Стародум

Пролог

1224 год

Восточная часть Новгородских земель

Крепость Стародум

Мужчина чудовищных размеров опирался на дерево посреди ночи.

Стальной шлем, кольчуга, пластинчатые поножи: всё красное от крови. Она покрывала его с ног до головы, стекала по доспехам, капала на землю. На поясе у него висела огромная булава, которую обычный человек не смог бы даже от земли оторвать.

В руках – младенец, завёрнутый в горстку пелёнок.

– Не реви, – приговаривал мужчина, покачивая малыша. – Мужики не ревут.

Но сам он обливался слезами.

Его сердце колотилось, руки тряслись. Он знал, что скоро потеряет сознание, но всё равно не мог оторвать взгляд от беснующейся толпы, идущей на штурм Стародума.

Всю ночь воевода только и делал, что рубил, дробил, крошил и проламывал черепа врагов. Он оборонял стены крепости так долго, как только мог, но атакующих оказалось слишком много. У них не было ни единого шанса защититься.

Крепость основали в начале одиннадцатого века и более двухсот лет Стародум, что в восточной части Новгородских земель, служил домом удельного князя и его людей. Сейчас крепость пылает, и дым поднимается высоко в небо. Врата пали, стены проломлены, внутри галдят налётчики.

И много-много факелов носится в окружающей тьме.

За несколько последних часов воевода убил так много человек, как никогда в своей жизни, хотя уж чего, а битв навидался. Он стоял насмерть на реке Липице, против объединённых сил Владимиро-Суздальских князей, он сбрасывал с коней рыцарей Ливонского ордена, он обращал в бегство литовские и эстонские племена. Это он бежал с поля боя, когда по ним прошлась могучая сила кочевников.

Ему случалось и побеждать, и проигрывать.

Но только сегодня ему выпала нелёгкая доля – наблюдать за падением своего дома. Когда стало ясно, что устоять не получится – князь приказал всем своим людям убираться через тайный ход. Воевода хотел остаться в крепости до самого конца, но Горислав Лютогостович велел ему унести маленького сына – тому едва год стукнул.

“Унеси”, – велел ему князь.

И он унесёт. Даже ценой своей жизни.

– Суки... – прошептал воевода.

Сегодня погибло множество хороших людей: его жена, его друзья, его воины.

Но крепость не отдастся врагам просто так – у князя осталось последнее средство обороны. В первых лучах утреннего солнца земля принимается дрожать, опрокидывая налётчиков, сбивая их с ног. Массивные стены Стародума медленно погружаются под землю, тонут в почве будто это вода, а не плотная порода. Целые здания уходят вниз, прячутся от захватчиков, уносят с собой зазевавшихся грабителей и насильников.

Сегодня не будет победителя – проиграют все.

– Назад! – раздаётся в отдалении приказ вражеского полководца. – Отступаем!

– Все назад! – поддерживают приказ сотники, передают приказ десятникам и далее.

Воевода стоял возле дерева, весь в крови. Кровь капала с его бороды, пачкала пелёнки малыша.

Чёрные глаза следили, как Стародум медленно опускается под землю. Пусть враги и смогли взобраться на стены, но они никогда не смогут подчинить себе оплот, хозяйничать в нём. Тяжёлые стены скорее уйдут вниз, подальше от человеческих глаз, чем позволят врагам разгуливать внутри.

Несколько мгновений, и крепость полностью скрывается под холмом, точно и не было здесь никакого Стародума. Одна лишь вытоптанная земля остаётся на поверхности, да уцелевшие захватчики, удивлённо озирающиеся по сторонам. Они собирались захватить удельного князя, а всех его людей повесить на дороге между Новгородом и Владимиром. Но теперь не осталось ничего.

Только воевода с младенцем на руках.

– Их-их, – принимается хныкать малыш.

– Тихо, – произносит мужчина. – Нельзя в лесу кричать, нечисть накликаешь.

Ребёнок на удивление оказался смышлёным: замолчал, глядя на него заинтересованным взглядом.

Воевода двинулся прочь на негнущихся ногах: ему нужно спрятать малыша на долгие годы. Ровно через двадцать два года крепость снова восстанет из земли – выплывет на поверхность и позовёт своего хозяина. Стародум не будет сидеть под холмом вечно. Остаётся лишь надеяться, что безумные князи к тому моменту сгинут в нескончаемой междоусобице, чтобы малышу не пришлось сражаться со старыми врагами отца.

Глава 1

Малыша того нашли в канаве, синего почти.

Обогрели, усыновили, дали любовь и кров.

Сегодня я исполняю главную роль, все взгляды прикованы ко мне.

– Прекрасный день, чтобы сучёныша повесить, а? – спрашивает Митька Седой, и окружающие согласно кивают.

Мы стоим посреди круглой поляны в лесу. Верёвка переброшена через толстую дубовую ветку, петля на моей шее, одно движение и мои ноги соскользнут с колодки. Задёргаются в предсмертных конвульсиях.

Окружающие разбойники радостно предвкушают казнь.

Мы устроили кровавое сражение прямо посреди леса: я против них, они против меня. Пятнадцать человек на одного. Не совсем честно, прямо скажем, но чего ещё ожидать от разбойников? Я успел троих отправить на тот свет, прежде чем меня схватили. Теперь они стоят полукругом возле дерева и лыбятся своими гнилыми зубами.

– Как тебе денёк? – спрашивает Митька.

Зубоскалит.

– Да, прекрасный, – говорю. – Солнышко светит, птички поют, ягоды только поспели. И ветерок, как раз нужной температуры: не горячий, но и не холодный. Очень освежает.

– А знаешь, что мы сделаем, когда повесим тебя?

– Полагаю, спустите портки и начнёте под хвосты друг друга пользовать?

В ответ на моё оскорбление Митька подходит и с размаху бьёт по колодке, но не для того, чтобы она опрокинулась, а чтобы зашаталась, заставляя меня балансировать на грани жизни и смерти. Подумать только, это ничтожество когда-то было холопом самого низкого сословия, из тех, что никогда не получат свободу. А теперь вон как нос задирает.

Всё потому, что лес ему силу дал.

Он всем её дал: кому-то больше, кому-то меньше. Митьке повезло и ему достался кусок пожирнее.

– Нет, – отвечает Седой. – Мы двинем прямо к торгашам на Перепутье, и как следует там напьёмся. Не боись, и за тебя кружку опрокинем.

– Спасибо, не надо. Не хочу, чтобы обрыганы, вроде вас, меня поминали.

Доставлять им удовольствие и просить пощады я не собираюсь. Если они хотели насладиться мольбами, то зря надеялись. Поскрипеть зубами – вот и всё, что у них сегодня получится.

– Толкни уже сучёныша, – произносит Валера Свистун. – Хочу посмотреть, как этот выблядок болтается. Как его рыло вздуется.

– Я из его черепа чашу сделаю! – добавляет Конопатый.

Каждого из разбойников я знаю по именам и прозвищам: когда-то давно уже доводилось пересекаться, да я ещё ребёнком был. Они меня не запомнили, а я их – очень даже.

– Не торопись, – возражает Седой. – Пусть постоит. Чем дольше тянем, тем ему горше умирать будет. Вот, попей.

Протягивает мне бурдюк с яблочным вином. Не таким плохим, как могло бы показаться при взгляде на облезлых и побитых жизнью разбойников. Должно быть, ограбили одного из торговцев на дороге – тут много телег ездит.

Набираю полный рот и выплёвываю его в рожу главаря. Митька Седой лишь ухмыльнулся, вытирая лицо рукавом.

– Ничего, на покойников не сердятся.

– Яйца бы ему оторвать, да в глотку затолкать! – злобно произносит Свистун.

– По крайней мере они у меня есть, – говорю.

Разбойники думают, что всё кончено. Я проиграл, а они победили.

Как бы не так.

У меня в рукаве – старый, ржавый кусок серпа. Маленький и тупой: таким человека не убьёшь, но верёвку перерезать можно. Главное, отвлекать их до тех пор, пока путы на запястьях за спиной не разойдутся. И уж тогда я им устрою заварушку! Уложу столько, сколько смогу.

Ранним утром я вышел из своего села в город. Все прекрасно знают, что на дороге можно встретить грабителей, но это обычно всякие деревенские голодранцы: дай одному поджопника, остальные разбегутся. Мне же на пути попалась старая и организованная группа Митьки Седого. Они уже много лет обирают, убивают, да насилуют людей.

Не повезло.

Постарался от них убежать – не получилось. Они издали меня заметили и устроили засаду.

Обычно путь в город довольно безопасен, если идти налегке и быстро, проторенным маршрутом через лесок. Но не сегодня – бандиты оказались не в том месте и не в то время.

И теперь, пока я стою на колодке с петлёй на шее, эти сукины дети ковыряются в мешке, который был у меня с собой. Лазят в нём, как будто он их собственный. Но самое паскудное, что я нёс в город целую кучу денег. И теперь всё достанется им.

– А это чё? – спрашивает Свистун, доставая кошель.

– Хуй через плечо! – отвечает Федька Лапоть. – Серебро! Слышишь, как гремит?

– Да слышу я. Откуда они у оборванца деревенского – понять не могу. Штук двадцать кунов, если не больше. И гривны тут рублёные, и шкуры...

– Слыш, – обращается ко мне Митька Седой. – Откуда у тебя столько денег?

– Накопил, – говорю. – Копил, копил, и накопил.

– Что ж, спасибо. Заберём их себе, если не против.

– Против, ясный хер. Положите всё обратно в мешок, мне ещё в городе ими расплачиваться.

Папаня послал меня в город с мешочком серебра и шкур куниц, чтобы я раздобыл новый серп для нашего хозяйства. Старый совсем истончился и сломался прямо в начале жатвы. А без него сбор урожая превращается в настоящее мучение.

Пришлось топать в город за новым.

Ну а куски старого серпа я прихватил с собой, чтобы продать городскому кузнецу. Даже ржавые куски железа можно сбыть по неплохой цене – он их перекуёт для другого инструмента. И сейчас одним таким куском я перепиливаю верёвку за спиной. Нужно успеть, пока они не вытолкнули колодку из-под ног.

– Посмотрите на него, – кивает Митька. – В шаге от загробного мира, а всё шутки шутит. Смелый чёрт, уважаю. Ты мне вот, что скажи, поганец, каким раком смог троих моих людей укокошить?

– Палицей по роже заехал, они и легли, – говорю. – От этого любой сляжет.

– Да, но троих! В тебе даже силы нет! Пусто внутри, как у бабы между ног. А троих умертвить смог.

– А мне сила и не нужна, сам видишь.

– Неужто лес обделил?

Когда я был совсем мальцом что-то произошло в глуби сибирских чащ. Грохнулось так, что земля затряслась. Тогда-то и началась эпоха безумия. Люди стали немыслимые вещи творить, обыкновенные крестьяне силу получили.

Что именно грохнулось – никто не знает. Не возвращались оттуда. Только чувствуется, дует нечеловеческим.

Митька, вот, чёрным умеет становиться, как тень. И ни копьё, ни молот его задеть не могут. Остальные разбойники тоже кто чем владеют: и чешуёй покрываются, и слизью поганой плюются, и глазеть могут так, что взгляд не отвести. Один только я оказался не у дел – получил силу, да не знаю какую. Чувствую внутри что-то, а наружу не выходит.

Странно быть единственным человеком, у которого силы нет. Но я смирился. Зато крепкими руками меня природа не обделила.

Пришлось учиться оружием махать.

Пока одни могут воду в целом озере вскипятить, я наловчился так быстро засадить палицей по роже, чтобы ни одного целёхонького зуба не осталось. Чтобы все повыпадали до самого последнего.

Однажды я узнаю, что за сила сидит у меня в груди. Что именно пульсирует рядом с сердцем, раздирает изнутри, заставляет просыпаться по ночам от нестерпимой боли. Если не повесят, конечно же.

А сила эта ой какая могучая! Иногда так сильно вдарит по внутренностям, аж дышать трудно!

– Обделил, как погляжу, – замечает Митька. – Нечасто таких встретишь – вы как домовые. Вроде есть, а своими глазами увидеть – чудо.

– Зато вас лес наградил, и где сейчас три твоих дружка? Червей кормят.

– Я знаю, что у него за сила, – заявляет Валера Свистун. – Он дышать может без воздуха!

– Ну, это мы и проверим.

Разбойники не стали толкать подо мной колодку. Отошли подальше в тенёк, раскинули мешки и принялись ужинать. Знают, что я никуда не денусь – петля на шее, руки стянуты за спиной. Единственный путь – вниз. Только они не могут видеть, что я уже почти развязался, осталось лишь руки напрячь, и верёвки на земле окажутся.

Этим разбойникам нечасто выпадает как следует поразвлекаться, вот и радуются представлению. Ничего. Совсем скоро я его им устрою! Как только пойдут спать – сниму петлю с шеи.

– Подонки, – бормочу себе под нос.

И вот такие уроды повсюду.

Никому нет дела до грабителей на дорогах – у каждого князя свои заботы.

Сейчас на дворе шесть тысяч семьсот пятьдесят четвёртый год от сотворения мира по Византийскому календарю. Сто лет как умер Мстислав Великий и распалось старое царство: вместо единой Киевской Руси наступил период феодальной раздробленности. Но этого нам оказалось мало. Двадцать лет назад в далёких восточных лесах грохнулось Нечто, и началась эпоха безумия, с волшебными силами, тварями и нечистью.

Раньше был один Великий Князь Киевский, что правил всей Русью, а теперь их стало десять штук: в Новгородском княжестве свой, в Галицко-Волынском свой, во Владимиро-Суздальском свой... Черниговский, Смоленский, Рязанский, и все великие. Все сидят на своих престолах, носы задравши, и только и делают, что воюют друг с другом.

Всем плевать, что разбойников развелось как блох на собаке.

И это не говоря о силах тёмных, что по миру расползаются: люди с ума сходят, бросаются на родных. Ветра летом дуют нещадные, пробирающие до костей. Свиней уносит хворь, покрывает их гнойными язвами, истекают жёлтой, как моча, кровью. У рожениц молоко скисает прямо в грудях, куры несут яйца маленькие, как вишнёвая косточка. Мертвецы воют на кладбищах и пытаются отрыть собственные могилы; коли человек при жизни был не крещёный, без оберега похороненный, обязательно встанет. Приходится каждого из них заново умерщвлять.

Два десятка лет уже длится чертовщина, а для меня что ни год, то новый восход. Я и не знал прежних времён, и не скучаю по тому, чего не видел. Так и получилось, что молодое поколение пуще всех рассудок сохранило. Мы и пошутить можем, и по углам не скулим, стоит беде случиться – привыкли уже.

Эпоха безумия для нас – просто эпоха.

– Эй, – кричит Седой. – Как ты там, охотничек? Ноги не устали?

– Всё в порядке, спасибо, – кричу в ответ. – Но если захочешь ступни помассировать, то я буду не против!

Лыбятся, мрази.

Считают, что одолели меня.

Продолжаю стоять на колодке с петлёй на шее, которая уже натёрла кожу докрасна. Чешется. Ноги затекли, но дать слабину нельзя. Их всё ещё двенадцать человек против одного меня – слишком много даже для человека, так искусно обращающегося с палицей. Пусть заснут – вот тогда мы окажемся на равных.

Вечереет уже, а я всё стою. Держу руки за спиной, будто они до сих пор связаны. На самом деле верёвки на запястьях уже полностью разрезаны, но я продолжаю их сжимать кулаками, чтобы создать видимость заключения.

– Водички? – спрашивает Митька. – Мы подумали, что тебе нужны силы. А то в обморок упадёшь, задушишься.

– Давай, – говорю. – Я пойду к вам на пикничок, а ты пока тут на колодке постоишь. Потом обратно поменяемся.

– Забавный ты.

Протягивает бурдюк с водой, но я отворачиваюсь.

– Как пожелаешь.

Разбойники располагаются на своих же мешках. Готовятся ко сну, наблюдают, как я стою на деревяшке в молчаливом сражении за собственную жизнь. Они думали, что ноги у меня откажут быстро, но я человек здоровый, дюжий, всю ночь и весь завтрашний день легко отстою. Вот они и расстроились, что не увидят окончание спектакля сегодня.

– Спокойной ночи! – кричит Митька. – Увидимся утром!

– Нет, если я вас прирежу во сне!

Смеются.

Неужели они и правда оставят меня здесь на всю ночь? Неужели и правда дадут столько свободного времени? Так я же освободился бы даже без куска серпа! За целую ночь я смог бы одними только зубами разгрызть верёвку, уходящую вверх.

Будущие покойники очень сильно поплатятся за неосторожность.

Чем больше опускается ночь, тем тише себя ведут разбойники. Эти люди многие годы живут в лесу и знают, что лес не любит громких звуков. Один раз крикнешь громко – трупоедов привлечёшь, два раза – чудищ уродливых, три – тьму, что сожрёт и даже костей не оставит. Нечисть здесь повсюду, и она очень не любит, когда рядом кто-то громко кричит.

Закончив с ужином, разбойники отправляются спать. Я же совершенно свободно поднимаю руки и снимаю петлю, но продолжаю стоять на колодке даже когда верёвка свободно повисает сбоку от меня. Пусть как следует отрубятся.

Спите, мои дорогие. Сладких снов.

Как же приятно снова двигаться и чувствовать себя свободным!

Где-то в середине ночи спрыгиваю с колодки и присаживаюсь на землю. Как бы мне ни хотелось перебить их сейчас – ночью драться слишком опасно. Звуки сражения могут привлечь чудищ – и тогда уже никто не уйдёт.

Только под самое утро, когда небо начинает светлеть, наступает время действовать.

Поворачиваюсь к разбойникам, мирно дрыхнущим у погасшего костра. Всю ночь они пили и травили байки. А под утро, внезапно, не осталось ни одного дозорного, чтобы следить за лагерем. Ладно я, связан был, но в лесу же не только людей можно встретить. Трупоеды, змеевики, лешие, кого тут только не водится.

Ошибка, ой какая ошибка!

***

Валера Свистун проснулся от треска ветки, раздавшегося поблизости. Именно его Митька Седой поставил в дозор до утра, но выпитое вино и всеобщее веселье так его расслабили, что он сам не заметил, как закемарил.

Ночь выдалась спокойная, тёплая, безветренная.

Вот и заснул на минуточку.

Когда он открыл глаза, то увидел мрачное лицо пленника, намного ближе, чем оно должно было быть. Этот тип больше не стоял на колодке в отдалении, и петля не была накинута на его шею. Он нависал над Седым со вскинутой палицей.

Оказалось, что у сопляка и плечи шире, чем казалось, и шея как у быка. Пока тот стоял на колодке, поникший, своим внешним видом он не производил никакого впечатления. Не испугал бы и последнего деревенского труса.

А сейчас... мышцы на руках вздулись, выступили вены, а в глазах – смертоубийство.

Не человек – демон. Обыкновенные люди так пугать не могут.

– Стой! – успел крикнуть Свистун.

Мгновение, и голова Митяя лопнула, как гнилой помидор. И не помогла ему сила становиться тенью. Какой прок от возможности избегать оружия, если она не работает во сне. Двадцать лет Митяй промышлял грабежом и весь этот путь Свистун был рядом с ним.

Они нападали на повозки торговцев и крестьян, похищали баб для потех, и мужей, заставляя их биться между собой. Обещали победителю свободу, а затем отнимали жизнь у всех. Они развешивали кишки на ближайших к сёлам деревьях, как предупреждение. Они нагло стучали в ворота городов – стража тряслась при их виде.

А теперь Митяя нет.

Ухандошил его обыкновенный простак, у которого из оружия дубинка, да крепкие руки.

Кровь и остатки мозгов разлетелись во все стороны, кое-что попало и на Свистуна. Он тут же вскочил, да так засвистел, что у самого уши заложило. Парни из их банды тут же закрутились на месте, оглушённые, а этот хмырь только бровью повёл. Оказалось, перед началом битвы он затолкал в уши глину.

– Не поможет, – произнёс пленник.

Свистун только было набрал новую грудь воздуха, как удар палицы снёс ему нижнюю челюсть, заставив её болтаться на куске кожи, порванную. Не успела дубинка завершить взмах, как тяжёлый кулак угодил Свистуну под дых.

На землю он падал глубоко ошеломлённый происходящим.

Глядя, как недавний пленник уже мчится к следующему из их группы.

Удар, удар, удар, снова удар. Каждый взмах руки этого человека отправлял на тот свет одного из них. Только Федька Лапоть успел пердануть, отчего дымом всю округу заволокло. Но и это не помогло – в дыму голос Федьки превратился в булькающее кряхтение, постепенно затихающее в утреннем тумане.

Только Свистун остался в живых, со свёрнутой челюстью. Замер без движения, притворяясь мёртвым. Так он и спасся: пленник ещё несколько раз прошёл мимо, залез в его карман, достал несколько его собственных монет.

После чего удалился.

Шокированный произошедшим, Свистун поднялся и бесцельно побрёл прочь, гадая, как ему быть дальше. Без Митяя ему не выжить. Он теперь даже поесть нормально не сможет. В город ходу нет, в сёлах его знают. Ситуёвина – хуже не придумаешь. А всё из-за того, что им захотелось поиграть. Не стали убивать паренька сразу.

В глубокой задумчивости Свистун и не заметил, как забрёл в середину незнакомого болота. Неосторожный шаг и он уже по грудь в воде, утопает и барахтается. Нащупал спасительный корень, да не тут-то было: что-то схватило за лодыжку и потянуло вниз. Утопленник. Следом за первым подтянулись другие, и вот уже десяток мертвецов тянет его на дно, рвёт одежду, вырывает волосы. Не в силах сопротивляться, Свистун закричал, набирая в лёгкие затхлой, стоячей воды.

Так и оборвалась его жизнь.

Теперь и он стал таким – утопленником. Будет затягивать тех, кто забредёт в эти воды.

До появления крепости Стародум из земли осталось 46 дней.

Глава 2

Воевода лежал на стылой траве, пока тёплые девичьи руки не перевернули его.

Хотел было сказать про малыша, да в бреду не смог и слова вымолвить.

Дорога ведёт меня в город.

У него нет большого общепринятого названия – все называют его просто городом. Иногда “Перепутьем”.

По сути это – большой торговый пост, обнесённый частоколом. Все окружающие деревни приходят в это место, чтобы обменять шкуры, ткани, мясо, молоко, если по какой-то причине не могут это сделать у себя. Город быстро вырос, поскольку располагается между двух рек, прямо на границе Новгородских земель и Владимиро-Суздальского княжества. В самом центре церковь, а вокруг – множество деревянных домишек.

Это место селом не наречь – слишком большое. И до города не дотягивает, но для наших мест Перепутье – самый настоящий город.

Только здесь можно встретить торговцев железными инструментами.

И только здесь можно найти редких мастеров: в деревнях обитают гончары, плотники, ткачи, кожевники, а кузнецов, оружейников, ювелиров и книжников искать нужно здесь. Да и все местные купцы живут именно здесь. Сюда я и иду с деньгами и обломками серпа, чтобы купить новый.

Однако сегодня, стоит мне выйти к Перепутью, тут же останавливаюсь в ступоре.

Возле города расположилась большая армия: тысяч пять человек, не меньше. Они заняли целый луг, выставив обозные повозки по кругу. Многочисленные воины сидят на мешках маленькими группами и чего-то ждут.

– Слыш, это кто такие? – спрашиваю у стражника на входе в город.

– Князь Новгородский, – бурчит тот в ответ. – В военный поход идёт.

– На кого?

– На суздальцев, на кого ж ещё?

– С чего это вдруг?

– А мне почём знать? Юрий Михайлович ко мне с поклоном не приходил, и не рассказывал, чего задумал. Или ты думаешь, что я остановил Великого Князя прямо здесь, на входе в город?

– Я просто спрашиваю, – говорю. – Удивился – вот и всё.

– Ага, все мы тут удивились.

У ног стражника появляется несколько маленьких духов раздражительности: тёмно-жёлтых существ, похожих на яблоки, летающие в воздухе.

С началом эпохи безумия человеческие эмоции обрели форму. Когда кто-то злится, боится или радуется, рядом появляются духи, выражающие эти чувства. Духи любви – красные. Духи печали – серые. Чем сильнее человек переживает, тем большее количество духов призывает. Они появляются рядом, когда тот не может скрыть свои эмоции.

Есть так же духи стихий: вроде духов ветра или огня, но встретить их можно очень редко.

Они ни на что не влияют, никак не контактируют с живыми существами. Просто появляются и летают неподалёку, прежде чем исчезнуть.

– Проходи, – велит мужчина. – Хорош стоять, зенки тут свои пучить.

– Понял, прохожу.

Понимаю раздражительность стражников. Перепутье никогда не было спокойным местом: постоянно кого-то ограбят, изобьют, изнасилуют, а то и прирезать могут. Теперь же ещё и армия мимо проходит.

От всех этих князей – жди беды.

Жители хотят, чтобы он поскорее ушёл, вот и ходят хмурые. Я же, в прекрасном настроении после ночной стычки, иду среди злых людей и громко насвистываю.

– Здрав будь, – говорю, останавливаясь напротив Ерёмы Лба, знакомого кузнеца.

– А, Табемысл, здорово!

Падлюка видит меня в десятый раз, но никак не может запомнить моё имя. Болван, что ещё сказать: сильный, крепкий, но слегка дремучий. Давным-давно ему дали прозвище «Лоб» и это как нельзя хорошо описывает и его внешность, и его разум. Но меня его личные качества не интересуют – не в настольные игры играем. Главное, что с железом обращаться умеет.

– Я – Тимофей.

– Точно, точно. Запомню. В следующий раз точно.

– Сегодня я пришёл за серпом, но прежде, чем купить, посмотри вот на это.

Вываливаю на верстак кузнеца кучу барахла, отобранного у разбойников. Ножи, меха, кожаные боты, луки, стрелы, монеты, пару колец, несколько шапок и большой железный котелок.

Из села я выходил с небольшим количеством денег и меха, чтобы купить инструмент для работы, но судьба свела меня с людьми, которые любезно отдали кучу добра, поэтому помимо серпа наверняка получится раздобыть ещё кое-что полезное.

– Так, ну это я могу взять, – Лоб принимается перекладывать вещи. – Вот это, вот это... Это точно нет.

В основном на Перепутье используют простой обмен: товар на товар, поскольку монеты редки. Но и деньги встречаются: круглая серебряная монета называется “кун”, поскольку стоит как одна шкура куницы. Кун, разделённый на две части – резан. И совсем редко можно встретить целковые – куски серебряных слитков, разрубленных на плоские квадраты.

Часть вещей может обменять кузнец, другие придётся ходить на рынке и обменивать другим людям. Либо продать одному из купцов чуть дешевле.

– Мне серп покрепче, – говорю. – И косу хотелось бы.

– Серп – можно, но коса... нет, тут маловато для косы. Металла много, сам понимаешь. Нужно всё это, и наверх ещё столько же.

От подобной наглости я чуть не поперхнулся. Обычно купцы дерут с деревенщин втридорога, а тут простой кузнец. Даже крохотный дух недовольства появился возле моей головы: круглый бордовый пузырь. Облетел вокруг несколько раз и испарился.

– С ума сошёл? Тут один только котелок с ножами на полсотни кун наберётся, и это я не говорю про остальное.

