего просвети насчет Мировой Революции: у него светлая, думающая голова – поймет.

Фред вынул из рюкзака толстую книгу в красной обложке, на которой красовалась черная надпись:

Михаэль Краун.

Полное собрание сочинений.

Правда.

Новый Мир.

Воззвания.

- Прочитайте, господин Шварц, не пожалеете, - Фальк снова хитро улыбнулся.

Карл нехотя взял книгу из рук Фреда и спрятал в свою котомку. Его терзали странные чувства. Он не знал, как относиться к революции. За свою жизнь он слышал речи нескольких социалистов, но чувство они вызывали в нем всегда одно и то же: говорят горячо, вдохновлено, верно, справедливо, им даже хочется верить, но душа противится. Какие-то внутренние оковы держали и не пускали мысль Карла дальше. Поэтому он занимал шаткое положение под названием «сочувствующий революционерам».

В этот момент из кухни вышла женщина с тарелкой в руках – высокая, красивая иовелийка. Она была молода. Черная коса огибала аккуратную голову. Единственным ее изъяном была ужасная худоба, от которой огромные голубые глаза казались немного навыкате. Все трое обратились на нее. Она хотела что-то сказать, но вдруг обмерла – ее взгляд встретился со взглядом Фреда. Он вскочил на ноги и непривычно робким для себя голосом произнес:

- Здравствуй, Берта… Т-то есть, фрау Фальк.

Фарфоровая тарелка выпала из ее рук и разбилась.

- Ну что же ты, бедовая! Это ведь новый сервиз! – сокрушенно воскликнул Йозеф.

Будто очнувшись, Фред упал обратно стул. Берта мгновенно побледнела и начала было собирать осколки, но за занавеской с печки раздался детский плач, и она, тут же позабыв о тарелке, побежала успокаивать разбуженного ребенка. Фальк выругался и сам пошел убирать с пола остатки фарфора. Фред весь обратился в сторону печки, потом спохватился и опустил взгляд на стол. Его левая щека слегка передернулась. Всем троим было до невозможности неловко, а Карл наблюдал за этой сценой, ничего не понимая.

Йозеф вернулся на место за столом, как-то жалко извиняясь, потом прикрикнул на жену и велел принести уже наконец чай. Движения бедняжки Берты были механически скованными – она никак не могла унять дрожи в руках. Фред всеми силами пытался не смотреть на нее и вести себя непринужденно, но эмоции его выдавали – он выглядел беспокойным. Разговор не клеился, чай пил один Карл, утро было безвозвратно испорчено.

Наконец настал спасительный момент прощания. Фред поблагодарил товарища за радушный прием. Фальк проводил гостей, выразив благодарность за верность общему делу, на прощание тепло пожал руку Гриндора, и было непонятно, искренне это, или он искусно притворяется, потому что в глазах революционера появилось что-то неуловимое, что-то среднее между тревогой и злобой.

На улице Фреду стало легче. Он провел холодной ладонью по лицу и вернулся в обычное нетерпеливо-энергичное состояние духа. Карл шел рядом и молча наблюдал за ним.

- Ну, чего молчишь? – Гриндор пихнул его локтем, - Стесняешься спросить, думаешь это неудобно? Терзаешься любопытством, что за треугольник возник у меня с Фальками? Не стесняйся, спрашивай, здесь нет никакой тайны. – Но Карл выжидающе молчал и тогда Фред продолжил сам, - Два года назад Йозеф притащил меня в один провинциальный бордель. Ну, как притащил – я сам увязался за ним и еще несколькими офицерами. Избавлю тебя от подробностей, в общем, Йозеф познакомил меня с Бертой.

- Она стала вашей первой женщиной, так?

- Так, так, догадливый ты наш. Между мной и Бертой возникло нечто... не знаю, скорее, нечто возникло только с ее стороны. Я навещал ее в течение месяца, пока однажды Йозеф не сказал мне «хватит». Берта влюбилась в меня, а для таких женщин как она, это конец. Я был еще совсем мальчишка, испугался и повел себя не очень порядочно – я просто исчез, перестал к ней приходить. Йозеф сказал, так будет правильно. А потом произошли все эти события с его ссылкой, все завертелось, как в омуте, и я совсем позабыл про Берту. Сегодня я вел себя как идиот, потому что никак не ожидал узнать, что женой Йозефа, той самой спасенной проституткой, оказалась она. Теперь меня не оставляет чувство, что тогда он специально развел нас, убрал меня с дороги как неудобного соперника. И мучает меня не внезапно проснувшаяся страсть к Берте – откуда бы ей взяться спустя столько времени, а страх, что мой друг и наставник обманул и предал меня. Карл, я не знаю, что мне думать.

Карл вздохнул и похлопал его по плечу. Он не знал, подтвердить ему опасения друга или опровергнуть. Товарищ Фальк решительно ему не понравился, но в жизни Фреда он занимал весомое место. И тогда Карл произнес совершенно бессмысленную, но добрую фразу:

- Давайте найдем гостиницу с чистеньким недорогим ресторанчиком и хорошенько напьемся.

Фред посмотрел на него и расхохотался.

3. Ближний круг

Белым морозным утром в самом конце января граф Владимир Петрович Грозовский, военный министр Коронии, держал свой путь до зала заседаний Государственного совета. Настроение у графа с самого утра было дурным, как и все минувшие три дня. Он по привычке поднимался многочисленными лестничными пролетами на четвертый этаж и подмечал, что за десять лет его службы в этих стенах, Государев дворец не изменился. Сколько Грозовский себя помнил, ему всегда безумно нравилась эта резиденция. Странное, почти детское удовольствие просыпалось в нем, когда он проходил мимо высоких сводчатых окон, стен, увешанных полотнами знаменитых художников, по цветному калейдоскопу галерей. На жизнь Грозовского выпало побывать во многих прекрасных зданиях, но ни одно из них не вызывало у графа такого странного ощущения уюта, как Государев дворец. Владимир Петрович ловил себя на мысли, что резиденция коронийского государя была ему приятнее даже его собственного дома. Простота и суетливость конторы соединялась здесь с покоем и величавостью храма.

Государев дворец был прекрасен в начале декабря, когда Грозовский привез сюда Анну Крылову. Теперь он был так же прекрасен без Анны. Ничего не изменилось. Никто не заметил ни ее присутствия, ни исчезновения. Зато Грозовский заметил очень хорошо, точнее ему не позволили не заметить. От того граф и был так зол этим прекрасным белым утром. Все еще были свежи воспоминания о событии, приключившимся с ним два дня назад. Тогда, на утро после бала, граф явился на службу немного припозднившись, что в таких обстоятельствах было простительно даже для военного министра, и к своему удивлению встретил государя почти у дверей своего кабинета. Павел Николаевич был ужасно разгневан. Он почти втолкнул Грозовского в его кабинет и стал отчитывать как мальчишку. Конечно, государь мог себе это позволить, потому что, во-первых, был государем, а, во-вторых, был без малого на 30 лет старше министра. Тем ни менее подобное обращение очень оскорбило Владимира Петровича. Главным образом он оскорбился содержанием слов Павла Николаевича, а сказал он примерно вот что:

- …Какого черта, Грозовский, вы занимаете место за этим столом, какого черта получаете ежемесячное жалование в 300 тысяч коронионов, если вы и та жалкая шайка лентяев, которых вы гордо называете охраной дворца, могла не заметить исчезновения дочери великой княгини?!

Грозовский попытался оправдаться.

- Простите, Ваше Величество, но разве это входит в мои обязанности? Я военный министр, моя вотчина – это армия, а не девицы. Есть господин Нежин, министр двора, который непосредственно должен следить за порядком во дворце…

В ответ на это государь несколько мгновений смотрел на Грозовского тяжелым взглядом, а потом спокойно сказал:

- Ваши сведения устарели, Владимир Петрович. С сегодняшнего дня пост министра двора занимает господин Пшеницин. Господина Нежина вы больше не увидите при дворе и где-либо еще.

Грозовский все понял и поправил очки неловкой от волнения рукой, а государь продолжал:

- … Чтобы с вами не случилось чего-нибудь подобного, и все мы имели честь лицезреть вас при дворе и даже на должности военного министра еще многие годы, вы должны исправить вашу оплошность и найти Анну Крылову. Если нужно, достаньте мне ее с того света, что хотите делайте, но в самые кратчайшие сроки она должна быть здесь живая и здоровая.

Владимир Петрович обещал выполнить приказ, но государь, казалось, вовсе в это не верил. Он смотрел на министра недоверчиво, почти презрительно, что не могло не напугать Грозовского. Он слишком долго добивался расположения Павла Николаевича, чтобы потерять его почти случайно, по глупости и своеволию семнадцатилетней девчонки.

«Очень лестно, что он доверяет мне семейные, почти личные свои дела, - думал Грозовский про государя, пребывая в редкостном негодовании, - но это ведь просто смешно мне заниматься поисками! Для этого у нас существует Карелин и его тайная канцелярия. Но нет же: Карелин занимается внутренней и внешней разведкой, в то время как я, будто жалкий сыскарь, вынужден гоняться по всему городу, а может и по всей стране за какой-то девчонкой! Ведь фактически, эта Анна – никто, дочь нищего музыкантишки, которая никогда не будет принята не только в политическом мире, даже в свете. Она доказательство позора великой княгини. Исчезнуть – лучшее, что она могла сделать для своей матери. Конечно, в стране династический кризис, и государь хватается за каждого своего отпрыска, как утопающий за соломинку, но Анна – самая жалкая соломинка, какую только можно придумать!»

Такое негодование было у Владимира Петровича лишь минутной слабостью. Очень скоро он взял себя в руки и бросил все усилия на поиски Анны. Столичный гарнизон был подключен к поискам, но результата не наблюдалось. Павел Николаевич вызывал Грозовского к себе каждое утро и требовал подробный отчет. Сегодня графу было нечего ответить, как и вчера. Это приводило Грозовского в состоянии бесконечной злобы с мерзким привкусом тревоги.

В это утро мучительная аудиенция Грозовского с государем отсрочивалась собранием ближнего круга, в который входил и сам Владимир Петрович. Кроме него приближенными Павла Николаевича считались министр иностранных дел Петр Южанский и тайный советник Григорий Карелин. Последний немного запаздывал, от чего государь пару раз бросал взгляд на часы и недовольно качал головой. После недолгого ожидания, Павел Николаевич велел начинать обсуждение без Карелина. Разговор между политиками пошел о ситуации в мире. Мнения разнились, однако ж в одном были совершенно солидарны – в тревожном ожидании конфликта.

Три недели назад в министерство иностранных дел на имя министра Южанского пришло зашифрованное письмо из Блекфорда. Автор сего послания пожелал остаться неузнанным. Письмо содержало в себе информацию о готовящейся поставке всякого рода огнестрельного оружия из Ауры через Блекфордский порт в Коронию. Более всего поразительным оказалось заявление неизвестного автора о том, что в этих незаконных поставках было замешано Блекфордское правительство и непосредственно сам герцог Людвиг фон Лейпц.

Недолго думая, Павел Николаевич распорядился проверить эту информацию. В указанный неизвестным доброжелателем срок полиции действительно удалось задержать контрабандистов и арестовать крупную партию аурийского оружия. Кому в Коронии была предназначена контрабанда теперь выясняла полиция, но в Государевом дворце прекрасно знали, что получателем опасного груза должен был стать кто-то из Демократического сопротивления – организации, желавшей свержения монархии в Коронии.

- Что ж, Петр Афанасьевич, удалось вам узнать имя автора письма? – спросил Павел Николаевич.

Южанский стоял перед государем, виновато сутулясь.

- Выясняем, Ваше Величество. В письме использовался специальный шифр, применяемый в коронийском делопроизводстве.

- Стало быть, наш неизвестный осведомитель – государственный служащий? – изумился государь.

- Именно так, Ваше Величество. Он сокрыл свое имя, должно быть из соображений безопасности. Мы отправили запрос в посольство в Блекфорде, но там лишь руками развели. Господин посол по моему приказу допросил всех сотрудников представительства, однако же это не дало ничего нового. Министерство продолжает проверку.

- Это все?

- Все, Ваше Величество.

- Скудно, Петр Афанасьевич, очень скудно, - вздохнул Павел Николаевич, жестом разрешая Южанскому садиться, - И где Карелина черти носят? – прибавил он как бы про себя.

«Снова он своего любимчика дожидается!» – поморщился Грозовский, - «Надо же, второй человек в государстве нашелся. Выскочка!»

- Это какую наглость надо иметь, чтобы не явиться по приказу государя?.. – сказал он вслух, обращаясь к Южанскому, нарочно, чтобы услышал Павел Николаевич.

Дверь открылась, впуская согнутую в поклоне фигуру секретаря Киселева.

- Ваше Величество, Его Превосходительство, господин тайный советник пожаловали.

Павел Николаевич заметно приободрился.

- Ну наконец-то! Зовите, Михаил Иванович.

Киселев немедленно уступил дорогу гостю. Карелин вошел в залу заседаний слишком скорым, неприличным по этикету шагом и низко склонился перед государем. В руках у тайного советника была папка, из которой неаккуратно торчали уголки наспех собранных документов.

- Позволяете себе опаздывать, Григорий Алексеевич? – укоризненно ухмыльнулся государь.

- Виноват, Ваше Величество, - Карелин снова склонил голову. Он едва переводил дыхание после слишком скорого подъема по лестницам, - Я задержался из-за служебных дел.

- Надеюсь, оно того стоило?

- Так точно, Ваше Величество. Моему ведомству удалось найти чрезвычайную информацию.

- Да что вы! Что ж, порадуйте меня. Довольно я здесь уже бессодержательной ерунды наслушался. – От этих слов министр Южанский нервно сглотнул, - Давайте так, Григорий Алексеевич: я сжалюсь и не накажу вас за опоздание, если вы сообщите нам имя автора зашифрованного письма.

- Его имя – Андрей Березин, - не задумываясь отчеканил Карелин.

Государь изумленно приподнял брови и выпрямился в кресле. Грозовский вытаращил глаза. Южанский пораженно вскочил. Его профессиональное самолюбие было оскорблено.

- Уж не о том ли господине Березине вы говорите, что служит в нашем посольстве в Блекфорде?

- Именно о нем, Петр Афанасьевич. Он, кажется, ваш подчиненный?

Южанский кивнул и сел на место. Карелин ни капли не сочувствовал его промаху. Он поправил бумаги в папке и почтительно положил ее на стол перед государем.

- Вот как надо работать, господа! - Павел Николаевич не скрывал довольной улыбки, - Порадовали вы меня, Григорий Алексеевич! С вашим отчетом я ознакомлюсь позже. Лучше доложите на словах.

- Как скажете, Ваше Величество, - Карелин сдержал победную улыбку и начал доклад, - Андрей Андреевич Березин – молодой человек двадцати семи лет от роду, рядовой служащий посольства. Родился в Блекфорде; в раннем детстве его семья перебралась в Иваноград, где Андрей Андреевич получил образование, поступил на службу в министерство по протекции отца и позже был отправлен в дипломатическое представительство на историческую родину, то бишь в Блекфорд. За два года службы в посольстве Березин не был замечен ни в успехах, ни в ленности, этакий середнячок. Я не удивлен, что на него никто не подумал. Чтобы узнать, в чем дело, нужно было копнуть глубже, в родословную Березина. Мои люди это сделали. Выяснилось, что матушка Андрея Андреевича приходится ни больше ни меньше, как молочной сестрой самому блекфордскому герцогу, Людвигу фон Лейпцу, с которой Его Светлость очень дружен и по сей день. Само собой, и с сыном своей молочной сестры господин герцог коротко знаком. Мы выяснили, что Андрей Андреевич, в тайне от начальства разумеется, был даже вхож в дом герцога.

- Как это возможно? – возмущенно обратился государь в сторону Южанского, - Два года в нашем посольстве сидит блекфордский шпион!

- Не спешите, Ваше Величество, - аккуратно перебил Карелин, - Это еще не все. Да, Березин и правда шпион, однако не блекфордский, а наш. Он нарочно был отправлен на службу в Блекфорд моим предшественником, тайным советником Протасовым. Об этом свидетельствуют документы, что лежат на вашем столе.

- Но почему об этом ничего не было известно в МИДе? – возмутился Южанский.

- Разве ж все упомнишь, Петр Афанасьевич? – снисходительно улыбнулся Карелин, - Столько отчетов, уведомлений, справок. Затерялось где-то, верно. Как-никак два года прошло, да еще и тайный советник сменился.

- Да уж, при господине Протасове такого не было, - осуждающе покачал головой Грозовский, - Нынче в тайной канцелярии настоящий бардак творится. Вы не находите здесь своей вины, Григорий Алексеевич?

- Нахожу, - Карелин вздохнул, - Однако ж, я ее только что искупил.

- Да, спустя три недели после появления письма!

- Довольно, Владимир Петрович, - остановил его государь, - Чего это вы сегодня ворчать вздумали? Я не сомневаюсь, что у вас в военном министерстве порядку в разы больше и хватит об этом, - Он снова обернулся к Карелину, - Так что же, этот Березин втерся в доверие к фон Лейпцу, вызнал его черные дела и вовремя нас уведомил? Правильно я понял?

- Правильно, Ваше Величество.

- Что ж, тогда Петр Афанасьевич, у меня к вам просьба: под каким-нибудь аккуратным предлогом отзовите Березина в Иваноград. Я хочу представить его к награде.

- Боюсь, сейчас это будет проблематично, Ваше Величество, - снова вмешался Карелин, - Дело в том, что буквально полчаса назад мне пришло донесение от моего человека в Блекфорде, что господин Березин пропал.

- То есть как это – пропал? – возмутился Павел Николаевич.

- Вот уже около двух недель Березин не появляется ни на службе, ни на квартире, где живет. Мои люди сейчас выясняют, в чем дело.

Павел Николаевич помрачнел и снова склонился над столом.

- Около двух недель… Три недели назад пришло письмо. Чего тут выяснять, и так понятно: фон Лейпц узнал об утечке и убрал шпиона.

- Как только мне доложат точную информацию, я уведомлю Ваше Величество, - сказал Карелин, - Может быть, еще обойдется.

- Вам уже стыдно быть наивным, Григорий Алексеевич. Помните, что написал Березин в зашифрованном письме про имена?

- Отлично помню. Он писал, что к поставкам оружия из Ауры имеет отношение некий политический клуб, имена членов которого он вскоре сообщит.

- Эти члены клуба его и убрали.

- Мы скоро выясним эти имена, Ваше Величество.

- Да что выяснять, - вмешался Грозовский, - Заговор, чистый заговор. Предлагаю стянуть войска к блекфордской границе.

- Ваши войска не принесут нам ничего кроме вреда. Мы имеем дело с войной иного типа, где оружие – это дипломатия, - заметил Южанский, известный своими либеральными взглядами.

Павел Николаевич молчал. Весть об исчезновении Березина государь воспринял как оскорбление Коронии. Лицо его помрачнело, в нем угадывалось что-то свирепое.

- Вот что, - наконец решил государь. Он встал. Следом поднялись и министры, - Дипломатия дипломатией, а те мифические времена, когда все международные конфликты будут решаться на словах, в наш неспокойный век еще не наступили. Поэтому, Владимир Петрович, готовьте-ка войска, но так, чтобы иностранная разведка и не догадывалась.

Министры и тайный советник молчали, едва ли веря своим ушам. Первым дар речи вернулся к Карелину

- Позвольте осведомиться, Ваше Величество, какой же у вас план насчет Блекфорда?

- Очень простой, Григорий Алексеевич. Фон Лейпц и его заморские союзники готовят авантюру против нас, поддерживают наших повстанцев. Мы им этого так просто не спустим. При первой же удобной возможности мы введем войска в Блекфорд. Герцогству пора возвращаться домой.

- Позвольте, но это ведь настоящее вероломство. У нас и без того натянутые отношения с Северными державами, - возмутился Южанский, - Это может усугубить многосторонние отношения в регионе. Нас ждет всемирное неодобрение.

- Что нам весь мир, граф, когда мы сами полмира? – Карелин быстро смекнул, о чем говорит государь.

- Верно, - Павел Николаевич едва заметно улыбнулся, - Тут ведь как посмотреть, господа. Захват суверенного государства – это, безусловно, международное потрясение. Но разве Блекфорд суверенное государство? Кого угодно спросите. Ауриец высокомерно ответит вам, что Блекфорд – не что иное как аурийский порт на материке. Иовелиец со свойственной им обстоятельностью докажет вам, что Блекфорд сателит Иовелии, а герцог фон Лейпц вассал его короля. Я же – корониец, и хорошо зная историю своей страны, утверждаю, что Блекфорд – исконно коронийская земля, утерянная нами лишь на время. Спрошу еще раз: разве Блекфорд суверенное государство? Вовсе нет. А коли так, всякий может забрать его себе. Я предлагаю вам всего лишь опередить наших соперников и сделать это первыми. Однако ж, пока это лишь смелый проект. Поживем – увидим. Быть может, Григорий Алексеевич прав, и Березин вовсе не был убит…

Тихий хлопок двери прервал эту беседу, приобретающую все более скандальное и секретное содержание. Вошла Анастасия. Министры немедленно склонились перед ней. Она пробежала по лицам присутствующих встревоженным отчаянным взглядом и остановилась на отце. Он взглянул на нее исподлобья. Минутная радость предстоящих успехов и надежд развеялась. Реальность была горька.

- Петр Афанасьевич, Григорий Алексеевич, прошу вас оставить нас, - сказала княгиня.

- Нет, господа, я прошу вас остаться, - государь остановил их, когда они уже собирались вставать.

Анастасия смирила отца негодующим взглядом, но не стала протестовать. Она села за стол рядом с Южанским. Это было невиданное доселе явление, чтобы Анастасия нарушала аудиенцию государя с министрами, но сейчас было такое время, когда что угодно могло подождать ради семейных дел.

- Действительно, так даже лучше, - прокомментировала великая княгиня, - Господа, позвольте отвлечь вас от внешней политики. Поговорим о деле более важном чем военная игра. Я пришла получить отчет о том, как продвигаются поиски моей дочери.

Повисла гудящая тишина. Государь молчал, Карелин и Южанский неловко переглянулись. Чтобы исправить это Грозовский встал и заговорил со всей деликатностью, на которую только был способен.

- Мы ищем ее, Ваше Высочество. На поиски брошены сотни единиц личного состава. Мы делаем все, что в наших силах, но лгать вам я не стану – дело плохо. Мне кажется, госпожа Крылова сделала все, чтобы ее не нашли. Предположительно, ее нет в городе. Сейчас, как вы и советовали, мои люди ищут ее по театрам и циркам, Анна Максимовна ведь увлекается актерским мастерством. Нам так же стало известно, что на следующий день после побега Анны пропала ее пансионская подруга, Мария Андреева. Возможно, девушки уехали куда-то вместе.

- С чего вы взяли, что они уехали? – Анастасия нервничала, - Может быть, они прячутся у кого-нибудь в Иванограде, может быть это вообще совпадение, и Анна сейчас где-то совсем одна?!

- Мне стало бы проще, если бы вы сообщили еще хоть что-нибудь о вашей дочери, - сказал он совсем ласково.

- Я ничего не знаю, я совсем ничего о ней не знаю! - простонала она. - Не знаю, с кем она дружит, в кого влюблена, о чем мечтает. Я знаю только, что ужасно виновата перед ней. Бедная моя девочка!

Внезапно Анастасия обернулась к Южанскому и почти взмолилась:

- Петр Афанасьевич, родненький! Можно сказать, вы заменили ей отца, о вас она всегда отзывалась с теплотой, может быть вам что-то известно о моей Ане? Сейчас важно абсолютно все!

Южанский не ожидал такого к себе внимания, и будучи человеком хотя и деловым, но ужасно чувствительным, покраснел и оробел.

- Помилуйте, Ваше Высочество, Анна Максимовна отказалась ступать на порог моего дома три года назад. В том, конечно, состоит моя страшная вина: недоглядел, позволил случиться страшной обиде, содержания которой не могу знать до сих пор…

- Будет вам, граф! – нетерпеливо прервала его Анастасия, - Каждый раз одно и то же говорите. Это не имеет никакого отношения к настоящей ситуации.

- Письма, Ваше Высочество, - вдруг заговорил Карелин, - Известно ли вам, кто писал Анне письма из Иовелии?

- Какие письма? Какая Иовелия? Хватит говорить загадками! – Анастасия занервничала. Она не любила тайного советника и относилась к нему уж очень свысока.

- Значит, неизвестно, - резюмировал он, - А мне эти письма скоро во сне сниться будут. Задала мне Анна Максимовна загадку. Ни разу в жизни не встречал такого олуха-почтальона, ей-богу! Через его руки проходили заграничные письма, а он ни разу не додумался вскрыть конверт!

- Не все такие бессовестные как вы, Григорий Алексеевич! – фыркнула Анастасия, - Я передавала Анне письмо от ее подруги и мне даже в голову не пришло его прочесть, потому что это табу!

- А зря, Ваше Высочество! Вот кабы прочли, сейчас бы знали, где ваша дочь!

- Да что вы себе позволяете? Вы! Без году неделя при дворе, а возомнили себя здесь великим визирем!...

- Достаточно! - Павел Николаевич в своей излюбленной манере ударил по столу, заставив их немедленно замолчать, - Умеете же вы, Анастасия Павловна, устроить базар даже в зале заседания Госсовета. Помолчите хотя бы минуту. Петр Афанасьевич, дипломатия – ваша сфера, поэтому блекфордские дела пока лежат на вас. Владимир Петрович, помимо оговоренных военных задач, продолжайте заниматься поисками. Проверяйте все рейсы поездов, все пароходы, проверяйте все, если нужно задействуйте армию, но найдите ее. Вам, Григорий Алексеевич, как всегда нужно успеть везде: и с Березиным, и с фон Лейпцем, и с поисками тоже. Но помните, господа, ничего не должно выходить за границы нашего государства. Они не должны даже догадываться о существовании Анны. Это опасно для Коронии. В этой девушке течет кровь Раевских. Верните ее, чего бы это не стоило. Выполнять.

Министры поклонились и один за другим вышли из залы. Анастасия осталась недвижима. Взгляд ее замер, устремленный в никуда.

- Это так иронично, - произнесла она, - Вы всю жизнь прятали Анну от иностранной разведки, и не заметили, как спрятали от себя самого. Теперь мы ищем родного человека, который является нам совершенно чужим.

Павел Николаевич не ответил. Анастасия своим приходом сбила его с приятных и понятных мыслей о политике. Беспокоиться о судьбе Анны было для него куда сложнее и мучительнее, чем беспокоиться о судьбе страны. Для старого государя, привыкшего все держать под контролем, была противоестественна, приводила его в тупик мысль о том, что Анна так просто вырвалась из-под его контроля. Она (Павел Николаевич никогда в мыслях не называл Анну внучкой) посмела ослушаться его и сделать все так, как хотела только она, и ему оставалось теперь лишь в панике ловить ее призрак.

Анастасия продолжала:

- Самое смешное, что, если бы вы разрешили ей прийти на этот проклятый бал, ничего этого бы не было. Знаете, ведь, что значит для девочки ее первый бал? Самое желанное событие в жизни. Но по вашему приказу Анну выставили вон. Она прибежала ко мне в слезах. Вы разбили своей внучке сердце, Ваше Величество!

- Я все сделал верно, Анастасия Павловна, - наконец ответил он, - Никак нельзя было допустить, чтобы ее видели в свете. Еще слишком рано.

- Если бы вы сами сказали ей об этом, объяснили, всего бы этого не было. Она всеми силами хотела заслужить ваше внимание, а вы обошлись с ней неподобающе. Она такая гордая, такая…

- Вы обвиняете меня, Анастасия Павловна, хотя именно к вам она пошла после бала. Почему же вы не нашли нужных слов? Я думал вы сумели отыскать подход к своей дочери.

Анастасия болезненно вскинула глаза на отца.

- Нет, Ваше Величество, это только ваша вина. Именно вы не дали мне узнать мою дочь, именно вы виновны во всех бедах нашей семьи. Вы так виновны, что вины своей не искупите никогда. Этого я вам не прощу. Есть вещи, за которые не прощают. Молитесь, чтобы Анна нашлась.

4. Бандиты

После обеда Анна и Маша собрались на поиски Максима Крылова. Алекса вызвалась было проводить их, но хозяйка совсем некстати отправила ее в салон заказать новые занавески. Девушкам пришлось идти вдвоем. В руках Анна держала фотографию отца и бумагу с его адресом. «Блекфорд, западная окраина, Портовый переулок, 20» - было выведено заостренным почерком.

- Если Портовый переулок, значит это где-то не далеко от порта, - сказала Маша.

- Но окраина означает, что это где-то в пригороде.

- А побережье это и есть окраина. К тому же, насколько я помню с уроков географии, море омывает Блекфорд именно с западной стороны.

- С северо-западной, - уточнила Анна.

- Не важно, пойдем на запад, там у местных узнаем.

И девушки отправились в путь. Брусчатки в этом районе не было, вместо нее был положен деревянный настил для пешеходов. На досках схватился тонкий слой льда. Чтобы не упасть Маша и Анна крепко держались подруку и старались идти осторожно. Ботинки Маши оказались ужасно скользкими. Она то и дело поскальзывалась, но Анна успевала ее поймать, и обе всякий раз смеялись.

- Представляешь, несколько ней назад мне снова написала моя кузина Света. Помнишь, я тебе про нее рассказывала… - начала было Маша.

- Та самая, которая обратила тебя в феминистическую религию? – перебила Анна.

- Ну да… Аня, какая ты насмешница! Причем тут религия?

- При том, что твоя Света уж слишком радикальна и относится к феминизму именно как к религии. Везде ей мерещится насилие и эксплуатация патриархата над женщинами. Даже там, где его вовсе нет. Помню, как в прошлом письме к тебе она называла всех мужчин чудовищами и призывала вовсе никогда и ни при каких условиях не выходить замуж. Меня это тогда поразило. Какое право она имеет тебе указывать? А что если ты полюбишь какого-нибудь порядочного человека, он позовет тебя под венец, а ты под воздействием идей своей кузины откажешь ему и упустишь свое счастье?

- А по-твоему счастье непременно заключается в замужестве?

- Нет, в любви. Это немного другое.

- Глупости какие! Говоришь как женщина из прошлого века. Давно уже известно, что счастье заключается в самореализации. Человек может быть счастлив, только когда исполнит свою мечту, добьется признания, совершит что-то важное…

- Я говорю глупости? – Анна приподняла брови, - А ты говоришь как двенадцатилетний мальчишка, мечтающий открыть в океане новый материк. Всемирная слава и даже все золото мира, никогда не заменят любви родного человека, не обязательно мужа – неважно кого. Можно быть тысячу раз успешным, талантливым, богатым, но абсолютно несчастным. Именно поэтому кто-то из классиков и сказал, что великое искусство всегда рождается от великого страдания.

- Классики могут говорить все, что им вздумается, но я уверена, что обязательно буду счастливой, когда стану инженеркой.

- А я уверена, что очень скоро ты влюбишься в какого-нибудь мальчишку и потеряешь голову. При этом мне он непременно не понравится, но ты не станешь меня слушать. Так и вижу картину: вчерашняя феминистка товарищ Андреева, а сегодня всего лишь Машенька, сидит и с неподдельной нежностью вышивает на платке инициалы своего возлюбленного!

- Несносная. Какая же ты ядовитая несносная лгунья! – почти взвизгнула Маша. Анна от души хохотала над возмущением подруги, пока прямо в лицо ей не прилетел снежок.

- О, да вы объявили мне войну, сударыня! – воскликнула она, утираясь, - Ну что ж, победа точно не достанется вам малой кровью!

Две благородные и прогрессивные барышни мгновенно превратились в маленьких детей и стали закидывать друг друга снежками. Солоноватый пьянящий запах свободы заставил обеих отвлечься от первоначальной цели путешествия и просто радоваться жизни. Густой навес облаков скрывал давно уже рдевшее закатом небо. Девушки опомнились лишь когда стемнело. Черная пелена совершенно неожиданно наползла откуда-то из-за спины и сомкнулась за низкими деревянными постройками. Улица заметно опустела, и в домах за мутными окнами зажглись огни.

- Нам нужно вернуться, - тревожно произнесла Анна.

- Да, но откуда мы пришли?

Темнота все изменила. Строения вокруг были не похожи на те, мимо которых они проходили засветло, да и упомнишь ли, что вокруг, за веселыми разговорами и играми? Они не знали куда идут. Маша и Анна старались держаться ближе друг к другу, изо всех сил сохраняя остатки смелости и непринужденности.

Маша первая потеряла надежду на успех.

- Может быть, нам остановиться? Так мы еще пуще заблудимся.

- Ну уж нет, я не стану ночевать на улице! – рассердилась Анна.

- Начинает холодать, и есть ужасно хочется. Может быть зайдем в ту таверну и поужинаем? – Маша указала на вросшую в землю избу, из которой на всю улицу разносились громкие голоса и музыка.

- Ты с ума сошла! Нечего порядочным девушкам делать в подобных притонах. Ночь на дворе!

- Ну, Аня, твое аристократическое высокомерие вовсе неуместно в ситуации, когда мы так голодны!

- Ладно, но если у меня вытащат кошелек, ты будешь виновата.

Они пошли обратным путем в сторону шумного кабака, освещавшего окнами всю улицу. Дверь открылась, бросив полоску света на стену дома напротив, и выпустила на улицу две высокие шатающиеся фигуры, объятые шумом и резким запахом спирта. Анна попыталась потянуть подругу назад, но Маша молодцевато поправила берет, и, крепче чем нужно сжимая локоть подруги, смело двинулась вперед, будто не видя приближающихся. Ей казалось, что стоит ей высокомерно прикрикнуть на любого неприятного элемента, как он подобно сегодняшнему рыжему кучеру, фыркнет и отойдет. Девушки попытались пройти мимо, не обращая внимания, но мужчины преградили им дорогу.

- Гляди-ка, брат, такие крали и без охраны! – воскликнул один в матросской форме.

- Прочь… с дороги! – Маша хотела произнести это резко и громко, но ее голос дрогнул от страха. В животе сжался отвратительный комок.

- Господа, извините мою подругу, но мы правда, очень торопимся! – Анна слегка подтолкнула Машу в сторону, чтобы обойти матросов.

- Ну повремените, будьте так любезны, - Он снова преградил им путь. Из его глотки пахнуло спиртом.

В этот момент в голове Анны проснулось что-то отчаянное, лишенное логики и всяких добрых чувств. Забыв о Маше, она отпустила ее руку, и с криком бросилась бежать в обход. Не успела она сделать и трех шагов, как огромная ручища схватила ее запястье и потащила за собой в темный переулок. Она кричала бесконечное «пусти», ругалась, и вырывалась, изворачиваясь словно кошка, но только выбилась из сил. Он был сильнее во много раз. Где-то рядом в темноте послышался крик Маши сдавленный грязной ладонью.

- Золото, деньги. Быстро, - прошипел матрос ей в лицо.

- Ничего ты не получишь! - рыкнула Анна, и в ответ получила одуряющей силы пощечину, от которой в голове зазвенел церковный набат. Холодная ручища просунулась через одежду к ее горлу и с силой рванула наружу цепочку.

«Кольцо!» - прозвучало в звенящей голове. В следующее мгновение Анна увидела как милая сердцу вещица исчезает в кармане матроса. Анна, дернулась в попытке отнять ее, но железная хватка сжала ее горло, прижав к стене дома.

- Тебе мало, что ли?… - договорить негодяй не успел, потому что кто-то третий, ловкий и стремительный, словно вихрь, оторвал его от Анны и один за другим обрушил в лицо матроса несколько ударов.

Жадно хватая губами холодный воздух, Анна сползла по стене на землю. Она вся обратилась в зрение, пытаясь разглядеть в темноте барахтающиеся фигуры. Вихрь повалил матроса на землю и осыпал на него новый каскад иступленных ударов. Он казался ей не человеком, а кем-то фантастическим – призраком или оборотнем, объятым шорохом ветра и блеском капель дождя.

В то же самое время в переулке появился и еще кто-то. Он растерянно помедлил и бросился спасать Машу, попытался за шиворот оттащить от нее обидчика, но тот, одним ударом оттолкнул его, так, что первый, закашлявшись, повалился на землю. Заметив это, Вихрь оставил свою жертву и бросился туда же.

Удар, удар!

Измученный вздох.

Истошный визг Маши.

Пригибаясь к земле, она добралась до Анны и упала, обнимая подругу. Одежда на ее груди была сплошь разорвана.

- Скорее… отсюда… уйдем!.. – шептала она и толкала Анну в сторону улицы, но подруга ее будто не слышала. В каменном оцепенении Анна продолжала наблюдать за дракой.

Пока Вихрь продолжал наносить удары обидчику Маши, второй бандит, тот у кого осталась цепочка с кольцом, со стоном поднялся и, хромая, направился к нему. В его руке блеснуло лезвие ножа.

- Он сзади! – крикнула Анна.

Как и подобает вихрю, герой обернулся и ловко выбил из руки врага оружие.

Теперь глазам Анны было сложно уследить за зрелищем. Она видела, таинственному Вихрю приходиться не легко в бою с двумя здоровыми матросами, но он вовсе не уступал им по силе, и к тому же был невероятно ловок. Только теперь она обратила внимание на того, который, закашлявшись, лежал на земле. Не в силах встать и держась за грудь, он поднял в воздух слабую руку с револьвером и выстрелил в стену над головами дерущихся. Выстрел на миг озарил переулок красным облаком. Перепуганные бандиты, спотыкаясь бросились наутек.

Тяжело дыша, Вихрь подобрал с земли свою грязную измятую фуражку и оперся спиной о стену рядом с девушками. Он достал спички и папиросу из внутреннего кармана. Закурил. Пламень на миг озарил его профиль, и Анна увидела никакого не призрака, а молодого человека с черными волосами до плеч.

- Вы целы? – его голос был звонок. В нем звучала нервозность, досада и легкий приятный акцент.

- Я – да, а вот Маша…

- Я тоже… - слабо отозвалась Маша. Она все еще не могла опомниться и продолжала крепко обнимать Анну.

- А ты, Карл? Жив? – вдруг спросил он по-иовелийски.

- Порядок, дружище, - отозвался голос из темноты на том же языке, - Правда, этот гад, всю грудину мне отшиб.

- Извините, барышни, просто мой друг ни слова не говорит по-коронийски.

- А вы сами не ушиблись? – спросила Анна, - Я видела, он ударил вас.

- Порядок. За меня точно не стоит беспокоиться. – Гриндор сердито бросил потухшую папиросу в лужу. Дождь усиливался.

- Вы только не подумайте о нас с подругой дурно, - продолжала Анна, - Мы заплутали и не успели вернуться домой засветло. И случайно столкнулись с этими… людьми.

- Блекфорд не создан для милых рандеву. Поганое место.

- Да будет вам, - Шварц подошел и похлопал его по плечу, - Я не понял, что именно вы сказали, но отлично понял, что вы ворчите, как старый дед. Барышни и так перепугались до смерти, им не до ваших нотаций сейчас.

Гриндор фыркнул. А потом сказал, смягчившись:

- Вас проводить?

- Пожалуйста, если можно! – кивнула Анна, помогая Маше подняться, - Мы остановились здесь, недалеко, в гостинице «Тихая гавань».

- Да неужели, - в темноте было не видно, как изумленно выгнулись его брови, - Представьте, мы тоже там остановились. Чистенько, но безобразно дорого.

- Да уж, - Анна попыталась улыбнуться.

Они пошли по узкому деревянному настилу. Фред впереди, за ним Анна с ни на миг не отпускавшей ее Машей, Карл замыкал процессию, через слово понимая своих спутников. Говорили в основном Фред и Анна.

- Так вы из Иовелии? – спросила она.

- Да, приехали погостить к одному моему товарищу на время отпуска господина Шварца.

- Меня поражает, как вы, иностранец, и так изумительно говорите по-нашему. Мой иовелийский всегда оставлял желать лучшего.

- Тут нет ничего поразительного, - было слышно, что он польщено улыбается, - Говорить по-коронийски – моя профессия. Точнее, так обязательно бы случилось, если бы меня не отчислили из Академии словесности. Но что поделать: в Иовелии хороший переводчик должен быть хорошим прежде всего для властей. Увы и ах, как говорят в Коронии.

- Представляете, мы тоже из Коронии. А сюда приехали искать моего отца, - Анна тут же покраснела от своей излишней словоохотливости.

- А он что, пропал?

- Нет... Долго рассказывать.

Шли по длинной кромешно темной улице. На душе у Анны стало спокойно. Она смотрела на спину идущего впереди юноши и ее губы непроизвольно растягивались в улыбке.

«Господи, как глупо! – думала она, - Почему я не могу перестать смотреть на этого хвастливого студентишку? Я даже лица его не успела разглядеть… но волосы красивые. И фигура. И походка. И голос. Боже, какой красивый голос! Я даже как будто уже где-то его слышала…»

Мысли Фреда были куда более прозаичны. После драки у него при каждом шаге болели ребра с правой стороны, и он все гадал серьезная это травма или нет. Если да, то все особенно приятные сценарии путешествия, которые уже успела нарисовать его искушенная фантазия, висели на волоске. Трудно, знаете ли, быть героем-любовником с переломанными ребрами.

«И это ведь как на зло, когда рядом такие хорошенькие девицы!» - просебя сетовал Гриндор.

Дорога резко завернула влево, и Анна издалека узнала плесневелого цвета гостиницу, освещенную узорчатым фонарем. Под этим-то фонарем она надеялась рассмотреть лицо своего спасителя. Будто подумав о том же самом, Фред прибавил шагу. Сердце Анны застучало быстрее. Она отпустила руку Маши.

В дверях они остановились друг напротив друга. Она опустила глаза в предвкушении, пока он поджидал слегка отставшего Карла. Наконец Фред снял фуражку, привычным движением откинул волосы назад, Анна подняла глаза…

- Ну что ж, спасибо, что проводили, - Маша изо всех сил старалась выглядеть уверенной и веселой, - Давайте познакомимся в конце концов. Меня зовут Мария Андреева. А это Анна Крылова, моя подруга… Анечка, тебе дурно? На тебе лица нет, - спросила она, случайно заметив бледность подруги.

- Это и не мудрено. Вы обе верно очень перепугались, - заметил Фред.

Анна не отвечала. На ее лице изобразился едва ли не ужас. Она не отрывала от него пораженных глаз. Она сошла с ума или перед ней на самом деле стоял Фред Гриндор? И если это в самом деле он, как... как он мог оставаться таким спокойным? Лишь по левой щеке будто пробежала судорога. Неужели не узнал?

- Мое имя Рихард Винтер, - представился Фред, - А этот молчаливый субъект – лейтенант Иовелийской Королевской Гвардии Карл Шварц – моя опора, поддержка, гордость и друг детства.

«Какой к черту Рихард Винтер, что за цирк?!» - гудело в голове Анны.

Маша засмеялась. Фред тоже смеялся.

«Как он может смеяться?» - Анна почувствовала примерно то же, что и в дворцовой библиотеке, когда едва не упала в обморок из-за прямолинейных вопросов государя. Тогда она чувствовала парализующий страх, теперь – парализующее негодование.

- Приятно познакомиться, - улыбаясь продолжала Маша, - Большое вам спасибо. Вы спасли нас, господа. Благодаря вам я еще верю, что не все мужчины чудовища.

- Слышал, Карл, теперь весь мужской род перед нами в долгу, - снова рассмеялся Фред, - Гостиница маленькая, надеюсь завтра вас увидеть, сударыни.

Нет, он узнал ее! Теперь Анна это четко уловила. В его смехе слышались явные нервные нотки. Но какая выдержка! Право, его самообладанию можно было только завидовать.

- Обязательно увидимся. За завтраком, - Маша энергично пожала его руку и снова обернулась к подруге, - Ну что ж ты, Аня, будто призрака увидела.

- Нет-нет, все в порядке, - наконец к ней вернулся дар речи, - Простите, господа, просто голова ужасно кружится.

- Тогда держись за меня крепче, - Маша подставила ей локоть, еще раз простилась с молодыми людьми, и вместе с Анной скрылась за дверью.

5. Дневник Анны

Когда они пришли в номер, Маша сразу села за стол под лампу, стала осматривать и зашивать свою порванную одежду. Блузку вовсе пришлось выбросить, а две верхние пуговицы пальто оказались потеряны безвозвратно. Одна из них была вырвана, что называется, «с мясом», от чего на вороте появилась дырка, предательски броская при первом же взгляде. Маша нервничала. Она тяжело переживала нанесенное ей оскорбление, хотя ни за что бы не призналась в этом, спроси ее кто-нибудь прямо.

- Да чтоб тебя! – буркнула она, когда в очередной раз порвалась нитка.

Анна отлично все понимала. Сидя в постели, она уже полчаса рассеяно расчесывала волосы. Синяки на груди Маши были видны, как бы она не старалась скрыть их под ночной рубашкой. Анна машинально провела рукой по своей груди, но не нашла цепочки с кольцом, которую в последнее время часто теребила в моменты грусти. Нет колечка, пусто. Так же пусто, как внутри. Ей вдруг вспомнилось, что этим колечком она заменила церковный оберег в форме солнца. Анне сделалось ужасно совестно перед высшими силами.

«Это меня Солнце наказало, - подумала она, - Отобрало у меня мою святыню, отобрало у меня все, но зачем-то вернуло этого человека. Зачем? Почему именно сейчас?..»

Анна еще раз взглянула на Машу. Она ведь совсем ничего ей не рассказывала, как и матери или кому-нибудь еще. Говорят, рассказав, можно облегчить душу… Нет, не стоит. Это только ее тайна, только ее чувства, и никому она их не откроет.

Говорить совсем не хотелось, поэтому, когда Маша отчаялась починить пальто и швырнула его на пол, Анна легла и притворилась спящей. Маша несколько мгновений смотрела на нее, а потом тяжело вздохнула и тоже легла спать. К Анне сон не шел. Она перевернулась на спину и открыла глаза, потому что всякий раз, стоило ей их закрыть, в памяти всплывали события трехлетней давности.

Как будто постучали в дверь, но очень осторожно. Анна замерла, даже перестала дышать. Шорох за дверью повторился. С упавшим сердцем Анна поднялась, накинула на плечи косынку и отперла замок. На пороге стояла Алекса. Всего лишь Алекса. Хотя неужели она ожидала увидеть кого-то еще? Анна вышла в полутемный коридор, чтобы не тревожить Машу.

- Простите, что разбудила, - сконфуженно прошептала девушка, - но вам тут просили передать, - она протянула Анне клочок бумаги.

«Я буду ждать на улице, у дверей. Прошу тебя.» - Анна немедленно узнала этот почерк.

- А который час? – спросила она Алексу.

- Начало двенадцатого.

- Так поздно, - пробормотала Анна, и ничего не объяснив, скрылась за дверью. Она бесшумно скользнула обратно в постель, но на спокойный сон уже не было и надежды. Кровь так громко стучала в ушах, что невозможно было терпеть. Забыв страх, стыд и все остальное, что положено чувствовать в такие минуты, руководимая одной своей непомерной гордостью, Анна снова встала и начала отыскивать в темноте одежду. Маша спала очень крепко и не слышала, как подруга ушла, закрыв дверь снаружи.

* * *

С моря дул обжигающе холодный ветер, почти ураган. Под светом мутного рыжего фонаря в воздухе носились крохотные кусочки снега и дождя. Врезаясь в человеческую кожу эти маленькие снаряды почти царапали ее. Фред стоял у самых дверей на узком крыльце, подняв воротник шинели от ветра. Растянутый серый шарф, накрученный в несколько раз вокруг шеи, ни капли не грел. У Фреда не было часов. Если бы кто-нибудь спросил, как долго он уже стоит на этом собачьем холоде, он ответил бы – примерно две скуренных папиросы.

Несмело толкнув дверь вышла Анна. Их взгляды встретились. Она смотрела на него, будто все еще не веря.

- Здравствуй, Аннушка.

- Здравствуйте, Ваше Высочество.

Снова повисла тишина, нарушаемая только шумом проезжавшей мимо запоздалой пролетки. Анна наклонила голову и ухмыльнулась.

- Тебе смешно? – он внимательно вглядывался в ее лицо.

- Нет, просто никак не могу взять в толк, как вам в голову пришло нарядиться в нищего студента. Даже, вон, шинель на локтях лоснится.

- Чтобы никто не узнал во мне иовелийского принца. А на студента разве совсем не похож?

- Ни капельки.

- Странно, Карл сказал – будто здесь и росло.

- Карл вас обманул. Вы не представляете, как вам не идет. Из вас такой же нищий студент, как… как из меня княжна Раевская! – она болезненно расхохоталась.

Он потушил папиросу о стену гостиницы и бросил в снег.

- Аннушка, я ведь поговорить хотел…

Анне сделалось тесно в слабом замерзающем теле. Невиданное прежде чувство криком вырывалось из глубины легких. Она вскинулась, резко, так, что платок скатился с растрепанных волос, приблизилась к нему и заговорила горячо, почти исступленно:

- Молчите! Довольно я вас наслушалась, начиталась ваших лживых речей. Теперь вы меня слушать будете! Представляете, я же почти два месяца прожила во дворце. Да хотя чего вам представлять, опять же не поверите! Это просто уже шутка какая-то, ведь я снова ничего вам не могу доказать! Видимо правда, не похожа я на княжну Раевскую, не идет мне этот светлый образ, раз уж даже государь решил, что мне там не место. А ведь и правда! Чего я мучилась – не идет и все! Я вам всегда правду говорила, вам лгать невозможно, только вы мне не верили!

Выпалив эту бессвязную речь, Анна выбилась из сил. Упершись спиной о дверь, она стояла будто тряпичная кукла, готовая в любой момент упасть. Фред глядел на нее пораженными глазами. В них заблестели слезы.

- Княжна Раевская? Нет. Нет, пожалуйста, это не может быть правдой. Я не хочу чтобы это было правдой, - его голос слишком сильно дрожал.

- Вот! И сейчас не верите! – она снова засмеялась, но уже другим, спокойным и слабым смехом, - А я все три года только об этом и хотела вам сказать. И на ваше первое письмо ко мне, я хотела ответить всего одной фразой – «Я говорила правду». Но потом я поняла, что это было бы бесполезно, и не стала отвечать больше никогда.

- Так мои письма доходили до тебя? – прошептал он.

- Все до единого.

- Но я… я же три года, почти каждый месяц… Это стало для меня чем-то вроде паломничества. Иногда я жил только одними этими письмами… - крупная горячая слеза скатилась по его щеке.

Она смотрела ему в глаза, подрагивая от холода, словно воробушек, воробушек с сияющими глазами волка.

- А я их все сожгла. Все до единого.

На нее смотрели совершенно невозможные глаза человека, которого убили, но он тем ни менее оставался жив и даже здоров. Черной тенью живой труп Фреда Гриндора спустился с крыльца и пошел куда-то, не разбирая дороги.

Анна села на ступеньку.

- Я с этими письмами сердце свое сожгла, - прошептала она сквозь слезы и посмотрела ему вслед с ненавистью.

Дверь за спиной слегка приоткрылась. На пороге снова стояла Алекса, закутанная в старый полинялый плед.

- Вам бы, барышня, внутрь зайти. Простудитесь.

Анна обратила к ней злое заплаканное лицо.

- А я может быть хочу здесь заживо замерзнуть?! Прямо здесь, на этом крыльце!

- Бросайте вы, барышня, эту трагедию. Не стоит он того. Никто не стоит, чтоб за него помирать. Тем более, так.

Алекса мало что понимала из представившейся перед ней сцены, да и не могла понять. Сперва это разозлило Анну еще больше, но затем она почувствовала, что вся ее трагедия действительно напрасна, глупа и местами даже смешна.

- Если вам надо, вы мне говорите, - сказала Алекса, провожая Анну до ее номера, - Я все равно ничего не пойму, а вам легче станет.

Анна смирила ее холодным взглядом и не ответила. Зря, думала она уже закрыв дверь. Выговориться ей действительно хотелось, ведь невозможно же три года держать боль внутри. Но не живому человеку, нет.

В комнате было совсем темно. Очертания предметов лишь угадывались. Анна знала, что больше не уснет в эту ночь. Ей так хотелось говорить, но не кому-то адресно, а в никуда, как актеры в театре говорят обобщенной публике. Публики у нее не было, но была пустая общая тетрадь, завалявшаяся где-то на дне чемодана. Анна сама удивилась тому, с какой ловкостью ей удалось ее отыскать. На ее удачу, Маша спала отвернувшись к стенке, поэтому вовсе не заметила, как Анна зажгла лампу. Она открыла тетрадь и уперлась взглядом в белый лист.

Мое детство не было счастливым, - начала Анна, но тут же осеклась, - Но в праве ли я такое говорить, ведь я не знала ни голода, ни нужды, а стало быть, была счастлива? Не знаю. Но я не чувствую никакого счастья. Только одиночество. Да, наверно, уровень счастья измеряется любовью, а не достатком. Есть же на свете люди совсем бедные, но все равно счастливые, а счастливы они от того, что их кто-то любит, и сами они любят в ответ. Меня же никто не любил. И я никого не любила. Стало быть, не соврала – мое детство не было счастливым.

Теперь, когда я многое знаю о себе из рассказов Анастасии Павловны (и я вынуждена им верить, потому как других источников у меня нет), в моей голове наконец сложилась ясная картина событий.

Сразу после рождения государь отобрал меня у матери и передал в семью графа Южанского. Сделано это было не случайно: графиня Лидия Сергеевна приходилась родной сестрой князю Разумову, который вскоре женился на моей матери, стало быть, фактически, я воспитывалась дальними родственниками.

Сколько себя помню, одно обстоятельство отравляло мне жизнь – я всегда (точнее, лет с 5, когда уже могла что-то понимать), всегда знала, что я не родная Южанским. Были периоды, когда мне становилось от этого отчаянно больно, но так распорядился государь, а приказы государя не обсуждаются. Мне дали фамилию и отчество моего отца, чтобы я не забывала – в доме Южанских я только воспитанница. Изредка и в строжайшем секрете ко мне приезжала мать. Я плохо понимала, кто эта женщина, которая всякий раз начинала меня целовать и плакать. Иногда меня это пугало, и я вырывалась из объятий, ведь даже к своей няне я испытывала больше нежных чувств, чем к Анастасии Павловне. Лидия Сергеевна, ее хорошая подруга, говорила мне: «Будьте с ней поласковее, она ведь ваша мама, она любит вас». Это, конечно же, было красивой ложью: Анастасия Павловна любила только себя и свое несчастье. Она любовалась им.

Когда я стала еще чуть старше, граф Южанский открыл тайну моего происхождения. Так тоже распорядился государь. По мнению Павла Николаевича, скрывать от отпрыска Раевских его происхождение являлось преступлением против Крови (да, в этом случае Кровь пишется исключительно с заглавной буквы).

«Анечка, наполовину вы княжна рода Раевских, - говорил мне Петр Афанасьевич, - Вы всегда должны это помнить, но никому не должны об этом говорить, даже если очень захотите. Это огромная государственная тайна, за разглашение которой и вас и меня могут наказать. Узнав о вас, враги нашего государя могут вас украсть или вовсе убить».

Я тогда очень испугалась этих слов, и попросила не гасить свечу на ночь, чтобы, если придут враги, сразу их увидеть и закричать.

Южанские так и не стали мне семьей. Отчего-то я никогда не могла их так назвать. Может быть, я просто неблагодарная. Глядя на свое детство сейчас, я понимаю, они относились ко мне очень хорошо. Я не чувствовала особой разницы в отношении ко мне и к Лене, их родной дочери. Мне дали отличное образование, достойное девушки высшего света, и никогда не наказывали. С Леной, точнее Элен – так ее звали дома, мы были дружны, как бывают дружны родственники – просто потому что принуждены постоянно быть вместе. Нежной привязанности я не испытывала никогда. У нее было много подруг, я же не была общительна. К тому же, свою роль сыграла разница в возрасте – Элен младше меня почти на два года.

На этом, думаю, достаточно о детстве.

Лето 1896 года. Мне 14 лет. Изначально я планировала провести это лето совсем иначе. Петр Афанасьевич все распланировал заранее: в июне Лидия Сергеевна, Элен и я должны были поехать на море, а сам Петр Афанасьевич остался бы в Иванограде по работе. Государь приказал ему встретить высочайших заграничных гостей. С визитом в Коронию собирался иовелийский кронпринц Генрих с сыном Фридрихом. Петр Афанасьевич с молодости был дружен с кронпринцем, поэтому государь посоветовал ему принять Гриндоров у себя в поместье, в неформальной обстановке, в надежде, что кронпринц может расслабиться и ненароком рассказать что-нибудь лишнее, чего бы не позволил себе в стенах Государева дворца.

Я очень ждала поездки на море, зачеркивала дни в календаре. Но вечером, когда уже были собраны вещи, у меня неожиданно начался жар. О том, чтобы куда-то ехать больше не могло быть и речи. Круиз отменился. Элен плакала от обиды, Южанские паниковали. Кронпринцу ни при каких условиях нельзя было пересекаться со мной, ведь живя в одном доме, он мог узнать о моем происхождении, но времени на новый план уже не оставалось. Проще всего было спрятать меня на самом видном месте. Петр Афанасьевич положился на удачу и мою сознательность. Меня было решено представить как воспитанницу, сиротку, дальнюю родственницу Лидии Сергеевны. Вероятность, что Генрих о чем-то догадается была ничтожна. Государю решили ни о чем не говорить – для него я была на море.

Будто злой рок висел над нами всеми, потому что за день до приезда Гриндоров как по волшебству я выздоровела.

По малолетству я плохо понимала, что происходит. Я была расстроена, что не поехала на море, Элен была расстроена еще пуще меня. Она обиделась и не разговаривала со мной, думала я это нарочно разыграла, чтобы посмотреть на принца Фридриха. Я тоже обиделась на нее и планировала сидеть у себя во флигеле и читать целыми днями.

Лето было не жаркое, удивительно прелестное, но беспокойное. Оно пахло как спелые персики и звучало как скрип качели в саду. Элен отчасти оказалась права. Несмотря на запреты и предостережения Петра Афанасьевича мне ужасно хотелось посмотреть на принца Фридриха. Ну а кому бы не хотелось? Настоящий принц! О нем я знала мало: только, что он немного старше меня, ему доходил тогда шестнадцатый год. Я ожидала увидеть надменного и избалованного, хилого и капризного типичного принца, но увидела принца из сказки – безукоризненно воспитанного и прекрасного как сама любовь. Помню, как в первый раз за ужином с трудом могла отвести от него взгляд. Хорошо, что я всегда неплохо умела владеть собой. Никто не заметил той бури, что творилась у меня в душе. Первые пару дней я избегала его. Если бы он заговорил со мной, я, наверно, упала бы в обморок. Но он тоже как будто меня избегал. И не только меня, всех девочек, которые бывали в нашем доме и смотрели на него, как на музейный экспонат. Было немного странно, что такой красивый молодой человек был настолько застенчив.

Нас свел случай. За обедом разговор между родителями зашел о детях. Кронпринц Генрих, безумно любящий сына, рассказывал, какой его Фридрих талантливый в науках, особенно гуманитарных, и как прекрасно он умеет петь. Сам принц в это время был готов провалиться сквозь землю от стыда. Петр Афанасьевич решил не отставать от гостя и стал расхваливать меня и Элен, как бы между прочем упомянув, что я недурно играю на пианино. Кронпринц ухватился за эту мысль, и приказал нам к ужину непременно разучить какой-нибудь романс.

Фридрих подошел ко мне после обеда. Я краснела от волнения, но он говорил со мной так просто и тоже очень робел, что скоро вся эта стыдливая ерунда между нами пропала.

- Только, пожалуйста не зовите меня Фридрихом, - попросил он, - Я не люблю полных имен. Просто Фред. А ваше имя как можно сократить?

Я сказала, что все называют меня просто Анной.

- Позвольте называть вас Аннушкой, - Он попросил это так, что я не смогла отказать, хотя не любила всех этих детских сокращений. Мне безумно понравилось как «Аннущка» звучит именно его голосом с мягким акцентом. Больше меня так никто никогда не называл.

К вечеру мы отрепетировали замечательный романс, который очень впечатлил слушателей. Это нас сблизило. Мы проводили время вместе, говоря сперва о музыке, а потом и обо всем остальном. Ни с кем прежде мне не было так хорошо и интересно говорить, молчать, ловить светлячков в сумерках и смотреть на уплывающие вдаль облака. Фред покорил меня открытостью, легкостью, на которую сама я была не способна.

Очень скоро я перестала замечать, что происходит вокруг. Я не замечала никого кроме Фреда. Я влюбилась так сильно, как только была способна. Этого можно было ожидать от человека, который никогда никого не любил. Всю любовь, что накопилась за мою короткую жизнь, я обратила на Фреда. Мои чувства оказались взаимны. Это было видно по его порывам, когда он то вдруг бросался целовать мою руку, то краснел едва ли не до слез. По всему, я будила в нем невиданные прежде эмоции. Все происходило до нереальности быстро, до того нам кружило голову это волшебное лето.

Мы сидели на качелях, когда он вдруг взял мою руку и сказал:

- Через пару лет я женюсь на тебе. Мне не важно твое происхождение, не важно, что скажут родители. Я знаю, что не полюблю больше никого и никогда.

Я замерла. Мое происхождение. Он знал меня как воспитанницу Южанских, сиротку, дальнюю родственницу. Но мое происхождение полностью соответствовало – по Крови я была равна ему, ведь если великая княгиня (моя мать) это все равно что иовелийская кронпринцесса, значит дочь кронпринцессы считается принцессой. Я помнила, что не должна никому рассказывать своей тайны, тем более иностранцам. Государь мог жестоко наказать меня. Но в тот момент мне это было совершенно безразлично. Фред никак не был похож на врага государства, зато был единственным человеком во всем мире, которого я любила. Разве могла я скрывать от него правду? Нет. И я совершила, пожалуй, самую большую глупость в жизни – все ему рассказала.

Не могу простить себе этого. Да, я была еще ребенком, но могла бы догадаться хотя бы взять с него клятву никому не говорить. Я этого не сделала, я слишком сильно ему доверяла.

А что же Фред? Он не оценил моей откровенности. Он совсем не умел скрыть своего счастья, а кронпринц всегда был для него больше другом, чем отцом. Уже вечером Генрих узнал о наших планах пожениться. Что это было со стороны Фреда? Глупость? Или может быть беспечность? Не важно. Это было жалко и никак не вязалось с таким серьезным намерением как брак. Он проболтался о моей тайне.

Кронпринц не был глуп. Он посмотрел на эту ситуацию прежде всего как политик, а для политика было очень странно обнаружить нового члена правящей династии соседнего государства.

- Друг мой Петр, - заговорил он вечером как бы в шутку, - Мне вдруг стало известно, будто бы ваша воспитанница на самом деле является незаконнорожденной дочерью великой княгини. Правда ли это?

Петр Афанасьевич страшно побледнел.

- Что? Да кто ж вам сказал такое, Ваше Королевское Высочество?

- Мой сын, а ему, видимо, сама фройляйн Анна, - Генрих мило улыбался, и, делал вид, что не замечает, в какой ужас пришли все присутствующие.

Я хорошо помню взгляд Петра Афанасьевича в этот момент. Он посмотрел на меня так, будто уже стоял на эшафоте.

Ситуацию нужно было немедленно спасать, и вмешалась Лидия Сергеевна.

- Ах, ну что за вздор! – она очень естественно засмеялась, - Верьте им больше, Ваше Королевское Высочество! Чего только не напридумывают! Конечно же все это полнейшие сказки! Аня у нас такая фантазерка!

- Ну почему же сразу вздор, - упорствовал кронпринц, - Сами посудите, в наше время с принцессами положение весьма печально: во всех соседних странах у правителей только сыновья. Лет через десять мне нужно будет женить сына, и я совершенно не представляю на ком. Поэтому я был бы даже очень рад, если бы ваша воспитанница оказалась ему парой.

- Но, к сожалению, это не так, - продолжала Лидия Сергеевна самым милым светским тоном.

Я была поражена такой наглой ложью с ее стороны. Я вскочила:

- Нет, это правда!

- Нет, это не правда, - она посмотрела на меня так, будто взглядом хотела сжечь.

Мои глаза замутило слезами. Ничего не видя пред собой, почти на ощупь я выскочила из-за стола и бросилась во флигель. Успокоиться, уединиться, спрятаться – вот что мне было тогда нужно, чтобы осознать свою ошибку. Мне не дали такой роскоши. Уже у самых дверей меня нагнала Лидия Сергеевна и грубо развернула к себе. Ее тонкие пальцы с изящными ногтями, которыми я всегда любовалась, находя их невероятно эстетичными, теперь впивались в мои плечи, словно когти дикого зверя. Я замерла и даже вздохнуть не могла.

- Ты понимаешь, что ты наделала? – прошипела Лидия Сергеевна не своим голосом, - Ты погубила Петра, ты погубила всех нас! Сейчас… сейчас ты вернешься в гостиную и попросишь прощения за свою ложь. Попросишь так, чтобы даже я поверила!

Я сморгнула слезы и посмотрела ей в глаза. О, как страшно было это лицо – лицо женщины, готовой защищать свою семью всеми правыми и не правыми способами! Я уверена, в тот момент графиня была готова убить меня собственными руками. И я по-настоящему испугалась. Жалкие возражения застряли у меня в горле, не давая вздохнуть.

- Ты поняла меня? – не ослабляя хватки, Лидия Сергеевна встряхнула меня. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Я вернулась в гостиную и пробормотала извинения кронпринцу, будто бы я все придумала, будто бы я – не я. Я не поднимала глаз от пола, не видела их лиц. Видимо у меня был отменно униженный вид, потому что кронпринц принял мои извинения, и меня наконец-то отпустили.

Всю ночь я не спала, я лежала в полубреду, я была настолько же несчастна, насколько была счастлива прежде. Но в моем сердце все еще жила надежда – утро вечера мудренее. Я верила, что мне еще удастся поговорить с Фредом и убедить в моей невиновности. Ведь я не лгала ему, никогда не лгала.

Мы снова встретились утром следующего дня – столкнулись в коридоре и едва ли не отпрянули друг от друга. Меня поразило, как изменилось лицо Фреда за минувшую ночь. Откуда-то на нем взялась капризная надменность. Тогда я впервые поймала себя на мысли, что он иностранец – до того чужими показались мне его глаза.

- Мне нужно поговорить с вами, - сказала я.

- Зачем? – Он впервые говорил со мной по-иовелийски, - Чтобы ты мне снова солгала, княжна Раевская?

Изо всех сил я выпрямила спину и только это помогло мне не упасть. Скользнув по мне насмешливым взглядом, Его Высочество прошел мимо. Я не стала его догонять. Я не стала его оправдывать. Я даже не стала плакать. Я просто ушла во флигель и читала до самого дня его отъезда. Все закончилось. Занавес.

Южанские предпочитали вести себя со мной так, будто ничего не произошло. Я делала так же, а потом не собирая вещей ушла. Я не взяла из этого дома ничего. Мне была противна каждая вещь, напоминающая о них. Меня переполняла лютая ненависть. Я чувствовала, что если не уйду, то подожгу среди ночи этот дом со всеми его обитателями.

Лето еще не кончилось. Начало августа, кажется. Кроме пансиона мне больше некуда было идти. Госпожа Лесницкая долго не соглашалась меня принять, но каким-то образом я все же ее уговорила. На следующий же день за мной приехали Южанские. Они были в ужасе от моего поступка, уговаривали вернуться, но я отказалась. Если бы меня вернули силой, я бы сбежала снова.

Еще пару недель я ненавидела Южанских и желала им самой мучительной смерти. Потом, когда эмоции схлынули, я в этом раскаялась. Они вовсе были не виноваты в моей доверчивости. Я простила Лидии Сергеевне ее резкость. Будь я на ее месте – так же напугана и обескуражена, я не нашлась бы сказать ничего умнее, как выставить четырнадцатилетнюю девочку глупенькой маленькой выдумщицей. Это было просто, а главное, не так уж и далеко от правды.

Я и правда многое выдумала, например, идеального принца из сказки. Так глупо прельстилась на прекрасную внешность и умные разговоры, что совсем не разглядела отсутствия души.

В сентябре того же года мне пришло от него письмо. Он просил прощение за свое вызывающее поведение. Мое сердце, было, забилось быстрее, но потом я увидала в письме такую фразу: «… и, уж конечно, я давно простил тебе твою ложь. Мы оба тогда были слишком очарованы, чтобы задумываться о реальном смысле слов…» Он все еще не верил мне. Я несколько раз порывалась написать ему ответ. Всего три слова: «Я. Говорила. Правду.», а потом подумала – зачем? Разве должна я что-то доказывать? Конечно, нет. Я не стала еще раз нарушать воли государя и разглашать тайну своего происхождения. Мое сердце сгорело в огне свечи вместе с этим письмом. И сгорало снова и снова, каждый раз, когда он присылал мне что-то. Все три года. Хотела ли я хоть раз еще ответить? Хотела ли сохранить хоть один лист, которого касалась его рука? Не буду лгать – да. Но я этого не сделала. Довольно унижений.

Когда он перестал мне писать, я испытала и тоску, и облегчение одновременно. Я привыкла к тому, что он помнит меня, и когда он вдруг меня забыл, мне стало невыносимо. А теперь, когда я, кажется, смирилась с этим, он бессовестно врывается в мою жизнь, спасает меня от смерти, говорит, что все это время жил одними письмами ко мне… Теперь я просто не знаю, как жить дальше. Я всегда гордилась тем, что умею владеть собой, а теперь, кажется, не сумею. Сегодня едва не разревелась перед ним. Я не хочу чтобы все это происходило со мной.

Она не могла писать дальше, не могла вынести этой горечи. Анна закрыла и отодвинула тетрадь, будто в забытьи, опустила голову на стол. Золотистые локоны рассыпались по плечам. В лампе закончился керосин. Огонь погас.

6. Встреча в кафе

На улице бушевал шторм, какие бывают только в прибрежных портовых городах. Маша смотрела в окно гостиничного ресторана, что было прямо напротив нее.

- Надо же, такая непогода, - произнесла Маша, - Ох и не завидую же я тем несчастным, что сейчас оказались на улице. То ли дело мы, да?

Ей страстно хотелось говорить. Не важно, о чем. Внутри у нее все клокотало от невыносимого беспокойства, вызванного вчерашними впечатлениями. Анна как назло была до невозможности молчалива – в ответ на реплику подруги лишь пожала плечами. В руках она крутила чашку, чай в которой давно остыл, а к завтраку даже не прикоснулась. Маша давно привыкла к холодному нраву Анны и примирилась с ним, но именно в это утро общество подруги показалось ей ужасно скучным. Она могла бы высказать Анне свое недовольство и демонстративно уйти в номер, но на память Маше пришло приятное знакомство. Те два иовелийца были чрезвычайно милы, даже благородны, и так кстати остановились в этой же гостинице. Было бы очень удачно случайно встреть их.

Будто кто-то услышал ее мысли, потому что стоило Маше подумать, как в дверях мелькнул худощавый силуэт в иовелийской военной форме. Маша махнула ему рукой. Карл немедленно заметил ее и просиял лицом.

- Доброе утро, сударыни, - сказал он на родном языке, - Позволите к вам присесть?

- Конечно, - проигнорировав его поклон Маша протянула Карлу руку для рукопожатия, - Господин Шварц, если я не ошибаюсь?

- Так точно, Карл Шварц - Карл очень удивился, но пожал протянутую ему ладонь, - Вчера у нас не получилось как следует познакомиться. Так вы с подругой приехали из Иванограда?

- Да, мы с Анной приехали к ее отцу. А вы, стало быть, путешествуете?

- Так точно, - снова ответил он, - У меня отпуск, а Фри… то есть Рихард увязался за мной. Что с него взять, бездельник! – Карл неловко засмеялся.

Анна не выдержала и прыснула от смеха. Бездельник – лучше и не скажешь. Маша бросила на нее удивленный взгляд, но тут же снова обернулась на Карла.

- Так вы офицер? - зачем-то уточнила она, будто этого не было видно по его форме.

- Лейтенант Королевской Гвардии. Но сам себя я считаю больше поэтом, чем военным.

- Значит, стихи пишите. И хорошо у вас выходит?

- Вы бы сами ответили на свой вопрос, если бы когда-нибудь согласились меня послушать, - Карл был готов покраснеть, до того ему нравилось говорить о стихах, а в особенности написанных им самим, - Большая редкость, знаете ли, найти благородных слушателей, способных уловить всю сложность и глубину романтической лирики. А вы, я думаю, непременно поймете.

- Так вы о любви пишите? Все эти рыцари, прекрасные дамы, жестокая судьба… - на губах Маши промелькнула добрая усмешка. Карл смутился еще сильнее.

- Именно.

- В наше-то время? Господин Шварц, да вы последний романтик!

- Говорите прямо как мой друг, - вздохнул Карл.

- Кстати о вашем друге, - неожиданно прервала свое молчание Анна, - Где же он?

Карл не знал, что отвечать на вопросы о Фреде. Последний раз он видел Гриндора вчера вечером, после того, как они распрощались с девушками. Тогда он был чем-то поражен, побледнел ужасно, и, не отвечая на вопросы, убежал в неизвестном направлении. «Окончательно сдурел», - подумал тогда Карл и ушел к себе. Затем под утро он слышал, как за стенкой, в номере Гриндора хлопнула дверь. Он шумел, бормотал и даже обо что-то споткнулся, значит, по всему, был пьян. Карл очень удивился – с чего бы это? – и дальше лег спать. Пару минут назад, проходя мимо, он стучал в дверь Фреда, но никто не ответил. «Стало быть, точно, пьяный и спит» - снова подумал Карл. Он ломал голову о причинах этого внезапного одинокого кутежа, но знал слишком мало, чтобы о чем-нибудь догадаться наверняка.

- Он, верно, скоро присоединится к нам, - только и мог сказать Шварц.

- Тогда мы, пожалуй, подождем господина Винтера, - добавила Маша, - Мне ужасно хочется еще раз поблагодарить его за наше спасение.

Примерно так завершались все беседы Карла с девушками – вопросами о его более привлекательном друге. Сам Карл тоже был достаточно хорош собой, но на фоне Фреда Гриндора мерк, как меркнут звезды рядом со взошедшей луной. Это не могло его не огорчать, но в случае с Машей было огорчительно вдвойне. Давно Шварц не встречал такой красивой девушки. Каждая деталь в ней была будто нарочно идеально подобрана к другим: короткие шоколадные локоны, едва достающие до кружевного воротника блузы, смугловатая кожа нежных рук, открытая небрежно закатанными до локтей рукавами, скептическая ухмылка, замечательные светло-карие глаза... Как же хотелось Карлу, чтобы в этот миг она смотрела на него так же, как он на нее! Но Маша в лучших традициях светской беседы была бессердечно равнодушна. Она стала расспрашивать Карла о службе в иовелийской армии и других вещах, которые, по ее мнению, могли быть ему интересны, но едва ли ее саму.

Анна молчала и рассеяно слушала их, перемешивая сахар в остывшем чае. Одна ее часть в волнении желала еще раз увидеть Фреда, а другая порывалась немедленно уйти, выселиться из гостиницы, уехать из города, из страны, только бы не видеть этого ненавистного человека. Может быть, ей и правда стоило уйти? Сказать, что дурно себя чувствует. Пожалуй, это было бы лучшим решением, но она сидела, не шевелясь, и пыталась следить за беседой Маши и Карла. Он рассказывал, что служба в гвардии по большому счету простая: далеко от дома не отправляют, да и жалование достаточное, особенно у офицеров, но время сейчас неспокойное, и существует опасность беспорядков, подавлять которые призваны как раз гвардейцы. Маша всем видом показывала, что ей интересно, но взгляд ее то и дело скользил по стене к двери. Так же как и Анна, она ждала прихода таинственного друга Карла, но не с болезненным волнением, а с любопытством.

Он вошел с главного входа, впустив вместе с собой влажный холодный ветер. Несколько мгновений Фред постоял в дверях, отряхивая капли с фуражки и воротника. Он долго осматривал залу, глазами разыскивая знакомые фигуры, нашел и немедленно направился к столику. Гриндор пожал руки Карлу и Маше, Анне невнимательно кивнул. Грубо отодвинул стул, сел с видом растрепанным, бесцеремонным и даже нагловатым. Он выглядел невыспавшимся и помятым. На расстегнутом сюртуке заметно недоставало пуговиц. Костяшки правой руки, которую Фред нарочно положил на стол, краснели свежими ссадинами, демонстрируя, что он совсем недавно снова с кем-то дрался. На глазах Анны разыгрывался спектакль. Сейчас перед ней сидел не Фред Гриндор, а Рихард Винтер.

- Отвратительное утро, не находите? – спросил он.

- Отнюдь, очень даже приятное, - удивился Карл, - Мы вас и заждались уже. Садитесь, позавтракайте с нами.

- Спасибо, я не голоден, - отозвался он с видом человека, который с удовольствием съел бы целого теленка, но не имел в кармане ни гроша.

- Тогда просто посидите с нами, прошу вас.

- Вас? – Фред едва заметно ткнул друга локтем, - С чего это ты нынче решил мне выкать, мы ведь друзья с детства?

- О, точно, - Карл так и знал, что сделает что-то не так, - Позволь полюбопытствовать, Рихард, а где ты был в такую рань? Я думал ты спишь еще.

- Ха! Это вы, королевские офицеры, привыкли спать до обеда, а простой трудовой народ себе такой роскоши позволить не может. Мне пришлось отлучиться по одному чрезвычайному делу, - он машинально потер пораненную руку.

Карл понимал, Фред играл типичного революционера – вспыльчивого и постоянно готового бороться с преступным буржуазным режимом, но не так же грубо, в самом деле!

- Ну коли так, ты хотя бы мог зайти купить барышням цветы, - упрекнул он.

Фред смерил его презрительным взглядом.

- Дарить женщинам цветы? Какой вздор! – он обернулся к Маше, - Скажите, неужели вы бы действительно обрадовались, если бы я сейчас принес вам цветы?

- Если честно – нет! – Маша едва сдержала радостную улыбку. Разговор явно клонился к теме феминизма, и она была счастлива показать себя, - Я считаю, что даря женщинам цветы, мужчины просто откупаются от них, обесценивают их значение. Ведь друг другу они цветы не дарят. Любой женщине нужны поступки, нужно уважение, равенство, честность, но никак не бездушная вязанка цветов, которые завянут назавтра! Ты согласна со мной, Аня?

- Да, - рассеянно отозвалась Анна, чтобы хотя бы что-то ответить.

- Вот видишь! – кивнул Фред Карлу.

Шварц помрачнел. Сейчас он был бесконечно зол на Его Высочество, но все равно смиренно молчал. Анне, наблюдавшей эту картину стало очень жаль бедного офицера.

«Ты же нагло используешь его, – думала она, - Выставляешь своего друга недотепой, чтобы выгоднее смотреться на его фоне! Догадался о взглядах Маши и теперь притворяешься карикатурным радикалом-нигилистом, чтобы ей понравиться. Но зачем?..»

Анна не сводила с Фреда внимательного взгляда и не могла не признать – из него получился бы куда более лучший актер, чем из нее. В сердце больно кольнуло иглой.

- А вы, господин Винтер, что же, поддерживаете женский вопрос? – Маша так и загорелась излюбленной темой.

- Поддерживаю, но бороться за права женщин не собираюсь, - он деловито сложил руки на груди, и заметив в глазах Маши вопрос, продолжил, - С моей стороны это было бы мерзким популизмом и спекуляцией острой социальной проблемой, просто потому что я не женщина, а за права женщин должны бороться исключительно сами женщины. Почему? Да потому что только так они смогут стать по-настоящему политически независимы. Угнетенный класс должен сам набраться сил, чтобы выбить себе права и свободы, а не ждать помощи со стороны. В самом деле, ведь никто из нас не воспримет всерьез, скажем, принца, борющегося за интересы пролетариата?

Фред не удержался от самоироничного смешка.

- Я с вами полностью согласна! – Маша вздохнула почти восхищенно.

- Совсем забыл справиться о вашем здоровье, - деловито продолжал Фред, - Как вы, оправились после вчерашнего?

- Да, все уже в порядке, - Маша нарочито небрежно махнула рукой, - Меня расстраивает только одно – теперь придется покупать новое пальто. Как раз сегодня хотела найти поблизости что-то вроде рынка.

- Если хотите, я провожу вас.

- Да! Пожалуйста, если вас не затруднит, - закивала она, - Анечка, ты ведь ничего не имеешь против?

- Я? Вовсе нет, - Анна вздрогнула. Фред скользнул по ней невнимательным взглядом и снова отвернулся.

- Разве у тебя нет никаких дел, Рихард? – спросил Карл, - А как же твои планы встретиться с товарищем Рейгелем?

- А разве я куда-то спешу?

- Просто, если ты торопишься, компанию фройляйн Андреевой мог бы составить я.

- Не извольте беспокоиться, ваше благородие! – Гриндор снова пихнул его локтем, - Вы приехали отдохнуть и поправить здоровье? Так отдыхайте.

Карл метнул в принца резкий хмурый взгляд, но возражать не стал. Маша сдержала довольный смешок. Ей ужасно льстило, что молодые люди едва ли не ссорятся за ее внимание, в чем она бы, конечно же, ни за что не призналась. По ее широко распахнутым, обращенным на Фреда, глазам, Анна поняла, что Маша начинает испытывать к Гриндору симпатию. Самое глупое, что Маша даже не подозревала, на какие ухищрения пошел Фред, как внимательно подметил в ней каждую деталь. Он выглядел совершенно естественно, будто вовсе не желал кого-то впечатлить. В самом деле, что может быть притягательного в грубоватом парне, да еще и так бедно одетом? А его прическа? Со своими длинными волосами он будто сошел со страниц книги двадцатилетней давности. Однако, Анна не могла не заметить, что вчера ночью, говоря с ним, она слукавила: образ Рихарда Винтера был ему ужасно к лицу. Он знал это, ни на мгновение не сомневался в себе, и этим притягивал.

Разговор стал совсем непринужденным, даже веселым. Анна молчала, но этого никто не замечал. Она подумала, что если бы смогла отодвинуть стул и встать абсолютно бесшумно, то этого тоже никто бы не заметил, но она продолжала сидеть, глядя на нетронутое пирожное, лежащее на тарелочке перед ней. Сидящий напротив Карл был таким же лишним. После появления Гриндора его лицо стало мрачнеть все сильнее и сильнее. Пару раз он пытался вставить в разговор колкую остроумную фразу, но Фред всякий раз его перебивал, и Карл в конце концов замолчал.

- Или, знаете, была еще одна история, - звонко продолжал Фред окончательно развеселившись, - Во времена учебы в гимназии, у меня был друг Франц. Был у нас преподаватель математики по фамилии Кальман, но все ученики звали его Котелком за низкий рост и соответствующую комплекцию. Котелок был не самым хорошим человеком, постоянно кричал и строго наказывал даже за самую незначительную провинность. Однажды, мы с Францем решили его проучить. На перемене мы щедро измазали маслом пол под его столом. Начался урок. Котелок сел за стол и, по своему обыкновению, решил принять удобную позу, вытянув ноги. Но ноги его, не найдя опоры, покатились вперед, таща за собой всего Котелка! Представляете картинку, да, как этот гаденький человечек барахтается под столом и не может встать? – он попытался это изобразить.

Маша расхохоталась, а Анна внимательно наблюдала. Ей ни капли не было смешно. Она прекрасно понимала, что все это спектакль, разыгранный одновременно и бездарно, и талантливо, разыгранный только для нее и с единственной целью – задеть, отомстить за вчерашнее бессердечие, за холод, за сожженные письма. Фред хотел, чтобы она изводилась ревностью, чтобы злилась на него, чтобы чувствовала к нему что угодно сильное… или же он на самом деле заинтересовался Машей?.. Анна не видела его три года. Даже почти четыре. Разве знала она этого человека? Разве могла в точности угадать, что творится у него в душе?

В памяти Анны всплывал Фред из детства.

«Зачем? Чтобы ты мне снова солгала, княжна Раевская?»

Пустой взгляд чужестранца, надменный ледяной голос – таким она его запомнила. Вполне логично: из несерьезного, избалованного мальчика Фред вырос в бессердечного юношу, искушенного страстями и авантюрами. Сама наружность Гриндора подтверждала догадку Анны. В чертах его лица юношеская нежность превосходно сочеталась с твердой мужественностью. Тонкие, изогнутые в улыбке фигурные губы, такой же тонкий чуть крупноватый нос, белая иовелийская кожа, большие голубые глаза под сенью черных ресниц… Сама того не желая, Анна им любовалась. Она смотрела на Фреда неотрывно, без тени стеснения, как смотрят на головоломку, которую никак не могут разгадать. Он заметил ее взгляд, но это нисколько не сковывало его. Стало быть, ее внимание было ему наградой. Точно, спектакль! Теперь Анна была в этом уверена.

- Ну что же, Мария, кажется, ветер немного угомонился, - сказал Гриндор, намекая всем, что ему наскучило сидеть за столом, - Не угодно ли вам будет отправиться на поиски рынка прямо сейчас?

- Только мне нужно будет ненадолго зайти к себе.

- Я буду ждать вас на улице, у дверей.

Снова иголка в сердце. Кровь засочилась по блестящему металлу. Ненависть закипела в глазах Анны. На том же самом месте вчера он ждал ее. Она не могла не заметить этого укола. Но не дав Анне опомниться, Маша подхватила ее под локоть и поволокла за собой в номер. Слишком быстрая, энергичная походка выдавала в ней приятное волнение. Закрыв за собой дверь, Маша прижалась к ней спиной и несколько раз вздохнула. Глаза девушки сияли. Анна стояла напротив и смотрела холодно, даже с укоризной. Опомнившись, Маша как ни в чем не бывало стала разыскивать свою сумочку.

- Что же, душечка, ты пойдешь с нами? – спросила она, страстно желая услышать отрицательный ответ.

Анна не стала ее разочаровывать.

- Нет, я буду очень занята сегодня.

- Что ж, досадно, - Маша одевалась перед зеркалом, пытаясь шарфом закрыть дыры на пальто. Наконец она не выдержала взгляда Анны обращенного на нее через зеркало, и обернулась, - Ну чего ты смотришь на меня, как на врага?

- Вовсе нет. Просто мне на память пришел наш давешний разговор о феминизме, тот, что был до встречи с бандитами.

- Ну?

- Я поражена собственной прозорливостью: не прошло и двух дней, как ты уже бежишь на край света вслед за первым встречным смазливым мальчишкой. То же мне, феминистка!

- Да что с тобой сегодня! – Маша вспыхнула.

Анна пожала плечами и прошлась по комнате. Из своих вещей она достала носовой платок с кружевом по краю и положила на стол перед Машей.

- Что это значит?

- Это все к тому же разговору. Можешь начинать вышивать его инициалы.

* * *

Вложив руки в карманы шинели, Фред бродил по улице вперед-назад, в ожидании Маши. В его глазах сверкали возбужденные искорки. Так невольно сверкают глаза у игрока в покер, осознавшего, что у него вот-вот выпадет флеш-рояль.

Ветер успокоился, а небо заметно посветлело. С крыши ритмично капало. До Фреда донесся скрип двери гостиницы.

«Ну, Машенька, не прошло и полгода!..» - иронично подумал Гриндор, но обернувшись, увидел на крыльце вовсе не Машу.

- Карл? Чего это ты здесь?

- Да вот, тоже захотел прогуляться до рынка, - неловко поскальзываясь на мокрых досках, произнес Шварц, - Позволите составить вам с Марией компанию?

- Нет, не позволю, - фыркнул принц, - Не уж-то ты не понимаешь, дружище, что сейчас ты немного лишний?

- Да уж не сомневаюсь. Только я должен поговорить с вами. Серьезно.

- Иди к себе, Карл.

Но Шварц не сдвинулся с места, упрямо глядя на друга. Фред пожал плечами и остановился напротив него.

- Объясните мне, в какую игру вы играете?

- Какая игра? Нет тут никакой игры! – паясничал принц.

- С этими девицами. Я ничего не понимаю. Вчера, разглядев их лица, вы убежали как ошпаренный, сегодня взялись очаровывать. Как ваш единственный друг, я имею право знать, какую цель вы преследуете и что с вами, черт возьми вообще творится!

- Цель? Да нет у меня никакой цели! – он рассмеялся.

- Нет, есть! Не обманите. Зачем вам нужна Мария? Вы же явно вызнали все о ней, чтобы обольстить.

- Ха-ха! Специально? Вот еще! Я лишь внимательно подметил некоторые детали, а в остальном мне повезло. Согласись, Мария – удивительная девушка. Умная, прогрессивная, хорошенькая, будто с картинки, еще и такого крутого нраву – прелесть! Все как я люблю, просто джек-пот!

- Послушайте, вы! – Карл схватил его за воротник, и в глазах его мелькнуло бешенство, - Я требую, чтобы вы оставили ее, слышите? Требую!

Гриндор оторвал от себя его руки и оттолкнул так, что Карл чуть не упал. На лице принца изобразилось возмущение, едва ли не обида.

- Чего это ты на меня с кулаками бросаться вздумал? Сдурел?.. Или, может быть, влюбился?

- Не ваше дело. Просто оставьте Марию в покое. Она ведь не из этих ваших развеселых подружек, она… она прекрасное, невинное создание! По лицу видно, ей даже цветов никто никогда не дарил! Я прошу вас…

- Погляжу, ты держишь меня за какого-то идиота! - раздраженно бросил Гриндор, - Оставь сальные мыслишки при себе. И исчезни отсюда как можно скорее. Она скоро выйдет.

7. Прогулка

Фред курил и загадочно молчал. Маша то и дело бросала на него блестящие взгляды. В пятничный полдень улица была полна людей, и Маше вовсе не нужен был провожатый, а значит, догадалась она, молодой человек нарочно вызвался идти с ней из одной симпатии. Маша ликовала всякий раз, глядя на их с Фредом отражения в лужах и темных окнах домов. Она была почти счастлива от того, как гармонично они смотрелись вместе со стороны: прогрессивная девушка и борец за свободу, благородный в своей бедности. Правда, ее немного удручало, что по сравнению со своим спутником, она была одета довольно богато. Для Маши внешний вид значил слишком много. При этом она не забывала и лирической составляющей их прогулки. Никогда еще ей не приходилось быть приглашенной молодым человеком, и это не могло не волновать. Придав лицу гордое выражение, которое на деле представляло собой только самодовольную гримаску, Маша резко обернулась и спросила:

- Скажите честно, у нас свидание? – это должно было звучать смело и дерзко, как и пристало прогрессивной барышне.

- Как вам будет угодно, - Фред улыбнулся одними глазами.

Маша смутилась и опустила голову, скрывая от него свой румянец.

- Мне угодно, чтобы сегодняшняя наша встреча была только совместной прогулкой в целях моей безопасности в этом ужасном городе.

- Пусть так, - Фред едва сдержал смешок.

Маша снова бросила на него строгий блестящий взгляд, отвернулась и поправила белый пуховый берет, лиховато съезжающий влево.

- Мария, вы как будто расстроены чем-то. Никак с подругой поссорились? – спросил Гриндор, припоминая с каким возмущенным лицом пару минут назад Маша вылетела из дверей гостиницы.

- Это заметно? Ах, не берите в голову! Анна временами бывает очень колючей – настоящий еж! Она говорит острые, злые вещи, но на деле – самое милое и доброе существо в мире.

Под маской милой болтовни Фред расспрашивал дальше:

- Знаете, я очень трудно схожусь с такими. И от чего люди замыкаются в себе? От несчастной любви, верно?

- Этого я совсем не знаю. Анна никогда не рассказывала мне о своих влюбленностях. Такое впечатление, что у нее их вовсе не было. Она настоящая снежная королева.

- А давно вы с нею дружите?

- Два года где-то. Мы сошлись от одиночества во время летних каникул в пансионе. Мой отец так же позабыл меня, когда женился на мачехе, как Аню позабыла ее мать. Я не стану называть имен, но моя Анна незаконнорожденная дочь очень известной в Коронии особы. По одному ее виду понятно – благородная…

- Я думаю, довольно нам сплетничать о бедняжке, - его левая щека нервно дрогнула, - А вот и рынок, кажется.

Из-за поворота действительно показались пестрые и шумные торговые ряды. Здесь царил беспорядок: рядом с часовщиком торговали сыром, а уже напротив милый толстячок продавал детские игрушки. У самых ворот громогласный зазывала стихами нахваливал свои ткани и приглашал горожан проверить, правду ли он говорит. Далее старушка, завернутая в огромный теплый платок, мерзла возле лавки с баранками, плюшками и другими печеностями. Рядом с ней, опираясь на прилавок, стоял хмурый рыбак с серым изможденным лицом. Самокрутка будто прилипла к уголку его рта, а запах рыбы давно впитался в кожу.

Найти пальто среди такого разнообразия было делом не из легких. Маша предложила Фреду разделиться и поискать в разных концах рынка. Он согласился, но стоило Маше скрыться за поворотом, Фред отвернулся от торговцев и побрел не видя дороги. Поиски пальто интересовали его меньше всего.

Гриндор не заметил, как дошел до конца рынка. За небольшим косогором с возвышенности ему открывался вид на уже знакомый рыбацкий квартал, а за ним на порт и черную полоску моря. Фред втоптал окурок в снег и побрел обратно. Он и сам не смог бы ответить, о чем думал в этот момент. Обо всем сразу, наверно. Такие люди как Гриндор в минуты особого волнения часто теряются в собственных мыслях и эмоциях, словно в лесной чаще, и совершенно не могут определить, что конкретно они чувствуют. Упрямая морщинка сложилась между его бровей, губы сжались в напряженную линию.

«Незаконнорожденная внучка государя. Неужели это правда?» – толи думал, толи шептал он, - «Не могла же она весь мир обмануть. Стало быть, правда. Но почему, черт возьми, почему!..»

Мысль Гриндора прервала тяжелая ручища, внезапно упавшая ему на плечо, отчего принц едва не подпрыгнул. Обернувшись, он увидел улыбающееся лицо Йозефа Фалька. Засаленный воротник его рыбацкого тулупа поблескивал на солнце, через левое плечо был перекинут рюкзак.

- Опять ты! – революционер захохотал.

- Ну Йозеф, ну зараза! Заикой оставишь! – Фред пожал его руку.

- А я как раз хотел пойти тебя разыскать. Новость есть, если ты, конечно, еще не остыл к нашей идее.

- Шутишь что ли? Говори.

- Послезавтра, как стемнеет, часам к семи, приходи по вот этому адресу, - Фальк сунул ему в карман клочок бумаги, - Соберутся весьма интересные люди, и товарищ Рейгель в том числе.

- А Келлер?

- Может быть и Келлер, хотя деятели такого масштаба предпочитают оставаться в тени. Тебе сейчас с Рейгелем знакомство завести надо. Я, кстати, за тебя словечко замолвил, и некоторые лица непосредственно к нему близкие, тобой уже заинтересовались.

- Йозеф, ты… ты не представляешь, что для меня делаешь! - восхищение вспыхнуло в глазах Фреда. Он с жаром еще раз пожал руку товарища.

- Да, изо всех сил стараюсь. А ты вот все юлишь, тайну возводишь…

- О чем это ты?

- О том, что ты ежедневно возле моего дома крутишься, - лицо Фалька продолжило улыбаться, но глаза блеснули холодом, - Сегодня ночью я возвращался домой и видел тебя в порту. Потом смотрю: Берта моя с кем-то за воротами воркует. Он меня увидал – и за угол. Берта клянется, что это был сосед, но сдается мне, она врет.

У Фреда внутри все задрожало, до того не ожидал он услышать от друга что-то подобное. Он был почти оскорблен.

- Ты чего, дружище? Ночью в порту я действительно был, но с другой целью. Я никогда не стал бы искать встречи с твоей женой. Даю слово!

- Твое слово? Хм, сомнительная монета. Уж если ты весь гриндоровский двор дуришь, что тебе стоит обмануть одного бедного меня?

- Йозеф, я, право, не понимаю…

- Ну, пусть будет так, - Фальк недослушал и снова примирительно хлопнул его по плечу, - Мой тебе совет, парень: не повторяй моих ошибок, никогда не связывайся с бывшей потаскухой. Они не бывают бывшими.

Фред возмущенно стряхнул его руку со своего плеча.

- У тебя, никак, ревность весь рассудок забрала? С чего ты вздумал меня подозревать в чем-то?!

Не успел Фальк ничего возразить, как из-за спины Фреда раздался звонкий женский голос:

- Рихард, вот вы где! А я таки нашла себе пальто. Взгляните же на меня! – Маша закружилась, демонстрируя обновку, но в следующий момент увидела, что Фред с кем-то разговаривает и ужасно сконфузилась своей детской радости, - Извините, не заметила вас.

Вместо порванного пальто на ней оказалась странная одежда – не то пиджак, не то полушубок, перешитый из серой коронийской солдатской шинели. Выглядело это нелепо, но вместе с белым беретом и ярким бордовым шарфом смотрелось не плохо, даже экстравагантно и соответствовало ее образу прогрессивной девушки.

- О, не извиняйтесь, сударыня, - Фальк прищурился, внимательно вглядываясь в Машу, - Я уже ухожу. Ну что ж, Рихард Винтер, не забудь – послезавтра в семь.

- Я приду, - угрюмо отозвался Фред.

Фальк скрылся в толпе. Странный он был человек – умел причудливым образом прятать злобу за весельем. Фред проводил его глазами, полными тревоги.

- Кто это был? – спросила Маша.

- Так, один приятель.

- Он куда-то пригласил вас?

- Не берите в голову, Мария.

Тут Маша наклонилась и подобрала с земли клочок бумаги.

- Кажется у вас из кармана выпало, - не успел Фред опомниться, как она уже развернула записку и прочла, - Собор святой Лилиты Блекфордской, сторожка смотрителя. Что это, Рихард?

Фред вздохнул. На его лице изобразилось мучение. Только одно могло его сейчас порадовать – мысли о революции.

«И правда, чего бы мне не попробовать себя в роли агитатора?» - подумал он. Тем более момент выдался по-настоящему удачный.

Тучи расступились, снова выглянуло солнце. Гриндор взял Машу под локоть и увлек за собой подальше от рынка. Они оказались в безлюдном переулке, заросшем невысокими деревьями. Лишенные листьев, они были похожи на костлявые руки.

- Вы не должны никому об этом рассказывать, - начал Фред, взволнованно озираясь, - Ни одной живой душе. Даже вашей подруге. Я бы сказал, особенно вашей подруге.

- Не беспокойтесь, я умею хранить тайны, - с готовностью зашептала Маша.

- В таком случае, я осмелюсь рассказать вам. - Продолжал он тоже шепотом. Неприятное впечатление от перебранки с Фальком понемногу начало отступать. В глазах Фреда мелькнуло вдохновение, - Видите ли, Мария, я – не самая хорошая компания для такой девушки как вы.

- Но почему?

- Я состою в некоторой организации… - он таинственно отвел взгляд.

- Я знала! Я сразу поняла! Вы – революционер! – затрепетала Маша, вскинув на Гриндора огромные сияющие глаза.

- Прошу вас, тише. Вы всех нас погубите! – его горячая ладонь коснулась ее пальцев.

- Конечно, конечно, простите.

- Присядем? – Фред указал на покосившуюся лавочку, скрытую в самых зарослях лысого кустарника. Маша увлеченно последовала за ним.

- Слышали ли вы когда-нибудь о Михаэле Крауне и его трудах? – продолжал принц.

- Краун? Это иовелийский философ? Да, я наслышана о нем. Летом я даже имела возможность почитать его – кузина обещала мне выслать книгу, но я отказалась. Знаете, Рихард, ведь в нашем пансионе творится вопиющее варварство: начальница может запросто обыскать вещи любой воспитанницы в ее отсутствие. О соблюдении прав человека нет никакого понятия! Если бы у меня нашли книгу Крауна, то непременно исключили бы. Я побоялась и попросила кузину не высылать мне ничего, пока я нахожусь в стенах этой благонравной тюрьмы!

- Прескверно. Но сейчас, пока вы на свободе, я могу дать вам прочесть. Клянусь, вы не пожалеете. У вас откроются глаза, вы увидите мир таким, каков он есть и ужаснетесь его несправедливостью. Краун – гений, отец новой эпохи, которая настанет очень скоро.

- О, я буду вам очень признательна. Но что же такого гениального в трудах этого человека?

- Если кратко (подробно вы можете прочитать это в книге, которую я вам передам), Краун разделил всю историю развития общества на несколько ступеней: дикость, то есть времена родовых общин, рабовладение, феодализм, капитализм, социализм и коммунизм. Общество последовательно переходит с одной ступени на другую. Мы с вами живем в век капитализма. Вы можете увидеть это на ярком примере Ауры. За минувшие десятилетия там были построены заводы и фабрики, расширены колонии на Востоке, монархия была ограничена парламентом. У вас на родине, в Коронии, наблюдается тот же процесс, хотя и несколько медленнее. У нас же в Иовелии все иначе. Мы – отсталая страна, которая застряла в феодальной эпохе. Капиталистические институты у нас, конечно, имеются, однако ж развиваются они плохо, очень медленно из-за обилия анахронизмов в экономике и политике. Это происходит вовсе не из-за того, что мы, иовелийцы, представляем собой какой-то пропащий безмозглый народ. Дело в нашей системе. Королевская власть, церковь, национализм, гнет традиций – все это искусственно тормозит развитие. Единственный наш выход революция и полная перестройка общества на справедливых началах.

- И как это сделать? Господин… то есть товарищ Краун дает ответ? – спросила Маша.

- В трудах товарища Крауна формулировки весьма размыты. Здесь нам с вами лучше всего обратиться к другому мыслителю – товарищу Штефану Келлеру.

- Никогда не слышала.

- Это и понятно. Работы Келлера так просто не сыщешь, он ведь вне закона. За его голову король Герхард обещает пятьдесят тысяч иллотов – целое состояние.

- Так этот Келлер наш с вами современник?

- Да. Ну так вот. Келлер довел идею Крауна до более практических форм. Он пишет, что Иовелия – страна принципиально иного типа. Наша отсталость – это в то же время наша сила. Только совершенно задавленный, донельзя униженный народ способен все-таки восстать, все-таки решиться на низвержение самодержавия. В Коронии, а тем более в Ауре, жить хоть и тяжело, а все-таки возможно. Иовелия же – полнейший мрак. Простому иовелийскому рабочему терять нечего. Он легче представителей других наций может решиться на восстание. И когда это наконец случится, когда Революция спасет Иовелию, настанет совершенно другая жизнь. Еще Краун писал, что подобные изменения, как смена общественного уклада, не проходят бесследно. Весь остальной капиталистический мир содрогнется, и вполне вероятно, что вслед за иовелийским, восстанет и коронийский трудовой народ, и блекфордский, и даже аурийский! Если эксперимент будет успешен (а я верю, что будет), он приведет к созданию мировой социалистической системы!

Все, что я вам сейчас рассказал, слишком скомкано, чтобы вы поняли сполна. Подробно все изложено в двух книгах Михаэля Крауна «Правде» и «Новом мире». «Правда» посвящена обличению жестокого и несправедливого строя в Иовелии. «Новый мир» – это уже что-то вреде баллады, во многом, как считает большинство, утопической, о построении коммунизма. Краун ратует за отмену частной собственности, при отсутствии которой людям нечего станет делить, все будут равными и свободными. Представьте только: люди всего мира восстают против несправедливости в едином порыве свободы, один за другим. Старые режимы падают, границы стираются, и остается только одна нация – люди. Религий нет, традиций нет, а вместе с ними предрассудков, войн, интриг. Прекрасные люди с чистыми сердцами и мыслями вместе трудятся на благо следующих поколений!..

Фред не мог усидеть на месте. Он забыл, что говорить следует шепотом, вскочил, махал руками, и будто сиял изнутри от воодушевления. В эту вдохновенную минуту, он был воистину прекрасен. Маша смотрела на него с таким восхищением, которого удостаивается далеко не каждая театральная прима.

Выбившись из сил, Фред взглянул на свою слушательницу, и, заметив на ее лице неподдельный восторг, опустил глаза. Подобный взгляд у женщин был ему отлично знаком. Гриндор польщенно улыбнулся от осознания, что Маша им очарована. Отлично. В таком состоянии человек верит всему, что ему говорят, а значит и агитация удалась. Только это ему и было нужно.

- Вы, конечно, можете сейчас обвинить меня в ребячестве, - сказал Фред вернувшись на скамейку, - Но я в самом деле во многое из этого верю, и вижу тому подтверждения в повседневности.

- Я тоже верю. Если это и ребячество, то я его разделяю.

Фред обратил на нее долгий, полный надежды, взгляд, а потом мотнул головой, будто отказываясь от какой-то идеи.

- Но теперь я знаю вашу тайну, - продолжала Маша, игриво улыбаясь, - Я знаю, что вы настоящий поклонник Михаэля Крауна. Он для вас кто-то вроде пророка.

- Каюсь, это правда, - Фред снова опустил глаза в своей очаровательной манере, - Я сейчас скажу вам кое-что забавное. Один мой товарищ однажды заметил, что я имею с Крауном некоторое внешнее сходство. В душе я этим страшно горжусь. Все, теперь можете надо мной смеяться!

- И вовсе я не стану смеяться. Напротив, я нахожу это милым.

- Спасибо. Только Карлу не говорите. Он меня засмеет.

- Ах так! – Маша лукаво улыбнулась и прищурилась, - Хорошо, Карл ничего не узнает, но…

- Но?…

- …Но при одном условии: возьмите меня послезавтра с собой!

Фред отпрянул. На его лице изобразилось неприятное удивление. Безусловно, он желал, чтобы его речи возымели на Машу сильное впечатление, приблизили ее к революционной идее, но не настолько же! Гриндор и без того рисковал, соглашаясь присутствовать на собрании. Брать с собой Машу было бы обременительно.

- Послушайте, это не шутки, - затараторил он, - Это опасно. На собрании будут обсуждаться противоправительственные вещи. А если о нем станет известно властям, и нас арестуют? Я не хочу, чтобы вы были в этом замешаны.

- Я ожидала такой ответ. Значит пойду без вас. В конце концов я же все равно знаю адрес.

Фред вытаращил глаза. Он никак не ожидал, что его так легко обставят.

- Какая вы однако, извините, чертовка!

- Ну так что же, возьмете вы меня с собой?

- Будто бы у меня есть выбор.

Увидев сколько досады отразилось на лице Фреда, Маша рассмеялась. Она была невероятно довольна собой – послезавтра она шла на первое в своей жизни тайное собрание революционеров.

8. Поиски

После ухода Маши, Анна никак не могла успокоиться. Она сидела на кровати, нервно заламывая пальцы. Злой прищуренный взгляд упирался в пол, будто желая прожечь его насквозь.

«Подлец! Он это все нарочно. Хочет поссорить нас. Играет моими чувствами… В высшей степени невыносимо!»

Анна подошла к зеркалу на шкафу, в которое совсем недавно смотрелась Маша. Из-за мутного стекла с почерневшими от влажности краями на Анну глядело сжавшееся в бессильной ненависти существо. Она фыркнула. Давно Анна не казалась самой себе настолько некрасивой. Она всегда любила свою внешность, но сегодня, ее взгляд исказился. Белокурая? Нет, бледная поганка. Стройная и статная? Нет, тощая дылда. Пронзительные серые глаза? Нет, злые и бесцветные. То ли дело Маша. Сама свежесть, сама женственность. Весна на фоне зимы, роза на фоне кактуса…

«На его месте я тоже выбрала бы ее… Да что я, в самом деле, совсем обезумела?» - тут же отругала себя Анна, - «Какой стыд! Это начинает походить на зависть. Хуже – на ревность! Нужно заняться делом, чтобы не думать об этих двух… Да, нужно заняться делом.»

Анна оделась и спустилась в холл. С утра здесь было тихо и безлюдно, только мальчишка, который вчера помогал им нести чемоданы, оттирал пол возле стола от пятен мерзкого происхождения.

- Привет, ты ведь Билли?

- Да, госпожа, - хрипло отозвался мальчик, утирая нос рукавом грязной рубахи.

- А сколько тебе лет?

- Тринадцать, госпожа.

- Почему ты работаешь здесь, Билли?

Он всполоснул щетку в ведре с мыльной водой и грубовато ответил:

- Нужно же мне что-то есть.

- И хорошо тебя кормят?

- Что заваляется на кухне, тем и кормят.

- У меня есть к тебе дело, - Анна аккуратно отодвинула ведро от мальчика, - Я дам тебе пять золотых, и ты сможешь купить себе конфет и хлеба, если проводишь меня по одному адресу.

Билли швырнул щетку в ведро и встал, отряхивая колени.

- Конечно, я могу! – в его глазах просияла плутоватая улыбка, - Я город как свои пять пальцев знаю.

- Портовый переулок, 20. Знаешь где это?

Билли кивнул, натянул пальто, до смешного широкое ему в плечах, и нахлобучил картуз на вихрастую голову.

Он повел Анну в совершенно ином направлении, чем они с Машей шли вчера. Анна угрюмо молчала, да и не о чем ей было говорить с уличным мальчишкой. Отчего-то ей мало верилось, в близкую встречу с отцом, но тем ни менее, она проговаривала у себя в голове диалог с ним. Как это будет?

«Здравствуйте, Максим Николаевич.»

«Здравствуйте. А с кем имею честь?»

«Мое имя Анна Крылова. Анастасия Павловна – моя мать… Я ваша дочь, Максим Николаевич…»

Ах, какой вздор! Прямо водевиль. Хоть бы до этого не дошло. К тому же Крылов наверняка догадается, кто она такая по схожести манер с Анастасией, а если нет? Анне теперь нечем было доказать свое родство с ним – кольцо пропало. Ей было невыносимо обидно от этого.

К ее удивлению Портовый переулок оказался вовсе не в порту, а возле городского парка, во вполне приличном районе. Почти повсеместно здесь шла стройка – старые деревянные дома сносили, а на их месте строили каменные многоквартирные. Табличек с номером на многих зданиях еще не было. Анна шла и считала, в надежде, что 20 дом еще не снесли, но ее надежды не оправдались: на месте 19 дома стояли деревянные леса, а 20 не было вовсе – там был вырыт котлован, в котором стояла лужа после утреннего дождя.

- Кажется, вы опоздали, нет здесь 20 дома, - заключил Билли.

- Как же так! – пробормотала Анна. Не сказать, чтобы она была удивлена, но руки от разочарования все же опустились.

- А зачем вам этот дом? – любопытствовал проводник.

- Я разыскиваю родного отца. Он жил здесь когда-то.

- Больше я вам ничем быть полезен не могу, - мальчик явно хотел удрать, но не мог сделать этого не получив вознаграждения, и поэтому скромно ждал, когда об этом вспомнит Анна.

- Все равно спасибо, - она положила в ладонь Билли несколько монет, - Подожди меня здесь немного, боюсь, я не найду обратной дороги.

Мальчик обреченно вздохнул. Анна огляделась и подумала, что соседи Крылова, жившие напротив, вполне могли быть с ним хорошо знакомы и подсказать, что стало с отцом Анны теперь.

Она постучала в дверь маленького, наполовину вросшего в землю дома, чьи окна выходили прямо на котлован. Плотный седовласый человек открыл не сразу.

- Что вам угодно?

- Извините, что побеспокоила, - вежливо заговорила Анна, - Я ищу своего родственника, который пропал восемнадцать лет назад. Я знаю, что его зовут Максим Крылов. Он когда-то жил в доме номер 20, прямо напротив вас. Но дом этот, видимо, уже снесли. Я думала, возможно, вы знаете, где господин Крылов живет сейчас?

- Боюсь, вы сильно опоздали, барышня, - покачал головой мужчина, - Действительно, много лет назад в этом доме жил человек по фамилии Крылов. Я не очень хорошо помню, но вот моя жена могла бы вам помочь. Проходите в дом.

Взволнованно перебирая в руках край косынки, Анна вошла в избушку и опустилась на лавку возле входа. Билли шмыгнул за ней и пристроился тут же с краю, готовый с интересом слушать. Старик прошел за занавеску и позвал свою жену. Через мгновение оттуда вышла женщина, несколько моложе его, с гладким круглым лицом.

- Вы про Крыловых спрашиваете? – приветливо начала она, - Я вам сейчас все расскажу! Дом этот, что через дорогу от нас, принадлежал родителям Клаудии – жены Максима, но когда они познакомились, те уже умерли давно, и Клаудия жила одна-одинешенька. Я знавала ее покойную мать и поэтому помогала сиротке по хозяйству. Клаудия служила сестрой милосердия в местной больнице. Там она и познакомилась со своим Крыловым. Влюбилась в него. Долго он ходил вокруг да около, но жениться никак не решался, все другом ей пытался быть. Только какая уж тут дружба, когда девка по нему иссохла вся. Я как-то серьезно поговорила с ним. Максим парень не глупый, подумал – чего время тянуть, он один на белом свете, Клаудия одна, да и позвал ее замуж. Жили они бедно – он музыкантом был, в кабаке на скрипке играл. Клаудия тут же ребеночка понесла…

- Ребенка? – переспросила Анна.

- Да. Только денег у них совсем мало было, Клаудия не доедала толком, ну и родами померла. Похоронили ее, несчастную, и остался бедняга Максим с девчоночкой на руках. Я почти что у них жила – что он один с младенцем? – ни покормить, ни переодеть не умел. Девчушке полгода было, когда у них новое горе случилось. Максим свечку уронил, занавеска зажглась, и весь дом как спичка вспыхнул. Насилу успели выбраться. Все у Максима сгорело, ничего не осталось. Только дочку и скрипку свою схватить успел. Неделю они у нас перекантовались, а потом он забрал ребенка и ушел. Гордец. Он снял комнаты в одном доходном доме. Пару раз я их навещала, а потом потерялись как-то. Теперь знать - не знаю что с ними.

Анна была ошеломлена. Ребенок. Оказывается, у нее может быть младшая сестра.

- Вы можете подсказать адрес того доходного дома? – спросила она.

- Обождите немножко, у меня где-то записан был, - женщина поспешно подошла к тумбочке и стала перебирать содержимое одного из ящиков. Наконец она обнаружила клочок оберточной бумаги, на котором был записан адрес и подала его Анне.

- Это далеко отсюда? – спросила Анна.

- Да, порядочно будет. А вы Максиму кем-то приходитесь?

- Я родственница… точнее дочь… Теперь выходит, старшая дочь.

Анна вышла на улицу. Солнце ненадолго показало свой рыжий лик из-за облаков. Стайка морских птиц с криком проносилась по небу, огибая шпили высоких зданий. Свежий ветер обдувал ее лицо, приводя в чувство. Подумать только: где-то в этом мрачном городе у нее есть отец и младшая сестра! Разве имеют теперь значение утренние волнения? Да пропади пропадом Фред Гриндор вместе с Машей! Сердце колотилось в груди как бешенное. Какое это счастье! Неужели ее мечта скоро сбудется – она обретет долгожданную семью! Как все-таки странно – Анна всю жизнь тянулась к Раевским, а в это время у нее были другие родственники, наверняка более достойные любви.

«Я непременно должна вас найти. Я найду!» - подумала Анна, доставая из кармана бумажку с новым адресом.

- Теперь домой? – с надеждой спросил Билли и поправил сползающий на глаза картуз.

Подумав хорошенько, Анна поняла, что идти сегодня по новому адресу никак невозможно – денег взять повозку у нее не хватало, а идти пешком было очень долго. При мысли снова оказаться на улицах Блекфорда вечером, Анна вздрогнула. Мальчишка прав, придется идти обратно в гостиницу и попытать свое счастье завтра.

Они отправилась в обратный путь. Улицы не были так пусты и враждебны как вчера, вокруг было полно людей, но Анна все равно чувствовала себя не в безопасности. Она крепче сжала сумочку в руке и прибавила шаг. Нечто опасное словно тень шумело за ее спиной то с левой, то с правой стороны. Анна резко обернулась, но никого подозрительного не увидела: рабочие с лопатами шумной толпой шли на смену, женщина прогуливалась с двумя ребятишками.

«Наверно, я просто измучила себя» - подумала Анна.

Тут она вспомнила, что толком ничего не съела за завтраком. В животе печально урчало, но идти в ресторан Анне не хотелось. Не дай бог она снова встретит Гриндора, это на сегодня было бы уже слишком. Или эта надоедливая девчонка, Алекса, снова начнет к ней приставать. Ну что за невоспитанность! Так откровенно вязаться к незнакомым, благородным людям! Одним словом – шпана. Нет, лучше ей прогуляться по набережной, здесь, неподалеку, и поискать хорошую столовую, где можно побыть в милом одиночестве. Анна еще раз поблагодарила Билли и отправилась гулять. Благо день был светлый и людный, и ей ничего не угрожало.

* * *

Когда Анна вернулась в гостиницу, день уже начал клониться к завершению. Она прошла прямо в свою комнату. Дверь оказалась на удивление не заперта.

«Маша ужасная растяпа!» - подумала Анна, но войдя, сразу почувствовала неладное – некоторые вещи лежали не на свих местах. Кровать застелена иначе, ящики тумбочки приоткрыты, из-под кровати торчал раскрытый чемодан. Еще более ее поразило, что вещи Маши были в полном порядке. Анна бросилась проверять, что пропало. Первым делом она стала искать узелок с драгоценностями, но он на удивление оказался на месте, невредим.

- Значит, искали не деньги, - проговорила она, - Но что тогда? Документы?..

- Аня? Что-то случилось? – раздался голос только что пришедшей Маши, - Нас ограбили?

- Не нас, а меня, - спокойно и сосредоточенно отозвалась Анна, - Искали что-то определенное, я уверена.

- Но что?

- Не знаю. Документы на месте, деньги тоже… О нет…

- Что, что-то попало? – Маша выглянула из-за плеча подруги.

Анна сидела на полу перед кучей бумаг, которые сама же сейчас разбросала, с побелевшим от негодованиялицом.

- Отцовская фотокарточка. Ничего больше не взяли, только ее.

- Но кому она могла понадобиться?

- Понятия не имею. Будто издевается надо мной кто-то. Сначала кольцо, теперь фотография. Единственную память об отце украли. Когда я его найду, как докажу, что правда его дочь?..

- Нужно идти в полицию, - решительно сказала Маша.

- Если бы было можно, я бы заявила в полицию на тебя! – вспыхнула Анна, - Ты не заперла дверь, когда уходила, ведь так?

- Прости, привычка еще с пансиона, - Маша потупила виноватый взгляд, - Моей беспечности нет прощения.

- Да, впредь мне нужно быть осторожной, - пробормотала Анна, не слушая подругу, - Вокруг меня что-то происходит, и оно явно не сулит ничего хорошего.

** *

Непроглядная ночь опустилась на Блекфорд. Город и все его обитатели будто растворились в ней. Не было ни дождя, ни снега. Глядя в окно, появлялось ощущение, что снаружи совершенно ничего нет. Улица, город и море за ним будто растворились в густом непроглядном мраке.

Вторую ночь Анна не находила покоя, и если вчера на то была объективная причина, то сегодня ее не было. В самом деле, это уже просто было вредно для здоровья. Но Анна не могла ничего с собой поделать. Сон к ней не шел. Ее взгляд то и дело тянулся к ящику стола, туда, где вчера она оставила тетрадь.

Это похоже на новое пристрастие. Бумага стала единственным другом, которому я могу поведать все. Конечно, это опрометчиво, как и любая попытка откровенничать. Сегодня я убедилась, что в Блекфорде так же как и во дворце, нахожусь под бдительным контролем. Они рылись в моих вещах, они украли фото отца. Но кто – они – я не представляю. Если это люди государя, то зачем им заниматься такими пустяками? Вряд ли я узнаю ответ на эту загадку. Остается только ни на миг не терять бдительности и самообладания.

Но как однако это сложно в моем положении! Я буду жалеть, что пишу это, я уже жалею – но бедное мое сердце готово разорваться. Я глупо устроена. Почему я не расскажу все Маше, не объясню, что такое Фред Гриндор, что он значит для меня и чего я боюсь? Сегодня дважды пыталась заговорить с ней об этом, но оба раза мой язык обращался в камень и отказывался слушаться. Я не могу. Я не хочу открывать ей своего сердца. Я боюсь ей доверять. Мне остается лишь наблюдать, как Маша влюбляется в него. Наблюдать и молчать. Сегодня она ходила с ним на прогулку, и вернулась вся сияющая, трепещущая. Ее ноги едва касались земли, она летела. Невольно я подумала, что было бы, окажись я на ее месте, была бы и я так счастлива?

Я ужасно злюсь, никогда так сильно не злилась. Я почти ненавижу эту тупоголовую девчонку, хотя не имею на то никакого права. В этом спектакле виноват он, он один. Не знаю, зачем ему это нужно. Либо он хочет причинить мне боль, либо просто забавляется с Машей, словно она уличная девка. Она сама виновата в таком к себе отношении. Тоже мне, феминистка! Хихикает с ним, локоны на палец вьет, бесстыжая!

Вот, опять я злюсь на нее. Чего я, в самом деле, добиваюсь? Неужели это ревность? Господи, какая мерзость, до чего я дошла! Ревновать такого редкостного мерзавца, лгуна, шута горохового к моей глупой, жалкой Маше! Мне должно быть стыдно. И мне стыдно. Невыносимо. Я не могу видеть их вместе, не знаю куда деваться.

Единственной отдушиной для меня стала весть о сестре. Сердце заходится при мысли, что уже завтра я могу отыскать своих родных. Подумать только, у меня есть младшая сестра! Жаль, я совсем ничего о ней не знаю: сколько ей лет, как ее зовут. Наверно, я мечтаю отыскать в ней новую верную подругу, ведь доверять Маше как прежде уже не могу. Интересно, какая она, моя сестра? Верно, еще мала, не мог же отец жениться сразу после расставания с Анастасией Павловной. Скорее всего они в стесненных обстоятельствах и мне придется пойти работать. Пойду хоть в прачки, лишь бы быть с ними! Господи, нет в жизни ничего важнее семьи, нет человека более святого, чем человек, всем сердцем любящий другого! Как я хочу полюбить!

9. Откровение

После недавней перепалки Карл не имел ни малейшего желания общаться с Фредом. Он ходил по своему номеру из угла в угол и бормотал что-то невнятное. Пару раз его мысли рифмовались между собой, и он опрометью бросался к столу, чтобы записать их, но перечитав, со злобой все зачеркнул. Только тихая меланхолия навевала на Шварца вдохновение, и он не мог написать что-то годное, когда на сердце было так неспокойно.

«Как же я на поверку жалок и труслив! – думал Карл, - Не сумел защитить ее чести, и сверх того сам оказался смешон! Нет, верно мне говорил Берг – принц не может быть другом обычному человеку. Это не дружба, а служение сюзерену, даже если сюзерен этот негодяй и подлец. Горе мне, несчастному! Я не могу пойти против него, не могу его остановить…» - и все в том же духе.

Дверь распахнулась. Фред бесцеремонно влетел в номер друга и нетерпеливо огляделся, ища что-то. Он пребывал в обычном приподнятом настроении, и наверняка уже совсем забыл о том, что они недавно ссорились.

- Что вам угодно? – бросил Карл.

- На днях у Фалька я дал тебе книгу в красной обложке, сам знаешь какую, - сказал Фред. Глаза его смеялись, - Ты еще так разволновался, и взял ее из одного приличия. Я решил наконец сжалиться и не мучать тебя больше. Отдай мне эту страшную компрометирующую гвардейского офицера вещь. Уверен, ты ее не читал. Больше того, рискну предположить, ты и спать боишься в одной комнате с этим дьявольским фолиантом! – он не выдержал и прыснул от смеха.

- Вы несете чушь! – в бешенстве воскликнул Карл.

Фред остановился посредине комнаты и озадаченно почесал затылок. Догадавшись, из-за чего Карл может быть зол, принц вздохнул.

- Уже и пошутить нельзя. Отдай книгу.

- С какой стати? Может быть я хочу ее прочесть?

- Я польщен твоей заинтересованностью философией Крауна, Карл, однако же небо не упадет на землю, если ты прочтешь его чуть позже. Сейчас Краун нужен кое-кому еще.

- Уж не фройляйн ли Андреевой? – глаза Карла метали молнии.

- Какой же у меня все-таки догадливый друг! Да, именно ей.

- Так знайте же – книги я не отдам. Не хватало еще, чтобы вы вашими вольнодумствами растлили мировоззрение несчастной девушки!

- Не говори так о философии Крауна. В ней нет ничего плохого и вредного для нормального человека.

- Да уж непременно! Не держите меня за дурака. Вам вовсе не интересно, поддастся Мария вашим проповедям или нет, вам просто нужно добиться ее, выставив себя благородным революционером.

Гриндор сложил руки на груди. Его лицо изобразило неприятную самовлюбленную гримасу.

- Поверь мне, если бы я хотел только затащить ее в постель, я не стал бы так утруждаться. Это и без того стало бы простейшей задачей.

В следующую минуту случилось невообразимое: всегда такой вежливый и осторожный, Карл Шварц собрал всю ненависть и возмущение в кулак и обратил его прямо в лицо Фреду. Принц пошатнулся, но устоял на ногах, прикрывая ладонью место ушиба. Из разбитой губы потекла кровь. Карл побледнел, насколько ему позволяла бледная кожа иовелийца, и отступил на пару шагов назад, ужаснувшись самому себе.

- Карл, ты… - восхищенно проговорил Фред, отбросив назад растрепавшиеся волосы и глядя на окровавленную ладонь, - Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал? Ты дал по роже принцу Гриндору! Ха-ха! Пожалуй это больше, чем вся подрывная деятельность ИРП за последние пять лет! – он искренне расхохотался, но увидев на лице Карла испуг, вытянул руку в останавливающем жесте, - Нет! Только попробуй сейчас извинись! Я тебе этого не прощу и, пожалуй, даже ударю в ответ. Я заслужил эту оплеуху. Подумать только, я столько раз говорил мерзкие, обидные вещи людям прямо в лицо, но ни один из них не нашел в себе смелости поставить меня на место. Черт возьми, Карл, ты и правда мой лучший друг!

Он бросился обнимать Шварца. Бедняжка Карл с трудом отдавал себе отчет в случившемся и еще меньше понимал чувства Фреда, поэтому замер с глупым выражением на лице.

- Эге, брат, да ты никак в обморок грохнуться решил. Только этого не хватало. Пойдем-ка подышим свежим воздухом, - Гриндор схватил его за рукав и поволок за собой на улицу.

Вечер рано опустился на город, окрасив небо густо-синим. Заметно потеплело – в воздухе стоял плотный соленый туман, будто какое-то облако отбилось от стаи сородичей и решило заночевать на узких улочках Блекфорда. Человеческие силуэты сквозь пелену тумана выглядели жутковато вытянутыми, словно призраки, и лишь вблизи теряли фантастические черты.

Пока Фред и Карл бродили по плохо освещенным переулкам, совсем стемнело. Говорили мало. Гриндор шел быстро, и его тело молодцевато пружинило на каждом шагу. По-детски искренняя улыбка плохо вязалась с его побитым лицом. Минувший день принес ему массу впечатлений, теперь хаотично роящихся в голове. Карл уже оправился от давешней вспыльчивости, и теперь только удивлялся, как странно было устроено сердце его друга. В самом деле, кто может всерьез обрадоваться, что его ударили?

Блекфордские улицы снова привели их в порт. Последние рабочие мирно расходились по домам. Громадные фигуры кораблей, мимо которых проходили друзья, спали на волнах, словно величественные морские звери.

- Туман сгущается, - заметил Карл, - Боюсь, мы не найдем обратной дороги в этом «молоке».

- Ничего страшного, в крайнем случае, побродим до рассвета! – Гриндор рассмеялся.

Карл тоже посмеялся и кивнул. Он поймал себя на мысли, что рад быть в Блекфорде. От удовольствия он полной грудью вдохнул холодный влажный воздух, но тут же почувствовал слабое удушье. Глупая постыдная болезнь! Неужели ему и вправду не долго осталось?..

- А если серьезно, ты читал Михаэля Крауна? – внезапно спросил Фред.

- Полистал немножко.

- И как впечатления?

- Честно говоря, я не совсем понял. Там очень много внимания уделено экономике, а в экономике я не силен.

- А что касаемо философии, ты согласен с Крауном?

- Вы знаете мою позицию, - вздохнул Карл.

- Сочувствие идее – не есть приверженность. Мне бы очень хотелось, чтобы ты получше вник в социализм и трудился во имя этого блага вместе со мной.

Такие слова показались Карлу несерьезными – Гриндор вербовал его в партию или искал единомышленника для новых шалостей? Он снова поймал себя на мысли, что плохо знал своего друга – временами Фред был умным и дьявольски проницательным, а сейчас сущим ребенком. Связь Фреда с революционерами претила Карлу – слишком опасно и нравственно неоднозначно. Лучшим, чего он мог желать для Гриндора, был разрыв с ИРП.