– Мало, – возражает мужчина. – За сотню я бы продал.

– Хуётню! Где ты найдёшь человека, которому нужно косить пшеницу, с сотней кун в кармане?

– Если деревня скинется, купить смогут.

– Я в Вещем у всех соседей монеты и шкуры одалживал, чтобы хватило на один только серп.

– Ну знаешь, – замечает Лоб с видом мудреца. – Деревни и поболее бывают.

– Вещее – это большое село. На сотню нам придётся год скидываться, чтобы пояса не ужать. Либо назови нормальную цену, либо я сейчас уйду. Лучше голыми руками зерно соберу!

На самом деле это всё враньё: моё село не такое уж и бедное. Через нас ходят торговцы между Новгородом и Владимиром, многие покупают у нас яству в дорогу. Так что монеты водятся.

– Ладно, Табемысл, не кипятись.

– Я – Тимофей.

– Как скажешь. За всю эту гору вещей могу отдать косу, но без серпа.

– Всё ещё много.

– Ну а ты решил, что мы железо из земли берём?

– А откуда ж вы его берёте? Из воздуха что ли?

– Из земли, – соглашается Лоб. – Но не так легко, как ты думаешь. Будь железо таким дешёвым, оно бы у каждого было. Семьдесят кун за серп и косу – честно. Именно за столько я потом обменяю все твои вещи. А ещё работа, усилия...

– Давай так. Шкуры, котелок, ножи и лук со стрелами на косу и серп. А ещё я расскажу, как прикончил людей Митьки Седого.

Брови у Лба поползли наверх точно так же, как недавно у Свистуна покойного. Местные очень не любят разбойников на дорогах – они годами портят кровь, не дают свободно путешествовать и торговать. Вымогают, нападают, убивают. И пуще всех люди ненавидели Митьку Седого.

– И сапоги, – в отчаянии произносит Лоб. – Последняя цена, меньше не возьму.

– Нет. Ты и сам знаешь, что это слишком много для твоего инструмента.

– Ладно...

Расплачиваюсь с ним нужными вещами, а наверх покупаю ещё лопату за те серебряные куны и шкуры, что с самого начала нёс из своего села.

Хороший получился поход. Планировал раздобыть серп, а вернусь сразу с тремя инструментами для хозяйства.

Рассказываю Лбу всю историю моих взаимоотношений с Митькой и его бандитами. Как стоял на колодке и пилил верёвку за спиной ржавым куском серпа. И приукрасил, конечно же: хорошую историю грех не приукрасить. В моём рассказе Митька обмочился, когда увидел меня освободившимся.

К вечеру об этом узнает весь город – уж Ерёма-то постарается.

К себе в село я решил направиться, сделав небольшой крюк. Пройти всю торговую улицу и посмотреть, чего на оставшиеся шкуры. В итоге накупил леденцов малышне и немного соли – её как раз с Белого навозили. Море за последние двадцать лет неплохо так обмелело.

И уже когда собирался уходить, глаз зацепился за странную вещь: клетка, стоящая на самом берегу реки. Деревянная, в метр величиной. А внутри сидит чудо – девушка, ростом по колено. Вся красная, рога на голове.

Я даже перекрестился от удивления.

Одета в... даже не могу подобрать название. Что-то лёгкое, наподобие длинной рубахи до пят, но оставляющей открытыми руки, ноги и шею до самой ложбинки между... красотой. Никогда в жизни подобного не видел. Разных тварей навидался: и кикимор болотных, и полевика, даже русалку однажды, всю голую выше пояса – уши заткнул и убежал, пока она заговорить не успела.

А тут такое...

***

Девушка почувствовала приближение чего-то знакомого.

Два десятка лет её держат в клетке, возят из княжества в княжество, она побывала в каждом городе и почти в каждой деревне. Но только сейчас, впервые за всё это время, она встретила знакомое лицо: человек, которого она когда-то видела, но позабыла.

К ней приближался парень со стороны рынка. Высокий, крепкий, лицо суровое, взгляд тяжёлый. Они уже определённо встречались, вот бы вспомнить, когда...

***

Маленькая краснокожая девушка явно заинтересовалась моим приближением, но по какой-то причине подчёркнуто смотрит в сторону. Игнорирует, но как-то слишком навязчиво игнорирует.

– Кто это? – спрашиваю у стражи, охраняющей клетку.

– Дух, – отвечает здоровяк с бердышом.

– Дух чего?

– А пёс его знает. Дух закрутки мозгов мужиков, поди. Ты только посмотри на неё: разве не красивая?

– Красивая, – говорю.

Красивее любых других живых и неживых существ, что я видал. Даже рога на голове этому не мешают. Хотя нет, была однажды дева ледяная – красивая до ужаса. Повадилась зимой вокруг Вещего ходить, да сельских ребят зазывать. Мы с Волибором её дубинками и матюгами прогнали, ибо нечего с голым задом по лесам шастать. Ничего хорошего это не обещает.

Так и здесь.

Вроде и маленькая дева, пятернёй можно в талии обхватить, но такая красивая, что лучше держаться подальше. Опасная эта красота, нехорошая. Ещё и рога эти: нормальные люди с рогами не ходят.

– Откуда взялась? – спрашиваю.

– Из столицы, – отвечает стражник. – Молвят, возят её повсюду, а для чего – поди ж узнай.

Маленькая девушка, тем временем, поднялась, пролетелась по своей клетке. Оказалось, что ей даже не нужно стоять на ногах, она парит над землёй с лёгкостью, аки из ветра сделана.

Подхожу к ней поближе, опускаюсь на корточки, даже в таком положении мои глаза выше, чем её. На вид – лет двадцать, если бы только не рост с локоть.

– Ты кто такая?

Молчит, смотрит заворожённо, словно из нас двоих – я странный.

Хотел было подойти ещё ближе, чтобы оказаться к странной девушке поближе, но краем глаза заметил неподалёку группу людей в чёрных одеждах – личная дружина князя Новгородского. Кажется, это они возят девушку с собой, и им очень не нравится, что я интересуюсь ею. Сразу видно: таких людей лучше не злить.

– Ну ладно, – говорю. – Бывай.

Отхожу, кивнув на прощание стражнику.

Моя работа в городе сделана: инструмента накупил, пора возвращаться в родное село.

Хотелось бы на князя посмотреть, конечно, но это человек опасный. Лучше быть от него как можно дальше.

Иду к выходу из города, несу за спиной мешок с барахлом. Настроение – прекрасное, погода – замечательная, денёк – лучше всех.

Вдруг позади раздаются какие-то крики, суматоха. Опять кого-то побили наверное: на Перепутье такое сплошь и рядом. Но меня это уже не касается – нужно как можно скорее вернуться в Вещее. Август, пора собирать урожай.

Только ощущения странные появились. Будто бы кто-то постоянно на меня смотрит, будто я больше не один путешествую, а в компании с кем-то. Но это духи земли, наверное: они известные пакостники.

До появления крепости Стародум из земли осталось 45 дней.

Глава 3

Воевода закрыл глаза.

Он был уверен, что больше никогда их не откроет.

До Вещего далеко, но если идти быстро и без перерывов, то к вечеру успею.

Вот и иду.

И разумеется, просто так путь пройти не мог. Не в то время и не в тех краях живём, чтобы путешествовать по лесной дороге без приключений. Не умертвие, так леший обязательно из чащи вылезут.

В этот раз, правда, опасность пришла не со стороны чудищ неведанных: позади послышался топот бегущих ног, и на тропе между деревьев показались два силуэта. Чёрные одежды, чёрные маски. Сразу видно, совсем не дружелюбно настроены.

Люди из княжеской дружины. Говорят, это как стража, но не стража. Целая армия палачей.

Отхожу в сторону, уступая им дорогу, но они останавливаются возле меня.

– Как звать? – спрашивает один, повыше.

Смотрю, а у них не глаза – пузыри кровавые. Там, где должны быть белки, только бурые пятна с крохотными точками зрачков. Теперь понятно, почему они лица скрывают – страшилища ещё те.

– Как звать? – громче повторяет другой.

“Солги! – звучит голос в голове. – Не называй им своё настоящее имя”.

От удивления я даже дёрнулся, что очень напрягло людей в чёрных одеждах. Никогда прежде не слышал голосов в голове и не думал, что такое случится со мной. Значит всё, скоро буду голый испражняться посреди деревни, как это случилось со старым Лесьяром. Тот тоже поначалу с воздухом разговаривал.

Впрочем, называть своё настоящее имя я не собирался: не те люди передо мной, с кем хотелось бы присесть и молока с хлебом выпить.

– Никанор, – говорю.

– Что в мешке?

– Да так, ничего особенного.

– Выворачивай.

Повелительный тон мне не понравился.

– Мне могут приказывать всего несколько человек и вы – не из их числа. Так что если под масками не прячутся лица моего папани и нашего попа, что вряд ли, поскольку они покрасивее будут, то можете смело проходить мимо. Ничего я показывать не буду.

– Мешок выворачивай, живо! – рявкает высокий.

– Ещё чего! Разбежались.

Черномасочные переглянулись, словно впервые встретили человека, который им возражает. Это городских они могут напугать своими рожами, а у нас в лесу такие вещи происходят, что на уродов никто и внимания не обратит.

– Послушай, Никанор, – произносит высокий. – Ты нам очень не нравишься.

– Оно и понятно, – говорю. – Я всем не нравлюсь.

– Открывай мешок или это сделаем мы. На твоём трупе.

– У меня встречное предложение. Я открою мешок, но всё, что окажется внутри – я засуну вам в задницы. Чтобы неповадно было простых людей обирать.

Высокий тянется за спину, но ждать, пока он достанет оружие я не собираюсь. Бросаю мешок на землю, после чего со всего размаха бью его в то место, где должна быть борода.

Отреагировали они мгновенно, надо отдать должное.

Высокий полетел на землю, но до неё не дотронулся. Вернулся в изначальное положение, аки неваляшка. Поменьше и вовсе выставил руку вперёд, отчего я почувствовал странное тепло, расходящееся от груди к рукам.

И тут, ни с того, ни с сего, мой собственный кулак бьёт меня по лбу.

– Э, – успел я вымолвить перед новым ударом.

Мой левый кулак угодил в висок, а большой перст правой попытался выдавить глаз. Ноги подкосились, тело задёргалось точно в припадке. Я принялся избивать самого себя, точно малолетка, которого схватили старшаки и принялись его собственными руками стучать по макушке, ухахатываясь со своей шутки.

Только сейчас всё происходит без прямого контакта от других людей.

Левая рука тягает за ухо, правая пытается ударить по шарам.

Невероятным усилием воли заставляю своё тело успокоиться и подняться на ноги. Приходится сжимать зубы до боли, сопротивляясь чужой воле.

Теперь понятно: мелкому лес дал вот такую силу. Заставлять людей причинять самому себе вред. Но работает это только на слабаков и трусов, или застав человека врасплох. Если воля сильнее, чем у обладателя силы – не подействует.

Хорошо, что у него не высокая ступень – вторая или третья. Сопротивляться можно.

Впрочем, черномасочные на это и не особо рассчитывали. Пока я валялся на земле, высокий успел выхватить из-за спины огромную дубинку – не чета моей палице. Замахнулся и уже опускает удар мне на голову, собираясь превратить макушку в кровавую кашу.

Скорее неосознанным движением, чем желанием, моя рука тянется за оружием на поясе. Я столько раз проделывал это, что рука сама тянется к палице, когда появляется опасность.

Однако в этот раз произошло ещё одно чудо.

Уже сбился со счёту, какое именно за сегодня.

Поднимаю руку, чтобы отразить удар огромной дубины и тут же понимаю, что в руке у меня не маленькая дубинка, а красивый, длинный, красный меч, непонятно каким образом оказавшийся в ладони.

И меч этот так легко проходит сквозь дубинку, точно её из соломы сделали, а не из высушенного дерева. Короткий черенок остаётся у человека в руке, пока остальная часть падает на землю.

Непонятно, кто удивился больше: они или я.

– Что? – вздыхает черномасочник пониже.

– Это он, – отвечает второй. – И по возрасту подходит.

– Сука у него!

Не дожидаясь, пока они сделают новый выпад, шагаю вперёд, взмахнув оружием слева-направо, собираясь всадить его как можно глубже в шею высокого, однако оружие прошло его тело насквозь, как по воздуху. Мгновение, и супостат падает на землю: голова и левая рука отдельно от остального тела. Только кровь пульсирующим фонтанчиком выливается на землю.

Черномасочник пониже развернулся и дал дёру. Не потому, что испугался – эти типы выглядят как мертвецы и наверняка ничего не боятся. Ушёл доложить о произошедшем своему хозяину.

Допускать такого нельзя.

Замахиваюсь, чтобы запустить меч ему в спину, как чувствую: оружие меняется. Превращается из меча в копьё. Метаю его в спину убегающему и оно, пройдя навылет через грудь, вонзается в землю и уходит глубоко в почву.

Чудеса!

– Пощады! – булькает кровью мелкий.

Он снял маску, поэтому я как следует смог рассмотреть его лицо: уродливое, всё в чёрных и красных пятнах, гниющее заживо. Если бы не маски, люди шарахались бы от них как от больных чумой.

Решение о пощаде я принять не успел: человек замер без движения с открытыми глазами. Несколько чёрных духов смерти появились рядом с раной на его груди.

Вот и стоило начинать драку? Никогда не знаешь, когда наткнёшься на человека, владеющего оружием лучше тебя. Пусть я и выгляжу как деревенщина в простой рубахе и портках, но никто не может сказать, насколько хорошо я сражаюсь. И это им ещё повезло, а могли наткнуться на кого-то из старой дружины Стародума, что по слухам в этих землях живёт.

Молчун бы от них и мокрого места не оставил. Егерь, Ратибор, Семь Кулаков. Никогда не знаешь, когда перед тобой окажется один из старых легендарных воинов, которые наверняка ещё живы и где-то живут, кому-то служат.

Нападать лучше на того, кого знаешь.

А лучше и этого не делать: даже в самой очевидной битве можно получить дубиной по голове. Хитрость всегда лучше грубой силы.

Мертвецы же передо мной не обладали ни одним, ни другим. Вот и расстались с жизнями. Дураки, что с них взять? Такие всегда лезут куда не надо и задирают тех, с кем не могут справиться. Пытаются что-то доказать, но доказывают только собственный идиотизм.

Опускаюсь рядом с мелким, обыскиваю карманы.

– Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего... урода пятнорылого.

Перекрещиваюсь, после чего закрываю покойникам глаза. Оттаскиваю в сторону и прикрываю травой. К завтрашнему утру от них ничего не останется: не зверьё, так нечисть обязательно съест. Лучше так, чем поднимутся умертвиями.

Что тут можно сказать? Не нужно было нападать на простого сельского парня... с чудодейственным оружием.

– Придурки...

Стоило мне подумать о мече, как он снова появился у меня в руке, будто из воздуха сплёлся.

Рукоять – такое и во сне не приснишь: чёрная, витая, гарда в виде острых рогов. Никогда в жизни не владел мечом, да и видел их всего пару раз со стороны. А этот чудом оказался в ладони.

– Что за херня, дери его за ногу?

Весь тёмно-красный, словно сделан не из железа, а из непойми чего. А ещё очень лёгкий, веса вообще не ощущается.

Прикасаюсь подушечкой большого пальца к лезвию, как кожа тут же лопается, а из пореза появляется капелька крови. Ничего острее в жизни не держал! Я лишь слегка дотронулся, даже не двигал пальцем вдоль острой кромки.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: предмет волшебный. Только такие могут появиться рядом с тобой. Без твоего участия.

Вот только волшебство гораздо чаще приносит беды, нежели пользу. Двадцать лет среди умертвий и всевозможных пакостей тому подтверждение. Стоило бы в это же мгновение выбросить меч, пока он не принёс бед, однако он так удобно лежит в руке, приносит такое приятное ощущение ладони, будто был выкован специально для моей руки.

К тому же я не уверен, что его возможно выбросить. Он как будто обладает собственным разумом и способен по своей воле возвращаться ко мне.

– Эй, – говорю, поднеся губы к лезвию. – Ты меня слышишь?

Молчание.

Если это меч посоветовал мне солгать черномасочникам, то сейчас он ответить не изволил. Стою на месте, заворожённый его красотой.

И несомненной опасностью.

Парень я на самом деле умный – читать и писать у попа обучался. Вот и сейчас я быстро смекнул что к чему: чёрные силуэты перевозили красную девушку из города в город вслед за князем Новгородским, а сейчас она неведомым образом обратилась в меч, висящий у меня на поясе.

По рогам на рукоятке понял.

Случай, прямо скажем, удивительный, но не удивительнее человека, превращающегося в волка, и не удивительнее призрачного корабля, парящего в воздухе. Всяка невидаль происходит.

– Ты – та девушка из клетки? – спрашиваю. – Ты умеешь превращаться в разное оружие? Или ты и есть оружие? Ожившее с эпохой безумия.

Снова молчание.

– Когда с тобой разговаривают, а ты не отвечаешь, это не очень-то вежливо, знаешь ли. Если не заговоришь, я опущу тебя в медвежье дерьмо. Не думай, что я вру – они у нас водятся, хоть и не много.

Моя угроза не подействовала. Меч как был мечом, мечом и остался.

Мысленно приказываю ему исчезнуть, он тут же испаряется облачком красного дыма. Приказываю ему появиться и он тут же возникает в ладони. Живой он или нет, но совершенно точно умеет чувствовать о чём я думаю, поскольку никаких слов я не произносил.

Следуя моей воле, он тут же превращается сначала в копьё, затем в бердыш, в длинную секиру, в булаву, в саблю, и обратно в меч.

Исчезает когда хочу, появляется, когда нужен.

Не оружие, а диво.

Только непонятно, почему оно пристало именно ко мне. Уйма народу ходила по рынку мимо клетки, девушка могла последовать за любым из них, а выбрала именно меня. Я, конечно, хорош, с какой стороны ни посмотри. Но сомневаюсь, что это именно та причина, по которой она привязалась.

– Хочешь играть в молчанку – пожалуйста. Я захвачу тебя с собой в Вещее. Будем всем селом тобой пшеницу собирать.

По всей видимости, такой исход событий девушку устраивал, поскольку исчезать она не собиралась.

К вечеру на горизонте показался родной дом. Место, в котором я родился и вырос. Вещее. Самое крупное село в округе, с собственной церквушкой, куда приходят христиане из соседних деревень. Настолько большое, что есть даже водная мельница, крутящаяся от реки. Больше нигде такого не видел – только у нас.

А ещё очень живописно: лес, река и большие возделываемые поля. У нас тут и рыбу ловят, и на птиц охотятся, и грибов полно, и ягод. Чего только нет в Вещем. Оно взяло своё название от старого бора, который был когда-то на этом месте. Говорят, до сих пор в шелесте крон деревьев можно услышать предсказания будущего голосами умерших.

Ну и нечисти полно.

Поскольку Вещее настолько большое, возле нас часто всякие твари появляются. Летом ещё ладно, а зимой – что ни день, то новая напасть. Ночью из дома лучше не выходить.

– Стоять! – приказывает девушка с длинной светлой косой на краю села.

Во время моего появления она сидела на пне у дороги, подперев руками подбородок, но стоило приблизиться, как выставила перед собой короткий охотничий нож. Тыкает мне в живот и смотрит очень злобно.

– Ну? – спрашивает.

– Что ну?

– Явился?

– Как видишь.

– Что ты сказал мне в последний раз, как мы виделись?

– Я не помню, – говорю.

– А что тебе сказал Федот, когда ты уходил?

– Тоже не помню.

В наших землях есть примета: если житель надолго уходит из села, то по возвращении его нужно расспросить о прошлом, поскольку вернуться может не он, а тварь, что любым человеком обратиться умеет. Уже бывали такие случаи: оборотень возвращался в семью взамест мертвеца, чтобы потом каждого из них сожрать.

Вот и девушка меня проверяет. Но я, как назло, совсем не помню, что говорил окружающим, когда прощался.

Девушка сильнее давит ножом в живот.

– Маму твою как звали? – спрашивает.

– Не хочу это вспоминать.

– И всё ж?

– Душана.

Клинок, направленный в живот, медленно опускается. Светозара бросается на плечи, и мы с ней долго обнимаемся. Отстранившись, она сильно бьёт меня кулаком в плечо. Больно, между прочим! Пусть она и худая как тростинка, но болевые точки знает.

– Ты какого рожна опаздываешь? Мы тебя вчера ждали!

– Задержался, – говорю.

– Задержался он... я уже собиралась мужиков идти собирать, чтобы за тобой идти, да Мелентий велел не носиться.

– Давно сидишь?

– Со вчерашнего вечера поди – переживала за балбеса.

Давайте я расскажу о своей подруге Светозаре. Мы с ней с самого детства знакомы, дружим ещё с тех времён, когда ходить не умели и агукали вместо речи человеческой. Между нами нет вообще никаких тайн, мы как брат и сестра, только кровь разная... ну, настолько разная, насколько она вообще может быть в одном селе.

Это я хожу за целебными травами, когда она болеет. Это она каждый день приходила ко мне, чтобы плакать вместе, когда моя мама умерла.

У меня много друзей в селе, но она – ближайшая. Умная, понимающая, из тех людей, что не может усидеть на месте: всегда нужно куда-то идти и что-то делать. Если что-то происходит в Вещем, это обязательно случается с её участием.

Светозара получила силу под стать своему имени – огнём управлять. Девушка может костёр зажечь, не прикасаясь к поленьям, и точно так же его унять. Подходящее умение для волхва – она из почитателей старых богов.

– Из-за чего задержался? – спрашивает.

– Это на самом деле забавная история, началась ещё два дня назад.

Принимаюсь рассказывать ей всю историю моего путешествия в город за серпом. Особое внимание уделил тому, как уделал Митьку Седого. И уже в самом конце упомянул про девушку, сидевшую в клетке. И про меч, который у меня появился в руках сам собой.

– Хочешь сказать, что та девушка – и есть меч?

– Вроде того.

– Звучит... странно.

– Видали и страннее, – говорю.

– Это да.

Создаю в руке меч и протягиваю Светозаре, однако девушка рассматривает его со стороны, не притрагиваясь.

Девушка задаёт ещё несколько вопросов, заинтересовавшись более всего людьми в масках. Вроде как она слыхала, что ими управляет сам Юрий Михайлович – Великий Князь Новгородский. Будто бы они исполняют всё, что он попросит, даже задницу после туалета ему подмывают.

– Надеюсь трупоеды их сожрут ночью, – вздыхает Светозара.

– Конечно сожрут. Мертвецы в лесу долго лежать не будут.

Днём трупоедов не сыскать, но ночью они вылазят из пещер и берлог, лазят по лесам и нападают на всех, кто посмел выйти за пределы деревни. Если есть с собой факел – сможешь отогнать. Нет – сам виноват. Трупоеды – звери, умершие и восставшие снова. Едят всё, что встретят, и друг друга.

Девушка в задумчивости уходит к себе.

Я же иду к старейшине – Ратмиру, чтобы отдать серп. Его на месте не оказалось – ушёл в лес по грибы с мужиками, зато оказалась жена. Ей я и передал новый инструмент, наказав не прикасаться к нему.

Наше село – не простое село. Лет двести назад его построила дружина князя Стародума. Это было не просто место для жизни крестьян, а обиталище воинов. Ратной сотни. Никто на нас не нападал, никто не грабил: мы всегда были боевым селом.

Но всё изменилось.

Уже двадцать лет, как нет Стародума и его князя. За последние годы от нашей ратной сотни осталось только тридцать стариков, но сотник Ратмир по-прежнему считается и сотником, и старейшиной Вещего.

Возвращаюсь домой.

Мой папаня Федот – мельник. Я – сын мельника. Поэтому мы живём в небольшом деревянном доме, пристроенном к мельнице у реки. У нас нет ни коров, ни лошади, зато много кур. Тут же на дворе располагается основной деревенский амбар с зерном. Здесь же я пеку хлеб и делаю пиво.

Лучшее место на Новгородской земле.

Обожаю свой дом.

А призвание своё – ещё больше.

У дома меня встречает Ермиония, соседская дочурка-подросток. Вся в крови и зарёванная.

– Ты чего? – спрашиваю, подбегая к девочке. – Неужто бандиты порезали?

– Н... не...

Хнычет, не может собраться.

– Тогда что? Почему ты вся в крови?

– Нашего пса... Жука... на дороге в... волки подрали.

Возле неё появляется несколько метающихся из стороны в сторону коричневых духов отчаяния, похожих на колючие листья осота.

Вот оно как.

Мой батя – известный целитель. Со всех ближайших деревень к нему сходятся хвори лечить. Как началась эпоха безумия, и люди силу получили, батя обнаружил, что может прикосновением раны заживлять, да головную боль убирать. Так и стало это его первым делом: чуть не каждый день к нему приходят сами и домашних зверушек проводят, коли они себя плохо чувствуют.

И пса порванного он тоже вылечит – не впервой.

В итоге мельницей занимаюсь только я. Папаня то людей лечит, то путешественников на подворье кормит.

– Обожди маленько, – говорю. – Вернём тебе твоего Жука.

Вместо того, чтобы обрадоваться и успокоиться, Ермиония ревёт ещё сильнее – бабы, что с них взять.

– Ну всё, хорош реветь. Иди лучше домой и умойся, чтобы людей не пугать.

– Н... не пойду. Жука буду ждать.

– Жди, коли надобно.

Захожу в дом и вижу ужасающее: от соседского пса остались только лоскуты. В нём невозможно опознать, каким животным оно было при жизни: остались лишь кости да кровавая шерсть. Я-то думал, он поцапался с волком, пока коров сторожил; лапу прокусили или за шею цапнули, а тут такое. Жук, должно быть, на целую стаю наткнулся – только так можно объяснить его состояние.

Федот над ним стоит: маленький, худенький и очень хмурый.

Батя мой до этого лечил только живых людей и живых животных. В ком ещё сердце билось, да разум теплился. Любые раны мог соединить так, что даже шрама не останется. Но никогда ему не приносили мертвецов. А Жук – настоящий мертвец.

– А, Тимофей, вернулся, – без какого-либо удивления произносит батя.

Он у меня человек рассеянный. Кажется, он и не заметил, что я отсутствовал на один день дольше. Но это не потому, что в нём мало отцовской любви, просто он очень забывчивый и совсем не умеет следить за временем.

На самом деле он добряк и сына очень любит.

Поэтому лес ему и дал силу исцеляющую. Говорят, каждый получил то, что больше всего хотел. Только мне досталось, а что именно – непонятно.

– Привет, – говорю. – Там Ермиония на улице ревёт.

– Знаю.

– Я велел ей не реветь. Сказал, что мы мигом ей пса вернём, но это было ещё до того, как я увидел, что с ним сделали.

Стоим вдвоём с папаней, смотрим на бедную, мёртвую зверушку.

– Думаю, я справлюсь. Вылечу Жука.

– Шутишь? Он же мертвец.

– Но ещё тёплый, даже окоченеть не успел. Я ещё не лечил полностью мёртвых, но чувствую, что могу это сделать.

– Смотри только, на пол не грохнись.

В первые разы, когда отец только начинал лечить других людей, он постоянно терял сознание и падал на пол, чтобы потом несколько часов проваляться без чувств. Лес каждому человеку силы даёт совсем чуть-чуть: искру из пальца выпустить или над землёй взлететь на пару пальцев. Попробуешь больше – очень быстро устанешь и спать уйдёшь. Но если использовать её каждый день по чуть-чуть, то она к тебе привыкает. Сначала папаня мой царапины лечил, затем на лёгкие раны перешёл, а после и вовсе кости сращивает, да зубам новым вырастать велит.

Это как мускул: каждый день его напрягаешь, вот он и растёт.

И папаня мой – очень силён по своей части. Очень редко кому удаётся двадцать лет подряд каждый день силу свою использовать. А ему за это ещё и еду приносят – в благодарность. Особенно благодарны те, кто из города вернулся с болячкой между ног.

– Если почувствуешь, что не справляешься – остановись, – говорю. – Может так случиться, что ты свою жизнь за пса отдашь. Не надо нам этого.

– А, – Федот лишь рукой махнул.

Это его самый частый жест.

Он из тех людей, что мало о чём-то тревожатся.

Кладёт руки на брюхо Жука, закрывает глаза. Наш поп тоже лечить умеет, но там немного другая сила. Отче Игнатий обычно благословит, что нечисть отпугивает. Исцеление у него слабое.

А отец – это да.

Он в Вещем – настоящий кудесник.

Плюёт на Жука и приговаривает:

– Вернись, окаянный. Не отпускали мы тебя с нашего света.

Тело пса начинает трястись, извивается, шерсть ходуном, кровь идёт брызгами. Можно услышать, как кости становятся на место, раны соединяются, срастаются. Папаня плюёт на него второй раз.

– Вернись и служи своей хозяйке. Ермиония очень без тебя тоскует.

Пёс вздрагивает и замирает. Очень медленно поднимается на лапы, всё такой же заляпанный кровью, но физически – полностью здоровый. Отец плюёт на него в третий раз, и глаза Лютого тут же открываются. Некоторое время животное стоит неподвижно, словно глядя сквозь стену дома далеко-далеко за горизонт, после чего приходит в себя.

Начинает вилять хвостом, высовывает язык и пытается облизать батю.

– Ну всё, всё, довольно. Беги к своей хозяйке.

Пёс ещё некоторое время пытается облизать нас обоих, после чего бежит на улицу обрадовать соседскую дочурку.

– Ты как? – спрашиваю. – Всё нормально?

– Нормально.

– Сознание потерять не хочешь?

– В том-то и дело, – отвечает папаня. – Я даже не устал.

Он выглядит очень задумчивым, даже хмурым.

– Что не так?

– Помнишь, я раньше мог новый ноготь отрастить и на два дня спать ложился – подняться не мог. А теперь я целого пса из остатков соединил... и даже не почувствовал. Посмотри на меня: я всё так же бодр и полон сил.

– Так это же хорошо. Ты двадцать лет животных с людьми лечишь, вот и стал силён.

– Да, наверное, хорошо.

– Даже не сомневайся в этом. Что может быть плохого в том, чтобы лечить людей?

– Ничего плохого.

– Вот видишь.

Однако Федот остался хмурым. Я очень редко вижу его печальным – это самый счастливый человек на свете, его любит всё наше село. Все зовут его в гости, и он с радостью ходит. Очень редко когда он проводит свободное время дома, наедине с собой – всегда либо на подворье, либо у кого-то. Но сейчас он выглядит молчаливым и погружённым в себя.

– Ты какой-то не такой, – говорю. – Что случилось?

– Всё нормально, – вздыхает папаня. – Честно. Как твой поход? Принёс серп?

– И не только серп.

Пока описывал свою историю, свечерело.

День у меня выдался долгий, с самого утра в пути, поэтому и спать я пошёл пораньше. И уже перед самым сном, перед тем как провалиться в беспамятство до самого утра, тоненький нежный голос раздаётся над самым ухом:

“Спокойной ночи, Тимофей”.

Так тихо, что даже не понять, показалось или нет. Ответить я не успел – заснул.

До появления крепости Стародум из земли осталось 44 дня.

Глава 4

Воевода укрыл малыша собственным телом, чтобы тот не замёрз.

Если наутро его найдут мёртвым, то хоть ребёнок уцелеет.

Весь следующий день мы с батей и соседями собираем рожь, да не серпом, а настоящей косой-горбушей!

У каждого жителя села свой огород, но рожь всегда общая, на одном большом поле. Всё Вещее приходит, чтобы собрать урожай, посаженный ещё в прошлом году. У нас на Новгородской земле сажают только озимую рожь, что всходит за год, так как яровая, растущая полгода, даёт сильно меньше урожая. Спелость проверяем «на зуб»: если зёрна хрустят, значит готовы.

В начале августа собираем, под конец сажаем на следующий год.

Раньше молились, чтобы холода её не выморозили, и не сгнила от дождей. С эпохой безумия добавилась ещё одна работа: каждый день поп ходит по полю и прогоняет злые силы. Если не делать такого – красная плесень всё съест.

В наше время вообще много всякой скверны происходит: животных освящаем, чтобы двуглавые не родились, волхвы Стрибога просят, чтобы ветра холодные в сторону уводил. Да и сами люди стараются поменьше злиться и ругаться – это привлекает всяких злобных духов, которые пакостят в округе.

– Появись, – шепчу в воздух перед собой. – Я знаю, что ты меня слышишь.

– Кому это ты? – спрашивает неподалёку Светозара.

– Духу меча.

– Духи не умеют разговаривать. И не понимают людей.

– Знаю, но мне кажется, что именно этот дух понимает.

Если и понимает, то не отвечает. Очень своенравный мне попался дух, но они все такие. Нечего жаловаться.

Работаем на жаре, в поту.

Колосья упаковываем в снопы для переноски. Первый сноп украшаем лентами, чтобы затем отнести в дом как символ урожая – такая в наших землях традиция. Получившиеся снопы складываем на крестцы для просушки, чтобы позднее отделить зерно от соломы с помощью цепа. Зерно пойдёт на муку, солома на подстилки для скота, на крыши домов, корзины и обогрев.

Постепенно во время работы ко мне приближается Ратмир, наш старейшина. Он ещё заговорить не успел, а я заранее знаю, о чём пойдёт речь.

– Тимофей, – произносит он величественным тоном. – У нас в конце недели собрание. Придёшь?

– Не, – говорю.

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы приходить на наши собрания.

– Спасибо, но у нас работы ещё полно.

– Брось свои отмазки! Каждый взрослый мужчина должен приходить на наши собрания.

Собрания – пустая трата времени.

Раньше в Вещем жили воины, а теперь кучка стариков, что собирается каждую неделю, чтобы почесать языками. Они называют это собранием и делают вид, что участвуют в делах княжества. Но говорят тихо, чтобы о них никто не узнал.

Доспехи и оружие давно продали, ратное дело забросили.

Только и осталось, что на собрания собираться, да бесконечно трепаться о том, какой у нас новый удельный плохой. Я им сразу сказал: захотите кому по шее надавать – позовите, а балабольствовать я не хочу.

Нет, нашего нового удельного и правда все ненавидят, но я привык быть человеком действия. Если за словами не стоит ничего кроме слов – это не для меня. Из всех людей в Вещем только мы с Волибором упражняемся в мастерстве оружия.

– Твой папа когда-то приходил на наши собрания, – не унимается Ратмир. – Мы – ратная сотня, не стоит забывать об этом.

“Балабольная вы сотня, а не ратная”.

– Ладно, – говорю. – Если найду время – приду.

– Эй, о чём это вы там болтаете? – кричит папаня с другого конца поля.

– Ни о чём!

– Вот и правильно! Работы ещё – конь не валялся, нужно всё до вечера успеть!

– Короче, ждём тебя в конце недели, – не унимается Ратмир.

– Я не приду, – говорю.

– Но мы всё равно будем тебя ждать.

И уходит, довольный.

Сегодня у нас праздник – день Велеса.

Его всегда устраивают в последний день сбора ржи. Но его нельзя праздновать до того, как будет собран последний колосок. Вот и работаем толпой изо всех сил, чтобы управиться к вечеру.

Всё это время я пытаюсь призвать краснокожую девушку, но появляется только красный меч, который пришёл ко мне на выручку в лесу. Никак не могу выбросить из головы, с какой лёгкостью клинок разрезал тела людей в чёрном. Если моя догадка верна, то он без помех пройдёт и сквозь дерево, и сквозь камень. Такой полезной вещи можно выдумать тысячу применений.

Вытягиваю руку, будто хватаю невидимую рукоять.

Меч тут же появляется в руке. Я держу его достаточно низко, чтобы односельчане не увидели. Делаю короткий взмах, и небольшой камень под ногами разваливается на две части. Действительно чудо!

Мысленно обращаюсь к краснокожей девушке, что сидела в клетке.

Пытаюсь настроиться на оружие.

– Ну же, появись, – говорю едва слышно. – Я знаю, что ты где-то рядом.

Девушка определённо дух. И, как любой дух, она очень своенравна. Она появляется как предмет, но не как живое существо. Это обидно, между прочим. Пусть я и не знаю как, но именно я освободил её из клетки на рынке. Ей стоило быть чуть более благодарной за мою помощь.

– Чего это ты делаешь? – спрашивает папаня. – Рука болит?

– Не, – говорю. – Это я так. Просто.

– Ну ты смотри. У одного моего друга детства тоже рука болела, а потом отнялась.

– Пустяк, ничего лечить не нужно.

Пока я не хочу никому говорить, что у меня появился чудодейственный живой меч, который может появляться и исчезать, когда угодно. Скажу – сразу всем понадобится, а я не хочу ни с кем делиться.

– Значит так, – говорю, отойдя подальше. – Либо ты прямо сейчас появляешься передо мной, либо я больше никогда с тобой не заговорю – заброшу на чердак, где ты проваляешься много лет. Зачем мне меч, который умеет говорить, но который не разговаривает со мной? Это вопрос доверия и уважения.

Похоже, мои слова показались девушке разумными: не прошло и мгновения, как она появилась. Сначала в виде яркого красного свечения, собирающегося в одном месте, затем в форме мерцающего сгустка. Только после этого свет оформился в силуэт маленького человека. Сидит на ближайшем валуне, болтает босыми ножками и очень мило улыбается. Вся красная и в длинной рубахе, развевающейся на ветру. Словом, точно такая же, какой я видел её в Перепутье.

– Привет, – произносит она.

От удивления у меня даже дыхание перехватило! Чтобы духи да разговаривали!

– Ты... говоришь?

– Представь себе, не только люди умеют разговаривать!

У меня скопилось так много вопросов, которые я хотел бы задать, но сейчас, когда она появилась, внезапно они все куда-то пропали.

– Кто ты? – спрашиваю.

– Дух, – отвечает девушка.

– Уж, конечно, дух!

Голос у неё – нежнейший. Приятный и мелодичный.

– Как ты здесь оказалась?

– Ты сам меня позвал, вот я и пришла.

– Не в том смысле. Почему ты увязалась за мной? Гвардейцы говорили, что тебя много лет возили в клетке, но ты решила покинуть её только когда увидела меня.

– Честно говоря, я и сама не знаю. Мне показалось, будто мы с тобой знакомы...

– Поверь, я бы определённо тебя запомнил, если бы мы раньше встречались, – говорю.

Девушка взлетает в воздух и парит вокруг меня аки привидение бестелесное. Рассматривает со всех сторон, словно пытается вспомнить, где мы могли встречаться. Ладно я – обыкновенный человек, которых она могла повидать тысячи за годы странствий. Но уж я бы точно не забыл краснокожее рогатое существо, что выглядит как взрослый человек, но ростом по колено.

– Это странно прозвучит, но я словно бы не существовала, пока тебя не встретила.

– Как это?

– Я ничего не помню до того, как встретила тебя в городе. Только вспышки, обрывки воспоминаний.

– Хочешь сказать, что ты помнишь только последние пару дней?

– Даже меньше. Я уже плохо помню, что было этим утром.

– Впервые вижу духа с такой плохой памятью. Точнее сказать, я вообще впервые вижу духа, который умеет разговаривать. Или думать.

– Представь себе, каково мне!

Девушка ещё несколько раз облетает меня по кругу.

– И всё-таки я тебя откуда-то знаю, больно ты мне знаком. Ты – один из волхвов?

– Нет. Они у нас на окраине села живут, подальше от церквушки. Приверженцам старых богов не нравится колокольный звон, а у некоторых кровь из ушей идёт.

– Общаешься с духами?

– Только с тобой.

– Может, ты во сне вне тела путешествуешь?

– Нет, отрубаюсь так, что гром не разбудит.

Подлетает ближе.

– Я чувствую странное притяжение, будто мне жизненно необходимо быть рядом. Мне кажется, что я только потому и могу думать, что нахожусь поблизости.

Принимается тягать за щёки, трепать по волосам, словно пытается понять каково это: состоять из плоти и крови. В конце концов девушка прижимается к груди в нелепых объятиях. Её коротких ручек не хватает даже чтобы до обоих моих плеч дотянуться.

– Ты очень мягкий и тёплый, – заявляет она.

– Спасибо. Ты дух чего?

– Как это?

– Ну, у каждой человеческой эмоции есть дух. Они появляются, когда кто-то испытывает что-то очень сильное, и не может это скрыть. Может быть, ты дух ярости? Только очень странный. Ты тоже красная, как и те.

– Я – дух оружия.

– Вздор! У вещей не бывает духов.

– А вот тут ты ошибаешься. У каждой вещи есть дух, просто его сложно разбудить. У твоих сандалий есть дух, у твоей косы тоже. Но ты никогда их не увидишь, поскольку они дремлют. А если и просыпаются, то ненадолго.

– Но ты же живая.

– Меня разбудили.

– Кто разбудил?

– Не знаю...

Девушка садится на моё плечо и тяжело вздыхает. Никто из окружающих не видит её: ни батя, работающий неподалёку, ни друзья, ни соседи на своих участках поля. Кажется, она может показывать себя только тем людям, которым хочет. Сейчас только я могу рассмотреть её.

– Если ты – дух оружия, значит чувствуешь, когда я в тебе нуждаюсь?

Девушка тут же исчезает, а на мне в руку падает длинное двуручное копьё. Тёмно-красное, почти невесомое. Размахнувшись, метаю его вдаль. Некоторое время оно летит по прямой, после чего исчезает и снова появляется у меня в руке.

Чудеса!

Мысленно приказываю копью превратиться в короткий кинжал... и он превращается! Непонятно каким образом оружие чувствует, чего я хочу. Оно будто бы является частью меня, пока я держу его в руке.

Отхожу подальше, где у нас лежит тяжеленный валун. Направляю на него клинок и медленно двигаю остриё. На этот раз сопротивление появилось, но совсем лёгкое. Значит этим оружием можно одним движением сразу нескольких человек скосить! В доспехах, со щитами.

– Ты всё на свете можешь вот так легко разрезать?

– Нет, – звучит голос в голове. – Я не смогу пробить особую броню, духовную. И другие такие же оружия.

– Есть и другие?

– Хоть я ничего и не помню, но чувствую, будто у меня есть братья и сёстры – тоже духи оружия. И немало.

Внезапная мысль мелькает в голове.

– А можешь превратиться в косу?

– Ишь чего удумал! Не буду я вместо тебя рожь косить! Я тебе не какой-то грубый топор для работы! И вообще... неприятно, когда ты трогаешь меня грязными руками!

– Прости.

Кинжал снова принимает облик девушки, на этот раз очень недовольной.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Я... не знаю.

– Нехорошо. У каждого живого существа должно быть имя. Придумай какое-нибудь.

– Веда... – выдаёт через мгновение.

– Почему это? Веда – означает ведущая. Та, кто всё знает. А ты вчерашний день не помнишь.

– Мне всё равно! Хочу быть Ведой.

– Ладно, – говорю. – Пусть так. Я – Тимофей.

Девушка подлетает к моему лицу, кладёт ладошки на виски и очень серьёзно произносит:

– Очень рада познакомиться!

До самого вечера мы с односельчанами собираем будущий хлеб. Сколько бы я ни старался вытащить из девушки подробности о ней, все попытки оказались тщетными – она попросту не знает, как так получилось, что стала разумным духом.

Мало того, что человекоподобные духи – большая редкость. Мыслящие – ещё бо́льшая. Рядом со мной летает не просто сказочное существо, а настоящее чудо!

К тому же очень красивое.

Пока я кошу, а мои друзья переносят снопы, Веда летает по округе и рассматривает людей. Стражники говорили, что возили её в клетке много лет, но поскольку память к девушке пришла только в последние дни, всё происходящее для неё в новинку.

Мы заканчиваем работу с заходом солнца, как раз в нужный момент, чтобы устроить праздник. Сначала казалось, что придётся всё переносить на следующий день, но нет. Управились.

– Вы как? – спрашивает Светозара. – Устали?

– Уж, конечно, устали, – говорю. – Но праздник отменять не собираемся.

– Это хорошо. Тогда пошли на реку. Может, суздальских встретим, утопим парочку.

Светозара ненавидит суздальских. Всё из-за кавалера одного.

Сразу же после умывания в реке мы идём в лес, где старики уже подготовили всё для празднования. Каждый год, неизменно, с последним днём сбора урожая, мы собираемся в лесу, чтобы почтить Велеса. Именно его благосклонность позволяет нам прожить ещё один год и не умереть от голода.

Почти всё Вещее собирается в глухой чаще. Огромная толпа с факелами и венками на головах. Не пришли только хромые и лежачие, а также поп Игнатий: он никогда не приходит на праздники в честь старых богов, но и нам не препятствует.

Старые боги хоть и старые, но отказаться от них люди не могут. В итоге мы чтим и христианство с триединым Богом, и тех, что с нами издревле.

Мы собираемся у самого широкого пня в этих землях, дубового. Толщиной в полтора аршина и высотой взрослому человеку в пояс.

Обычно мы не рубим дубы – они священны и все принадлежат Перуну. Но один всё-таки срубаем, поскольку именно на дубовом пне нужно воздать почести Велесу. Это олицетворяет вечное соперничество Перуна и Велеса: они старинные соперники, с тех самых пор как Велес похитил жену Перуна и тот без конца пускает молнии, крошит камни, землю и деревья, стараясь найти врага.

На пень кладём свежеиспечённый ржаной хлеб, мёд и творог.

– Велес-батюшка, дары прими, корни рода укрепи, – провозглашает Мелентий, старший из волхвов.

Мужчина, с ног до плеч одетый в волчьи шкуры, несколько раз обходит вокруг пня с зажжённой лучиной. После этого он опускается на колени, как и все остальные жители села.

Он принимается раскачиваться из стороны в сторону и что-то напевать на старом языке. Мы же уткнулись лбами в землю, каждый на свой лад произносит благодарность Велесу. Просим у него покровительства на будущий год.

Постепенно наше бурчание сливается в единый шум, в котором нельзя что-то разобрать.

Поднимается ветер, такой сильный, что способен взрослого человека с ног опрокинуть. В воздух поднимаются ветки, старые листья, мох и сосновые иголки. В какой-то момент даже глаз открыть невозможно от частичек земли, бьющих по векам.

– Явился батюшка! – объявляет Мелентий.

Стоит ветру стихнуть, перед нами появляется старик в жилете из овечьей шкуры, в рубахе, портках, и кривым посохом в руке. Длинные седые волосы, длинная седая борода. Взгляд грозный. Светится так, что и факелы не нужны.

Велес!

Явился!

Не совсем сам, поскольку к нему сейчас взывают в каждом селе и деревне на Руси. Везде, где почитают старых богов. Пусть он и могуч, но он один и не может быть во многих местах одновременно. К нам явился его дух, одна лишь его часть.

Старик этот может чихнуть и наше село сметёт. Скажет слово бранное – все посевы посохнут. Разозлится, и земля дыбом встанет. Но Велес милостив: каждый год он приходит к нам, чтобы убедиться, что все живы, а земля даёт пропитание.

– Спасибо, батюшка! – продолжает Мелентий. – Твоими усилиями мы не голодаем.

– Всего ли было в достатке? – спрашивает Велес.

Голос его доносится сразу отовсюду, словно сам лес заговорил.

– Всего, батюшка.

– Голодали ли люди при мне?

– Не голодали, батюшка.

– Довольны ли вы всем?

– Довольны, батюшка.

– Хорошо. Пусть так и будет.

Велес – Бог плодородия, скота и золота. Он настолько могуч, что может заставить землю цвести, а посевы всходить сами по себе, без руки человека. Но он этого не делает, поскольку не любит лентяев. Человек сам должен вставать с восходом и трудиться до заката: возделывать землю, плести лапти и корзины, следить за домом и домашним скотом. Только так можно заслужить его благосклонность.

Велес медленно проходится между жителей, заглядывая в лица.

Возле меня он останавливается, пристально глядя на Веду, сидящую на моём плече. Кажется, девушка-дух очень удивилась, что её увидел кто-то кроме меня. Пусть она и волшебное создание, но до Велеса ей ой как далеко. Мало кто может тягаться со старыми богами.

– Здравствуйте... – смущённо произносит Веда.

Велес не отвечает. Смотрит на девушку хмуро, отчего та ещё больше краснеет и прячется у меня за спиной. Старик лишь встряхивает бородой, а затем двигается дальше.

Убедившись, что все жители нашего села чисты и здоровы, ни на ком нет печати смерти, он возвращается к пню, забирает принесённые нами дары и исчезает в вихре листьев и сухой травы.

Подношение завершено, но сам праздник ещё не окончен.

Даже после ухода Велеса мы устраиваем игры в знак его почитания. Сначала идёт борьба Морока и Осени: один из взрослых мужчин надевает маску из углей и гоняется за одной из девочек, стараясь её поймать, пока жители села ставят ему подножки и всячески мешают. Затем гонки с камнями в лаптях, а следом поиск очень редкого белого цветка на белой ножке, который, по преданиям, растёт только в эту ночь и дарует нашедшему все тайны мира.

И уже в самом конце неженатые мужчины и женщины разделяются на две группы для гадания. Я, разумеется, оказываюсь в мужской группе. К нам подходит Мелентий и гадает, как скоро мы встретим свою суженую. Геласию нагадали, что он проживёт всю жизнь бобылём, что не удивительно с его-то характером. Никодиму, моему дружбану, что встретит он любовь через несколько лет. Ну а мне... что я встречу её уже в ближайшие дни.

Глупости, конечно. Мелентий умеет гадать, но редко говорит правду. У него шутки такие – издеваться любит.

Домой мы возвращаемся за полночь. Уставшие, но довольные. Папаня сразу же отправляется спать, а я ещё некоторое время сижу на крыльце дома.

Люблю ночь.

Это время отдыха.

– Красиво у вас тут в Вещем, – произносит Веда, отчего я вздрагиваю. – Чего ты?

– Прости, никак не могу привыкнуть, что разговариваю с духом.

– Это ещё ничего, мне вчера ваш домовой целое испытание устроил. Не пущу, говорит, на порог. Докажи, что вреда семье не принесёшь.

– Это да, он у нас такой... уже много поколений дом стережёт: нечисть отпугивает, да и людей некоторых. Уже несколько лет его не видел: сидит в печи, а вылезает только по ночам. Он всё такой же волосатый?

– О да, – присвистывает Веда. – Одни сплошные волосы.

– Его можно увидеть очень редко, только в те моменты, когда он с другими домовыми шушукается. Помнится, чудище лесное в дом залезло к соседке на той стороне. Младенца съесть хотело. Так домовые собрались и так его дубинками отходили, сбежало и три ночи по лесам скулило.

– Но я же не нечисть! – возмущается девушка.

– Для него все нелюди – нечисть. Не обижайся.

– Знаешь, а я ведь вчерашний вечер вспомнила. Чем больше я нахожусь рядом с тобой, тем больше памяти ко мне возвращается.

– Это хорошо.

– Глядишь, припомню, что год назад было.

Посидев ещё некоторое время на улице, иду в дом, чтобы устроиться на своей соломенной кровати. Несмотря на конец августа, ночка выдалась прохладной, поэтому помимо одежды прикрылся зимним тулупом. А ещё Веда легла рядом.

– Чего? – спрашивает. – Духам тоже нужно спать.

– Ладно, – говорю.

Я не против. Будет бок греть. Слыхал о людях, которые с ножом спят, на случай если грабители в дом залезут. У меня то же самое – я сплю с волшебным мечом.

До появления крепости Стародум из земли осталось 43 дня.

Глава 5

Он справился, он донёс ребёнка до села.

Но этого оказалось недостаточно.

Он упал на землю и не смог сдвинуться с места.

Сплю допоздна.

Всего несколько раз в год жители села могут позволить себе не вставать с рассветом. Сегодня – как раз такой день. Вчера мы работали, затем праздновали, а сегодня ещё лежим, хотя солнце уже встало из-за горизонта.

– С пробуждением, Тимофей, – произносит Веда над ухом.

Только глаза открыть успел, а уже чуть не обосрался! Девушка-дух летает над кроватью, и очень любовно смотрит на меня. Никогда не привыкну, что рядом со мной водится волшебное создание.

– И тебя с пробуждением, – бурчу.

– Хорошо спалось?

На самом деле мне спалось лучше, чем когда бы то ни было. От усталости, должно быть. Так всегда: сначала уработаешься, а потом дрыхнешь так, что хрен разбудишь.

– Отлично спалось...

– Я рада, завтра тебе спать будет ещё лучше.

– Это как? Что ты сделала?

– Волшебство!

Веда принимается летать по комнате, показывая, что она на самом деле не человек, а волшебное создание. Будто я когда-то об этом забывал. Среди моих знакомых нет никого с красной кожей и рогами, крохотного роста. И чтобы его два десятка лет держали в клетке на потеху люду.

Только Веда.

Девушка-дух продолжает носиться под потолком, только её длинная рубаха колыхается. Настроение у неё прекраснейшее.

– Я вспомнила позавчерашний день! – заявляет она.

– И что с тобой тогда случилось?

– Сидела в клетке. Но это была на самом деле не клетка, ведь я могу проходить сквозь стены, когда захочу. Я там сидела, потому что у меня не было памяти. А потом я увидела тебя и решила, что ты мне знаком. И полетела за тобой.

– Эту часть я знаю.

– Надеюсь, скоро я вспомню и предыдущие дни. Надо лишь держаться к тебе поближе.

– С кем это ты разговариваешь? – спрашивает Федот, выходя из-за перегородки.

Веда продолжает наматывать круги прямо перед лицом Федота, но тот её не видит. Смотрит лишь на меня, сонный и не выспавшийся. Что странно, поскольку спали мы намного больше, чем обычно.

– Ничего, – говорю. – Сам с собой болтаю.

– Ну... ничего страшного в этом нет.

Папаня направляется на улицу.

– Что делаем? – спрашиваю у него, но тот не слышит.

Весь вчерашний день он был себе на уме, ни с кем не разговаривал. И сегодня такой же.

У нас впереди уйма работы на поле: нужно перекопать всю землю, чтобы трава оказалась под почвой. Бороновать, если понадобится. Собрать овощи, яблоки, выкинуть гнилые. Вычистить курятник, если время останется, но его наверняка не останется. Велес любит трудолюбивых, вот мы и трудимся. Только поздним вечером можно собраться с друзьями и заняться всякой ерундой.

Пока папаня занимается животными, я иду к колодцу, чтобы набрать воды.

Неплохо было бы сходить в лес и подстрелить утку на ужин. Давно не приходилось мяса есть – всё хлеб да каши.