- Я был бы рад помогать вам в начинаниях, - честно сказал Карл, - но слишком многое отталкивает меня от вашей идеи, и более всего революционный путь. Если Краун действительно был прав, то общество само когда-нибудь придет к социализму, путем эволюционного развития. Пусть через много лет, но придет. Революция же напоминает мне что-то несерьезное, чересчур эмоциональное и неоправданно жестокое. Почему вы считаете, что это благо?

- Потому что в этом я вижу истину. И не я один. Погляди, что делается у нас в стране: бедные беднеют, богатые богатеют, а властная элита, во главе с моим дядюшкой только потворствуют разложению. Это не разовый кризис, а система жизни. Так не может продолжаться дальше, необходимо прекратить деградацию иовелийского общества и как можно скорее. Кровопролитие – неизбежная и, безусловно, ужасная часть революции, но что поделать – эксплуататоры ни за что не расстанутся со своим богатством по доброй воле.

- Истина у каждого своя. Мне кажется, вы увлечены социализмом только в силу своего темперамента, но стоит вам успокоиться, и вы осознаете, как заблуждались.

- Не своди все к моему темпераменту – индивидуальное ничтожно перед коллективным.

- Однако если выйдет такая ситуация, вы пренебрежете коллективным благом ради индивидуального.

Фред резко остановился и посмотрел на Карла.

- Не говори наверняка о том, чего не может знать никто, даже я сам, - строго сказал он. - Досужая ошибка считать коллективизм противоположностью индивидуализма. Если бы ты читал Крауна внимательнее, то понял бы это, - Гриндор снова зашагал, как ни в чем не бывало, - Коллективизм есть лишь высшая степень индивидуализма, когда человек осознает, что если он лично не будет трудиться честно и качественно, то все общество, в котором он живет, не сможет успешно функционировать. Человек должен осознавать себя личностью, чтобы стать полноценной частью будущей коллективной системы и работать ради ее блага, а система в свою очередь должна обеспечивать благо человека. Если каждый будет просвещен настолько, что будет сам, без убеждения со стороны, осознавать это, мы сумеем построить всемирное справедливое государство, где все граждане будут равны экономически и социально.

Слова Гриндора были хороши, им хотелось верить, но внутренний голос Карла продолжал противиться агитации, поэтому он возразил:

- Вот как раз равенство меня больше всего и волнует. Если люди рождаются с разными способностями, то следовательно, и жить они должны в соответствии со своими способностями. Стало быть, о каком равенстве может идти речь. Полное равенство и гармония это уже из разряда религии – Царствие Божие на земле.

- В твоих словах есть логика. Если общество будущего будет избавлено от отвратительных классовых конфликтов современности, то мы сможем развиваться с небывалой скоростью в сферах техники и искусства, и быть может, когда-нибудь построим, так называемое, Царствие Божие, - Фред чувствовал упоение от собственных слов, - только оно будет уже не царствием а республикой. Лишь за республиканской формой правления стоит будущее. Но дело даже не в этом. Сам человек, его нравственный облик станет иным. Когда не станет неравенства, не станет подлой эксплуатации одного человека другим, тогда непомерная гордыня, хамство и подлость, столь привычные для нашего общества, станут очевидными пороками и начнут искореняться.

Карл резко мотнул головой. Давешняя злоба снова вспыхнула у него внутри.

- Складно говорите, Фридрих, - произнес он, снова остановившись и глядя собеседнику прямо в глаза, - Вот только слова ваши не вяжутся с поступками. Вы хотите искоренить то, что сами и проповедуете: вы – эксплуататор, потому что призываете мирных людей на кровавую революцию, которая непременно их убьет, а вас сделает героем. Вы – хам, потому что относитесь к людям, которые слабее вас, таким, как я, с отвратительным снисхождением. И наконец, вы – подлец, потому что не уважаете женщин. После всех ваших выходок не смейте говорить со мной о добродетели!

Гриндор усмехнулся. Неизвестно, задели его слова Карла, или он просто сделал для себя окончательный вывод на его счет.

- Вот, оказывается, как выглядит наша идея в твоих глазах, - сказал он, нарочно переводя тему с себя на революцию, - Что ж, это не имеет значения. Понимать или не понимать социализм – воля твоя. Я вижу теперь, что ты его понимать не хочешь. Быть может, я не лучший учитель, но итог один – более к этой теме мы не вернемся, - и добавил, - Сегодня я нагулялся до боли в ногах, давай присядем передохнуть где-нибудь здесь, на пристани.

Шварц опустился на деревянный ящик рядом с другом и устремил взор на черную воду, плещущуюся у его ног. Фред закурил. Снова. Карлу подумалось – с тех пор, как они приехали в Блекфорд, Гриндор курил постоянно.

- Знаешь, зачем я взял тебя с собой? – неожиданно спросил он, задумчиво обламывая носком сапога ледяную кромку, покрывающую камни у самой воды. И сам же ответил, - Потому что ты, Карл – моя совесть. Ты всегда возвращаешь меня на землю, если я взлечу слишком высоко. Сегодня я забылся, а твоя пощечина меня отрезвила.

Настроение Фреда и раньше имело удивительную способность меняться за мгновение, но сегодня его переменчивость била все рекорды. Только что веселый и вдохновенный, сейчас он был печален, даже подавлен.

- Может уже расскажете, что с вами творится? – спросил Карл.

Фред посмотрел на него, будто задумался, насколько он доверяет другу, и пожал плечами, решив, что доверяет достаточно.

- Неужели не видно? Я невыносимо люблю.

- Опять? И что с того? – недоверчиво фыркнул Карл, - У вас за одно только минувшее лето было больше влюбленностей, чем у меня за всю жизнь! Актрисы, певички, танцовщицы, просто разгульные девицы, Майя Гольдшмидт, в конце концов…

- Да, господи, это все не то! Ты уже не маленький и должен понимать разницу между любовью, влюбленностью и просто связью. Это ведь совсем разные вещи! Я говорю именно про любовь.

- И в чем же по-вашему разница между влюбленностью и любовью?

- Влюбленность приятна и беззаботна. От нее и краски ярче, и дышится легче. Она словно приятный хмель: кружит голову, но развеивается через время. Встречая на своем пути преграды, влюбленность не выдерживает их и умирает. Так было у меня с Майей. В ноябре я бредил ею, но теперь… Если бы ты не напомнил, я б и не подумал о ней.

С любовью все иначе. Это чувство, которое срастается с сердцем. Как бы не желал, я не могу от нее избавиться. Это незаживающая рана: можно на время впасть в забытье, но потом все равно очнешься от боли. Да, мне любовь доставляла только боль и муки. Полгода назад мне показалось – отпустило. Я отвлекся, перестал вспоминать об этой девушке. Я думал – вот оно, освобождение, наконец-то! Но нет. Вчера я увидел ее снова – не отпустило. Я врал сам себе.

- О ком вы говорите? – мучительно выдавил Карл.

- Можешь успокоиться: это не Мария, а ее подруга Анна. Моя Аннушка.

Карл облегченно выдохнул, будто смертельный снаряд пролетел в сантиметре от его головы.

- Так вот оно что. Но тогда зачем вы ведете себя как дурак? Если вы любите Анну, зачем приглашаете на свидание ее подругу, а ее саму вовсе не замечаете?

Гриндор посмотрел на друга глазами полными отчаяния, блестящими от табачного дыма, ветра и безысходного страдания.

- Потому что я не знаю, что мне делать! – хрипло пробормотал он, - Ты когда-нибудь любил женщину, которая тебя презирает? – Карл отрицательно мотнул головой, - Вот и я – нет. Я люблю ее с детства, я три года писал ей письма, не надеясь получить ответ. Думал, может они ей не доходят, может их от нее прячут. Оказалось, все мои письма дошли. Но вот в чем дело – Анна их сожгла. Сожгла мои мысли, признания, сомнения, страхи. Моя любовь для нее мусор, Карл!

- Женщина может быть так бессердечна, только если вы ее чем-нибудь обидели.

Фред понурил голову.

- Да, обидел. Я не поверил ей. Назвал лгуньей. Лишь сегодня мне доподлинно стало известно, что Анна меня никогда не обманывала. Знал бы ты, как мне стыдно теперь!

- От стыда есть только одно лекарство – попросить прощения, - рассудил Карл.

Фред швырнул недокуренную папиросу в море. Лицо у него было как у незаслуженно наказанного обиженного ребенка.

- Я тысячу раз просил у нее прощения в письмах. В тех самых письмах, которые она сожгла! Согласись, это жестоко.

- А вы не думали, что Анна вас просто не любит? Не думали, что вам стоит оставить ее в покое?

Фред резко обратил на него глаза полные холодного бледного страха. Никогда еще Карлу не приходилось видеть принца таким беспомощным. Гриндор спешно искал опровержения страшным словам Карла.

- Если бы не любила, не вышла бы прошлой ночью ко мне на встречу! – воскликнул он.

- Так вам все-таки удалось поговорить?

- На самом деле нет, - Фред вздохнул, - Я увидел ее и не смог связать даже пары слов.

- Хотите сказать, вы оробели перед девушкой? Это вы-то?

- Да, представь себе! Она не дала мне и рта раскрыть, а я будто враз забыл все языки. Смотрел на ее лицо, ее невероятные золотые локоны и с трудом понимал смысл слов!

Он нервно откинул волосы с лица и перевел дыхание.

- Ты не представляешь, какая она, - продолжал Фред, глядя во тьму, - Я таких не встречал больше. Эта внешняя хрупкость и поразительная внутренняя сила... я не могу представить женщины прекрасней. Анна – мой идеал, мое божество. Когда-нибудь я измучаюсь страстью настолько, что замертво упаду к ее ногам.

Карл не верил своим ушам. Неужели ветреный избалованный Фред Гриндор произнес сейчас эти слова? Это не было похоже на пустую тираду. Фред действительно был влюблен и сам был не в силах совладать с необъятным чувством. Любовь, словно неуправляемая, неведомая сила, переполняла и душила его изнутри. Он безнадежно смотрел вдаль, а туман над морем рисовал перед его глазами образ Анны.

Карлу стало жалко друга, но сам он был так же беспомощен. Он понимал, что должен дать Гриндору какой-то совет – один он явно не справится, но понятия не имел, какой: писать стихи о любви и что-то в ней понимать – вещи разные.

- Я честно не знаю, чем могу быть вам полезен в этом деле, Фридрих. Могу посоветовать одно: не играйте, будьте с ней честным. И оставьте Марию в покое. Она ни в чем не виновата, не заслуживает роли пешки в вашей игре.

- Будь спокоен, я уже понял, как обманулся насчет Марии, - сказал Фред с досадой, - Я хотел, чтобы Анна приревновала меня, только и всего, но, кажется, оказал себе медвежью услугу…

- О чем вы?

- Не важно. Скажу только: эта твоя Мария – черт в юбке. Смелая, упрямая и умеет добиваться целей. Я из-за нее проблем не оберусь теперь.

Карл обеспокоился, но расспрашивать не стал. Фред виновато отвел глаза под тяжелым взглядом Шварца.

- Ладно. В любом случае, сделанного не воротишь. Но больше это не повторится. Я обещаю.

Карл не ответил. Он верил обещаниям Гриндора.

10. Музыкальный вечер

Анне было не суждено отправиться на поиски отца и сестры на следующий день. Утро они с Машей провели в разбирательстве с госпожой Лавинией, хозяйкой гостиницы. Идея принадлежала Маше. Она считала, непременно следует заявить о том, что в их номер кто-то зашел без спроса. Анна изначально была против этой затеи, ведь фактически виновата была только Маша: это она забыла запереть дверь на ключ. Однако Маша высказала предположение, что возможно и закрывала дверь, она не помнила точно. В таком случае, они действительно имели право предъявить хозяйке претензию.

Госпожа Лавиния оказалась опытной женщиной. Она знала свои права и еще не такое в жизни повидала. Она пришла в номер, увидела, что все уже прибрано, дверь не взломана, к тому же старая фотография не являлась чем-то материально ценным. Полиция так и так не нашла бы тут состава преступления. Исходя из этого, госпожа Лавиния признала инцидент исчерпанным.

Маша была очень расстроена и зла на хозяйку гостиницы, «типично буржуазную особу», как она выразилась. Она собрала бы вещи и съехала из «Тихой гавани» в тот же день, но ее останавливали два обстоятельства: во-первых, она не знала города, а значит и другой хорошей гостиницы, а во-вторых, не хотела терять удивительно приятную возможность общения с Рихардом Винтером, который снился ей всю минувшую ночь.

Анна не проявляла особой инициативы к происходящему, хотя ее оно касалось непосредственно. Она наперед знала, что никто не станет искать украденную фотографию. Она злилась на Машу за беспечность, но еще сильнее злилась на себя, потому что отлично знала, в чем на самом деле кроется корень ее размолвки с подругой. Как только госпожа Лавиния ушла, Анна легла на кровать и отвернулась к стенке.

- Ну что ты, душечка? - Маша села рядом с ней и погладила подругу по спине.

- Мне нынче нездоровится, - угрюмо отозвалась Анна, - Полежу немного и отправлюсь по второму адресу.

- Может быть не стоит? Последние два дня ты сама не своя: молчишь, не ешь ничего, выглядишь расстроенной. Ты беспокоишь меня, Аня.

- Я в порядке. Это все Блекфорд. Видимо, мне не подходит влажный климат.

- Но ты ведь собираешься остаться здесь жить?

Анна не ответила, только тяжело вздохнула.

- Постарайся поспать, пожалуйста. - Маша заботливо натянула на плечи подруги плед и вышла из комнаты, чтобы не мешать.

Маша считала себя хорошей подругой, и как хорошей подруге, ей следовало сделать что-то для Анны. Она не обижалась на нее за вчерашнюю выходку с платком. В последние дни она вообще воспринимала происходящее очень несерьезно. Все казалось Маше прекрасным и забавным, даже обиды. Она была очарована путешествием в другую страну (ведь она выехала из Иванограда первый раз в жизни), очарована неожиданным вниманием со стороны красавца-революционера и собственными чувствами к нему.

В холле гостиницы внимание девушки привлекло объявление, висящее на двери, ведущей на лестницу:

Еженедельно по субботам

только у нас

Музыкальный вечер в «Тихой гавани»!

музыка, танцы и самые лучшие напитки

Начало в 18.00

Маша задумалась.

- Сегодня как раз суббота! – бросила ей Алекса, проходящая мимо с огромной стопкой белья в руках.

«Ах, как замечательно!» - подумала Маша, - «Вот что порадует Аню! И меня тоже. Как же я хочу танцевать! Тем более сейчас есть с кем!»

Дверь, на которой висело объявление, резко распахнулась. Маша едва успела отскочить назад, не то бы они непременно столкнулись. Фред и Карл были увлечены веселым разговором, но увидев Машу замерли и сразу, как по команде, перестали улыбаться.

- Вы помните ваше вчерашнее обещание? – строго шепнул Карл.

Фред кивнул.

- Доброе утро, Мария, - сказал он, неловко улыбнувшись, - Простите нам нашу неосторожность.

- Пустяки, дорогой Рихард! – она отмахнулась и закатила глаза, - Это очень хорошо, что мы сейчас встретились. Я как раз хотела искать вас.

- Зачем же?

- Чтобы пригласить на музыкальный вечер, - она указала на объявление.

- Вы? Меня?

- И господина Шварца непременно берите с собой. А я приду с Анной.

Под тяжестью строгого взгляда Карла Фред чувствовал себя ужасно неловко.

- Помилуйте, Мария, пристало ли нам с вами участвовать в подобных мелкобуржуазных увеселениях?

Глаза Маши потухли. Как же так, танцы – мелкобуржуазное увеселение? Это никак не подходило ее образу. Но она ведь так хотела танцевать…

Ситуацию неожиданно спас Карл.

- Не будь так высокомерен, друг мой, - сказал он Фреду, - Сам-то ты никак не пролетарий. Давай не будем расстраивать фройляйн Андрееву.

- Ну коли так, то я, конечно же, принимаю ваше приглашение, Мария, - Фред совсем не понимал логики Карла, но все равно подыгрывал.

В одно мгновение Маша снова просияла.

- Вот и славненько! Тогда до вечера, – она деловито направилась обратно в номер, чувствуя себя совершенно неотразимой, настоящей феминисткой – подумать только, она сама пригласила мужчину!

Когда Маша ушла, Фред посмотрел на друга с возмущением.

- Определись ты уже, герой-любовник! – воскликнул он, - Из-за тебя я выгляжу в высшей степени глупо! Сам же вчера вынудил меня поклясться, что я больше не стану ухаживать за Марией, а теперь тащишь меня с ней на этот чертов музыкальный вечер. Зачем?

- Не кричите, Фридрих, - Карл засмеялся, - Мы идем туда из-за другой девушки. Сегодня вечером вы наконец объяснитесь с Анной, и это не обсуждается.

* * *

Две минувшие бессонные ночи обернулись для Анны тем, что она проспала почти весь день и проснуться смогла только к четырем часам. Отправляться на поиски доходного дома, где жил Максим Крылов, как и вчера, было уже поздно. Это очень расстроило Анну.

- День прошел зря! – она с досадой отшвырнула подушку в угол кровати.

- День – может быть и да, а вот вечер еще впереди! – хитро прищурилась Маша.

Сколько не протестовала Анна, ее подруга была неумолима и невероятно настойчива. Маша убедила Анну, что оставаясь наедине с собой, она слишком много думала, снова и снова прокручивая в голове болезненные воспоминания о Раевских.

- И недомогание твое тоже от переживаний. Вот увидишь, душечка, хорошая музыка и большое количество веселых людей развлекут тебя. Позволь себе это хотя бы на один вечер.

Не найдя сил спорить, Анна сдалась.

Последовали долгие приготовления к музыкальному вечеру с подбором нарядов и украшений к ним. Несмотря на все усилия Маши, Анне не нравилось как она выглядит. Простая девушка, дочь мелкого чиновника была бы невероятно хороша в сером клетчатом платье с кружевным воротничком, но она – княжна по крови, казалась себе в нем жалким созданием. Маша же напротив полностью соответствовала себе. Нарядная белая кружевная блуза как нельзя лучше подчеркивала смугловатый оттенок ее кожи, а крупные голубые бусы отлично гармонировали с темно-синей зауженной юбкой. Сравнивая себя с подругой, Анна безнадежно проигрывала, по крайней мере в ее собственном понимании. Уверенное осознание того, что Гриндор непременно придет на музыкальный вечер приводило ее в отвратительное ревнивое состояние. Анна успокаивалась лишь мыслью о том, что он как и вчера даже не посмотрит на нее.

Девушки спустились вниз. В ресторанчике уже вовсю гремел маленький оркестр. Скрипач двигал смычком по струнам с такой энергией, будто хотел их перепилить, пианист весело бил по клавишам. Пары не менее энергично кружили тесной толпой, громко стуча каблуками по деревянному полу.

- Наверно, нам следует сесть за столик и заказать себе ужин, - предположила Анна.

- Нет, нет, давай повременим, - запротестовала Маша, - Иначе тяжко станет танцевать. Если, конечно, наши иовелийские друзья отыщутся в этой толпе!

- Как скажешь, душечка, - покорно ответила Анна. Ее ни капли не прельщала перспектива провести весь вечер в неловкой компании Шварца, в то время как Гриндор и Маша будут отплясывать вместе со всеми.

Фред и Карл нашлись не скоро, так, что Маша даже успела расстроиться и заскучать.

- Как я рад, что нам все же удалось отыскать вас в этом сумасшествии, сударыни! – воскликнул Карл.

Анну это удивило. Они с Гриндором будто поменялись ролями. Карл был весел и говорлив, в то время как Фред молчаливо стоял поодаль. Он бросил на Анну тяжелый, взволнованный взгляд и тут же отвернулся. По его лицу было не понятно зол он или сильно встревожен. Выглядел Фред максимально опрятно для Рихарда Винтера: надел белую рубашку, видимо, одолженную у Карла, и даже причесался, но синий студенческий сюртук был как и прежде расстегнут за неимением нескольких пуговиц. Анна быстро догадалась, что Гриндор пришел сюда не по своей воле, это было слишком очевидно.

- Наконец-то! – с шуточной обидой ответила Маша, - Я уже подумала, что нам с Анной придется танцевать друг с другом, - при этом она ожидающе посмотрела на Фреда.

- Простите, - резко бросил он, не сразу заметив ее взгляд, - Я танцевать не умею и не люблю.

Его слова стали для Маши ужасным разочарованием, но она не подала виду и не растерялась.

- Ваш друг говорит правду? – недоверчиво спросила она у Карла.

- Так точно, фройляйн, - улыбнулся офицер, - Товарищ Винтер танцует как медведь и исключительно будучи очень пьяным!

Маша нарочно заливисто рассмеялась, желая так отомстить Гриндору, но шутка ни капли его не задела. С усталым видом он оперся плечом о дверной косяк. Тогда Маша решила пойти дальше.

- В таком случае, господин Шварц, может быть вы потанцуете со мной?

- О, почту за честь!

Они скрылись в толпе танцующих, оставив друзей наедине. Конечно, трудно быть наедине в душном гостиничном ресторане, но Фред и Анна были сосредоточены исключительно друг на друге и не замечали, что делается вокруг. Анна села за свободный круглый столик, нарочно отвернувшись от него. Она смотрела на танцующих, как хромые старики смотрят на резвящихся ребятишек – с тоской утраты беззаботной радости. Анне казалось, что кто-то приставил холодный нож к ее спине. Обернувшись она увидела на себе взгляд Гриндора. Он стоял у дверей, скрестив руки на груди, будто от холода. В глазах принца странным образом смешались обида, ненависть и мольба. Анна решила, что куда легче вынесет этот взгляд, если он будет обращен ей в лицо, чем в спину, и сказала:

- Чего же вы стоите, присядьте.

Левая щека Гриндора дрогнула. Он не ожидал этого, но повиновался и сел довольно близко к Анне, хотя места было достаточно. Они смотрели друг на друга несколько мгновений, ожидая, кто сдастся первым.

- Тебе кто-нибудь говорил, какие у тебя жестокие глаза? – вдруг спросил Гриндор.

Анна не растерялась.

- Это и не мудрено. Петр Афанасьевич, помнится, отмечал, что глазами я очень похожа на деда.

Гриндор засмеялся тихо и болезненно. Он поднял руку, привлекая внимание официантки. Сегодня эту должность исполняла Алекса. Увидев их она смутилась, помедлила, но все же подошла. Анну удивил беспричинно испуганный вид девушки.

- Любезная, принесите мне виски, - сказал Фред.

- А мне, будь добра, чай и шоколадное пирожное, - холодно добавила Анна.

Алекса удивленно посмотрела сначала на него, потом на нее, пожала плечами и ушла.

- Разве у нищего студента есть деньги на дорогой алкоголь? – спросила Анна, не глядя на собеседника.

- Разве у внучки коронийского государя их нет?

Она улыбнулась и покачала головой.

- Вы наконец-то мне поверили? Это и правда повод выпить. Позвольте поинтересоваться, что же убедило вас сильнее моих слов?

- Совокупность косвенных доказательств.

Анна расхохоталась. Фред почувствовал себя смешнее и ничтожнее, чем когда-либо. Изо всех сил он держал лицо, но весьма безуспешно. Ситуация стала чуть более выносимой, когда Алекса принесла заказ. Гриндор выпил стопку залпом, Анна же не торопясь, отламывала от пирожного кусочек за кусочком, будто пытая воображаемого врага. Она держалась безукоризненно прямо, как если бы внутри у нее был вставлен железный каркас. Пары перед глазами кружились в скором вальсе. Музыканты надрывно играли тоскливый от плача скрипки, мотив. В зале стало душно: пахло жареным мясом, смешавшимся с запахом духов и пота. Фред и Анна были здесь лишними, сильно выбивались из толпы веселых горожан. Фред снова поймал себя на мысли, что робеет перед ней. Его мысли путались, он жалел, что послушал Карла и пришел сюда.

«Нет, это трусость, - он пересилил себя, - Нам нужно поговорить. Необходимо.»

- Тогда на крыльце ты сказала, что жила во дворце Раевских. Почему же сейчас ты одна в другой стране? Что случилось?

Анна взглянула так, будто ее неожиданно больно укололи. Фред вовсе не выглядел насмешливым, наоборот, на лице его отражалась печаль, даже сочувствие.

- Я ушла из этого дома. Сама.

- Но почему?

- Там предали мои надежды, - она не хотела отвечать, но участливый тон Фреда вынуждал ее на откровение как будто против воли.

- И что же ты намерена делать дальше? Как будешь жить?

- Здесь, в Блекфорде, у меня есть родственники: отец и младшая сестра. Нужно их только разыскать. Для этого я и приехала.

- Прости, что вмешиваюсь, но что будет, если ты не отыщешь отца и сестру? Бывает так, что следы людей теряются навсегда. Получается, ты останешься совсем одна в Блекфорде без средств к существованию?

Анна хотела ответить жестко, но не нашлась. Гриндор был прав. Такое в самом деле могло случиться.

- Пойду работать. Гувернанткой, наверно, - это прозвучало неуверенно.

Фред с осторожностью, будто спрашивая разрешения, заглянул ей в глаза и заговорил, тщательно подбирая слова.

- Аннушка, выслушай меня сейчас и не перебивай, мне и без того очень сложно. Ты знаешь кто я и сколько у меня возможностей. Я богат и, если понадобится, могу заручиться влиянием кого угодно в Иовелии. Самому мне все это не нужно, но ради тебя я могу пойти на что угодно.

- К чему вы клоните?

- К тому, что если ты вдруг приедешь в Иовелию, ты не будешь ни в чем нуждаться. Там тебе всегда есть, где жить и у кого попросить помощи.

Брови Анны изумленно приподнялись.

- Если я вдруг окажусь в Иовелии?

- Да, - он больше не мог стерпеть волнения, - Черт возьми, я зову тебя с собой прямо сейчас!

- Вы никак пьяны, Ваше Высочество! – она пренебрежительно отпрянула, - Предлагаете ввериться вам? В каком, интересно, качестве вы видите меня у вас в Иовелии?

Фред побледнел, поняв, как неловко у него вышло это сказать.

- В каком тебе будет угодно! Ты… ты превратно меня поняла… Я лишь хотел…

- В содержанки меня взять хотите?! – ее губы дрожали.

- Господи, нет, нет же! Какое ужасное слово!

- Я никогда, никогда, слышите, не пойду на подобный позор! Найду я родных, или нет, я останусь в Блекфорде. Буду работать. Не найду места гувернантки, так исполню свою мечту – стану актрисой.

Этого Фред уже не стерпел. Обида жгла его грудь изнутри синим пламенем.

- Кем?! –фыркнул он, - Я не ослышался? Твоя мечта – стать актеркой?

- Не актеркой, а актрисой!

Он схватился за голову и безумно рассмеялся.

- Принять мою помощь, значит, для тебя позор, зато не позор заявлять подобное! Тоже мне мечта! Ты непростительно наивна, Аннушка, если думаешь, что в судьбе портовой актрисы может быть что-то благородное и эстетическое. Я в своей жизни видывал достаточно, и знаю, что бедная актерка все равно, что публичная женщина.

Анна побледнела. От гнева на глаза выступили слезы.

- Боже! Я думала, вы уже не сможете оскорбить меня сильнее!.. Думаете, я пропаду? Да даже если и так, вам-то что с того?

Гриндор метнул на нее новый отчаянный взгляд. Он придвинулся к Анне совсем близко, сжал ее холодную руку и заговорил очень сбивчиво, путаясь в словах, будто враз забыл знакомый с детства коронийский язык.

- Мне с того много что!.. Твоя судьба меня волнует сильнее, чем что-либо еще в мире. Я люблю тебя.

На мгновение все звуки стихли для нее, и остался один его горячий шепот с запахом виски: я люблю тебя… я люблю тебя… Глаза Анны помутнели, до того она хотела этому верить.

- А я вам не верю, - сказали ее губы.

Гриндор отстранился.

- Справедливо, - он швырнул на стол измятую голубую купюру за свой виски и выбежал прочь из залы.

С каменным лицом Анна доедала пирожное. В ресторанчике стало еще теснее. Кроме постояльцев на огни вечеринки сбежались совершенно посторонние люди с улицы. Голоса становились громче, запах спирта все сильнее. Свободных столиков уже не осталось. Какая-то женщина с ярко накрашенными губами то и дело бросала в сторону Анны нетерпеливые взгляды. Анне стало стыдно одной занимать столик. Для нее не было больше ни одного повода оставаться на музыкальном вечере. Маша и Карл затерялись в толпе. Зачем их ждать? У Анны снова кружилась голова. Ничего сейчас она не желала больше, чем упасть на подушку и заснуть.

Номер, который занимали Анна и Маша, располагался на третьем этаже, номера же Гриндора и Шварца находились на втором. Время было уже позднее. Тусклым лампам не удавалось развеять полумрак. Гостиница наполнилась тишиной, слышались только отголоски музыки снизу. Анна в полусне шла по лестнице как раз мимо второго этажа, когда вдруг полностью пробудилась, услышав два взволнованных голоса, говорящих по-иовелийски. Мужской голос принадлежал Гриндору. Анна остановилась послушать, выглядывая из-за угла.

Фред стоял возле двери своего номера рядом с молодой черноволосой женщиной. Она была болезненно худа. Анна заметила это, несмотря даже на то, что женщина стояла к ней спиной. На полу возле незнакомки Анна увидела небольшой потертый чемодан. Фред выглядел пораженным. Он время от времени тяжело вздыхал и запускал руки в волосы. Его глаза бегали, но не от страха, а скорее от нетерпения.

- Значит это правда. Мне не показалось тогда… Сумасшедшая, ты сумасшедшая! – воскликнул Гриндор и взял лицо девушки в свои ладони, - Он ведь твой муж и мой друг!

- Мне все постыло, миленький! – всхлипнула она и прижалась к груди Фреда, - Делай со мной что хочешь, домой я не вернусь! Я не люблю его, я твоя, только твоя с той ночи и до самой моей смерти!

Гриндор гладил ее по голове и спине.

- Как же все спуталось… - бормотал он, - но что уж теперь… Пойдем, Берта.

После того как темнота гостиничного номера скрыла Гриндора и Берту, Анна еще несколько минут стояла на своем посту и ждала, что будет дальше. Она ожидала, что женщина вскоре пойдет восвояси, ведь не мог же Гриндор провести ночь с женой своего друга – он сам ее так назвал, но женщина никак не выходила. Анна набралась смелости и подошла к двери. Тихо. Они либо молчали, либо говорили шепотом. В другом конце коридора с грохотом хлопнула дверь. Анна вздрогнула и будто опомнилась. Что она делает? Она пытается услышать, но что?.. Ей стало так стыдно за себя перед собой же, что побагровели щеки.

Анна снова ощутила непреодолимую потребность выплеснуть куда-нибудь поток чувств. Они давили ей горло и тянули бежать без оглядки. Она бросилась к себе в номер, зажгла лампу, нетерпеливо выдернула из ящика тетрадь, изрядно измяв ее, и стала писать резким неаккуратным почерком.

«Мерзавец! Чудовище! Лжец! В кого он только превратился?! Что для такого человека значит признаться в любви? Ничего. Он говорит «я люблю тебя» каждой проститутке! Он унизил меня этими словами. Только такая идиотка, как Маша может поверить ему, но я – никогда. Солнце, спаси меня от этого стыда! Вокруг меня порок, грязь. Я презираю Фреда Гриндора. Я презираю Машу. Я презираю свою семью. Я презираю себя из-за своего положения. Я хочу избавиться от этого, но как? КАК?»

Анна остановилась, снова ощутив головокружение. Неверными руками она вынимала шпильки из волос. В мыслях теперь было пусто. Анна не могла назвать это страданием. Она не страдала, она была напряжена как струна и чувствовала, что скоро порвется.

11. По следам Максима Крылова

Повозка подскакивала на каждом ухабе неровной дороги. Высыпав монеты и ассигнации из кошелька, Анна пересчитывала деньги. Пару минут назад она вышла из ломбарда, куда сдала золотые серьги с гранатами – подарок Анастасии Павловны. Они стоили целое состояние, но бессовестный скупщик согласился отдать Анне только триста коронионов, уверив, что больше ей никто не заплатит, а Анна была еще слишком молода, чтобы хорошо разбираться в ценности вещей. Она радовалась уже тому, что имела возможность жить в Блекфорде хотя бы неделю. По ее расчетам этого бы с лихвой хватило, чтобы отыскать отца и сестру.

Она ехала по адресу, который дала ей соседка. Путь предстоял неблизкий, в сторону южного пригорода. Мимо пролетали дома и люди: сначала новые и опрятные, затем все более обветшалые и изработаные. Зимой Блекфорд был непригляден. Сырые стены домов и грязные тротуары наверняка выглядели бы лучше, если бы их свежими побегами обрамляли деревья и травы. Каждая озябшая ветка с таким же озябшим нахохлившимся воробьем с нетерпением ждала весну. Но что принесет эта весна?..

Блекфорд был многонациональным городом, лишенным единого облика. Каждый народ привнес в него что-то свое. В центре все еще сохранялись аскетичные черты старых коронийских зданий, для которых самым большим украшением считались колонны и балкончики. Порт, где располагалась «Тихая гавань», своими узкими высокими темными домиками, будто слепленными друг к другу от невероятной тесноты, очень напоминал Иовелию. Тот район, в который сегодня приехала Анна, в основном населяли аурийцы. Их дома за редким исключением были крыты яркой красной черепицей и стояли достаточно далеко друг от друга, огороженные высокими глухими заборами с улицы и от соседей. За враждебными оградами разворачивались аккуратные огородики, напоминающие хозяевам острова родной Ауры – такие же богатые и скрытые от остального мира северными морями. Аурийцы были своенравными людьми, нетерпящими чужаков, и Анне сразу подумалось, что отцу, верно, приходится тут не сладко.

Повозка остановилась возле трехэтажного деревянного строения, которому было не меньше полувека. Несмотря на внешнюю аккуратность и нарядность, фундамент доходного дома сильно покосился и просел слева. Анна чувствовала непреодолимое волнение и теребила в руке перчатку. Она снова вспомнила про обручальное кольцо, которое украл у нее матрос. Как теперь она докажет Максиму родство с ним? Главное, чтобы он вообще согласился выслушать. Анна близко знала Анастасию, а значит могла указать некоторые детали, известные только дочери великой княгини.

- Подождите меня, пожалуйста, - сказала она, опустив в ладонь кучера пару золотых, когда выходила из повозки.

Анна огляделась. Поблизости не было ни души, только нищий с серым лицом сидел на крыльце доходного дома и курил папиросу, такую же грязную и помятую, как и он сам.

- Вы говорите по-коронийски? – спросила Анна.

Нищий раздраженно взглянул на нее и поморщился. Даже если он и понял Анну, то не стал этого выдавать. Многие аурийцы были ревнивы в отношении своего языка, и упрямо изъяснялись исключительно на нем, даже находясь не на родине. Анна не оскорбилась высокомерием этого опустившегося человека. Она не плохо знала язык Золотых Островов.

- Простите, любезный, вы здесь живете? – спросила она по-аурийски.

- Здесь, - хрипло отозвался он и сплюнул в сторону.

- Не подскажете, где я могу найти Максима Крылова или его дочь?

- Не знаю таких, - равнодушно ответил нищий. – Спросите хозяина, мистера Берри. Он всех тут знает. - Нищий и не подумал подвинуться, когда Анна обходила его, чтобы войти.

Протиснувшись внутрь, Анна погрузилась в полумрак. Запах спирта, помоев и других продуктов жизнедеятельности местных обитателей резал нос даже при открытых окнах в холодный ветреный день. По стене в выгоревших розовых обоях прямо возле Анны, игриво шевеля усами, пробежал крупный сверчок. Она вскрикнула и отскочила в сторону. Анна с трудом могла поверить, что такое опрятное снаружи здание может оказаться настоящим притоном. Невольно ей подумалось, что все здешние дома, несмотря на внешнюю помпезность внутри либо так же откровенно плохи, либо пусты и бедны.

Анна ужаснулась. Это в таких-то условиях живут ее родные? Насколько же бедственно их положение! Второй ее мыслью было сожаление – после всего пережитого в Блекфорде, прийти в такое место одной, было в высшей степени глупо. Но кого могла Анне взять с собой? С утра она хотела разбудить Машу, но та никак не пожелала проснуться и отвернулась на другой бок – вчера она вернулась с музыкального вечера достаточно поздно. Карл, сопровождавший Машу, верно, тоже еще спал, а Гриндор и вовсе был не один. Ну вот опять, зачем она только об этом вспомнила! Анне ужасно захотелось, чтобы какой-нибудь благородный человек сейчас сказал ей: «Анна Максимовна, я думаю, вам не следует находиться в таком месте», чтобы она с отчаянием ответила: «А как же иначе?» Действительно, иначе было никак.

Заслышав скрип входной двери, из-за перил лестницы высунулось багровое лицо с редкой рыжей бородой. Рассмотрев Анну, лицо изобразило удивление и улыбнулось. Затем показалось остальное тело в грязной рубахе и жилетке, не сходящейся на толстом животе. Несмотря на его гадкий внешний вид, Анна сразу поняла, что это и есть мистер Берри.

- Чего изволите, мисс? – медленно произнес бородач нетрезвым голосом.

- Я разыскиваю двоих ваших постояльцев. Они коронийцы: Максим Крылов и его дочь.

Мистер Берри несколько раз с силой моргнул и задумался, потирая лысину.

- Помню таких, – вздохнул он, - Несколько лет тут жили.

- А потом уехали? – нетерпеливо спросила Анна, но хозяин дома покачал головой:

- На полгода вы опоздали, мисс. Помер ваш Крылов. В начале осени похоронили. Холера сгубила. Упокой Господь его душу, - Мистер Берри достал из кармана жилетки помятую фляжку и сделал из нее несколько глотков.

У Анны перехватило дыхание. Нет, нет и еще раз нет!

- Постойте, может быть вы что-то путаете! Господин Крылов музыкант, скрипач…

- Да, именно так, скрипач. Со скрипкой и похоронили. Это все Алиса придумала. Я ей еще говорил – глупость творишь, скрипка хорошая, продать можно. Она и слушать не стала.

- Кто такая Алиса?

- Ну так дочь его. Разревелась тут. Говорит, в той скрипке душа отца. А эта, дура-то моя, во всем ей поддакивала…

- Подождите, но что же стало потом с девочкой?

- Как что, в приют забрали?

- В какой?

- Откуда ж мне знать.

Анна закрыла лицо руками в крайней степени ужаса.

- Хорошо, пусть так, - сказала она больше себе, чем мистеру Берри, - Но вы можете описать Алису? Как она выглядела? Сколько ей лет?

- Девочка как девочка, что я в них, разбираюсь что ли? Бегала вечно тут, под ногами вертелась, - мыслительный процесс давался хозяину очень трудно.

- Ну а сколько ей лет? Хотя бы примерно, хотя бы на вид!

- Да что ж вы меня мучаете, мисс? Считал я что ли? Девчонка еще совсем. Парни к ней не ходили, стало быть маленькая.

У Анны закружилась голова еще хуже, чем вчера. Она едва устояла на ногах, схватившись рукой о дверной косяк. Мистер Берри, хотя и был пьян, заметил это, и подставил Анне стул.

- Может еще чего сказать полезно будет? – хозяину стало ее жалко.

- Где похоронен господин Крылов?

- На старом коронийском кладбище. Мы на своем здесь хоронить не стали. Иноверец все-таки.

Анна кивнула. Взяв себя в руки, она встала и неверной походкой отправилась прочь. На улице она остановилась и стянула с головы пуховый платок, подняв лицо вверх. Холодный порыв ветра вырвал из косы пару прядей и растрепал. Анна глубоко вдохнула свежего воздуха, но этот вдох вырвался из ее груди слабым рыданием. Как и брата Костю, она не застала отца живым. Никогда его не увидит. Будто кто-то наложил на нее проклятье.

- Ну что, барышня, дальше поедем? – спросил кучер ее повозки.

Только сейчас Анна вспомнила, что попросила его подождать, будто заранее знала, чем закончится поездка.

- Некуда мне больше ехать, - всхлипнула Анна, - Хотя постойте… Много ли в Блекфорде детских приютов? Таких, куда могут забрать ребенка из подобного дома?

- Для нищих что ли? Да сколько угодно. Поблизости один есть.

- Прошу вас, отвезите меня туда! – решительно воскликнула она.

Кучер хлестнул худую черную кобылу. Анна слышала, как в груди бьется сердце. Нет, больше не будет никаких слез. Она не может позволить себе слабости. Больше никогда. Отец мертв, а значит никто не позаботится о ней. Никто не позаботится о маленькой Алисе, кроме нее. Пришла пора повзрослеть.

Повозка подехала к большому мрачному зданию, выкрашенному в серый. Анне сразу подумалось, что этот цвет меньше всего подходит дому, где живут дети. Веселых тоненьких голосов было не слышно. Подойдя ближе и увидев над дверью изображение солнца, Анна догадалась в чем дело. Приют принадлежал церкви, а значит здесь царила строгость и аскетизм, явно похуже чем в иваноградском пансионе. Анна еще сильнее захотела найти здесь свою сестру, затем только чтобы поскорее забрать.

Открыли в тот же миг, как она постучала. На Анну уставились два темных близко посаженных недоверчивых глаза. Замок с цепочкой мешал разглядеть лицо целиком.

- Что вам угодно? – спросил женский голос.

- Здравствуйте. Я ищу сестру. По всему она могла попасть к вам несколько месяцев назад, я не знаю точно когда.

- Приходите, когда узнаете, - женщина хотела захлопнуть дверь, но Анна вовремя успела подпереть ее ногой.

- Постойте же! – зашептала она, - Я вам заплачу.

Недоверчивые глаза прищурились.

- Очень хорошо заплачу, - уверенно добавила Анна.

Цепочка отсоединилась, представив Анне маленькую худую женщину в старомодном темно-коричневом платье с кринолином. Она выжидающе уставилась на гостью.

- Да, сейчас, - Анна сразу угадала ее взгляд и полезла в сумку в поисках кошелька. Она достала купюру в сто коронионов, которая мгновенно скрылась в кармане юбки с кринолином.

- Значит девочку ищете? – спросила она.

- Да. Ее зовут Алиса. Алиса Максимовна Крылова.

- А лет сколько?

- Не знаю.

- Кто она вам?

- Младшая сестра.

- И вы не знаете сколько ей лет?

- Мы… у нас разные матери, - Анна жалобно посмотрела ей в глаза.

Женщина покачала головой.

- Пойдемте, - бросила она и направилась наверх по шаткой лестнице.

Они оказались в тесном помещении с мутными немытыми окнами: не то кабинете, не то архиве. В углу стоял письменный стол, все же остальное пространство занимали шкафы, плотно заставленные пыльными стопками бумаг. Женщина торопливо листала тетради, водя пальцем по страницам вниз и что-то бормоча. Ничего не найдя, она подошла к другому шкафу, достала большой журнал учета в твердой обложке и снова начала листать. Анна следила за каждым изменением в ее лице.

- Вот: Крылова. Была такая, - сказала женщина. Анна немедленно подскочила и устремила взгляд в страницу журнала, - Вот, видите. Крылова Алиса. Национальность – коронийка. Возраст - …не понятно шестерка или ноль, не я писала… Десять или шестнадцать лет?

- Десять, вне всякого сомнения! – возбужденно закивала Анна, - Мне самой еще нет восемнадцати, поэтому Алиса не может быть такой взрослой. Не мог отец жениться сразу же после расставания с моей матерью…

Женщина задумалась, будто вспоминая, а потом взялась читать дальше.

- … Поступила к нам 28 сентября 1899 года. Круглая сирота… А это что?.. Сбежала…

- Как это сбежала? – ахнула Анна.

- Ну вот, глядите сами, написано: сбежала. Дата – 10 октября. И месяца у нас не прожила. А я-то думаю, почему я такую не помню?..

- Но где же теперь моя Алиса? – по щеке Анны прокатилась крупная слеза, затем другая.

Женщина поставила журнал учета обратно на полку. Она помедлила, будто решаясь на что-то, а потом тихо заговорила:

- Может быть я и могла бы вам помочь. Не бесплатно, разумеется. Сами понимаете, какое время сейчас…

- Да берите хоть все, что есть! – Анна с жаром сжала ее руку, - Только помогите мне найти ее! Понимаете, я ведь об этой девочке совсем ничего не знаю! Я ехала к отцу, но узнала, что он уже мертв. Теперь я должна позаботиться о сестре. Она – мой последний шанс обрести семью…

Работница приюта кивнула.

- Приходите завтра рано утром. Я попрошу у начальницы свободный день, все равно собиралась. Мы с вами встретимся, и я отвезу вас к одному человеку. Он кто-то вроде надзирателя над беспризорниками. Если он не знает, где ваша Алиса, значит никто не знает.

- Спасибо! Вас мне само Солнце послало! Вы не представляете, что для мня делаете! – воскликнула Анна.

- Я делаю, что и всегда: забочусь о детях. Идите с Солнцем.

Анна снова сидела в повозке, пытаясь совладать с сильно бьющимся сердцем. Горячая надежда затеплилась в ее глазах.

- Куда на этот раз? – спросил кучер. Он уже устал дожидаться странную пассажирку, и только хорошее вознаграждение питало его терпение.

- Будьте добры на старое коронийское кладбище, - вздохнула Анна.

Она боялась всего связанного со смертью, но чувствовала, что должна проведать отца. Хотя бы так. Повозка снова катилась в другой конец города. Дома замелькали в обратном порядке, от старых и бедных к новым и богатым. Из-за облаков пробился яркий золотой луч. Луч надежды. Анна улыбалась. Все будет хорошо, иначе и быть не может! Она найдет Алису, обязательно найдет!

Но как они будут жить? Где, а главное, на что? Даже если Анна продаст все свои драгоценности, этого едва хватит на месяц, а что потом? Куда могут взять на работу молоденькую девушку? На место гувернантки и без нее очередь, для учительницы не хватает образования, для актрисы… Анна поморщилась. Гриндор был прав, мир жесток – большинство хорошеньких актрис вынуждены торговать собой, чтобы есть больше одного раза в день, а у Анны сверх того будет на руках маленький ребенок, которого тоже нужно кормить, одевать, учить. Даже если Анна будет работать день и ночь где-нибудь на фабрике или в порту, они будут голодать. Но зачем так мучиться… В памяти всплыло вчерашнее предложение Гриндора поехать с ним. Он вполне мог снять для Анны и ее сестры квартиру где-нибудь в Ивельдорфе, нанять Алисе учителей, и вообще сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались. А что до позора, любая неглупая женщина сказала бы Анне, что содержанка какого-нибудь старого женатого генерала и фаворитка иовелийского принца вещи несравнимые…

Анне захотелось ударить саму себя за такие срамные мысли. Нет, она никогда не опустится до падения, даже от голода, даже ради сестры, даже если этот самый принц ей приятен как мужчина… Опять вздор. Подлый человек не может быть приятен. Для него люди – игрушки. Сегодня он спасет ее, а завтра выставит за дверь просто потому что надоела.

Повозка въехала в парк серых деревьев с кое-где уцелевшими мертвыми листьями. Вслед за парком открылось поле, усеянное могильными плитами, словно башенками. Анну охватило тяжелое чувство. Могилы были похожи одна на другую. Неужели, чтобы найти отца, ей придется обойти здесь все? На это у нее не хватило бы никаких сил. Она оглянулась в поисках сторожа, но никого похожего на него не было видно. Единственными живыми душами кроме Анны здесь был уставший кучер и замотанная в широкий полушубок невысокая женщина. Она стояла вдалеке, так что Анна едва могла ее разглядеть среди надгробий и редких кустарников. Опустившись на колени, женщина поправляла что-то около одной из могил. Было бы невежливо тревожить ее, однако больше спросить было не у кого. Анна стала пробираться через снег и грязь, измазав подол любимого форменного платья.

- Покорнейше прошу меня простить, сударыня, - крикнула Анна, чтобы обратить на себя внимание, но договорить не успела. Заслышав ее голос, женщина в полушубке сперва засуетилась, растерявшись, а потом с проворностью подростка бросилась бежать в сторону парка. Анна остановилась, непонимающе глядя ей вслед.

«Какая-то сумасшедшая», - подумала она.

Из интереса Анна подошла взглянуть на могилу, возле которой стояла странная женщина и едва не упала в сугроб. На табличке, прибитой к надгробию значилось имя Максима Николаевича Крылова. Анна замерла. На мгновение она даже позабыла, зачем пришла на кладбище. Все ее мысли вились вокруг странной женщины, которая давно скрылась среди деревьев. Анна не сумела ее хорошенько разглядеть – как на зло солнце вышло из-за туч и ослепительно било в глаза. Почему незнакомка побежала? Может быть она знала Анну? Тут же на память пришла украденная фотография. Возможно ли, чтобы эти два события были как-то связаны между собой?

Совсем растерянная, Анна стояла уперев взгляд в табличку с именем отца. Кем бы не была пугливая незнакомка, она хорошо заботилась о могиле Максима Крылова. В отличие от остальных, на ней не было ни снега, ни сухих цветов. Анна неловко переступила с ноги на ногу. Она знала, что приходя на кладбище, люди обычно что-то говорят умершим, но не видела в этом особого смысла. Она опоздала найти Максима Крылова. Было слишком поздно. Анна провела рукой по плите и сказала только одну фразу.

- Обещаю, я позабочусь о ней. Я исполню свой долг. – На этом ее изматывающее путешествие подошло к концу.

Когда повозка Анны остановилась возле дверей гостиницы, уже стемнело. Расплатившись с кучером, который не постыдился взять с нее аж тридцать коронионов, Анна случайно подняла глаза на окна второго этажа. У Гриндора свет не горел.

«Наверно уехал куда-то со своей любовницей» - Анна неприятно прищурилась. Ну и пусть. В этот момент больше всего Анне хотелось увидеть Машу. Она была рада, что сегодня наконец расскажет о своих терзаниях подруге, а не тетради. Взлетев по лестнице на третий этаж, Анна постучала. Никто не открыл. Отперев дверь своим ключом, она встретила лишь темноту.

«Опять сидит в ресторане с Гриндором и Шварцем! Как не стыдно! А хотя… Сейчас пойду и заберу ее оттуда. В конце концов, с ее стороны это уже неприлично!»

В ресторане ничто не напоминало о вчерашнем аншлаге: посетителей было мало, никто не танцевал, вместо оркестра играл граммофон. Анна пробежала глазами по лицам, и вдалеке разглядела кудрявый черный затылок Карла Шварца. Он сидел за столиком совсем один и с аппетитом уплетал жаренное мясо. Анна подошла.

- Здравствуйте, фройляйн Анна! – лучезарно воскликнул он, - Присаживайтесь скорее, составьте мне компанию.

Она села напротив. В глазах темнела тревога.

- А почему вы один, господин Шварц?

- То же самое я могу спросить у вас. Представьте себе, после вчерашнего праздника и некоторого приключения, произошедшего ночью (не стану досаждать вам неинтересными рассказами), я проспал едва ли не весь день! Вы думаете я ужинаю? Нет, я завтракаю! - он рассмеялся, - Никогда со мной такого не бывало, но должен признаться, я отлично выспался!

- А где же ваш друг и… моя подруга? – она тоже посмеялась, но смех вышел нервным.

- Я думал вы втроем куда-то ушли и не стали меня будить, - Карл отложил вилку.

- Вовсе нет. Весь день я проездила по делам совершенно одна.

- Значит Фридрих и Мария где-то гуляют вдвоем.

- И вы так спокойно об этом говорите? Уже поздно для прогулок.

- Не беспокойтесь, он сумеет ее защитить, - Карл снова приступил к еде.

- Да, но кто защитит ее от него?

Шварц замер и перестал жевать. Неприятное чувство кольнуло его в сердце.

- Глупости, - сказал он изменившимся голосом, - Простите меня великодушно, но вы, Анна, рассуждаете как старая монахиня, которая в каждом мужчине видит преступника. Ваши подозрения в адрес Фридриха оскорбляют меня, как его друга.

- А кто говорит о преступлении? Я боюсь, что Мария потеряет голову, а он подло этим воспользуется.

- Глупости! - решительно выдохнул Карл.

С недоброй ухмылкой Анна замечала тревожные перемены в его лице.

- Вы отличный друг, господин Шварц, но отвратительный сообщник. Вы и сами не заметили, как дважды назвали настоящее имя вашего друга.

Карл сглотнул и поднял на нее удивленные глаза. Он был похож на школьника, которого поймали со шпаргалкой.

- Конечно, по отношению ко мне это не фатально, - продолжала Анна, - я знаю Его Высочество, наверное, больше вашего, однако же это не умаляет вашей беспечности.

- Да, глупо вышло, - виновато улыбнулся Карл.

- Если хотите загладить вину, может поможете мне отыскать мою подругу?

- Помилуйте, Анна, если бы я и видел в этом необходимость, где нам искать их в таком большом городе, как Блекфорд?

- Так я и знала, - сказала Анна, вставая, - Черт бы побрал вашу мужскую солидарность!

Не желая больше видеть Карла и чувствуя себя в высшей степени беспомощной, Анна ушла в номер. Она была достаточно благоразумна, чтобы не бросаться на поиски Маши в одиночку. На часах только восемь вечера. Они все еще могли вернуться. Анна решила подождать. Она заказала ужин в номер, умылась и переоделась в чистое платье. Все это заняло час. Девять вечера. Анна почувствовала себя уставшей и переменила платье на ночную рубашку. В вещах Маши она отыскала какой-то приключенческий роман и погрузилась в чтение, что, впрочем, ей не удалось. То и дело Анна нетерпеливо бросала взгляд на часы. Это отвлекало от текста. Половина десятого. Десять. Явно не время для прогулок.

«Что я могу? Придется лечь спать.»

Она не погасила лампы. Лежала и прислушивалась к шагам в коридоре. Они безизменно проходили мимо. В одиннадцать часов Анна потеряла всякий покой. Она вскочила, оделась и села на кровать Маши возле окна. Сейчас она ненавидела свою подругу. Струна в груди снова натянулась до предела. Зазвенело в ушах. Анна вытащила тетрадь. Неровные слова чернильным воплем брызгали на бумагу.

Безмозглая стервозная девчонка! Какого черта она вообще поехала со мной? Как бы хорошо и спокойно было, будь я здесь одна. Я ненавижу тебя, Маша! Ты совсем потеряла разум со своим феминизмом, считаешь, небось, что вольна лишиться невинности, когда захочешь и с кем захочешь? Как бы не так, жалкое ты посмешище! Здесь и не пахнет свободой выбора. Феминистка в первую очередь уважает саму себя. В тебе же нет ни капли самоуважения. Мерзость!

А он? Я убью его. Он оскорбил меня уже много раз, как только смог. Не хватало только обесчестить мою подругу. Браво, Ваше Высочество! Вы смогли, вы победили. Я раздавлена. Я – ничто, а вы победитель, у ног которого цветы. Одним таким цветком стала моя бедная Маша. О, я убью вас, как же я вас ненавижу. Вы от меня ничего не оставили, так горите же…

Анна не дописала. Она упала лицом на подушку Маши и расплакалась.

12. Собрание

Несколькими часами ранее, когда солнце только клонилось к горизонту, а на часах было двадцать минут седьмого, Маша надела яркий бордовый шарф поверх нового пальто и пристроила на макушке берет.

- Что это вы никак не идете, товарищ Винтер? – спросила она у зеркала, представляя, будто говорит с революционером. Ей безмерно нравилось ее отражение. - Перехитрить, верно, меня вздумали? Нет, дорогой мой, ваши уловки слишком примитивны. Это не вы меня, а я вас одного не отпущу!

Еще немного полюбовавшись собой, Маша погасила свет и закрыла дверь. Она собиралась подкараулить Фреда, чтобы ни за что не дать ему ускользнуть. Маша встала на лестнице пролетом выше, чтобы отлично видеть дверь в комнату Гриндора. Он не заставил себя долго ждать. Как и ожидала Маша, Фред неслышными шагами направился по ступенькам вниз, даже не подумав зайти за ней.

- Товарищ Винтер, куда это вы идете? – нарочно громко окликнула его Маша.

Фред замер на середине шага, тяжело вздохнул, но как ни в чем не бывало поднял на нее улыбчивое лицо.

- Я так и знал, что встречу вас, Мария.

- Отчего же не зашли за мной? – она медленно спускалась, по пути придерживаясь за перила вытянутой рукой.

- А я заранее знал, что вы будете меня ждать. Я, знаете ли, вечно опаздываю и привык к этому.

- Врунишка! – Маша легонько шлепнула его перчатками по плечу, - Вы хотели сбежать. Я обязательно обижусь на вас, после того, как вы выполните обещание и возьмете меня с собой в вашу вечернюю экспедицию.

- А ваша подруга знает о ваших планах в столь поздний час? – спросил Фред, когда они вышли на набережную.

- Нет. В отличие от вас я держу свои обещания. Вы ведь сами просили меня ничего не рассказывать Анне.

- Просил, но вы не думаете, что Анна станет о вас волноваться?

- Она же не думает о моих волнениях, когда уходит куда-то на весь день, а вернувшись не говорит ни слова, так почему же я должна?

- Вы поссорились?

- Нет… то есть да, но нет. Я не знаю. С тех пор как мы приехали в Блекфорд, Анна сама не своя: злая, холодная. Иногда мне кажется, она меня презирает.

- Разве есть за что?

- Конечно, нет. Ума не приложу, что с ней творится.

Набережная в этот час была полна людей. Фред осторожничал и озирался.

- Думаю, дальше нам следует не рисковать и идти дворами.

Взяв Машу под руку, он резко свернул в узкий переулок, освещенный лишь наполовину. Когда стало совсем темно, они пробирались ощупью, ступая нарочно аккуратно, чтобы не наступить на случайного нищего, уснувшего на дороге. Один переулок сменялся другим. Днем Фред уже продумал для себя этот маршрут, поэтому в темноте был ловок, как кошка. Ветер разогнал тучи, обнажив звездное небо. Очередной переулок вывел их сначала к безлюдной дороге, а затем на широкую площадь возле обветшалого собора. Если бы не множество следов на снегу, можно было подумать, что это место совершенно заброшено. Фред и Маша обошли церковь и отправились к большому деревянному дому, спрятанному в тени старой колокольни. Дом казался совершенно заброшенным. За единственным маленьким окном чернела тьма.

- Вы уверены, что это здесь? – прошептала Маша.

- Совершенно.

Фред хотел постучать, но дверь оказалась не заперта и открылась от первого прикосновения. Они вошли в темноту сторожки. Полоска звездного света из открытой двери тускло освещала пыльный пол. Не успел Фред сделать и двух шагов, как между лопаток ему уперлось что-то узкое и твердое, похожее на дуло револьвера.

- Постройте Новый мир… - сказал кто-то из-за двери.

- …и начните с Иовелии, - голос Гриндора выдавал испуг.

Револьвер перестал упираться в его спину.

- Видишь погреб? – спросил голос, - Вон, кольцо в полу. Полезай.

- Что происходит? – прошептала Маша, смертельной хваткой вцепившаяся в локоть своего спутника.

Фред не ответил. Он поднял крышку погреба, как ему велели. Снизу вырвался свет, в котором виднелась удобная лестница и просторное помещение с каменными стенами. Он спустился сам и подал руку Маше. Человек с револьвером бесшумно опустил крышку погреба за ними.

- Я ничего не понимаю, Рихард. Где мы?

- Очевидно, в катакомбах под собором. Не бойтесь. Слышите, там голоса за углом?

Фред и Маша пошли на звуки громкой речи и оказались в просторной зале. Первое, что заметили молодые люди – спертый влажный воздух подвала с густой примесью запаха масла. Зала освещалась факелами, висящими на стенах, как в средневековых замках. Сесть было негде. Около двухсот человек, молодых и старых, одетых как моряки, рабочие и интеллигенты сидели на стульях и скамьях, тесно заполняя помещение. Большинство были мужчинами, но встречались и женщины. Лица людей обращались в противоположном от входа направлении. Там из портовых ящиков было построено что-то вроде сцены с трибуной, за которой стоял плотный мужчина с бритой головой и густыми усами. Стену за его спиной закрывало красное полотно. Собрание уже началось, и чтобы не мешать, Фред и Маша встали возле стены у входа.

- Кто этот человек? – шепотом спросила Маша, указывая на усача за трибуной.

- Товарищ Крапивин – председатель блекфордского отделения партии, - кратко отозвался Фред. Он внимательно слушал и не желал отвлекаться на лишние разговоры. Бритоголовый человек вовсе не был лектором, которого молча слушают. На собрании происходило что-то вроде дебатов. Блекфордский председатель обращался к человеку сидящему в первом ряду. Поняв тему дискуссии, Фред обрел серьезный, тревожный вид. Вопрос касался его непосредственно.

- …Не в обиду некоторым присутствующим будет сказано, - вел свою речь Крапивин, - но практика подрывной деятельности давно доказала, как важно происхождение человека в деле классовой борьбы. Представьте только: в мирное время, как сейчас, какой-нибудь вольнодумный князь вполне может всерьез увлечься идеями социализма. Допустим, это человек сердечный и даже жалостливый. Он может искренне желать улучшения жизни пролетариата, однако идеи его всегда останутся только либеральными, возможно радикально-либеральными, но не социалистическими, это точно.

- Почему же, позвольте узнать? – спросил голос из первого ряда.

- Потому что классы антагонистичны, товарищ. Революция подразумевает переворот всего общества на 180 градусов. После нее те, кто раньше был наверху, неминуемо окажутся внизу социальной лестницы. Разве может наш князь, каким бы сердечным он не был, всерьез захотеть стать последним человеком? Если он сумасшедший, только.

- А если этот ваш гипотетический князь отречется от своего происхождения?

- Вы еще скажите, на крови поклянется! – Крапивин рассмеялся, - Что за ребячество? Сказать можно что угодно, но смысл имеют только поступки. Я вам о том толкую, что может быть в мирное время наш князь будет убежденным социалистом, но когда начнется революция, и в его личной судьбе случится какая-нибудь трагедия: допустим шальная пуля восставшего солдата случайно поразит его бедную матушку, этот князь может очень легко передумать. Дескать, кровавые социалисты виноваты в ее гибели. Убитый горем князь предаст идеи, которым верил прежде. А теперь представьте, что он был, скажем, комиссаром (а что, вы ведь всех желаете уровнять). Понимаете, сколько стратегической информации станет известно врагам, если он решит присоединиться к ним? Молчите? То-то же. Вот именно поэтому я уверен, что в партию можно принимать только людей не буржуазного происхождения.

По зале пробежал громкий шепот. Оппонент молчал, и из-под усов товарища Крапивина выглянула победная ухмылка. Но он поспешил, решив, что его речам не станут перечить. Человек из первого ряда встал, одним прыжком оказался на сцене и обернулся лицом к слушателям.

- Это же тот самый мужчина, с которым вы говорили на рынке! – прошептала Маша изумленному Фреду.

- Мое имя Йозеф Вильгельм Фальк, - сказал оппонент, расхаживая по самому краю сцены, заставляя скрипеть сухие доски, - Мой отец, мой дед и мой прадед были иовелийскими баронами. И хотя никто из них никогда не был богат в полном смысле этого слова, они владели порядочным участком земли с крепостными. Я тоже был бароном. Я служил в гвардии короля Герхарда с шестнадцати до двадцати пяти лет. Я пропивал свое жалование, а деньги отца тратил на увеселения. Бессовестная жизнь стала мне так противна, что я хотел вздернуться. Но ко мне в руки попала книга Михаэля Крауна. Она убедила меня, что мир вовсе не так отвратителен и грязен, как я его вижу, что его можно исправить, нужно только приложить усилия. И я стал работать в этом направлении. В 1895 году я получил партбилет ИРП. Продолжая служить в гвардии, я распространял идеи Крауна среди солдат и офицеров, и открыл глаза на жестокую действительность нескольким честным людям. В 98 году я совершил ошибку и попался охранке. Мне выбили половину зубов и сломали половину костей, но я не выдал ни одного товарища по партии. В тот момент от меня отреклись отец и большинство друзей. Суд лишил меня всех титулов и приговорил к десяти годам каторги. И меня бы непременно сослали, если бы не подсуетились товарищи. Они организовали мне побег в Блекфорд, где я живу по сей день и продолжаю бороться за идеи Крауна. Если товарищ Крапивин считает меня неблагонадежным элементом или вовсе потенциальным предателем, пускай заберет у меня партбилет прямо сейчас, а вы, товарищи, решайте, справедливо это было бы, или нет.

Фальк достал из внутреннего кармана красную корочку и протянул ее Крапивину. В зале забурлили возмущенные голоса. Крапивин решительно отодвинул руку Фалька.

- Что вы здесь устроили, в самом деле! – грозно возмутился он, - Мы уважаем ваш личный опыт, товарищ Фальк, но правомерно ли распространять его на все общество? Это оппортунизм!

Поднялась новая волна шума. Какая-то женщина вскочила и заявила звонким голосом:

- Мой отец – помещик, а я девчонкой сбежала из дома, чтобы служить народу. Я состою в партии уже двенадцать лет, и если я неблагонадежна, вот мой партбилет!

- Нет, правильно все Крапивин сказал! – кричал невысокий рабочий, - Нечего буржуям среди нас делать. Сытый голодного не разумеет!

- Руки прочь от Фалька! – заорал какой-то рыбак, - Если такого человека исключат из партии, грош – цена этой партии!

- Прекратите балаган! Пре-кра-ти-те! – гремел Крапивин, но его никто не слушал.

Фальк тем временем неспешно спустился со сцены и сел на место. Должен эффект был произведен. Он чувствовал себя победителем. Уже давно его не устраивала кандидатура товарища Крапивина на посту председателя партии. При любой удобной возможности Йозеф ставил под сомнение компетентность Крапивина и расшатывал его авторитет. Сегодня это ему наконец удалось. Фальк улыбался. Он был уверен, что на мартовском съезде партии, Крапивина ни за что не переизберут председателем на второй срок.

Маша с интересом наблюдала за разворачивающейся перед ее глазами ситуацией. Она никак не могла понять, чья точка зрения правильнее. Крапивин был по-своему логичен, ведь единообразие в партии является залогом порядка, но и Фальк был прав, утверждая, что нельзя грубо уравнивать людей. К тому же, происхождение самой Маши было весьма неоднозначным. Если ее мать была бедной мещанкой, а отец – богатым столичным промышленником, то кто же тогда она? И так ли важно вообще разбираться? Маша хотела порассуждать об этом со своим спутником, но обернувшись не увидела его рядом. Тревожно оглядевшись, она наконец заметила его. Гриндор продвигался сквозь толпу к сцене.

- Если здесь никто не слушает уважаемого председателя партии, - его звонкий голос гремел как медная труба, обращая на себя внимание спорщиков, - тогда может быть выслушаете студента-неудачника? Мне сдавать нечего, партбилета у меня пока нет, но зато, кажется, я единственный из здесь присутствующих читал Крауна и понял его!

Фред вышел к сцене, но подниматься не стал – его и без того было прекрасно видно и слышно. Гул голосов немного стих.

- А вы, товарищ, кто такой будете? – строго спросил Крапивин. Его недовольство усилилось. Каждый этим вечером старался испортить установленный им порядок проведения собраний.

- Мое имя Рихард Винтер. Я из Ивельдорфа. Дадите слово?

- Продолжайте, раз начали.

Гриндор снова обернулся к зале.

- Товарищи! Не спешите обижаться моим словам о правильной или неправильной трактовке Крауна. Каждый видит в книге то, что хочет видеть, и это часто приводит к откровенному перевиранию. Сейчас вы услышали два мнения. На мой взгляд, оба они неправильны и субъективны, и прежде всего потому, что не от того отталкиваются. Товарищ Крапивин, как я понял, ярый сторонник диктатуры пролетариата, товарищ Фальк сторонник диктатуры сильнейших. Скажите мне, где здесь справедливость? Ни разу за этот вечер я не услышал слова «демократия». А ведь социализм – это демократия, коммунизм – это абсолютная, идеальная демократия. «Наша цель – общество, где у каждого равные возможности» - цитата Крауна. Поэтому, уважаемый товарищ Крапивин, то о чем вы говорили – все что угодно, только не социализм. Вы сказали, что хотите перевернуть социальную пирамиду вверх ногами, но Краун не хотел ее переворачивать, он хотел ее сломать. В социалистическом обществе есть место каждому, кто готов трудиться на общее благо, а кто он по происхождению и как выглядит совершенно не важно. Вот, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

Зал одобрительно загудел. Кто-то даже зааплодировал. Снова поднялся спор.

- Молодой человек все правильно сказал! – отметил худой мужчина в очках.

- Может правильно, а может нет. Я ничерта не понял, уж больно мудрено говорил, - ответил громкоголосый рыбак.

Фред стоял на том же месте и не мог перевести дыхание. Ему впервые приходилось говорить, пускай и короткую, но все же речь перед социалистами. Его глаза блестели от возбуждения и довольства своей смелостью. Слова Рихарда Винтера вызвали новый увлекательный спор, в котором самому зачинщику с трудом нашлось бы место. Невероятно гордый собой, Фред стоял в стороне, наблюдая за залой. Внимание принца случайно привлек благовидный пожилой иовелиец в простом, но солидном костюме, сидящий в первом ряду. Их взгляды встретились.

- Будьте так добры, подойдите к старику, - сказал он, махнув Фреду рукой.

Гриндор приблизился.

- Так вы и есть тот самый Рихард Винтер, что привез листовки из Ивельдорфа? – спросил иовелиец.

- Да, это я.

- Приятно познакомиться. Я Клаус Рейгель, комиссар по агитационной работе ИРП. Кажется вы искали встречи со мной?

Фред хотел что-то сказать, но так и замер с открытым ртом.

- Может быть, поговорим где-нибудь в менее шумном месте? – продолжал Рейгель, - Довольно я уже нагляделся на местное безобразие под названием Блекфордская рабочая партия. Смех один.

Рейгель встал, опираясь на трость, и направился к выходу вместе с делегацией из трех-четырех человек, приехавших с ним. Крапивин спрыгнул со сцены, хотел было остановить важного заграничного гостя, но один из его спутников доходчиво объяснил председателю, что товарищ Рейгель устал. Фред с замирающим сердцем отправился за комиссаром. Маша, увидев, что он куда-то уходит, пошла следом.

- Что происходит, куда мы идем?

- Не пугайтесь, Мария, но кажется наше собрание продолжится в другом месте и более узким кругом, - в глазах Фреда сияла вдохновенная радость.

13. Комиссар Рейгель

Маша была недовольна резкой переменой событий. Она хотела бы остаться на собрании и послушать другие мнения, но деваться было некуда. Она никого там не знала, и, к тому же, скоро ей предстояло возвращаться домой, чего она никак не желала бы делать в одиночестве. Маше пришлось последовать за Фредом. Ему, казалось, было совершенно безразлично ее присутствие. Конечно, Гриндор ни за что не оставил бы Машу одну, но все его внимание, прежде обращенное на нее, теперь было захвачено влиятельным человеком с тростью.

Товарищ Рейгель неспешно выбрался из подземной залы собраний и с удовольствием вдохнул свежий холодный воздух. Маша ожидала, что сейчас подъедет дорогой автомобиль и почтенный человек с тростью повезет их в свой особняк, но вместо этого почтенный человек вежливо попросил одного из своих спутников поймать пролетку.

Всю дорогу молчали. Маша прижалась в углу повозки, тревожно взяв Фреда под руку. Он не заметил этого хрупкого выражения нежности, погруженный в волнительные мысли. Маше стало неудобно. Во время предстоящей беседы с Рейгелем, явно важной для Гриндора, она стала человеком лишним и даже неуместным. И хотя ни самого комиссара, ни кого-то из его сопровождения персона Маши не озадачивала, она ужасно застыдилась. Вот почему Фред хотел улизнуть от нее в гостинице. Он пытался избежать лишних хлопот, а она навязалась, грубо воспользовавшись его вежливостью. Господи, до чего некрасиво вышло!

Повозка остановилась возле большого нового дома в центре Блекфорда, где сдавались квартиры в наем. Свита Рейгеля незаметно растворилась в темноте. Поднявшись по лестнице, пожилой комиссар, Фред и Маша оказались в опрятной, но пустоватой квартире.

Товарищ Рейгель включил свет и повесил пальто на вешалку.

- Вот теперь мы можем спокойно поговорить, - сказал он, плотно прикрывая дверь в прихожую, - Вам ведь известно, дорогие товарищи, что о наших делах ни в коем случае нельзя говорить в присутствии слуг, дворников и кучеров? Среди них чаще всего скрываются агенты охранки… Может быть чаю?

- Нет, спасибо, мы не голодны, - быстро ответил Фред.

- Как некрасиво с вашей стороны не спросить сначала девушку. Вы верно замерзли, фройляйн?

- Только самую малость, - отозвалась Маша.

- Тогда идите в соседнюю комнату, затопите печку, согрейте чаю и попейте. Слуг я не держу. Согласитесь, взрослый здоровый человек должен уметь содержать себя без посторонней помощи. Будьте как дома, а я пока выслушаю товарища Винтера.

Удивленная Маша послушалась и ушла в комнату. Сперва манеры Рейгеля показались ей странными, но посмотрев на них с социалистической точки зрения, она поняла, что он оказывает высшую степень вежливости и доверия, предоставляя в распоряжение незнакомой девушке целую комнату со всеми удобствами.

Рейгель прошел в гостиную, сел за письменный стол и зажег лампу, в неярком свете которой заметил заострившееся от волнения лицо Фреда, и незаметно посмеялся в густые усы.

- Ну давайте же приступим к делу. Не стойте, присаживайтесь.

Гриндор послушался. Он сминал в руках фуражку, будто гимназист на экзамене.

- Как я понял, вы, товарищ Винтер – очень целеустремленный человек.

- Да, - уверенно кивнул Фред, и добавил: - В рамках разумного, конечно.

- И вы планируете вступить в партию?

- Я очень хотел бы этого.

- В какой роли вы себя там видите? Чем вы можете нам пригодиться?

- В какой угодно роли. Я был бы всему рад: хоть в бой, хоть в подполье. Но вы ведь понимаете, товарищ Рейгель, что я неспроста искал встречи именно с вами, с комиссаром по агитационной работе. Я пишу.

- Вот как? – Рейгель приподнял брови, - И что же пишете?

- Трудно объяснить точно. Оно не имеет жанра. Вам лучше самому прочесть.

Гриндор стал шарить за пазухой сюртука. Найдя, он протянул комиссару несколько сложенных вдвое листков с помятыми краями. Рейгель надел очки, подвинулся ближе к лампе и стал неторопливо читать. Минуты шли. Фред не сводил с него глаз. Принц чувствовал, как в ушах стучала кровь. Рейгель медленно перелистывал мятые бумаги. Его лицо не выражало ни приятного удивления, ни насмешки – ничего, что можно было угадать. Вдруг комиссар по агитационной работе взял перо, окунул его в чернильницу, со скрипом что-то зачеркнул и мелко приписал свой комментарий. Гриндор едва не подпрыгнул. Перо Рейгеля будто оцарапнуло ему душу. Фред знал, что его будут критиковать, но править! Править он не дозволял! В нем было проснулось недовольство, но гордость внутреннего принца немедленно усмирил внутренний социалист. Рейгель снова что-то перечеркнул и едва заметно хмыкнул. Фред встрепенулся и уже хотел спросить что-то вреде «Ну как вам?», но вовремя посчитал это глупым и терпеливо промолчал. Рейгель тем временем вошел во вкус. На свободном месте ниже сочинения Гриндора он строчил что-то от себя. Перечитав написанное, он приписал еще пару фраз сверх и наконец поднял невозмутимые глаза на автора очерка.

- Скажите, вы каких кровей будете?

Краска отхлынула от лица Фреда. Неужели Рейгель догадался, или даже узнал…

- Я из интеллигенции буду. Бедной интеллигенции.

- А лет вам сколько?

- Мне… мне двадцать один год, - ответил Фред, нарочно прибавив два лишних года для солидности.

- И учились в Академии словесности?

- Точно так. Но меня отчислили со второго курса.

- А изучали вы…

- Коронийский язык.

- И как, успешно?

- Говорю свободно, но никак не могу избавиться от акцента.

- Кто ваши родители?

- Матушка – учительница, а отец… отца я не знал, - выжимал свою фантазию принц.

- Учительница словесности, как я понимаю? И книг в вашем доме предостаточно?

- Точно так, – от страха ложь лилась отменно, - Сперва матушка их непрестанно в дом тащила, а потом и я, как подрос, начал. Они у нас везде лежат: на подоконниках, на полу, под кроватями, томик стихов даже буфет подпирает. Иной раз хлеба нет, зато есть книги. Помню, я еще в гимназии учился, была холодная зима. Дрова кончились, а на новые денег нет. Я говорю: маменька, брось в печку пару книг, хотя бы тех, что ты уже прочла, хотя бы тех, которые тебе не очень приглянулись! А она на меня отчаянно посмотрела, стянула с плеч косынку, укутала меня, но к книгам не прикоснулась. Вот такая она у меня.

- Понимаю, понимаю. И книги у вас, верно, не простые?

- Разные. В основном художественные, конечно, но есть и философия, и поэзия, и религиозное даже…

- Да, это заметно. Ваша маменька со своими книгами, ей-богу, испортила вас.

- Как именно? – не понял Фред.

- Ваши тексты, товарищ Винтер, никуда не годны. Вернее, содержание их вполне хорошо, интересно по-своему, экстравагантно. Отходит, конечно, от линии партии. В вашем возрасте, впрочем, подобное совершенно нормально. Но язык, стилистика – это что-то невозможное!

- Так плохо? – кончик носа Фреда разочарованно дрогнул.

- Скорее, слишком хорошо. Да, иногда бывает так хорошо, что аж плохо. И я вас не хвалю сейчас. Вы неправильно подходите к процессу изложения мыслей как таковому. Когда вам хочется что-то написать, вы о чем думаете? Наверно, о том как лучше показать свою идею, свои мысли, свое мировоззрение? Так, ведь? Но это ужасно эгоистично, не находите? В этом случае, автор, то есть вы, просто любуется собой, а значит подбирает самые лучшие, самые сложные, самые изысканные слова. Кому вы писали свои тексты?

- Никому конкретному. Это просто мои мысли.

- Вот! А это совершенно невозможно для агитатора. Адресность придает тексту смысл. Представьте, что ваши труды попадут в руки заводскому рабочему. Поймет он хоть что-то? Нет.

- Значит, я всегда, когда пишу, должен обращаться к народу?

- Именно, вы всегда должны обращаться к читателю. И не только когда пишите. Вспомните, что сказал один из товарищей сегодня насчет вашего заявления – он вас толком не понял, до того заумно вы изъяснялись. Научитесь сперва говорить с людьми на их языке, а потом уже пытайтесь писать воззвания. И запомните: в социалистическом тексте нет места самолюбованию. Он всегда прост, понятен, правдив, эмоционален. Авторство здесь не важно, оно стирается. В своей жизни я написал тысячи листовок, но ни в одной из них нет Клауса Рейгеля, в них есть только ИРП – коллективное, а не индивидуальное.

- Я понял вас, - сказал Фред, пряча бумаги обратно в карман. - Мне еще многому предстоит научиться.

- Безусловно.

Фред поднял на комиссара полные надежды глаза. Рейгель испытующе посмотрел на него и снова ухмыльнулся.

- Я сообщу, когда решу что-то на ваш счет.

Фред порывисто встал. Все его тело вытянулось от напряжения и разочарования

- Спасибо, что выслушали, товарищ Рейгель. Ваша оценка много для меня значит.

Стрелки часов перекатились уже далеко за полночь. Нужно было возвращаться в гостиницу. Тщательно скрывая чувства и слыша только собственное сердце, Гриндор направился к выходу. Рейгель вышел вслед за ним в коридор, чтобы проводить.

- Мария, нам пора! - строго крикнул Гриндор, снимая шинель с вешалки, но ни шагов ни ответа из комнаты, в которой сидела девушка, не послышалось. Тогда Фред постучал и тут же нетерпеливо повернул дверную ручку. Из комнаты повеяло теплом от натопленной печки и запахом ромашкового чая. Напольная лампа в тканом абажуре мягко окрашивала стены золотистым, в печке приятно потрескивали дрова. Возле самого огня, подобрав под себя ноги, в кресле-качалке замерла Маша. Она крепко спала.

- Неловко вышло, - сказал Фред хозяину квартиры, - Я сейчас разбужу ее.

- А я вам того не позволю, - прошептал Рейгель за его плечом, - Такой ангел. Пускай спит.

- Но как же…

- И вы оставайтесь. В гостиной есть замечательная тахта.

- Благодарю за гостеприимство, товарищ комиссар, но нам с Марией непременно нужно вернуться. Мы и так уже сильно задержались, о нас будут волноваться.

- С утра вы непременно все объясните вашим близким, а сейчас на улицах Блекфорда небезопасно даже такому молодцу, как вы. Оставайтесь, не упорствуйте.

Фред колебался, но все же согласился с Рейгелем. После теплой уютной квартиры снова возвращаться на улицу под пронизывающий ветер было не самой заманчивой перспективой. Гриндор прикрыл дверь в комнату Маши и возвратил свою шинель обратно в прихожую.

«Аннушка, верно, ужасно беспокоится» - подумал он, устроившись в гостиной под шерстяным пледом и тут же уснул.

* * *

Гриндора разбудил отдаленный шум. Военная выправка заставила его немедленно вскочить. Густой мрак длинной зимней ночи, наполнявшей гостиную, разрезала яркая полоска света под дверью. Он сунул ноги в сапоги и вышел из комнаты. Источник света находился на кухне. Войдя, Фред застал Рейгеля у плиты, варящим себе кофе и сперва не сообразил, зачем пить кофе среди ночи, но взглянув на часы увидел, что уже семь утра. Вид у комиссара был суровый и серьезный. Он бросил на Фреда ничего не выражающий взгляд из-за плеча.

- Прошу прощения, если разбудил. Кофе будете?

- Не откажусь.

Пригладив всклокоченные со сна волосы, Фред сел за стол. Он не отрываясь смотрел на Рейгеля.

«Он сказал, что даст свой ответ позже. Как глупо! Чего я жду? В политической философии я однозначно плох. Никакой надежды нет, не зря ведь он столько правил в моих сочинениях. Ах, черт! Вчера я отрубился, так и не прочитав его комментариев!..»

Во взгляде Гриндора изобразилась серая печальная безнадежность. Он рассеянно взял предложенную чашку кофе, выпил залпом, обжегся и покраснел, устыдившись.

- Первый раз, небось, кофе пробуете? – усмехнулся Рейгель.

- Признаюсь, да… - нашелся Фред, смекнув, что Рихарду Винтеру, будь он реальным человеком, вряд ли доводилось когда-то пробовать заморский напиток.

- На вкус вам он мог показаться отменной дрянью, да и повар из меня никакой, однако же теперь вы совершенно проснулись. – Комиссар помолчал, задумавшись, и заговорил снова, - Признаюсь, товарищ Винтер, сперва я имел на ваш счет серьезные сомнения. Однако, ночью я никак не мог уснуть – такое часто бывает с людьми моего возраста – времени у меня было предостаточно, и, тщательно все взвесив, я решил, что вы стали бы очень ценным кадром для ИРП. Смелых и боевых у нас хватает, а вот образованных – дефицит.

Фред едва не задохнулся от такой неожиданной радости.

- Скажите-ка, от кого вы узнали обо мне? – продолжал Рейгель.

- От своего приятеля, от Артура Мюллера.

- Да-да, знаю такого. Я вернусь в Ивельдорф в конце февраля-начале марта. Не ищите меня сами, это опасно. Я выйду с вами на связь через товарища Мюллера

Фред поднял на комиссара полные надежды глаза.

- Это значит вы…

- Это значит, я берусь учить вас.

Фред вскочил, на его лице сверкало неподдельное счастье.

- Благодарю вас. Вы, товарищ Рейгель, не представляете, что для меня делаете. Обещаю, не подведу и оправдаю все возложенные на меня надежды!

Еще мгновение, и он, наверно, кинулся бы обнимать Рейгеля, но комиссар, предвидя это, успокоительно похлопал молодого человека по руке.

- Поживем-увидим.

В невероятном волнении, Гриндор бросился прочь из кухни и комично споткнулся о ножку стула, на котором прежде сидел. Он намеревался разбудить Машу, и в этот раз товарищ Рейгель не стал тому препятствовать. Маше, как и всякой воспитаннице пансиона, было привычно рано вставать. Ей было очень стыдно, как по-детски она уснула этой ночью, но ни Фред, ни Рейгель ее в том не упрекнули. Быстро собравшись, Фред и Маша отправились домой, в «Тихую гавань».

В столь ранний час центр Блекфорда казался заброшенным. Каменные исполины многоэтажных домов были пусты и черны. Словно скалы они нависали над улицей. Богатым господам их населяющим предстояло сладко спать еще несколько часов; иные из них и вовсе заснули совсем недавно. Если бы не слабое освещение за мутными окнами лавок и мастерских, начинающих свою работу, ни за что нельзя было догадаться, что уже утро.

Маша и Фред неспешно брели по сети улиц в сторону порта. Маша пребывала в романтическом настроении. Спать ей пришлось не более пяти часов, и сейчас она не то мечтала, не то дремала на ходу. Утро, совсем неотличимое от ночи, казалось ей бесконечным, мрачным, тихим, словно тайная комната в огромном доме, а в комнате только она, Фред и больше никого. Гриндор напротив был бодр и весел. Словно мальчишка он пинал впереди себя небольшую льдину и ни капли не заботился о том, что о нем подумает Маша, встречный прохожий и весь остальной мир. Он был совершенно счастлив и чувствовал себя уверенней и сильнее, чем когда-либо.

- Как я вижу, беседа с товарищем комиссаром прошла удачно? – Маша зевнула, прикрывая рот ладонью.

- Абсолютно! – Фред снова пнул льдину, и она отлетела на несколько метров вперед по дороге, уходящей под небольшим уклоном вниз, - Я вам больше скажу, Мария, эта беседа была, пожалуй удачней, чем вся моя предыдущая жизнь! Теперь у меня есть шанс вступить в ИРП, и больше того, сам Рейгель будет учить меня агитационной деятельности! Право, я не знаю, что мне делать с этой удачей. Я даже мечтать о таком не смел!

- Как я за вас рада! – она посмотрела на него так удивленно и восхищенно, будто узнала, что он получил многомиллионное наследство, - Представляю вашу гордость, вы ведь теперь настоящий революционер!

- Вы мне льстите, но это приятно, - улыбнулся Гриндор.

- Вовсе не льщу. Ваш опыт меня вдохновил. Я даже задумываюсь пойти по вашим стопам. А что? В Коронии назревает сильное женское движение. Если я не застесняюсь сдуру и буду достаточна смела, то смогу подобно вам познакомиться с кем-нибудь в организации.

- Нисколько в вас не сомневаюсь. Вчерашнее собрание пришлось вам по душе?

- Хорошо, что вы напомнили! Я как раз хотела еще обсудить тему о значении классового происхождения. Вы очень хорошо говорили, Рихард, но все же я не со всем согласна. В своем демократизме вы будто бы совсем отрицаете фактор среды. Разве вы сами этого не видите?

- Вижу. И не отрицаю. Фактор среды важен, однако ж зачем его так абсолютизировать? Краун ведь тоже заслуживает критики. Он писал так обобщенно, что, сам того не желая, дал почву для множества внутренних дискуссий среди своих последователей. В «Новом мире» четко не описано, как относиться к буржуазному классу, особенно после Революции. Отсюда и разногласия. В сущности я не согласен с Крапивиным из-за того, что он ставит фактор среды в формировании личности как основной, а я же считаю, что в большей степени имеют значение личные характеристики рассматриваемого индивида. Он понимает социалистическую идею превратно. Антагонизм классов – не самоцель, а только оружие. Он непременно приведет к Революции. Но почему-то никто не думает о том, что будет потом. Как в «новом» мире будут жить «старые» люди? Нет, никак нельзя опираться на одно происхождение человека. Рабочий может быть мерзавцем, а князь может быть светлейшей душой. После Революции, если выживу, я буду выступать против вопроса о происхождении изо всех сил, так и знайте.

Маша пожала плечами.

- С фактором среды можно соглашаться или не соглашаться, но в большинстве случаев работает именно он.

- В большинстве – да, но что же делать с меньшинством? – Фред не рассчитал и пнул льдину так сильно, что она со всего маху врезалась в сугроб. На этом ее путешествие по Блекфорду закончилось.

- Вы так добры, что хотите осчастливить всех без исключения.

Беззаботная веселость покинула Фреда. Он вплотную подошел к самому болезненному вопросу.

- Вы правы. Я глуп и утопичен. И вообще, кажется, я говорю как либерал, а не социалист. Просто несчастный гипотетический князь, о котором говорил комиссар Крапивин, не покидает моей головы. Я не верю, что он совершенно лишний и бесполезный для общества человек.

- Но выходит именно так. Его жизнь – только трагедия.

Фред сглотнул. Маша говорила об абстрактном человеке, которого ни капли не жалела, а он – о самом себе.

- Природа нашего общества насмешлива, - его голос стал резким, - Представьте себе товарища N.: молодого, энергичного, прогрессивного, даже социалиста, но по несчастию своему рожденного в княжеской семье самой знатной степени. Стало быть, товарищ N. призван это общество защищать в том виде, в каком он его застал, дабы не потерять свое знатное положение. Это понятно, это, собственно, излишне даже разъяснять. Вы мне вот что скажите: по-вашему мнению, как этому бедняге остаться верным своим убеждениям, бороться за обновление общества, если по сути он таким образом совершает самоубийство?

- И вправду очень сложно, - вздохнула Маша, - Я бы не нашлась, что такому человеку посоветовать. Тут проще всего отступиться от убеждений. В противном случае, ему непременно придется страдать, рисковать жизнью, разрывать связи с дорогими людьми. Другой вопрос – я вообще не очень верю в возможность существования такого товарища N. Человек в высшей степени знатный, как вы сказали, все-таки не может быть настоящим прогрессистом.

- Поверьте мне, может! Если простой лавочник с образованием церковно-приходской школы, доходит умом, что мир наш несправедлив и уродлив, что уж говорить о князе, прочитавшем и повидавшем куда большее? - Гриндор остановился и посмотрел ей в глаза спокойно, но при этом с таким жаром, будто намеривался во что бы то не стало убедить в правильности своих слов, - Да, социальная среда формирует личность, прививает определенные привычки и ценности, но ведь кроме идей усвоенных, есть же у человека и свои идеи, рожденные в его душе?

Они стояли слишком близко и смотрели друг на друга слишком долго для обычной паузы в беседе. Даже сквозь мрак Гриндор заметил бесстыжий блеск в глазах Маши. Это стало походить на танцы на лезвии ножа.

- Вы в душу верите, что ли? – кокетливая насмешка.

Фред потупил взгляд.

- В бога не верю, церковь презираю, но душа – есть. По крайней мере, в себе я ее нашел. Может лет через пятьдесят ее существование докажет наука и я перестану чувствовать себя мракобесом.

- Вы не устаете меня удивлять, - рассмеялась Маша и пошла дальше, играя краем красного шарфа.

Гриндором овладел азарт.

- Я у вас еще кое-о-чем мнения знать хочу, - не успокаивался он, хотя подозревал, что зря затеял этот разговор, ох, как зря. Тон его стал не просто запальчивым, а страстным и даже злобным. Нож под ногами танцоров шатался и предательски поблескивал, - Представьте себе, Мария, теперь другого человека. Назовем его товарищ F. Он революционер, и он влюблен в благородную барышню, в княжну. Она о его взглядах не знает, а когда узнает, ни за что не примет их. Что бы вы посоветовали сделать товарищу F.?

Маша обернулась. В ее глазах на мгновение мелькнула тревога. Она будто спрашивала: «Ты ведь шутишь? Это ведь философская игра и ничего больше?». Фред стоял на том же месте, вложив руки в карманы. Его серьезный вид отвечал уверенное «нет» на ее немой вопрос. Лезвие ножа резко дернулось. Маша едва удержалась на ногах, но Фред не терял баланса.

- Товарищу F. я посоветую вырвать свою барышню из сердца, - это звучало слишком резко для простой беседы, - Двое не смогут быть счастливы, будучи выходцами из разных миров. Настоящая любовь, настоящее соратничество возможно только между людьми равными идеологически и интеллектуально.

В категоричных словах Маши звучал слишком неизящный намек. Фреда это даже разозлило.

- Вы, право, как живая хрестоматия! Так вам и хочется всех одним мерилом смерить. Как вы можете вот так просто за него решить? Товарищ F. не может, более того, не хочет вырывать ее из сердца. Может быть они давно знают друг друга, может быть, она и есть все его сердце?

Танец закончился. Рукоятка ножа теперь торчала из трепещущей груди бедной Маши. Зачем притворяться? Она проиграла, и это было понятно еще в самом начале. Уж коли так, пускай все горит огнем.

- А что… - ее голос сорвался, - А что, если он, этот ваш товарищ F., которого я бы обозначила совсем другой буквой, слеп, недальновиден и попросту иррационален? Виной тому, конечно, его молодость и горячность, но все же. От своей слепоты он не замечает, а точнее отказывается замечать фройляйн М., которая подходит ему куда больше всяких благородных княжон!

Фред изменился в лице. Сказанные им прежде слова были безжалостны, но то, что он намеревался сказать дальше, было несравнимо жестоко.

- Что ж, вижу наша философская игра зашла не туда. Я не выношу недосказанности и дурно понимаю намеки. Пора нам объясниться, Мария. Это правда. Мое сердце занято одной девушкой, причем давно… - Гриндору стало гадко на душе от собственной сухости, - Довольно. Вы прекрасно знаете эту девушку. Это ваша подруга Анна.

На лице Маши обозначилось неуместное недоверие. Фреду показалось, если бы он назвал свое настоящее имя, Маша поверила бы охотнее, чем в это.

- Разве возможно это? – выдавила из себя она.

- А почему нет?

- Вы лжете!

- Напротив, я никогда не был так честен, как сейчас.

- А как же… А как же все, что между нами было?

- А что между нами было? Я ничем не оскорбил вас. Я ничего не обещал вам. Единственное – я напрасно дал вам надежду, пригласив тогда на прогулку. Но я осознал свою ошибку. Я стал избегать вас. Вы же наоборот искали со мной встречи. Думаю, точку следует поставить сейчас, пока мы не запутались окончательно. Мы с вами можем быть друзьями, соратниками, товарищами по партии, но не парой. Простите, что посеял в вас напрасные надежды.

Маша не ответила, только кивнула, как соглашается с решением суда приговоренный подсудимый. Нетвердыми шагами она ступала впереди, не смея оглянуться на него. Ее хрупкая сказка растаяла как облако в жаркий день. Небо на востоке бледнело в голубых лучах рассвета.

«Вот почему несбыточные мечты зовут голубыми» - подумала Маша глядя вверх, чтобы не заплакать.

14. Последняя надежда

Ключ с негромким скрипом повернулся в замке. Вошедшая и не думала аккуратничать. Каблуки ее ботинок резко отзывались на деревянном полу. Пальто и сумочка были грубо сброшены у входа.

«Вернулась» - подумала Анна сквозь сон, - «Слава Солнцу!»

Звуки смолкли. Маша все еще была здесь, но почему-то замерла. На несколько мгновений для Анны воцарилась тишина, напряженная присутствием подруги, но затем Маша негромко всхлипнула. Столько горечи, столько стыда и раскаяния послышалось в этом простом звуке! О нет…

Анна вскочила и села в постели. Маша стояла напротив нее, прислонившись спиной к пустой стене возле двери. Исподлобья сквозь всклокоченные кудри на Анну глядели покрасневшие несчастные глаза.

- О нет… - повторила Анна вслух.

Маша ничего не сказала. Тяжелым отрешенным шагом она направилась к уборной и скрылась внутри. Визгнула задвижка замка. Анна подошла к двери.

- Где ты была?

Вместо ответа несколько раз брякнул язычок умывальника.

- С тобой что-то случилось?

Шаги. Шорох сброшенной одежды.

- Машенька, пожалуйста! – взмолилась Анна, прильнув к двери.

- Оставь меня, - ответил печальный голос, - Я не хочу тебя сейчас видеть.

- Это все он, ведь так? Что он сделал?

- Ничего. Я сама во всем виновата. Дура… - снова слезы.

- О господи… - Анне показалось, что ее сердце пропустило пару ударов.

- Мне следовало этого ожидать, - Маша снова умывалась, - Если я решила быть смелой, должна была быть и сильной, готовой ко всему. А я слабая, поэтому и плачу… Знаешь что он сказал мне сейчас, когда провожал? Он сказал, что влюблен в тебя.

- Маша, Машенька... - Анна едва сдерживала слезы.

Снова визгнула задвижка. Маша стояла переодетая в чистое платье. Мокрая прядь прилипла ко лбу.

- Скажи мне честно, Аня, что ты чувствуешь к этому человеку?

- Я… я… - ей не хватало воздуха, - Ничего, кроме ненависти!

- Правда?

- Я клянусь тебе! Я ненавижу его так, как только можно ненавидеть!

- За что? – на лице Маши изобразилось непонимание.

- Я отомщу ему за тебя, отомщу!

Анна выбежала из номера. Быстрые шаги громом звучали по пустому коридору и лестничным рядам, непричесанные волосы золотыми паутинками развивались за спиной. Она бежала с невыносимым желанием выпустить на волю зверя, носимого в душе. Три года он спал маленьким котенком, а сегодня превратился в огромного тигра, разрывающего нутро. Этим тигром была ненависть к Гриндору. Такая дикая ненависть, от которой хотелось плакать.

Она громко постучала, так, что невозможно было не услышать. Тем ни менее Анне пришлось ждать пару минут, прежде чем дверь открылась и из-за нее высунулась мокрая голова Гриндора. Видимо, он умывался.

- Аннушка? – удивленно воскликнул он, поправляя наспех надетую рубашку, - Что тебе могло понадобиться в такую рань?

- Я пришла, чтобы говорить с вами, - она едва смиряла гневную дрожь, - Пришло время нам объясниться.

Фред понял, что разговор предстоит не из приятных. Улыбка, вызванная первым впечатлением от встречи, быстро потухла. Он оглядел коридор, проверяя, не видит ли их кто, резким движением втащил Анну к себе в номер и захлопнул дверь. Не успел Фред обернуться, чтобы взглянуть на свою гостью, как его левую щеку обожгло звонкой пощечиной. Он шарахнулся в сторону. Голубые глаза стали совершенно круглыми от непонимания. Вместо хрупкой, сдержанной, благородной девицы перед Гриндором стоял разъяренный зверек, способный хладнокровно растерзать или разрыдаться. Анна потирала ушибленную ладонь, и до того была хороша в этот момент, что Фред почувствовал, как начинает совершенно по-идиотски улыбаться. Заметив его улыбку, она рассвирепела пуще прежнего и занесла ладонь, чтобы ударить его снова, но Гриндор ловко поймал ее запястье.

- Пусти, мерзавец! – тихонько вскрикнула Анна. Горячая рука сжимала ее аккуратно, но крепко, так, что было не вырваться.

- Только если прекратишь драться, - нахмурился он, - А то, надо же, поговорить она пришла. Дикарка!

Анна фыркнула и высвободила запястье.

- Извините, не сдержалась, Ваше Высочество. Влепить пощечину такому как вы – слишком большое и заманчивое удовольствие.

- Такому – это какому?

- Такому подлецу. Я пришла сказать, что презираю вас. Вы – самый мерзкий, самый низкий, самый подлый человек, какого я только видала в жизни. Вы – негодяй. В вас нет ни капли хорошего. Поглядите на себя. Будто не Господь, а дьявол создал вас, чтобы прельщать и губить: под красивой личиной черная душа. Я верю, Небеса не слепы, и вы ответите за ваши преступления. Не на этом свете, знаю. Тут вы принц, вы неподсудны. Но после смерти вы будете гореть в аду. А пока вы живы, так и знайте, счастливы не будете. Загубленные жизни, ложь, предательство – все это не проходит просто так, не сомневайтесь. Вы заплатите, за все заплатите!

Выговорившись, Анна подняла на него глаза, но вместо безжалостной ухмылки увидела на лице принца лишь смущение и непонимание. Это поразило ее.

- Чем я так провинился перед тобой? – слова звучали пугающе искренними.

- Вы еще спрашиваете, чем? Разве возможно такое бессердечие?.. – прошептала Анна почти в ужасе, - Вы обесчестили мою подругу.

- Что? Это она тебе так сказала?

- Можете отпираться, сколько вздумаете, но я не маленькая. И не глупая. Содеянного не исправить. Никто не заставит вас на ней жениться, никто не вызовет вас на поединок. Я – всего лишь женщина, я не могу защитить ее, я могу только поклясться вам: подойдете к Маше еще раз, я убью вас. Ошибаетесь, если думаете, что не смогу.

- Господи, какой бред! - Фред закрыл лицо руками, - Неужели Мария действительно наговорила тебе этой ереси?

- Ничего она мне не говорила. Я сама в состоянии делать выводы. Она провела с вами ночь, а на утро вернулась в слезах. Что прикажете мне думать?

- Мне стыдно объяснять это тебе, но то что мы с Марией провели ночь вместе, не значит, что мы провели ее в одной постели, - он резко откинул волосы с лица, - Что ты смотришь так недоверчиво? Сама же сказала: Мария ничего подобного не говорила.

Анна замерла. Ее щеки и уши начинали пылать. И правда, с чего она взяла?

- Но вы точно оскорбили ее. Не так, значит иначе!

- Может быть, я был слишком прямолинеен, может быть, груб, каюсь, но прямота – это не оскорбление. Во всяком случае, это лучше, чем ложь. Мария призналась мне в симпатии, а я… Ты прекрасно знаешь, кем занято мое сердце.

Анна покраснела до того сильно, что от пульсирующей в висках крови заболела голова, но сдаваться она не желала.

- Вы разбили ей сердце! Сначала влюбили в себя, а потом отвергли.

- Разве возможно заставить кого-то полюбить? Если бы я мог, я бы выбрал другую девушку.

Их взгляды встретились. Столько правды, столько нежности. Анна испугалась своих чувств и отвернулась.

- Довольно! – она задыхалась, до того скоро колотилось ее сердце, - Не заговаривайте мне зубы. О ваших отношениях с женщинами мне известно достаточно. Или вы уже забыли Берту?

Повисла пауза.

- Откуда тебе известно о Берте? – Фред изменился в лице, - Карл разболтал?

- Я слышала ваш разговор с ней. Она готова была оставить все ради вас, а вы просто развлеклись ею и выставили за дверь!

- Ты ничего не знаешь и не можешь знать о моих отношениях с этой женщиной. Ты не можешь осуждать меня.

- Зато я знаю, что она жена вашего друга, я слышала это! Как вы могли воспользоваться ее страстью к вам! Неужели дружба и честь ничего для вас не значат?! – подступившие к горлу слезы заставили Анну замолчать.

Гриндор напрягся. Его губы плотно сжались. Видит бог, он не хотел говорить с ней в таком тоне, но Анна задела его.

- Ты еще слишком молода и невинна, чтобы понимать, что такое страсть, - строго отрезал он, - Мне известно, что в Коронии нравы намного свободнее, чем в моей Иовелии, но не настолько же, чтобы девица была так хорошо осведомлена в любовных делах!

- Нотации читать вздумали? Вы? Мне? Отвратительное ханжество! – Анна выбежала вон, хлопнув дверью.

Оставшись один, Фред прошелся по комнате, но возле зеркала остановился, взглянул на себя, и лицо его изобразило отвращение.

- Ты снова все испортил, идиот.

* * *

Выйдя обратно в коридор, Анна шумно выдохнула. Высказав Гриндору все, что о нем думает, Анна с удовольствием ощутила, как зверь в ее душе успокоился и лег, свернувшись калачиком. Какое счастье, что ее страхи насчет Маши оказались напрасными. Но еще большее счастье, что Фред не был виноват ни в каких преступлениях против нее.

«И все равно какой же он наглец и обманщик!..»

Стоило Анне обернуться, как она чуть ли не лоб в лоб столкнулась со Шварцем. Они оба слегка испугались и отпрянули друг от друга. На благодушном лице Карла изобразилась робкая улыбка.

- Простите Солнца ради, Анна. Я такой неловкий от того, что дурно спал.

- Ничего страшного, - Анна хотела уходить, но Карл задержал ее.

- Постойте. Вы говорили с Фридрихом? Он обидел вас?

- Нет, все хорошо.

- Тем не менее, я вижу, он вас расстроил. Могу я загладить его вину, угостив вас завтраком?

И хотя все страхи Анны оказались беспочвенны, она совсем не имела настроения для светских бесед. Первой мыслью было отказаться, но взглянув в простое, милое лицо Карла, Анна вдруг улыбнулась.

- Это было бы очень благородно с вашей стороны. Признаюсь, я ничего не ела со вчерашнего дня.

- Тогда тем более, я обязан спасти вас от голода.

Они спустились все в тот же ресторан и заказали кофе с булочками. Размешивая сахар в чашке, Карл не замечал с каким коварством и вниманием глядит на него его спутница.

«Сама простота и доброжелательность, к тому же дитя – положил аж три кусочка сахара» - Просебя посмеивалась Анна.

Шварц не вызывал в ней никаких чувств. Она глядела на него точно так же как на любого другого в полупустом ресторанчике, с одной только разницей, что Карла она знала. Но почему? Он ведь хороший, воспитанный, спокойного нрава вполне привлекательный молодой человек? У него такие же блестящие черные волосы, чистая бледная кожа, голубые глаза и говорит он на таком же красивом витиеватом языке с западных равнин. Анна силилась понять, что за ворожба на нее нашла. Почему глядя на одного человека щемит сердце, а лицо силится не то в улыбке, не то в печальном трепете, а другой не вызывает никаких чувств?

«Никаких чувств… Пожалуй, я не заслуживаю такой роскоши.»

- Надеюсь, вы не дуетесь на меня после нашего вчерашнего разговора? – прервал затянувшуюся паузу Карл.

- Вовсе нет. Вы оказались совершенно правы, я зря беспокоилась. Моя подруга вернулась живая и невредимая, хотя и несколько расстроенная.

- Расстроенная? – он вскинул на Анну беспокойные глаза.

- Некоторые ее надежды насчет вашего друга обманулись.

- Ах, вот как. Я, кажется, понял, о чем вы, - он улыбнулся и замолчал, успокоившись своею догадкой.

- Столько дней мы уже здесь, а нам ни разу не пришлось толком поговорить друг с другом, - Анне приходилось прилагать усилия, чтобы подобрать тему для разговора.

- Досадное упущение. Это все из-за того, что я почти не знаю коронийского языка.

- Ничего страшного, я вполне понимаю вас на иовелийском. Мне интересно узнать: что же вас привело в Блекфорд, господин Шварц?

- У нас с Фридрихом появилась возможность взять отпуск. Я хотел ехать на юг, на воды, поправить здоровье, но Его Высочество посчитал, что на севере, да еще зимой мне будет куда лучше! - он засмеялся.

- Зачем же вы поддались его пагубному влиянию?

- Не знаю, наверно, из тяги к приключениям. Один на водах я бы наверняка оказался в компании пожилых пар и некрасивых барышень, которые ищут там жениха. Думаю, вы согласитесь со мной, здесь намного интересней.

- Но, что же ваше здоровье?

- Вполне сносно, хотя я стал кашлять больше, чем на родине. Вероятно, перемена климата сказывается. Фридрих пытался, было, меня лечить при помощи утренней ходьбы, но его как всегда хватило только на одно занятие. А какова ваша цель прибытия в Блекфорд? Я слышал, вы кого-то разыскиваете?

Анна отставила чашку. Она была зла на саму себя. Сколько однако глупостей творится вокруг! Из-за всех этих любовных многоугольников она совсем забыла какой важный сегодня день.

- Да, я искала отца и единокровную сестру, но это оказалось сложнее, чем я думала. Оказалось, что отца моего уже нет в живых, а маленькая сестренка пропала где-то в этом городе.

- Примите мои соболезнования. Представляю, как горько вам было узнать об этом.

- Да уж, горько. Но я не отчаиваюсь найти свою сестру. Как раз сегодня у меня назначена встреча с одной особой, которая обещалась помочь в поисках.

- Могу я предложить вам свою помощь?

- Да, я буду рада, если вы поедите со мной, - Она улыбнулась, но улыбка вышла фальшивой.

Через пару минут они уже ехали в приют. Анна чувствовала изматывающее волнение и теребила в руке перчатку.

- Цель вашего приезда вы мне объяснили, - продолжал прежний разговор Карл, - А какова цель фройляйн Андреевой?

- Ох, господин Шварц, ее цель – безрассудство, я бы сказала даже блажь. Представьте себе, у Марии ведь через четыре дня начинаются контрольные работы в пансионе, ей бы готовиться, а она поехала со мной.

- Видимо, она верная подруга, если не смогла отпустить вас одну.

- Безусловно, я ценю этот жест, но ведь от нее мне нет никакой помощи, одни неприятности! Из-за нее мы оказались в той подворотне, еще и эта мерзкая, совершенно ее недостойная, интрижка с вашим другом!..

- Не волнуйтесь, он больше не побеспокоит Марию. Я говорил с ним давеча, он обещал мне.

Анна удивленно обернулась.

- Как? Вы тоже… За этим же я приходила к нему сегодня утром.

- В таком случае, Фридрих непременно послушается, если уж мы вдвоем его просили.

- А вам, позвольте полюбопытствовать, на что понадобилось принимать участие в судьбе Марии?

Карл опустил голову, но потом все-таки решился сказать ей и выпрямился.

- Анна, я жалок. Я жалок от того, что влюблен в Марию, и при том, кажется, безнадежно.

Анна нервно скомкала перчатку и обратила на Шварца капризное личико с плотно сжатыми губами.

- Да что ж вы все в ней находите?! Я, право, не понимаю, что в ней такого особенного?

Карл смущенно опустил голову еще ниже.

- Простите меня, я ничуть не желал вас расстраивать.

- Это вы меня простите, - ответила Анна после недолгого молчания, - Я не должна была так говорить.

В повисшей тишине Анна никак не могла скрыть разочарования. Пусть так. Пускай Маша, Карл и его невыносимый друг летят ко всем чертям, это вовсе не должно ее заботить. Главное сейчас отыскать Алису.

Кучер прокричал: «Приехали, господа», и повозка остановилась у самого крыльца приюта.

- Боже мой, едва не опоздали! – воскликнула Анна.

Только оказавшись на улице Карл понял причину ее волнения. На деревянном крыльце пряталась от ветра щуплая женщина в старомодном платье. Анна заметила ее издалека.

- Это вы? Ну наконец-то! Я уже думала, не придете, - недовольно фыркнула работница приюта.

- Что вы, как я могла не приехать! – взволнованная улыбка мелькнула на лице Анны, - Простите, что заставила ждать, просто вы не уточнили время нашей встречи. Вы, верно, замерзли?

- Да уж не вспотела. Вы принесли деньги?

- Да-да, конечно, - Анна начала рыться в сумочке, но вовремя осеклась, - Я отдам их вам только когда вы приведете меня к моей сестре.

Рот работницы приюта хотя и скривился от неудовольствия, но не изрек никакой обидчивой фразы. Она молча взобралась в повозку.

- На Грошовый берег, любезный, - крикнула она кучеру.

- Куда-куда? – возница аж обернулся, до того не ожидал это услышать, - Вы сдурели что ли? Не знаю как вы, господа, а я хочу еще пожить, да и заработок свой терять не желаю, потому что на Грошовом нас с вами если не убьют, то обчистят точно.

- Не беспокойся, барышня оплатит все твои риски, - неприятно ухмыльнулась работница приюта. Анне это замечание не понравилось, но она кивнула. Ради сестры она была готова на что угодно.

Кучера не пришлось уговаривать слишком долго – алчность победила благоразумие. Повозка катилась по пустой улице куда-то в сторону моря, но вовсе не в порт. Дома по обеим сторонам от дороги становились все беднее, старше, ниже. Меж ними пару раз встречались занесенные тонким слоем снега пустыри-болота.

- А что такое этот Грошовый берег и почему там может быть опасно? – спросила Анна.

- Так у нас в Блекфорде обобщенно зовутся самые бедные и неблагополучные кварталы, - ответила работница приюта, - Мы едем туда в поисках Хромого Ганса - надзирателя над попрошайками. Если ваша сестрица жива, то непременно попала к нему.

- Почему вы так уверены?

- Потому что я знаю жизнь, дорогуша. Девицы от бедности становятся проститутками, а детишки – попрошайками и ворами.

Анне стало не по себе. Сердце сжималось от двойственных чувств. Ей хотелось верить, что работница приюта ошибается, что бедной маленькой Алисе не приходится голодать и попрошайничать, но при этом ей не менее сильно хотелось отыскать сестру именно сегодня, забрать из этого ада, отогреть и прижать к сердцу последнее близкое существо в этом мире.

Они остановились перед большим пустырем, после которого начиналось море. Ехать дальше кучер наотрез отказался, хотя это не вышло бы у него даже при всем желании – здесь прежняя дорога кончалась. Навряд ли изработанной тощей кляче удалось бы протащить повозку с четырьмя людьми по корявой тропинке. Замерзшая рыжая глина, видневшаяся сквозь снег и почерневшую прошлогоднюю траву, была изрыта следами. Анна несколько раз споткнулась, несмотря даже на руку поддерживающего ее Карла. Работница приюта шла впереди в сторону старинного каменного здания, похожего на недостроенный замок. Оно виднелось невдалеке, на самом краю обрыва. Его окна, лишенные стекол, изнутри были затянуты тряпками, а крыши и вовсе не было.

Когда они подошли к зданию, встретили первую живую душу в этом мертвом краю. У полуразрушенной лестницы сидел маленький мальчик в лохмотьях и пытался из рогатки попасть в какую-нибудь из громогласных чаек, кружащих над его головой. Работница приюта попросила его отвести их к Хромому Гансу. Мальчик согласился, но только после того, как в его ладонь упала медная монета.

Внутри оказалось еще мрачнее, чем снаружи. Стоял отвратительный запах сырости и немытых человеческих тел. Проходя мимо одной из комнат, Анна заметила нескольких лохматых ребятишек, спящих возле костра, разожженного прямо на полу посреди комнаты. В другой комнате огромная крыса доедала остатки вчерашнего ужина из перевернутого котла. Мальчик с рогаткой, громко шлепая по полу огромными башмаками, бежал впереди, но вдруг резко развернулся и еще быстрее побежал обратно, чего-то испугавшись.

- Это кто здесь носится?! – раздался хриплый голос из темноты, - Сейчас ты у меня такую взбучку получишь, бездельник!..

Вслед за голосом, опираясь на трость, вышел сутулый иовелиец с изъеденным оспой лицом. Увидев незнакомцев он замер, в помутневших от выпивки глазах мелькнула тревога.

- Вы Ганс? – спросила Анна.

- Это зависит от того, что вам надо.

- Я ищу свою сестру. Я пришла чтобы забрать ее.

- Забрать? – он ухмыльнулся.

- Выкупить.

- А вот это другое дело, - он вытер руки о край сюртука, - Так что за сестра?

- Коронийка, десять лет, зовут Алиса. Появиться здесь могла не раньше октября.

Хромой Ганс почесал плешивый затылок.

- Сейчас что-нибудь придумаем, - сказал он.

- Ничего ты не придумаешь, старый черт!

Обернувшись, Анна увидела молоденькую вульгарно накрашенную черноволосую девушку. Она, видимо, только что пришла и слышала весь разговор.

- Не верьте ему, барышня, - продолжала она, злобно кивнув в сторону Ганса, - этот подлец вас обманет так, что сам поверит. Я все слышала. Такой девочки вы больше здесь не найдете.

- Больше? – вздрогнула Анна.

- Девочку, подходящую под ваше описание, на прошлой неделе на рынке сбила коляска.

- Нет-нет, не может быть! – замахала руками Анна.

- Конечно, не может! – подхватил Хромой Ганс, - Кому вы верите, это ж потаскуха! Сейчас мы найдем вашу девочку.

Неловко опираясь на костыль, он поковылял в комнату, служившую чем-то вроде общей спальни, и принялся будить маленькую круглолицую девочку.

- Вот, поглядите только! Вот она, ваша Алиса! Волосики такие же беленькие…

- Прекрати издеваться, - снова осадила брюнетка, - Эту девочку зовут Мариса, и ей семь лет, а не десять. Не верьте ему, барышня, за деньги он вместо вашей сестры может и мальчишку вам подсунуть!

Между девицей и Хромым Гансом началась грубая перепалка. Анна ее уже не слышала. Ее ноги будто налились свинцом, стены перед глазами поплыли куда-то в сторону.

- Анна, вам плохо? – голос Карла отозвался далеким эхом, - Вам скорее нужно на воздух.

Анна почувствовала, как ее взяли на руки и понесли к выходу.

- А как же мои деньги? – вопила вдогонку работница приюта.

На улице Карл опустил Анну на землю, но ее ноги снова подкосились. Опиревшись о его плечо, Анна удержалась от падения. Белый пустырь с ожидающей на краю дороги повозкой, над ним белое небо с белым неживым солнцем. От света резало глаза. В животе все сжалось от невыносимого бесконечного ужаса. Анна буквально заставляла себя дышать.

- Пойдемте, нам нужно скорее убираться отсюда, - уговаривал Карл, подталкивая ее вперед.

- Куда это вы собрались? – кричала им вслед работница приюта, - Вы, барышня, мошенница настоящая! Вчера вы обещали мне сто коронионов!

Карл хотел прикрикнуть на нее, чтобы она оставила Анну в покое, но совершенно неожиданно Анна сама обернулась навстречу женщине. На побледневшем лице и в серых глазах изобразилась кипучая ненависть.

- Заплатить вам? За что? Когда моя сестра пропала вы даже не подумали искать ее, хотя прекрасно знали, где она может быть!

- Искать? – сперва она опешила, но быстро взяла себя в руки, - А с какой стати? Мне за это никто не платит.

- Не платит? Все у вас за деньги, низкая, продажная тварь!

- Легко вам попрекать продажностью. Сами, небось, выросли в белокаменной усадьбе с мезонином, и деньгам счету не знаете. Никогда вам нас не понять!

Анна была готова убить ее, но последние слова на фоне увиденной нищеты сильно подействовали на нее.

- Деньги. Везде эти проклятые деньги. В мире столько смертей, столько болезней душевных и физических, причина которых заключается в бедности одних на фоне богатства других, - она достала из кошелька купюру и вложила в ладонь работницы приюта.

Подошедший сзади Карл, взял Анну за локоть и настойчиво потянул в сторону повозки. В этот раз она не стала сопротивляться.

- Зачем вы дали ей деньги? – сетовал он, когда они ехали обратно в гостиницу, - Если платить каждому наглецу, можно очень скоро разориться.

- Я должна была, - Анна не мигая глядела впереди себя.

- На вашем месте я бы не отчаивался и продолжил поиски девочки. Не знаю как вы, но я ни на грош не поверил этим оборванцам. Возможно вы просто пошли по ложному следу…

- Нет, Карл.

- Не теряйте надежды!

- А вы думаете у меня еще остались силы надеяться?

Карл посмотрел в ее потухшие глаза и замолчал.

15. Черные воды

«Этот день вполне можно вписать в историю, как день, когда у Фреда Гриндора нашлась совесть!» - подумал он, поднимаясь по лестнице на третий этаж.

Фреду вовсе не нравилось мерзкое чувство, сверлившее ему мозг, именуемое чувством вины. Он явно помнил, что сказал Маше «простите» в конце своей прямолинейной речи, но сверлящее чувство подсказывало, что это самое «простите» было каплей меда на фоне бочки дегтя. Гриндор шел, чтобы извиниться как следует.

«Поверить не могу, что делаю это. Видимо, Аннушка меняет меня к лучшему»

Он постучал громче, чем следовало, и вошел не дождавшись ответа. Маша сидела на краю кровати. В руках у нее была измятая тетрадь. Ее лицо сразу показалось Фреду странно исхудавшим и осунувшимся по сравнению с тем, какое он видел пару часов назад. Маша глядела пораженно, будто вот-вот собиралась лишиться чувств.

«Это ж надо было постараться выдумать такую драму на пустом месте!» - Гриндор едва сдержался от саркастической усмешки, - «Ну да ладно, это я виноват.»

- Простите, что беспокою вас сегодня вновь, - начал он, - Но право, мне стыдно за мое поведение…

Маша хотела что-то сказать, но у нее задрожали губы. Фред начал догадываться, что причиной ее волнений является не только утреннее неловкое объяснение.

- На вас лица нет, что случилось?

Вместо ответа Маша протянула ему тетрадь.

- Что это? – спросил он, не глядя перелистывая страницы, исписанные ровным мелким почерком.

- Дневник Анны.

- И она разрешила вам читать его? – Фред немедленно захлопнул тетрадь и возмущенно посмотрел на Машу.

- Он лежал на моей кровати.

- Не важно. Вы не имели на то права. Если бы кто-то прочел мой дневник, я был бы в бешенстве.

- Сейчас важнее, что именно я прочла, - выдавила Маша.

- И что же вы вычитали? – отвращение все сильнее овладевало Гриндором.

- Что вы… это… вы.

Фред опустился на стул и сложил руки на груди. На его лице изобразилось холодное разочарование – так вот в чем дело.

- Знали бы вы как это всякий раз отвратительно, - вздохнул он, - Я имею в виду, когда кто-то узнает о моем маскараде. Мне часто кажется, что я ненавижу Фридриха Гриндора, что он злой близнец, портящий мне жизнь. Наверно, я схожу с ума. Но этому есть и логическое объяснение. Все дело в ярлыках, которые мы привыкли весить на живых людей. В Рихарде Винтере вы видели человека, а во Фридрихе Гриндоре – только имя. Ярлык настолько велик, что закрывает человека.

Смысл его слов едва ли долетел до Маши. Если до этого у нее были какие-то сомнения в прочитанном, то теперь, они развеялись. Перед ней сидел настоящий иовелийский принц.

- Анна знает, господин Шварц знает. Стало быть, не знала только я? – спросила она.

- Стало быть, да.

- А как же революционная деятельность? Это было лишь игрой?

- Нет. Видите ли, я немного неправильный принц.

- Но как вы можете?..

- Могу. Вы подумаете: это от вседозволенности, от скуки. Сначала так и было, но теперь все иначе. Оно затянуло, поглотило меня. Пути назад нет.

- А Анна…

- Анна думает, что Рихард Винтер просто прикрытие для путешествия инкогнито, а революционер – просто образ. Пусть так и будет до поры. Когда-нибудь я сам скажу ей правду.

- Но зачем тогда вы открылись мне?

- Будто бы я хотел! Кто ж знал, что вы такая любительница совать нос не в свое дело? – ядовито прищурился Гриндор, - Вы сами нашли приглашение на собрание, сами за мной пошли, помните? Но теперь, я думаю, вы будете так благоразумны, что не расскажете о событиях прошедшей ночи вашей подруге. Ведь не расскажете?

Маша нервно кивнула.

- Только не подумайте, я вас не запугиваю, - добавил он, - я не люблю пользоваться своим положением. Я лишь по-человечески прошу вас.

- Не извольте беспокоиться, - Маша не осмеливалась поднять на него глаз и сидела не шевелясь, уперев взгляд в колени. Она больше не видела перед собой юношу, который ей нравился, она видела только принца соседнего государства, не человека, а титул, который следует бояться и уважать.

Фреду был до тошноты знаком этот испуганный взгляд из-под ресниц. Он слишком часто видел его во дворце. Ему стала противна Машина покорность, шедшая вразрез с недавней независимостью и смелостью. Он почувствовал себя обманутым, почувствовал себя неодушевленным предметом.

- Ничего не скажешь – настоящая социалистка! – саркастически воскликнул он, вставая, чтобы скорее уйти, - Только реверанса не хватает!

* * *

Анне хотелось сжаться до размера макового зернышка от душащей боли и одиночества. Единственным, что ее отвлекало были логические размышления. Старые планы рухнули. Дома в Блекфорде у нее не было, оставаться незачем, но и уезжать было некуда. Пустота. Одна серая, бездонная, проклятая пустота.

Нужно вернуться на родину. В пансион после двухмесячного отсутствия ее навряд ли возьмут, а Раевским она даром не нужна. Только если с Машей: остановиться как в прошлый раз у ее тети, потом отыскать работу, возможно даже не в столице – гувернанткой в какой-нибудь небогатой провинциальной семье. Анне не нравилась эта идея, но вопрос сейчас стоял не в удобстве и успехе, ее цель была банальна – не умереть с голоду, оказавшись на улице.

Она едва замечала, что творится вокруг: дома, люди, стены, встревоженное лицо Карла, дверь гостиницы, лестница.

«Я в порядке, господин Шварц»

Анна вспоминала гадкие вещи, которые думала о Маше, и отмахивалась от них, как от назойливых мух. Теперь она очень сильно раскаивалась. Маша была ее единственной подругой и стоила тысячи других. На глаза Анне навернулись слезы, когда она вспомнила, как самоотверженно подруга бросилась за ней в опасное путешествие, как поддерживала в самые тяжелые минуты. Плевать на Гриндора, плевать на все: Анна хотела сейчас же прийти, попросить у Маши прощения и сказать, что любит ее.

На ходу расстегивая пуговицы пальто, Анна влетела в комнату. В глазах горели слезы. Не обращая внимания на раскрытый чемодан на полу, она бросилась к Маше и крепко обняла ее. Маша стояла не шевелясь. Потом ее плечи напряглись, и она сбросила с себя руки подруги. Анна отстранилась, не понимая, в чем дело. От всего существа Маши веяло северным холодом, будто что-то в ней исказилось, сломалось, навсегда изменило свой облик. Она не сказала ни слова в ответ на немой вопрос Анны, вместо этого подошла к кровати и взяла лежащую там тетрадь. Маша подняла глаза и посмотрела пронзительно и жалобно, а затем раскрыла злосчастный дневник.

У Анны оборвалось сердце.

- «Я ужасно злюсь, никогда так сильно не злилась. Я почти ненавижу эту тупоголовую девчонку, хотя не имею на то никакого права» - прочла Маша, - «Только такая идиотка, как Маша может поверить ему, но я - никогда… Я презираю Машу».

- Маша, я…

- А это ты видимо оставила на десерт: «Безмозглая стервозная девчонка! Какого черта она вообще поехала со мной? Как бы хорошо и спокойно было, будь я здесь одна. Я ненавижу тебя, Маша! Ты совсем потеряла разум со своим феминизмом, считаешь, небось, что вольна лишиться невинности, когда захочешь и с кем захочешь? Как бы не так, жалкое ты посмешище! Здесь и не пахнет свободой выбора. Феминистка в первую очередь уважает саму себя. В тебе же нет ни капли самоуважения. Мерзость!»

Анна почувствовала отчаянную ненависть к собственным строкам. Она не верила, что действительно могла такое написать про единственную любимую подругу. Как она могла оставить тетрадь на видном месте? Зачем было это писать? Зачем было вообще так думать? Ах, если бы она знала, она бы никогда не думала о Маше плохо!

- Я считала тебя своей лучшей подругой, честнейшим человеком, - продолжала Маша, - Я даже не догадывалась, что ты такая злая, самовлюбленная и завистливая. Мне так обидно!..

- Прости меня, Маша.

В ответ она лишь усмехнулась. На фоне написанного, слова Анны были жалкими. Она будто пыталась заклеить бумагой огромную трещину в скале.

Задыхаясь от слез, Анна выкрикивала оправдания, словно ребенок:

- Прости меня, пожалуйста, прости! Все это было написано в сердцах, на самом деле я так не думаю. Я просто не поняла тебя…

- Но почему же тогда ты не поговорила со мной?! – закричала Маша, - Я даже представить себе не могла, что ты можешь так дурно обо мне думать! Разве способна я завести роман с возлюбленным подруги?

- Я вовсе не люблю его…

- Ложь! – она со всей силы швырнула тетрадь о стену, - Каждая страница твоего проклятого дневника пронизана страстью! И ты, и он, вы просто обманывали меня. Это из-за вас я вела себя как идиотка! Как же вы мне противны, проклятые королевские особы!...

Маша смолкла, почувствовав слезы в горле, и принялась скидывать в чемодан остатки вещей из шкафа. Анна следила за каждым ее движением, не смея сойти с места. Маша не выдержала и кинула на пол тряпье, что держала в руках.

- Ты просто не умеешь, ты не способна любить!

- Ты права. Я не умею, - словно проткнутая выстрелом, Анна опустилась на пол.

- Теперь я поняла, - продолжала Маша, опять отвернувшись к чемодану, - Ты совсем никого не любишь: ни Его Высочество, ни свою семью, и уж тем более ты не любишь меня. Я никогда не давала тебе повода плохо обо мне думать, значит, ты судишь по себе. Это ты, а не я готова позабыть честь и стыд ради страсти, ты готова предать кого и что угодно ради своего Гриндора ты завистливая, злопамятная и ревнивая до слепоты, пожила месяц во дворце и возомнила себя Солнцем, центром вселенной, но Аня, не все люди такие как ты, я не такая!