Начинался совершенно обычный, нормальный день в Вещем. Как вдруг рутину разрывает телега, выезжающая из-за леса: двойка мощных, тягловых лошадей, извозчик за поводьями, несколько человек с копьями, следующие за ней пешком. Двигаются в нашу сторону, покачиваясь на дорожных ухабах.

Каждый житель села знает, что означает сия телега.

Оброк.

Пора платить князю пищей.

– Явились, не запылились, – заявляет Федот, уперев руки в бока.

– Ты же знал, что они приедут, – говорю. – Они каждый год приходят.

– Знал.

Сплёвывает на землю при виде приближающихся.

Возглавляет всю эту группу непосредственно наш барин – господин Фома Сивович. Шагает впереди, горделиво задрав голову. Весь в золотом, красивый, причёсанный. Идёт по дороге, пердит и гадит огромными лепёшками...

Звучит по-идиотски, но наш господин – обыкновенный конь.

Четвероногое животное.

С эпохой безумия весь мир перевернулся. Сначала во Владимиро-Суздальском княжестве произошла кровавая стычка, где новым князем стал Мартын Михайлович, а затем он захватил Новгородскую землю, где поставил главой своего младшего брата Юрия Михайловича, более известного как Юрий Безумный. И этот безумец счёл уместным всю землю почти до самого Белозера отдать своему коню Фоме.

Вот и получается, что оброк мы платим даже не человеку.

Положение этого коня так высоко, что что он на ступень выше духовенства. Ладно мы, смерды обыкновенные, кланяться господину должны, так ещё и попа заставляют. Каждый год этого коня до церквушки доводят и ждут, пока отче Игнатий на колени встанет.

– Внимание! – кричит посыльный удельного князя. – На колени перед вашим господином!

Жители Вещего, оказавшиеся в этот момент на пути, опускаются, касаясь бородами земли.

– Ты! – указывает на бабку Томиру. – Целуй копыта господина!

Испуганная женщина принимается причитать и ползти к коню, отчего её длинные юбки пачкаются в дорожной пыли.

– Мы так рады, что вы пришли сегодня! Какая шерсть у вас, а какая грива!

– Повезло вам! – заявляет посыльный. – У господина хорошее настроение!

Словно в подтверждение его слов, конь фыркает.

Стоит людям пройти мимо, как сельские плюют им вслед и грязно бранятся. Ратная сотня Вещего очень любила старого удельного князя, и очень не любит нового с его конём-боярином. К самому коню у нас нет никакого зла – это всего лишь животное, нечего на него сердиться. Это всё Юрий. Если бы его безумства ограничивались конём, никто бы против не был: у нас в селе и более сумасшедшие есть.

Мы его не любим, поскольку он насильно уводит людей прислуживать ему в замке. Уже четверых забрал, не спрашивая. Мы хоть и живём на земле господина, обязаны платить оброк и отрабатывать барщину, но мы не холопы, чтобы нами распоряжаться как собственностью. Мы вполне свободные крестьяне.

Вот люди и ненавидят князя и его посыльного.

А посыльный этого будто не замечает. Идёт по селу: грудь колесом, вид величавый.

Работа в Вещем останавливается. Все следят за передвижением коня и его стражи. До самого вечера группа будет ходить от дома к дому, чтобы собирать оброк. Обычно мы даём еду и немного меха: ничего такого, с чем мы не могли бы справиться. Другое дело, что в последнее время удельный князь Юрий становится всё безумнее и просит странные вещи. В позапрошлом году приказал обрить всех девственниц, сплести из волос верёвку и привезти ему, чтобы он с её помощью залез на небо к Перуну. В прошлом приказал посыльному собрать всех жителей деревни и прокукарекать хором ровно сто раз. Ни больше, ни меньше. А ещё запретил смеяться в четвёртый день месяца.

Всё больше его сводит с ума эпоха безумия.

– На колени! – кричит посыльный, останавливаясь у нашего дома.

Мы с батей опускаемся, как положено. Пусть наш барин и конь, но кланяться в присутствии господина всё равно надо.

– Молодцы. А теперь несите оброк!

– Рановато приехали, – говорю. – Зерно ещё сушится. Через пару недель только мука будет.

– В этом году удельному князю много не надо. Господин уличил рядовичей его замка в предательстве и всех повесил. Так что его погреба не пусты.

Сука какая!

Рядовичи блядь!

Рядовичами называют только людей, у которых договор с господином. Ряд. Но Юрий Безумный ни у кого договора не спрашивал: заграбастал как скотину и заставил работать. Опустил похищенных людей в ряд с закупами, проигравшимися.

А теперь ещё и повесил. Правдивые слухи у торговцев ходили.

Не помогла Юрию Безумному верёвка, не смог на небо влезть. Вот и решил на земле остаться, обыкновенных людей казнить. Разума лишился он, а страдают от этого другие, и нет на него спуску. А попробуй против него слово сказать – кожу заживо сдерёт и как ковёр у входа в замок положит. Ноги будет вытирать и смеяться без удержу.

Мы всегда знали, что суздальские ненавидят новгородских, но не думали, что наших будут казнить вот так открыто. Против закона, морали и людских принципов. Отрубают головы как обыкновенным курам, которых на мясо пускают.

Какая же тварь этот новый удельный!

Стукнуло в голову, что работники его замка предатели – повесил. И верит же, безумец, сам верит в это. А Мартыну плевать, что его младший брат за раз уйму народу повесил. Он и сам не лучше.

Мы с батей выносим посыльному овощей, фруктов, ягод. Всего, чем мы можем поделиться и не изголодать до смерти. Посыльный раскладывает еду в телеге и двигается к следующему дому.

– На колени! – кричит посыльный возле наших соседей.

– Славься господин! – в один голос отвечают Веня Гусь с семьёй.

Все присутствующие на улице люди падают, уткнувшись лбами в землю, только Никодим стоит поодаль, скрестив руки на груди.

– Ты! – посыльный указывает на парня. – На колени!

Никодим продолжает стоять, буравя людей князя взглядом.

– Нет, – отвечает тот.

У меня много друзей, но Никодим – ближайший. Мы втроём с ним и Светозарой – неразлучная компания. Много лет вместе, друг за друга горой.

– На колени! – рявкает стражник, указывая на Никодима оружием.

Гляжу на перепалку и чувствую, как душа в пятки уходит. Отказаться поклониться господину – всё равно, что подставить голову на отсечение. Простые крестьяне не могут даже взирать на барина без разрешения, а уж тем более стоять в его присутствии. Но у Никодима насчёт этого помешательство. Он даже в церкви на колени не опускается.

– На колени, мальчик, – повторяет приказ посыльный. – Не заставляй господина ждать.

Парень лишь отрицательно мотает головой.

Давайте я кое-что расскажу о моём друге Никодиме.

Мой дружбан больше всего на свете любит драться, и никогда, никому не уступает. Он скорее умрёт, чем подвинется. Он высокий, худой, с плохим зрением и кривыми ногами. В двенадцать лет его нашли в лесу, голодного и исхудалого. Отдали попу, чтобы тот его приютил, пока родителей ищут. Но родители не нашлись, и поп Никодима усыновил.

Отче Игнатий вырастил его как родного: любил, следил, грамоте обучал, книжки из столицы привозил. Даже с самим архиепископом Новгородским встречался, спрашивал совета как направить приёмного сына на путь истинный.

Никодиму немногим больше двадцати, но он при этом – умнейший человек из всех, что я когда-либо знал. Разбуди его посреди ночи – любую из прочтённых книг процитирует. Богословие, философские трактаты, научные изыскания, не только на русском, но и на греческом языке.

Из Никодима порой премудрость как понос прёт.

При этом данный книжный червь вполне может в трёх соснах заблудиться. И совсем не понимает, когда нужно отступить и подчиниться. Наш премудрый болван скорее умрёт, чем уступит.

Отче Игнатий надеялся его себе на замену воспитать, человеколюбцем и духовником. Но не смотря на свой могучий разум, мой дружбан вырос совсем другим. Подставить другую щёку – это не для Никодима. Малейшее неприятное слово в его сторону – тут же лезет пересчитывать обидчику зубы. И это не говоря о том, что он совсем не контролирует собственный язык: задирается на всех подряд и нередко получает. Если бы не я, ему бы уже сотню раз нос на бок свернули.

Никогда не встречал человека, который бы так любил драться, и при этом совсем не умел этого делать.

Вот и сейчас: самое обыкновенное утро, а он уже проблемы на собственную задницу ищет.

– Простите, дурака, – говорю. – Это наш сельский идиот, его в детстве свиноматка подрала.

Пытаюсь соврать, чтобы моего упёртого друга не казнили прямо сейчас, у нас на глазах. Все последние годы я только этим и занимался: то рассерженных мужиков успокаивал, то заступался перед парнями из окружающих деревень. Сегодня же Никодим устроил немыслимое: отказаться поклониться господину – верх идиотизма. Таких как мы запросто убьют и тут же забудут.

– Он и разговаривать-то научился только в прошлом году, сам ещё не понимает, о чём болтает.

– Кажется, его надо выручить, – вставляет Веда.

Девушка-дух летит в сторону управляющего, после чего со всего размаха влетает ему в ягодицу.

– Уф! – вздрагивает тот. – Ненавижу комаров!

– Не смотрите на болвана! Он даже не понял, что вы сказали. Думает, что вы ему предлагаете еды из телеги попробовать... А он хоть и болван, но господина чтит, никогда к его еде не прикоснётся...

Пока я несу околесицу, несколько наших мужиков уводят Никодима в сторону, чтобы он не нарывался. Мы для знати – всё равно, что грязь.

– Ладно, – вздыхает посыльный. – И не таких видали. Несите уже оброк!

Соседи послушно выносят продовольствие. Группа направляется к следующему дому. Я же, скрипя зубами, иду в другую сторону.

– Ты чего творишь? – спрашиваю у Никодима. – Совсем с ума сошёл?

– Я ни перед кем не кланяюсь. Ни перед господином, ни перед отцом, ни перед Богом. Вообще. Никогда.

– Жить надоело?

В глазах Никодима сверкает злобный блеск. Вообще он добрый парень, никогда не оставит другого в беде, и его даже просить не нужно – всегда сам поможет. Но вот эта его упёртость выводит.

– Пусть лучше они меня повесят, чем я опущу голову.

– Так и произойдёт, можешь не сомневаться.

Хочется заехать по этой умной башке – настолько разозлило его поведение. Ладно, на более крепкого соседа нарываться – получишь по шее и всё. Но на господина... это нужно совсем не ценить себя.

Зла не хватает.

– Иди домой, – говорю. – И чтобы не высовывался, пока Фома Сивович не уйдёт.

– Я уйду, – отвечает Никодим. – Но не потому, что испугался.

Это да, в смелости ему не откажешь. Когда плевать на собственную жизнь, очень легко быть смелым. А всё именно так и выглядит.

Никодим уходит домой, а я возвращаюсь к себе. Перекапываем поле сохой, наводим порядок на участке. Большой работы мало, но мелочи занимают весь день. А ещё мелочи очень сильно выматывают, так что хоть я ничего особого не делал, но под конец для чувствую себя выжатым. Ноги одеревенели, рубаха успела пропитаться потом и высохнуть. Желудок сводит, есть хочется.

– Фух! Как я устала! – произносит Веда.

– Ты же ничего не делала, – говорю.

– Как это не делала? А кто тебе помогал вишню собирать?

– Так это ты их скидывала? Мне казалось, ветром носит.

Девушка всего лишь дух, поэтому не может как следует контактировать с реальными предметами. Даже грушу поднять не сможет, не говоря уже о чём-то более тяжёлом.

– Я вообще-то очень сильная! – заявляет девушка.

Принимается тягать меня за ухо.

– Да, ты на самом деле очень сильная.

– Не надо смеяться, я ведь и укусить могу!

Кусает за ухо. Довольно больно.

– Ай! Не надо так делать.

– А ты не смейся надо мной. Другие духи вообще к человеку прикоснуться не могут, а я легко могу монету поднять и положить тебе в карман.

– Ладно, признаю. Ты очень полезна в домашнем хозяйстве.

– То-то же.

Иду к рукомойнику, чтобы вымыть руки, шею и плечи. Как раз вовремя, чтобы увидеть знать, возвращающуюся с полной телегой продуктов. Сегодня вечером они скинут это в свои знатные погреба, а завтра отправятся за оброком в новую деревню.

Такие телеги к нам приходят четыре раза в год – в начале каждого сезона. Летом ещё и десятину отдаём: те крохи, что у нас имеются. Хорошо хоть барщину отрабатывать не заставляют, но это не от доброты нашего господина. Живём далеко, вот и не припахивают.

– Жители села! – кричит на улице посыльный удельного князя.

Конь в золотой попоне стоит рядом с ним, всё такой же горделивый.

– Спасибо за щедрые дары, которые вы сегодня принесли барину Фоме Сивовичу. Хозяин этих земель очень доволен. Но это ещё не всё! Поскольку удельный князь остался без людей в своём замке, он велел привести по три человека с деревни, чтобы заново заселить его работниками.

– Опять, – вздыхает папаня. – Опять хотят кого-то увести.

– ... не волнуйтесь, – продолжает посыльный. – У работников будет еда и кров, а работа будет легче, чем здесь. Есть желающие?

Оглядываюсь по сторонам. Соседи выходят из своих домов, собираются вдоль дороги. Все смотрят на группу людей откровенно враждебно. Они уже уводили людей у нас, что было очень несправедливо. Но по крайней мере мы знали, что с ними всё будет в порядке. Работать в замке удельного князя – для некоторых завидная участь. Так ты сразу поднимаешься над обыкновенными смердами. Становишься на один уровень с ремесленниками.

Но не на Юрия Безумного.

Сегодня он к тебе милостив, а завтра последует за голосами в голове.

– Смелее! – продолжает посыльный. – Работа хорошая, и даже оплата будет!

– Оплата петлёй на шее, как же, – бормочет папаня. – Четверых увели и повесили. А теперь мало, оказывается.

– Работа на удельного князя – очень почётна! А хорошо покажете себя – сможете перейти к самому Мартыну Михайловичу! Всем известно, что Мартын Михайлович очень хорошо относится к ремесленникам и честным работникам.

Врёт, сука, и не краснеет! У Мартына Михайловича, князя Владимиро-Суздальского, тоже прозвище есть – людоед. Как-то не хочется проверять, насколько она близка к правде. Так и живём: в нашем княжестве безумец, а в соседнем людоед. Два брата, блядь, акробата. Один хуй, другой лопата.

Никто не выходит на столь щедрое предложение работы.

Никто не хочет работать на безумца.

Отправиться к Юрию в замок – всё равно, что шагать на краю обрыва. Никогда не знаешь, когда земля поддастся и утащит тебя за собой.

– Как жаль! – вздыхает посыльный. – Раз нет желающих, то нам придётся взять нескольких случайных человек.

Стражники расходятся в стороны, собираясь схватить трёх первых попавшихся людей. Может с ними ничего и не станет: будут работать в тепле и уюте. Но никто точно сказать не может. Слишком большой риск.

Смотрю, а окружающие засунули языки в задницы и молчат. Нет никого, вроде Никодима, что выскажется против слов знати. Обратить на себя внимание – означает вызвать гнев.

– Простите, – говорю. – Но вы не можете нас забирать. Мы не холопы, которыми можно распоряжаться. Мы – свободные крестьяне. Мы обязаны платить оброк и десятину, но вы не можете без позволения увести людей. К тому же Юрий Михайлович – не наш господин. Фома Сивович – наш.

Указываю на коня.

– Ты стоишь на пути своего господина? – спрашивает посыльный.

– Нет, конечно.

– В таком случае с дороги! Проверьте жителей!

Один из стражников достаёт из телеги клетку с обыкновенной болотной жабой и двигается к ближайшему сельчанину. Жабы – очень чувствительные создания. Они меняют цвет, когда оказываются рядом с человеком, которому лес силу дал. И чем больше сила, тем больше цвет меняет.

Разве что носить их с собой неудобно – дохнут в неволе.

Возле каждого из сельчан жаба меняет цвет на красный. Это самый начальный уровень силы, первая ступень: умение выбить искру из пальца или заставить двигаться лист от дерева, поднеся к нему руку на расстояние пяди. То есть, почти бесполезная. Многие жители деревни годами пытаются её развить, но времени нет, да и не выходит. Когда весь день в поле работаешь, трудно заниматься ещё и своей силой, в итоге многие забывают про неё. Только такие люди как мой батя, для которого лечение стало ежедневным трудом, способны развить силу до высокого уровня.

Иногда жаба меняет цвет на оранжевый – вторая ступень. В этот момент она громко квакает и начинает ползать из стороны в сторону.

Оранжевый цвет означает чуть более развитую силу, но всё равно маленькую. Такие люди уже могут зажечь костёр взглядом или наоборот, остудить пламя. Но потратят на это много времени – больше, чем если бы они зажгли его руками.

Затем жабу подносят ко мне. Крупное уродливое существо в клетке совсем не меняет цвет. Как была желтовато-зелёной, так и осталась. В удивлении стражник отходит назад и снова подходит. Тот же результат.

– Ты что, ещё свою силу не открыл? – спрашивает мужчина с копьём, издав издевательский смешок.

– Нет, – говорю.

– Сколько тебе лет?

– Достаточно.

Стражники принимаются заливаться хохотом точно так же, как совсем недавно это делали разбойники в лесу. Очень редко можно встретить человека без силы. Лес дал её каждому, нужно лишь понять, какую именно. Рано или поздно все находят свою, но это случается обычно до шести лет. Очень редко человек не может открыть свою силу к моему возрасту.

В детстве надо мной посмеивались, но только за спиной, поскольку мой кулак очень легко находил дружбу с головами обидчиков. Пусть силу я и не открыл, но Волибор – наш сельский здоровяк – научил меня как причинять боль. Это я умею в совершенстве.

Слыхал, в Новгороде был ремесленник, только через двадцать лет свою силу обнаружил: у него оказалась редкая способность делать свою задницу стальной. Вот такая дурацкая и ненужная сила. Если тебе кто-то захочет дать поджопник – переломаешь обидчику кости на ногах. Бывает и такое.

Я же что только не пробовал: и молнию призывать, подобно грозе, и с животными разговаривать, и летать, и увеличиваться в размерах, даже газы пускать как Федя Лапоть.

Ничего.

Видимо у меня и правда очень редкая идиотская сила, вроде стальной жопы.

– Да, парень, – вздыхает посыльный. – Не повезло тебе. Даже не представляю, каково быть таким неудачником.

– Не слушай его, – вмешивается Веда, никто кроме меня её не слышит. – Ты не неудачник, ты очень замечательный человек!

Прямо в этот момент я мог бы выбить копьё из рук стражника, и проткнуть каждого из присутствующих. Они бы даже удивиться не успели. И мне бы не понадобился чудо-меч, разрубающий людей как сухой камыш.

– Проверь других, – приказывает посыльный.

Стражник с клеткой направляется дальше. Дважды жаба меняет цвет на жёлтый – третья ступень: возле нашего охотника Деяна, который может чуть-чуть управлять погодой, и возле Никодима, который умеет чуть-чуть видеть сквозь стены.

Если люди удельного князя хотели найти кого-то полезного в нашем селе, то им это не удалось. Обыкновенные крестьяне не способны развить силу до нормальных высот – слишком много усилий надо, и обычно очень маленький результат. Говорят, можно это ускорить редкими осколками силы из восточных лесов, но они даже для знати слишком редки.

Лишь один раз жаба меняет цвет на голубой – пятая ступень: возле моего бати. Тот всё это время пятился подальше от стражников в надежде, что до него не дойдут.

– Ничего себе! – заявляет мужчина с копьём. – Она синяя!

Жаба в этот момент отчаянно квакает и пытается вырваться из клетки.

Посыльный тут же выходит посмотреть, кто в нашем селе оказался таким сильным. Это и для города редкое явление, а для захолустья – тем более.

– Что умеешь? – спрашивает посыльный.

– Да так, – отвечает Федот. – Животных лечу...

– А людей умеешь?

Чувствую, как мнётся папаня: он хотел бы соврать, но совсем не умеет этого делать.

– Могу...

– Поедешь с нами. У Юрия Михайловича как раз что-то с ногами, знахари его всё поют, а становится только хуже.

Стражник хватает его за плечо и тянет к телеге. Федот совсем опешил, следует за ними на качающихся ногах. Сельчане смотрят на это, щурятся, злятся, сжимают кулаки, но ничего сказать не могут. Боятся. Это же всё-таки бояре, мы потому и живём, чтобы они счастливы были.

– Поселим тебя в замке, со всех новгородских и суздальских земель к тебе будут приезжать...

– Никуда он не поедет, – вступается за батю Никодим. – Мы Федота никуда не отпустим.

Столько раз были ситуации, когда Никодим пёр напролом, когда это не нужно. Но именно сейчас его упёртость к месту. Единственный раз, когда я рад характеру своего друга.

– Гляньте на него, – говорю. – Он же не хочет ехать!

– Хочет-хочет, все хотят работать при князе Новгородском, – бросает посыльный через плечо.

Стражник продолжает тащить батю к телеге.

Чувствую, как напрягается Веда. Девушка-дух готова в любой момент превратиться в оружие, чтобы остановить людей, которые ей совсем не нравятся. Но мы не можем напасть на них и забрать нашего человека, даже из самозащиты.

– Федот слишком нужен нашему селу, чтобы расстаться с ним.

– Здоровье князя важнее каких-то простолюдинов.

– Повторяю, мы не холопы. Мы не принадлежим Фоме Сивовичу, и нас нельзя убить, похитить или избить без причины. Вы забрали наш оброк, забрали десятину в начале лета. Этого должно быть достаточно.

Эх, слишком много я общался с Никодимом: нахватался его упёртости. Нельзя так со знатью разговаривать, ох как нельзя. Пусть на Руси и есть закон, именуемый Русской Правдой, и палата общин регулирует спорные случаи, но всё же между нами и удельным князем огромная пропасть. Он запросто может подкупить судий, договориться, надавить. А то и вовсе заплатить штраф за смерть смерда. Убийство вольного крестьянина карается всего лишь деньгами, которые должен выплатить убийца.

Безумец может приказать убить меня, а штраф заплатит не кому-то, а старшему брату – Мартыну Михайловичу.

Всё против нас.

Но и отдавать батю просто так в руки человека, который легко повесил предыдущих работников замка, совсем не хочется.

– Посторонись пёс! – приказывает посыльный. – Пока я не приказал избить тебя до полусмерти.

Отхожу в сторону, судорожно пытаясь понять, что делать. Правда и закон на нашей стороне, но трактовать его будут не в нашу пользу. Вот и выходит, что прямо на наших глазах похищают человека, а ответить мы не можем.

Вместе с Федотом в телегу усадили двух маленьких девочек-близняшек – у обоих оказалась оранжевая, вторая ступень. Их мама в истерике кричит в стороне, хочет броситься за своими детьми, но не может – мужские руки односельчан держат её и не дают сдвинуться. Пытаться драться с посыльным князя – только хуже сделать.

– Подожди, – говорит Никодим.

– Они же их сейчас уведут! – выдыхаю, не в силах сдержать ярость в голосе.

– Пусть уходят.

На лице моего друга такое выражение, будто у него всё схвачено. Глядя на его ехидную улыбку, становится ясно, что у него есть некий план. Заставляю себя остыть и подумать, что же такого задумал парень.

Вечер, скоро ночь.

Повозка с оброком скоро поедет в сторону города, чтобы положить продукты в погреба. Напасть на людей князя мы не можем, сопротивляться тоже: заподозрят нашу деревню в кровопролитии – сожгут. Но нам и не нужно нападать на них!

– Ты думаешь о том же, о чём и я? – спрашиваю.

– Мы думаем об одном, – отвечает Никодим.

Повозка с посыльным князя до города не доедет. Некому будет рассказать, что произошло с группой после того, как они покинули Вещее. Как бы мы ни любили животных, этой ночью наш господин-конь умрёт, раскидав внутренности на несколько вёрст.

– Пап, – говорю, подходя к отцу Федоту очень близко. – Ни о чём не переживай, ладно?

– Ладно, – вздыхает.

Папаня настолько ошеломлён, что взирает по сторонам с глазами на выкате.

– Всё будет хорошо, просто поверь.

– Ладно.

Вот и славно. Целую батю в лысую макушку. Он у меня человек маленький, не только в плане роста, но и характера. Никогда никому не перечит, всегда старается всем угодить. Он бы и меня таким воспитал, если бы не Волибор, наш сельский громила. Это он научил меня верить в себя и свои силы.

И сегодня я собираюсь их использовать.

До появления крепости Стародум из земли осталось 42 дня.

Глава 6

Малыш мирно спал.

Воевода улыбался каждый раз, глядя на него.

Хотя сомневался, что сможет сделать следующий шаг.

Солнце почти спряталось за горизонт, передвигаться можно с большим трудом.

Сквозь лес пробираемся вчетвером: я, Никодим, Светозара и Волибор. Точнее впятером, если считать Веду, но девушка-дух невидима для окружающих, так что для других нас четверо. Для того, чтобы освободить отца не нужно много человек. Небольшой, подвижный отряд – самое то.

Я, два близких друга, и Волибор, поскольку он самый крепкий не только в нашем селе, но и вообще во всех окружающих землях.

– Спасибо, что пошёл с нами, – говорю, обращаясь к здоровяку.

– Ерунда! – отвечает Волибор. – Федот мне как брательник!

Очень повезло, что в Вещем есть такой человек как Волибор. Наш сельский великан весит как три человека, ноги такие мощные, что мог бы целую избу перевернуть, а двигается при этом мягко и плавно, будто по воде плывёт.

Хлопает меня ладонью по плечу. Я и сам парень не маленький, но его удар чуть не сбивает с ног.

Точно так же, как и он, бью его по плечу, но моё движение остаётся без реакции, точно по скале ударил. Внешне этот мужчина выглядит очень хмурым и жёстким, но это только до тех пор, пока не напьётся. В этом случае он принимается сначала горлопанить любовные песни, после чего ревёт и пускает слюни. Большего романтика на свете не сыскать.

– Надо поторапливаться, чтобы успеть, – шепчет Никодим. – Или не догоним.

– Расслабьтесь, – отвечает Волибор. – Будете переживать – всё псу под хвост полетит.

Крадёмся по лесу вслед за уезжающей телегой. Мы собираемся убить трёх стражников, посыльного, и коня Фому Сивовича. Но сделать мы это должны так, чтобы никто не заподозрил в убийстве крестьян из окружающих деревень. Если трупы этих людей обнаружат на дороге со следами от ножей на теле, в Вещее явятся дознаватели и будут пытать жителей, пока не выведают правду.

Убить похитителей отца мы должны так, чтобы никто не связал это с нами.

К счастью, у нас есть план. Простой и гениальный по своей природе.

– Слушай, Волибор, – произносит Никодим.

– Да?

– Я тут вот, что подумал. Это ведь ты тренировал нашего Тимофея обращаться с оружием.

– Верно.

– Почему его?

– В каком смысле? – спрашивает здоровяк.

У нашего громилы голос под стать телу: зычный, громогласный. Даже сейчас, когда он пытается говорить тихо, звук разносится далеко.

– Тимофей говорил, что это не он пришёл к тебе с просьбой научить драться. Это ты как-то предложил ему, и с тех пор учишь сражаться.