Анна ничего не ответила. Она действительно была злой, самовлюбленной и завистливой. Она признавалась во всем содеянном и раскаивалась. А Маша даже не смотрела в ее сторону. Она не собиралась прощать Анну, по крайней мере сейчас, хотя это было единственным, что было нужно провинившейся. Вместо этого Маша собирала вещи. Волосы, заправленные за ухо, то и дело спадали на лицо и мешали укладывать чемодан, но она нервно убирала их обратно. Спустя пару минут напряженного молчания Маша заговорила отрывистым голосом:

- Я была в порту. Через час отходит пароход в Иваноград, и я уплываю на нем. Оставайся в Блекфорде: ищи отца, выходи замуж за принца или не выходи – дело твое. Никто больше не помешает вашей с ним любви.

Анна лишилась дара речи. Маша уезжает, оставляет ее. Она хотела воскликнуть «А как же я?», но вспомнила, что Маша не знает о том, что ее родные мертвы и ей незачем дальше оставаться в Блекфорде. Говорить сейчас об этом Анна, конечно же, не стала. Это показалось ей попыткой надавить на жалость.

- Можно я тебя провожу?

Маша не ответила, и Анна решила, что все равно пойдет. Она с тоской наблюдала за резкими движениями подруги. Ее последняя надежда рассеялась, как на морозе рассеивается пар от горячего дыхания.

Молчаливое напряжение было нарушено приходом Гриндора. Как и в прошлый раз он вошел, не дождавшись позволения. Маша вздрогнула, увидев его вновь, но он вовсе не обратил на нее внимания. Небрежно швырнув фуражку на стол, с первых шагов он бросился к Анне. Она все еще сидела на полу возле кровати, обхватив колени – ни жива, ни мертва.

- Что же ты, Аннушка! – он помог ей подняться, - Я все знаю, Карл рассказал мне о том горе, что тебя постигло.

- И что с того? Скажете, вам жаль?

- Мне правда очень жаль, - Гриндор чувствовал себя маленьким и бестолковым под ее взглядом, - Нам бы поговорить. Наедине, - он покосился в сторону Маши.

- Не о чем нам с вами больше разговаривать. Тем более уже пора в путь.

Только теперь Фред заметил раскрытый чемодан и пошатнулся.

- Вы… вы уже уезжаете? Почему так скоро?

- Это Маша уезжает, а я нет. У меня осталось одно незаконченное дело.

Фред шумно выдохнул, даже не старясь скрыть радости, что Анна остается.

- В таком случае мы со Шварцем вас проводим, не возражаете? – обратился он к Маше.

- Разве могу я возражать Вашему Высочеству? – прошептала она не глядя.

Фред поморщился.

- Тогда мы зайдем чуть позже, чтобы помочь с багажом.

- Не нужно, все уже готово, - произнесла Маша, - Мы можем ехать.

Фред медлил. Он предчувствовал беду, и хотел ее предотвратить, но совершенно не знал, что ему следует сказать или сделать. Разозлившись от своего бессилия, он резко развернулся, надел фуражку, словно пушинку подхватил громоздкий чемодан и вслед за Машей вышел из комнаты. Маша не позвала подругу, даже не оглянулась на нее, уходя, поэтому Анне было особенно мучительно самой закрывать дверь и спускаться на улицу вслед за нею.

В холле к Анне неожиданно подскочила Алекса. Девочка будто ждала ее появления, нетерпеливо теребя в руках край фартука.

- Анна Максимовна, обождите немножко! Мне вам сказать кое-что нужно.

- Прошу прощения, я очень тороплюсь, - Анна отмахнулась от нее, как от надоедливой мошкары.

- Но вы ведь вернетесь? – с надеждой крикнула девочка ей вдогонку.

Ответа не последовало.

Они быстро поймали пролетку. Фред помогал кучеру укладывать чемодан Маши. В расстегнутой шинели из дверей выскочил Карл, случайно увидевший их из окна. Его глаза бегали, губы пораженно хватали воздух.

- Куда вы собрались?

- Фройляйн Мария уезжает, - ответил Фред.

- Уезжает? Так скоро? – еле вымолвил Шварц, - Мы ведь даже толком не попрощались…

- Ну так поедемте с нами. По пути и попрощаемся, - равнодушно вздохнула Маша.

Анна влезла в повозку и села рядом с подругой, чтобы только не смотреть ей в глаза. Но пристальных взглядов ей было все равно не избежать – сидящий напротив Гриндор не сводил с нее тревожных глаз.

Когда экипаж тронулся, Анна взглянула в окно. На пороге гостиницы стояла Алекса. На холоде, в одном платьице. Ее фигурка казалась такой маленькой и жалкой, в глазах блестели слезы.

- Я не понимаю, Мария, зачем вы так быстро уезжаете? – воскликнул Карл.

- Мне никак невозможно оставаться в Блекфорде дольше, - ответила она, - В пансионе начинаются контрольные работы, которые я не могу пропустить.

- А я остаюсь. У меня есть одно незаконченное дело, - добавила Анна уже знакомые слова просто для того, чтобы ее больше ни о чем не спрашивали, и чтобы Гриндор перестал на нее смотреть.

«Незаконченное дело» – повторила она в мыслях. Могильный холод прокрался под одежду. Анна плотнее закуталась в пальто. Она сказала это, ничего не подразумевая, но какой-то новый смысл крылся в самой сути этих слов, будто перевод с другого языка.

«Ты не умеешь любить. Ты сама во всем виновата. У тебя никого не осталось. И поделом.»

Анне стало трудно дышать. Она ослабила косынку у горла, но это не помогало. Ей хотелось залезть рукой внутрь себя и вырвать эту боль, хотелось кричать, биться кулаками о стенку повозки, но вместо этого она лишь сильнее выпрямила спину.

Приехали в порт. День стоял ненастный, холодный и ветреный. Термометр показывал -2 градуса, но ветер был таким обжигающим, каким не бывает мороз в средней полосе. Мрачное, все в серых тучах, небо отливало зловещей зеленью, от чего морская вода казалось непроглядно черной, будто под ней располагался сам ад. По пути Анне вспомнились ею же написанные строчки: «Я хочу избавиться от этого, но как? КАК?» Словно сломанная пластинка они звучали в голове снова и снова. Даже подходя к краю, покрытому тонким узором льда, она мысленно повторяла это, не замечая толпу вокруг себя, пароход, гудки, крики... Фред, Маша и Карл как-то вдруг оказались далеко впереди, а Анна осталась стоять на пристани, бесцельно глядя в мрачно-зеленую даль.

«Я хочу избавиться от этого, но как? КАК?»

Вдруг она поняла – как.

Это стало ясно, как белый день. Будто она давно подсознательно знала ответ, а сейчас просто сформулировала его словами.

Маша и ее спутники с трудом пробирались сквозь толпу к пароходу. Гриндор нервничал, без конца оглядывался, а Карл смотрел на покидающую его девушку тоскливыми, полными любви глазами и, казалось, вот-вот заплачет. Маша холодно попрощалась с ними. Карлу пожала руку, принцу – не осмелилась, а после подала билет стюарду и поднялась на борт.

Карл махал ей вслед с берега. Его губы прошептали слова, которые Маша не могла услышать из-за расстояния:

- Я найду вас, я непременно вас найду! – он замер, отыскивая глазами Машин белый берет в тесной толпе пассажиров.

- Будет тебе, Карл, - нервно бросил Гриндор, - Пойдем. Анна куда-то пропала. Анна! – крикнул он, - Анна, где ты?

Схватив друга за рукав, Фред пошел назад, грубо раздвигая людей перед собой. Наконец его глаза заметили тонкую высокую фигурку в сером пальто, стоящую у самой воды. Гриндор хотел снова окликнуть ее, их разделяли считанные метры, но путь ему преградил пароходный оркестр, медленно прокладывающий себе дорогу через толпу и наигрывая по пути прощальный марш.

Когда Фреду и Карлу удалось обойти процессию музыкантов, высокой фигурки в сером пальто уже не было на пристани. Черные воды моря внизу колыхались от недавнего всплеска.

Часть третья, 1. Войне быть!

Над Государевым дворцом сияло ослепительное, уже совсем не зимнее солнце. Свет заливал залу заседаний через огромные окна. Он припекал шею и затылок графа Грозовского, от чего Владимир Петрович то и дело поправлял тесный воротник темно-серого мундира. Заседание было мучительно долгим – вот уже несколько часов высший командный состав коронийской армии, министры и другие государственные деятели решали судьбу страны.

Грозовский устал следить за ходом дискуссии – кто угодно бы уже устал. Его взгляд блуждал по противоположному краю длинного стола, все время словно к магниту возвращаясь к великой княгине. Анастасия Павловна сидела напротив него чуть наискосок, отвернувшись в сторону государя во главе стола. Ее светлая кружевная фигура выбивалась из ряда серых мундиров и черных штатских сюртуков. Солнце било ей прямо в лицо, и великая княгиня сбоку прикрыла глаза рукой. Грозовский невольно залюбовался. До чего красива была эта тонкая рука и длинные, расслабленные пальцы. Солнечный луч, пойманный бриллиантом перстня Анастасии Павловны, рассыпался по комнате радужными брызгами. Яркие огоньки оживляли склеп, на который так сильно походила зала заседаний. Грозовский вовремя взял себя в руки и вернулся к внимательному наблюдению за ходом дискуссии.

С докладом выступал один из офицеров, служащих в тайной канцелярии.

- …Тело Андрея Березина было найдено два дня назад блекфордскими полицейскими в лесу на окраине города, - рапортовал он, - Как сообщают наши источники, он был убит. На теле обнаружены следы от двух пулевых ранений несовместимых с жизнью. При трупе не было ни ценных вещей, ни денег, ни документов. Березина опознала хозяйка, у которой он квартировался. Официальная версия блекфордских следователей – ограбление.

По зале пробежала волна злобных усмешек и возмущений:

- Ограбление! Как же!

- Они сами-то в это верят?

- Безобразие какое! Убить дипломата! Куда мир катится?

Павел Николаевич, опираясь на локти, угрожающе нависал над столом. Он внимательно следил за лицами и репликами своих подданных и молчал, выжидая.

- А вы что скажете, Петр Афанасьевич? – обратился к Южанскому один из генералов, - Все-таки вашего министерства это непосредственно касается.

- Я уже все сказал, Федор Никитич, - отозвался министр иностранных дел, - Ситуация вопиющая, возмутительная. Никогда еще такого не было. Мы отправили в Блекфорд требование разобраться в деле Березина и найти убийцу, но я не питаю надежд, что нам ответят. Исходя из того, что всю предыдущую информацию мы узнавали от своей разведки, а не от официальных блекфордских властей, диалог с нами выстраивать никто не хочет.

- Может быть, стоит подождать? – предположила Анастасия Павловна.

- Так мы и ждем, ждем, Ваше Высочество. Нам больше ничего не остается. Но дело явно затягивается. Березин пропал три недели назад, и его никто не искал. Нас игнорируют, и это неслыханная наглость.

Грозовский уже открыл рот, чтобы вставить свою реплику насчет необходимости ответить на наглость Блекфорда штыком и порохом, но его опередили. Где-то в конце длинного стола заскрипел отодвигаемый стул. Тучный пожилой человек в форме тяжело поднялся с места, привлекая внимание государя и всех присутствующих. Придвинув очки к близоруким глазам, Грозовский узнал генерала Туманова.

- Раз уж мы взялись выражать свои мнения в столь свободной форме, то и я выскажусь, - начал Туманов, - Я служу Отечеству уже почти шестьдесят лет, но подобной наглости за все эти годы не встречал. Разве может Корония стерпеть оскорбление от такой, простите меня, Ваше Величество, мелкой зловредной воши, как Блекфорд? В мое время убийство дипломата ровнялось акту нападения. Они напали на нас вероломно и беспричинно. Они считают, что Аура и Иовелия их защитят и бесятся от своей безнаказанности. Неужели мы стерпим эту пощечину и ничем не ответим?! – старик даже задрожал от негодования.

- Войска к границе стянуты, - как бы между прочим заметил тот самый Федор Никитич.

- Что ж это? – усмехнулся Грозовский, - Вы, никак, войны хотите, господа?

- А о чем они думали, когда лишали жизни нашего дипломата?! – краснея, продолжал генерал Туманов, – Кроме того, они втихаря поддерживают наших демократов – этих бандитов, врагов режима! Они травят наше общество, и мы должны обрубить им жало, пока не поздно!

- Вы что ж это серьезно? – встрепенулась Анастасия Павловна, - Вы к чему призываете? Тридцать лет войны не было!..

- Тридцать лет пожили в мире и хватит. Я считаю, стерпеть невозможно, - подытожил Федор Никитич и скрестил руки на груди в знак того, что мнения своего менять не собирается.

- Господа, да вы с ума посходили?! – лицо у великой княгини было такое, будто она одна в своем уме среди безумцев, - В детстве в солдатиков не наигрались? Какая война? Зачем? Или вам ума не хватает решить дело миром? Мы цивилизованная страна. Война недопустима.

- Ну будьте столь эмоциональны, Анастасия Павловна, - осадил ее государь.

Под тяжелым взглядом отца Анастасия опустилась на место и бессильно выдохнула.

Грозовский смотрел на нее с жалостью и нежностью. На этом собрании присутствие Анастасии было так же неестественно и бесполезно, как неестественен цветок, зацветший в холодных камнях мостовой. Единственная женщина среди двух десятков мужчин, она не решала ничего, даже будучи вторым человеком в государстве и наследницей престола. Грозовский хотел бы поддержать ее, но вот беда – ее мнение явно не соответствовало мнению государя, а в открытую против государя Владимир Петрович ни за что не пошел бы. Он угадывал значение блеска в обычно тусклых глазах Павла Николаевича. Это был блеск жадности до военных побед.

«Я могу ошибаться. Лучше помолчу до поры» - решил военный министр.

- А я, несмотря ни на что, склонен поддержать Ее Высочество, - заговорил Южанский, - На дворе двадцатый век, мы не варвары. Любой конфликт и даже этот можно решить дипломатически. Я предлагаю попытаться еще раз: мы отправим посланника в Блекфорд с требованием официального диалога…

- Посланника? Чтобы они его тоже убили? – усмехнулся кто-то.

- Вы провокатор, Ваше Сиятельство! – тут же осадили его.

Послышался новый залп возбужденных голосов. Кто-то даже зааплодировал. В это время в зале появился Михаил Иванович Киселев, секретарь государя. Он бесшумно подошел к Павлу Николаевичу и прошептал ему что-то на ухо. Государь мгновенно изменился в лице. Он встал и обратился к присутствующим.

- Господа, если ранее у меня были сомнения насчет того, пойдем мы войной на Блекфорд или нет, то теперь они развеяны окончательно. Поступила информация, что последним местом, где появлялся господин Березин, была резиденция герцога фон Лейпца. Убийство принимает полностью политическую окраску. Я принял решение – мы вводим войска в Блекфорд. Наша цель – отстранить герцога Людвига фон Лейпца от власти. Далее жить с таким опасным соседом под боком мы не можем. Войне быть. Такова моя воля. Более вас не задерживаю.

Грозовский пораженно оглядел лица присутствующих. Воинственный лагерь ликовал, сторонники дипломатического пути покорно склонили головы. Одна Анастасия, бледная от возмущения, была готова продолжить спор с отцом. Когда все стали расходиться, великая княгиня упрямо осталась стоять на месте. Грозовский тоже медлил и не зря: из других дверей в опустевшую залу вошел Григорий Карелин. Его не было на заседании, но по лицу тайного советника было понятно – он подробно знал все, о чем здесь говорилось.

- Хорошо, что вы остались, - обратился государь к Грозовскому и Анастасии.

- Я не понимаю, зачем нужно устраивать эти регулярные сборища, если вы всегда все решаете в одиночку! – сказала она.

- Дело не в этом, - оборвал государь, - Григорий Алексеевич, говорите.

Тайный советник сделал шаг навстречу княгине.

- Ваше Высочество, кажется, мы знаем, где ваша дочь.

Анастасия нервно вздохнула, не в силах выронить ни слова.

- Только что мне пришла телеграмма, - продолжал Карелин, - Украшения, которые вы подарили Анне Максимовне, были сданы в ломбард в Блекфорде пару дней назад. Ювелир опознал их по клейму Государева алмазного двора и сообщил своему коронийскому коллеге, а тот уже нам. Анна Максимовна в герцогстве, и очевидно, стеснена в средствах.

Анастасия закрыла лицо руками и опустилась на ближайший стул.

- Ошибки быть не может? – спросил Павел Николаевич.

- Мы еще проверяем, но…

- Нет, не может, - перебила его Анастасия, - Как же я раньше не догадалась. Анна забрала фотографию своего отца. Я совсем недавно обнаружила пропажу. Сразу и не смекнула, что она может отправиться его искать.

- Почему же вы раньше этого не сообщили? – гневно спросил Павел Николаевич, - Как вообще возможно, что вы до сих пор храните память об этом человеке?

- Не ваше дело, Ваше Величество! – огрызнулась Анастасия, - В любом случае, вы победили. Теперь можете идти войной на Блекфорд, так и быть, но только затем, чтобы вернуть мне мою Анечку!

Она очень любила, когда последнее слово оставалось за ней, поэтому после громкой реплики поспешила покинуть залу. Теперь, в ее отсутствии, Грозовский почувствовал себя свободнее. Он перестал скрывать довольную улыбку.

- Я надеюсь, у вас все готово, Владимир Петрович? – спросил государь. Он смеялся и даже казался счастливым. - Вы сегодня предпочли молчать, а ваше мнение, между прочим, для меня одно из самых ценных.

- Так точно, Ваше Величество, - он поклонился оказанному ему доверию, - Недавно мы провели военную реформу. Коронийская армия подготовлена и сильна как никогда. Одно ваше слово и, если понадобится, мы сотрем Блекфорд с лица земли.

- Ну, это уже лишнее! Ваша цель – заставить фон Лейпца покориться мне. Кроме того, не забывайте, это не обычная война. Один неверный шаг – и из охотника Корония превратится в жертву. Я думаю, вы уже и сами поняли, что единственно верная тактика – тактика быстрой войны.

- Мы не будем объявлять Блекфорду, что вводим войска? – спросил Карелин.

- Именно. Мы нападем без предупреждения. Блекфорд – маленькая страна. Два дня настойчивой атаки, и лиловое коронийское знамя будет развиваться над дворцом фон Лейпца! Ха-ха! Я уверен, Владимир Петрович, вы сделаете все быстро и точно. В Ауре и Иовелии должны узнать о нашей войне только после ее окончания.

- Да, мой государь! – Грозовский склонился в страстном порыве верности.

- И! – Павел Николаевич многозначительно поднял вверх указательный палец, - За вами остается ваша прежняя задача: вернуть во дворец дочь великой княгини.

Шутка государя охладила пыл военного министра. Он еще раз поклонился и вышел вон. Если бы Грозовский был уверен, что его никто не слышит, он бы выругался, до того его душила злоба. Опять ему пажом скакать перед этой девчонкой! Черт! Да и пусть так! Коль государь приказал, он сделает, умрет, но сделает. Должно же это когда-нибудь закончиться.

«Привезу Анну во дворец и уговорю государя запереть ее в башне, чтобы больше за ней не гоняться!» - думал Грозовский, - «Но как же это все опасно и странно… Чего он в нее так вцепился? Уж не удумал ли чего?.. Проклятье! Может зря я все это, и ничего он не удумал. Однако ж есть у меня гадкое предчувствие, что эта Анна наделает мне бед…»

Тут Грозовский остановился. В одной из опустелых зал у окна стояла женщина. Близорукие глаза министра не могли разглядеть ее лица, но по цвету платья он немедленно узнал Анастасию.

- Вот и настал твой час, Владимир Петрович, - сказал он сам себе.

Злую личину было очень легко заменить на печальную. Серая фигура на фоне золотого убранства коридора, кроткая печаль посреди всеобщего неистового ликования. Перед великой княгиней предстал совершенно несчастный и такой человечный Владимир Грозовский, какого она никогда не видала.

- Простите, если потревожил вас, Ваше Высочество, - сказал он.

- Нет-нет, что вы, - вздохнула Анастасия.

- Вы, кажется, разочарованы решением Его Величества?

- Разочарована? Ха! Возможно зря я вам это говорю, но все равно скажу, - она запальчиво сжимала кулаки, - После побега Анны мои отношения с отцом стали совершенно отвратительными. Знаете, однажды в сердцах я даже желала ему смерти!..

- Анастасия Павловна, побойтесь Солнца!

- Нет, слушайте! Он уже слишком стар, упрям и ни на что не годен. Вы ведь умный человек, Владимир Петрович. Вы прекрасно понимаете, что после его смерти вся Корония вздохнет с облегчением! Если бы я сейчас была на троне, этого кошмара бы не было. Я бы все сделала правильно, не развязывала бы никакой войны, ведь единственно возможная война – оборонительная, остальное безнравственно. Ах, какое варварство!..

Анастасия нервно поправила волосы и закрыла лицо руками, осознав, какие страшные вещи сейчас наговорила приближенному государя. Но вместо того, чтобы осудить, Грозовский успокоительно положил руку на ее плечо.

- Всему свое время, Анастасия Павловна.

Она пораженно вытаращила глаза.

- Не бросайтесь такими словами, - продолжал Грозовский, - Не каждый в этом дворце верен вам так, как я.

Анастасия кивнула. По ее губам пробежала улыбка успокоения. Министр поразился тому, как быстро она способна перемениться.

- На самом деле я другое сказать хотела. Анна наконец нашлась. В Блекфорде. Теперь эта безумная война хоть немного оправдана. Хотя нет, вернуть домой сбежавшую девочку можно и, не проливая ничьей крови.

Грозовский опустил глаза и, пробормотав что-то, тяжело вздохнул.

- Я не помню, что вы сказали по поводу войны, – за бликами стекол его очков Анастасия пыталась разглядеть глаза, - Вам будто бы страшно?

- Конечно, страшно. Как и вы я не хочу этой войны, не хочу этой страшной ответственности. Как главнокомандующий я не имею права на ошибку. Один неверный шаг и операция будет сорвана. Мы ввяжемся в мировую войну.

- Вот! И вы со мной согласны! Государь совершает непоправимую ошибку. Нам не нужен Блекфорд. Нам нужна только Аня!

- Вы правы, Ваше Высочество. Вы всегда бесконечно правы… - Блики очков померкли. Вот они, глаза: серые, полные восхищения. Анастасия вздрогнула, когда он взял ее руку и поцеловал изящные пальцы.

- Просите, что хотите, Анастасия Павловна. Я ради вас убью, сам умру, если угодно.

- Хватит с меня смертей, Владимир Петрович, - она приложила руку к его губам, призывая к молчанию, - Верните мне мою дочь. И сами возвращайтесь скорее.

Грозовский трепетно улыбнулся, столько обещали ему ее глаза.

2. Охотничья усадьба

Что-то разбудило ее. Анна пошевелилась и поняла, что лежит в постели – более мягкой, чем в ее номере в «Тихой гавани», но менее, чем во дворце. Она открыла глаза. Мрачная богато убранная комната. Запах деревянного дома, но не такой, как в доме у Марфы Тимофеевны. То была не изба, а богатая усадьба. От занавешенного шторами окна исходил тусклый вечерний свет. Вместо лампы на столе горела свеча в золоченом подсвечнике. Анна села в постели. Внутри у нее все замерло.

Анна оглядела себя. Тело окутывала чужая ночная сорочка с длинным рукавом. Она ощупала голову. Растрепанная коса все еще была влажной и пахла морем. Море. В памяти пронеслась череда обрывочных образов.

Земля резко вышла из-под ног. Страшно. Дыхание перехватило. Холодно. Вода, такая ледяная, что не было сил даже закричать. Сожаление. Беспомощность. Отчаяние. Тяжелая одежда тянула вниз. Глаза резало от соленой воды. Потом чьи-то руки, берег, о который она больно ударилась бедром. Тепло. Анну во что-то завернули, но теплая ткань, вскоре намокла от ее одежды и тоже стала противно мокрой. Крики. Снова холод. Рев мотора автомобиля. Темнота.

Анна встала и подошла к окну. С высоты второго этажа ее глазам открылся небольшой засыпанный тонким слоем снега двор, а за ним лес. Природа напоминала окрестности Блекфорда.

«Верно, меня кто-то спас, и теперь я в его доме»

Чуть шатаясь, Анна подошла к двери, толкнула ее и оказалась в узком коридоре, таком же мрачном, как комната. Было тихо. Босые ноги быстро остыли на холодном полу. Анне сделалось страшно. Она кралась в сторону лестницы, одновременно боясь и очень желая кого-нибудь встретить.

Из-за угла, будто из-под земли выросла женщина в белом переднике. Они отпрянули друг от друга и обе закричали.

- Простите, я напугала вас, - вздохнула горничная.

- Я, кажется, напугала вас не меньше, - Анна засмеялась и тут же закашлялась.

- Ах, зачем же вы встали, барышня? Господин доктор сказал, лежать надо.

Горничная поддержала Анну под локоть и проводила обратно в комнату.

- Я сперва и не признала вас, в темноте-то, - словоохотливо продолжала она, - Думала призрак. В этом доме женщины редко бывают.

- А чей это дом? – спросила Анна, снова залезая под одеяло.

- Известно чей, Его Светлости.

- Могу я знать имя Его Светлости?

- А вы много Светлостей знаете, что ли? – засмеялась горничная, - Вы в охотничьей усадьбе герцога фон Лейпца.

- Фон Лейпца? – Анна вытаращила глаза.

- Именно так-с. Я позову господина доктора. Он ответит на ваши вопросы лучше меня.

Оставшись одна, Анна принялась обдумывать происходящее. Герцог фон Лейпц считался одним из самых известных недругов государя Павла Николаевича. Именно от таких людей, как он, Анну всю жизнь и прятали. Фон Лейпцу никак нельзя было знать, кто она такая. В разговоре с доктором тоже следовало быть осторожной.

«Может назваться другой фамилией?» – думала Анна, - «Ну нет. Не хочу выглядеть как Гриндор. Моя настоящая фамилия и так ни о чем не скажет. Да и кроме того, доктор станет спрашивать меня совсем не о происхождении, а о случившемся. Но что я ему скажу?»

Действительно, что? Анна и самой себе не смогла бы толком объяснить, что с ней случилось в порту. Чувство бездомности и ненужности тогда застилало ей глаза. Она сделала шаг вперед к краю, но потом все пошло не так, как в трагичных книгах, случилось слишком быстро. Вода не обволокла ее шалью скорби, она вонзилась ледяными клинками в каждый миллиметр ее тела. Зачем она это сделала? – Анна не могла ответить однозначно. На секунду ей действительно хотелось умереть.

«…Но доктору это знать вовсе необязательно.»

В дверь постучали, Анна крикнула «Войдите», и перед ней возник бородатый иовелиец в круглых очках.

- Здравствуйте, фройляйн, - произнес он с сильным акцентом, - Мое имя Макс Вальтер, я ваш доктор.

Последовала череда обычных процедур. Анна ответила на вопросы доктора касательно своего самочувствия, он посмотрел ее горло и попросил смерить температуру.

- Ну, фройляйн Крылова, как же так вышло, что вы оказались в воде? - спросил доктор Вальтер, глядя чуть шутливо и хитро, - Нынешний сезон никак не подходит для купания. Вы уверены, что вас никто не толкал? Или, быть может, вы были чем-то очень расстроены?..

Анна знала, что ответить.

- Я стояла слишком близко к краю и поскользнулась. Это произошло случайно.

Лгала она плохо, и доктор навряд ли поверил, но виду не подал.

- Впредь будьте осторожны. Вы едва не застыли. Хорошо, что ваши друзья оказались поблизости…

- Друзья?

- Господа Шварц и Винтер.

- Ах да, мои друзья, - Анна криво улыбнулась, - Они здесь?

- Да, Его Светлость господин герцог был так добр, что разрешил вам всем остаться в его доме, пока вы не поправитесь.

- Но чем я заслужила такую благосклонность? – Анну не на шутку взволновало участие к своей персоне со стороны фон Лейпца.

- Насколько мне известно, нынче утром Его Светлость ехал по делам через порт и стал случайным свидетелем вашего спасения. Он подобрал вас с друзьями и привез к себе.

- Вот уж не знала, что Его Светлость герцог Людвиг кроме своей смелой политики известен еще и добрым сердцем, - пробормотала Анна.

- О нет, я говорю не о том герцоге. Вас приютил сын нашего правителя, герцог Отто.

- Ах, вот оно что! - Анне стало немного спокойнее, - Как же себя чувствуют теперь мои друзья?

- О господине Винтере ничего сказать не могу, он куда-то уехал, прежде, чем у меня дошли до него руки, - вздохнул доктор, - А вот господин Шварц меня очень волнует.

- Он болен? Что-то серьезное?

- Я зайду к нему после вас. Мне очень не нравится его кашель…

- Боже милосердный! – Анна прикрыла рот рукой, - Господин Шварц и без того не блистал здоровьем, а тут… Верно, это он вытащил меня из воды?

- Не могу знать точно, но вероятней всего.

- Можно мне повидаться с ним?

- Сегодня я вам этого очень не советую. Ваш друг может быть сильно болен.

- Пожалуйста, господин Вальтер, сделайте все, что в ваших силах! – воскликнула Анна, от эмоций подавшись вперед, - Карл должен поправиться!

- Безусловно, фройляйн, он обязательно поправится. Но вам более стоит заботиться о своем здоровье. – Он вырвал из блокнота исписанный листок и положил на прикроватную тумбочку, - Я написал рекомендации относительно лекарств. В вашей болезни нет ничего опасного. К концу недели, я думаю, вы уже будете совсем здоровы.

Доктор попрощался с Анной и ушел. Через некоторое время горничная принесла ей воду и лечебный порошок. Выпив лекарство, Анна расплела косу, чтобы дать волосам просохнуть до конца, и поудобнее устроилась в кровати.

Стемнело. Сон никак не шел. Анна снова и снова прокручивала в голове утренние события. Она с силой закрыла и снова открыла глаза. Ничего не исчезло, не поменялось. Ее беды оставались с нею, но все-таки уже не казались настолько невыносимыми, что не хотелось бы жить. Морские волны будто смыли яркие краски с полотна Анниных бед. Сейчас она с трудом могла представить, как можно было решиться на самоубийство. На самом деле, Анна и не решалась. Решение требует воли, она же поддалась слабости. Нелюбимая, одинокая, кругом виноватая… Пускай. Зато живая.

«Я так хотела обрести семью, а что в итоге? У меня никого не осталось: одних родных забрал Господь, от других я отказалась сама»

Анна уткнулась лицом в подушку. Глазам стало горячо, грудь сдавило слезами. Правда была невыносима, но ее нужно было признать.

«Никого не осталось, совсем никого. Я хочу, но не знаю как жить дальше. Не на кого положиться, не у кого попросить помощи. Опять все сама, опять одна, как в пансионе, но тогда у меня была Маша, а теперь и Маши нет!..»

Она долго плакала, сдавливая рыдания подушкой, пока не заболело воспаленное горло.

«Мне остается только отпустить их всех. Перестать гнаться за линией горизонта…»

Лекарство понемногу начало действовать, и Анна собиралась уснуть, когда в дверь излишне громко и торопливо постучали.

- Аннушка, ты не спишь?

Она вздрогнула от звука знакомого голоса и поспешно отерла слезы.

- Могу я войти? Я привез твои вещи из гостиницы, – снова сказал Фред.

«Вот ведь нахал!» - Анна нахмурилась, недовольная, что ей пришлось вставать и подходить к двери. Сердце забилось быстрее.

- Я сплю. Отдайте вещи горничной и идите.

- Спящие не ходят по комнате, тем более не отвечают так дерзко! - он засмеялся, - Ты представить себе не можешь, сколько страху я с тобой сегодня натерпелся. А теперь я так счастлив, слышать тебя! Нам нужно поговорить…

- Не нужно.

- Ну, Аннушка…

- Подите прочь, как вам не стыдно! Если вы подумали, что после случившегося, между нами что-то изменилось, вы ошиблись.

- Нет, я ничего такого не подумал, - отозвался Гриндор. В его голосе звучало разочарование, - Спокойной тебе ночи. Поправляйся.

Удаляющиеся шаги. Тишина. Анна взглянула в небольшое зеркало на стене возле двери. На нее смотрело, чужое, не такое, как прежде, лицо. Черты, конечно, были те же, и волосы, и плечи, но все-таки что-то не то. Анна почувствовала себя ненастоящей, даже испугалась. Она – всего лишь роль, образ холодной, злобной одиночки, который вышел за рамки пьесы, а там, в зеркале, отражалась настоящая Анна, и в глазах ее – что это? Неужели печаль, неужели вина?

- Несправедливая. Грубая. Злая. – прошептали губы отражения, - Теперь тебе стыдно. А стыдно, потому что ты лжешь. Лжешь сама себе.

Лицо Анны скривилось, но более от упрямства, чем печали. Она отвернулась от зеркала, резко задула свечу и вернулась в постель. Сжавшись калачиком под одеялом, она почувствовала себя глупее и смешнее, чем когда-либо, и заплакала от обиды на саму себя.

3. Два художника

Бледное северное солнце уже вовсю светило над охотничьим домиком и лесом вокруг. Лицо Фреда было измучено бессонной ночью и навязчивыми болезненными мыслями. Гриндор неподвижно глядел прямо перед собой на беленый потолок, потом чем-то разозлился, вскочил и спешно оделся, однако ж снова упал лицом на постель и с силой смял в руках одеяло. Его душила тоскливая тяжесть, от которой попеременно хотелось то что-нибудь разбить, то совершенно детским образом расплакаться. Такое бывает с избалованными молодыми людьми, когда они чего-то страстно желают, но никак не могут получить. Руки мерзли и потели. Бедный принц не мог найти себе места. Пожалуй, никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, а виной всему была объективная глупость – фраза, сказанная Карлом пару дней назад:

«…А вам не приходило в голову, что Анна вас попросту не любит?»

Попросту не любит.

Не любит…

Возможно, слова эти были сказаны случайно, мимоходом, были лишь предположением, родившимся из контекста беседы, однако ж ночью они пришли на память Фреду и совершенно вымотали его. Он крутил их в голове, словно на сломанной пластинке, и ужасался все сильнее. В темноте приступы отчаяния становились такими сильными, что Фреду казалось, это предел – жизнь кончена, ничего не поделаешь. Его даже начинало лихорадить. Утром стало немного легче.

«Мерзкое, поганое королевское воспитание!» - бормотал Гриндор, - «Оно всему виной. С детства передо мною все распинались, льстили, старались угодить, а значит врали бесконечно. Во мне и вполовину нет того хорошего, в чем меня убеждали. С чего я вообще взял, что заслуживаю любви честной девушки?.. Но что это за любовь такая, которую заслуживать надо? Я ведь люблю ее ни за красоту, ни за ум – я люблю ее просто за то что она есть, все, что в ней есть хорошего и плохого, и в ответ хочу того же. Черт, почему так сложно!»

«Одно знаю, - продолжал он свою мысль, вскочив, - больше досаждать ей я не стану. Если женщина говорит нет, это значит нет, иначе все мои попытки добиться ее любви превращаются в какое-то преследование – тягостное для нее и унизительное для меня.»

Гриндор вышел из комнаты, будто за ее пределами мог найти спасение или ответ. Больше всего ему сейчас хотелось чем-нибудь отвлечься от своих мучений.

Охотничий домик фон Лейпцев не был велик, поэтому Фреду досталась совсем тесная и скромная комнатка на верхнем этаже. «Чердак – самое место для нищего студента!» - иронически заметил Гриндор вчера, сравнив свою каморку с приличными покоями «хворой барышни» и «господина офицера Иовелийской Гвардии». Однако ж особого недовольства он не испытывал, в сложившихся обстоятельствах это даже не пришло ему в голову.

Снизу слышались голоса и шум. Обитатели усадьбы давно проснулись и занялись своими привычными делами: сутулый слуга с бородатым впалым лицом натирал пол на лестнице, горничная убирала пыль с картинных рам в коридоре. На втором этаже Фред, не останавливаясь, прошел мимо комнаты Анны, хотя сердце у него внутри так и подпрыгивало. Но сказано – сделано, он решил больше не одолевать ее ухаживаниями.

Фред спустился вниз и встал посреди гостиной, удивленно озираясь. Усадьба фон Лейпцев была точной копией загородной усадьбы его дядюшки, иовелийского короля. Этим жестом герцог Людвиг хотел выразить приверженность культуре и традициям родины своих предков, но на деле показал лишь отсутствие оригинальности. Тот же мрачный интерьер в серых, коричневых и изумрудных тонах, дорогая мебель из красного дерева и обилие разнообразных шкур и чучел животных, до жути правдоподобных.

Фред посмотрел на родовой герб фон Лейпцев, висящий над камином. Вчера, именно при взгляде на этот герб, он понял в чьем доме они с Анной и Карлом нашли приют. Фреду сделалось смешно: как должен был он напугаться за Анну, если не сумел сразу узнать Отто, сына блекфордского герцога, с которым в силу своего происхождения был коротко знаком. Еще смешнее – насколько должен был быть сбит с толку Отто, если тоже не признал его! Впрочем, то, что Отто не узнал Фреда вчера, вовсе не означало, что он не узнает его сегодня, на свежую голову. Этого Гриндору вовсе не хотелось, поэтому он старался избегать фон Лейпца и постараться как можно скорее прекратить пользоваться его гостеприимством.

В гостиную вошла экономка, чтобы вернуть ключ от кладовой в шкатулку на камине. Она пробежала по Фреду недоверчивым взглядом, и немного подумав, забрала шкатулку с собой. Бедный студент не нравился домоправительнице и не внушал ни капли доверия.

- Доброе утро, сударыня, - улыбнулся Фред.

- Для кого утро, а для нас уже день давно, - отозвалась экономка, - Коль хотите завтракать – подите справьтесь на кухне.

- Спасибо, я пока не голоден. Я хотел узнать, дома ли Его Светлость?

- Дома. Гость у него.

- Гость? – Фред напрягся, - Что же за гость?

- А вам что за дело? Товарищ Его Светлости из Ауры, мистер Кинсли. Только сегодня приехали, хотели у нас остановиться, да вот незадача – кто ж знал, что в один день ни одной свободной комнаты в доме не останется!

Фред ухмыльнулся и ничего не ответил на упрек. Он продолжил рассматривать убранство гостиной. Сочтя это за высшую дерзость от такого оборванца, экономка нарочито громко фыркнула, уходя.

«А что, если он меня все-таки узнал, только виду не подал?» – подумал Фред, - «Вероятность ничтожна – последний раз мы встречались года два назад, однако ж с чем черт не шутит. Возьмет товарищ герцог, и донесет моему дядюшке, где я есть и при каких обстоятельствах. Тогда несдобровать моему бедному Рихарду Винтеру.»

В гостиной стало тихо и пусто, только издалека доносились голоса. Говорили по-аурийски. Недолго думая, Фред пошел на звук. Под лестницей располагался вход в кабинет. Дверь оказалась закрыта неплотно. Взгляд Фреда уперся в висящее на стене кабинета зеркало, через которое отлично были видны герцог и его гость. Они сидели у стола за бутылкой чего-то крепкого. Разговор был явно невеселый. Пристроившись в тени чучела медведя, Фред стал слушать.

- … и вот, представьте, я едва не опоздал на пароход! – подытожил свой рассказ мистер Кинсли – молодой человек с щегольски подкрученными усами, самой своей наружностью напоминающий художника.

- Вы могли вовсе не торопиться, - разочарованно отозвался Отто фон Лейпц, - Скорее всего не будет никакой выставки. Видите ли, мой батюшка, кажется, решил совсем перекрыть мне кислород.

- Что-то случилось?

- Случилось. Двадцать два года назад меня угораздило родиться в семье герцога фон Лейпца! Не зря я не хотел возвращаться в Блекфорд, Адам. Моя жизнь здесь – сущий ад. - Он вылил в стакан остатки из графина и выпил залпом.

Фред напряг память, припоминая – да, два года назад, когда им приходилось последний раз видеться, Отто учился в университете в столице Ауры, Алертоне. Изучал он, кажется, государственное дело, но без особого усердия. Куда сильнее молодого герцога привлекала пейзажная живопись. По завершении курса в университете фон Лейпц вернулся на родину, чему не очень радовался.

- Вчера за завтраком, - продолжал между тем Отто, - отец вычитал в газете о предстоящей выставке и с издевкой спросил, не будет ли там случайно моих картин. Я ответил – будут, больше того, я признался, что именно я организую эту выставку. Отмечу, это был первый разговор с отцом о моей художественной деятельности с тех пор, как я вернулся из Алертона, но, хочу я вам сказать, Адам, ничего не изменилось за минувшие годы. Отец язвил и издевался точно так же, как пять, как десять лет назад. Все те же аргументы: «вы герцог, а не маляр», «лучше бы принимались за государственные дела», «имейте стыд не выставлять вашу мазню на всеобщее обозрение» и так далее. В этот раз я не стал терпеть. Я сказал, что в Ауре мои пейзажи оценили высоко, и что, если у Его Светлости нет художественного вкуса, это вовсе не значит, что я бездарен.

- В самом деле так сказали? Герцогу? – поразился Кинсли.

- Да, и отец этого явно не ожидал. Видели бы вы, как округлились его глаза. Он начал кричать, я начал кричать в ответ. Обида до того залила мне глаза, что я, кажется, перешел рамки допустимого – припомнил ему смерть матери, но знаете дружище, то что он сказал мне дальше, намного хуже. Он сказал: «Убирайся вон, бездельник. Тебе нечего делать в моем доме!» На что я ответил, что это и мой дом тоже, и вообще-то я его сын. А он ухмыльнулся ужасно презрительно и бросил мне: «Лучше не иметь сыновей вовсе, чем такого жалкого, как ты!» Скажите, Адам, будь у вас сын, смогли бы вы сказать ему такое?

Кинсли покачал головой.

- Да, жестоко, ничего не попишешь. Но что же вы намерены делать дальше?

- Для начала я переехал от него сюда, - Отто отрешенно крутил в руках пустой бокал, - а дальше – не знаю. Вся душа моя просится обратно в Ауру. Только там я был счастлив.

- Ну так поезжайте, что вас держит?

- Моя фамилия. Я привязан к Блекфорду, вы ведь понимаете.

- В перспективе, безусловно, но пока у власти ваш отец, вы относительно свободны.

- Мой отец когда-нибудь умрет, и все это достанется мне, - Отто обреченно смотрел в пустоту.

- Снова эта ваша меланхолия! – сокрушался Кинсли, - Прекратите. Сколько вашему отцу? Пятьдесят? Пятьдесят пять? У вас есть, как минимум, двадцать лет свободы, чтобы жить в свое удовольствие, а за это время, глядишь, обстоятельства изменятся в вашу пользу, либо изменитесь вы сами.

- Я ненавижу политику и все что с ней связано. Не знаю, что должно случиться, чтобы это изменилось.

Кинсли снова замолчал. На его лице изобразилась усталость.

«Какой же ты нудный, товарищ герцог!» – подумал Фред, - «И как твой бедняга-друг тебя еще терпит!»

- Но что же с выставкой? – снова заговорил Кинсли, - Неужто я зря приехал?

- Выходит так. Вчера мне пришла записка от директора Дома искусств. У них совершенно неожиданно начался ремонт в выставочном зале. Выставка переносится на неопределенный срок. Думаю, объяснения здесь излишни – ремонт начался по просьбе моего дорогого родителя!

- Да что он за человек такой! – воскликнул Кинсли, - В конце концов не вы один выставляться хотели. Я надеялся продать в Блекфорде пару своих полотен!

- Простите, что подвел вас, дружище, но мы навряд ли успеем подыскать новое помещение за два дня…

Дальше Фред не расслышал. Чья-то крепкая рука ухватила его за ухо и оттащила в сторону от двери. Принц едва удержался, чтоб не вскрикнуть. Рука развернула его к себе, и он увидел злобное лицо экономки.

- Ты что это делаешь, паршивец?! – зашипела она.

- Это не то, о чем вы подумали! – пораженно лепетал Фред. Никогда в жизни его не таскали за ухо.

- Да что ты говоришь! Его в благородный дом взяли, кормят на халяву, а он вон что удумал – разговоры хозяйские подслушивать! Был бы ты моим сыном, я б тебя выпорола.

- Но сударыня, вы несправедливы, - нашелся Гриндор, - Я все равно ничего не разобрал. Рассудите сами, господа по-аурийски говорят, откуда ж такому, как я знать иностранный язык?

Экономка недоверчиво прищурилась и замолчала.

- Кто ж вас разберет. Еще раз увижу, расскажу Его Светлости, и ты вылетишь отсюда, как пробка из бутылки!

- Нет-нет, только не Его Светлости! Это не повторится, не извольте беспокоиться! – он улыбнулся так очаровательно, как только мог.

Экономка ушла, пару раз обернувшись, не подслушивает ли он снова. Фред быстрым шагом направился обратно в свою комнату, потирая покрасневшее ухо и давясь от смеха. В его авантюрном мозгу созрел план, как разом убить несколько зайцев: исчезнуть из поля зрения герцога Отто, отвлечься от тяжелых мыслей об Анне и сделать некоторое доброе, даже благородное дело. В привезенных вчера из «Тихой гавани» вещах, Фред отыскал свой кошелек, быстро собрался и отправился в город.

4. Предубеждения

Целебные порошки доктора Вальтера быстро поставили Анну на ноги. На следующий день она почувствовала себя совершенно здоровой. Она отлично выспалась, приняла ванну и поняла, что сегодня хочет быть красивой. Горничная, с которой они вчера столкнулись в коридоре, усердно трудилась над прической Анны. Сидя перед зеркалом напротив окна, Анна улыбалась. Впервые за много дней неудачливая утопленница чувствовала в себе радость.

- Вы, верно, волнуетесь? – спросила горничная, - Не всякий день ведь получишь приглашение на обед от герцога. Он человек молодой, не женатый еще. Но это я так, к слову.

Анна ухмыльнулась.

«С такой разговорчивой прислугой следует быть особенно осторожной» - отметила она для себя.

- Это хорошо, что Его Светлость вас привез, барышня, - продолжала щебетать горничная, - Мне так давно не приходилось делать причесок, что я боялась разучиться. У фон Лейпцев-то в доме одни господа, не то что на моей прежней работе. Там, бывало, я пока барыню да дочек ее причешу, уже и вечер настает, а значит расплетать пора. А я это дело, прически-то, страсть как люблю! С вами хоть душу отведу!

Анна улыбнулась своему отражению. Она осталась довольна и пышной прической, и свежестью чуть похудевшего лица. Серое клетчатое платье, самое нарядное в ее скудном походном гардеробе, сидело отлично. На память вдруг пришло, что именно в этом платье Анна была на музыкальном вечере пару дней назад. Тогда Гриндор признался…

- А что ты можешь сказать про Его Светлость? Какой он человек? – Анна перебила собственные мысли.

- Да я его не знаю толком. Он в эту усадьбу из города только два дня как въехал. Наш дворецкий говорит – от того, что с батюшкой повздорил. Но вы его, барина-то нашего, не бойтесь. Он за эти два дня ни на кого ни разу не накричал, даже на Юстаса, а он знаете какой лентяй да пьяница?..

- Значит, молодой герцог добр?

- Очень добрый. Грустный только какой-то.

- А от чего ж грустить, все из-за ссоры с отцом?

- Навряд ли, барышня. Чует мое сердце, здесь не обошлось без несчастной любви. Все печали молодых господ от любви, поверьте моему опыту…

Анна обернулась, пристально посмотрела на горничную и рассмеялась.

- Очень глупо думать, будто весь мир вертится вокруг любви романтической. Всякая романтика меркнет, когда человек не может нащупать связи с отцом или матерью. Поверь моему опыту.

Девушка сконфуженно опустила глаза.

- Вам это вернее знать, барышня.

- Да, кому как не мне… - пробормотала Анна и с силой заставила себя думать о другом.

Горничная прошлась горячими щипцами по прядям, ниспадающим у лица Анны, отчего они извились крупными завитками. Анна поправила платье, и по темным узким коридорам усадьбы отправилась в столовую, где ее уже ждали.

Столовая, подобно всему остальному дому была мрачна и полна охотничьей атрибутики. Анна радостно улыбнулась – у противоположной от входа стены, увешенной всякого рода ружьями и револьверами, стоял вполне себе живой Карл Шварц в компании высокого рыжеволосого молодого человека в штатском. Рыжеволосый что-то рассказывал Карлу об оружии, когда они оба обернулись, заслышав шаги Анны.

- Анна! Ну наконец-то! – воскликнул Карл, улыбаясь от искренней радости, - Как ваше самочувствие?

- Я уже совсем здорова, господин Шварц, - она пожала его руку, - Но для меня является приятным сюрпризом видеть здоровым и вас. Доктор Вальтер вчера испугал меня – сказал, вы страшно больны.

- О, у нас с доктором вышла одна изумительная история... Позже я объясню вам обстоятельнее.

- Прошу вас, господин Шварц, представьте нас, - вмешался в их разговор человек в штатском.

- Конечно. Познакомьтесь, Анна – хозяин этого дома и наш благородный спаситель – герцог Отто фон Лейпц. Господин фон Лейпц, Анна Крылова – мой добрый друг.

Герцог поклонился и поцеловал ее руку. Анна пробежалась по нему внимательным взглядом. Отто Фон Лейпц был тонок и долговяз, как большинство северян. Дорогой темно-зеленый фрак, сшитый по последней аурийской моде, очень шел ему. В его чертах уже не угадывалось ничего общего с иовелийскими предками. Лицо герцога в редких брызгах веснушек показалось Анне простым, с долей наивности в серо-зеленых глазах, и от того приятным.

«А ведь он приходится мне кузеном!» - подумалось ей.

Анна внимательно следила, не совершится ли какой-то особой перемены в лице молодого герцога, однако этого не произошло. Отто фон Лейпц приветливо улыбался, как делал бы всякий светский человек. Анна успокоилась мыслью, что ее имя он без сомнения слышал впервые.

- А что же Винтер? – спросила она, когда Отто пригласил гостей к столу и усадил рядом с собой, - Разве мы не будем ждать его?

- Да, господин Шварц, где еще один ваш друг? – подхватил герцог, - Я бы желал и с ним познакомиться. Признаться, я его и разглядеть-то толком не успел. Как не справлюсь об нем, ответ один – господин студент ушел, но сказал, что скоро вернется.

Анна многозначительно посмотрела на Карла, но это было излишне – Шварц и без того понимал, что должен сохранить в секрете личность Фреда.

- Не беспокойтесь за Винтера, - он по-прежнему улыбался, но взгляд предпочел потупить, потому что понятия не имел, куда исчез Фред, - Пропадать по целым дням является одной из его любимых привычек. Этот человек найдет себе неотложные дела даже в совершенно чужом городе.

Разочарование холодным ветерком сдуло улыбку с лица Анны. Стало быть, Фреда за обедом она не увидит. К чему тогда это платье, эта прическа?.. К собственному неудовольствию и даже ужасу, она поняла, что скучает по эмоциональным представлениям, в которые Гриндор превращал каждую их встречу.

«Видимо при падении ты ударилась головой, Анна!» - она снова на себя разозлилась, - «Вспомни все его двусмысленные дерзости, его ложь, интриги, позерство. И после этого ты по нему скучаешь? В этой комнате есть человек стократ порядочнее Гриндора – тот, что спас тебя из воды.»

Она перевела взгляд на Шварца. Между ним и герцогом тек оживленный разговор. Карл был сам на себя не похож, как весел. Улыбающееся лицо и взъерошенные кудри делали его похожим на маленького мальчика, проснувшегося в свой день рождения. Он шутил, был до смешного разговорчив и едва ли не блестел. Фон Лейпц охотно поддерживал его веселость и все подливал вина в его бокал. Карл быстро захмелел, и от вина стал еще счастливее, чем был. Когда обед подошел к концу, он вдруг вскочил и начал речь:

- Вы, Ваша Светлость, пожалуй, один из лучших людей, каких я в жизни встречал! Ваш теплый дом стал для нас вчера спасением. Я с уверенностью могу сказать, что здесь моя жизнь началась заново… Но, однако ж, всему надо знать меру. Моему здоровью и здоровью фройляйн Анны больше ничего не угрожает, поэтому, смею вас уверить, в самые кратчайшие сроки мы перестанем вас стеснять и вернемся в гостиницу.

От этих слов веселость Отто моментально испарилась. Будто он снял маску и показал свое истинное, вечно удрученное и растерянное лицо.

- Но в этом нет никакой необходимости, срочности… Послушайте! – он вскочил вслед за Карлом, - Дорогие гости, простите мне это признание, но я в самом деле даже рад вашему вчерашнему несчастью. Приехав два дня назад в эту усадьбу, я встретил только мрак и уродливые чучела, укрытые простынями. Я бродил наедине со своими неудачами и единственное, чего хотел – уехать из Блекфорда как можно дальше, лишь бы не слышать гробовой тишины. А потом появились вы. Мне пришлось искать доктора и бегать как оглашенному по дому с приказами. С вами здесь все будто ожило. Знаю, я не имею морального права удерживать вас, но я прошу, пока это возможно, спасите меня от одиночества.

Пораженные этим признанием гости молчали. К Анне снова закралось опасение политического толка – дескать, не зря Его Светлость не отпускает их.

- Конечно же сегодня, на ночь глядя, мы никуда не собираемся, - поспешил исправиться Карл.

Анна смолчала, хотя и была не согласна. Усадьба фон Лейпца внушала ей иррациональную тревогу. В глазах Отто Анна не замечала и тени коварства, но оставаться в его доме совсем не хотела.

Слова Карла успокоили герцога. Посидев еще немного с гостями, он объявил, что к нему вернулось вдохновение и спешно ушел во двор дописывать один из своих пейзажей.

Гости после его ухода перешли в гостиную. Карл на хмельную голову хотел танцевать, но сил ему хватило лишь на то, чтобы упасть на диван. Его мечтательный взгляд блуждал по потолку. Анна, посмеиваясь, села рядом.

- Вы, кажется, хотели рассказать мне, что за история приключилась у вас с доктором Вальтером, - начала она.

- Ах, Вальтер, точно! – рассмеялся Карл, - Но, право, Анна, я кажется слишком пьян, чтобы быть хорошим рассказчиком.

- Вам не стоит меня стесняться. Я даже прощаю вам теперешнее неприглядное состояние, до того любопытно узнать, отчего, вы сказали, ваша жизнь в этом доме вдруг началась заново.

- О, Анна, я самый счастливый человек на земле! – Шварц энергично взял ее руку, - А знаете почему? Я не богат, и прежде не имел возможности бывать у хорошего врача. Еще в отрочестве какой-то коновал приговорил меня к чахотке. Но вчера мне посчастливилось оказаться в доме господина фон Лейпца. Доктор Вальтер осмотрел меня, и представьте себе, сказал, что прежний мой диагноз – ошибка, а недуг, мучавший меня последние несколько лет вовсе не чахотка, а хронический бронхит! Бронхит излечим. Анна, я не умру! Я думал, дни мои сочтены, но нет – я могу жить долго и счастливо, дослужиться до генерала, жениться… Все что угодно могу! Теперь понимаете, почему я сказал, что моя жизнь началась заново в доме герцога?

Анна крепко пожала его руку.

- Как же я рада за вас! И правда – все в этом мире сделано справедливо. У таких замечательных, самоотверженных людей как вы, все непременно должно счастливо складываться. Знаете, Карл, я ведь обязана вам жизнью.

- За что же?

- Как – за что? Если бы не вы, меня бы здесь не было. Вы ведь спасли меня из воды.

Карл выпрямился и изумленно уставился на нее.

- Спас? Я?

- Ну конечно! Кто же, как не вы?

- Вас, похоже, ввели в заблуждение, потому что спас вас вовсе не я, а Фридрих. Дело было так: мы провожали фройляйн Марию, когда он вдруг засуетился, начал вас искать. Я бросился ему на помощь, но замешкался в толпе, а когда подоспел, Фридрих уже нырнул за вами.

Анна отпустила его руку. В этот момент у нее был довольно глупый вид.

- Не может быть…

- От чего не может? Не понимаю вашего недоверия. Фридрих ведь уже спасал вас. Тогда в подворотне, помните?

- Одно дело спугнуть негодяев, а броситься в море – совсем другое. Вода была совершенно ледяная. Он рискнул из-за меня жизнью… Разве это кажется вам возможным?

- А почему нет? – недоумевал Шварц.

- Ну как же: всю минувшую неделю он только и делал, что обижал меня, совершал бесчестные поступки. Я не хочу оскорблять вас недоверием, Карл, но в моем понимании образ самоотверженного героя никак не вяжется с образом Его Высочества...

Она замолчала, сдвинув брови под тяжестью думы, а потом вскинула на Карла широко раскрытые глаза.

- Признайтесь, господин Шварц, это сам Гриндор попросил вас так сказать? Попросил выдать ваш поступок за свой, верно?

Карл отпрянул от нее почти в ужасе. В глазах его застыло возмущение.

- Я вовсе не думаю, что вы способны лгать и при том упорствовать, - добавила Анна, - Но я знаю, что вы верно служите своему принцу и исполняете его приказы.

Карл вскочил. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но на эмоциях не мог подобрать слов.

- Клянусь, я говорю правду! – едва ли не закричал Шварц, - Я прошу вас, нет, я даже настаиваю – не думайте о Фридрихе дурно, он не заслужил этого! Да, он принц Иовелии, и по закону я должен выполнять его приказы, но, видит Солнце, Анна, он никогда мне не приказывал. Фридрих мне не господин, он мой друг!

- Не горячитесь и не бросайтесь такими громкими словами – нас могут услышать. – Анна поджала губы.

Карл вернулся на место, пристыженно заламывая пальцы.

- Простите, я, кажется перебрал за обедом, - пробормотал он.

- Вы тоже меня простите, - она смягчилась, - Дурацкая привычка – никому не верю. Я сама себя запутала. Думала, мой спаситель вы. Доктор Вальтер сказал, вы можете быть очень больны, вот я и домыслила.

- Я не был болен. Вчера в порту я сильно переохладился, и доктора насторожил мой кашель, только и всего. Поверьте, окажись я в ледяной воде, то не сидел бы теперь рядом с вами. После того, как Фридрих спас вас, мы завернули вас в мою шинель. Вот меня и продуло, пока господин герцог не подобрал нас.

Анна ничего не ответила. Она нервно теребила ткань платья. Свет заходящего солнца ярко очерчивал ее напряженный профиль и выбившиеся из прически кудряшки. Внутри нее шла война. Сердце трепетало от радости и надежды, разум же шептал упрямое «не верю». Нахмурившись, она смотрела мимо Карла.

- Как это все неожиданно и не похоже на него. Я давно его знаю, и не с самой лучшей стороны. Напротив, я уверена, он избалованный, ненадежный человек, не способный на честные поступки… Но с чего я взяла, что ему несвойственен героизм? Очень даже свойственен, если он служит цели добиться расположения женщины.

- Не говорите так, Анна. Вам будто хочется найти во Фридрихе корысть, похоть, еще что-то. Зачем? Он любит вас.

- Любит? – она горько усмехнулась, - Он живет страстями и порывами. Это я поняла из его писем ко мне. Его будоражит моя холодность, только и всего. Если бы я была наивнее и ответила на его чувства, он остыл бы в тот же миг.

- Думаете, он вас обманывает?

- Думаю, он обманывается сам.

- Чужая душа – потемки, - вздохнул Карл, и добавил, - Все же, мне кажется, вас слепит предубеждение. Может быть, я глуп и плохо знаю людей, но за всю свою жизнь я не встречал человека честнее Фридриха. И так думаю не я один: все в нашем полку его обожают, потому что всех он выручал, помогал, просил за них, и ничего не требовал взамен. А видели бы вы, как его солдаты любят. Да будь их воля, они бы свергли короля и поставили на его место Фридриха! (Прости меня господи, за такие мятежные слова, но это правда).

- Охотно верю, что Его Высочество популярен среди военных, но мы говорим не о дружбе, а о любви.

- В любви он так же честен.

- О, неужели! – не выдержала Анна, - Я уже поняла, насколько вы верный друг, но, в самом деле, где ваше самолюбие? Еще вчера утром вы, кажется, были влюблены в мою подругу Машу.

- Я и сейчас влюблен!

- В таком случае, как вы можете простить Его Высочеству ту игру, которую он вел в отношении Маши?

- Во-первых, он почти сразу раскаялся в этой игре, а во-вторых, он не сделал ничего оскорбительного.

- Да, совсем ничего – всего лишь разбил ей сердце!

- Но, как мне показалось, сердце Марии было разбито не безответной любовью, а разрушенной дружбой, не так ли?

- Да, черт возьми, это так! – воскликнула Анна. Щеки ее пылали, - Тут больше моей вины – я лгала ей, я таилась, держала зло и молчала. Но ваш разлюбезный Фридрих, от того не становится святым. У него были грязные планы на ее счет!

- Нет, не было, я вам говорю! Как вы не поймете, всю эту игру Фридрих затеял лишь от безысходной любви к вам.

- Ах, перестаньте! – отмахнулась Анна. В ее голосе звучало уже не раздражение, а мука.

- Он ищет вашей любви, а вы все отталкиваете. Отчаяние заставляет его делать глупости.

Анна сжимала кулаки до того сильно, что сводило запястья. Аргументы кончались, но ей во что бы то не стало хотелось выиграть в этом споре. Это было для нее жизненно необходимо, ведь окажись Карл прав, весь мир ее полетит в тартарары.

- Хорошо, забудем о Маше. Но о других его женщинах вы не можете не знать. Их ведь очень много? – глаза Анны неприятно блеснули.

- Так уж устроена жизнь гвардейского офицера. Я сам не святой, и не могу судить Фридриха.

- Стало быть среди иовелийских гвардейских офицеров заведено соблазнять жен своих друзей? Я про Берту, если вы запамятовали, - добавила она в ответ вопросительный взгляд Карла.

- Как? Вы знаете про Берту?

- Я стала случайным свидетелем их беседы в коридоре. Я знаю, что эта несчастная провела с ним ночь, а наутро была выставлена за дверь. Что вы на это скажете? И здесь приметесь защищать вашего друга?

На пару мгновений Карл замер. Его лицо выразило искреннее непонимание, даже смущение.

- Событие, о котором вы говорите, когда это было?

- Три дня назад.

- Откуда такие домыслы, Анна? Я был с Фридрихом и Бертой три дня назад, и все было вовсе не так!

И Карл начал рассказывать о том, что на самом деле произошло в ту злополучную ночь.

5. Безумица

Последним, что видела Анна, было то, как Фред увел Берту в свой номер, но вопреки ее предвзятым представлениям, за закрытой дверью принц усадил свою гостью за стол и налил ей воды. Он сел напротив и выжидающе посмотрел на нее. Берта не осмеливалась взглянуть ему в глаза. Стеклянный стакан в ее руках помутнел от следов взмокших пальцев.

- Он знает, что ты ушла? – наконец спросил принц.

Берта мотнула головой.

- Почему ты решилась на это? Он ударил тебя?

- Хуже.

- Что.

- Он извел меня своей злобой.

Фред встал и прошелся по комнате, сложив руки за спиной. Вспомнилась встреча с Фальком на рынке.

- Он думает, что мы с тобой тайно встречаемся. Интересно, с чего бы? – Фред остановил на ней долгий взгляд.

- Я не давала поводов. Я верна ему, - голос Берты дрожал.

Фред снова прошелся от окна к двери. Перед глазами у него стояло лицо Фалька – со злыми глазами и натянутой улыбкой. Принц поежился при мысли, что Берте изо дня в день приходится терпеть его ледяной взгляд и слышать саркастический тон. От такого всякому захочется убежать.

- Тогда, два года назад, зачем ты согласилась стать его женой?

- Он выкупил меня у фрау Курц.

- Из благодарности значит. Так нельзя.

- У меня не было выбора. Он тогда бежал из страны. Мне тоже хотелось сбежать от своей позорной профессии.

- Ты любила его?

- Я любила тебя.

Фред достал папиросу и жадно закурил. Больше всего ему сейчас хотелось отделаться от невыносимого чувства вины.

- Он не просто мой друг, Берта, он мой наставник. Йозеф подарил мне идею, благодаря которой я из гулящей скотины превратился в подобие человека. Если бы не эта идея, сейчас я валялся бы в каком-нибудь борделе, нанюхавшись кокаина. Каким бы он не был, он спас мою душу. Разве могу я предать его?

Она молчала.

- Тебе нужно быть дома до того, как он вернется из порта.

Берта уронила лицо на колени и беззвучно заплакала. Фреду едва удавалось разобрать ее слова:

- Если я не нужна тебе, сделай доброе дело – застрели меня. Я не хочу так жить.

Фред с силой провел ладонью по лицу.

- Безумица, - сдавленно выдохнул он и отвернулся к окну.

Фред и Берта сильно вздрогнули, когда дверь вдруг растворилась.

- А чего это у вас не заперто?.. – Шварц едва переводил дух после скорого танца. Лицо его светилось легким румянцем, а в глазах будто еще отражался образ смеющейся Маши. Он напрочь позабыл, зачем вообще заходил к Гриндору, когда заметил Берту.

- Заходи, Карл, - сказал Фред в ответ на его вопросительный взгляд.

- Фрау Фальк? Что здесь происходит? Я не вовремя? – пробормотал офицер.

- Вовсе нет, ты очень кстати. Мне нужен совет. Скажи, что бы ты сделал, если бы жена твоего друга собрала вещи и пришла к тебе?

Карл молчал, переводя взгляд с Фреда на Берту и обратно. По испуганному, отчаянному лицу принца, он понял, что дело плохо.

- Понятия не имею.

- Я тоже! – почти закричал Фред.

- Я же сказала, - подняла глаза Берта, - Если я не нужна тебе…

- Умоляю, прекрати! – крикнул Гриндор, схватившись за голову.

Берта снова спрятала лицо и заплакала. Стараясь создавать как можно меньше шума, Карл сел за стол рядом с ней.

- Что случилось, фрау Фальк? Вы поссорились с мужем?

Берта только качала головой и плакала.

- Йозеф довел ее своей ревностью, - Фред ответил за нее и закурил вторую папиросу.

- Расскажите мне свои печали, - тихо продолжал Карл, - Вам станет легче, вот увидите.

Берта подняла на него огромные доверчивые глаза.

- Все началось с того дня, как вы пришли в наш дом. Он понял, почему я разбила тарелку. Он все чувствует и молчит. Только волком смотрит. Я говорю: «Ударь меня, может, легче станет», а он только смеется. Мне кажется, когда-нибудь, когда я буду спать, он воткнет мне нож в сердце.

- Бедняжка, - вздохнул Карл, - А ведь тогда, у вас дома, мне даже показалось, что он любит вас.

- Любит, да только любовь эта хуже самой лютой ненависти.

Берта немного успокоилась и отпила воды из стакана.

- А еще знаете, - ей вдруг захотелось говорить, - Йозеф до странности любит притворяться. Он делает это каждый день. Он одет как портовый грузчик, а внутри все еще барон: властный, себялюбивый, гордый. Это видно, как бы он не пытался скрыть. Я никогда не чувствовала его своим мужем, он хозяин, а я рабыня, которую он выкупил из другого рабства. Я не могу больше жить с ним. Я его боюсь.

Карл молчал, потом встал и подошел к Гриндору. Тот стоял у окна, недвижимый, словно изваяние.

- Что вы намерены делать? – спросил Шварц в полголоса.

Фред неопределенно подернул плечами.

- Йозеф уже наверняка вернулся домой, - тихо сказал он, - Он увидел, что Берта ушла с вещами и сразу же подумал обо мне. Сейчас ночь. Она пришла в мой дом. Сам понимаешь, как это выглядит. Измены он не простит. Мне остается гадать, когда он убьет ее: когда она вернется домой, или, когда он подкараулит ее на улице?

- Может быть, все еще обойдется?..

- Да, брось. Все мы здесь иовелийцы и прекрасно знаем, как подобные вопросы решаются в нашей средневековой культурной среде.

Карл не ответил. Берта правильно сказала: каким бы прогрессивным не желал казаться Фальк, смыть позор кровью было вполне в его характере. Лицо Карла помрачнело от тяжелых раздумий. Подобно Фреду он замер, погрузившись в мысли.

- Они больше не могут быть вместе, это не семья, это пытка, - заключил Гриндор, - Ей нужно уходить от Йозефа, все верно. Я мог бы помочь ей поправить финансы, снять чистенькую комнату, но я слишком хорошо знаю, чем это закончится. Оставшись одна, Берта снова пойдет по желтому билету, а этого допустить я никак не могу.

- Почему вы так уверены?

- А разве есть причины сомневаться, что она выберет самый легкий путь? - Фред указал на Берту, - Видишь, какая она: вверила свою жизнь мужчинам и ждет приговора. Совсем не хочет бороться. Вот поэтому я и недолюбливаю иовелийских женщин. Их с детства учат лишь подчиняться.

Карл печально посмотрел на девушку. Гриндор точно подметил – сидя за столом Берта была подобна барашку на закланье. Она глядела перед собой, безразличная к собственной судьбе. Пугающий фатализм читался в ее глазах. Должно быть, именно с таким отрешенным видом люди заканчивают жизнь самоубийством – будто ничто их в этом мире не держит, ничто им не дорого, не близко…

Внезапно Шварца поразила до естественности простая мысль. Он сорвался с места и подскочил к столу.

- Берта, а где ваш ребенок?

В ее неживых глазах зажегся животный страх. Пелена спала. Она вскочила, ужасно побледнела и затряслась всем телом. Взгляд Берты метался между Фредом и Карлом. Она будто только что проснулась и обнаружила себя в совершенно незнакомом месте.

- Боже милосердный, боже!!! – вскрикнула она, закрывая лицо руками, - Мой маленький Михаэль, Микки! Как я могла оставить его, как я могла забыть о нем!

- Тише, тише! – Карл поспешил обнять ее, чтобы остановить истерику, - Вы не виноваты, фрау Фальк, вы просто не здоровы.

Фред смотрел на них непонимающе. Папироса выпала из его рук.

- Точно… – его лицо изобразило едва ли не ужас, - Ребенок. Мы все забыли про ребенка…

- Милая Берта, успокойтесь, - уговаривал Карл, - С Микки все хорошо, он дома со своим отцом.

- Вы не понимаете! Он совсем маленький, ему только два месяца… - Берту разрывали рыдания.

Вдруг она резко замолчала, отстранилась от Карла и уверенно сказала:

- Мне немедленно нужно к сыну!

- Вы хотите забрать его?

- Да… нет, Йозеф не отдаст, - мрак осознания упал на ее лицо, - Все это было ошибкой, я должна возвращаться домой.

- Я отвезу тебя, - решил Гриндор.

Карл тут же метнулся к нему, отвел в сторону и зашептал:

- Как вы себе это представляете? Если вы привезете Фальку жену посреди ночи, он может Солнце знает что подумать.

- Он уже это подумал. Мне все равно. Я перед ним ни в чем не виноват. Я должен помочь Берте, как бы это не выглядело, и хоть немного оправдать.

- Но он-то этого не знает.

- Боишься, что он убьет меня? – ухмыльнулся принц, - Бред. Йозеф суровый человек, но прошу не забывать, он мой друг. Мы сможем понять друг друга.

- И все же, позвольте мне ехать с вами.

Отыскать повозку в три часа ночи оказалось весьма нелегко, но возможно. Они ехали и молчали. Карл тревожно потирал руки, Берта выглядывала во тьме очертания своего дома, Фред думал, что он скажет Йозефу. Легче всего было соврать, что они случайно подобрали бредущую по улице Берту и довезли до дома, но ему стала противна эта мысль. Никакой лжи, уж лучше как есть.

Гриндор издали узнал дом Фалька – он был единственным в округе, где еще не гасили свет. Словно зловещий маяк горели во тьме его окна. Повозка выпустила троих пассажиров у ворот и умчалась в темноту. Вошли во двор. Берта бросилась было к дому, но замерла в нескольких шагах от него. Приглядевшись, можно было понять, что ее остановило. На крыльце сидел Фальк и курил. Его глаза, привыкшие к темноте, холодно поблескивали. Лицо его было таким, какие бывают у солдат после кровавой битвы – опустошенным. Он не глядел на жену, его взор был устремлен на Гриндора.

Фред изо всех сил пытался держаться непринужденно и спокойно, но у него едва ли получалось. В глазах мелькало чувство вины, причем он сам не знал от чего. Он чувствовал себя виноватым, в том, что жена Йозефа влюблена в него, хотя это никак от него не зависело.

Фальк встал, втоптал папиросу в снег и направился в сторону Фреда. В паре шагов он остановился и сложил руки за спиной. Весь его вид требовал объяснений.

- Здравствуй, дружище, - произнес Фред, спотыкаясь на каждом слове, - Вот ведь при каких удивительных обстоятельствах пришлось снова встретиться. Мы со Шварцем решили сопроводить твою жену в ее пути домой, ведь ночью в этом районе, должно быть, неспокойно…

Фальк лишь кивнул и ничего не сказал. Фред напряженно закусил губу. Он был бессилен, Йозеф вынуждал его оправдываться.

- Я нашел фрау Берту плачущей возле моей двери. Она сказала, вы поссорились. Больше в Блекфорде она никого не знает, и была вынуждена прийти ко мне… К нам с Карлом. Представляешь, нам потребовалось около часа, чтобы заставить ее одуматься и вернуться к тебе. – Гриндор помолчал мгновение, думая, как закончить, - Так, право, быть не должно, Йозеф. Я прошу тебя быть великодушным к жене, мне показалось, она не здорова.

Фреду стало противно от несуразной бессвязности своей речи. В голове было удивительно пусто. Он хотел сказать совсем другое, сослаться на важность крепкой семьи в деле революции, но теперь этот вариант показался ему совсем уж нелепым, и он был рад, что не озвучил его.

Йозеф глядел исподлобья и мучительно молчал. Каждую секунду Фред ждал удара в лицо, но этого не случилось. Товарищ улыбнулся. Впрочем, эта улыбка была ненастоящей – улыбался только рот Фалька среди черной бороды.

- Не поспоришь, тяжело нашему брату с женщинами, - безлико произнес он, однако этого хватило Фреду, чтобы почувствовать себя немного уверенней.

- Прошу тебя, примирись с супругой. Она вся извелась из-за вашей ссоры и разлуки с ребенком, пускай даже такой краткой.

- Всенепременно.

- В таком случае, прощай, дружище? - почему-то это звучало, как вопрос. Фред не знал, что еще сказать. Под одежду прокрался холод. Он почти физически ощутил, что только что потерял друга.

- Прощай, - Фальк слишком крепко пожал его руку.

Пару бесконечно долгих мгновений они глядели друг на друга, в то время как Берта, словно прикованная стояла возле крыльца, ожидая. Она не решалась зайти в дом. Ее глаза молили дозволения и пощады. Заметивший это Карл нарочно громко кашлянул. Фред опомнился. Он кивнул Йозефу и, не оборачиваясь, ушел со двора. Сделав несколько решительных шагов от ворот Фальков, он встал, как вкопанный. Его плечи поникли, руки опустились. Шедший впереди Шварц услышал, что шаги за его спиной затихли, и обернулся.

- Ну, идемте же.

- Неужели я оставлю все вот так? Я ведь бегу. Я разрушил семью своего друга, я потерял своего друга, а теперь бегу.

- Разве вы рушили?

Фред не нашелся, что ответить. В самом деле, что он сделал? Просто появился в жизни Фальков? Но ведь он не знал. Он ничего не рушил. Все было разрушено еще до него, а может и вовсе не было никогда построено.

- Вы столкнулись с ситуацией, в которой мало что могли решить, и поступили верно. Не валяйте дурака, поедемте в гостиницу.

- А как же Берта?

- А что Берта? Для нее счастье – быть со своим ребенком. Поймите вы, не все в этом мире зависит от вас, и не все в ваших силах изменить.

- Знаю. Мне не дает покоя одна мысль: как бы не сложились обстоятельства дальше, при любом исходе их жизнь теперь разбита, а моя жизнь пойдет дальше. Я не могу простить себе этой несправедливости.

Фред сжал кулаки и пошел вперед, Карл последовал за ним. Напоследок он оглянулся на дом Фальков. Свет за их окнами погас.

6. Теплые ветры

Анна окунулась в полумрак комнаты. Она не знала, как долго стоит недвижимая. Ее взгляд был прикован к видневшемуся за окном небу. Оно причудливым образом отливало фиолетовым. Кудрявые облака, гонимые волей циклона, уносились вдаль, постоянно меняя свои очертания. Упрямый влажный ветер с каждым порывом швырял в стекло барабанную дробь мелких капель. Он обещал принести за собой долгожданное тепло, весну. Серый лес вокруг усадьбы качался, словно морские волны. Тонкие руки-ветви учтиво кланялись предстоящим переменам.

Обстоятельства менялись так быстро. Анна чувствовала, что не поспевает за ними. В последние недели ее жизнь была каким-то фантастическим сном, где каждая вещь, словно эти облака, беспрестанно изменяла свою форму. Стоило ей привыкнуть к какой-то мысли, как на следующий день обстоятельства менялись, старый план разбивался вдребезги и нужно было придумывать новый. Но что теперь? Планы закончились, их развеял ветер. Очнувшись после болезни, Анна будто оказалась в новом мире, где у нее никого нет. Никого, кроме Фреда.

От одной мысли о нем, в груди у Анны заворочались каменные валуны. Она зажмурила глаза, тряхнула головой – как всегда захотела разозлиться, но в этот раз не смогла. Она не чувствовала никакой злобы, только грусть и тоску. Перед закрытыми глазами рисовалось его лицо, в голове звучал его голос.

Сперва Анне сделалось невыносимо на душе, а потом вдруг легко – так легко, как никогда не было. Она будто бы долгие годы сидела в неудобной позе, а теперь наконец смогла выпрямиться. Она сделала пару шагов в сторону окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Все в ней замерло, сторонние звуки стихли, она едва дышала. Подобно цветам, распускающимся под солнцем, в тишине и полумраке открывалось ее сердце. В ушах стоял грохот от рушащихся стен, которыми Анна отгораживалась от самых дорогих людей. Все ее принципы и представления о жизни рушились. Переступая через обломки этих мегалитов, Анна строила себя заново.

В ее сознании, звеня и грохоча, хаотично носились воспоминания. Она снова была в лете 1896 года. Лете, которое пахло персиками и звучало, как старые качели в саду. Ее ноги все еще бегали по мягкой траве, а перед собой Анна все еще видела мальчика, глаза которого лучились светом.

Мальчика, который подвел ее, не поверил ей, отверг ее любовь…

Анна тряхнула головой. Как ей опостылели эти воспоминания! В самом деле, столько воды утекло с тех пор: изменилась ее жизнь, обстоятельства, окружение, мечты. И Фред изменился. Как бы не желала Анна разглядеть в нем того мальчика, от него уже мало, что осталось. И это нормально. Анна тоже стала другая, взрослая.

«С первого дня встречи я пыталась подогнать нас – и его, и себя, под какой-то детский идеал. Зачем? Наша пьеса не продолжилась после антракта, она началась заново с новыми действующими лицами. Так зачем я все это помню? Для чего мучаю себя, не прощаю, если так хочу простить, не верю, если так хочу поверить... Мне нужно его видеть!»

Анна оторвала лицо от стекла и бросилась в коридор в поисках кого-то из домочадцев.

- Господин Винтер не возвращался?

- Нет, барышня, - ответила горничная, - Как с утра ушел, так и не видать. Доложить, как вернется?

Анна досадливо отмахнулась от нее и вернулась в комнату. Ночь обещала быть долгой и тревожной. Сердце в груди ходило ходуном, как после скорого бега. Анна не могла перестать корить себя. Фред столько раз искал с ней разговора, а она не давала ему возможности высказаться как следует. Но теперь, когда ей самой до невыносимости нужно было объясниться с ним – он исчез.

«Что ж, если Его Высочество решил сбежать, наш разговор откладывается до завтра. А пока… есть у меня еще одна ошибка, которую нужно исправить»

Анна зажгла свечу и, закутавшись в плед, как любила делать еще в пансионе, села писать письмо.

* * *

- Разве к завтраку никто не выйдет? – спросила Анна.

- Его Светлость просил его простить: он уехал по делам выставки, - ответила служанка, расставляя перед барышней блюда, - А господин Шварц от завтрака отказался. Только кофе изволил выпить, да у себя сидит.

- А господин Винтер? Он вчера вернулся?

- Вернулся. Очень поздно, правда

- А сегодня? – она встрепенулась.

- А сегодня с рассветом опять ушел.

- Да что же это такое! – тихо проворчала Анна.

Она сидела в столовой совсем одна. Компанию ей составляло только солнце, игриво заглядывающее в угол окна.

«Я обидела его, в этом нет никакого сомнения, - подумала Анна, ковыряя кашу ложкой, - Да и чего я хотела добиться? Если каждый день прогонять человека, он в конце концов уйдет навсегда. Может быть после всех моих злых слов ему больно меня видеть? Боже, могла ли я помыслить еще каких-то два дня назад, что буду так раскаиваться в своей злости и гневливости!..»

Без аппетита закончив завтрак, Анна бесцельно бродила по усадьбе. Скоро она устала мучить себя сожалениями и постучалась в дверь Карла. Шварц открыл сразу.

- А, фройляйн Анна! Уже проснулись?

- Да, и пришла выказать вам свое недовольство. Что это вы, даже не вышли поздороваться? - из-за его плеча Анна заметила, что в комнате царит беспорядок, - Вы чем-то заняты? Я помешала?

- Нет-нет, проходите.

Первым делом взгляд Анны упал на офицерскую шинель. Почищенная и приготовленная к выходу она висела на краешке открытой двери гардероба. Тут же Анна заметила собранную котомку Карла. Вопросов задавать она не стала, предпочтя сделать собственные выводы.

«Все-таки решил вернуться в гостиницу. Верно, с утра припомнил свою вчерашнюю веселость и теперь ужасно стыдится. Оттого и к завтраку не вышел.»

- Не стойте, Анна, присаживайтесь вон там, к окну, - засуетился Шварц, придвигая гостье стул. Сам он сел напротив, – Кстати, вы слышали последние новости?

- Нет, а что-то стряслось?

- Вот, поглядите, - Карл протянул ей свежую газету.

Заголовок на первой странице кричал крупными черными буквами – «УБИЙСТВО КОРОНИЙСКОГО ДИПЛОМАТА. В ОКРЕСТНОСТЯХ БЛЕКФОРДА НАЙДЕНО ТЕЛО АНДРЕЯ БЕРЕЗИНА»

- Какой ужас, – Анна равнодушно отложила газету.

- Я думал вам интересна политика.

- Интересна, но не сегодня…

- Я все же советовал бы вам прочитать. Очень тревожная, на самом деле, статья. Тут пахнет международным скандалом. Фридрих говорит, убийство дипломата может обернуться даже войной, смотря как коронийский государь рассудит.

- Фридрих? – в глазах Анны блеснуло внимание, - Вы видели его?

- Да. Перекинулись парой слов, пока он снова не сбежал.

- Все-то я сегодня проспала! - Анна закрыла лицо руками и рассмеялась.

Карл уперся в нее любопытным взглядом. Никогда прежде ему не приходись слышать от Анны искреннего смеха. По его впечатлениям она была чрезвычайно ответственной, строгой и довольно скучной, а такие эмоции, как теперешняя мечтательная рассеянность были ей несвойственны.

- Простите мне мою бестактность, но в вас нынче будто переменилось что-то. Никогда раньше я не видел вас такой… такой…

- … Такой не злой?

- Скорее не обремененной тяжелыми думами.

- О нет, я по-прежнему обременена. Только думы у меня теперь другие. Спасибо вам, господин Шварц. Вчера вы открыли для меня очень важные вещи. Я теперь тоже могу заявить, что в этом доме моя жизнь началась заново.

- Вы простили Фридриха?

- Больше. Я простила и приняла саму себя.

Карл удивленно приподнял бровь, но расспрашивать не стал. Утренний свет заливал комнату сквозь белые занавески, и в этом свете Анна сияла как солнце. Без слов было понятно.

- Вы теперь свободны.

- Какое правильное слово! – воскликнула она, - Именно! Я свободна! От предрассудков. От глупых правил, которыми сама себя замучила. Одного только боюсь – как бы поздно не было…

- Не поздно. Никогда не поздно.

Анна смутилась своей откровенности и перестала улыбаться. Она чувствовала себя счастливой, но это вовсе не значило, что ей следует делиться своим счастьем со всеми вокруг.

- А вы, Карл, вижу, все-таки решили не стеснять Его Светлость и вернуться в гостиницу? – она кивнула в сторону его вещей.

Шварц переменился в лице. Подбирая слова, он медленно прошелся до гардероба и надел шинель.

- Нет, Анна, - он неловко всплеснул руками, - Мне, на самом деле, следовало, наверно, с этого и начать.

- Что случилось? Не пугайте меня.

- Ничего не случилось, просто я очень не люблю прощаться… Анна, я уезжаю в Коронию. За Марией. Я не спал всю ночь. Мечты не давали мне сомкнуть глаз. Я пять листов стихами исписал и понял – хватит сидеть впустую. За счастье нужно бороться, за ним нужно гнаться. Раньше я думал, что скоро умру от чахотки. Теперь я здоров и не собираюсь терять время. Я попытаюсь завоевать любовь Марии.

Анна замерла в растерянности.

- Вы отправляетесь сегодня?

- Да. С Фридрихом я уже попрощался. Он, видимо, очень расстроился и подумал, что я его бросаю, потому что велел мне катиться на все четыре стороны. А перед герцогом, надеюсь, вы извинитесь за меня. Наверно, я не дождусь его возвращения.

- Я понимаю ваши чувства, но к чему такая спешка? Вы едете совсем один в никуда, безо всякой надежды. При том не знаете ни страны, ни языка… Карл, это может быть опасно.

- Все это верно, но не отговаривайте меня, - Карл упрямо тряхнул головой, - Я, может быть первый раз в жизни решаюсь на что-то действительно смелое. Путь до Иванограда не близкий, а мой отпуск совсем скоро подойдет к концу. Не знаю, когда мне снова выпадет шанс куда-то поехать. Я должен видеть Марию. Даже если мои чувства не найдут ответа, я должен.

- Когда же вы отправляетесь?

- Прямо сейчас.

- Что?.. Тогда постойте.

Из кармана платья Анна достала сложенный вчетверо листочек. Все утро она носила его с собой, на случай если в голову придет новая важная мысль. Но теперь править было поздно. Она не стала перечитывать, только еще раз с силой прошлась пальцем по сгибам и протянула Карлу.

- Вот, держите. Передайте Марии при встрече. Скажите, что я прошу у нее прощения.

Карл спрятал письмо за пазуху.

- А вы позаботьтесь, пожалуйста, о Фридрихе за меня, - сказал он уже в дверях, - Один он как дитя – того и гляди шею свернет.

Анна засмеялась и кивнула.

- Позвольте, я провожу вас.

- Не нужно. Я ведь говорил – ненавижу прощаться. Будьте счастливы, фройляйн Анна.

- И вы будьте, пожалуйста.

Она остановилась перед распахнутой в коридор дверью и не стала идти за ним дальше. Карл был прав – прощания ужасно тяжелы, даже мучительны, особенно когда они искренни. Анна слушала, как шаги офицерских сапог удаляются вниз по лестнице. Хлопнула дверь. С неопределенным чувством Анна отметила для себя, что осталась в усадьбе совсем одна. Осталась в ожидании.

* * *

Этот же самый день начался для Отто фон Лейпца неожиданно рано по аристократическим меркам. На часах не было и девяти, когда в кабинете герцога, смежного со спальней, раздался оглушительный телефонный звонок. Отто вовсе не желал просыпаться и крикнул своему камергеру Юстасу. Но сон Юстаса, усиленный шнапсом, оказался менее чутким, чем сон герцога. Телефон продолжал разрываться. Отто пришлось подниматься к аппарату самому.

- Алло.

- Отто! Ну наконец-то! Чудеса творятся, воистину, чудеса! – кричал голос из трубки.

- Адам, это вы? Вы пьяны, что ли?

- Я бы тоже подумал, что я пьян, честное слово! – восклицал Кинсли, - Отто, я звоню вам с тем, чтобы сообщить – выставка все же состоится!

- Постойте, какая выставка?.. – Отто провел ладонью по заспанным глазам.

- Ваша выставка, Ваша Светлость!

- Да объясните вы толком!

Кинсли шумно выдохнул, собираясь с мыслями.

- Сегодня утром мне передали письмо от некого господина Брауна. Этот господин утверждает, что до него случайным образом дошла весть о ваших несчастьях: что Дом искусств закрыли на ремонт по просьбе вашего батюшки и выставка отменилась…

- Но это невозможно. Про ссору с отцом я не рассказывал никому, кроме вас, Адам! Зачем вы выдумываете?

- Я не выдумываю, здесь так написано. Коли не верите, буду с листа читать, - из трубки послышалось шуршание разворачиваемой бумаги, - «…Будучи большим поклонником творчества Его Светлости, я решился оказать независимую помощь в организационном процессе. Рад сообщить вам, что мне это удалось – выставка состоится, как и планировалось прежде – 4 февраля в 18:00, то есть сегодня вечером. Я пишу именно к вам, мистер Кинсли, так как не решился писать самому герцогу Отто, но я знаю, вы его верный друг и сообщите эту информацию незамедлительно. С наилучшими пожеланиями, В. Браун»

- Ерунда какая-то… - Отто упал в кресло.

- Я тоже сперва так подумал, а потом позвонил в Дом искусств. Распорядитель подтвердил, что все так – ремонт отложен, выставка состоится. Но на этом наш добрый помощник Браун не остановился – на первой странице светской хроники сегодня разместили афишу. Мы можем рассчитывать, что сегодня в Доме искусств соберется весь блекфордский высший свет!

- Это что ж выходит, какой-то господин Браун влиятельнее моего отца?

- Или богаче.

- Но я никогда ничего о нем не слышал. На каком языке письмо?

- На аурийском, но важно ли это? Любой светский человек знает больше одного языка.

- Быть может, мы с этим Брауном когда-то встречались в Алертоне, вы не помните?..

- Это не так важно, Отто. Важно, что я продам мои картины!

- Знаете, что? Я прямо сейчас еду в Дом искусств. И вам советую. Нам нужно готовиться… А, хотя, постойте, к вам у меня будет отдельная просьба, Адам – напишите телеграммы всем художникам, что хотели выставляться сегодня, они вполне могли не увидеть статью в газете.

Кинсли охотно согласился. Попрощавшись с другом, Отто собрался и, даже не выпив чаю, поехал в город.

Всю дорогу до Дома искусств герцог мучился одной единственной загадкой – кто же такой В. Браун. Он не привык получать подарки от судьбы, и отказывался верить в происходящее.

«Меня, верно, бессовестно разыгрывают. Только зря полотна с собой вожу.»

Выйдя из автомобиля, Отто остолбенел. Еще пару дней назад, когда он был здесь в прошлый раз, двери Дома искусств были загорожены строительными лесами, теперь же над ними приглашающе висели праздничные ленты и фонарики. Войдя внутрь здания, глазам молодого герцога открылась выставочная зала почти готовая к предстоящему мероприятию. Ремонт был остановлен так же внезапно, как и начат. Инструменты, бочки с краской и другие строительные материалы исчезли, будто и не стояли здесь, занимая половину помещения. На окнах висели свежие занавески, паркет был вычищен до блеска. Служащие Дома искусств сновали тут и там, завершая последние штрихи. Оставалось только развесить картины и дождаться гостей. Видимо, неизвестный доброжелатель заплатил огромные деньги.

Шальная мысль промелькнула в голове у Отто: что если В. Браун – это сам отец? Кто в Блекфорде может быть влиятельнее его? Разве что иовелийский король, но королю явно нечего делать на маленькой частной выставке. Вне всякого сомнения, Людвиг фон Лейпц сменил гнев на милость и хотел примириться с сыном не словом, а делом. Отто почувствовал, что улыбается. Теплая надежда на примирение с единственным родным человеком лучами расходилась от сердца по всему телу.

К вечеру в Дом искусств стали съезжаться гости. Как и ожидалось, светская молодежь захотела оценить художественный талант герцога Отто. Был приглашен небольшой оркестр и поданы изысканные блюда. Фон Лейпц с удовольствием отмечал, что его выставка вышла ничуть не хуже тех утонченных творческих вечеров, на которых ему доводилось бывать в Ауре. Один за другим к Отто подходили художники, чтобы выразить благодарность за мудрость и честность – не подвел коллег, сумел-таки спасти выставку. Отто скромно принимал поздравления, чувствуя себя самозванцем. Открывать правды о неизвестном доброжелателе он пока не решался, поскольку ничего не знал наверняка.

Вечер был в самом разгаре. Отто стоял в компании своих знакомых – таких же как он детей известных блекфордских вельмож и капиталистов. Герцог начал было объяснять философский смысл, вложенный им в уходящую вдаль дорогу на одном из пейзажей, но обнаружил, что не очень то его и слушают. Все внимание приковал к себе молодой человек в военной форме. Он о чем-то эмоционально спорил с круглолицым юношей в штатском. Отто отвлекся от картины и тоже решил послушать.

- Вы говорите глупости, капитан! – отмахнулся от военного круглолицый юноша, - Да кому этот дипломат нужен? Не то что войны, я думаю, из этого не выйдет даже сколько-нибудь стоящего скандала.

- Я погляжу на вас, когда вы сверкая пятками побежите в Ауру, потому что здесь все будет пылать!

- Я? Побегу? Вы желаете меня оскорбить?

- Конечно же нет, но ваша самонадеянность смешна.

- Я не самонадеян, я лишь повторяю то, что слышал от мистера Гибсона, аурийского посла. Он уверен, что никакой угрозы от Коронии нет и быть не может. Мне запомнилась одна его цитата: «Корония – огромная жирная корова. Пока она развернется, ее уже порежут на мясо!» Грубо конечно, но согласитесь, правда. Пока за Блекфорд стоят иовелийская армия и аурийские деньги, с нами ничего не случится.

«Ясно, опять политика» - Отто не стал вмешиваться в разговор.

Герцог вернулся в своему пейзажу, когда к нему неожиданно подскочил Адам Кинсли.

- Пойдемте скорее, там творится что-то немыслимое! – зашептал художник.

- О чем вы?

- Вильгельм Браун здесь, и, кажется, у него вышел скандал с директором Дома искусств.

Отто взял Кинсли по локоть и отвел в сторону.

- Этот Браун здесь? Вы видели его?

- Ну да. Пойдемте, посмотрите на него сами.

Пробравшись сквозь толпу, художники остановились перед кабинетом директора Дома искусств. Их глазам открылась странная картина. В кабинете были двое: низкорослый шумный директор надрывался яростным криком, молодой человек в добротном костюме оправдывался. Если бы не шум оркестра в главной зале, на крик сбежались бы все гости. Спорщики даже не замечали, что за ними наблюдают.

- И что вы мне теперь прикажете делать с этой бумажкой, милостивый государь? – директор тряс перед лицом гостя банковским чеком, - Сто тысяч иллотов! Сто тысяч!

- Я повторюсь: это какое-то недоразумение, и от меня не зависит! – левая щека юноши подрагивала от волнения, - Вчера я снимал деньги с этого же счета и никаких проблем не возникло.

- А сегодня, когда мне понадобилось обналичить выданный вами чек, ваш счет вдруг оказался арестован! Какое удивительное совпадение! Вы хоть понимаете, что со мной теперь будет? Я пошел против воли герцога! Я ослушался господина, которому служил верой и правдой всю свою жизнь!

- Однако за сто тысяч вы легко позабыли вашу верность, - огрызнулся юноша.

Директор раздулся и покраснел лицом.

- Что-о?! Упрекать меня вздумали? Мошенник!

- А вы взяточник!

- Так вы мне эту взятку и дали!..

Отто фон Лейпц на несколько мгновений перестал дышать. Лицо его оставалось обычным, лишь рот слегка приоткрылся от удивления, но внутри у герцога обрушился потолок. В одно мгновение он будто прозрел и тихонько засмеялся. Перед глазами Отто мелькали клочки воспоминаний.

Ну конечно – он видел этого юношу раньше и даже был с ним коротко знаком. Пару лет назад. В Ауре. Он присутствовал на королевском балу, в качестве одного из почетных заморских гостей.

Но они встречались и после того – сегодня утром в его же, фон Лейпца, доме!

Отто сделал пару шагов вперед и вошел в кабинет. Ругань мгновенно стихла. Оба спорщика уставились на герцога.

- Вот что оказывается могут сделать с человеком бедная одежда и немытые волосы, - Отто несколько раз патетически хлопнул в ладоши, - Браво, Фридрих! Если бы я не увидел вас сейчас в привычном облике, верно, так и не узнал бы. Не сомневаюсь, у вас были веские причины, и вы вовсе не хотели меня дурачить. Это вышло даже… я не знаю… забавно, что ли.

Фред мертвенно побледнел. Его губы дрогнули в неловкой улыбке. Он хотел было объясниться, но не нашелся.

- Простите, я… Мне пора.

Вихрем принц вылетел из кабинета и, едва не сбив с ног Адама Кинсли, скрылся в толпе гостей.

- Куда!.. Куда!.. – орал ему вслед директор Дома искусств, - Ваша Светлость, этого человека немедленно нужно задержать. Он мошенник!..

Отто мягко остановил его.

- Если бы вы знали настоящее имя этого человека, вы бы ни за что так не сказали. Он пообещал вам заплатить – значит заплатит. Это лишь вопрос времени.

- Но…

- Поверьте мне.

Директор ничего не понял, но кивнул.

- Отто, пожалуйста, объясните, что здесь только что произошло? – спросил Кинсли.

- Позже, Адам. Сейчас оставьте меня.

Фон Лейпц вышел в коридор и прижал пальцы к вискам. Его голова кружилась, но вовсе не от приятной неожиданности, а от разочарования. Выставку устроил не отец. От этого она стала бессмысленной. Отто остановился в неосвещенной части коридора. Темнота скрывала печальную пустоту, мутневшую в его глазах – глазах не взрослого мужчины, успешного художника и наследника благородного рода, а маленького одинокого мальчика. Что в 10, что в 20 лет самым желанным подарком для Отто была любовь отца, но он снова обманулся, снова не получил ее.

7. Оттепель

В гостиной мерцало марево свеч. Тишину нарушали лишь отдаленные голоса слуг из кухни. Анна отвлеклась от иовелийского романа, который читала, и откинулась на спинку дивана. Она улыбалась. Так светло и спокойно ей не было уже давно, а может и никогда прежде. Анна не знала, что скажет ему, когда он придет. Все слова казались глупыми, книжными, не способными выразить ее чувства сполна, или наоборот, ненатурально громкими. Куда страшнее было испугаться, не решиться и вообще ничего не сказать.

Негромко хлопнула входная дверь. Из прихожей донесся голос дворецкого – необычно тихий и высокий. Что именно он сказал, Анна не расслышала. Она встала и сделала несколько решительных шагов вперед. Дверь распахнулась, когда она уже тянулась к дверной ручке. Анна чуть отпрянула. Ей стало ясно, чему так удивился дворецкий. Перед ней стоял Фред Гриндор, но не такой, какого приходилось видеть прежде. Вместо потертого тряпья Рихарда Винтера на нем был дорогой серый костюм-тройка. В складках атласного алого галстука поблескивала серебряная булавка, а вечно всклокоченные волосы теперь были аккуратно зачесаны назад. Анне подумалось, что именно таким принца Фридриха каждый день видят в иовелийском королевском дворце.

- Хорошо, что ты еще не спишь, Аннушка, - затараторил он, почти не глядя на нее, - Внизу ждет коляска. Собирайся скорее. Мы уезжаем из этого дома.

- Как это уезжаем? – пробормотала она.

- Кое-что случилось… По дороге расскажу, - широкими шагами Гриндор направился в сторону лестницы, ведущей к их комнатам.

- По дороге куда? – Анне ничего не оставалось, кроме как следовать за ним.

- В «Тихую гавань». К сожалению, нам больше некуда идти.

- Но…

На середине лестницы Фред резко остановился и заговорил тише.

- Герцог узнал меня. К тому же, мой отец, кажется, прознал, что я в Блекфорде. Теперь мне придется скрываться, чтобы не быть увезенным домой под конвоем.

Анна кивнула.

- Я знаю, что ты сейчас скажешь, - торопливо продолжал принц, - ты вовсе не обязана следовать за мной, это правда, но не могу же я оставить тебя в доме незнакомого мужчины. Даже если он твой кузен и в целом благородный человек, он чужой для тебя. Ты сейчас скажешь, что я такой же чужой – да это так, но…

Фред остановился на полуслове, не ожидая мягкого прикосновения ее руки к своей.

- Не волнуйтесь так, - спокойно произнесла Анна, - Я вовсе не спорю. Я поеду с вами.

Гриндор уставился на нее удивленными глазами, будто видел впервые. Он был готов услышать возмущения, крики, насмешки, но согласие Анны совсем сбило принца с толку.

- Спасибо, - зачем-то сказал он и направился за вещами в свою коморку в верхнем этаже. Анна тоже пошла к себе.

«Хорошо, что я не успела разобрать чемодан. Словно чувствовала»

Анна сама себе поражалась. Остатки рассудительности взывали к ней, но не могли стройно закончить фразы. Для нее было полезно скорее покинуть дом фон Лейпца не меньше, чем для Гриндора. В самом деле, что бы она сказала Отто, если бы осталась, а Фред уехал? К тому же Карл с утра, кажется, упоминал какую-то войну, которая может скоро начаться. При таких условиях для Анны, внучки коронийского государя, дом фон Лейпца мог стать самым опасным местом на свете.

Фред уже ждал ее у дверей, чтобы помочь донести чемодан. Глядя на изумленные лица столпившихся в гостиной слуг, Анне сделалось неприятно на душе. Они с Фредом бежали из дома, в котором их приютили и вылечили, даже не попрощавшись, бежали словно воры. Гриндор не дал ей времени на сантименты. Не прошло и четверти часа с его возращения в усадьбу, как они уже ехали прочь.

Фред буквально упал на сидение повозки рядом с Анной, тяжело выдохнул и грубым движением ослабил галстук.

- Надеюсь, теперь вы расскажете мне, что стряслось? – спросила она.

- Да, точно, - устало пробормотал он, - Дело было так: позавчера я подслушал разговор Отто с его другом. Речь шла о выставке. Папаша нашего доброго герцога нарочно сорвал ее, приказав директору Дома искусств устроить срочный ремонт. Согласись, ужасно несправедливое вредительство со стороны родного отца. Мне стало жаль беднягу Отто. Я решил помочь. С самого начала я знал, что ужасно рискую быть раскрытым, но оставаться в долгу я не люблю, тем более долг выходил почти неоплатный. Что значит моя помощь с выставкой, против того, что сделал Отто? Так, небольшой презент. Отто проявил себя, как настоящий человек, когда подобрал нас в порту. Я знаю много герцогов, которые не раздумывая оставили бы людей умирать на морозе, лишь бы не марать салон своего автомобиля.

- И как же вы решили помочь ему?

- Единственно возможным способом – финансово. В тот же день я отправился в банк. На подобные случаи – если мне нужны деньги, но я не хочу, чтобы о моих делах прознали родители, у меня есть специальный счет на имя Вильгельма Брауна.

- Еще один псевдоним?

- А что ты думаешь: я очень страдаю, от того, что родился принцем. Никакой свободы. Приходится быть изворотливым и очень много врать, чтобы жить нормальной жизнью. Но я отвлекся. Так вот, я пришел в банк. Из-за бедняцкого вида, охрана меня чуть не выкинула. Чудом мне удалось убедить их, что я действительно имею здесь счет. Тогда я понял, что внешний вид решает все, и прямо из банка направился вот за этим ужасным щегольским костюмом – Фред недовольно одернул узкий жилет, - И я не ошибся. Директор Дома искусств принял меня за человека, с которым можно иметь дело. Мне пришлось наобещать ему золотые горы, чтобы он осмелился ослушаться приказа герцога Людвига. Я отдал директору около десяти тысяч наличностью, что у меня были при себе, выписал чек еще на сто, и пообещал, что завтра, если выставка пройдет успешно, заплачу ему сверх того.

Завтра, то есть сегодня, стараясь не пересекаться с Отто, я пришел к директору, а он с порога набросился на меня чуть ли не с кулаками. Оказалось, когда он отправился в банк с целью обналичить мой чек, ему сказали – счет Вильгельма Брауна арестован. Сделать это мог только мой отец. Уж не знаю, как он прознал про Брауна, но в конце концов он кронпринц, он многое может.

- Но зачем?

- В воспитательных целях. Папенька справедливо считает, что без средств к существованию, я быстрее вернусь домой. Он сейчас и представить не может, как подставил меня. Я натуральным образом надул беднягу-директора. Да, он взяточник и мерзавец, но и я, выходит, не лучше. Как я уже говорил, директор поднял крик. Еще немного и он вызвал бы полицию, но, к счастью, не успел. В этот момент в кабинет вошел Отто. В дорогой одежде он немедленно узнал меня. Я растерялся и самым неизящным образом сбежал. Вот такая вот история. Теперь понимаешь, почему мы должны были так спешно покинуть усадьбу фон Лейпца?

Анна засмеялась. Сквозь густые сумерки, она едва ли могла разглядеть Фреда, но вполне представляла виноватое выражение его лица. Впервые она позволила ему рассказать что-то до конца, впервые непредвзято прислушалась к его голосу. Ее поразило, каким оказывается Фред был простым и даже неловким. Ореол утонченного злодейства, в котором Анна видела его прежде, мгновенно рассеялся.

- И что же вы теперь намерены делать? – спросила она, - Как собираетесь возвращаться домой?

- Подумаю об этом завтра. Сейчас у меня голова раскалывается от подобных мыслей.

Фред потер виски. Голова и правда болела.

«Может сказать ему сейчас?» - Анна чувствовала, как напряженный комок давит ей горло, - «Это удачный момент или стоит немного подождать? Ах, я просто трушу! Так и буду искать отговорки, а потом станет поздно» - Ее взгляд упал на затылок кучера, - «Нет скажу позже, когда не будет лишних ушей.»

Окна «Тихой гавани» весело отбрасывали светлые квадраты на дорогу. Анне было одновременно и радостно, и тяжело снова входить в эти двери, чувствовать ударившие в нос запахи духов и жареного мяса. Сегодня «Тихая гавань» была особенно многолюдна. Анне и Фреду даже пришлось выстоять небольшую очередь перед столом на входе, прежде чем снова увидеть русую голову Алексы.

- Мест больше нет. Приносим наши извинения, - бросила девочка, не отнимая взгляда со страницы журнала учета.

- То есть как это? – воскликнула Анна.

Алекса тут же узнала ее голос и резко подняла глаза.

- Анна Максимовна, вы?.. Вы вернулись… - кровь отхлынула от ее лица. На щеках ярко проступили коричневые веснушки.

- Да, вернулись. Как же так, неужели у вас и правда не осталось номеров?

- Двух не найдется точно. У нас нынче аврал.

- Но как же так!

- Я ничего не знаю толком. Народ будто с ума посходил: все бегают, суетятся. Говорят, поскорее бы уехать из города, скоро здесь может сделаться опасно. Многие останавливаются всего на одну ночь, чтобы с утра успеть на пароход.

- Придется искать другое место, - Анна нахмурилась.

- Постойте… есть один номер, - Алекса понизила голос, - Госпожа Лавиния всегда его про запас оставляет на случай важных гостей. Будете заселяться?

Анна оглянулась на Фреда. Его лицо не выражало ничего конкретного.

- Ладно, - выдохнула Анна.

Алекса быстро отыскала нужный ключ, поставила на стол табличку с надписью МЕСТ НЕТ и отправилась провожать новых постояльцев.

- Этот номер, он у нас один такой, - рассеянно говорила девочка, - Госпожа Лавиния называет его люксом, потому что он двухкомнатный, других таких в Гавани нет. Ну и цена соответствующая. Надеюсь, это только на одну ночь, а завтра кто-нибудь съедет, и я переселю вас.

Алекса опустила ключ в ладонь Анны и оставила их с Фредом в темноте номера.

Дверь за спиной мягко захлопнулась.

«Зачем я только согласилась на этот номер!» - подумала Анна.

Напряженная, подчеркнутая уединенность. Почти бегом Анна бросилась включать свет, но от интимной тусклости лампы сделалось только хуже. За ее спиной Фред гулко опустил чемодан на пол. Прошелестел стянутый с шеи галстук. Анна боялась обернуться и увидеть его горячий хищный взгляд. Ее больше пугала не его возможная настойчивость, а своя собственная неспособность сказать «нет».

- Просторно здесь, не то что в других номерах, - выпалила она на одном дыхании, лишь бы прервать растущее напряжение.

- Да. Холодно, правда. Ты не мерзнешь?

- Нет, нет, нет! – Анна резко обернулась.

Фред смотрел на нее удивленно и спокойно, совсем не так, как она себе представляла.

- А я вот мерзну. Знобит, что-то. Не хватало только заболеть для полного счастья. Пойду истоплю печку, - Фред шагнул в сторону небольшой железной печи, стоящей в углу. Он ловко сложил дрова шалашиком и поджег. Огонь принялся сразу.

Анна наконец осмелилась снять пальто и платок.

- Не думала, что вы умеете, - кивнула она в сторону печки.

- Титул, конечно, обязывает меня быть криворуким неумехой, но не настолько же, - он отряхнул руки от опилок и встал перед печкой, глядя на отблески огня из щелей.

Анна устыдилась своим недавним страхам. Снова она думала о плохом, снова дала волю предубеждениям. Она подошла к Фреду, встала рядом и протянула озябшие руки поближе к теплу. Анна не смотрела на него, но чувствовала, как взгляд Гриндора скользит по ее пальцам, подсвеченным огнем. Этот взгляд был материальнее любого прикосновения, страстнее любого поцелуя. В животе у нее заклокотало и зареяло что-то волнительное и временами нестерпимое.

- Так странно, - глухо произнес Фред, - Мы провели вместе около двух часов, а ты за это время ни разу не накричала на меня.

«Говори!» - подсказал Анне внутренний голос, - «Более удачного момента и представить нельзя».

- Я больше не стану перебивать вас, кричать или обвинять без повода, - она по-прежнему не отрывала взгляда от печки, - С моей стороны все это было глупо и в высшей мере некрасиво. Не знаю, как вы только меня терпите. Вы не сделали мне никакого зла, напротив, вы спасли мою жизнь. Дважды. Я благодарю вас за это и… пожалуй, мне даже следует просить прощения.

- За что? – пораженно прошептал Фред.

- За мою жестокость, за предрассудки и все гадости, что я о вас напрасно думала. О, если бы вы слышали те мои мысли, вы бы отказались со мной теперь разговаривать! И письма. Я и правда сожгла все ваши письма. Только не думайте, пожалуйста, что я сделала это из ненависти. Да, в первые месяцы после нашего расставания я искренне злилась на вас, но потом остыла. Я не ненавидела вас, я заставляла себя вас ненавидеть. Мне казалось, так правильно. Мне так было легче. И я сжигала их. Больше из необходимости, чем от пренебрежения. Посудите сами – я жила в пансионе. Я очень боялась, что их кто-то прочтет, вот и жгла… Да и зачем мне было их хранить, эти ваши письма, если их содержание я помню наизусть и по сей день?..

Анна подняла глаза. На лице Фреда изобразилось что-то в высшей степени пораженное, почти испуганное. Он будто увидел божье явление и не верил своим глазам и ушам. Его кожа побледнела, стала холодного оттенка, посиневшие губы приоткрылись, хватая воздух. Фред силился что-то сказать, резко вздохнул, но тут глаза его закатились. Тело принца грузно опустилось на пол. Он упал в обморок.

* * *

Карл откинулся назад на мешки с зерном и посмотрел наверх. Ослепительное солнце припекало голову. И хотя ветер дул еще холодный, влажный, в воздухе стояла весна. На небе – ни облачка. Северные птицы с радостными криками рассекали синеву.

- Простор! – вырвалось у него от восторга.

- Чего говорите? – отозвался крестьянин на козлах повозки.

- Говорю, хорошо у вас в полях, просторно. О таком и песню, и стих написать можно.

Карл повстречал своего возницу на базаре в Блекфорде. До него случайно донеслись слова крестьянина – он говорил кому-то, что собирается везти товар на продажу в коронийский пограничный город Северск. Шварц тут же подлетел к нему и упросил довезти. За небольшую плату крестьянин согласился.

За несколько часов пути повозка довольно далеко отъехала на юг. Дорога извивалась среди тонкого снежного полотна, изрезанного потемневшими прошлогодними травинками. Впереди чернел лес. Граница с Коронией осталась позади. Шварц пожевывал соломинку и жмурился от солнца. Если так пойдет и дальше, он доберется до Иванограда очень скоро и даже не истратит много денег.

- Если вы часто ездите торговать в Коронию, стало быть, не плохо говорите на местном языке? - спросил Карл.

- Понятное дело, - ответил его спутник, - Тут хочешь-не хочешь научишься.

- Тогда, может быть, вас не затруднит иногда переводить для меня в Северске?

- А сами что?

- Я не знаю коронийского.

- А зачем же подались тогда в эти края?

- Мне нужно в Иваноград. К девушке.

Крестьянин расхохотался.

- Это что ж вы, жениться, никак, надумали?

Карлу эти слова показались обидными и несправедливо насмешливыми.

- В перспективе очень даже да! – фыркнул он.

- Ой, попомните мои слова, ваше благородие – не женитесь. От баб одни беды.

- Во-первых, не бабы, а женщины, а во-вторых, Мария не такая как все. Она ангел.

- Знаю я этих ангелов! Моя старуха тоже в свое время мне ангелом казалась, а видели бы вы ее сейчас. Боже упаси!

Упитанная кобыла стащила повозку с поля в лес. Карл плотнее закутался в шинель. Он по-прежнему глядел наверх. Ветви деревьев и кустарников, растущих вдоль дороги, будто гладили голубую вышину. Повозка покачивалась в снежной колее. Карл задремал.

Перед глазами стоял образ Маши. Музыкальный вечер. Они танцуют в тесной толпе. Маша улыбается. В ладони Карла ее теплая ладонь. А когда Маша кружится, ее волосы разлетаются шоколадным облачком. Вдруг толпа смешалась в единую темную массу. Музыка стихла. Маша исчезла в темноте. Теперь Карл стоял посреди своей квартиры в Ивельдорфе. За столом в расстегнутом мундире сидел Гриндор и курил.

- Никогда не женись, Шварц, - сказал он, выдыхая облако дыма, - От баб одни беды…

Повозка резко затормозила. Тело Карла по инерции качнулось назад. Он больно ткнулся макушкой о мешок с зерном и немедленно вскочил.

- Что случилось? – спросил он.

Крестьянин не ответил. Он спрыгнул с козел и пошел вперед. Карл последовал за ним. Пройдя через негустой пролесок, они оказались на краю обрыва. С возвышенности открывался вид на поле. Среди редких деревьев петляла широкая тропа. По ней двигалась нескончаемая цепочка людей и повозок с сеном.

- Куда они идут? – Карл вытаращил глаза.

- Уж не в Северск ли? – крестьянин снял шапку и почесал плешивую голову.

- Но кто все эти люди? Одежда простая, на солдат не похожи, да и орудий не видно. Может они едут на ярмарку, как и вы, продавать свой товар?

- Ага, как же! Глянь на них – одни мужики. А насчет орудий, пойди спроси, что у них в повозках.

- Но… может быть какие-то беженцы?

- Как бы эти беженцы на нас не побежали. - Крестьянин тихонько выругался и побрел обратно к дороге.

Неприятный комок застрял в груди у Карла. Ему сделалось страшно. Вереница путников все не кончалась. Крестьянин был прав. Это были коронийские солдаты, умело замаскированные под гражданских.

Вернувшись на дорогу, Карл увидел, что его спутник поворотил лошадь обратно.

- Что вы делаете?! – воскликнул Шварц.

- Не знаю, как вам, ваше благородие, а мне в Северске делать теперь нечего. Наторговался в этот раз.

- Постойте! Не смейте уезжать! Мы не знаем наверняка, куда шли те люди, не знаем кто они. Разве повод это менять свои планы?

- Для меня повод. Нечего нам, иноземцам, дергать смерть за усы, гуляя поблизости с коронийскими военными. Мало ли чем мы им не приглянемся, а я свой товар сохранить хочу, да и пожить еще немножко.

- Если боитесь, у меня при себе есть оружие! – продолжать уговаривать Карл.

- На револьверчик свой намекаете? – крестьянин расхохотался, - У них там под сеном, может быть, пушки лежат. Тоже мне, защитничек нашелся! Не тратьте сил попусту, ваше благородие, полезайте в повозку и вернемся в Блекфорд.

- Я в Блекфорд не вернусь, мне нужно в Северск! – Карл топнул ногой.

Крестьянин посмотрел на офицера, как на самое глупое в мире существо. Он молча вытащил его котомку из кузова повозки и поставил в снег.

- С дороги не сходите. Если поторопитесь, к ночи будете в Северске. Храни вас Солнце, - он забрался на козлы, хлестнул лошадь и покатился обратно.

- Трус ты и дурак! – крикнул Карл вслед удаляющейся повозке.

Шварц остался посреди лесной дороги в полнейшем одиночестве и отчаянии. Он приложил ладонь к сердцу. Письмо Анны острым уголком кололо грудь сквозь ткань рубашки. Нет, он должен добраться до Маши, должен поговорить с ней ради собственного счастья и ради Анны. Если для этого придется рискнуть жизнью, он рискнет. В чем, если не в этом, выражается настоящее рыцарское благородство? Карл упрямо поправил фуражку, приподнял воротник шинели от ветра и двинулся вперед.

* * *

Сумерки становились все гуще, но проклятому лесу никак не было конца. Карл едва волок ноги. Он замерз, в желудке отвратительно громко урчало, а котомка оттягивала руку. В голову невольно закрадывались малодушные мысли.

«Зачем я так страдаю ради девушки, которая даже не давала мне надежды? Ну приеду я к ней, а она возьмет и выставит меня за дверь. Что тогда? Нет, вздор. У рыцарей в Средние века выходило, выйдет и у меня. Мария ответит мне взаимностью, узнав про мой подвиг!»

Шварц резко остановился и прислушался. Щебет птиц умолк. С правой стороны в глубине леса трещали сучья.

«Медведь никак…» - выдохнул Карл.

Озябшими руками он достал револьвер из кобуры – проверил, точно ли он заряжен, а потом прибавил шагу.

Треск справа повторился еще громче, ближе.

«Неспроста птицы молчат. Это не медведь, а человек скорее»

Карлу сразу вспомнились десятки военных на тропе, которых он видел днем. Во рту появился сухой и липкий вкус страха. Карл не выдержал и бросился в противоположную левую сторону леса.

Ветки хлестали по лицу, ноги тонули в пушистом непримятом снегу. С ужасом Карл понял, что треск сучьев не отстает от него. Теперь он даже слышал тяжелое дыхание преследователя. Нескольких преследователей. Вампиры? Оборотни? Упыри? Кто знает, что за нечисть водилась в этих лесах. Холодный воздух обжигал горло. Карл едва ли что-то видел и понимал от страха.

Чья-то рука ухватилась за его воротник, останавливая. Ворот резко сдавил горло. Карл закашлялся. Он пытался вырваться, но не хватило сил. Его резко развернули лицом к себе. Карл увидел человека средних лет в крестьянской одежде, но усы и отсутствие бороды выдавали в нем солдата. Он что-то сказал, видимо, по-коронийски, Карл не понял.

- Отпустите! Я ничего не сделал! – бормотал Шварц, едва переводя дыхание.

Человек усмехнулся. Из-за его спины показался еще один корониец. Он зажег спичку и поднес к лицу Карла, чтобы разглядеть. Они о чем-то переговаривались между собой, пока усач продолжал крепко держать Карла за шиворот. Человек со спичкой в руках тоже что-то спросил.

- Я не понимаю по-вашему, отпустите!

Коронийцы засмеялись. Они тоже не понимали Карла, и им казалось это забавным.

«Вот она смерть! Они убьют меня…» - подумал Карл, - «Ну уж нет! В конце концов их всего двое, а я гвардейский офицер!»

Он изловчился, выхватил из кобуры свой револьвер и ткнул дулом в грудь усатому. Тот отпрянул и пробормотал что-то угрожающее.

- Просто дайте мне уйти! – прорычал Карл.

Коронийцы замерли и подняли руки.

«Получилось! У меня получилось!» - подумал Карл.

Но он поторопился. В следующий миг в ушах зазвенело от крепкого удара по затылку. Последнее, что Карл почувствовал – режущий холод от снега, в который он упал лицом.

8. Тревога

За минувшие три ночи сон Анны стал чутким и прозрачным, как у часового. Когда Фред простонал что-то неразборчивое на иовелийском, она вскочила, будто вовсе не спала, и первым делом потрогала лоб принца. Он все еще был горячим, хотя и чуть прохладнее, чем вчера вечером.

Анна тяжело вздохнула и убрала за ухо взлохмаченную прядь волос. Минувшая ночь была особенно тяжела для Гриндора. Он метался в бреду и успокоился только в Анниных объятьях. Она сама не заметила, как пригрелась около жара его тела и уснула. Теперь Анне было ужасно стыдно. Хорошо, что Фред не приходил в себя и ничего не знал.

Анна смочила платок холодной водой из умывальника и промокнула бледное лицо принца. Он мотнул головой, на секунду приоткрыл глаза, взглянул на Анну, даже попытался улыбнуться, но снова провалился в небытие.

- Да что ж это такое, - прошептала Анна, расправляя платок на лбу Фреда, - вы ведь такой сильный, смелый, упрямый – будущий иовелийский король. Скоро вам предстоит командовать великой армией, побеждать врагов, а вы не можете победить какую-то глупую болезнь. Это же несерьезно, Ваше Высочество. Вы меня разочаровываете.

Фред резко перевернулся на бок. Платок соскользнул с его лба на подушку.

- Вы слышите меня?

В ответ тишина – нет, он ее не слышал.

Анна убрала слипшиеся черные пряди с его лица и нежно погладила по голове. Ей доставляло тайное удовольствие прикасаться к Фреду, рассматривать каждую его черту, быть для него полезной. Было в этом что-то интимное, где забота и нежность смешивались со страстью. В некотором смысле Анна даже была рада болезни Фреда – сейчас он не мог сказать какую-нибудь глупость, все испортить и снова сбежать. Фред был здесь, с ней, принадлежал ей, пускай даже на такой краткий срок. Анна приблизилась к его уху и прошептала:

- Только не смей умирать. Я уже пережила брата, отца и сестру. Твоей смерти я не переживу.

Она прикоснулась губами к его виску, чувствуя, как слезы начинают давить горло.

Отбросив слабость, Анна вскочила и стала прибираться на столе. Она скомкала и выбросила в ведро последний пустой пакетик из-под лекарства. Кончилось. Нужно еще. Анна даже не стала заглядывать в кошелек – знала, что найдет в нем только пару монет на пролетку.

Анна подошла к зеркалу и стала расчесываться. Она грубо рвала волосы, но едва ли замечала боль. Ее мысли сейчас больше напоминали расчетную таблицу. Последние украшения из узелка Анна продала позавчера. Деньги мгновенно ушли на еду, лекарства и оплату номера. У Анны осталась пара простеньких золотых сережек в ушах и новый костюм Фреда, купленный на выставку. Сегодня она продаст это, и в лучшем случае получит сотню коронионов. Вырученных денег хватит на два дня… На три, если Анна откажется от обеда и ужина. Но что потом? Госпожа Лавиния вышвырнет их из гостиницы. Даже если Фред придет в себя, он будет слишком слаб. Они окажутся на улице без какой-либо надежды на спасение.

На память Анне пришли дворцы, в которых ей приходилось жить, их золотое убранство, драгоценные безделушки, пылящиеся на полках. Каждая деталь интерьера вроде часов с алмазной инкрустацией из комнаты Анастасии Павловны или золоченого подсвечника из усадьбы фон Лейпца, если ее продать, превратилась бы в несколько тысяч коронионов, а значит в несколько дней жизни в гостинице, несколько горячих ужинов. Но безделушки пылились на столах и полках. Золото мертвым грузом лежало в руках одних, пока другие едва сводили концы с концами. Вальсы и мазурки гремели до утра, пока кто-то умирал от голода и болезней.

Острая боль помогла Анне опомниться. Она так сильно сжала кулаки, что ногтями едва не проткнула кожу на ладонях. Анна не знала откуда вдруг у нее взялись эти мысли, но осознание несправедливости мира, приводило ее в бессильное отчаяние. Горячая, невиданная прежде ненависть воспаляла ей голову.

«Если когда-нибудь у меня появится возможность, я изменю это» - мысль звучала как клятва.

Стоя в дверях Анна напоследок бросила на Фреда тревожный взгляд.

* * *

Сто сорок три корониона. Столько удалось выручить за сережки и костюм. Пятьдесят семь коронионов Анна отдала за лекарства, еще шестнадцать потратила на фрукты и свежую выпечку – Фреду нужно было поправляться. Осталось семьдесят. Анна возвращалась в «Тихую гавань» пешком, лишь бы не тратить лишние деньги. Единственное, что ее радовало – весенняя погода, которая уже несколько дней царствовала в Блекфорде. Анна вздохнула полной грудью. Пахло морской свежестью и еще чем-то сладковатым, не имеющим названия. Воздух был теплым, влажным и до того чистым, что без труда можно было разглядеть каждый кирпичик на противоположной стороне площади. Серые тяжелые облака неслись с юга на север, то обнажая, то снова скрывая за собой блестящее светло-желтое солнце.

Анна шла по набережной. Ей оставалась пара переулков до гостиницы. Ноги гудели от долгой ходьбы. Корзина с продуктами больно давила ладонь. Анна решила остановиться передохнуть, опиревшись о каменное заграждение набережной. Над головой носились силуэты крикливых чаек, а чуть западнее, словно огромная чайка-королева белел пароход. В порту было черно от людей – не меньше пары тысяч. Анна приподнялась на носочки и пригляделась. Огромная толпа – явно больше, чем мог вместить пароход, теснилась у трапа.

- Глядите, что делается. Совсем отчаялись.

Анна обернулась. Рядом с ней остановился долговязый иссохший мужчина в очках и фетровой шляпе.

- Не расскажете, что происходит? – спросила она, - Я несколько дней не выходила из дома и не знаю, что нынче делается в городе.

- В городе царствует страх, барышня, - обреченно ответил мужчина, - Кто может, бежит. Вы бы тоже не теряли время зря, да бежали.

- Я не могу. У меня близкий человек очень болен.

- Тогда храни вас Солнце, - он побрел дальше по набережной.

Анна продолжала смотреть на пароход. Люди все заходили и заходили на палубу по тоненькому трапу. Им не было конца. Анне даже показалось, что под их тяжестью, пароход просел глубже в воду. Вот кто-то не удержался и упал с трапа прямо вниз. Анна вздрогнула и поежилась. Она отлично помнила, как отвратительны объятья холодной воды. Упавший продолжал барахтаться, взбивая вокруг себя пену. На помощь ему не спешили. Пароход печально загудел, объявляя об отправке. Трап начал медленно подниматься, хотя на нем все еще стояли люди. Еще несколько несчастных не удержались и попадали в воду. Чемоданы и узлы качались на волнах. Судно, невзирая на утопающих, оторвалось от берега и медленно отчалило. Бедняги за бортом продолжали бессильно барахтаться. Кто-то забрался на берег, кому-то кинули веревку, но внимание Анны привлек один особенно отчаянный. Это был мужчина, упавший первым. Он упрямо плыл вперед за пароходом. Кто-то кричал ему с берега, но он не реагировал. Страх остаться в Блекфорде оказался сильнее холода. Его силы явно были на исходе – с каждым гребком руки высовывались из темных вод все слабее. Он застывал. В очередной раз его голова скрылась под водой. Анна замерла и задержала дыхание. Ну же, ну!.. Водная рябь мерно покачивалась, ничто больше ее не тревожило, а пароход бездушно удалялся на северо-запад.

Анна заставила себя оторвать глаза от порта и почти бегом пошла в сторону гостиницы. Страх сухим комком давил живот. Только сейчас она поняла, что на самом деле творится вокруг. Те, которые могли, которые имели средства, уплывали на белых пароходах в Иовелию и Ауру, остальные же оставались в Блекфорде на милость судьбе. В лицо дул ветер со странным теплым сладковатым запахом – запахом страха, запахом близкой войны. Война, в которую никто не верил, теперь стояла на пороге.

Анна думала, что избавится от тошнотворного запаха за дверями «Тихой гавани», но обманулась. Он не покидал ее. Его источали люди вокруг – все как один шумные, нервные, с беспокойными глазами.

Анна зашла в кафе и упала на стул. Алекса словно ждала ее, тут же подбежала и села рядом.

- Вы дурно выглядите, Анна Максимовна. Вам бы покушать.

- Потом. Меня мутит. На моих глазах только что погиб человек.