– Ну да...

– Но ты больше никого в селе не тренировал, только его.

– Ну... как бы...

– Это мне и показалось странным, – продолжает Никодим. – Ты пришёл к Тимофею и предложил ему научиться сражаться. Только ему и никому больше. Отче Игнатий научил Тимофея грамоте, и это он тоже сделал сам. Тимофей не приходил к нему с этим.

– Погоди, – возражает Волибор. – Игнатий же и тебя самого читать научил.

– Это да, но он же мой отец... приёмный. Если не считать меня, то он никого кроме Тимофея этому больше не обучал.

Только сейчас я понял, что это на самом деле странно. Когда мне было лет шесть, отче Игнатий сам подошёл ко мне и предложил научиться читать и писать. Я конечно же согласился, а через некоторое время то же самое предложил Волибор, но только с искусством ломать руки и ноги. Эти два мастера в своих областях передали свои знания только мне со всего села и никому больше.

Я бы понял, если бы в Вещем нашлось ещё с десяток таких же ребят, но нет. Я – единственный, на кого они тратили время.

Даже удивительно, что я сам об этом не подумал. Только Никодим заметил необычное.

– А ведь и правда, – говорю. – Волибор, почему ты никого другого не научил копьё держать?

– Э-э, – отвечает здоровяк.

Наши вопросы поставили его в тупик. Новая мысль мелькает в голове.

– Волибор, это ты попросил отче Игнатия грамоте меня обучить?

– Нет...

Мы знаем этого здоровяка очень много лет: он запросто может одной рукой сломать хребет взрослому человеку, а второй лопать суп. И даже не разольёт его. Но в плане вранья он – полнейший невежда. Дети врут лучше, чем он.

Даже в сумерках видно, как он разволновался.

– Почему ты так дёргаешься? – спрашиваю.

– Да я не дёргаюсь...

– Ещё как дёргаешься, – замечает Светозара. – Помнится, я тоже хотела научиться читать, чтобы с моими лучшими друзьями могла секретными посланиями общаться, к попу подходила с просьбой. А он мне несколько уроков дал и всё, достаточно. Поэтому Никодиму пришлось мне буквы показывать.

– Так ты же из волхвов, – отвечает Волибор. – Православие и старые боги не ладят. Вот поп и не захотел тебя обучать.

– А вот и нет! Отче Игнатий и слова плохого о старых богах не сказал.

– Ну попросил и попросил... чего прицепились? Увидел, что Тимофей молодцом растёт, вот и решил, что у нас в Вещем должен быть хоть один умный человек. Чтобы было кому за нас постоять! Что с того?

– Просто странно, – отвечает Никодим.

– Ничего странного в этом нет!

Волибор резко ускоряет шаг, отчего нам приходится чуть ли не бежать, чтобы нагнать его.

Наш здоровяк не местный – он раньше жил в Стародуме, крепости, что безумец с людоедом взяли в самом начале эпохи безумия. Даже каким-то крутым солдатом был, но всё потерял. И жену, и семью. Всё. Теперь живёт на окраине и почти всё свободное время рыбачит.

– Да погоди ты, – говорю. – Мы же тебя ни в чём не обвиняем.

– А звучит так, будто обвиняете.

– Тебе так показалось.

Двигаемся вдоль тихой лесной тропы: мы должны нагнать уезжающую телегу, но чтобы никто не заметил нашего передвижения. Вот и идём путём, которым ходят только грибники. В вечернее время здесь абсолютно безлюдно: все нормальные люди давно дома сидят.

Идём аккуратно, но быстро. По нашим примерным подсчётам, догнать телегу мы должны ещё до наступления ночи. Стражники с посыльным возвращаются в острог по прямой дороге, а мы петляем и делаем крюк, поэтому медлить нельзя. Наш темп должен быть вдвое выше, чем у них.

Идём, отбиваемся от комаров.

Ветки хлещут по лицу.

Пока ещё можно видеть окружающую местность, но чем темнее становится, тем опаснее.

Лето – не зима. Это зимой ночью ступишь за порог дома – сожрёт нечисть. Летом твари вялые, сонные: будешь вести себя тихо, пройдут мимо. Даже ночью можно путешествовать, если идёшь по большой дороге и есть с собой достаточно огня.

Вот почему люди удельного князя покинули наше село перед наступлением темноты. Их четверо, вооружены, с факелами – можно вполне спокойно добраться до дома, если говорить шёпотом и не привлекать внимания. Зимой бы такое не прошло. Будь их хоть целая ратная сотня на конях и с горящими мечами... наутро бы лишь разорванные трупы нашли.

Но лес коварен.

Даже летом может устроить подарок.

– Кажется, я что-то вижу, – произносит Никодим.

– Я тоже, – отвечает Светозара.

Когда вокруг сумерки, свет огня можно различить с большого расстояния. Кажется, мы всё-таки нагнали телегу с посыльным. Какие же они всё-таки тупицы, что не потребовали ночлега в Вещем. У нас есть подворье – приютили бы на ночь.

Но нет – захотели покинуть село сегодня, боясь гнева крестьян.

И сейчас они очень горько за это поплатятся.

– Молчим, – злобно произносит Волибор, так и не отойдя от нашего разговора. – Нельзя, чтобы они нас услышали.

– Мы не тупицы, Волибор, – отвечает Светозара. – Сами знаем.

– Все вы у нас умные, а как дело доходит – в штаны срёте и старших зовёте.

– Это ты про кого? – уточняет Никодим. – Я – единственный со всего села, кто отказался коню поклониться.

– И ты этим гордишься?

– Уж не тем, что на колени перед животным падал!

– Тише! – говорю.

Чем ближе мы подходим, тем отчётливее слышатся разговоры людей впереди. Сразу видно городских: нет у них страха перед природой. Деревенские никогда не будут повышать голоса среди деревьев, даже днём. А эти болтают несмотря на сгущающуюся тьму.

Вскоре мы выходим к небольшому холму, чья верхушка подкрашена огненными всполохами. Аккуратно взбираемся на самый верх и перед нами предстаёт широкая, утоптанная дорога, по которой двигаются семеро: посыльный удельного князя за поводьями, два стражника с факелом впереди, один сзади, а внутри, рядом с продуктами, сидят наши.

Девочки хнычут и прижимаются друг к другу.

Батя сидит рядом с ними и что-то очень тихо шепчет. Надеюсь, подбадривает малявок.

– Я полечу к малышкам и успокою их, – произносит Веда.

Девушка-дух устремляется к телеге, но через некоторое время возвращается с очень задумчивым выражением на её обаятельном красном лице.

– Как странно, я отлетела от тебя и тут же забыла, что вообще происходит. Оказывается, я не могу отдаляться от тебя достаточно далеко. По крайней мере сейчас.

Пожимаю плечами. Всё это странно, но этого следовало ожидать. Девушка – дух оружия, и она может существовать только пока привязана к владельцу. Она – не самостоятельное живое существо. Может быть, я смогу освободить её, и она сможет летать где угодно, но для этого нужны знания и умения.

– Сукины дети, – шепчет Никодим.

– Делаем, как договаривались, – произносит очень тихо Волибор. – Я вытаскиваю Федота, Тимофей одну из девочек, Светозара – вторую. Всем понятно?

Вопрос, предназначающийся Никодиму.

– Понятно, – бурчит парень.

– Точно понятно?

– Я просто хочу подсобить. Спасти наших из лап этих уродов!

– Ты не можешь бегать так же быстро, как Светозара, и руки у тебя не такие сильные. Так что двигайся на отдалении и не попадайся на глаза.

Во время обсуждения плана Никодим сильно рвался вперёд, чтобы спасти девочек, но Волибор отстранил его от участия, поскольку воин из него – хуже некуда. Если дойдёт до сражения, парень окажется обузой. Да и сражение нам не нужно.

– Светозара, – говорю. – Твоё время.

– Ох...

Девушка вздыхает и пристально всматривается в проезжающую неподалёку телегу. Она концентрируется на факеле заднего стража. Напрягает всю свою волю, отчего пламя на конце деревяшки начинает плясать, вздрагивать, но не погасает.

– Сосредоточься, – говорю.

– Пытаюсь...

– В Вещем это получалось, получится и здесь.

– Знаю.

Хорошо, что Светозары не было среди сельских жителей, когда носили жабу и проверяли местных. Девушка обладает жёлтым уровнем, поэтому её обязательно бы забрали. Сейчас она с нами и её сила как нельзя кстати.

– Устрой им тёмную, – говорю.

Девушка морщится, скалится, глядя на факел заднего стражника. Она легко может погасить огонь, находящийся на расстоянии сажени, но отнеси его подальше, как пламя отказывается слушаться.

Удивлённый мужчина с копьём смотрит на огонь, который держит и не может понять, что происходит. Ветра вроде бы нет, а пламя метается как во время сильных порывов. Светозара так сильно напрягается, что белки её глаз медленно краснеют, в них появляется паутина кровавых прожилок, как если бы она их натёрла.

Наконец, факел вздрагивает последний раз и гаснет.

– Молодец, – говорю. – Остался второй.

– Это что за херня? – удивлённо ворчит стражник в пустоту.

– Что такое? – спрашивает посыльный.

– Факел погас!

– Так зажги его снова, дурень!

Мужчина с деревяшкой, обмотанной промасленной тряпкой, ускоряется чтобы догнать стражников впереди. Хочет зажечь свой факел от уже горящего.

– Быстрее, – говорю.

Мы перебегаем через вершину небольшого холма и спускаемся ниже. Светозара тем временем акцентируется на переднем стражнике. Расстояние между нами сократилось, поэтому огонь гораздо быстрее принимается плясать и метаться. Он пытается закрыть его рукой от несуществующего ветра, но ничего не помогает – сила Светозары побеждает.

Девушка управляет огнём, она умеет зажигать предметы, и гасить их. Причём гасить намного легче. Само по себе это не очень впечатляет: любой человек с огнивом может зажечь костёр, и любой человек с ведром воды мгновенно его погасит. Но она может делать это на расстоянии и незаметно.

Прямо как сейчас.

Факел пляшет в смертельных судорогах, после чего вспыхивает, и огонь пропадает.

Вокруг становится почти непроглядная тьма. Лишь контуры деревьев и повозки выделяются в окружающей местности. Ещё чуть-чуть, и солнце полностью исчезнет, мы останемся в абсолютной мгле. Луна есть над головой, но она убывающая, и света даёт крохи.

– Что такое? – спрашивает посыльный.

Впервые мы слышим испуг в его голосе. Как же всё-таки приятно пугать таких мерзавцев! Но это ничего, скоро мы всех их заставим обгадиться.

– Наш факел тоже погас. Так странно... огонь болтало из стороны в сторону, хотя ветра никакого.

– Это всё Хорсовы проказни: любит над людьми пошутить. Сидит сейчас на небе и ухахатывается.

– Сейчас зажжём, не беда.

Один из стражников наклоняется и высекает сноп искр, ударив кремнем о кресало. Снова и снова он чиркает инструментами, пытаясь зажечь трут, но тот напрочь отказывается загораться. Светозара следит за этим и не даёт огню появиться.

Чем дольше мужчина пытается добыть пламя, тем больше нервничает, тем больше его руки трясутся в окружающей темноте.

А мы с ребятами подходим ближе.

– Не загорается! – чуть, не паникуя произносит стражник.

– Так отдай эти штуки другому. Пусть знающий человек зажжёт!

– Я сам знающий. У меня тут берёзовая кора, она должна была быстро схватиться, но нет. Не хочет.

Чиркает.

Чиркает.

Чиркает.

В какой-то момент он промахивается кремнем по кресалу и ударяет по собственной руке.

– Ай, сука! – вскрикивает и засовывает ладонь в рот.

– Тише! – шипит посыльный. – Хочешь, чтобы нас весь лес услышал?

Вот они и испытали почтение к лесу. Всего лишь надо было остаться без света на ночной дороге. Но они ещё не знают, что это только начало. Страх перед темнотой, который они сейчас испытывают, через несколько мгновений увеличится стократно.

– Давай, – говорю.

– А-а-а-а! – вопит Светозара на всю округу.

Пронзительно и ужасающе громко.

Её крик разносится по лесу на добрые полторы версты. Разговоры между стражниками мигом останавливаются. Мужчины вместе с посыльным стоят на отдалении, разинув рты. Боятся пошевелиться. Только наш конь-господин Фома Сивович фыркает и старается вырваться из хватки посыльного. Его попона блестит последним дневным светом.

Мгла всё больше накрывает нас.

– А-а-а-а! – снова кричит Светозара.

– У-а-у-а-у-а! – орёт Волибор громогласным басом.

Нет, стражники нас не боятся: они совершенно точно определили, что это кричат люди. Страшно другое: то, что придёт за этими криками. В лесу и днём не кричат, а ночью уж тем более! Будешь вопить – проснутся твари, что вылезают только зимой.

И группа людей перед нами отчётливо это осознаёт.

– Быстрее! – командует посыльный. – Зажигай факел!

Один из стражников снова принимается чиркать, но по сосредоточенному сопению Светозары становится ясно, что ничего у него не выйдет. Уехать они не могут – в темноте не видно дороги, а по бездорожью телега не проедет. Бежать некуда – в темноте сам на нечисть наткнёшься. У людей перед нами только и остаётся, что стоять спиной к спине с поднятым оружием.

Чтобы приманить ещё больше тварей, Волибор достаёт из-за пояса огромную булаву и со всего размаха бьёт ею по дереву. Ствол издаёт сдавленный треск, крона трясётся, несколько недовольных птиц взлетает в небо.

– Кто там? – кричит один из стражников. – Покажись!

– У-о-о-о! – орёт Волибор.

Мы с Никодимом присоединяемся к этим крикам. Даже Веда кричит, хотя её голос слышу только я.

Чувствую, как мурашки идут по коже: это происходит со всеми людьми, когда поблизости появляются отродья тьмы. Мы пока их не видим, не слышим, но по какой-то причине можем ощущать их прибытие. А ещё запах... мерзкий, отвратительный. Вонь разложения вперемешку с гарью от обугленной плоти.

– Чувствуете? – шепчет Никодим.

– Вонища, – произносит Светозара.

Вскоре тварей можно не только унюхать, но и услышать. Появляются сразу с нескольких сторон, тёмные силуэты, направляющиеся в нашу сторону.

– Светозара, – говорю. – Телега.

– Попытаюсь...

К этому моменту тьма окончательно накрыло происходящее. Мы больше ничего не видим, только чуть-чуть выделяющееся небо вверху. Вся земля слилась в единую непроглядную кашу.

Я сижу на корточках рядом с девушкой и чувствую, как она напряглась. Она может зажечь гриб-трутовик, ветошь, или сухую траву. Сейчас же ей нужно поджечь телегу. Это трудная задача, поскольку она сделана из толстого и плотного дерева. Но Светозара не сдаётся: глядит в сторону телеги, отчего от неё отлетают крохотные красные искры, как от костра.

– Сгруппируйтесь, – шепчет посыльный. – Защищайте господина.

– Там же твари, – отвечает один из стражников.

– И что ты предлагаешь? Бежать в ночь?

– Не знаю... Но оставаться тут нельзя.

– Коня защищайте, остолопы! Безумец с нас шкуру сдерёт, коли животное потеряем!

Вскоре Светозаре удаётся зажечь крохотный огонёк на борту телеги, постепенно расползающийся всё больше. Света сейчас ровно столько, чтобы твари знали, в какую сторону им идти. Но недостаточно, чтобы защититься от них. Один из стражников тут же пытается поджечь свой факел.

В редком свете видно, как стражники жмутся друг к другу. Посыльный пытается успокоить коня, но тот метается, то и дело становится на дыбы.

Чувствует приближение силы нечистой.

А она всё ближе.

Вскоре в свете разгорающейся телеги появляются три существа: уродливые, облезлые, со светящимися красными глазами. Когда-то это были волки, но смерть изменила их, превратила во что-то непонятное. Один из них размером с медведя, с двумя головами, с пятью ногами, последняя из которых торчит из спины и направлена вверх. От другого остался только скелет, кое-где прикрытый кусками плоти. Третий – передвигается на задних лапах, подобно человеку, пускает пузырящиеся слюни.

Такое происходит со всеми умершими животными: тёмная сила не даёт им просто исчезнуть в земле. Она их оживляет, изменяет, смешивает с другими умершими рядом существами. В итоге восстают не просто умершие, а совершенно новые виды животных, зачастую не похожих ни на кого другого.

Таких тварей в лесу навалом: они всегда приходят первыми. Если же кричать и издавать громкие звуки, обязательно придёт что-нибудь пострашнее.

Надеюсь, Федот догадается не вылезать из телеги. Нужно, чтобы стражники с оружием как можно больше отвлекли внимания. Только тогда у нас появится шанс вызволить своих.

– Спиной к Фоме, – командует посыльный. – Защищайте коня!

– Чёрт с ним, с конём! – отвечает один из стражников.

Его голос даёт петуха. Кажется, он всю жизнь прожил в городе и не встречался дикими тварями. Сейчас на него накатил первозданный ужас, и он может думать только о собственном спасении.

– Что ты сказал? – спрашивает посыльный и даёт ему пощёчину. – Коня защищай, идиот! Или мы все – не жильцы.

Удивительно, но этот удар по лицу даже помог мужчине. Сжимает оружие, поднимает повыше, чтобы в случае чего перебить хребет одной из тварей.

Хватаю с земли небольшой камень и со всех сил швыряю его в борт телеги. Он ударяется с громким стуком. Друзья замирают на некоторое время, после чего принимаются обшаривать землю в поисках других камней.

Нам нужно ещё больше тварей.

Приманить сюда что-то пострашнее обыкновенных трупоедов.

В данный момент у людей есть шанс отбиться, а нам нужна гарантированная смерть каждого из них. Нужно, чтобы от наших звуков проснулось нечто такое, что летом обычно не просыпается. Вот и стучим камнями по борту телеги. Лес очень не любит громкие звуки – и скоро он на это обязательно ответит.

– Р-р! – с рычанием бросается в атаку один из волков.

– Сдохни! – ревёт стражник, нанося удар копьём.

Идиот. Все местные знают, что отбиваться от ночных тварей нужно в молчании, чтобы не позвать новых. Это тебе не с людьми сражаться, где ты своим криком пугаешь врага. Здесь ты никого не напугаешь, кроме самого себя.

Стальное оружие застревает в теле огромного волка, в итоге человек и мёртвый зверь принимаются тягать друг друга за древко. Это продолжается несколько мгновений, пока другой стражник не разделяет животное на две части. Плоть у него настолько гнилая, что волк распадается. Голова и туловище продолжают злобно шипеть и двигаться вперёд на передних лапах. Задняя дёргается, словно пытается убежать.

Волк-скелет нападает на коня Фому Сивовича, но третий стражник мощным взмахом раскалывает ему череп.

Остаётся лишь прямоходящий.

Но это далеко не конец, все мы чувствуем, как к месту битвы стягиваются всё новые твари.

– Приготовьтесь, – шепчет Волибор. – Уже скоро. Берём наших и убегаем, делаем всё в тишине, ни единого звука. Пискнете – чудища на нас попрут.

– Назад отходим вместе, – говорю. – Защищаем друг друга.

Телега с провизией разгорается всё больше. Папаня с девочками пока ещё сидят внутри, не выходят. Двойка лошадей, запряжённых в телегу, паникует, но пока остаётся на месте. Совсем скоро они понесут и люди не смогут их остановить.

– Сейчас, – командует Волибор.

Вчетвером мы двигаемся вперёд, крадёмся, пригибаясь к земле как можно ниже. Фома Сивович не выдерживает напряжения и срывается с места. От резкого рывка посыльный удельного князя падает на землю. Он пытался удержать коня на месте, но не справился.

Золотая попона некоторое время виднеется в темноте, отражая свет горящей телеги, после чего что-то невидимое ударяет в Фому и тот подлетает высоко в воздух. С громким ржанием конь приземляется обратно на землю, после чего попона на наших глазах разрывается на несколько частей, как и сам её хозяин. Вот и оборвалась жизнь нашего господина. Даже жаль немного – хороший был конь, никому зла не сделал.

– Федот, сюда, – командует Волибор, добравшись до задней части телеги.

– Нас приковали, – отвечает папаня и поднимает руки с железяками.

Чертыхнувшись, Волибор хватает цепь и тянет её на себя. Толстый гвоздь, кажется, без усилий выходит из дна телеги, освобождая пленников.

– За мной, – говорю. – Убегаем, пока сюда весь лес не стянулся.

Волибор хватает Федота под мышку, точно тот не человек, а мешок картошки. Наш сельский здоровяк настолько силён, что мой папаня его даже не замедлил. Я в свою очередь хватаю Переславу, Светозара – Любицу. Никодим уже машет нам в сторону, куда нужно убегать.

Пока всё складывается как нельзя лучше: стражники и посыльный стоят впереди телеги, шумят, сражаются, отвлекают на себя всё внимание. Пока что все они живы, но это не надолго: сюда стягивается всё больше уродливых существ, и это уже не обыкновенные трупоеды.

Сбоку уже двигается гигантская тварь, размером с дерево, состоящее из двух десятков мёртвых животных, скреплённых вместе единой волей. И это даже не самое страшное, что можно повстречать. Зимой появляются воистину ужасающие твари.

– Бежим, – говорю.

Со спасёнными пленниками направляемся обратно в лес.

Ударом булавы Волибор направляет в полёт одного из волков, дёрнувшихся в нашу сторону. Светозара опускает на другого цеп для обмолота. Оружие слабое, но гнилой твари хватило и этого.

Мы бежим прочь, почти в полной темноте. Убегаем за холм, через который пришли.

На самой вершине я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на обстановку возле телеги. Один из стражников мёртв, двое других стоят на ногах и отбиваются. Раненый посыльный сидит на земле, держась за ногу. Вокруг собралось по меньшей мере пятнадцать трупоедов, дерущихся с ними, и между собой. Из-за горящей телеги тёмные твари не решаются подойти ближе, но это дело временное – она не будет гореть до самого утра.

Наконец, двойка лошадей не выдерживает.

Срывается с места и уносится по дороге к городу, оставив людей князя наедине в темноте. Ещё несколько мгновений они кричат в предсмертной агонии, после чего позади нас воцаряется абсолютная тишина. Только огонёк, стремящийся прочь в ночи.

“Мы спасены!” – мелькает мысль.

– Уф, – произносит Волибор.

Что-то в темноте сбивает здоровяка с ног. Мы слышим, как он, кувыркаясь, улетает в сторону. Кажется, мы натравили тварей не только на стражников, но и на самих себя.

До появления крепости Стародум из земли осталось 42 дня.

Глава 7

От обилия крови на лице и доспехах его самого приняли за тварь из лесу.

Один из крестьян выстрелил в него из лука и убежал.

Твари, ударившей Волибора, не видно.

Мы бежали с холма вниз по памяти, почти в полной темноте. Рисковали споткнуться, зацепившись за что-то невидимое, или удариться головой о низко висящую ветку. Пробирались почти наощупь, лишь бы не зажигать огонь, и не обратить на себя внимание тварей.

Но это не помогло.

Одно из тёмных существ всё-таки нас настигло, и судя по силе удара, это вовсе не трупоед. Обыкновенное мёртвое животное не смогло бы запросто отправить Волибора в полёт. Мы не можем видеть врага в ночи, но слышим, как оно перемещается. Медленно, грузно. Где-то в шагах двадцати от меня.

– Бежим! – шепчу. – Нельзя останавливаться.

– Я не побегу! – так же тихо отвечает Никодим. – Я убью эту тварь.

Вот же упёртый баран!

Нет в мире силы, которая заставит его бежать.

– Бежим, дери тебя кочергой! Мы не можем драться с ней в ночи!

– Зажжём огонь.

– Мы не можем, твари из-за холма тут же попрут на нас.

– Мне всё равно, – спокойно отвечает Никодим. – Я не побегу, поджав хвост.

Идиот! Грёбаный идиот! Удивительно, как парень дожил до своих лет с таким удивительным желанием бросаться грудью на пики. За все эти годы я так и не понял: у Никодима проблемы с головой, раз он ничего не боится, или же он просто самый смелый человек на свете. Пока что я склоняюсь к проблемам с головой.

Тварь медленно обходит нас по кругу. В отличие от людей, она может видеть в темноте и прекрасно знает, где мы находимся. Нам же приходится ориентироваться по звуку.

– Светозара, – шепчу. – Уводи девочек. Мы с Никодимом и Волибором постараемся уничтожить эту гадину.

– Если вы остаётесь, то и я тоже, – отвечает девушка.

– Какие же вы...

Слышу, как тварь несётся в мою сторону: раздаётся отчётливый стук копыт по земле. Прыгаю в сторону, но что-то всё равно в меня врезается, отчего я кувыркаюсь и падаю на бок. Больно, но хотя бы ничего не сломал.

– Федот, – шепчет Светозара. – Слышишь меня?

– Слышу, – отвечает Федот.

– Забирай девочек и спрячься в том лесу. Прикончим эту нечисть и догоним.

Чуть в стороне раздаются всхлипывания девочек, которых папаня уводит в сторону деревни. Тварь тем временем снова принялась обходить нас. Помимо шагов можно услышать странное шипение, доносящееся с её стороны.

Чуть подальше раздаются шаги Волибора, поднявшегося на ноги.

Мы остались вчетвером против одного монстра, но преимущество на его стороне: мы не можем его увидеть в темноте, и не можем зажечь огонь. Да и разговаривать нормально тоже нельзя – услышат твари, которые недавно разорвали людей удельного князя. Приходится сильно сбавлять голос.

– Пятимся в сторону нашего села, – шепчу. – Чтобы убить эту громадину, нам нужен свет, а зажечь мы его можем только если отойдём подальше.

– Может, кинемся на неё все разом? – предлагает Никодим.

– Нельзя.

Снова грохот копыт по земле, на этот раз в сторону Светозары. Девушка отпрыгивает в сторону, уйдя от удара. Она у нас молодец – ловкая.

– Веда, – говорю очень тихо. – Ты видишь, кто перед нами?

– Нет, – отвечает девушка-дух. – Я тоже ничего не вижу в темноте. Только тебя могу чувствовать.

– Превратись в бердыш. Мне нужно длинное оружие, которым я мог бы разрубить тварь на расстоянии.

Веда послушно превращается в оружие и появляется у меня в руке. Сжимаю рукоять и чувствую уверенность, разливающуюся по телу от прикосновения к волшебной вещи. Если Веда может разрубить камень, то очень просто располовинит порождение тьмы перед нами, нужно только увидеть её.

Пятимся к лесу, подальше от холма и тварей на той стороне. Надеюсь, все они погнались за горящей телегой.

“Только не рань друзей, – произносит Веда в голове. – Обращайся со мной осторожно”.

Девушка-дух права. Нужно быть очень аккуратным.

– Ай! – вскрикивает Никодим.

Кажется, тварь его всё-таки задела. Парень отлетает в сторону, падает на землю. Ждём, пока Никодим поднимется, но звуков с его стороны не доносится.

– Никодим! – шепчет Светозара. – Ты в порядке?

– От него кусок откусили, – отвечает Волибор, мрачный.

Вот сука!

– Мы больше не можем сидеть в темноте, – шепчу. – Светозара, подсвети эту нечисть.