- Может быть, вам водички?

- Да, пожалуй.

Алекса мигом обернулась со стаканом холодной воды. Анна жадно выпила.

- Не возражаете, если я с вами посижу?

Анна не ответила.

- Я заходила, пока вас не было, - продолжала девушка, - Растопила печку, поставила отвар настаиваться. Кажется, господину Винтеру лучше: жар спадает.

- Да? – Анна оживилась, - Дай Солнце, к вечеру он придет в себя, и мы уедем из этого проклятого города. Не сегодня-завтра начнется война. Мне еще куда не шло, но ему слишком опасно здесь оставаться. Я увезу его в Иовелию, чего бы мне это не стоило! – резким движением Анна ослабила платок у горла.

Алекса вытаращила на нее испуганные глаза.

- Уедите в Иовелию? Ну может еще обойдется… - пробормотала она.

- Не обойдется. Погляди, что творится вокруг. Тебе я бы тоже советовала бежать. Где угодно сейчас лучше, чем здесь.

Молчали. По мере заполнения посетителями, кафе становилось все шумнее и тревожнее. Анна пыталась успокоиться. Алекса нервно теребила край передника.

- Анна Максимовна…

- Что?

- Мне нужно вам кое в чем признаться.

Анна нахмурилась и удивленно посмотрела на девушку.

- В чем?

Алекса достала из кармана передника выцветшую карточку и положила на стол перед Анной. При одном взгляде на нее Анна выпрямилась. Ее глаза стали совершенно круглыми, а кровь отхлынула от лица. Перед Анной лежала фотография Максима Крылова.

- Как это понимать, Алекса?!

- Это я взяла. Не хотела, а взяла, - задыхаясь от волнения, забормотала Алекса, - Когда вы только приехали и назвали свое имя, я сразу поняла – это не простое совпадение. Я знаю, что вы искали своего отца, и что его звали Максим Крылов. Когда Билли рассказал мне это, рассказал, что вы искали его в Портовом переулке, я была почти уверена… Простите меня, но, чтобы убедиться окончательно, я пошла на плохой поступок: пока вас не было, я влезла в ваш номер. В этот момент так не вовремя вернулась ваша подруга. Я испугалась, что она меня увидит. Сама не помню, как сунула фотокарточку в карман. Потом хотела вернуть, но не знала, как. Вот.

- Но зачем?...

Алекса выкручивала себе пальцы, силясь подобрать слова.

- Потому что мне память о Максиме Николаевиче дорога не меньше, чем вам.

Анна вскочила, громко отодвинув стул. На лице ее, на сжавшихся в нитку губах бледнело негодование.

- Можешь не продолжать, - холодно и звонко объявила Анна, - Я наперед знаю все, что ты скажешь дальше. Подслушивала значит, сплетни собирала, в вещах рылась – все вызнала, а теперь хочешь выставить себя моей сестрой? Так ведь? Так? Браво! Отличный план! Одно ты не учла, дорогуша: я чувствую дешевую ложь, чувствую фальшь и плохую актерскую игру. Меня обманывали великие люди, а такая как ты не сумеешь! Моя сестра сгинула где-то в этом проклятом городе. Чудес не бывает. Тебе я хочу сказать только одно – держись от меня подальше, иначе я сдам тебя в полицию как воровку!

Не оставив Алексе и шанса на оправдание, Анна подхватила корзину с продуктами и отправилась в номер.

9. Автомобиль с занавешенными окнами

- Аннушка… - хрипло и жалобно простонал Гриндор.

- Я здесь, здесь, - она немедленно подскочила к кровати с кружкой отвара в руках, - Вот, выпейте, для горла полезно.

Фред капризно поморщился и отвернулся.

- Я проснулся – тебя нет. Где ты была?

- На рынке. Не упрямьтесь, пейте отвар.

- Не хочу я больше пить эту траву.

- И чего же тогда Ваше Высочество желает? – Анна поставила кружку на тумбочку. Она скептически улыбалась.

- Горячей, жареной, крепко посоленной свинины, - по бледному лицу принца разлилась улыбка.

Анна рассмеялась.

- На свинину у нас нет денег. Могу предложить только яблоки и хлеб.

- Что ж, от яблочка я не откажусь.

Анна подошла к столу, где оставила корзину с продуктами. Фред сел в постели, провожая глазами резкие движения ее локтей и покачивающийся кончик косы. Анна почувствовала его взгляд и смущенно обернулась.

- Как вы себя чувствуете?

- Лучше. Только горло болит.

- Так пейте отвар.

На этот раз Фред послушался – поморщился, но опрокинул в себя горячую зеленоватую жидкость. Анна помыла руки, села на край кровати и начала чистить яблоко от кожуры. Фред всматривался в ее профиль. Было в Анне что-то не к месту возмущенное, растревоженное.

- Ты чем-то расстроена?

Она опустила голову и ответила не сразу.

- В городе страшно. Война будто в воздухе стоит. Вы, наверно, больше моего в политике смыслите, скажите: что будет?

Фред почесал в затылке. Ему не хотелось говорить на серьезные темы вроде политики и войны.

- Никто не знает, что будет. Зависит от твоего деда. Если он в самом деле решил «открыть врата в ад», всем нам можно только посочувствовать. Блекфорд станет местом встречи трех армий, и здесь камня на камне не останется. Сколько себя помню, Иовелия, Корония и Аура ненавидят друг друга. Когда-нибудь эта ненависть должна вылиться в континентальную войну. Но, - поспешил продолжить Гриндор в ответ на испуганный взгляд Анны, - Я надеюсь, твой дед не законченный идиот – он не станет топорно нападать на Блекфорд, тем самым вызывая на себя встречный огонь со стороны Иовелии и Ауры. Надеюсь, он придумал что-то хитроумное. Кстати, тебе было бы очень выгодно сдать меня в плен! Тогда велик шанс, что Иовелия не нападет на Коронию.

- Глупости какие! – фыркнула Анна, - Вам все смешно. Без шуток, нам нужно бежать.

- Нам? – Фред придвинулся к ней ближе, - Если что, мое предложение насчет квартиры в центре Ивельдорфа все еще в силе. Ты можешь жить там сколько захочешь. Хочешь быть актрисой? Тебя примут в Королевский театр. Хочешь учиться? Я найду тебе лучших учителей. Хочешь путешествовать? Все мои деньги – твои. И взамен я ничего не попрошу, клянусь. Я сделаю все это просто потому что хочу, чтобы ты была счастлива.

Анна рассмеялась и снисходительно посмотрела на него.

- Вот вы обещаете мне богатства, а нам тем временем нечем платить за комнату. Давайте для начала выберемся за пределы Блекфорда, и только потом будем строить великие планы.

- Это значит, ты согласна?

Анна усмехнулась и отставила тарелку.

- Держите ваше яблоко.

Фред видел ее смущение, и больше не стал допытываться. Его глаза страстно заблестели.

- Я смутно помню наш прошлый разговор, - сказал он, - Но, если память мне не изменяет, мы, кажется, помирились. В знак примирения я должен кое-что тебе отдать. Кое-что твое. Загляни во внутренний карман моей шинели. Там, рядом с портсигаром.

Анна пожала плечами и послушно пошла искать таинственный подарок.

- Сегодня очень странный день, - заметила она, - Все норовят вернуть мне что-то мое.

Сунув руку в карман шинели, Анна вздрогнула. Ее пальцы нащупали кольцо. Но еще сильнее она поразилась, когда вынула вещицу на свет и поняла, что именно это за кольцо.

- Нужно было сразу отдать его тебе, - Фред не мог усидеть на месте от радости, заметив, в какое восхищение пришла Анна, - Но я все ждал наиболее удачного момента.

- Это просто невозможно!.. – прошептала Анна. На ее ладони лежало тоненькое золотое колечко на порванной цепочке. То самое.

- После нашей неудачной беседы на крыльце, - продолжал Фред, - я был ужасно зол. Кулаки чесались, я думал, что взорвусь. Тогда я вернулся в таверну, разыскал мерзавцев, что напали на вас с Машей и душевно поговорил с ними на заднем дворе. Тот жалкий матрос сам сознался в краже и отдал кольцо.

Не отдавая себе отчет, Анна бросилась к кровати Гриндора и обняла его так крепко, что чуть не повалила назад.

- Боже, Фред! Спасибо, спасибо, спасибо!

От ее неожиданной близости, по телу принца пронеслись мурашки, а голова закружилась.

- Право, Аннушка, не ожидал от тебя подобной искренности! – растерянно пробормотал он.

Анна покраснела и поспешно отодвинулась. Не зная, куда прятать глаза, она смотрела на кольцо. Теперь никаких цепочек, она будет носить его там, где и полагается – на пальце.

Стоило Анне надеть кольцо, как ее разум молнией пронзила мысль. В день их первой встречи, на пальце Алексы она видела точно такое же кольцо. Оттого оно Анне и запомнилось, что было велико своей хозяйке, будто с мужской руки…

Что если это было кольцо Максима? И та незнакомка на кладбище. Что если это была Алекса? Журнал учета в приюте – «то ли 10 то ли 16 лет». Алекса говорила, что ей 16. Да и само имя Алекса звучит почти как…

- Алиса! - яблоко упало с тарелки и закатилось под кровать, до того резко Анна встала, - Алекса это и есть Алиса!

* * *

Анна обежала всю гостиницу в поисках Алисы. Или Алексы. В голове была неразбериха. Она даже не знала, как обратиться к сестре. На лестнице Анна чуть не врезалась в Билли. На ее вопросы об Алексе он сказал, что вероятнее всего Анна найдет девушку на заднем дворе, куда ее недавно отправила госпожа Лавиния развешивать белье.

Погода начинала портиться. На город наползли низкие, будто зеленоватые тучи. Часовая стрелка не так давно перекатилась за полдень, но казалось, что сумерки уже начали сгущаться на северо-западе. Простыни и скатерти зловеще развевались на ветру. Среди трепещущих полотен Анна наконец разглядела невысокую фигурку Алексы.

«Девушка с кладбища была в точно таком же пальто!» - подумала Анна. У нее больше не осталось никаких сомнений.

У Алексы все валилось из рук. Край пододеяльника свесился из корзины и тащился по земле, но она того не замечала. Алекса беспрестанно шмыгала носом толи от простуды, толи от переполнявшей душу грусти. Анна стояла у нее за спиной, но не решалась подойти ближе, не знала с чего начать, как обратиться. Единственное, что могло быть логичным в этой ситуации – извинения, комом застряли в ее горле.

Анна обернулась в сторону гостиницы. За окном второго этажа она заметила удивленное лицо Фреда. «Что происходит?» - прочитала Анна по его губам. В ответ она улыбнулась, махнула рукой в знак того, что сейчас все объяснит, и скрылась из поля его зрения среди полотен.

Рядом хлюпнула грязь под чьим-то сапогом. Мелькнул смазанный силуэт. Анна оглянулась. Никого. Но она могла поклясться, что не только они с Алексой стоят в безмолвии на заднем дворе гостиницы.

Анна вскрикнула.

Мгновение назад Алекса стояла от нее в паре метров, а теперь на этом месте валялась только корзина с недовешенным бельем. В ужасе и непонимании Анна побежала туда, грубо раздвигая перед собой мокрые полотна. Наконец она увидела. Человек, чье лицо было наполовину скрыто черным платком, держал Алексу, зажав ей рот ладонью. Он тащил девушку к черному автомобилю, стоявшему за калиткой.

Анна похолодела от страха. На память сразу пришло, как на них с Машей напали в подворотне. Однако теперь Анна не растерялась и бросилась на похитителя. Она схватила его за воротник и стала оттаскивать от Алексы. Он закашлялся от удушья.

- Пусти ее! Пусти! – кричала Анна, но человек с платком на лице был слишком силен против нее. Он крикнул:

-Эй, чего расселся? Помоги мне!

Тогда другой преступник, до этого сидящий за рулем автомобиля, подбежал к своему подельнику, оторвал от него Анну и скрутил ее руки сзади. Она кричала изо всех сил, но напрасно – поблизости не было ни души.

- Везем ее к хозяину, - решил человек с платком на лице про Алексу.

- А с этой что делать?

- Возьмем с собой. Она нас видела.

Удивительно ловко и быстро Алексу, а за ней и Анну запихнули на заднее сидение автомобиля. Дверцы с грохотом захлопнулись. Анна огляделась. Плотные шторки на окнах скрывали свет. Ширма перегораживала салон автомобиля, отделяя девушек от их похитителей.

«Перевозная тюрьма, не иначе.»

Анна почувствовала, как машина качнулась – бандиты забрались на переднее сидение. Заревел мотор. Разбрызгивая грязь из-под колес, автомобиль понесся прочь со двора.

Фред выскочил на улицу. Он стал невольным свидетелем происходящего из окна комнаты, но путь до черного хода оказался слишком длинен. Гриндор погнался за похитителями со двора в переулок, до последнего не осознавая, что ему никак не догнать. Он был болен и скоро выбился из сил. Через пару метров Фред упал в грязный снег, поднялся, хотя его ноги уже совсем отказывались двигаться, а воспаленное горло сковало от режущей боли. Даже если бы он был здоров, все равно не угнался бы за автомобилем. С трудом хватая воздух сухими губами, Фред повторял:

- Анна, нет! Анна!

10. Верный друг

Карл тупо смотрел перед собой. Всю ночь он был не в силах погрузиться в сон – слишком сильно мерзли ноги. Периодически его сознание отключалось от усталости, но стоило даже незначительному шуму раздаться за пределами камеры, Шварц тут же открывал глаза.

Всю первую ночь и весь первый день своего заточения он буянил: тряс прутья решетки и кричал, требуя аудиенции с начальством. Солдаты, сторожившие его, оставались к Карлу немы и равнодушны. Не понимая языка, на котором он ругался и умалял, они только посмеивались. На второй день арестант погрузился в апатию. Он отказался от серой неаппетитной коронийской каши, принесенной на завтрак, и улегся в угол камеры на старый матрас. Затем он отказался от обеда и от ужина тоже. Старшего из солдат явно не порадовала голодовка Карла. Он несколько раз подходил к решетке и говорил что-то строгое, указывая взглядом на остывшую тарелку. Карл угрюмо молчал, ненавидяще сверкая глазами из угла камеры. На третий день заточения голод одолел Карла. Он съел постную кашу до последнего зернышка. Тюремщик, забирая пустую тарелку, посмеялся и, кажется, похвалил его благоразумие. Это оскорбило Шварца до глубины души. Он вернулся в свой угол еще более мрачным.

«Какая низость, какая слабость!» - думал он, плотнее кутаясь в шинель, служившую ему одеялом, - «Сегодня я не выдержал голода, а завтра не выдержу пыток! Бесчестие! Я предпочту умереть прежде, чем это случится!»

Скромный голос рационализма взывал к Карлу с вопросом – какой прок коронийцам его пытать и с чего он вообще это взял? Ответа Шварц не находил, но все равно боялся. Его не пугала боль, возможные увечья и даже смерть. Куда страшнее для него было предать патриотические идеалы и упасть в собственных глазах до звания труса и предателя. Так что от обеда Карл снова отказался.

Утром четвертого дня было особенно по-весеннему тепло. За маленьким окном шлепала капель. Все так же лежа в углу, узник наблюдал за своими тюремщиками через решетчатую дверь. Они сидели за столом в сторожевой комнате, что располагалась напротив, и играли в карты. В торце стола стояла бутылка дешевого вина и завернутый в бумагу кусок сала. На полу у их ног валялась раскрытая котомка Карла. Вещи в ней были перевернуты. Шварц с ненавистью смотрел на солдат, догадываясь, что вино и сало были куплены на деньги, бессовестно изъятые из его котомки. Эта догадка подтвердилась, когда выигравший в карты солдат повернулся к нему, поднял кружку и воскликнул что-то насмешливое. Карлу не нужно было знать коронийского, чтобы понять фразу: «Твое здоровье, парень!». Не в силах больше глядеть на нахальные лица, Карл отвернулся к стене.

«Подлецы! Они не просто промотали мои деньги, они убили мою надежду доехать до Иванограда!» - он уткнулся лицом в матрас, готовый заплакать, - «Простите меня, фройляйн Мария, что так и не докажу вам своей любви; простите меня, друг мой Фридрих, ведь это ваши деньги, данные мне, я не уберег; простите меня, матушка и батюшка, что сгину в этой проклятой Коронии, а вы даже не узнаете, где моя бедная могила!..»

Шварц вздрогнул на середине мысли. Прямо за стеной его камеры проскакала лошадь. Через мгновение за углом хлопнула входная дверь. Солдаты как ошпаренные повскакивали из-за стола. Карты и остатки денег они попрятали в карманы, бутылку вина швырнули в котомку Карла, лишь бы скрыть с глаз, но кислого винного запаха и собственного хмеля спрятать не смогли. В комнату вошел молодой мужчина в офицерской форме. Солдаты вытянулись перед ним, изображая дисциплину, но офицер сразу догадался, что происходило в его отсутствие. Улыбка сползла с его лица. Он заговорил строго и возмущенно, иногда срываясь на высокие ноты. Глядя на это, Карл злорадно потер руки и подошел к двери своей камеры.

«Вот оно, спасение!» - подумал Шварц, - «Начальство наконец изволило явиться. Надеюсь, хотя бы он говорит по-иовелийски.»

Закончив ругать подчиненных, офицер огляделся и тут же заметил Карла. Он немедленно узнал иовелийскую военную форму, и лицо его приняло озабоченное выражение. Обменявшись со старшим солдатом парой фраз, офицер что-то приказал и удалился. Карл прильнул к решетке, пытаясь проследить, куда тот уходит. Старший солдат в это время отпер камеру, крепко взял узника под руку и повел в том же направлении, куда отправился начальник.

Карла привели в маленький, но опрятный кабинет. Офицер сидел за столом напротив, величаво приподняв голову. Человек это был очень изящный. В глазах его можно было разглядеть возвышенность и благородство оторванного от мирских забот романтика. На полке с книгами Шварц заметил несколько томиков иностранных книг, в том числе иовелийских, да и в целом убранство кабинета выдавало в его хозяине человека либерального, западного, страдающего от бремени жизни в провинции. Это внушило Карлу некоторое доверие – куда сильнее он боялся встретить истого коронийского патриота, непримиримого к любому иностранцу.

- Я ознакомился с отчетом по вашему делу. Стало быть, вы не говорите по-коронийски? – спросил офицер на родном языке Карла с сильным акцентом.

- Точно так! - взахлеб заговорил Карл, - Вы не представляете, господин офицер, как сильно я ждал кого-то, кто будет в силах меня выслушать и понять! Видите ли, произошла какая-то глупая, нелепейшая ошибка…

- Не спешите, мне трудно вас понять, - мягко остановил его корониец, - Начнем по порядку: кто вы такой и кем являетесь?

- Мое имя Карл Шварц, я лейтенант Иовелийской Королевской Гвардии.

- Капитан Ватрушин, очень рад, - представился офицер, - Вы дворянин?

- Не совсем. Моя мать происходит из графского рода фон Штернов, но отец мой – почтмейстер.

- Вот как! – Ватрушин посветлел лицом, узнав, что говорит не просто с иностранцем, а с почти благородным иностранцем. Это моментально вызвало в нем уважение к Карлу, почти раболепие, - Но что же вы делали, - он обратился к отчету, - «…в районе коронийско-блекфордской границы в девятом часу вечера 4 февраля сего года…»?

- 4 февраля я выехал из Блекфорда в Северск, чтобы сесть на поезд до Иванограда, но мой извозчик на полпути передумал и возвратился в герцогство. Дальше мне пришлось идти пешком. До Северска оставалось не больше километра, когда меня схватили, очевидно, с кем-то перепутав. Но уверяю вас, господин капитан, я не шпион и не вредитель. У меня не было никаких политических или еще каких-нибудь целей. В коронийскую столицу я еду по сугубо личным делам.

- Каким именно? Простите, это не любопытство, а только служебный долг.

- Я еду за девушкой. Видите ли, она так поспешно уехала из Блекфорда, что я не успел с ней объясниться. Я даже могу это косвенно доказать. - Из внутреннего кармана Карл достал сложенный вчетверо листок. - Вот письмо к этой девушке от ее подруги, которое я должен доставить. Пожалуйста, господин капитан, отпустите меня. Мне как можно скорее нужно в Иваноград!

Ватрушин внимательно вгляделся в простоватое лицо Карла и его честные глаза, полные мольбы. Будучи человеком сердечным и падким на любую глупость, если она приправлена благородством, капитан проникся к Карлу еще большим участием.

- Что ж, ничего запрещенного при вас не обнаружено, - (в этот момент Карл мысленно поблагодарил Фреда, что тот вовремя забрал у него книгу Крауна) – по сему, господин Шварц, я не смею вас задерживать, вы свободны. Изъятые у вас при аресте саблю и револьвер вы можете получить у дежурного. У меня лишь один вопрос: как же вы собрались ехать в Иваноград не зная языка? К тому же в отчете дежурного сказано, что при вас не было найдено никаких ценных вещей и денег.

- Ложь, господин капитан, это грязная ложь! – воскликнул Карл и едва удержался, чтобы не вскочить, - Простите мне эту дерзость – я не в том положении, чтобы жаловаться, однако ж и смолчать не могу. При мне были три тысячи иллотов ассигнациями. Этих денег мне бы вполне хватило на дорогу до Иванограда, а потом и до дома, в Ивельдорф.

- И куда ж они исчезли? Никак выпали в лесу во время погони?

- Безусловно! – воскликнул Карл от едкого возмущения, - Выпали и оказались в карманах у ваших подчиненных!

Ватрушин вытаращил глаза, поразившись до глубины души.

- Что вы говорите! – вздохнул он.

- Можете мне не верить – воля ваша – доказать своих слов я все равно не могу, - обиделся Карл.

- Нет-нет, я склонен вам верить. К тому же подчиненные мои, в особенности этот Мельников… Это моя вина. По беспечности я не оставил никого вместо себя, пока отъезжал по делам, вот они и распоясались. В Северске сейчас такая неразбериха… Мне очень стыдно перед вами, господин Шварц. Я этого не люблю, но теперь, кажется терпение мое кончилось: я накажу ваших обидчиков!

- Мне не нужно их наказание, мне нужны мои деньги, с тем чтобы купить билет и ехать в Иваноград!

Ватрушин виновато развел руками.

- Судя по запаху, стоящему в коридоре, ваши деньги давно превратились в вино и развлечения. Хотя, знаете, может быть, все, что с вами случилось было и к лучшему.

- О чем вы?

- Вам опасно сейчас ехать в Иваноград. В стране военное положение – черт знает, что делается. Вас могут арестовать на любом посту, могут даже снять с поезда. К сожалению, не каждый поверит вам так просто, как я. В наше опасное время армия полна ужасными людьми, узколобыми солдафонами. Вы можете оказаться в тюрьме просто за то, что вы иовелиец.

- Вы хотите сказать, что я с большой вероятностью не смогу доехать до Иванограда?

- К сожалению, да. Тем более у вас нет денег, чтобы, скажем, откупиться.

- Значит я пойду в Иваноград пешком! – в тихом отчаянии воскликнул Карл.

Это поразило нежную натуру Ватрушина.

- Я помогу вам, господин Шварц! – сказал он, - Все-таки по моей беспечности вы лишились средств к существованию. Я отдам вам своего коня. Но с одним условием.

- Что угодно! – воскликнул Карл, просияв счастьем.

- С одним условием, что вы откажетесь от опасной страсти ехать в Иваноград и отправитесь прямо в Ивельдорф. Поезжайте по дороге на Братиславск – оттуда есть прямой путь до вашей родины. Дорога займет у вас неделю, если поторопитесь. И не беспокойтесь, я напишу вам рекомендацию для таможни.

- Но…

- Будьте благоразумны, господин Шварц. Я не должен говорить этого, тем более иностранцу, - Ватрушин понизил голос и безотчетно огляделся, - но по-хорошему, вам бы убираться отсюда скорее. Войска приведены в боевую готовность. На завтра у нас есть команда к наступлению на Блекфорд.

- Наступлению на Блекфорд? Завтра?.. – у Карла перехватило дыхание. Перед глазами тут же замелькали воспоминания о веренице подозрительных крестьян с гружеными соломой повозками и кричащие заголовки газет, в ушах зазвенели голоса встревоженных блекфордцев.

- Так точно, завтра, - ответил Ватрушин, - Тактика быстрой войны, как говорят у нас в командовании. Я не в восторге от такого, но сами понимаете – государственная политика. Мы лишь пешки на шахматной доске Его Величества.

- Я вас понял, - изменившимся голосом пробормотал Карл, - Не можно ли мне поскорее коня?

- Конечно-конечно.

Поблагодарив капитана Ватрушина за сердечное участие в своей судьбе, около полудня Карл отправился к тракту, откуда начинались все основные дороги города. Письмо к Маше он, скрепя сердце, запечатал в конверт и отправил на ближайшей почте по указанному Анной адресу. На душе у Шварца было тоскливо и тяжело, но он отказался от взлелеянной идеи спешить навстречу возлюбленной. Долг верного друга и патриота своей страны заставлял Карла отправиться в противоположном направлении. Оказавшись на тракте, он поворотил коня не в сторону Иванограда, и даже не в сторону Братиславска, с целью скорейшего возвращения на родину. Вместо этого Шварц во весь опор бросился обратно на север, в Блекфорд, параллельно наступлению огромной коронийской армии.

* **

Над Блекфордом горел потрясающей красоты закат. Море легко рябило, сияя алыми и оранжевыми искорками, будто кто-то на дне запускал фейерверки. Каменные улицы города были согреты солнцем и залиты его теплым светом. Капель выстукивала свой извечный весенний ритм, пели птицы, ветер ласкал кожу, но эта оттепель, неожиданно нагрянувшая в самом начале февраля, была так же обманчива, как и покой, царящий среди большинства состоятельных блекфордцев. Приятным субботним вечером они надели свои новые легкие пальто и шляпы, вышли на прогулку. Их голоса стрекотали, подобно беспечной капели. Рестораны сияли вывесками и гремели маленькими оркестрами, приглашая присоединиться к празднику жизни, каждого, у кого есть на то средства.

- Ну что, дружище, говорят, скоро война! Что-то я не вижу вашего оружия! – шутя, говорил утонченный господин средних лет своему приятелю, которого встретил у дверей игорного клуба.

- Бросьте эти шутки! – расхохотались ему в ответ, - Ну какая война! Ее не будет, клянусь Солнцем! Посудите сами, дорогой мой: Блекфорд – торговое государство, здесь завязаны такие капиталы, в том числе и коронийские, что никому – решительно никому не выгодно на нас нападать.

- Вы так считаете? – вмешалась дама в бирюзовом, - Я бы не была уверена. Павел – дикарь, от него можно ожидать любого, даже самого иррационального варварства.

- Не тревожьтесь, Генриетта, - отвечал ей утонченный господин, - Как вам известно, мой брат служит в артиллерии. Вчера я, было, тоже поддался панике и позвонил ему с требованием последних новостей. И представьте: в наших войсках полнейший покой. Не было ни одного приказа к приходу в боевую готовность. Штиль, как говорят моряки.

- От ваших слов еще страшнее! – воскликнула Генриетта, - Стало быть наша армия совсем не готова к бою!

- Наоборот. Это значит, что в командовании уверены в нашей безопасности.

- А как же та статья из «Вестника»? У южных границ что-то происходит. Да и вся эта паника в городе…

- Это всего лишь провокации, попытки напугать. Коронийцы не посмеют начать войны. А что до паники в городе, то она ничем не обоснована. Так, развлечение для дураков и параноиков…

В то же время многие простые люди, которые, как известно, в силу своей беззащитности, обладают куда лучшим чутьем на опасность, отнюдь не разделяли покоя высших сословий. Те, кто не успел или не смог бежать из Блекфорда, запасались зерном, закрывали ставни и запирали ворота на все засовы. Закат над морем пугал их кровавыми отсветами, а крики чаек казались печальными стонами. Лодки на пристани покачивали парусами, прощаясь с заходящим солнцем, как провожающие машут белыми платочками: «Прощай, Солнце! Завтра, взойдя над этим городом, ты его не узнаешь.»

В час, когда небо сменило цвет с алого на пурпурный, Фред Гриндор ненадолго открыл воспаленные глаза. Его бил озноб такой силы, какой ему еще не приходилось испытывать за свою короткую жизнь. Если бы Фред сейчас мог взглянуть на себя со стороны, то испугался бы: глаза его были безумны, вокруг них проступили потемневшие круги, губы пересохли и были так бледны, что сливались с кожей. Внутри Фред чувствовал себя во сто крат хуже, чем выглядел для окружающих. В ушах набатом стучала раскаленная кровь, кости ломило. Жар мутил его сознание, заставляя периодически проваливаться в темную бездну, на дне которой в бесовском хороводе носились самые худшие его кошмары. Анна была главной героиней каждого из них. Фреду было не под силу проследить ход собственных мыслей, но он знал, что его любимой страшно: вот она кричит, вот за ней кто-то гонится, хватает грязными грубыми руками… Когда ужас принца дошел до своего апогея, он вскочил, закричал и заметался, ударился локтем не то об стол, не то об тумбочку, но чьи-то руки мягко толкнули его обратно не кровать.

- …Лежите, кому говорю!

«Какая-то знакомая женщина» - подумал Фред, приходя в себя, - «Госпожа Лавиния?»

Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился, до того ярким ему показался свет лампы. Кто бы мог подумать – у кровати больного действительно сидела хозяйка гостиницы. На ее лице, всегда таком высокомерном, изображалось почти материнское волнение. Она намочила платок в миске с холодной водой и промокнула им лоб и щеки Фреда.

- Какой ужас, по его жилам будто не кровь течет, а раскаленное железо! – сказала госпожа Лавиния, обращаясь к кому-то, кто в панике шагами мерил торец комнаты. – Это точно нервная горячка. Такой красивый мальчик, так жалко! Боюсь, он не доживет до утра.

- Если он не доживет, то, будьте уверены, и наши с вами дни сочтены! – прозвучал мучительный возглас из торца комнаты.

«Шварц вернулся!» - подумал Фред.

- Почему это? – госпожа Лавиния испугалась слов Карла.

- Потому что на наших руках сейчас умирает Фридрих Гриндор – иовелийский принц, понимаете вы? – Его лицо изображало такую неподдельную панику, что госпоже Лавинии даже не пришло в голову не поверить.

- О, Солнце, спаси нас! – взмолилась она.

Карл снова заметался по комнате, в отчаянии вцепившись себе в волосы.

- Мне нужно как можно скорее увезти его в Иовелию, за этим только я и вернулся. Завтра в Блекфорде будут коронийские войска. Здесь все рухнет. А он… - почти плакал Шварц, - Господи, он может умереть по дороге! Тогда и мне смерть за то, что не уберег своего принца! А если он придет в себя? Так будет еще хуже – без Анны он никуда не поедет. Да и сам я вовсе не желаю бросать ее на произвол судьбы. Ах, госпожа Лавиния, никогда, никогда я не прощу себе, что оставил Фридриха и Анну одних!

Его отчаяние передалось Лавинии. Она виновато всплеснула руками.

- А я никогда не прощу себе, что отправила Алексу развешивать это проклятое белье! Она такая хорошая, я привязалась к ней, как к родной. От того и не смогла пройти мимо горя вашего друга, сижу здесь. О, Солнце, бедные девочки, что ж с ними теперь сталось!

- Вы обращались в полицию?

Госпожа Лавиния горько покачала головой.

- Полиция здесь не поможет. Никто не видел, кто украл Алексу и Анну.

- Я… видел… - произнес Фред, собрав остатки сил.

Карл немедленно подскочил и схватил его горячую бледную руку.

- Фридрих! Вы слышите меня!

- Я видел их. Черный автомобиль… с занавешенными… окнами, - Гриндор сделал усилие, чтобы унять дрожь в голосе и во всем теле.

- Черный автомобиль, черный автомобиль… - бормотал Шварц, - Где-то я уже это слышал.

- Ты слышал это у Фалька… Фальк рассказывал.

- Точно! Он говорил про головорезов, которые исполняют все требования фон Лейпца, но не думаете же вы…

- Думаю. Это фон Лейпц, Карл. Больше некому. Не у многих в наше время есть автомобили. К тому же, вспомни: когда он подобрал нас в порту – в автомобиле были занавески.

Глаза Карла раскрылись шире – все было верно.

- Герцог Отто? Но зачем?

- Черт его знает. Может быть, моя Анна ему понравилась, и он не выдержал ее спешного отъезда. Воспылал страстью и решил похитить ее. Видимо, так он отплатил мне за помощь с выставкой!

- А Алекса? – вмешалась госпожа Лавиния.

- А Алекса просто попалась под руку.

Карл хотел что-то возразить, но не нашел должных аргументов.

Превозмогая болезнь и слабость, Фред сел и спустил ноги с постели. Голова его мгновенно закружилась, но он не подал вида. Ему нужно было казаться почти здоровым, чтобы Карл со своей заботой не стал ему препятствовать.

- Подайте мне сапоги и шинель, - потребовал он.

- Куда это вы собрались? – заволновался Шварц.

- В его проклятую усадьбу освобождать Анну.

- Постойте. Я был там пару часов назад.

- Это зачем еще?

- Я первым делом бросился искать вас там, где оставил – в охотничьей усадьбе, но дворецкий сказал мне, что вы с Анной уехали. Тогда я сообразил, что вы вернулись в Гавань, и оказался прав.

- Когда ты заезжал, фон Лейпц был там?

- Нет, дворецкий сказал, что герцог уехал в город по делам.

- В город… Стало быть, во дворец.

Фред не стал дожидаться, когда ему принесут одежду. Стараясь не шататься, он встал и оделся сам. На глаза ему попался пояс Карла, который тот машинально бросил на стол, когда снимал шинель. По левую сторону, как водится, висела сабля, по правую – кобура с револьвером. Посчитав, что стреляет он лучше, чем фехтует, Гриндор достал револьвер, проверил заряд и сунул себе за пояс. Карл и госпожа Лавиния смотрели на него испуганно – в мутных глазах принца сверкнуло что-то такое, что обычно именовали истинной иовелийской кровожадностью.

- Зачем вам понадобился мой револьвер? – спросил Шварц.

- Убить фон Лейпца, - спокойно отозвался Фред, - И ты мне в этом поможешь.

11. Пленницы

Анну парализовал страх. Она не могла пошевелиться или закричать. На несколько минут ее мозг потерял способность внятно думать. Ни паники, ни отчаяния, ни молитв – одна неотступная угроза, что с ней в любой момент могут сделать что угодно ужасное. Это был не тот страх, когда она упала в море, не шел с ним ни в какой сравнение. Ледяная вода, в отличие от непредсказуемой человеческой жестокости, давала вполне четкую перспективу. Происходящее виделось Анне чередой цветных бессвязных вспышек. Автомобиль остановился. Ее выволокли на улицу, но тут же снова втолкнули в низкую дверь в стене огромного здания. Темный коридор. Факелы. Какофония шагов по каменному полу. Подземелье, тюрьма, катакомбы – было непонятно. Лязг старого замка. От резкого толчка в спину Анна не удержалась на ногах и упала на застланный сырой соломой пол. Алексу толкнули следом. Она взвизгнула и тоже упала, кажется, споткнувшись о ноги Анны. Дверь захлопнулась. Наступила тишина.

Несколько минут, похожих на вечность, Анна лежала без сил, слушая бешеный стук сердца. Мало-помалу сознание вернулось к ней. Она приподнялась на неверных руках и попыталась оглядеться. Не вышло. В камере – если это, конечно, была камера – не было окон. Глухая дверь не пропускала света факелов из коридора. Стоял непроглядный, будто бы материальный мрак. Здесь было холодно как на улице. Пахло гнилой соломой, сыростью, плесенью, спертым воздухом могилы. Анна поползла вперед, пока не уперлась лбом в сырую каменную стену. Она села к ней спиной и вытерла лицо чистой стороной рукава. Прислушалась. Все звуки, если они и доходили снаружи, тонули в громких рыданиях Алексы. Анна двинулась на звук и скоро нащупала колючую ткань пальто своей подруги по несчастью. Сжавшись в комок, Алекса сидела в углу. От прикосновения Анны она вздрогнула и перестала рыдать. Повинуясь безотчетной тяге к простому человеческому теплу, девушки сжали друг друга в объятьях. Алекса снова плакала, но теперь тихо и обреченно. Глаза Анны были совершенно сухими и бесполезно распахнутыми в темноту. Она гладила Алексу по голове и укачивала, как маленького ребенка.

- Тише, тише, - шептала Анна, - Нужно не плакать, а выбираться отсюда.

- Как? Я ничего не вижу. Я совсем ничего не вижу! – Алекса прижалась лицом к плечу Анны еще крепче и заплакала громче. – Мы умрем. Господи, неужели мы здесь умрем!

- Конечно нет! Это совершенно невозможно, - Анна сказала это таким уверенным тоном, будто знала что-то наперед, - Только не теперь, когда мы нашли друг друга.

Алекса проглотила слезы и замолчала.

- Знаешь, - продолжала Анна, - а я ведь искала тебя на заднем дворе, чтобы извиниться. Я накричала на тебя и обвинила в отвратительных вещах. Конечно, все это не так, теперь я уверена, просто фотография и это твое неожиданное признание… Я растерялась. В тот момент домыслить было мне проще, чем поверить. Теперь я взвесила все факты и поняла, что это правда – ты моя сестра, моя Алиса.

Алекса отстранилась от нее. Застыло молчание. Анна всматривалась в темноту, туда, где должно было быть лицо девушки.

- Но, Анна Максимовна, я вам совсем не то хотела сказать, - прошептала Алекса, - Я вовсе не Алиса, и сестрой вам приходиться никак не могу. Уж точно не по крови.

- То есть как это?..

- Вы, верно, как-то не так истолковали мои слова.

- Но кто же ты тогда? – совсем растерялась Анна. Сердце в ее груди потяжелело и медленно пошло ко дну.

- Мое полное имя Александра Берри.

- Берри?..

- Мой отец был аурийцем, а мать из местных, блекфордских. Они умерли от болезни, как и мой старший брат, лет пять назад. Тогда меня забрал дядя, брат отца. Он держит доходный дом на южной окраине…

- Доходный дом? Мистер Берри? – Если бы Анна и без того не сидела на полу, то верно упала бы. После полнейшей растерянности она начинала понимать, откуда Алекса могла знать ее отца.

- Ну да. Дядька пьяницей оказался. Тиранил меня, бил, работать за себя заставлял. Сам пьет, а я веди хозяйство, плевать, что я ничегошеньки в этом не смыслю…

- А мой отец?

- Максим Николаевич квартировался у дядьки уже несколько лет, когда появилась я, - Алекса шмыгнула носом, - Дядька мой хоть и пьяница, а хитрый человек: он знал, что у Максима Николаевича маленький ребенок и стал его уговаривать, что одному ему никак с Алисой не справиться, что помощь нужна, а я, дескать, могу нянькой при ней сидеть, только за отдельную плату, конечно. Максим Николаевич сначала отказывался, у него совсем не было лишних денег. Но дядька надавил на жалость – рассказал, что я круглая сирота, а деньги, которые он мне заплатит пойдут только на меня. Понятное дело, я этих денег так и не увидела потом. Но Максим Николаевич был мягкий человек, милосердный, поэтому согласился. Так стала я за Алиской присматривать, пока он был на работе. Мне это было в радость, хотя и тяжеловато по первости. Алиска много капризничала, но, как подросла, образумилась, и мы скоро подружились. Я так полюбила ее, будто она мне родная. И Максима Николаевича тоже. Я каждый раз бегом бежала от дядьки на свою работу.

А потом такой случай произошел: я разбила на кухне горшок, и дядька на пьяную голову взялся меня пороть. Максим Николаевич услышал шум, прибежал, вступился за меня. Дядька ему орет: моя племянница, я ее воспитываю так. А Максим Николаевич встал впереди меня, собой закрыл и не позволил. Дядька плюнул и говорит: ну и забирай ее себе, мне обуза эта, еще и криворукая, даром не нужна. Тогда Максим Николаевич взял меня за руку и молча увел к себе.

Мне так стыдно было, помнится. Я сидела за столом и плакала.

«Зачем вы меня взяли? – спрашиваю, - Вам, вон, Алиску кормить нечем, а тут я – лишний рот.»

А Максим Николаевич грустно так улыбнулся и сказал:

«Знаешь, а у меня ведь мог быть сын такого же возраста, как ты. Или дочка.»

Анна вздрогнула и почувствовала, как напрягается ее лицо от близких слез.

- Так ты заменила им меня? – пробормотала она.

Алекса пожала плечами в темноте.

- Не знаю, считал ли Максим Николаевич меня за свою дочь, но я любила его сильнее, чем родных отца и мать, так добр и заботлив он был ко мне. Когда Алиске было лет семь, он научил ее читать и писать. И меня заодно. Я от него и манерам благородным обучилась, и правильному изъяснению на коронийском. Если б не это, я б сейчас не сыскала такой хорошей работы, какую имею. Ваш батюшка, Анна Максимовна, был самым лучшим человеком на земле. И когда его не стало, я осиротела второй раз, уже окончательно.

- Как это случилось? Расскажи мне все.

- Мы жили совсем бедно, - рассказчица тяжело вздохнула, - Максим Николаевич играл на скрипке в кабаке ночи напролет, приходил под утро и падал без сил. Я делала всю женскую работу по дому и следила за Алисой. Так дожили мы, относительно спокойно, до недавней поры. Минувшее лето было сырым и холодным. У многих погнил урожай. От этого, говорил мне Максим Николаевич, поднялись цены на базаре. Мы начали голодать. Алиске доставалось три кусочка хлеба в день, мне – один или два. Максим Николаевич и вовсе иногда ничего не ел. За комнату платить было нечем, и мой дядька по два раза на дню ходил к нам ругаться. Впрочем, выгонять нас он не спешил – видно, не всю душу еще пропил.

В сентябре Максим Николаевич заболел. Сперва держался, а потом уже и с кровати встать не смог. Дядька сказал, что это холера, и, если я не хочу отправиться к родителям на тот свет, мне надо убираться подальше. Я отказалась, хотела до последнего быть с Максимом Николаевичем. Но дядька вовремя достучался до моей дурной головы. Если бы я заразилась холерой и умерла, кто бы ухаживал за Алисой? Три страшных дня мы с ней в обнимку просидели в дядькиной комнате. Потом он пришел, в стельку пьяный, стянул с головы шапку и развел руками. Я сразу все поняла. Побежала в комнату Максима Николаевича, но его там уже не было. И вот сижу я на полу, плачу. Гляжу – между досок блестит что-то. Оказалось, это было обручальное кольцо Максима Николаевича. Он его никогда не снимал и не продал, даже когда совсем нечего было есть. Я поняла, что это какая-то его память и решила припрятать подальше от дядьки и других охотников за чужим добром, что возле нас отирались.

Похоронили мы Максима Николаевича вместе со скрипкой.

«Вот и закончилась спокойная счастливая жизнь» - думала я, - «Чтобы воспитать Алиску надо замуж поскорее выходить – все легче будет.»

Не тут-то было. Аурийцы – жадный народ. Парень, с которым я прежде гуляла, дал мне от ворот поворот. Меня одну он охотно бы взял, а вот названную мою сестрицу в придачу – отказался. Дядька тоже не захотел Алиску содержать. Он пошел в какую-то контору и доложил, что она осталась круглой сиротой. На следующий день приехала женщина в мрачном платье и забрала Алиску в приют. Ох и плакали мы с ней тогда! Она же мне как сестра стала – единственное родное и любимое существо! Каждый день я ходила к забору приюта смотреть на нее. Алиса становилась все бледнее и несчастнее. В приюте детишек, знаете, как тиранят? Я решила, что жить спокойно не смогу, пока не заберу ее. Послала своего дядьку к черту – от него, от старого жлоба и пьяницы, все равно никакой помощи было не допроситься – и пошла искать работу. Из-за этой-то проклятой работы и пошли дальше мои беды.

- Алисы больше нет. Ты знаешь? – произнесла Анна.

- Знаю. Не дождалась она меня. Убежала и пропала. Только вы не гневайтесь на меня за это, Анна Максимовна. Моей вины тут мало. Если кто и виноват в гибели Алисы, так эти душегубы, что приволокли нас сюда.

- Как это? – встрепенулась Анна, - Неужто тебе известно, кто нас похитил?

- Известно. Тут рассказ длинный будет, требуется с самого начала объяснить, чтобы понятно было.

- Так говори, прошу тебя!

Алекса прочистила горло и продолжила говорить, но тише, чем прежде.

- Тогда же все это и началось. Через пару дней, как Алису забрали в приют, я пошла на рынок, хотела напроситься в помощницы к кому-нибудь, но меня всюду гнали. Народ у нас бедный, нанимать никого не хотят. И вдруг я увидела женщину с тяжелыми сумками. По виду она была из простых, но одета очень хорошо, стало быть, решила я, служит в богатом доме. Я подошла к ней и попросила разрешения помочь. Она согласилась. Вот шли мы, разговаривали. Я рассказала про дядьку своего, и про Алиску, и про Максима Николаевича, и, по всему, растрогала ей сердце. Когда мы дошли до заднего двора огромного поместья, она велела мне зайти вместе с ней. Я пошла. Женщина эта оказалась кухаркой в доме самого герцога фон Лейпца. Она подвела меня к человеку в костюме, что служил у них управляющим и порекомендовала меня себе в помощницы. Управляющий не долго упирался. Место помощницы кухарки все равно пустовало.

Согласитесь, Анна Максимовна – мне улыбнулась просто волшебная удача. В первый же день поисков найти работу в герцогском доме! Я стала жить при кухне в чистой комнате с еще двумя девушками, служащими со мной, ела досыта, носила чистые платья, мылась каждый день, словно барышня, и сверх того получала приличное жалование, которое почти не тратила. Я хотела скопить побольше, чтобы хватило на съемную комнату, и забрать Алису из приюта.

- Здесь скрывался какой-то подвох? – спросила Анна.

- Еще какой. Теперь мне нельзя было выходить из дому, поэтому я и потеряла возможность навещать Алису. Я горько плакала от этого. Работы было очень много – вы не представляете, как много едят герцоги. Через пару месяцев у меня уже в голове все мутилось от этой бесконечной готовки с утра до ночи. Но это все еще можно было легко снести, чего нельзя сказать о приставаниях управляющего – мерзкого, самовлюбленного индюка. На кухне меня защищали сослуживицы, и он никак не мог до меня добраться. Тогда этот стервец выдумал хитроумный план. В декабре-месяце он пришел на кухню, мерзко улыбаясь, и объявил, что с этого дня я уволена с должности помощницы кухарки и назначена горничной в хозяйский дом, поближе к нему, вражине! Старшая кухарка, моя покровительница, хотела было за меня вступиться, но у нее ничего не вышло, и управляющий уволок меня с собой. Мне выдали чепец и черно-белое платье. Я стала с утра до ночи ходить по лестницам из комнаты в комнату и убираться.

- Если бы не управляющий, это, наверно, была бы для тебя лучшая работа в мире, - заметила Анна.

- Вовсе нет, Анна Максимовна. Во-первых, мне по-прежнему нельзя было выходить на улицу – управляющий боялся, что я вынесу из хозяйского дома что-нибудь ценное и продам. А во-вторых, вы бы поняли меня, если бы пожили там. Не дом, а богато убранный склеп: темно, пусто, тихо. В первую же ночь я проснулась от того, что в подвале кто-то стонал и выл. Я едва дух не испустила от страха. Поговорить было не с кем, местная прислуга ужасно задирала нос. Каждый мой день превратился в хитроумную погоню от управляющего. Мне неизменно удавалось его надувать, но я ужасно боялась, что когда-нибудь он меня все же подкараулит. Кроме него среди прислуги меня пугали еще два странных человека, занятых непонятно чем: один из них был лысым, а другой завязывал нижнюю часть лица черным платком.

- Уж не те ли это мерзавцы, что схватили нас сегодня?! – воскликнула Анна.

- Те самые, я в этом и не сомневаюсь. Головорезы, цепные псы герцога. Слушайте дальше.

Теперь надобно рассказать про самого герцога. По правде сказать, он пугал меня в той же степени, что и весь его дом. Если бы вы его видели, верно, поняли бы почему. Я уверена, что жестокости в его сердце ровно столько же, сколько власти в его руках. Чем-то особенным герцог мне не запомнился. Куда интереснее были его друзья, все больше иностранцы. Особенно один молодой и улыбчивый господин, по всему корониец. Он был не обычным гостем. Герцог всегда при встрече улыбался ему и спрашивал, здорова ли его матушка. Из этого я сделала вывод, что улыбчивый господин какой-то родственник герцогу или вроде того. Однажды он обронил визитку, и я успела прочесть его имя – Андрей Андреевич Березин, дипломат…

- Как ты сказала? Березин?

- Да. Разве вы его знаете?

- Читала в газете… Продолжай.

- Так вот, когда я возвращала ему визитку, мы разговорились. Он оказался очень приветливым, хотя и немножко легкомысленным человеком. Он спрашивал меня о герцоге, кто к нему приходит и слышала ли я их разговоры, потом наговорил мне комплиментов и ушел. – Алекса вздохнула и замолчала.

- И что же дальше! – нетерпеливо воскликнула Анна.

- А дальше настал тот самый, страшный день. Это случилось в середине января, потому что я не проработала горничной и трех недель. В этот день герцог решил изменить своим привычкам и велел подать обед к себе в оружейную. Разделить с ним вечер пришли трое – его приятель, завсегдатай дома господин Вульф, бледный суховатый ауриец, фамилии которого я не помню, и господин Березин. Я не могу забыть, как проходя через гостиную он бросил на меня отчаянный взгляд, по которому я поняла – что-то не так. Впервые я решилась подслушать хозяйский разговор.

Их беседа была похожа не на веселую болтовню приятелей, а скорее на суд. Понять всех тонкостей я не смогла, поняла только, что говорили о каком-то оружии, которое на кораблях нужно было перевезти через Блекфорд в Коронию, но что-то сорвалось. Ауриец несколько раз заострил внимание, что это произошло неспроста, как будто намекал. Господин Вульф ему поддакивал и смеялся, будто речь идет о каких-то пустяках. Но даже я понимала, что это совсем не пустяки. Герцог медленно ел свой ужин. Казалось, его ни капельки не заботит разговор его гостей. Господин Березин сначала тоже старался быть спокойным и во всем соглашался с аурийцем и Вульфом, но в какой-то момент их слова показались ему обидными, или даже напугали. Он вскочил и закричал:

«Неужели вы думаете, что это я?!»

Герцог вытер губы салфеткой и спокойно ответил:

«Да, мы в этом уверены. Мы больше не можем вам доверять, посему вы отстраняетесь от наших дел.»

«Я не намерен разговаривать в таком ключе! Я ухожу!»

Березин двинулся к двери, за которой я пряталась. Я отскочила влево и присела, чтобы меня не было видно, когда дверь откроется. Теперь я не видела, а только слышала. Быстрым шагом, даже бегом, Березин пошел к выходу. Расстояние там было приличное. В оружейной отодвинулось еще одно кресло, и раздался голос герцога:

«Я бы непременно распорядился вас проводить, но, вот незадача, вы слишком много знаете.»

Грохнул выстрел. Я онемела от страха. В тот же миг дверь распахнулась. Я сразу поняла – что-то не так, потому что услышала булькающий звук, будто что-то выливалось на пол. В следующий миг я поняла – что именно. Господин Березин медленно вышел из оружейной, зажимая огромную сквозную рану на шее. Кровь брызгала во все стороны прямо сквозь его пальцы, представляете! Я не знаю, как он держался на ногах, но точно знаю, что навсегда запомню выражение его глаз. Оно до сих пор снится мне в кошмарах. Одной рукой Березин пытался опереться на дверь, другую сунул во внутренний карман пиджака. Он наполовину свесился за дверь, надо мной. Кровь из раны на шее лилась прямо мне на платье. Из кабинета этого было не видно, я уверена – в это время господин Березин вынул из кармана блокнот и протянул его мне.

«Спрячь!» - Я не услышала, а прочитала по губам, потому что изо рта его тоже хлынула кровь.

Потом кто-то дернул его тело на себя, обратно в оружейную. Раздался еще один выстрел. Березин упал и затих.

«Надо чаще упражняться в стрельбе» - сказал герцог, и я поразилась, насколько он был спокоен, - «С первого раза не попал. Теперь придется менять ковер.»

«Зачем вы это сделали?» - закричал ему ауриец.

«Если бы он ушел, информация, которой он владел, стала бы достоянием Коронии.»

«Я не о том. Зачем вы сделали это в вашем же доме?»

Герцог засмеялся, и я забыла, как дышать, до того это было ужасно.

«Согласитесь, убрать труп из своей оружейной куда легче, чем самому стать трупом.» - сказал он и вернулся в комнату.

Я воспользовалась этим и бросилась бежать. Клянусь, я могла в точности представить, как пуля вонзается мне в спину. Перед глазами стояло лицо Березина, и это его «Спрячь!» не давало думать ни о чем другом. Я забежала в библиотеку – первую пустую комнату, которая мне встретилась. Я побежала к самому дальнему шкафу и сунула этот страшный, весь залитый кровью блокнот на полку между книгами в самом низу. Дурацкое место, знаю, но, с другой стороны, спрятать книжку среди книжек – это же логично.

Я отсиделась в библиотеке и, когда за дверью стало совсем тихо, на свой страх и риск, вышла. Я была вся в крови. Если бы меня увидели, убили бы в тот же миг. Оставаться было нельзя. Я побежала на кухню. Не знаю, каким чудом, там никого не оказалось, видимо всю прислугу отослали, чтобы они, подобно мне, не оказались случайными свидетелями. Я бросила свою одежду в печку и переоделась в первое попавшееся.

Собаки во дворе меня знали, потому не подняли лая. Я перелезла через изгородь и побежала куда-то вперед. Ох, Анна Максимовна, я никогда так быстро не бегала. Очнулась я только в порту. Слонялась там несколько дней, вздрагивая при виде каждого прохожего. Я была уверена, управляющий уже обнаружил мой побег и доложил герцогу, а тот без труда догадался о его причине. Я хоть и необразованная, но сразу поняла: я свидетельница страшного преступления, а значит меня будут искать, чтобы убить.

Но само Солнце хранило меня.

Пару дней спустя в подворотне я познакомилась с Билли. Он-то и привел меня в «Тихую гавань». Несколько дней я боялась выходить на улицу, но потом понемногу успокоилась. Первым местом, куда я отправилась, был приют. Я знала, в какое время детей выводят на прогулку. Алисы среди них не оказалось. Другая девочка рассказала мне, что моя названная сестрица сбежала еще осенью, и ее так и не нашли. У меня разрывалось сердце, но что поделаешь – я была уверена, что не сыщу ее. Тогда я пошла на кладбище к Максиму Николаевичу и долго плакала на его могиле. Я ходила туда почти каждый день, пока не увидела там вас. Сама не знаю, чего я тогда так испугалась.

В общем-то вот и конец моему рассказу. Со смерти господина Березина столько времени прошло. Я думала, меня уже не найдут, и ошиблась. Теперь я погибла. Меня совершенно точно убьют. Об одном мне только невыразимо жаль – о том, что вы пропадете вместе со мной. Простите меня, Анна Максимовна!

Алекса уронила голову Анне на плечо и снова заплакала.

Анна молчала. От количества мыслей у нее заболела голова. Если бы солнце сейчас могло осветить ее лицо, то оно оказалось бы болезненно бледным. Впечатления были так сильны, что перекрыли собой даже страх смерти. Теперь жить хотелось сильнее, чем когда-либо.

- Не плачь, Алекса, - бормотала она, - Мы обязательно что-нибудь придумаем, как-нибудь выберемся… Вот что, – Анна обхватила ее лицо ладонями, - пообещай мне не паниковать, не плакать и вообще побольше молчать, если нас начнут допрашивать. Говорить буду я. И еще: если поймешь, что я вру даже самую глупую чушь – подыгрывай мне, во всем соглашайся! Обещаешь?

Алекса кивнула.

* * *

В непроглядной темноте время было невластно. Прошел час, или пять часов, или сутки. Обессиленные от голода Алекса и Анна сжались под одним пальто. Они пытались уснуть. У первой это, впрочем, успешно получилось, а Анна слишком сильно перенервничала, чтобы так легко отдаться сну. В голову лезли назойливые тревожные мысли. Словно мошкара летними вечерами, они хаотично вертелись и мельтешили. Среди мешанины своих чувств, страхов и идей Анна могла разобрать только одно наиболее неуместное. Это было воспоминание недельной давности. Она стояла у могилы Максима Крылова и еще не знала, что отец и младшая сестра уже давно встретились на Небесах. На тот момент в ней было столько решимости, столько силы и готовности к действию, а что теперь? Теперь она сама одной ногой в могиле. Анне стало так горько. Перед глазами стоял образ отца с фотографии. Он улыбался.

«Простите меня, Максим Николаевич» - Анна почувствовала, что близка к тому, чтобы наконец расплакаться.

Отец перевел на нее взгляд и перестал улыбаться. Теперь он смотрел серьезно и тревожно.

«Ты поклялась мне, что позаботишься о ней, помнишь?»

«О ком вы говорите?» - безмолвно спросила Анна, - «Ведь Алиса мертва.»

Крылов не отвечал, но продолжал смотреть с тревогой.

Взгляд этот наконец показался Анне страшным. Она попыталась убежать, мотнула головой и открыла глаза в темноту подземелья.

Это был всего лишь сон, нервная игра воображения, однако ж не лишенная смысла. Сегодня жизнь сыграла с Анной злую шутку – сперва подарила ей надежду, что Алиса жива, а потом развеяла всякие сомнения в правдивости обмана. Девочка, лежащая рядом с Анной, была ей совсем чужой… Или все-таки не совсем? Анна прислушалась к тихому дыханию Алексы и почему-то улыбнулась. После услышанного ранее рассказа, эта девчонка уже не казалась ей такой раздражающей.

«Ты заменила им меня» - подумала Анна, - «Я перед тобой в неоплатном долгу. Спа…»

Она вздрогнула всем телом от гулкого топота шагов. Они быстро приближались. Анна и Алекса вскочили и сжались возле стены.

- Они идут за мной! – шептала Алекса, - Они сейчас убьют меня!

Анна не успела ничего ответить, потому как замок загремел с остервенелым лязгом. Дверь распахнулась, и камеру залил оранжевый свет. Когда ее глаза вернули себе способность хоть что-то различать, Анна увидела пару мужских силуэтов. Огонь осветил лицо впередистоящего. Едва переводя дыхание от гнева, перед Анной стоял Отто фон Лейпц.

12. Беспокойный сон

Еще парой часов ранее молодой герцог спал в своей постели в охотничьей усадьбе. Вследствие беспокойных будней, он видел такие же беспокойные сны. Странное появление и не менее странное исчезновение из его жизни принца Фридриха очень озадачивало Отто. Он терялся в догадках, что же на самом деле происходило совсем близко от него, но так и осталось в тайне. К этому впечатлению примешивался привкус тревоги. Ссора с отцом порядком затянулась. Отто до того был угнетен упрямым молчанием родителя, что уже хотел помириться с ним сам. Только одно самолюбие его и сдерживало, и долго оно бы не продержалось. Вместе с тем, несмотря на все тревоги и загадки, фон Лейпц все же был счастлив: его выставка получила успех. Во всех модных салонах Блекфорда говорили о его таланте и даже революционно новом подходе к искусству – лесть, конечно, но лесть приятная. В совокупности эти события сбивали Отто с толку.

Ночь с седьмого на восьмое февраля 1900 года не предвещала никакого несчастья. Она была теплой и довольно светлой. Приблизительно в третьем часу до слуха молодого герцога долетел торопливый шум шагов из коридора. Отто не обратил на них особого внимания. Ему показалось, что прошла целая вечность до того момента, как возле самого его уха раздался испуганный шепот камергера.

- Ваша Светлость, вставайте. Беда…

Отто вскочил. В свете свечи лицо Юстаса было совершенно бледным, помертвелым от ужаса. На немой вопрос в глазах герцога он ответил всего одним словом, но оно было более чем исчерпывающим:

- Война.

Отто не был до конца уверен, в самом ли деле он проснулся, или это всего лишь очередной сон. Не дав никакой внятной реакции, он кое-как оделся и вышел в гостиную на первом этаже. Здесь герцога поджидал взъерошенный поручик блекфордской армии. Из-за двери в людскую выглядывали заспанные лица слуг. Увидев Отто, поручик вскочил ему навстречу.

- Говорите, - опережая его приветствие, сказал фон Лейпц.

- На нас напали, Ваша Светлость. Ровно в полночь без объявления войны коронийские войска вторглись в границы герцогства и начали быстрое наступление на север. Пограничные войска пытались их сдержать, но были смяты в считаные часы.

Отто не был силен в военном деле. Он попытался припомнить, что следует говорить или спрашивать в таких случаях.

- Но ведь подкрепление уже пришло, и атаку удалось остановить?

- Никак нет, Ваша Светлость. Командующие 3-им и 5-ым артиллерийскими полками по собственной инициативе вступили в бой. Силы неприятеля теснят их в сторону столицы.

- Вы сказали «вступили в бой по собственной инициативе», - не понял Отто, - как это возможно? Что говорят в штабе?

- Штаб не отвечал, Ваша Светлость. Полковник Рихтер, которому я подчиняюсь, направил меня и еще двоих с донесениями к вам, Его Светлости герцогу Людвигу и генералу Бюреру.

- Как это штаб не отвечал? Почему?

- Должно быть, что-то со связью. Возможно, диверсия или…

- Или?

- … Или нас предали, Ваша Светлость.

- Что… что от меня требуется? Разве могу я чем-нибудь помочь? – растерянно спросил Отто. Ему сделалось стыдно за свою глупость, однако он действительно ничего не понимал.

- Для начала поедемте в столицу.

Отто кивнул. Определенно, сейчас в этом доме не было существа более бестолкового, чем он. Даже камергер Юстас владел собой лучше. Не дожидаясь приказа хозяина, он бросился на поиски водителя, чтобы тот скорее подготовил автомобиль, в который Отто вскоре послушно сел и поехал в город.

За окнами автомобиля проносились кривые фигуры деревьев. Небо было темно, а ночь безмолвна, как бывает темно и безмолвно море перед штормом. Приближающаяся война еще ничем себя не выдавала.

Отто с силой потер глаза и схватился за голову.

- Господи, господи, господи… - шептал он.

Отто не был патриотом Блекфорда. Живописные утесы аурийских золотых островов, родины его матери, всегда были милее его сердцу, чем промозглые болота герцогства его отца. Вся его жизнь, все друзья остались в Алертоне. Отто спал и видел, как вернется туда. В одночасье все стало иначе, будто отразилось в кривом зеркале, или же наоборот – чья-то рука убрала это зеркало от глаз Отто, и он увидел горькую действительность.

Коронийцы все же напали. Если они это сделали, значит были убеждены в успехе, значит заручились нейтралитетом, или, скорее, уверенностью в невмешательстве в конфликт правительств Великих держав. Где флот короля Герхарда? Разве не он, не Гриндор, жал отцу Отто руку и называл своим братом? Где оружие и чудеса военной техники – самоходные машины, которые так расхваливал аурийский король Эдгар? Где они все, когда бедный маленький Блекфорд рискует опять потерять свою независимость? Отто знал неутешительный ответ на этот вопрос. Хотя он и не интересовался государственным делом, которому пять лет учился в университете, но все-таки кое-что уяснил из своего курса.

Перед глазами Отто изобразилась карта Северных земель. На севере, окруженные теплыми течениями лежали четыре аурийских острова. Острые скалы и высокие фьорды делали их неприступными для вражеских кораблей, а золотые жилы, скрывающиеся в недрах, давали огромное могущество. Южнее располагался материк. На западном его побережье с севера на юг, от мерзлоты до пустыни простиралась Иовелия. Она была огромна, богата лесами, реками, драгоценными жилами и топливом. Восточную часть материка занимала Корония – широкая и протяженная, необъятная страна, богатая всем, чем только можно. И вот между тремя этими мастодонтами, в самом центре, на берегу Северного моря скромно пристроился Блекфорд – город в окружении десятка деревень. Жалкое зрелище. Надо ли говорить, что Герхард, Эдгар и Павел, соберись они за одним столом с Людвигом фон Лейпцем, не посчитали бы последнего себе равным? Два короля и государь ненавидели друг друга, но при этом уважали, ведь каждый первый из них, объединившись со вторым, мог уничтожить третьего. Столетиями их семьи разыгрывали шахматную партию на троих и держали в своих руках судьбу мира. Блекфорду не было места в этой игре. Герцогство никогда не было суверенно сполна, оно всегда было коронийской землей, населенной потомками иовелийцев, которые существуют на аурийские деньги. И вот один из трех господ, почувствовав за собой нарастающую силу, которую не сломить двум другим, даже объединившись, решил показать это, поглотив маленький клочок земли, не принадлежавший никому и всем одновременно. Вот что сейчас происходило.