Девушка поднимает с земли какую-то ветку и зажигает её. Наш участок местности тут же появляется из окружающей темноты. Но вместе с окружающими деревьями выступает и нечисть: огромная, две сажени ростом.

Тело лося, но там где должна быть голова, находится туловище человека. Этакий получеловек-полулось, но это ещё не всё: человеческое туловище заканчивается большой змеиной головой, украшенной лосиными рогами. Вместо человеческих рук у этого существа тоже змеи. И вся эта чертовщина еле-еле стоит на ногах, стараясь сохранить равновесие. Даже представить трудно, что за тёмная воля двигает этой мерзостью.

В свете так же появляется тело Никодима, валяющееся неподалёку. Кажется, змеиная голова цапнула его за шею и плечо, поскольку парень весь покрылся кровью. Лежит без движения, глядя в небо.

– Сука! – шепчу.

– Окружаем! – командует Волибор.

Втроём со Светозарой мы обходим тварь, отрезая ей пути к отступлению.

Всё, что мне нужно – один точный удар. У моего бердыша довольно длинное лезвие, так что я запросто смогу отделить лосиный круп, от человеческого живота. Разделю гадину обратно на две части, как и должно быть.

Змеиная голова в высоте смотрит точно на меня, будто знает, что моё оружие – волшебное. Идёт в мою сторону, сверля взглядом.

Волибор мчится к существу сзади и чуть со стороны, собираясь опустить свою булаву на заднюю часть твари. Я уже видел силу нашего гиганта: мужчина запросто переломает все кости чудищу. Однако оно каким-то образом смогло увидеть приближение нашего односельчанина: должно быть оно может смотреть не только змеиной головой, но и змеиными руками.

Ударом копыта, тварь снова отправляет Волибора в полёт.

Светозара мчится к чудищу, втыкает ей в бок копьё, но монстр этого будто не замечает. Продолжает идти ко мне. Одна из змеиных рук направляется в мою сторону, собираясь схватить за голову.

Моё тело реагирует быстрее, чем разум: не успел я даже испугаться, как я уже прыгаю вперёд, прямо на тварь. Уклоняюсь от змеиной руки и делаю длинный взмах справа-налево. Рассекаю человеческое туловище в районе солнечного сплетения.

Некоторое время уродина ещё стоит, после чего делает неуверенный шаг вперёд и заваливается на бок.

Змеиная голова и змеиные руки падают в одну сторону, лось и человеческое пузо в другую. Повезло, что у меня оказался при себе волшебный клинок. Без него у нас вряд ли бы получилось одолеть эту погань.

– Никодим! – Светозара бросается к парню.

Мы с Волибором тоже идём к павшему, но там уже сидит мой папаня. Федот положил руки на грудь нашему другу и что-то шепчет, закрыв глаза.

– Не бойтесь, с ним всё будет в порядке, – произносит он. – И не такое вылечивали.

– Ох, – стонет Никодим, приходя в чувство.

– Лежи, мальчуган, лежи. Сейчас я уберу всю боль.

– Ноги не трогай, слышишь? Вылечи, что эта тварюга наделала, а ноги оставь такими.

Мы со Светозарой удивлённо переглядываемся. У Никодима всегда были кривые ноги: выпрямить их для моего бати – делов на пару минут. Но парень всё равно отказывается. Предпочитает хромать по какой-то причине.

– Точно? – спрашивает Федот.

– Это мои ноги. Они такими были, такими и останутся.

– Ладно, как скажешь.

Никодима усыновил наш поп в возрасте двенадцати лет. Что было до того времени парень всегда отказывался говорить. Поведал лишь раз, что лишился родителей в детстве и с тех пор бродяжничал в Новгороде. Воровал, ночевал где придётся, выживал самостоятельно.

– Собирайтесь, – обрывает нас Волибор. – Нужно уходить, пока новые твари не появились.

– Слишком опасно идти сейчас к Вещему, – говорю. – Можем наткнуться на бродячих трупоедов. Лучше спрячемся где-нибудь и подождём до утра.

Так и поступили.

До самого рассвета мы сидим в плотной дерезе, не смыкая глаз. Даже девочки не смогли заснуть посреди леса. И правильно – как тут уснёшь, когда повсюду нечисть шастает, да умертвия завывают голосами нечеловеческими. Однажды даже шаги раздались человеческие неподалёку, некто скулил и причитал, но они прошли мимо. Никакой это был не человек – все люди сейчас дома.

– Как ты это сделал? – спрашивает Волибор. – Как ты разрубил тварь на две части? У тебя же с собой одна палица была.

– Волшебный клинок, – отвечает за меня Светозара. – Духовный.

– И где ты успел его надыбать?

– Это не я его надыбал, а он меня, – говорю. – В городе мимо девушки прошёл, она в оружие обратилась и за мной увязалась.

– Правда? – в задумчивости спрашивает Волибор.

Создаю в руке короткий красный клинок с рогами на рукояти и протягиваю Волибору. Он берёт его очень бережно, будто точно знает, насколько он острый. Будто уже сталкивался с таким оружием прежде.

Пока что я представляю Веду как меч, но если девушка захочет, то появится перед друзьями в своём «живом» облике.

– Видел такие? – спрашиваю.

– Доводилось. Такие есть только у князей и некоторых воевод – они очень редкие. Где ты его нашёл?

– В городе, говорю же.

– А, ну да.

Передаёт клинок Никодиму. Парень восторженно его рассматривает со всех сторон, как клинок вдруг исчезает, растворяется в воздухе прямо у него в руках.

– Что это было? – спрашиваю.

– Я решил посмотреть, что находится у него внутри. Использовал свою силу.

– Понятно, – шепчет Светозара. – Решил духу под одежду заглянуть.

– Нет! – мотает головой Никодим.

Между нами появляется Веда в образе маленькой краснокожей девушки-духа. Она злобно смотрит на Никодима, будто парень нанёс ей самое серьёзное из оскорблений.

– Ещё раз ты вот так посмотришь на меня... срежу с тебя одежду прямо посреди села. Пойдёшь голым домой.

– Да я не собирался...

– И часто ты таким занимаешься? – спрашивает Светозара. – Часто девок сельских раздеваешь? Они ходят вокруг тебя, и даже не догадываются, что ты им сквозь рубахи смотришь. Прелести разглядываешь.

– Я ни разу за всю жизнь не посмотрел на человека под одеждой! – заявляет Никодим. – Ни разу, хотя мог. Я использую её только на неживых предметах. Дерево там, камень...

Всю оставшуюся ночь Светозара подтрунивает над Никодимом. Парень же злится от того, что его принимают за какого-то рукоблуда. Заявляет, что порядочность – его добродетель. Но я-то знаю, что на девок он всё-таки иногда зыркает. Когда у тебя такая сила – соблазн слишком велик.

Только Волибор неожиданно задумчив. Молчит и в темноту смотрит.

***

Когда Тимофей с Никодимом и Светозарой заснули, Веда появляется перед Волибором.

– Я тебя знаю, – произносит девушка.

– И я тебя знаю, – усмехается здоровяк.

– Откуда? Мы где-то встречались?

– Ещё как... почти каждый день виделись. Это было ещё в Стародуме, ты была оружием Акамиры, жены Горислава.

Глаза девушки-духа раскрываются в озарении.

– Точно, Стародум... теперь я вспомнила. Горислав, Акамира... Я была оружием княжны, пока её не убили. Хорошая была женщина, не пощадили её, хотя беременная была вторым ребёнком.

– Это да.

– Жалко их семью. Погоди-ка, ты ведь тоже родных потерял... я ничего не путаю?

– Да, – вздыхает Волибор. – У меня была жена, её убили ещё до начала осады.

– Но сам-то ты жив.

– Целый и невредимый. Посмотри на меня: в конце года мне стукнет пятьдесят, а у меня нет никого. Я уже давно должен был стать дедушкой, а теперь старый, никому не нужный хрен.

– Не говори так! – произносит Веда.

Волибор пожимает плечами. На самом деле он уже так давно потерял семью, что из памяти стёрлось лицо жены. Много лет спустя он помнит только её длинные, светлые волосы. Но ни голоса, ни глаз, ни её прекрасного смеха не сохранилось. Всё потерялось во времени: некогда глубокая рана затянулась, превратившись в один из его шрамов.

– Извини, что напомнила.

– Ничего. Я уже свыкся с этой мыслью.

– Чёртов безумец. И твою семью убил, и семью Горислава. Всех.

– А вот тут ты ошибаешься.

Волибор наклоняется поближе к девушке, чтобы никто не расслышал его слов:

– Не всех. Мелкий княжич выжил: я вынес его через чёрный ход в крепости. Горислав сам приказал мне унести его подальше.

– Я так и знала! – вскрикивает девушка, но тут же сбавляет голос. – Честное слово, так и знала!

Мужчина пожимает плечами.

– Ты, небось, скучаешь по своим братьям? – спрашивает Волибор. – Другим духам оружия?

– Ага, но они же остались там, в крепости. Похоронены глубоко под землёй. И никак не достать.

– Не бойся, скоро ты их увидишь.

– Стародум снова появится? – удивлённо спрашивает Веда.

– А то! Совсем немного осталось. И уж тогда можно будет против безумца выступить. Но не сейчас. Слишком рано.

– Как я скучаю по крепости...

– Я тоже, – вздыхает Волибор. – Нигде так не высыпался как там.

Они ещё некоторое время посидели в молчании: огромный мужчина и миниатюрная девушка-дух. Когда-то они были близкими друзьями. Ещё в те времена, когда Юрий безумец не объединился с Мартыном людоедом, чтобы стереть род Горислава Лютогостовича. Тогда всё казалось проще и намного счастливее. Это была заря эпохи безумия, люди пробовали новоприобретённые силы. Сказочные существа появлялись на свет. И всё казалось возможным. До того, как испорченная человеческая натура вновь всё испортила.

– Я так рада тебя видеть...

– И я тебя, шпилька.

Два десятка лет они жили как попало, но скоро всё изменится. Стародум выйдет из земли, и удача снова повернётся к ним лицом.

***

Никогда не думал, что смогу заснуть ночью за пределами деревни.

Но у меня это получилось. Видимо, всё дело в близких друзьях. Я знаю, что они всегда прикроют мою спину, поэтому могу расслабиться даже в такой опасной ситуации.

Спозаранку, когда твари отправились спать в свои берлоги, мы выползаем наружу. С рассветом в лесу снова становится безопасно: можно детишек за ягодами и грибами отправлять, никто их не сожрёт и не похитит. Днём твари спят. По крайней мере летом.

– Не знаю как вы, а я хочу пива! – произносит Никодим.

– Я тоже! – поддерживает Волибор.

– А я бы пошла спать, – отвечает Светозара. – Но раз уж вы идёте на подворье, то я с вами.

– Пап, ты как? С нами?

Федот не отвечает.

– Эй, – толкаю батю в бок. – Ты что?

– А?

– Пиво с нами пить пойдёшь?

– Ты же знаешь, не люблю пиво, – отвечает папаня рассеянно.

Странный у нас мельник в селе – пиво хмельное делать умеет, но пить не любит. Хорошо хоть я унаследовал мельницу и люблю это дело, а то наши жители остались бы без этого напитка.

– Давай тогда медовухи. Тихон вроде несколько бочек заготовил.

– Не, не хочу.

В то время как мы с ребятами обрадованы успешным возвращением в село, батя опять хмурной и немногословный. Все последние дни он такой. Хандра, как говорит наш поп. На всех накатывает.

– Идём пить! – говорю. – Мы заслужили!

– Это да, – подтверждает Никодим.

Федот ведёт девочек домой, а мы с Волибором, Никодимом и Светозарой направляемся на подворье.

Поскольку Вещее находится на очень выгодном пути между Новгородом и Владимиром, мимо нас часто проходят торговцы. Заглядывают в село чуть не каждый день. Места вокруг дикие, трупоеды в лесах завывают, а то и похуже встретишь. Поэтому они останавливаются у нас на ночь – всяко лучше, чем нечисть встретить. Раньше они приходили в церквушку, чтобы ночь переждать, а затем заняли большой заброшенный дом.

Вот мы и решили, раз уж у нас есть путники, которые ходят по домам и пытаются купить еду, почему бы не продавать им эту еду в одном месте? А заодно и пива нашего с медовухой. Превратили заброшенный дом в настоящий кабак, прямо как в городе.

Несколько месяцев работал. Ну, не прям я – у меня руки из задницы, если что-то касается строительства. Рожу кому-то начистить – это да, а плотницкие работы – лучше даже не браться. При строительстве подворья я скорее руководил и организовывал, чтобы не мешать людям, которые на самом деле хорошо обращаются с деревом. Затем договаривался с Тихоном – мастером по части мёда.

Пиво делаю сам.

Папаня – заведует подворьем.

Мы сделали всё возможное, чтобы путникам не приходилось бродить по селу и смущать жителей.

В итоге заведение получилось – загляденье.

Проезжим нравится Вещее, а нам нравится послушать их истории. Всем хорошо.

Наши, сельские жители обычно не заглядывают на подворье. Оно остаётся по большей части местом обитания чужаков. Но сегодня мы с Волибором, Светозарой и Никодимом направляемся именно туда. Этой ночью мы рисковали жизнями, но всё прошло как нельзя лучше: мы вызволили наших жителей из лап безумца, а людей князя умерщвили самым естественным образом.

Никто не догадается, что это было убийство.

Поэтому нам хочется отпраздновать.

– Торчин! – рявкает Волибор, заходя в здание. – Пива нам!

– Это пиво для приезжих, – вздыхает мужчина. – Нечего его задарма пить.

Подворьем заведует Федот, но Торчин подменяет его, когда того нет.

Мой папаня так сильно не любит нашу мельницу, что очень быстро перешёл работать на подворье, как только мы его построили, а всё связанное с зерном и мукой оставил на мне. Продавать еду торговцам и путешественникам стало его основным занятием, поскольку с каждым годом в Вещее захаживает всё больше народу.

Говорят, ни в одной из окружающих сёл больше нет такого места. Только в Вещем. С другой стороны, сквозь другие сёла и не ходят торговцы.

– Наливай, – говорю. – Всё равно я делаю это пиво.

Присаживаемся за один из свободных столов. Торчин тут же наливает нам четыре кружки пива. Причём делает это с таким недовольным видом, будто мы его обворовываем, хотя здание принадлежит мне и друзьям, а пиво – всё моё.

– Как дела? – спрашивает Никодим.

– Бывало и лучше, – отвечает Торчин. – Ладе феник под глазом поставили.

– Как? Кто?

– Чужаки обычные. Хотели её на сеновал затащить, да разве такую затащишь! Одному по шарам дала, другому по шее, вот и отцепились.

– Это да, это она может...

В словах Никодима слышится искреннее любование. Лада у нас баба статная: широкие бёдра, грудь такая, что утонуть можно. Внучка охотника, одним словом. Вот парень по ней и сохнет, тростинки его не интересуют.

– За Тимофея, – произносит Волибор, поднимая бокал.

– Что? Почему за меня?

– Это же ты придумал, как нам Федота с девочками вызволить.

– Мы вдвоём с Никодимом придумали.

– Тогда за Тимофея и Никодима!

– За здоровье наших мужиков! – произносит Светозара.

– А ещё за вас, – говорю. – Благодаря вам мы справились.

В итоге пиво мы пьём за здоровье всех присутствующих за нашим столом.

Веда снова в виде рогатой девушки летает между людьми, всматривается в лица.

Обычно на подворье можно встретить двух-трёх чужаков, что желают переночевать в селе и не связываться с умертвиями по ночам, сегодня же у нас целая орава. Ряженые мужья с бородами, заплетёнными в косы, с перстнями. Глаз у меня намётан, поэтому я сразу определил: не торговцы это, как могло бы показаться. Воины странствующие. Может быть наёмники. Уж слишком крепкие у них плечи и никаких дряблых животов с тонкими ногами.

Помимо этих так же сидят обыкновенные парни из соседских сёл, что в город ходили, странствующий проповедник, несколько купцов и странная парочка с капюшонами на головах.

Повезло нам сегодня с гостями.

Уйма народу.

– Кто это? – спрашивает Светозара, указывая на угловой стол в дальней части подворья. – Тот мужик с нас глаз не сводит.

– Может, ты ему понравилась? – предлагает Никодим.

Мы оборачиваемся и видим ту странную парочку в капюшонах. Громила чудовищных размеров и девушка, прячущие лица. И мужчина очень пристально вглядывается в наш стол.

– Он не на нас смотрит, – говорю. – Только на Волибора.

Переводим взгляд на нашего гиганта, а тот весь побелел, точно привидение увидел.

– Это Егерь, мой старый приятель, – произносит Волибор. – Чёрт, не думал, что ещё раз его встречу.

– Егерь? Тот самый? Который победил в восьми дуэлях, включая самого Казимира Длинное Перо? Воеводу князя Киевского?

Здоровяк встаёт из-за нашего стола и направляется к странным путешественникам. Мужчина тоже поднимается, выходит навстречу. Впервые за всю свою жизнь вижу, чтобы в одном месте встретились два настолько больших человека: Волибор и тот, другой. Оба высокие, крепкие, с широкой грудью. Уж не братья ли?

Двое мужчин стоят друг напротив друга, после чего они бросаются обниматься, точно старинные приятели. Много лет, должно быть, друг друга не видели.

Мой же взгляд падает на девушку за столом, у неё из-за капюшона виднеется белая коса.

Словно почувствовав мой интерес, девушка поднимает голову и наши взгляды встречаются. По мне точно молния ударила, каждый волосок на теле дыбом встал. Никогда не видел никого прекраснее: большие, голубые глаза, гладкая белая кожа. Сразу видно, из благородных. Мы, обыкновенные крестьяне, таких легко определяем.

Короткий взгляд, длящийся всего мгновение. Именно столько мне понадобилось, чтобы прошибло.

– Я должен к ним подойти, – говорю.

– К кому? – спрашивает Никодим.

– К этой паре за столом. Я никогда себя не прощу, если пройду мимо.

– Ладно.

Кажется, никто не догадался о взрыве внутри меня.

Никодим со Светозарой продолжают пить пиво, а я на негнущихся ногах направляюсь к столу. Никогда не чувствовал себя неловко рядом с другими людьми, но сейчас оробел. Девушка следит за моим перемещением своими голубыми глазищами, а я так заворожён её вниманием, что выгляжу как полный идиот.

Никогда подобной красоты не видел.

Каким-то образом я даже смог вызвать духа устремления, которых встречал всего пару раз в жизни: синяя лента, колыхающаяся на ветру. Они появляются рядом с людьми, которые твёрдо что-то решили.

Кажется, мне предстоит поговорить с гостьей нашей деревни. А у меня голова кружится и лыко не вяжет.

До появления крепости Стародум из земли остался 41 день.

Глава 8

Несколько раз он терял сознание, но каждый раз поднимался и шёл дальше.

Девушка глядит на меня, а я на неё. Волибор что-то говорит, но я этого совсем не слышу. Его речи облетают мою голову, не проникая внутрь. Из оцепенения меня выводит его тяжёлая рука.

– Чего застыл? – спрашивает.

– Да так, ничего.

– Я тут встретил моего старого друга, не мог бы ты оставить нас?

Мне на ум приходят слова Мелентия, старейшего из наших волхвов: “Встретишь любовь в ближайшие дни, как пить дать встретишь”. Тогда я ещё посмеялся над его словами: это же надо сморозить такую чепуху! Я вообще не верю во все эти любовные шуры-муры. Доводилось встречать всяких девушек, и красивых, и умных, но ни на одну глаз не положил. Всегда обходило меня это стороной. Не встретил родственную душу и не верил, что когда-нибудь встречу. Уж слишком у меня характер неуживчивый.

А сейчас...

Гляжу на эту девушку и понимаю: я не смогу отвернуться от неё, пока кто-то силой не заставит. Но самое главное, у неё на лице видно всё то же самое! Та же искра в глазах, то же заворожённое разглядывание.

Прав был старый хрен! Ох как прав!

– Приятель, – повторяет Волибор. – Уйди, пожалуйста.

– Не могу, – говорю.

– В каком это смысле?

– Во всех.

Здоровяки рядом со мной переглядываются. Видимо, у них есть что-то важное для обсуждения, но при мне они ничего говорить не хотят.

Наконец, девушка опускает голову, отчего капюшон скрывает её лицо. Меня будто холодной водой окатили. Захотелось снова увидеть эти глаза... сердце бьётся так сильно, что вот-вот из груди выскочит.

Только посмотрите на меня! Ничто никогда не могло меня потревожить, ничто не могло вывести из равновесия. Даже когда я стоял на колодке с петлёй на шее, не чувствовал такого жара внутри.

– Ладно, – вздыхает Волибор. – Побудь тут, а мы с друганом поговорим рядом.

– Я не могу подопечную оставить, – возражает другой здоровяк.

– Поверь, с этим парнем ей ничто не угрожает.

После лёгкого замешательства, мужчина соглашается, и они отходят. Я остаюсь наедине с девушкой. Она одаривает меня короткой улыбкой, отчего я сам начинаю улыбаться как баран. Ничего не могу с собой поделать – губы свело.

Меня будто одурманили, только это не волшебство, пришедшее с эпохой безумия, это самая настоящая человеческая притягательность.

Чувствую, будто нужно что-то сказать, а вымолвить и слова не получается.

– Ты – Тимофей, правильно? – спрашивает девушка.

– Да, правильно.

Кажется, речь вернулась ко мне. Удивительно, какое влияние она на меня оказывает. До чего же у неё приятный голос!

– Меня зовут Снежана, – произносит она и зачем-то протягивает руку.

Не знаю, что означает этот жест – у нас в селе таких нет. Беру её руку и слегка сжимаю. Кажется, это её веселит.

Имя ей совсем не подходит – она совсем не снежная и не ледяная. Ей бы больше подошло нечто связанное с весельем и открытостью.

– Мы разве знакомы? Ты назвала меня по имени.

– Это не я, а Евсей, – слегка наклоняет голову в сторону здоровяка, который сидел с ней за столом. – Как только вы вошли сюда, он сказал, что тот мужчина уж очень похож на его старого приятеля...

– Волибор.

– Да, Волибор. А потом смотрит на тебя и говорит, неужели это Тимофей? Удивился, почему ты жив, да ещё вымахал так.

– Уж конечно жив! – говорю. – С чего бы это мне мёртвым быть? Жизнь в этих краях не сладкая, но мы не жалуемся.

– Это да. Представь себе, мне прошлым вечером умертвие платье порвало!

Девушка смеётся, положив руку на мою ладонь, лежащую на столе. Виду я не подаю, но меня будто бы обожгло. Её прикосновение оказалось таким приятным и тёплым. Я бы многое отдал, лишь бы больше никогда её не отпускать. Однако внешне никак это не проявляю: сижу с каменным лицом.

– Как это случилось? – спрашиваю.

– Мы с Евсеем возвращаемся из восточных лесов, где нечисть самая лютая, поэтому слегка расслабились. Вчера вечером приняли человека на дороге за раненого путника. Спросили, нужна ли ему помощь, а он как кинется!

Девушка рассказывает об этом, точно это самая весёлая вещь, которая могла только случиться. Улыбается, и сверкает глазами.

– Смотри, – показывает наспех зашитую ткань на плече. – Починю, как до города доберусь.

– Я этой ночью тоже с нечистью столкнулся, – говорю.

– Да? И что это было?

В голосе Снежаны читается подлинный интерес, а не пустая болтовня.

– Лось-человек-змея, еле отбились.

– Ух, бедолага! Эти твари сильные, хоть и тупые.

– Некоторые в селе так про меня говорят.

Маленькая шутка, чтобы заставить девушку улыбнуться. И она улыбнулась. Никогда не видел никого милее и очаровательнее. Даже сама её манера разговаривать: она очень открытая и дружелюбная, хотя мы видимся в первый раз.

Жизнь в селе сделала меня чёрствым, я всегда осторожно отношусь к незнакомцам, всегда начеку. Она же очень мягкая и мне это нравится.

– Ты здесь работаешь? – спрашивает девушка. – В этом кабаке?

– Мы называем это подворьем.

Девушка думает, что я подошёл спросить, что ей приготовить. Она ещё не знает, что настолько сразила меня своим появлением, что я попросту не смог пройти мимо. Догадывается, но точно не знает. Я же аки комар, ведомый запахом крови. Мне очень хотелось с ней познакомиться. Я бы никогда себя не простил, если бы не спросил хотя бы имя.

– Нет, не работаю, но я подхожу ко всем гостям, чтобы узнать их историю. Это часть оплаты, которую они дают за проживание здесь. Не хочу хвастаться, но именно я построил это место.

– Правда? А выглядит так, будто ты хвастаешься.

– Ладно... – говорю. – Ладно. Я хвастаюсь. Хотел показаться чуточку важнее, чем я есть.

– Не надо. Я повидала много важных людей, но ни про одного из них я не могу сказать, что горжусь знакомством.

– В таком случае я – самый незначительный человек во всём княжестве. Можешь всем рассказывать, что знакома с Тимофеем из Вещего. А когда у тебя будут спрашивать кто это, можешь смело отвечать: никто.

– Ты не никто, – Снежана снова кладёт руку на мою. – Каждый человек – кто-то.

– Приятно слышать.

– И как? Много интересных историй услышал?

– Много, только вашу с Евсеем пока не знаю.

– Наша история совсем не интересная. Нечем поделиться.

– Это не правда. Вы пришли из восточных лесов, а это уже что-то. Говорят, оттуда вообще мало кто возвращается. Ну... с тех пор, как там какая-то хрень грохнулась. И с тех пор как люди силу получили, и твари подниматься из земли стали.

Девушка мечтательно вздыхает. Во время разговора она периодически прикасается к кулону, висящему под одеждой.

– Мой дом там, – поясняет она. – На самом востоке Владимиро-Суздальского княжества.

– Правда? Там же полно нечисти.

– Да, полно, но это всё-таки мой дом.

– Понимаю. Слыхал, люди там живут суровые. Нечисть у вас, должно быть, как домашние питомцы.

– Вроде того, – смеётся Снежана. – Будешь в наших краях, обязательно заходи. Мы – люди гостеприимные.

– Обязательно зайду. Знаешь, ты не похожа на всех этих знатных людей, – говорю. – Ты совсем другая.

– Эх, так и знала, что выдам себя, – вздыхает девушка. – Что тебе подсказало, что я из благородных?

– А ты путешествуешь тайно?

– Да. Стараюсь по крайней мере.

– Ты совсем не похожа на обыкновенных крестьян, которые живут в Вещем и окружающих деревнях.

– Почему?

– Во-первых у тебя лицо не глупое.

Снова смеётся.

– Нет, серьёзно. Тут на подворье в основном торговцы, но если выйдешь на улицу и пройдёшься по селу, то будешь встречать сплошь кривые рожи. Люди любят ходить с открытым ртом, хмуриться, задирать брови, морщить нос. Я и сам так хожу, наверное. У тебя по сравнению с нами очень умное лицо.

– Значит, мне надо сделать вот так?

Снежана вытягивает лицо, принимая наигранно глупое выражение.

– На самом деле да, – говорю. – Именно так, отлично получается. Кожа тоже выдаёт.

– А что кожа?

– Слишком белая и слишком чистая. Тут большинство встаёт с рассветом и работает до заката. Люди загорелые, грязные, не все ходят на реку вечером чтобы помыться, поскольку устают.

– Значит, мне нужно измазаться грязью и постоянно ходить вот так?

Снова делает глупое лицо. Теперь мы оба смеёмся.

– Это потому смешно, что это правда. У нас многие именно так и ходят.

– Хорошая у вас деревня, – замечает Снежана. – Красивая.

Поправлять её, что это село, совсем не хочется. Она из знатных, поэтому её не может удивить ни церквушка, ни это подворье. В городе такого навалом.

Стоило нам слегка отвлечься, как по селу прокатывается колокольный звон – отче Игнатий отбивает начало утренней службы. Он у нас мужчина лихой, пять-шесть раз в день трезвонит. Большинство жителей Вещего приходит в церковь каждый день, но многие делают это в разное время: кто-то утром, кто-то днём, а кто-то и вечером после работы.

Вместе с колокольным звоном Снежана, Евсей, Светозара и ещё несколько человек на подворье хватаются за уши. Девушка передо мной изо всех сил прижимает ладони к голове, защищаясь от проникающего звука.

Когда перезвон заканчивается, она убирает руки, на которых остаётся чуть-чуть крови.

– Придерживаешься старых богов? – спрашиваю.

– На востоке почти все поклоняются Перуну, Дажьбогу, Сварогу... Когда эпоха безумия наступила, мы получили силу, связанную со старыми божествами. Вот и получается, что для церкви христианской мы всё равно, что чёрные колдуны.

– Больно?

– Это чувствуется так, будто поп по макушке молотком стучит.

– Попрошу его трезвонить потише. Всё-таки у нас в селе появилось много приезжих.

Снежана достаёт платок, протирает им пятнышко крови на руке.

– Хочешь, покажу Вещее? У нас тут много красивых мест.

– Я бы очень хотела, – отвечает девушка. – Но мы с Евсеем с самого утра должны были отправиться в путь.

– Эх, жаль.

– Да, жаль.

В глазах девушки читается та же грусть, что овладела мной. Видно, что волшебство между двумя людьми сработало в обе стороны. Ей тоже понравилась моя компания.

Она смотрит на меня, что-то собираясь предложить, но не может. Я же думаю о том, каким образом могу остаться с ней: убедить её ещё немного побыть в селе или пойти следом. Ничто из этого не позволит быть рядом долго.

К нам в село часто заходят благородные люди, я встречал их в городе, со многими разговаривал. Никто из них не вёл себя настолько открыто и дружелюбно, как с ровней. Только она. Знать по большей части высокомерные, самовлюблённые, неприятные мерзавцы. Даже люди, приближённые к знати, становятся такими.

С девушкой же я чувствую себя спокойно и расслабленно. Я мог бы сидеть здесь хоть несколько дней подряд и просто разговаривать.

– Я очень рада, что остановилась здесь на ночь, – произносит Снежана.

– А уж я-то как рад, – говорю.

Пока мы со Снежаной болтали, здоровяки обсудили всё, что хотели. Я даже не успел узнать, как благородную даму занесло в наше село, а они уже возвращаются. Как же всё-таки мало у нас было времени.

– Я держу путь в Новгород, – произносит девушка. – А оттуда пойдём обратно во Владимир, так что на обратном пути мы снова зайдём в Вещее.

– Обязательно заходите, у нас тут рады гостям.

– Это я заметила.

– Я думал, вы путешествуете тайно, а ты просто так рассказала мне, куда направляетесь.

– Это потому... – впервые с момента нашего разговора девушка зарделась. – Ты выглядишь человеком, которому можно доверять.

Одинокий дух застенчивости показался в воздухе рядом с ней.

– Правда? Все остальные говорят, что я слишком хмурый. Прямо как остальные жители Вещего.

– Есть немножко.

Вернувшись, Волибор хлопает меня ладонью по плечу. Это означает конец нашего со Снежаной разговора. Пора возвращаться в серый, унылый мир.

– Тимофей, познакомься с моим другом Егерем, – Волибор представляет другого здоровяка. – Один из моих старейших приятелей. Мы с ним знакомы ещё с тех времён... даже не помню с каких.

– Зови меня Евсей, – поправляет мужчина. – Мы с Волибором оруженосцами были.

– Точно. У этого... Как бишь его...

– У Некраса.

– Точно, у этого болтуна Некраса. Язык без костей.

– Приятно познакомиться, – кланяется Евсей, но тут же выпрямляется, точно ужаленный. – Пойдём, госпожа, нам пора.

На прощание Снежана бросает на меня грустный взгляд своих голубых глазищ. Я выхожу во двор, печальный как никогда. Гляжу, как она залезает на красивую белую кобылу, в то время как Евсей запрыгивает на гнедого тягача.

Удивительно. Я был знаком с ней совсем немного, но глядя как девушка удаляется по дороге прочь от подворья, чувствую внутри невероятную пустоту. Я никогда не считал себя влюбчивым человеком, но сейчас произошло именно это. Не думаю, что когда-нибудь смогу выкинуть её из своего сердца.

Мелентий, сука, нагадал так нагадал. Встречу – так отдубашу, спиной вперёд ходить будет.

Отъехав чуть подальше, Снежана оборачивается и машет рукой, я так же машу в ответ. Она знала, что я смотрю, а я знал, что она обернётся.

Только одно греет душу: на обратном пути она снова заедет к нам.

– Ну как? – спрашивает Волибор. – Понравилась?

– Шутишь? Пока мы сидели за столом, я думал только о том, в какой комнате её поселю.

– Эх, Снежана Ростиславовна не из тех людей, что смогут переехать в деревенский дом – не того полёта птица.

– Это я уже понял.

– Но тебе никто не мешает мечтать об этом.

– Паскуда ты, Волибор.

– Видел бы ты себя со стороны. Будто младенец, у которого мамкину сиську забрали и заставили пить из чаши рядом со взрослыми людьми.

– Хреново потому что. Ты лучше скажи, откуда твой друг Егерь знал меня по имени? Когда вы отошли побеседовать, Снежана сказала, что Евсей узнал меня и удивился, что я жив, да ещё так вымахал. Будто он знал меня ещё ребёнком.

Всё настроение Волибора внезапно пропало.

– Наверное, заезжал в Вещее как-то.

– Нет, – говорю. – Я хорошо запоминаю людей, и если бы встретил его в нашем селе, то не забыл бы. Судя по его удивлению, он видел меня ещё совсем малышом. Ещё в те времена...

– Глупости болтаешь.

Дослушивать меня Волибор не стал – идёт прочь от подворья, пиная лежащие на земле камни. Как бы здоровяк ни старался скрыть волнение, он только что мне соврал. А ещё он не допил своё пиво – он бы никогда себе такого не позволил в нормальной ситуации. Пиво в нашем селе – слишком редкая вещь, чтобы попросту о нём забыть.

Скрывает что-то.

Надо будет его расколоть потом.

В отличие от нашего здоровяка, я иду обратно в кабак, чтобы допить пиво. Никодим со Светозарой уже расправились со своим и жадно поглядывают на моё.

– Руки прочь, – говорю. – Мне сейчас очень нужна лёгкость в голове.

Выпиваю всё содержимое кружки одним махом.

– Плохо? – спрашивает Светозара.

– Плохо, – говорю.

– Понимаю. Прямо как у меня с...

– Только не надо опять про свою змею, – вздыхает Никодим. – Каждый раз про неё вспоминаешь, как кому-то плохо становится. Моя змея то, моя змея это!

– Она была мне очень близка!

– Даже если бы её не переехала телега, она бы всё равно умерла от старости ещё несколько лет назад – змеи столько не живут. Так что ты всё равно бы сейчас сидела и жаловалась.

– Не так я планировал провести этот день, – говорю очень тихо. – Ночью мы прикончили людей удельного князя, вызволили батю. Еле спаслись от чудища. Сегодня я собирался веселиться и праздновать, а не сидеть грустный с самого утра.

Светозара успокаивающе кладёт руку на плечо.

Вскоре мы расходимся по домам. Точнее, я со Светозарой домой, а Никодим на реку – стирать пропитавшуюся кровью рубаху.

– Знаешь, Тимофей, а ведь эта девушка тоже кажется мне знакомой, – произносит Веда. – Я кое-что вспомнила за последнее время. Помню, что была в Стародуме, помню, что была оружием княжны. Снежану я не помню, но мне кажется, что я её встречала.

Девушка-дух сидит у меня на плече с задумчивым видом.

– В каком смысле?

– Точно так же, как с тобой. Мне кажется, что я уже видела тебя однажды, но ничего об этом не помню.

– Если вспомнишь, обязательно дай знать.

– Конечно.

– А теперь извини, пойду домой. Буду мечтать, раз уж только это мне остаётся.

Однако дома меня встретил не Федот, занимающийся делами по хозяйству, и даже не Федот, пребывающий в ужасе после этой ночи. Меня встретила мама. Та самая, что умерла лет пятнадцать назад, жена Федота.

Ожила!

До появления крепости Стародум из земли остался 41 день.

Глава 9

Воевода отбивался и от людей, и от тварей.

Ему во что бы то ни стало требовалось дотянуть до села.

Стою у забора, разинув рот.

– Тимофей, я так рада тебя видеть! – произносит мама. – Какой большой стал, а какой красивый!

Повинуясь моему внутреннему позыву, Веда превращается в меч и падает в руку. Я тут же направляю клинок на умертвие передо мной.

– Так изменился, – продолжает женщина. – Но глаза всё те же – озорные.

– Ты кто? – спрашиваю.

– Разве ты меня не узнаёшь? Это же я – Душана. Твоя мама.

Я был ещё ребёнком, когда её не стало. Я до сих пор помню, как однажды вышел из дома, хотел погулять с соседскими ребятами, но увидел неподалёку от сарая нескольких взрослых человек. Одни из них стояли, другие сидели на корточках и что-то делали. Многие кричали.

Наш сосед Веня Гусь тут же схватил меня за плечо и повёл обратно в дом, но я успел увидеть её: мама лежала на земле с закрытыми глазами, пока папа сидел над ней, положив руки на грудь. Вылечить пытался, но не мог – тогда он ещё только постигал свою силу.

Малокровие – так сказал наш поп, когда её не стало. Многие от этого умирают.

Федот закопал свою жену Душану под яблоней. С тех пор мы стали жить вдвоём.

Но теперь она здесь, живая и здоровая. Совершенно такая, какой я её запомнил: высокая, длинноволосая, с идеально ровной осанкой. А ещё молодая. В день её смерти она была примерно одного возраста с отцом, а сейчас она ближе ко мне, чем к нему – и тридцати нет. Из одежды на ней обноски: мои старые, порванные штаны и такая же рубаха.

– Я не умертвие, – произносит женщина, поняв мои мысли. – Умертвия все страшные, и никто из них не разговаривает.

Это действительно так. К тому же они полны злобы и ненависти ко всему живому, поэтому нападают, как только видят. Душана же стоит, прижав руки к груди, как нормальный человек.

Но меня не проведёшь.

Продолжаю стоять напротив, держа клинок направленным ей в шею.

– Чьей воле ты подчиняешься? – спрашиваю. – Чьё колдовство сделало тебя своим рабом?

– Ничьей, честно.

У меня на верёвочке под рубашкой висит маленький медный крест. Почти все христиане носят его с собой, на случай встречи с нечистью: чудище отступить не заставит, но наваждение убрать способно. Всяка нечисть на него реагирует: кто-то больше, кто-то меньше. Так или иначе, крест всегда заставит оборотня выдать себя. И чем сильнее вера, тем больнее он делает тварям.

Достаю крест и направляю на женщину. Она лишь улыбается и смотрит на меня. Неужели живая?

– Даже не верится, – произносит она. – Ты был вот таким малышом, когда я держала тебя на руках!

Опускает ладонь к поясу, показывая мой рост.

– Мама? – спрашиваю очевидное.

– Это я!

– Как ты? Почему ты?

Хочется спросить, почему ты жива, но задать этот вопрос не получается. Сама же Душана не помогает с ответом. Она лишь подходит ближе, чтобы обнять. Кладёт подбородок на моё плечо, гладит руками по спине.

Наверное, я что-то не понимаю в этом мире. Разве могут мертвецы спустя пятнадцать лет в могиле подниматься как ни в чём ни бывало? Эпоха безумия принесла нам умертвий: некрещёные люди могут восстать, если умирать не хотят. Но это и не жизнь вовсе – труп ходячий да и только.

Пусть мама и не отреагировала на крест, но я смотрю на неё и чувствую: что-то с ней не так. А что именно – понять не могу.

Папины проделки. Сердцем чувствую – его.

– А где папа? – спрашиваю, наконец.

– В доме, ему нездоровится.

Отстранившись от женщины, иду в дом. Федот лежит на кровати без сознания. Красный, горячий, мокрый от пота.

– Не волнуйся, сынок, – произносит мама. – Ему уже лучше, поправляется. Перетрудился немного – с ним такое бывает.

– Вода. Нужно его протереть.

Ухожу в предбанник, чтобы смочить тряпку в холодной воде. Протираю отцу лицо, шею, руки. У него жар – раньше с ним такое часто случалось, но в последние годы он стал слишком силён, чтобы чувствовать недомогание из-за исцеления людей и животных.

– Мой милый Федот, – мама склоняется к кровати отца, гладит его по скудным волосам. – Всё такой же красивый, как и раньше.

Пячусь к выходу, глядя на эту сцену супружеской любви. Мне нужно кое-что срочно проверить. Прямо сейчас.

Иду к яблоне, куда я часто приходил, если был голодным – поесть яблок.

Под яблоней я вижу то, чего больше всего страшился. Раньше за деревом стоял небольшой деревянный крестик – своего рода надгробие в память о женщине, которую Федот любил больше всего на свете. Теперь креста нет – он валяется неподалёку. А прямо возле яблони – огромная яма.

Значит отец, как только мы вернулись домой после тяжёлой ночи, не отправился спать. Он пришёл прямо сюда, под эту яблоню.

Стоял тут, думал о чём-то своём, а потом наклонился, схватил крест и зашвырнул его подальше. Я знал, что он ненавидит этот крест. Этот кусок деревяшки означал, что у него нет жены, что она умерла много лет назад. Именно я ставил новый, когда старый крест высыхал и трескался, а подножка гнила в земле.

Он выкинул его, и наверняка был очень зол в этот момент.

А потом он стал копать яму, той самой лопатой, что я купил в городе. Впрочем, сути это не меняет. Не будь лопаты – он выкопал бы её голыми руками. Судя по земле, разбросанной как попало вокруг, рыл он быстро и отчаянно.

– Что же ты наделал? – спрашиваю в воздух.

Некоторое время кажется, что Веда мне ответит, но девушка-дух не показывается.

Что же это получается? Пока мы со Светозарой и Никодимом пили пиво в кабаке, Федот раскапывал могилу собственной жены? Пока мы поднимали тосты за наше здоровье, папаня доставал из ямы скелет Душаны? Складывал кости в мешок, чтобы отнести их в дом.

– Ты, наверное, удивлён? – спрашивает мама из-за плеча.

Вздрагиваю от неожиданности. Теперь мы оба стоим рядом с её пустой могилой.

– Вижу, что удивлён.

– Уж конечно! – говорю. – Мы с отцом много лет жили одни, а теперь оказывается, что ты снова жива!

– Извини...

– За что ты извиняешься?

– Не знаю, – вздыхает. – За то, что снова ожила?

– За такое нельзя извиняться. К тому же, от тебя ничего не зависело. Ты ничего не сделала.

– Но ты всё равно злишься.

– Да, злюсь, – говорю. – Потому что... не знаю почему.

– Сынок, иди сюда.

Душана снова меня обнимает. По-доброму, по-матерински. Разум очень хочет поверить в происходящее, но сердце отказывается. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я – простой человек, и не привык к настолько удивительным событиям. Монету найти в грязи – это чудо, от нечисти ночью убежать – это чудо. Есть сотня видов везения, но не это! Человек, пятнадцать лет пролежавший в земле, не может просто встать и продолжить жить как раньше.

Или может?

Я уже ничего не понимаю.

Только одно можно сказать точно: все эти годы отец мечтал именно об этом. Лично мне даже в голову не пришло, что человека можно выкопать из земли после стольких лет и попросту... вылечить. Вернуть к жизни, точно смерть это очередная болезнь, которую можно обратить вспять.

– Это так странно, – говорю.

– Представь, каково мне! Последнее, что я помню – вышла во двор водицы попить, почувствовала слабость и в обморок упала. Прихожу в себя, а Федот полысел и морщинами покрылся. А сынишка мой совсем взрослым стал.

– Я бы удивился.

– Вот-вот.

Душана принялась расспрашивать меня о моей жизни, что поменялось за эти годы. Оказалось, что ничего особо не поменялось: мы всё так же работаем в поле, ходим в церковь к новым богам и приносим подношения старым. Чудищ стало больше, как будто, но точно сказать не могу.

Отдельной темой стало, как у такого красавца до сих пор нет жены. А я и сам не знаю. Вспоминаю Снежану, уехавшую в столицу, и невольно грущу. Снова думаю о том, как бы мне, простому смерду, оказаться с ней на одном уровне.

Мы сидим на небольшой лавочке у сарая. Я вспоминаю жизнь, а глазами посматриваю на улицу. Люди ходят мимо нашего дома, смотрят на нас, и улыбки пропадают с их лиц. Многие крестятся, другие сразу убегают.

Я их понимаю: самому хочется сделать то же самое.

До сих пор не верится, что мама вернулась.

– Посторонись! Дорогу! – раздаётся со стороны.

Вскоре из-за угла соседского дома появляется наш поп, отче Игнатий. Сейчас на нём не длинная рубаха с жилетом, как во время службы, а простая рабочая одежда. Новость о мертвеце в селе до него дошла во время работы в огороде. Он даже умыться не успел – вся борода в пыли.

Останавливается за забором, глядя в нашу сторону удивлёнными глазами. Обычно наш поп спокойный и терпеливый, никогда не злится, всегда разговаривает монотонно, как с маленьким ребёнком. Но не сегодня.

– Сгинь! – кричит мужчина.

Ужас в глазах.

– И тебе привет, – отвечает Душана.

– Сгинь отродье! Оставь мальца в покое! Он тебе ничего не сделал!

Поп принимается креститься, крестить наш дом, наш двор, нас. Приближается к нам, бормоча молитвы об изгнании зла. Его страх ясен: чем больше отродье Сатаны похоже на человека, тем оно сильнее. Чем разумнее – тем большую опасность представляет, и обычным крестным знамением его не прогнать.

– Уйди, сила нечистая! Не звали тебя в этом доме, поди прочь к чудищам тебе подобным!

– К другим женщинам что ли? – спрашивает мама.

Но поп её не слушает, крадётся к нам. В одной руке Игнатий держит деревянное ведро со святой водой, в другой – кропило для освящения. Сиди рядом с нами оборотень – вода расплавит аки кипяток снеговика. Только мокрое место оставит.

– Тимофей, уходи! – командует Игнатий. – Она не тронет тебя, коли бояться не будешь.

– Успокойся, я не умертвие.

В другой ситуации мне стало бы смешно, но не сегодня. Чувство юмора испарилось, как только я увидел пустую разрытую могилу. После такого не то, что смеяться – улыбаться разучишься.

Поднимаюсь с лавки, останавливаюсь рядом с попом, по правую руку от него.

Дождавшись, пока я окажусь в безопасности, поп с размаха выливает на Душану целое ведро святой воды. Он тут же начинает креститься и молится за упокой доброй женщины, но мама даже не думает пропадать. Продолжает сидеть на лавке, зажмурившись.

– Ну вот, – произносит она. – Сначала была в грязной одежде, а теперь ещё и в мокрой.

– Не может быть! – шепчет Игнатий. – Неужто вера меня подвела!

– Я её уже крестом проверил, – говорю. – Не шипит и не визжит как призраки. Похоже, это и правда моя мама.

Игнатий продолжает креститься, глядя на женщину перед ним. Пусть вода и не подействовала, но мы всё равно не можем даже подумать о том, что всё происходит взаправду. Что перед нами настоящий человек. Неужто эпоха безумия настолько обезумела?

– Душана? – спрашивает поп.

– Привет, дружище. Давно не виделись.

– Но... Почему ты здесь? Почему ты жива? Я же сам хоронил тебя с Федотом, отпевал, свечку поставил.

– Папа её вылечил, – говорю.

– Федот? Он вернулся?

– Да... Вроде как нашего господина Фому Сивовича ночью чудища пожрали вместе со стражниками. Папа вместе с сёстрами спаслись и пришли обратно в Вещее.

Поп подозрительно щурится. Он мужик умный, наверняка догадывается, что это моих рук дело.

– И что? – спрашивает. – Вернулся и оживил жену?

Развожу руки в стороны, как бы говоря: “Сам всё видишь”.

Переведя взгляд с меня Душану, поп убегает в дом, после чего выходит наружу вместе с Федотом. Папаня всё ещё очень слаб и бледен, но хотя бы уже не лежит без сознания. Когда-то с ним такое каждый день случалось.

Игнатий держит его под мышку, помогает идти. Никогда не видел нашего попа таким рассерженным. Наверное, если бы сельские мальчишки забрались в церквушку и наплевали на каждую икону, он бы так не разозлился. Я даже не знал, что он вообще умеет гневаться. Но он умеет, и выглядит так, будто бросит сейчас папаню на землю и как следует отходит его кропилом по заднице.

– Не хорошо это, ой как не хорошо, – бормочет Игнатий.

– Не мог я по-другому, понимаешь? Не мог и всё. Сам себя не удержал.

– Неправильно всё это. Мертвецы на то и мертвецы, что в земле лежать должны. Не ходят покойники по белу свету, и с людьми не разговаривают. А коли человек поднимает другого человека из мёртвых, то он сим бросает вызов Богу. Заявляет, что равен ему.

– Не суди меня, ты не знаешь, через что я прошёл.

– Мы все теряли близких, Федот.

– Да теряли! Но ни у кого из вас не было сил вернуть их! Ты даже не представляешь, каково это: каждый день жить рядом с могилой собственной жены и думать, что сможешь её воскресить. Это съедало меня, понимаешь? Каждую ночь я только об этом и думал. Несколько раз порывался, да сам себя останавливал. Говорил себе, что могилу только оскверню, а жену не верну.

– Но ты всё-таки сделал это.

– Сделал, хоть и не собирался. Всё потому, что Ермиония свою псину мёртвую принесла. Тогда-то я и понял: коли животное оживить могу, то и человека тоже. Дьявол на ухо нашептал...

– Хотите снова меня в могилу отправить? – спрашивает Душана

Я жду, что поп начнёт возражать, но тот лишь смотрит вдаль.

– Меня только то и останавливало, – продолжает папаня. – Думал, не смогу жену вернуть. Надеялся, что не смогу. Чтобы не стояло передо мной выбора такого. А потом псину мёртвую оживил и всё. Понял: уже не остановлюсь.

Встаю с лавки, помогаю Игнатию усадить батю на моё место. Теперь он сидит на ней рядом со своей женой. Душана кладёт голову ему на плечо и закрывает глаза, Федот кладёт свою на её. Выглядят как малолетки, за сараем обжимающиеся: счастливые, но слегка испуганные. Мама всё ещё молодая и красивая, а отец стоптался и сморщился, но это не мешает им обниматься как в день первого признания в любви.

Выглядят очень мило, но у меня внутри всё сжимается. Мама хоть и вернулась, но выглядит как-то не так. Будто не хватает в ней чего-то, что обязательно должно быть в человеке.

– Так, – произносит Игнатий. – Коли жена твоя святой воды не боится, то и чудищем её назвать нельзя. Но я запрещаю тебе более людей оживлять, ясно?

– Ясно, отче, ясно, – вздыхает Федот.

– Нет, ты не понял. Сейчас к тебе половина деревни придёт с просьбой оживить сыночка, дядюшку, сестрицу и второго кума по маминой линии. А вторая половина... придёт сделать то же самое. Но если ты ещё раз человека оживишь, отлучу от церкви, понятно?

– Понятно, отче.

– Я ещё никогда такого не делал, но тебя отлучу. Нельзя обычному человеку Господу вызов бросать – ничем хорошим это не кончится.

– А животных можно оживлять?

– Нельзя. Ни животных, ни людей, никого. Живых лечить можно, мёртвых нельзя. Пусть Душана и псина Ермионии остаются единственными мертвецами в Вещем, поняли? Тимофей?

– Что? – спрашиваю.

– Ты понял?

– А я-то тут при чём?

– Ты всегда причём. Если что в Вещем происходит, ты всегда оказываешься зачинщиком.

– Поняли мы, отче, – отвечает папаня. – Никаких мертвецов.

В голосе папани читается истинное облегчение. Он и не собирался больше никого оживлять – ему нужна была только его жена. Теперь же, когда к нему будут приходить жители села, он сможет им отказать, сославшись на попа. Мол, это не я против, а церковь. И сразу все вопросы отпадают – против слова священника мирского никто не пойдёт.

– Пока, – произносит мама в спину Игнатия.

Поп даже не обернулся: идёт прочь широкими шагами. Неподалёку появляется Никодим, но Игнатий забирает приёмного сына с собой, не дав даже приблизиться к дому. А жаль, сейчас бы мне не помешала компания нормального человека. Не живого мертвеца.

Ближе к вечеру появляются первые гости. Весь день соседи обходили наш дом стороной, но осмелели только к закату. Первой появляется бабка Хранимира, за ней Мелентий, Веня Гусь, Светозара. Сначала они ведут себя настороженно, держатся на расстоянии, но постепенно лёд тает: Душана оказалась не умертвием, а вполне живой, нормальной женщиной. Именно такой, какой её запомнили старожилы. Мама всех встречает, радуется, обнимается.

Постепенно в нашем дворе собирается большая толпа людей, чтобы посмотреть на произошедшее чудо.

– Волибор, – говорю, завидев здоровяка, направляющегося к нам. – Ты уже слышал, что произошло?

– Ага, – отвечает настороженно. – Поэтому и иду.

– Люди говорят, что Душана – та же самая, что и прежде. Что в ней не чувствуется никакой тьмы. Такое чувство, будто только мне одному она кажется пугающей и отталкивающей. Проверь её своей силой, а?

– Сейчас...

Волибор умеет чувствовать силу других людей и сам, частично, защищён от неё. Например, если человек может вызвать струю кипятка из ладони, Волибор узнает об этом за несколько саженей. Всех других людей она ошпарит, а с него стечёт, как с гуся вода. Вот такой у нас человек живёт: и волшебством не ранить, и мечом тоже.

Мужчина уходит, а я стою поодаль и смотрю, как он разговаривает с Душаной. И не просто разговаривают, а смеются, пихают друг друга по-дружески. Вспоминают какие-то старые времена.

– С ней всё в порядке, – произносит он, возвратившись.

– Точно?

– Самая живая, какой только можно вообразить. Да и будь она чудищем – домовой бы её в дом не пустил. А она ходит и туда, и сюда.

– Ладно, спасибо. Наслаждайтесь весельем, а я в дом.

Иду спать, поскольку чувствую, как сильно вымотался за последние пару дней. Двое суток на ногах, успел подраться с чудищем и побегать по лесу. Устал как физически, так и морально.

Просыпаюсь посреди ночи.

Душана сидит на моей постели, только два глаза сияют в ночи. Молча, как истукан.

– Ты что? – спрашиваю.