«Они считают Блекфорд недогосударством, а его герцога недоправителем!» - подумал Отто.

Он до боли сжимал кулаки. Если не слезы, то отчаянный беззвучный вопль тисками сжимал Отто горло. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько униженным, настолько бессильным. Это не коронийцы напали на Блекфорд, это государь Павел плюнул в лицо ему и его отцу. Вероломное нападение молодой герцог воспринял как прямое оскорбление своей семьи. Блекфорд – презренный городишко, откуда Отто всю жизнь желал сбежать, теперь, в час смертельной опасности, был ему самым родным местом на свете, местом, за которое не жалко было отдать жизнь.

Войдя в двери поместья, Отто сразу понял, что его ожидает нечто еще более страшное, чем война. Свершилась незримая перемена, после которой как раньше уже не будет никогда. Все лежало на своих местах, но казалось перевернутым вверх дном, разоренным, опустошенным, необитаемым.

В холле Отто ожидали несколько человек в военной форме. При его появлении они вскочили все как один.

- Где мой отец? – спросил Отто. Его тревожный взгляд переходил от лица к лицу.

Невысокий мужчина с глубокими залысинами и черными усами сделал шаг вперед и поклонился.

- Господина герцога здесь нет, Ваша Светлость, и никто не знает, где его можно найти. По словам прислуги, вчера утром Его Светлость спешно собрался и уехал, не оставив никаких распоряжений.

- Кто вы? – от тревоги голос Отто сорвался.

- Мое имя Эрих Рихтер, Ваша Светлость. Я имею честь командовать 3-им артиллерийским полком.

- У вас есть предположения, что могло случиться?

Полковник потупил взгляд и напряженно смочил губы.

- Я полагаю, что Его Светлость господин герцог и еще несколько представителей власти и высшего командования, включая генерала армии Бюрера… спешно уехали из Блекфорда.

- Бежали, вы имеете в виду?

Рихтер не ответил. Он не мог прямо сказать сыну, что его отец предатель. Отто и без того был не глуп и обо всем догадался. Лицо его побледнело, от чего веснушки проступили ярче. Он с силой сглотнул, но сохранил непроницаемый вид.

- Значит, Блекфорд обезглавлен, - заключил фон Лейпц.

- В сложившейся ситуации, Ваша Светлость, главой государства становитесь вы. Мы вверяемся вам и надеемся на вашу мудрость и милосердие. - После этих слов Рихтер опустился на одно колено. Его примеру последовали остальные офицеры.

Отто обвел взглядом их склоненные головы. Если бы это случилось при других обстоятельствах, если бы не война, он бы не раздумывая отверг присягу военных, отрекся от притязаний на власть, собрал свои картины и первым же пароходом отправился в Алертон. Теперь он даже не рассматривал такой вариант. Внутри у Отто как будто что-то металлически щелкнуло, как закрываются кандалы на руках осужденного. Отныне судьба молодого герцога накрепко была связана с судьбой Блекфорда.

В комнату влетел запыхавшийся поручик и, забыв все условности, едва переводя дух от быстрого бега, воскликнул:

- Ваша Светлость, они уже занимают южные рубежи города! Что же нам делать, их так много! Они везде, они наступают с трех сторон!!!

Несколько пар отчаянных глаз уставились на Отто. Груз ответственности повис на шее у новоиспеченного правителя и, казалось, вот-вот задушит. Он совсем не знал, как быть и с мольбой посмотрел на Рихтера. Опытный военный подошел к Отто ближе и, понизив голос, произнес:

- По меньшей мере их там несколько тысяч: пехота, конница и артиллерия нового образца. Завтра-послезавтра они выйдут к побережью. Силы не равны, и нет никакой надежды, что наши союзники придут на помощь – им просто не успеть. Смею посоветовать Вашей Светлости сохранять мужество и принять с честью свою участь, какой бы она ни была.

Отто нервно кивнул. Этот жест больше напоминал дрожь, чем согласие. Он поднял голову и оглядел офицеров.

- Держите позиции, господа. И уведомите противника, что я готов к переговорам. Да сохранит нас Солнце.

С этими словами Отто направился в кабинет отца, который теперь принадлежал ему. Ноги фон Лейпца стали неприподъемными, будто пол под ним был железным, а в ботинках лежала пара увесистых магнитов. Он упал на стул, запустив руки в волосы.

- Как ты мог, папа, как ты мог?! – прошептал Отто.

Его грудь давила и жгла изнутри невыносимая горечь. Что бы ни говорил Рихтер, молодой герцог был не в силах поверить в побег отца. Людвиг фон Лейпц был человек не такого склада. Да, эгоцентричный, да, жестокий, да, расчетливый, но не трусливый. Господин герцог слишком любил власть, слишком упивался тем своеволием, которое давал ему титул правителя Блекфорда, чтобы не раздумывая отказаться от него. И кроме того: несмотря на сильную ссору, неужели мог фон Лейпц бежать, оставив единственного сына на милость захватчикам? Одно дело предать родину и совсем другое – единственного ребенка.

«Нет и еще раз нет. Здесь что-то не чисто…» - Отто был не в силах даже допустить страшную мысль, - «Но что, если он, как и все, до последнего был уверен, что коронийцы не посмеют напасть, а когда узнал, слишком сильно испугался за свою жизнь? На счету отца столько своевольных выходок, что Павлу было бы не выгодно оставлять его в живых. У меня шансов гораздо больше, он это знает, но… Неужели нельзя было меня хотя бы уведомить? Неужели, ему совершенно безразлична моя судьба?! И с чего я только взял, что меня пощадят? Я только что отдал приказ держать позиции, чем доказал коронийцам, что я их враг. Рихтер прав, надо уже смириться со своей участью.»

Но это были только слова разума. Чувствовал Отто совсем иначе. Глаза его были широко распахнуты, а из груди вырывались безмолвные рыдания. Он не хотел умирать, о Солнце, он так не хотел умирать! Даже в окружении верных, преданных людей смерть – всего лишь смерть, мучительная вспышка, за которой скрывается бесконечная тьма, бесконечный холод, бесконечное одиночество…

Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет, словно кошка, проскользнул человек в черном. Нижнюю часть его лица скрывал платок.

- Черт бы вас побрал, Роберт! – Отто вздрогнул так, что его сердце чуть не выскочило из груди. – Вы напугали меня! Что вам надо?

- Прошу прощения, Ваша Светлость, - человек виновато склонился, - Я понимаю всю тяжесть момента, однако необходимы ваши распоряжения, касательно пленников.

- Каких еще пленников? - Отто провел по лицу холодной рукой.

- Это пленники вашего отца. Они здесь, в подземелье. Одно ваше слово, и я избавлюсь от них.

- Вы рехнулись?! – вскричал герцог. Его нервы уже не справлялись с происходящим, - И думать забудьте о таком! Что за пленники? За что они там?

- Важные свидетели, - отозвался Роберт, безропотно вытерпев крики герцога, - Не угодно ли Вашей Светлости самому взглянуть?

Отто не хотелось никуда идти. Он хотел лишь одного – проснуться от этого дурного сна, и чтобы все было как раньше. Но по острым, змеиным глазам Роберта герцог видел – если он не даст четких распоряжений, тот хладнокровно расправится с, быть может, ни в чем неповинными людьми.

Вслед за слугой Отто спустился в подземелье. На лице его все еще горело гневное выражение, когда Роберт отпер дверь одной из камер. Свет озарил густой мрак. Герцог ожидал увидеть тощего обросшего человека в изветшалых одеждах или окровавленную жертву пыток или обезумевшего от страха оборванца, словом, кого угодно, только не двух молоденьких девиц. Приглядевшись к одной из них, Отто похолодел.

13. Ночные гости

- Анна? Неужели это вы?! – пробормотал фон Лейпц.

- Да, Ваша Светлость, - от ярких отблесков огня она прикрывала глаза рукой.

- И как давно вы здесь?

- Думаю, чуть меньше суток. Сейчас ведь ночь?

- Да… Но как… Как вы здесь оказались? – Отто так растерялся, что чуть не выронил факел из рук.

- Спросите у вашего спутника.

На лице Отто стыд смешался со злостью и досадой. Он бросил гневный взгляд на слугу.

- Какого черта здесь происходит, Роберт, я вас спрашиваю?!

Змеиные глаза слуги не выразили ни капли смятения или страха, они как будто говорили: «Я подчиняюсь только вашему отцу, а вы мне не хозяин.»

- Ваша знакомая оказалась здесь случайно, Ваша Светлость, - спокойно ответил он, - Если бы фройляйн не пыталась помешать нам выполнить приказ господина, мы бы не стали ее трогать.

- Что еще за приказ? Чем мой отец тут вообще занимался? Отвечай!

- Боюсь, я не в праве. Господин не велел.

- Теперь я твой господин!

Как и в прошлый раз, Роберт остался непроницаем. Глаза поверх черного платка смотрели спокойно и угрожающе. Этого Отто уже не мог стерпеть.

- Ну если я тебе не господин, то убирайся вон из моего дома!

- Как прикажете, Ваша Светлость, - он поклонился и скрылся во мрак.

Анна внимательно наблюдала за короткой перепалкой герцога со слугой. Она ни капельки не доверяла Отто и была бдительна, насколько позволяла ей усталость и пережитое потрясение. Анна пришла к двум несложным выводам: во-первых, по какой-то причине Отто теперь занимает место герцога Людвига, а во-вторых, он явно был плохо осведомлен о делах отца. Это давало Анне некоторое преимущество, ведь, благодаря Алексе, она знала немного больше. Пока Отто возмущенно глядел в след уходящему Роберту, Анна незаметно сжала руку Алексы и прошептала:

- Я кое-что придумала. Подыграй мне, и я вытащу нас отсюда.

Алекса с готовностью закивала.

- Ну так что же, - все еще щурясь от света, Анна поднялась на ноги, - Могу я узнать свою дальнейшую участь?

- О, вы совершенно свободны, в этом не может быть и сомнения! – сказал Отто, - Право, мне никогда не загладить своей вины…

- Полно, Ваша Светлость, вы не ответственны за приказы своего отца.

- Но, может быть, я могу что-то сделать для вас?

- Пожалуй, можете, - сказала Анна с той светской полуулыбкой, которая позволяет оставаться настоящей леди даже в сыром подземелье, - Моя сестрица ничего не ела со вчерашнего утра, да и я, признаться, тоже.

Она перевела взгляд на Алексу, все еще прижавшуюся на полу возле стены и протянула ей руку. Алекса послушно поднялась. Она не стала перечить, но глаза ее выражали совершенное недоумение.

- Не знал, что у вас есть сестра, - сказал Отто.

- До недавнего времени я сама не знала, однако это так. Знакомьтесь – Александра Максимовна Крылова.

Алекса хотя и была в высшей степени обескуражена, но все же сделала то, что требовали от нее приличия – присела в неловком реверансе. Она видела, что Анна играет роль, но еще не понимала какую именно и для чего. Девушка приняла мудрое решение молчать и во всем соглашаться со своей «старшей сестрой».

- До меня дошли сведения, что вы, Анна, и ваша сестрица стали свидетельницами некоего события, - сказал Отто, - Не согласитесь ли побеседовать об этом за чашкой чая?

- Охотно.

Отто сжал пальцами переносицу, зажмурился, а потом несколько раз с силой моргнул, как обычно делают люди, у которых сильно болит голова.

- Да, думаю, мне стоит немного отвлечься, иначе я сойду с ума, - пробормотал он и отступил немного в сторону, пропуская девушек вперед.

Гордо приподняв голову, Анна вышла из темницы, как выходят из дверей дворца. Ее форменное синее платье было испачкано на локтях и коленях, в растрепанных волосах запуталась солома, лицо бледно и измученно, но выражение, которое на нем изобразилось было поистине величественно.

Отто вывел девушек из подземелья в коридор. Стены, отделанные красным деревом, резные двери с золочеными ручками и тюли из тончайшей ткани на огромных окнах, говорили о богатстве дома. Комнаты были убраны в темных тонах – синих, бордовых и пурпурных, придававших торжественное, но вместе с тем мрачное величие. Красные, расшитые золотыми узорами, ковры напоминали разлитую кровь. От них так и веяло хладнокровным убийством. Анна поняла, что не ошиблась в своей догадке, почувствовав, как Алекса сильнее сжала ее ладонь. Обернувшись, она заметила в глазах «младшей сестры» полнейший ужас, но ответила на него уверенным кивком, давая понять, что все идет по плану. По крайней мере, пока.

- Так это дом вашего отца, Ваша Светлость? – спросила Анна, оглядывая своды потолка.

- Да, - Отто вздохнул, - Но теперь, пожалуй, это только мой дом. Хотя, не думаю, что это продлится долго.

- Вы говорите загадками.

- Напомните, в каком часу вас схватили?

- Около полудня, думаю.

- Значит, вы ничего не знаете?

- Не знаем чего? – встревожилась Анна.

Скорым шагом мимо нее прошли несколько блекфордских офицеров. Они коротко поклонились Отто и скрылись за поворотом. Это было обычным делом для какого-нибудь военного министерства, но никак не для поместья герцога еще и среди глубокой ночи.

- Видите ли, Анна, - голос фон Лейпца звучал фаталистично и даже весело, будто он уже смирился со страшной участью, - вы с сестрой вовремя попали в мой подвал – это сейчас самое безопасное место, если, конечно, в Блекфорде еще остались безопасные места. Представьте, сегодня в полночь на нас неожиданно напала Корония. Думаю, в течение часа войска дойдут до города и начнут штурмовать стратегически важные объекты, такие как этот дом, например. Прошу вас, сюда. – Отто распахнул двери одной из гостиных, - Присаживайтесь. Сейчас нам принесут чай.

Несколько мгновений Анна не видела куда идет и не слышала, что происходит вокруг. Во рту у нее пересохло, а в животе сжался тошнотворный комок паники. Она содрогнулась от страха, но не за свою жизнь, и даже не за жизнь Фреда, который больным остался в гостинице совсем один – им обоим могло как-нибудь да повезти. Несравнимо больший ужас наводила на Анну, как там говорил Гриндор? – Континентальная война – катастрофа небывалых масштабов, в которую будут втянуты все страны и народы. С пугающей живостью Анна могла представить себе горящие деревни, иссеченные пулеметными очередями стены зданий и трупы, трупы, трупы. Разорение, голод, болезни угрожали не только Блекфорду, но и Ауре, и Иовелии, и даже самой Коронии. Начнись эта война, и во всех Северных землях будет не сыскать спокойного уголка. Это был бы конец света. И главное из-за чего? Неужели из-за того самого Березина?

«Какая чудовищная провокация!» - думала Анна, - «И Павел Николаевич пошел у них на поводу. Как он мог!? Столько лет Корония жила без войны, неужели убийство одного человека, пускай и такое жестокое, стоит убийства тысяч других людей?»

Она села в ближайшее кресло и направила все оставшиеся силы на сохранение самообладания. Руки похолодели. Чтобы скрыть дрожь, Анна спрятала их в складках платья. Она не знала, что делать, но чувствовала – если сейчас она просидит молча, от ужаса закрыв лицо руками, ее стране, а может и всем Северным землям настанет конец.

«Нужно что-то придумать!» - стучала кровь в ее ушах. - «Но для начала успокойся, дыши, Анна.» - Шумный вздох сорвался с губ.

- Я понимаю ваш страх, - сказал Отто, - Сейчас не страшно только безумцам. Выпейте чаю, вам станет легче.

Как раз принесли чай и бисквиты. Алекса с жадностью набросилась на угощение, но Анне, несмотря на сильный голод, не лез в горло даже самый маленький кусочек. Она залпом осушила чашку чая с молоком, чтобы избавиться от нервной сухости во рту, и только. Анна смирила приступ паники и выпрямила спину. К счастью, она умела притворяться.

- Какой ужас! – сдержанно произнесла она, - Подумать страшно, насколько эпохальные события могут произойти всего за сутки. И что же теперь со всеми нами будет? Какое решение примет господин герцог?

- К сожалению, с этого дня, а точнее с этой ночи, господин герцог – это я! – Отто развел руками в воздухе и засмеялся, так нервно и отчаянно, будто начинал мутиться рассудком.

Наверняка он пояснил бы Анне свои слова, но не успел: за окнами раздался отдаленный грохот. Стреляли из пушки. Стекла и подвески люстры задрожали от резкой вибрации. Хрусталь в серванте отвечал им тонкоголосым перезвоном. Алекса вскрикнула и забилась в угол дивана, уткнувшись лицом в подушку. Анна и Отто немедленно подбежали к окну.

После яркости электрического освещения темнота ночи сначала показалась Анне непроглядной. Спустя пару мгновений, сумрак за стеклом обрел оттенки и смутные формы. За садом и оградой поместья, за крышами новых каменных домов алело огненное зарево. Сперва можно было угадать лишь отражение пламени на облаке дыма, но пожар разгорался быстро – верно, горело что-то сухое – стог сена, сарай или чей-то дом. Еще немного, и отблески пламени уже освещали беленый торец одного из четырехэтажных новых зданий.

Опять выстрел. Анна замерла и прислушалась. На этот раз звук был тише и как будто тоньше – винтовка. Еще раз. И еще, и еще. Ответом послужил частый треск – глухой и звонкий одновременно.

- Похоже на пулемет, – прошептала Анна.

- Насколько я знаю, пулемет часто применяют при обороне улиц города, - сказал Отто изменившимся голосом.

- Вы хотите сказать, они уже в городе?

- Километров пять-шесть, не больше, судя по пожару.

- Но как это возможно? Вы сказали, война началась в полночь, сейчас около четырех утра. Разве могли они продвинуться так быстро?

- Могли. Если…

- Если что?

- Если блекфордская армия не просто отступает, а бежит.

Анна подняла на него глаза и ужаснулась – лицо молодого герцога было мертвенно бледным, казалось он вот-вот лишится чувств.

- Вы уже решили, что будете делать?

- Да… н-нет, - Отто попытался улыбнуться, - Какой в этом смысл? К рассвету все мы уже будем либо мертвы, либо взяты в плен.

За их спинами распахнулась дверь. В комнату вошел полковник Рихтер.

- Ваша Светлость, позвольте, на пару слов.

- Простите, Анна, я вынужден вас оставить, - сказал Отто, - Вы с сестрой можете остаться здесь.

Когда герцог и военный скрылись за дверью, Анна наконец могла выйти из своей роли. Она закрыла лицо руками и издала бессильный испуганный звук похожий на стон, потом снова метнулась к окну, нетерпеливо отбросила штору и стала всматриваться в ту сторону, где разрастался пожар. Пламя перекинулось на другие постройки. Теперь ближайшие к поместью дома были очерчены сзади ярким контуром далекого пожара. По темной улице шныряли человеческие фигурки. Снова стреляли.

- Вы бы не стояли там, Анна Максимовна, вдруг шальная пуля, - сказала Алекса.

Анна отпрянула от окна и стала бродить по комнате, обнимая себя за плечи. Она молчала. В голове была такая неразбериха, что сказать ей было нечего.

- Не мельтешите, присядьте, - продолжала уговаривать Алекса, - Выпейте чаю, а то ходите, еще больше себя нервируете.

Молчание Анны казалось Алексе невыносимым, и она говорила все, что придет на ум, лишь бы хоть немного заглушить для себя звуки выстрелов. Анна угадала, как ей страшно и села рядом.

- Как тебе моя актерская игра? – спросила Анна с вымученной улыбкой.

- Замечательно, только зачем вы назвали меня своей сестрой? Я так разволновалась, что боялась выдать вас.

- Решила перестраховаться. Видишь ли, я немного знакома с герцогом Отто. Я сказала ему, что мы сестры, думая, что так он вернее всего освободит нас обеих, а не одну меня.

- Он и без того нас бы освободил. Он хороший.

- Почему ты так думаешь? Неужели Отто не посвящен в дела своего отца?

- Нет, я уверена в этом. Он и не появлялся в этом доме почти. Я только испугалась, что он меня узнает, после того, как вы назвали меня своей сестрой, но кажется, обошлось.

- Да, на твое счастье Его Светлость пейзажист, а не портретист, - Анна засмеялась.

Окно со звоном разбилось и что-то гулко ударилось об пол несколько раз. Девушки закричали, прячась за диван. Первой их мыслью было, что влетевший в окно предмет – пушечное ядро. Анна сжалась в клубок и закрыла голову руками, в ожидании взрыва.

- Глядите, - Алекса легонько похлопала ее по плечу.

Анна высунулась из-за дивана и первым делом посмотрела на объект, лежащий на полу.

- Всего лишь кирпич, что?

Но вовсе не туда хотела обратить ее внимание Алекса. В пробоину в оконном стекле просунулась рука. На краю рамы она нащупала задвижку и ловко ее отворила. То же самое было проделано и со второй, внутренней рамой, и окно открылось. На подоконник с улицы взобралась сначала одна фигура, потом вторая.

Пока незваные гости путались в занавесках, шипя друг другу что-то неразборчивое, Анна вскочила и схватила со стола первое, что попалось ей под руку.

- Не подходите! – крикнула она, выставляя оружие вперед.

- О, да ты никак решила зарезать меня ножом для масла! – сказал один из гостей.

Нож выпал из руки Анны, звонко ударившись о паркет.

- Фред! – прошептала она и бросилась ему навстречу. На полпути она остановилась, устыдившись своему порыву, но лишь на мгновение. Какие, к черту, могут быть приличия?! Она упала Гриндору в объятья, прижалась лицом к холодной ткани его шарфа, который насквозь пропах табаком; почувствовала горячее прикосновение его губ к своей макушке и руки, сомкнувшиеся у нее на спине. Словно мягкое теплое облако окутало ее трепетной любовью. На несколько секунд война, страх и весь остальной обезумевший мир перестали для Анны существовать. Он жив, он здесь, он пришел за ней!

Фред аккуратно отстранился, чтобы взглянуть на нее. Глаза его блестели, на лице замерла полная восторга улыбка. Он осторожно стер грязь с краешка ее лица и вынул соломинку, застрявшую в растрепанных волосах.

- Ты цела, они ничего тебе не сделали? – спросил Гриндор.

- Я отделалась испугом. Но как вы меня нашли?

- Мы уже пару часов бродили вокруг поместья, не зная, с какой стороны подступиться.

- Да, кажется, это здание охраняется куда лучше, чем блекфордская граница! – добавил стоящий позади Карл, - Потом на окраине началась стрельба, мы воспользовались суматохой и перелезли через ограду.

- А потом я увидел твой силуэт в окне, - подытожил Фред, - Но что с тобой тут произошло?

- Сначала мы сидели в подземелье, но пришел герцог Отто и отпустил нас, - сказала Алекса.

- Отто? – Гриндор недоверчиво нахмурился и перевел взгляд на Анну, ища подтверждения словам Алексы.

- Вот видите, а я вам говорил, что он не похож на беспредельщика! – заметил Карл.

- Ну какая разница, не он так его папаша! – фыркнул принц, - Исход один: мы немедленно выбираемся отсюда. У меня в Блекфорде найдутся знакомые, которые сперва могут нас хорошенько спрятать, а потом безопасно и тайно отправить в Иовелию. В герцогстве теперь слишком опасно.

Будто вторя его словам, раздался грохот от нового пушечного выстрела, на этот раз уже ближе. Карл, который отлично разбирался в оружии, пораженно прислушался.

- Ух-ты, трехдюймовая!

- Да какая трехдюймовая! Обычная четырехфунтовая пушка. Сто лет уже в обращении коронийской армии, - возразил Фред.

- Ошибаетесь, - самодовольно усмехнулся Шварц, - Напоминаю вам, что не далее, чем в прошлом году Грозовский провел военную реформу, и теперь у коронийцев имеется новейшее вооружение. Говорят, даже самоходки есть. Хуже, чем аурийские, конечно, но все-таки стреляют. Совсем вы, Фридрих, не интересуетесь военным делом, еще и ротой командуете!

Фред метнул на друга недовольный взгляд, однако ж спорить дальше не стал, принимая свое поражение.

- Какая разница? Все равно им эта пушка особенным образом в городе не пригодится. Слышишь пулеметы? Это блекфордцы. Они смогут задержать коронийцев на подступах к городу на несколько дней. Сам знаешь, города можно долго оборонять. За это время им придет подмога с моря и война может затянуться на долгие месяцы и даже годы. Тогда коронийцам никакие самоходки не помогут, ведь силы противника будут неиссякаемы. В любом случае, это уже не наша забота, идемте.

Он потянул Анну за собой в сторону окна, но она высвободила руку. Фред обернулся. На лице его изобразилась мука.

- Только не говори, что у тебя осталось незаконченное дело!

- В этот раз действительно так, - Анна была более, чем серьезна, - Вы сказали – придет помощь с моря?

- Ну да. У Блекфорда заключен военный союз с моим дядькой. В случае войны Иовелия обязана помочь. Насчет Ауры точно не могу сказать.

У Анны опустились руки.

- Значит Корония попадет в ловушку: война с маленьким герцогством превратится в войну с Великими державами – в Континентальную войну.

- Да, с большой вероятностью.

- Мы должны этому помешать! – воскликнула Анна.

Но Фред лишь отмахнулся.

- Вот еще! Павел эту кашу заварил, вот сам пускай и расхлебывает! Я не собираюсь марать руки в этих буржуазных дрязгах. Пускай волки перегрызут друг другу глотки.

Анна нервно поморщилась и взглянула на него так, как глядела во времена до их примирения.

- Вы видно забыли, Ваше Высочество, что говорите о моем дедушке и о моей стране! Там, на подступах к Блекфорду, пулеметы косят моих солдат, и если ваш прогноз оправдается, эти самые солдаты будут гибнуть и гибнуть, одному Солнцу известно сколько дней! В это время я нахожусь в резиденции герцога фон Лейпца. Если у меня есть хоть один шанс повлиять на исход войны и предотвратить смерти моих подданных, я им воспользуюсь!

Комнату озарило молчание. Взгляды были устремлены на Анну: Алекса – не понимающе, Карл – удивленно, Фред – с восхищенным уважением. Анна немного смутилась и опустила глаза.

- Просто у меня есть план, - продолжала она, - Как мы с Алексой уже выяснили, со старым герцогом что-то случилось, и Блекфордом теперь правит Отто. Видели бы вы его: я не знала человека более разбитого и потерянного. Он едва ли отдает себе отчет в принимаемых решениях. Мой план, конечно, ужасно глуп, но с Отто, думаю, может сработать.

- Что ты задумала, Аннушка? – спросил Фред.

- То, чего хотела всегда – хорошо сыграть роль внучки государя. Но вам и господину Шварцу нельзя здесь оставаться.

- Ну уж нет! – воскликнул Фред. Он пытался быть непреклонным, но губы его дрожали не то от волнения, не то от возвращающегося озноба, - Теперь я точно никуда не пойду. Ты явно хочешь снова попасть в беду, да еще и политического характера. Я ни за что не оставлю тебя в доме фон Лейпца!

- Уходите, я вам говорю! – Анна подтолкнула его обратно к окну, - Как вы не понимаете: вы ведь принц другого государства. Если вас здесь узнают, это навлечет беду на Иовелию. Ну помогите же мне, Карл!

Они вдвоем стали уговаривать Фреда уходить, но тот упрямо стоял на своем: он либо уходит вместе с Анной, либо остается с ней до конца. Наконец их комичные препирательства были пресечены негромким хлопком двери. На пороге снова стоял Отто.

14. Актриса

Все четверо замерли, в ужасе глядя на фон Лейпца. Отто молчал и переводил опустошенный взгляд от лица к лицу. На внезапное появление иовелийского принца в своей гостиной он смотрел просто и спокойно. Кажется, в эту ужасную ночь молодой герцог совершенно потерял способность удивляться. Он задал вопрос, который от него ожидали в последнюю очередь

- Это вы разбили окно, Ваше Высочество?

Фреду сделалось неловко. Он утер нос тыльной стороной ладони и откашлялся.

- Здравствуйте, кузен Отто. Недоразумение с окном действительно случилось по моей вине, прошу прощения.

Отто молчал, с минуту осмысляя происходящее, а потом закрыл лицо руками и мучительно засмеялся. Он сел на свое прежнее место на диване.

- Сумасшедший дом! Может быть я просто сплю?

Ситуация, и правда, выглядела абсурдно и походила на путаный сон уставшего человека, которому снится не то кошмар, не то комедия, причудливо наполненная знакомыми ему местами и людьми.

Анне стало очень жаль фон Лейпца. Она села рядом.

- Я понимаю вас, Ваша Светлость, но сходить с ума вам никак нельзя. От вас и ваших решений сейчас зависим все мы, зависят жизни сотен людей. Скажите, о чем вы говорили с тем военным?

Услышать такой вопрос от юной девушки показалось фон Лейпцу странным. Он поднял на Анну осмысленный взгляд, потом перевел его на Фреда. Принц молчал и тоже ждал ответа.

- Мы друзья вам, вы можете нам доверять, - добавил Карл.

Отто нервно смочил губы. Он не знал, что думать. Бессонная ночь и наползающие друг на друга потрясения лишили его разум рациональной гибкости. На стороне герцога осталась одна интуиция, которая почему-то подсказывала не доверять этой странной компании. В самом деле, кто они? Те ли, за кого себя выдают? Странный вопрос, однако ж как объяснить их появление сперва в усадьбе, а теперь здесь? Неожиданная благотворительность Фреда, потом его исчезновение… И Анна. Откуда она взялась в подземелье? Еще и сестра ее, такая смутно знакомая… Отто догадывался, что разумнее всего было бы ничего им не говорить – мало ли что. Анна – коронийка, заинтересованное лицо, Карл – военный, то есть человек не принадлежащий себе, но Фред… Фред племянник иовелийского короля, а иовелийский король был союзником Людвига фон Лейпца. Фреду выгодно помочь Блекфорду. Друзья принца должны быть с ним заодно. Все ведь верно? Логическим выводом было бы довериться им, но… Но почему тогда Отто чувствовал эту тревогу, этот кисловатый привкус обмана?

Его глаза прищурились, губы сжались. Неприятное недоверие наполнило каждую черту.

- Кто вы такие?.. – пробормотал герцог.

- Вам это известно.

- Нет, мне ничего неизвестно! – вдруг вскричал фон Лейпц и поднялся на ноги, - Я совсем ничего не понимаю!

- Успокойтесь, кузен, - Фред сделал шаг и останавливающе вытянул руку вперед, - Насчет моей личности, надеюсь, у вас вопросов не возникает?

- Конечно, господин Рихард Винтер! – в голосе герцога звенела злая ирония.

- Бросьте вы! - Гриндор закатил глаза, - Будто впервые узнали, что люди моего круга путешествуют инкогнито.

- У меня есть вопросы ко всем вам, но сперва – вы! - герцог указал на Анну, - Кто вы такая и что делали в моем подвале?

Вопрос этот вовсе не застал Анну врасплох. Она прекрасно отдавала себе отчет, что не имеет права на ошибку. Одно неверное движение, неверная интонация, и весь ее и без того ненадежный план рассыплется в пыль. Разум Анны взял верх над эмоциями. Страх в глазах сменился на хитрую уверенность, и все это в считанные мгновения. Никто не заметил перемену, свершившуюся в ней. Роль удивительным образом преобразила ее. Будто не Анна, а ее сестра-близнец стояла теперь посреди гостиной. От привычного строгого, с толикой кротости выражения не осталось и тени, как и от недавнего испуга. Теперь это была другая Анна – глаза слегка прищурены, смотрят прямо, проницательно, подбородок гордо поднят, а на губах лукавая улыбка, будто она знает больше их всех вместе взятых. В минуты опасности Анна всегда начинала соображать быстрее и правильнее, чем обычно. Она очень любила эту свою способность и с удовольствием ею пользовалась. Вот и сейчас, она быстро нашлась, что ответить Отто.

- Вы хотите знать, кто я такая? – даже голос у Анны стал другим, более звонким, кристально холодным, - Извольте – это больше не тайна. Обо мне и так скоро заговорят везде, докуда дотянулась рука цивилизованного мира. Я – Анна Крылова, старшая дочь великой княгини Анастасии и внучка государя Павла.

Отто молчал, ошарашенный такой невероятной небылицей.

- Еще вы хотите знать, что я делаю в Блекфорде, не так ли? – продолжала Анна, с царственным вызовом, так сильно напоминающим речи Павла Николаевича, - Пожалуйста: еще пару месяцев назад я была свободным человеком, и могла позволить себе роскошь отправиться в Блекфорд искать родного отца и младшую сестру. Я еще не знала, что иду прямо в руки шпионам герцога Людвига, решившего шантажировать мною моего деда. Меня стали преследовать. Головорезы вашего отца, Ваша Светлость, гнались за мной. Спасаясь от них, я бросилась в море. На мое счастье, принц Фридрих и господин Шварц спасли меня. Уж не знаю, что это был за злой рок, связывающий меня с семьей фон Лейпцев, но в порту нас подобрали именно вы, и я даже верю, что это было вполне случайно. Когда я поняла, кто вы такой, я бежала в гостиницу, но там меня снова нашли люди вашего отца и схватили вместе с сестрой. Так я попала в подземелье.

Довольны? Но, я вижу, вы мне не верите. Я бы тоже не поверила, однако ж, как вы объясните мое пребывание в вашем подвале? И еще: как вы объясните причину той катастрофы, что разворачивается у вас под окнами? Тридцать лет мира, а теперь вероломное нападение без объявления войны. Разве похоже это на Павла Николаевича? Мне, кажется, нет. Это поступок не государя, а обезумевшего от горя деда, у которого сначала погиб внук, а потом бандиты украли еще и внучку!

Отто непонимающе нахмурил брови. Анна почувствовала, что ее наживка сработала – конечно, он еще не поверил, но уже заинтересован и готов ее слушать.

- И чем вы можете подтвердить свои слова?

- Словами моего друга, - Анна бросила на Фреда взгляд с виду спокойный, но внутренне полный мольбы.

- Фридрих, неужели она говорит правду?

- Чистейшую, - ответил Фред с совершенно непроницаемым видом, - И если вам вдруг подумается, что фройляйн Анна и меня обманула, то отбросьте эту мысль. С нею мы знакомы с детства. Я ей верю.

Такой категоричный ответ принца окончательно сбил Отто с толку. Ни на минуту его не оставляло чувство, что его разыгрывают, но Анна была совершенно спокойна и убедительна. С такими лицами не врут. Да и возможно ли иметь столько наглости, чтобы выдавать себя за внучку коронийского государя и водить дружбу с иовелийским принцем? Нет, пред ним явно стояла не простая девушка.

- То есть вы хотите сказать, что нынешняя наша война началась из-за вас?

- Да, - ответила Анна, - Это объясняет ее бездумный характер. Мой дед в отчаянии. Оно застилает ему глаза. Поверьте мне, он суровый человек, и в гневе способен на жестокости. На вашем месте я не на шутку испугалась бы.

- Что вы предлагаете? – В голосе фон Лейпца звучало недоверие.

- Я предлагаю вам свою помощь. Да, я действительно могу помочь! - добавила Анна, в ответ на его усмешку, - Поймите, Ваша Светлость, силы наших армий не равны. Чем дольше Блекфорд сопротивляется, тем больше становится жертв, но исход один – победа Коронии.

Отто с вызовом расхохотался и прошелся по комнате. Его измученное лицо исказила злая гримаса.

- Вы что это, хотите, чтобы я сдался?

- Я хочу, чтобы вы спасли свой народ.

Он подошел к ней вплотную и дерзко выпалил:

- Я не такой дурак, каким вы меня считаете, фройляйн Анна! Я ничего не понимаю в военном деле, поэтому предоставил полную свободу действия человеку, который в этом опытен – новому главе блекфордской армии, генералу Рихтеру. Я доверяю ему, как себе, и он только что уверил меня, что сдаваться нам никак нельзя.

- О чем вы? Ваши войска бегут!

- Они бежали, но только до стен города. Рихтер уверен, что в уличном бою коронийцы намного слабее, чем в поле. Их атака уже остановлена. Теперь я намерен дождаться подмоги от союзников, через пару дней пойти в наступление и выбить противника со своей земли!

Анна почувствовала, как холодеют ее руки. Первоначальный запал остыл. Вместо того, чтобы вести дискуссию, она начинала оправдываться. Весомые аргументы подошли к концу. Секунды неумолимо бежали, а лицо ее постепенно из властного становилось растерянным. Нужно было что-то придумать, но что?

- Вы так уверены, что союзники откликнутся на вашу просьбу?

- Безусловно!

- А давайте мы у них и узнаем, - Анна опять указала на Фреда. Взгляд ее был понятен без слов.

Гриндор шумно вздохнул и опустился на диван. Он без труда догадался, что от него требуется: подыграть Анне и обмануть беднягу Отто, чтобы тот, будучи в заблуждении, поторопился с выводами и объявил коронийцам о капитуляции. Так будет лучше для Коронии – оно и понятно, Анна борется за свою страну, а что же Иовелия? Иовелия в случае победы коронийцев потеряет дружественное герцогство.

Но так ли это плохо, как может показаться на первый взгляд? Фред сразу представил обратную ситуацию: Отто запросит помощи и скоро ее получает. Король Герхард вынужден подчиниться договорам, обязывающим его помогать герцогству. Иовелия ввязывается в войну с Коронией за Блекфорд. Аура в этих условиях явно предпочтет занять позицию арбитра, торгуя со всеми, наживаясь на войне глупых континентальных стран. Война истощит Иовелию, пошатнет и без того отмирающую политическую систему. Начнется бунт. Казалось бы, это как раз то, чего Фред и хотел, но так ли это?

Бунт, но не революция.

Нет. Иовелия не готова. Еще Краун писал: «Для построения социалистического общества пролетариат должен осознать себя. В противном случае, свергнув старого короля, они создадут себе нового». Иовелийское общество себя еще не осознало. На память Фреду пришла Юнна, девушка из Сальгейма, и то, как благоговейно она отзывалась о принце, которого никогда не видела. И она такая была не одна. Иовелийцы еще не знали демократии. Они жили сказками о мудром правителе, который придет и спасет их. Иовелицам сейчас нужна не война, а просвещение, долгий и упорный труд пропагандистов и агитаторов, которые откроют им глаза и в итоге сделают революцию возможной. Восстание, начнись оно сейчас, принесет им не Новый мир, а одну лишь смерть. Вот почему не может быть и речи о вступлении в войну с Коронией. Лучше потерять Блекфорд, чем совсем пропасть.

Фред нервничал. Он достал папиросу и закурил, явно затягивая момент. Напротив стояла Анна, едва живая от напряжения. Ее широко раскрытые глаза уже не просто молили, они требовали.

Выдохнув пару клубов дыма, принц задал, казалось бы, странный вопрос:

- Как давно вы телеграфировали в Ивельдорф?

- Не знаю… Я правлю Блекфордом всего полтора часа.

- Ну не сегодня, не так ли?

- Думаю да, но какая разница?

- А разница в том, дорогой кузен, - Фред слегка подался вперед, - что ваша информация ужасно устарела. Вот вы говорите, что вам придет помощь с моря, но какая и от кого? Неужто на моего дядюшку рассчитываете? Напрасно. Иовелия откажет Блекфорду в помощи.

- Почему? - Отто снова побледнел, - Мы ведь один народ! Наше поражение – это и ваше поражение тоже!

- Может быть, - Фред сделал вид, что ему жаль, но каждое его слово так и сквозило равнодушием социалиста к буржуазной военной игре, - Однако ж экономическая ситуация в Иовелии не позволяет нам такую роскошь, как война. Мы просто не потянем ее сейчас. Его Королевскому Величеству будет, безусловно жаль – он любит вашего батюшку и даже называет своим братом, но все-таки свой трон он любит больше. От себя могу поручиться, что в случае осады города, мы отправим в Блекфорд пару кораблей с продовольствием, чтобы поддержать население, но на большее не рассчитывайте.

- Хорошо, пусть так! – воскликнул Отто, - Тогда мы попросим помощи у Ауры!

- У Ауры? Да вы, верно шутите! – Фред откинулся на спинку дивана, - Мы с вами оба хорошо представляем, что за человек король Эдгар: если он даст вам в кредит тысячу, то назад потребует десять тысяч. А что можно взять с разоренного войной Блекфорда? Вас захватят, Отто. Не те, так другие. Не территориально, так экономически, а это в сущности совершенно одно и то же. Так что не слушайте вашего новоиспеченного генерала Рихтера, он, кажется, тот еще восторженный болван.

Отто хотел бы поспорить с Гриндором, но это не имело никакого смысла. Он был слишком неопытен в политике и знал слишком мало, чтобы обнаружить обман. Не мог же он сомневаться в словах принца. Кому, как не Фреду было знать планы иовелийского короля? Фон Лейпц был принужден поверить, хотя интуитивно понимал, что совершает ошибку. Он бессильно оперся о спинку дивана.

- У вас не найдется еще одной папиросы?

- А вы разве курите?

- Теперь, кажется, да.

Фред протянул кузену папиросу и коробок со спичками. Отто неумело поджег край, затянулся и сразу же закашлялся. Глаза молодого герцога наполнились слезами не то от едкого дыма, не то от отчаяния. Он отошел к окну, пряча от присутствующих выражение своего лица. Через разбитую раму в комнату дул холодный утренний ветер, раздувая тонкие тюли. Стрекот пулеметов почти не смолкал.

- Вы все еще об этом пожалеете, - сказал фон Лейпц, но в голосе его не было угрозы, - Конечно, против Великих держав Блекфорд ничтожен, но падение его независимости означает конец существующего миропорядка!

- Я думаю, миропорядок следует периодически менять, – вздохнул Фред.

- И что мне теперь делать? – Отто снова повернулся к ним лицом. Взгляд его блуждал между Фредом и Анной, стоящей на прежнем месте, словно скала, - Неужто и правда сдаться?

- Я не стану вам ничего советовать, – принц зевнул, - По-хорошему, меня вообще не должно здесь быть. Это не моя война. Я лишь сказал то, что должен был.

О, как Анна была ему сейчас благодарна! Его искусная ложь сломила остатки уверенности Отто. Настало время для последнего, решающего удара.

- Поймите, Ваша Светлость, - заговорила Анна с прежней спокойной уверенностью внучки государя, - У меня нет цели проповедовать волю моего деда, я совсем недавно его знаю. Моя единственная цель – спасти как можно больше людей. Ваш план держать оборону города до последнего я нахожу глупым и жестоким. Вы ничего не добьетесь, только зря убьете сотни человек. Мне не нужны территории и богатства, Отто, мне нужны мои люди – живые и здоровые.

Отто смотрел на нее и понимал – Анна права. Сколько людей с той и другой стороны погибнет, пока он будет, с большой вероятностью напрасно, ждать подкрепления с моря? Разве может он так рисковать своими подданными? Ему хотелось согласиться с Анной, но сомнения не оставляли герцога. Ему все время казалось, что он что-то упустил, не заметил, позволил ввести себя в заблуждение. Но что же с того? Будь эта девушка кем угодно, она говорила верные вещи. Отто сам был готов думать так же, но вместе с тем мог выбрать другую точку зрения, ту, которую предлагал ему Рихтер. В полной растерянности, сейчас фон Лейпц был подвержен любому убедительно доказанному мнению.

- Допустим, я приказал войскам остановиться, - рассуждал он, - Но что дальше? Где гарантия, что коронийцы тоже остановятся? Где гарантия, что мое герцогство не будет разрушено, а я сам не буду убит?

- Даю слово, вы останетесь невредимы, если присягнете моей семье.

В этот момент ее голос дрогнул, хотя Отто того и не заметил. Анне стало очень страшно. Не заигралась ли она? Ведь все, что они с Фредом сейчас наговорили – даже не полуправда, а три четверти отменной лжи с правдивыми очертаниями. Анна была так неопытна в политике, и шла на такой огромный риск. Но роль нужно было доиграть до конца. Главное не ослабить хватки. Анна если не понимала, то точно это чувствовала: Отто был так же неопытен и напуган, как и она, одно их отличало – она умела блефовать и делала это на редкость искусно.

Анна сделала шаг вперед и посмотрела фон Лейпцу в глаза.

- Ваша Светлость, стоять до конца и умереть за свободу – это, конечно, красиво, но так бессмысленно. Главная ценность любого правителя – его люди. Как и вы, я не понимаю ничего, что делается за окнами. Сейчас я уверена только в одном – в мире нет и быть не может ничего дороже человеческой жизни.

Сердце Отто пропустило удар. Вот они, те самые слова, что закрались к нему в душу. Свобода – это сокровище. Ее можно потерять, но можно и вернуть. Другое дело – человеческая жизнь. Если лучшие блекфордские солдаты сейчас падут на подступах к городу, некому будет отвоевывать свободу назад, но, если они останутся живы, они еще добьются справедливости, еще поборются за право Блекфорда называться независимым государством.

Он не сказал ни слова и вышел из комнаты. С замиранием сердца, Анна, а за ней и остальные, последовала вслед за Отто. Они остановились на лестничной площадке, наблюдая, как герцог в холле разговаривает с генералом Рихтером. Говорили они тихо, так, что разобрать было довольно трудно. Вдруг Рихтер вскричал в отчаянии:

- Да что же вы делаете! Вы всех нас погубите!

- Нет, я спасаю жизнь вам и вашим детям, - Отто был подавлен, но непреклонен в своем решении. - Мы еще отвоюем назад нашу независимость, когда будем сильнее, но сейчас мы ничего не можем сделать. Мы можем только копить силы.

Рихтер покраснел от гнева, но перечить не стал. Он ушел, чтобы привести в исполнение приказ герцога.

Когда зала опустела, Отто поднял глаза к лестнице и взглянул на Анну.

- Война окончена, сударыня. Теперь все мы в вашей власти.

15. Возвращение

По комнате с разбитым окном гулял утренний ветер. Было холодно, но никто не придавал этому особого значения. Молчали. В этот час для любой живой души в Блекфорде тишина была самой желанной музыкой. Уже с полчаса не раздавалось ни одного выстрела. Пожарища дотлевали. Обе стороны подсчитывали раненных и убитых. Безмолвная измученная природа сомкнула пересохшие глаза, наслаждаясь коротким сном в последние предрассветные часы.

Пробило семь. Алекса дремала, свернувшись клубочком на кресле. Карл допивал холодный чай прямо из носика чайника. Анна сидела, устремив взгляд в пустоту. Она напряженно ждала вестей с фронта, а Фред держал ее за руку. Анна подняла на него глаза. Гриндор сидел рядом, опустив голову. Слипшиеся волосы закрывали его лицо – бледное, осунувшееся. Всю ночь он пытался казаться здоровым, но к утру силы его покинули. Болезнь брала свое. Ладонь Фреда была сухой, воспалённо горячей. Она почти не сжимала Анниной руки, и безвольно скатилась, окончательно ослабев. Оказалось, что только рука Фреда и удерживала Анну от слез. Она закрыла лицо и беззвучно содрогнулась. Этого хватило, чтобы выдернуть его из тягучего болезненного забытья. Не говоря ни слова, Фред обнял Анну.

- Уже семь часов, а он еще не вернулся, - бормотала она, не отнимая лица от его шеи.

- Переговоры и заключение мира – длительная процедура, - Гриндор гладил ее по голове, - Все будет хорошо.

- Мне никогда не было так отвратительно на душе, Фред. Вдруг я все испортила?

- Глупости. Ты все сделала верно. Слышишь? Пулеметы стихли. Ты всех нас спасла. Ты герой, Аннушка.

- А Отто? Вдруг из-за меня его казнят?

Фред молчал. Ему не хотелось лгать, но и пугать Анну еще больше он не мог.

С улицы донесся шум, заставивший всех обернуться. Карл подошел к окну и осторожно выглянул из-за портьеры.

- Коронийцы, - не оборачиваясь сказал он, - Целая делегация. Судя по количеству золота на их мундирах – это командный состав, - Карл тревожно взглянул на принца, - Они идут сюда.

- И что же? – глухо спросил Фред, заранее зная ответ.

- Нам пора, Фридрих. И чем скорее, тем лучше.

Фред решительно и даже требовательно посмотрел на Анну. Она утерла слезы и высвободилась из его объятий. Взгляд принца давил не нее тяжким грузом.

- Идите, Фред.

- Без тебя?

- Я не могу. Я нужна здесь.

- Мне ты нужна больше! – его левая щека болезненно дрогнула, как и голос.

Анна не ответила и опустила глаза. В груди больно и мучительно ныло. Больше всего на свете она не хотела расставаться с Фредом, не хотела развеивать то хрупкое тепло, образовавшееся между ними в последние несколько дней, но разум твердил свое. Анна не могла снова сбежать, не могла поехать с ним в Иовелию, не могла оставить родную страну. Только не сейчас.

Она встала и взяла Фреда за руку. Он был принужден подняться вместе с ней.

- Вы и сами все прекрасно понимаете, - тихо сказала Анна, - Мой спектакль не был безобидным. Он повлечет за собой последствия, одному Солнцу известно какого масштаба. Я буду не я, если не встречу их с честью. На мне лежит ответственность, и я не стану ее избегать. А вы… Вас ни при каких условиях не должны здесь видеть. Это может навредить Иовелии, может принести горе вашей семье. Прощайте, Фред, может когда-нибудь мы встретимся снова.

- Нет… - запротестовал, было, он.

- Прощайте. – тоном, не терпящим возражения

У Фреда защипало в глазах. На лице застыло упрямство, граничащее со злобой. Но несмотря на все это, он не мог ослушаться Анну. Настоять на своем – значит показать, что не верит в нее. А он верил. Верил так, как иные праведники не верят в бога. Фред смиренно склонил голову и направился обратно к окну.

Их руки разъединились.

Анна открыла глаза только когда стих скрип притворенной снаружи оконной рамы. Заламывая за спиной руки, она подбежала к окну, силясь разглядеть что-то на улице. Там стояла безмолвная тьма, лишь чуть-чуть оттененная темно-голубым предвкушением рассвета. Фред и Карл аккуратно пробирались через сад, в то время как с противоположной стороны, оттуда, где располагались главные ворота, доносилась приглушенная коронийская речь. Смахнув остатки слез, Анна вышла из комнаты. Победителей нужно встречать с улыбкой.

Анна стояла на лестничной террасе, будто хозяйка дома. Внизу раскинулась квадратная гостиная. Когда-то она поражала своей роскошью и блеском, а теперь была пустой и разоренной. Димерийский ковер на полу за ночь был безжалостно истоптан грязными сапогами военных, на журнальном столике царил хаос из бумаг и рассыпанного содержимого пепельницы. Единственным воспоминанием о былом размеренном величии фон Лейпцев была огромная хрустальная люстра под потолком – до нее не дотянулись разрушительные руки войны.

Раздался стук в дверь. Дворецкий, с видом невольника, отворил. Прихожую наполнил шум голосов десятка военных. Они говорили громко, как обычно бывает, когда пытаешься сдержать горделивую радость. На своих серых шинелях толпа коронийцев принесла в дом холод, запах пороха и назойливый шум, состоящий из вздохов, покашливаний и гула голосов. Среди мужчин Анна узнала нескольких военачальников, чьи лица были ей знакомы с недолгой поры ее пребывания в Государевом дворце. Отто фон Лейпц, генерал Рихтер и другие члены высшего офицерского состава блекфордской армии были сопровождены вооруженным конвоем и шли с понурыми лицами.

Один из мужчин поправил фуражку и поднял глаза вверх. Анна сейчас же узнала его. Владимир Петрович Грозовский. Безоговорочный победитель. Он улыбался так, как улыбаются люди в свой день рождения, предвкушая только похвалу и почести. На его груди уже было подготовлено место для нового ордена. Когда взгляд Грозовского столкнулся со взглядом Анны, самодовольная улыбка моментально сползла с лица военного министра. Он неприятно прищурился и кивнул в знак приветствия. Анна кивнула в ответ.

Процессия военных направилась наверх, в большую залу, для заключения мира. На террасе Владимир Петрович шепнул своему коллеге, что скоро к ним присоединится, а сам подошел к Анне.

- Анна Максимовна, безумно рад вас видеть. Как, однако, все кстати.

- Неужели вы арестовали герцога? – взволновано прошептала она, - Он ведь сдался…

- Думаю, здесь говорить об этом нам будет не очень удобно, - Грозовский подхватил Анну под локоть и увлек в ближайшую к ним комнату, ту самую из которой Анна недавно вышла.

- С вами у меня будет отдельный разговор, сударыня, - он плотно притворил за собой дверь, - Давеча, общаясь с герцогом, я был крайне удивлен его рассказу. Он нес какой-то бред про внучку Его Величества, которая чудесным образом материализовалась в его доме и убедила его объявить капитуляцию. Очевидно, бедный юноша сошел с ума. Ведь не могла же такая рассудительная и воспитанная девушка как вы ввязаться в дела международной политики?

Анна глядела на него снизу-вверх. Она не понимала, почему Грозовский ею недоволен – она ведь сделала все в интересах государства и, кажется, даже успешно, почему в его голосе столько желчи и плохо скрываемой угрозы. Тон Грозовского внушал ей страх.

- Почему вы так решили?

- Потому что я не припомню, чтобы Его Величество делегировал вам полномочия парламентария, - прошипел Грозовский.

- В моих силах было остановить войну, и я это сделала, - гордо возразила Анна.

- Не преувеличивайте. Вы просто маленькая глупая девчонка, которая запугала такого же маленького глупого мальчишку, и он закричал «сдаюсь!» на два часа раньше.

- Да, но теперь этот мальчишка согласен присягнуть государству!

Грозовский ухмыльнулся в серую бороду.

- Запомните, Анна Максимовна, политика – не вашего ума дело. Вы всего лишь женщина. Вышивайте, читайте книжки и не суйте свой хорошенький носик куда не следует. Государственные дела, а тем более война – удел мужчин.

Анна почувствовала, как пламенная дрожь возмущения пробежала по ее голове, заставив волосы приподняться у корней. Первой ее мыслью было: «Да как он смеет!», но потом она вдруг улыбнулась и едва сдержала смех.

- Я кажется поняла! – негромко воскликнула она, - Вы, никак, обижены на меня, Владимир Петрович! Не можете мне простить, что сегодняшняя наша победа – более моя заслуга, чем ваша? Примите мои извинения, я вовсе не хотела ущемить вашего хрупкого самолюбия.

Всегда такие холодные и безэмоциональные глаза военного министра блеснули бешенным огнем. Казалось, он сейчас ее ударит. Но Грозовский быстро смирил гнев, снова прищурился и улыбнулся.

- Легко быть дерзкой и ставить себя наравне с мужчинами, когда за спиной стоит влиятельный и перспективный покровитель, не правда ли? Это я сейчас про вашего иовелийского друга. Думаете, мне не известно, кто был в этой комнате кроме вас и герцога? – он кивнул в сторону разбитого окна.

Анна пошатнулась. Кровь отхлынула от всех ее конечностей обратно к сердцу. Как? Откуда? Неужели это Отто ему все рассказал. Нет… О, Солнце, только не это!..

- Но вы ведь… - язык ее не слушался, - …Вы ведь не расскажете об этом Его Величеству?

Грозовский сделал вид, что серьезно задумался.

- Пожалуйста, Владимир Петрович, я умоляю вас!

- Я предлагаю вам уговор, - наконец решил он, - Я ничего не говорю государю о ваших любовных делах, а вы обещаетесь ни словом, ни делом, ни умышленно, ни по глупости не чинить мне неприятностей при дворе, какими ужасными бы вам не казались мои поступки. Один промах – и тайна ваша будет раскрыта. Договорились?

Анна испуганно закивала.

- Вот и хорошо…

- Постойте, - она остановила его, когда Грозовский уже хотел уходить, - Вы сказали «при дворе». Что это значит?

- А что именно вам не понятно?

- Вы хотите сказать, что, - Анне было страшно произнести эти слова, - …что Его Величество снова желает видеть меня во дворце?

- Так точно. Хочу напомнить вам, Анна Максимовна, что вас никто и не отпускал никогда: вы сбежали сами. Собирайтесь. Вы немедленно возвращаетесь в Государев дворец.

Непримиримый озноб пробежал по телу Анны. Давно уже она не чувствовала такой обиды. Опять ею хотят распорядиться как вещью, опять указывают на ее скромное место, не взирая на заслугу перед Отечеством. Ну нет. Она им этого так не спустит, хоть в чем-нибудь да насолит.

Анна посмотрела в глаза своему сопернику. Страх снова сменился дерзостью.

- Они хотят, чтобы я вернулась? Хорошо. Но у меня тоже будет свое условие: я поеду во дворец только вместе с сестрой!

- Какой еще сестрой? – нахмурился Грозовский.

- Алекса, подойди, - Анна обернулась в сторону кресла.

Алекса уже давно не спала. Пока Анна говорила с военным министром она предпочла не высовываться, и, сама того не желая, подслушивала. В ответ на просьбу Анны, девушка встала и сконфуженно поклонилась Грозовскому.

- Позвольте вам представить: моя единокровная сестра, - продолжала Анна, - Александра Максимовна Крылова. Мне все-таки удалось ее найти.

Грозовский прошелся по Алексе оценивающим взглядом. Анна замерла, пытаясь угадать, не раскрыл ли военный министр ее обмана, ведь они с Алексой были вовсе не похожи, но, кажется, обошлось.

- Анастасия Павловна явно не будет этому рада, - сказал он.

- А это уже моя забота.

- В таком случае, мы договорились, - Грозовский улыбнулся своей дежурной улыбкой, - На улице ожидает мой адъютант и личный помощник – Порошин. Я поручил ему доставить вас в Иваноград. Можете всецело им располагать. Честь имею, - он коротко поклонился. Анна поклонилась в ответ, но ничего не сказала ему вслед. Она взяла Алексу за руку и отправилась на поиски экипажа.

Малиновая полоска рассвета перерезала небо на востоке. Через полчаса солнце встанет над совсем другим городом. Дрожащим росчерком пера в руках Отто фон Лейпца герцогство Блекфорд перестало существовать. На его месте теперь стояла Блекфордская губерния, часть Коронии. Город просыпался в другой стране, и казалось, даже пах теперь иначе.

Анна вздохнула полной грудью. Вот она, победа. И дело было вовсе не в изменении государственных границ, дело было в ней. Каждой частичкой своего тела и души Анна ощущала, что жизнь ее изменилась. Ничего больше не будет как раньше. И она была рада этому. Под впечатлением своих чувств и мыслей, Анна даже не чувствовала холода, хотя вышла на улицу в одном своем форменном синем платье, которое сейчас казалось ей парчовой мантией государыни. Она чувствовала себя несокрушимой силой, древним титаном, поднимающим солнечный диск и дарующим миру новый день. Анне было этого недостаточно. Это не конец, это только начало. Спускаясь по лестнице с крыльца дома фон Лейпца, на самом деле Анна поднималась – к новым высотам, новым амбициям и новой борьбе.

Они вышли за ворота поместья фон Лейпца. Ни души. Город безмолвен. За поворотом стоял уже знакомый темно-серый автомобиль графа Грозовского – именно в нем Анна ехала из пансиона во дворец в начале декабря. Этот же автомобиль довезет ее туда снова.

Открылась передняя дверца. С водительского места вышел молодой офицер с пышными русыми усами.

- Здравствуйте, барышни, адъютант Порошин, Евгений Демьянович, к вашим услугам. Мне велено доставить вас в Иваноград.

- Здравствуйте, - Анна протянула ему руку, - Непременно поедемте в Иваноград, но для начала, нельзя ли заехать в гостиницу в порту и забрать наши вещи?

- Можно, от чего же нельзя, - улыбнулся Порошин.

Он отворил заднюю дверцу, и Анна наконец оказалась в тепле. Автомобиль тронулся с места. Только теперь Анна посмотрела на Алексу. Бедная девушка была ни жива, ни мертва с тех пор, как Анна так бесцеремонно парой слов решила ее жизнь. Алекса тупо смотрела перед собой. Лицо ее выражало полнейшую растерянность и шок.

- Прости, что так грубо распорядилась тобой, - Анна приободряюще коснулась руки Алексы, - Но ты ведь была там и сама все слышала. Разве могла я никак не насолить этому ужасному человеку? Сейчас мы поедем в «Тихую гавань», и, если ты действительно этого хочешь, ты можешь остаться там.

Алекса перевела на нее пораженный взгляд, будто Анна сказала какую-то чушь.

- После всего, что со мной случилось, «Тихая гавань» и доходный дом моего дядьки – последние места на этой земле, куда бы я хотела вернуться.

- Значит ты не против? Ты поедешь вместе со мной? – с надеждой спросила Анна.

- Поеду, но что… - Алекса понизила голос до шепота, - что если они там, во дворце, догадаются, что я вам никакая не сестра?

- А кто же им это расскажет, если не ты и не я? – в глазах Анны заблестели искорки интриги, - Все, кто знал правду давно мертвы или уже недосягаемо далеки от нас.

- А что я там буду делать?

- Как приедем, так и решим. Знаешь, когда я в прошлый раз жила во дворце, мне было там так одиноко. А ты… У меня из головы никак не идет обстоятельство, что для Максима Николаевича и Алисы ты заменила меня. Получается, если я перед тобой в таком неоплатном долгу, не такие уж мы и чужие. Поэтому, я надеюсь, должность моей подруги и соратницы тебя устроит?

- Вы еще спрашиваете! – вскрикнула Алекса.

- Тише. И зови меня на «ты». Мы все-таки сестры.

Алекса радостно закивала и крепко обняла новоиспеченную сестру. В глазах ее блестело несказанное счастье.

* * *

Ветер раскачивал судно на бурных океанских волнах. Это был богатый частный корабль, один из многих вышедших из блекфордского порта и отправившихся в Ауру в эти неспокойные дни. Чиновники, военные и капиталисты, так или иначе замешанные в нечестных делах, отлично понимали, что не найдут спокойной сытой жизни в новой провинции Коронии, и поэтому примерив на себя романтическую маску иммигрантов, они отправлялись на Золотые острова.

- Чем я не люблю морские плавания, так это тем, что сюда не доходит свежая корреспонденция, - посетовал Людвиг фон Лейпц, брезгливо отшвырнув вчерашнюю газету, - Интересно, что там у нас нынче делается. Надеюсь, Отто хорошо справляется с должностью главы государства.

- Неужели вы переживаете за него, сир? – спросил Берни Вульф. Он как всегда ел. В этот раз прекрасный яблочный пирог.

- Не то, чтобы переживаю, - фон Лейпц нахмурился, - Я надеюсь, что скандал вокруг Березина скоро уляжется, я вернусь на свое законное место и буду править еще очень долго.

- Выпьем же за это, дорогой друг! – воскликнул Вульф, поднимая бокал белого вина.

Фон Лейпц кивнул, и их бокалы издали изысканный звон от легкого соприкосновения друг с другом.

- Надо сказать, я знатно оплошал с этим Березиным, - герцог покачал головой, - Надеюсь, Его Величество король Эдгар не очень расстроился из-за перебоя поставок оружия. Революция в Коронии сама себя не сделает, - он рассмеялся.

- Выпьем же за скорейшее низвержение Раевских! – снова радостно подхватил Вульф.

Они снова выпили. Фон Лейпц откинулся на спинку стула, и сам удивился тому, как быстро он опьянел. Его тело потяжелело и обмякло. Он закашлялся и попытался ослабить галстук.

- И все-таки, сир, вы не просто оплошали, вы подвели Его Величество как никогда, - вдруг удрученно вздохнул Берни Вульф, - Да, он такого не прощает. Мы ведь не просто потеряли время, мы потеряли канал связи. Теперь Блекфорд под неотступным надзором Иванограда, нам придется искать новый порт. Кроме того, отношения с Иовелией теперь неминуемо будут подорваны. Вы… Вы все испортили, сир. Никто от вас этого не ожидал, даже я.

- Что…что ты такое несешь? – прохрипел фон Лейпц, - Мне дурно… О Солнце, Берни! Что ты сделал, Берни!?

Неистовая судорога скрутила тело герцога. Он сполз на пол, бессильно хлопая ладонями по ковру. Все напрасно – ему было уже не уползти от смерти.

- Упокой, Господь, его душу, - вздохнул Вульф, обращаясь ввысь в сторону солнца, - Пить по утрам дурная привычка.

Он позвонил в колокольчик, и в каюту зашел могучий человек. Он словно пушинку подхватил тело герцога фон Лейпца, вышел на палубу и выкинул его в море. Растревоженные чайки подняли скрипучий крик, но вскоре смолкли.