– Люблю тебя, – отвечает женщина. – Вот, пришла на сыночка своего посмотреть. Спи, не тревожься.

– С тобой всё в порядке?

– Как никогда, Тимофей. Как никогда.

– Ладно.

Опускаю голову обратно на кровать, однако спать совсем не хочется. Продолжаю лежать, глядя в темноту. Только едва тихое сопение мамы раздаётся в тишине. Не уверен, что я вообще когда-нибудь смогу заснуть в этом доме, зная, что вот так проснусь однажды и увижу её, глядящей на меня.

Мне кажется, или за весь сегодняшний день она ни разу не моргнула?

До появления крепости Стародум из земли остался 41 день.

Глава 10

На подходе к селу на воеводу напала тварь, которую он даже не видел.

Сражаться пришлось в полной темноте, но он победил.

Задушил чудище голыми руками.

С самого утра я встаю пораньше и иду к колодцу набрать воды.

Темно, холодно, роса на траве. Чувствую себя мешком картошки, который палками отходили. Не помню, когда мне в последний раз удавалось нормально поспать. Душана почти всю ночь сидела на моей кровати и даже не шевелилась. Я же лежал на боку и сопел, притворяясь спящим.

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, почти всё село ещё дремлет, однако на месте я встречаю Светозару. Девушка выглядит бодрой и полной сил. Вот бы мне её энергию: она всегда носится по селу независимо от того, сколько спала и позавтракала ли. Волхвы, что с них взять? Пламя внутри, пламя снаружи.

– Так и знала, что встречу тебя здесь, – произносит. – Ты вчера был сам не свой.

– Не удивительно. Утром я встретил девушку, которую теперь считаю любовью всей моей жизни, а днём произошло событие, которое заставило меня забыть о ней.

– Ты что, совсем не спал?

– Чуть-чуть удалось, самую малость. Я так устал этой ночью, ты не представляешь! Мама сидела на моей кровати и говорила, как любит меня.

– Ничего себе! Бедняга какой!

– Вот-вот.

– Как ты себя чувствуешь? По поводу её возвращения?

Наклоняюсь поближе к девушке, чтобы никто нас не услышал, хотя сейчас поблизости ни одного любопытного уха. Даже не знаю, кого я опасаюсь.

– Тебе Душана не показалась какой-то... странной? – спрашиваю.

– В каком смысле?

– Ну например, что она ни разу не моргнула?

– Не... моргала вроде бы... Или нет? Я не помню. Обычно я не обращаю внимание на такие вещи. Я вчера поговорила с Душаной – совершенно нормальная, весёлая женщина. Не умертвие.

– Это да, умертвие не уцелело бы после целого ведра святой воды.

– Так почему ты такой подозрительный?

– Сам не понимаю, – вздыхаю. – Чувствую что-то, а понять не могу.

– Вчера половина Вещего поговорила с твоей мамой и никто ничего не заметил. Все говорят, что она такой и была, до того как умерла. Тебе нужно радоваться, а не тревожиться. Если бы поп не запретил, я бы твоего отца на коленях умоляла бабушку мою вернуть.

– Знаю.

У Светозары умерла любимая бабушка когда-то. Таков ход вещей: житие у нас тяжкое, все кого-то теряют. Но повезло только мне. Только у меня вернулся покойный родственник. И не в виде разложившегося трупа на гнилых ногах, а вполне живой, умный, весёлый.

– Только ты у нас такой смурной, – пожимает плечами Светозара. – Детишки все у Душаны на коленях посидели, никто не испугался. Только старшее поколение крестилось на входе – вот и всё.

– Да, – говорю. – Похоже у нас в селе случилось очень редкое чудо.

– Я хочу, чтобы ты вернулся домой и нормально поспал. Не хочу видеть тебя таким.

– Ладно, попробую.

Набираю два ведра воды и коромыслом несу их в дом. Должно быть, во мне разбередилась природная подозрительность, желание найти подвох на пустом месте. Возможно, и правда случилось обыкновенное чудо и не стоит искать в этом что-то плохое.

Всё-таки батя двадцать лет людей с животными лечил. И не просто болезни убирал, а пальцы отращивал, даже целую конечность однажды.

Есть у нас один старичок: ногу потерял ещё до моего рождения. Всю жизнь бедолага ходил с костылём, научился одной ногой обходиться. Несколько раз к Федоту подходил в разные года с просьбой новую ногу отрастить. Первые три раза папаня не справился, а на четвёртый в обморок упал, но часть тела вернул. Сам видел, как это произошло: обрубок стал увеличиваться в размерах, удлиняться, словно его кто-то изнутри надувает. А потом сменился нормальной ногой, разве что слегка розовой и мягкой, поскольку она ещё не привыкла к нашей грубой работе.

Уже тогда я удивился: это не взять два куска плоти и срастить их, это создать что-то новое из ничего.

Так и сейчас. Душана после пятнадцати лет в могиле лишилась кожи, мяса, глаз, языка... ну и остального, что есть у человека. Но всё это вернулось усилиями Федота – вот насколько он стал силён.

Похоже, беспокоиться и правда не о чем.

До самого вечера я тружусь в поле, перекапываю землю. Обрабатываю почву перед посадкой новой ржи. От нашей семьи я занимаюсь этим один, поскольку Федот с Душаной поддались внезапному романтическому порыву и отправились гулять по окрестностям, вспоминая значимые для них места. Папаня аж светится от счастья. Глядя на него, мне и самому становится тепло.

Настроение поднимается.

Работаю навеселе.

Даже хорошо, что Душана вернулась. У остальных семей в нашем селе по три-четыре ребёнка, а ещё есть бабушки, дедушки, многие живут вместе. В таких домах шум и гомон, там не соскучишься. А мы с батей много лет жили вдвоём, что слегка одиноко, особенно для него. Теперь у Федота снова есть жена и он может жить так же, как когда-то. Если мои родители счастливы, то и я.

– Что делаешь? – спрашивает Веда, паря над правым плечом.

– Ты о чём?

– Странные движения у тебя. Сначала землю перекапываешь, а потом замираешь и глазами вокруг дёргаешь.

– А, это старая привычка. Почти всю жизнь так делаю – силу ищу.

– Может, у тебя её нет.

– У всех людей есть сила, просто нужно её найти, – говорю. – Я чувствую её в груди, но не знаю, как именно она выглядит. Костёр на расстоянии зажечь не могу, как Светозара, сквозь твёрдые предметы не вижу, как Никодим. Да и людей лечить не могу. Что уж я только не перепробовал: и кипятком плеваться, и внешний облик менять, и вторую пару рук отращивать – ничего.

– А другие люди почему нашли?

– Что бы ни грохнулось в лесах, это умеет чувствовать людей и знает, чего они больше всего хотят. Христианские священники получили силу воду освящать, да нечисть отпугивать. Почитатели старых богов – силами природы управлять, как Светозара. В общем, сила не просто так появляется. Она от человека зависит.

– Может, она у тебя не та, что можно увидеть. Вроде бы есть, но ты этого даже не знаешь.

– Я думал об этом.

– Бессмертие, например, – принимается перечислять Веда. – Умение упасть с большой высоты и не разбиться, невероятная удача, способность нравиться людям или вдохновлять их.

– Может быть, но прыгать вниз с высоко дерева, чтобы узнать сломаю ли я ноги – не очень хочется. Да и бессмертие можно проверить, но только один раз.

Веда подлетает очень близко и принимается меня обнимать. Гладит по голове, по волосам.

– Бедняжка... – шепчет на ухо.

– Успокойся, – смеюсь. – Не надо меня утешать – я даже рад, что не сразу обнаружил свою силу.

– Почему это?

– Многие люди, обнаружив в себе силу повелевать стихией, перестают заниматься телом. Они тренируют только своё умение и считают, что этого достаточно. Вот почему я так хорошо умею бить по шее. Силой я заниматься не мог, поэтому научился тупой физической схватке. И пока что я не встречал ни одного человека, что мог бы меня победить. Кроме Волибора, разумеется, но он вообще какой-то ненормально могучий. Ну и Егеря, может быть, но я с ним не бился.

– А ещё потому, что ты большой.

– Да, – говорю. – Ещё и поэтому. Даже не знаю, как я таким получился, хотя ни папа, ни мама не великаны.

– Может, ты не их настоящий сын? – предполагает Веда. – Может тебя усыновили?

Неожиданно останавливаюсь.

Мне никогда в голову не приходила подобная мысль, но сейчас, когда прозвучала, она показалась необычно правдоподобной. Я безмерно люблю и папаню, и маму – не чудище, а той, какой она была когда-то. Но я совсем на них не похож: ни цветом волос, ни цветом глаз, ни чертами лица. Вообще ничем.

У нас в селе есть парни, как две капли воды похожие на отцов: с теми же носами, с теми же подбородками. Про таких говорят «ты похож на папу», или «ты похож на маму». Про меня такое не сказали ни разу.

Да и как такое можно было выдать: Федот низкий и сутулый, а я – верзила по сравнению с ним.

Надо будет обдумать это на досуге.

– Кстати, – говорю. – Многие люди получают свою силу по наследству. Она не передаётся напрямую, но многие дети хотят быть похожими на родителей, вот и обнаруживают в себе то же самое.

– Правда? – удивляется Веда. – Тогда попробуй оживить твой серп!

– В каком смысле?

– У каждой вещи же есть дух, вот и оживи его. Преврати его в такое же живое существо, как и я!

– Когда-то я уже пробовал такое, не получилось. Почему ты подумала, что я могу оживлять предметы? Мой отец же – целитель, а мама – водой управляет.

– Ой... Просто показалось, что ты можешь оживлять предметы. Меч, доспех, или даже целую крепость... Не знаю почему.

До появления крепости Стародум из земли остаётся 40 дней...

– Почему ты подумала о крепости? – спрашиваю.

– Просто так.

– Уже много ночей мне снится крепость на холме, и не просто снится, а будто зовёт. В последнее время происходит как-то очень много странных вещей.

– Бывает, – отвечает волшебная краснокожая девушка-дух-меч, паря в воздухе рядом со мной.

Возвращаюсь домой, умываю руки, лицо шею. Одновременно возвращаются и Федот с Душаной, счастливые, словно молодые влюблённые, впервые вернувшиеся с сеновала. Уж не вздумали ли эти двое мне братика или сестру родить?

Мерзость какая!

Не хватало мне ещё братика-чудище. Чтобы малыш по потолку ползал, головой вращал по кругу, да смеялся смехом загробным. Только такое существо может родиться от чудища.

Когда я нахожусь рядом с Душаной у меня даже сердце приостанавливается от страха. Как другие люди могут быть рядом с ней и вести себя совершенно нормально? Неважно, что поп и Волибор её проверили, что вода святая и крест на неё не влияют, ненормально человеку из могилы вылезать. Даже при условии, что целитель очень силён.

Ухожу из дома набрать ещё воды, а когда возвращаюсь, Душана уже приготовила щи на костре. Папаня сидит на скамейке и держит глиняную миску, от которой поднимается пар.

– Тимофей, будешь? – спрашивает мама.

– Нет, спасибо.

Никогда не притронусь к еде, приготовленной ею.

– Попробуй, я всегда хорошо умела готовить щи.

– Я не голоден.

– Ты никогда не пробовал настолько вкусного супа.

– Уверен, так и есть. В следующий раз попробую.

Иду прочь от дома. Подальше от этой счастливой парочки. Уже выйдя за забор я слышу довольный голос папани:

– Щи, хоть муди полощи!

Родители принимаются гоготать. Наверное, их старая шутка, которую они использовали ещё до моего рождения.

По вечерам я стараюсь заглядывать на подворье, чтобы узнать, всё ли нормально у папани, или у Торчина, если тот его подменяет. К нам в Вещее часто заглядывают буйные чужаки – таких нужно успокаивать ещё до того, как они устроят балаган.

Сегодня там оказалось многолюдно: видать, всем нужно в Новгород в начале осени. Здесь и купцы с охраной, и простые крестьяне, путешествующие пешком к Перепутью. Всё тихо, мирно, никто не повышает голоса. Каждый день бы так.

Однако не успел я покинуть подворье, как на основной дороге появляется группа людей в чёрных одеждах. Тех самых, что возили в клетке Веду, двоих из которых я убил неподалёку от Вещего. На этот раз их оказалось аж два десятка.

Люди безумца.

– Гляди-ка, кто пожаловал, – произносит одноглазый купец и сплёвывает на землю. – Варежки пришли.

– Далековато забрались, – отвечает другой.

– Варежки? – спрашиваю. – Почему варежки?

Оба купца переводят взгляд на меня, словно впервые видят человека, который не знает, как называют этих чёрных.

– Так Великий же их контролирует. Ну этот...

Одноглазый делает жест рукой возле макушки, имитируя мозги набекрень.

– Юрий Михайлович, князь Новгородский.

– Они же солдаты, вот и подчиняются, – говорю. – Все вояки слушают командиров.

– Тут другое. Эти люди делают всё, что он скажет, поскольку он глубоко засунул руки в их сраки, посему их и называют варежками. Смекаешь? Сила у него такая.

– Пока нет... не смекаю.

Купец наклоняется, чтобы рассказать секрет. Сила Новгородского князя – тайна, такая же, как и его брата людоеда. Простые крестьяне такого не знают, но купец сегодня выпил, разгорячился, и подружился с несколькими другими путешественниками, так что пребывает в отличном настроении.

– У меня вот, – говорит. – Глаза нет, но я всё равно могу видеть – пустой глазницей. И даже ночью, как кошки. А у Великого вашего другая – он людей подчиняет. Подойдёт к случайному человеку и вставит руку ему в пупок...

Тут купец тыкает указательным пальцем мне в живот.

– По самый локоть руку в живот засовывает и водит там у тебя в кишках, а крови нет.

– И что потом? – спрашиваю.

– Волю твою хватает. Коли достанет её – всё, кончился ты как человек. Теперь каждое его слово выполнять будешь. А не послушаешь – лопнешь как пузырь на воде.

– Бедолаги... – вставляет второй купец. – Совсем без воли живут.

– Не надо их жалеть! Михайлович своих куколок из городских отбросов и преступников собирает. Простые люди в чёрные одежды не попадают.

Получается, безумец не просто собрал отряд преданных ему людей. Он превратил их в послушных рабов, слепо выполняющих волю хозяина. Это не обыкновенные солдаты, которых трудно заставить творить гнусные дела. Любой нормальный гвардеец из городской стражи откажется, если попросить его ребёнка задушить, а эти даже не моргнут – всё выполнят.

Не удивительно, что про них говорят – задницу князю подтирают. Зачем пользоваться собственными руками, когда у тебя есть целая армия рук.

Только странно, что они так поздно заявились: я ждал их ещё прошлым вечером.

– Жители Вещего! – кричит мужчина в сюртуке, выходя вперёд. – Подходим по одному!

На нём яркие цвета, но несмотря на это сразу видно – предводитель чёрных: собранный, уверенный. С седыми волосами и острыми чертами лица. Смотрит с прищуром. Хоть и выглядит как пижон, но очень опасный.

Только он ошибся, выбрав к кому обращаться. Здесь на подворье мало жителей села – в основном путешественники. Крестьяне постарше дома сидят, домашними делами заняты, а молодёжь на речку пошла.

– Ой, Тимофей, я боюсь, – произносит над плечом Веда.

– Они не за тобой.

– Почему ты так думаешь?

– Сейчас узнаешь.

Выйдя ещё чуть дальше, мужчина указывает на одного из путешествующих крестьян:

– Ты! Подойди!

Человек тут же выбегает, ссутулившись в услужливой позе. Теребит руками подол рубахи, глазами в стороны бегает. Переговаривается о чём-то, но даже не слыша их разговора, я примерно представляю, о чём идёт беседа.

Два дня назад к нам пришёл конь Фома Сивович за оброком. Пофыркал, поржал, побил копытом, а на обратном пути в город его разорвали на куски чудища лесные. Это наверняка был любимый конь безумца, раз уж он его боярином сделал. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться – Великий князь направил сюда людей, чтобы узнать, что стряслось с его любимой животинкой.

– Ты! – командир чёрных указывает на меня. – Подойди!

– Тебе надо, ты и подойди, – отвечаю.

Придумали ещё! Что я, собачка глупая, чтобы хвостиком вилять и бегать на свист? Он не господин, а я не подчинённый. Люди из дружин князя стоят выше свободных крестьян в наших сословиях, но приказывать не могут. Надавить, побить, принудить – пожалуйста. Но не приказывать.

Ладно, если бы он заявил, что говорит от лица удельного князя. Но не так. Не собираюсь трястись при виде любого вооружённого человека. Таких вокруг слишком много, чтобы перед каждым челом бить.

– Не выкобенивайся! – продолжает мужчина издали. – Иди сюда!

– Нет.

Пожевав губы, вожак двигается ко мне. Будь в нём чуть больше энергии, он бы обязательно попробовал бы меня наказать за дерзость, но их отряд целых два дня в пути. Наверняка последние сутки лес прочёсывали в поисках исчезнувших людей и лошадей. Устали до усрачки, вот и нет сил ссориться.

– Местный? – спрашивает.

– Местный.

– Оброк осенний платил?

– Платил.

Пришлось рассказать ему историю, как конь со стражниками ходили от дома к дому, собирая провизию в телегу. Изливаю на него чистую правду до того момента, когда посыльный удельного князя потребовал отдать трёх человек на службу Юрию Безумному. Здесь перехожу на откровенную ложь о том, как люди князя уехали из Вещего, никого не забрав. И что больше никто из нас их не видел.

Чувствую, что мужчина мне не верит.

Смотрит исподлобья, презрительно. И совершенно точно знает, что я его дурю. Может, ложь почувствовал, а может следы какие-то в лесу нашёл. Так или иначе он тупо молчит и слушает, не перебивая.

Уже в самом конце он произносит лишь одно слово:

– Закончил?

– Да, – говорю.

Разворачивается и уходит.

Ох, недобрый это человек. Аж волосы на голове зашевелились – так и веет от него опасностью. Видно, что опытный, и знает, когда его за нос водят. Такого с кондачка не проведёшь.

Всё оказалось хуже, чем я надеялся. Когда конь и его сопровождающие не вернулись в город, безумец должен был направить людей на поиски коня. Они должны были найти его останки, пожать плечами, и вернуться обратно с плохой вестью. Но они пошли дальше и стали разнюхивать. Это совсем не хорошо. Моя ложь на самом деле не имеет под собой прочного основания. Дунь чуть сильнее – развалится и всех нас под собой погребёт.

– Я уж подумала, что они пришли за мной, – вздыхает Веда. – Совсем не хочу возвращаться в клетку – мне с тобой хорошо.

– Лучше бы за тобой: я бы их пустил по ложному следу и всё. А сейчас придётся что-то придумывать. Если этот пень узнает, что мы прикончили нашего господина – всю деревню сжечь могут.

Это правда.

Каждый дом полыхнёт, а безумец будет плясать и смеяться, глядя на зарево в ночи.

Глава 11

Воевода брёл по лесу, его подгоняло желание спасти малыша.

Если бы не мелкий, в нём не нашлось бы столько сил.

Иду на собрание, где поносят господина.

Чуть больше двадцати лет назад Юрий Михайлович по прозвищу «безумец» убил нашего старого удельного Горислава Лютогостовича. Наша вещая ратная сотня очень любила старого князя и до сих пор о нём тепло вспоминает. Говорят, он не только каждого своего воина по имени знал, но и родителей, сестёр, детей. Чуть ли не всё Вещее у него на учёте было.

Но пришёл новый удельный и мужья отказались ему подчиняться. Не дело это: убивать князя вместе со всей его семьёй, а затем ждать, что его солдаты будут тебя слушаться.

А безумец и не заставлял мужиков служить ему – у него для этого есть послушные куклы в виде человека. Верные, упёртые, ни в чём не сомневающиеся. Разве что туповаты слегка, поскольку он их из пойманных бандитов собирает.

С тех пор у нас собрания и проходят.

Каждую неделю сотня собирается, чтобы как следует обложить матюками безумца. Они считают, что делают что-то важное, но единственная польза от таких собраний – общие сельские вопросы.

– Привет, – говорю, появляясь у входа на сеновал Ратмира.

– Тимофей, – отвечает старик. – Проходи, только тебя и ждём.

Воины Вещего для собраний выбрали лучшее место – сеновал Ратмира. В доме у него слишком много детей и внуков, чтобы приводить туда ещё больше людей. К счастью, сарай у него огромный, объединённый с сеновалом, так что места хватает всем. Поскольку сама постройка находится на возвышенности, то через открытую дверцу виден широкий пейзаж на реку и обширный лес, тянущийся до горизонта.

Сотня расселась кто где под потолком в верхней части сеновала. Всего тридцать два человека – столько осталось от сотни в нашем селе, но они до сих пор именуют себя «сотней» и никак иначе. Почти всем присутствующим больше пятидесяти. Я – единственный член из молодого поколения. Все остальные ребята отказались приходить сюда.

– Садись куда хочешь, – указывает Ратмир. – Мы как раз говорили... о чём мы говорили?

– О выблядках этих красноглазых, – отвечает старик Ярополк.

– Точно, да... совсем оборзели. Приходят сюда как к себе домой.

– Дайте мне дубину я им пиздюлей на раздачу устрою! Я им хер на грудь нацеплю – как медаль. Мамки в аду охренеют, как увидят, что я с их сынками сделал. Думали, тут пизда сладкая? Чёрта с два! Всех на хуй навешаю!

– А ведь раньше такие босяки боялись нос в Вещее сунуть, – влезает Третий, лучший друг Волибора. – Знали, что мы им нос на жопу натянем.

Вообще его звать «Третьяк», но так как это имя означает «третий сын», то его так и называют – «Третий».

– Они сейчас будут ходить от дома к дому, – говорю. – Эти чёрные будут подходить к каждому и спрашивать, что произошло два дня назад во время оброка.

– Не тревожься, Тима, – заверяет Ратмир. – Все знают как правильно отвечать. Мы придумали убедительную ложь.

– Какую?

– Два дня назад мы просили людей князя остаться на ночь, чтобы не возвращаться в город в темноте, но нас не послушали.

– А пленные?

– Ничего такого не знаем. У нас никого не забирали.

– Мы всему Вещему велели так отвечать, – подтверждает Третий.

Два дня назад мы с ребятами вышли из села, чтобы догнать коня-господина Фому Сивовича и наших похищенных людей. В этот же день Ратмир выдумал легенду и рассказал её каждому жителю Вещего.

Ложь получилась очень простая: люди пришли, люди собрали оброк, люди уехали. Очень легко запомнить. Если же спросят, пытались ли люди князя забрать троих наших жителей – ответ нет. Не пытались, и даже не просили об этом.

Забрали еду и уехали.

Вот и всё.

Просто и понятно. Но в этом плане есть слабые места: если спрашивать людей более подробно, то жители могут выдать разные версии произошедшего. Здесь-то ложь и раскроется.

– Это всё хорошо, – говорю. – Но у нас же есть сейковы, дмитричи... семейки эти дурные. Никто не знает, что они расскажут, когда черти к ним придут.

– Я этим долбоклюям всё объяснил. Вроде поняли.

– Суки, как же я их ненавижу! – продолжает ругаться старик.

Всё, что мне нужно было знать, я уже выяснил. Поэтому поднимаюсь и ухожу, оставив позади ратную сотню чесать языками.

Нужно быть дома, когда к нам явятся чёрные маски. Папаня мой хоть и умный человек, но очень тревожный: в трудные моменты он сильно потеет и трясёт руками. Лучше я буду разговаривать с дознавателями, чем он. Из меня гораздо лучший лжец.

– А что, если мы их – чик! – произносит Веда, появляясь на плече.

Девушка-дух болтает красными ножками, стучит меня по рёбрам.

– Нельзя, – говорю.

– Почему? У них же нет такого прекрасного оружия, как у тебя. Возьми меня и разруби их всех на две части.

– Идея на самом деле ничего. Я мог бы выловить их по одному и каждого лишить головы быстро и тихо. Пока они не ожидают никакого сопротивления. Но что делать, когда сюда явятся другие? Регулярная армия безумца, желающая стереть наше село? Все эти пять тысяч человек, которых мы видели у Перепутья?

– Их тоже разрубить, – уверенно заявляет Веда.

– Боюсь, меня на всех их не хватит. А наша сотня... ты сама их видела – они живут прошлым. Наш единственный путь – враньё. Заливать им в уши помои так упорно, чтобы они забыли, что такое правда.

– В любом случае у тебя есть я. Твой самый близкий друг.

– Спасибо, – говорю. – Это очень мило. И приятно.

Возвращаюсь домой.

Перед самым участком стоит наш сельский пёс Гром. Кличка грозная, но это добрейшее существо. Животное старое, умное, и с очень жалостливыми глазами, благодаря которым мастерски умеет выпрашивать корку хлеба, каши, а то и кишок остатки, когда свинью забьют. Ходит от дома к дому, ни с кем конкретно не живёт. Сторожит тех, к кому прибьётся на ночь, днём помогает пасти коров.

Дети его обожают, а он детей: позволяет тягать себя за уши, за хвост.

По вечерам обычно слоняется, нюхает, где едой пахнет. Однако сейчас он застыл напротив нашего дома, точно истукан. Вытянулся, неотрывно следит за сладкой парочкой на пороге. Там Федот с Душаной любуются. Трутся друг об друга носами, щеками.

А пёс следит без движения.

– Что такое, Гром? – спрашиваю. – Неужто заметил чего странное?

Возле пса летает парочка духов подозрения в виде тёмно-зелёных плоских облачков. Очень редко животные вызывают духов – гораздо реже чем люди. Но сегодня у Грома получилось.

Присаживаюсь возле собаки, он только ухом повёл в ответ на мои слова.

– Хоть кто-то заметил, что Душана не в порядке. Все люди вокруг пляшут, смеются, здороваются, у одного только меня мурашки по коже, когда она близко оказывается.

– Какой красивый, – замечает Веда, подлетая к морде собаки.

Пёс на мгновение отвлекается на девушку-духа, но тут же переводит взгляд обратно на Душану. Уж не знаю, что он видит или чувствует, но его это сильно настораживает. Может, замогильным смрадом от неё тянет, а люди это унюхать не могут. Только собаки на такое способны. Вот бы мне его нос на денёк...

– Пойдём, – говорю. – Посмотришь на неё вблизи.

Беру пса за два бока и толкаю вперёд, чтобы он подошёл поближе, однако животинка упирается. Не хочет подходить к женщине. До ворот двора мы ещё доходим кое-как, но входить Гром отказывается напрочь.

– Ладно, иди гуляй. И постарайся чёрным на глаза не попадаться.

Пёс, постояв ещё чуть-чуть, уходит.

Я же иду к родителям и рассказываю, что произошло. Напоминаю Федоту, что никто его из деревни не увозил. И если кто спросит, то мы просто отдали оброк и больше господина-коня не видели. Родители кивают, Душана пытается погладить меня по руке, но я ловко уклоняюсь.

Отхожу подальше и смотрю, как люди в чёрных одеждах и с факелами ходят по селу, подходят к домам и вызывают жителей на разговор. Казалось бы, чего тут расследовать: коня разорвали чудища в лесу. Такое случается, хоть и не часто. Это деревенские жители привыкли бок о бок с тварями жить, знают как не попасться к ним в лапы. А люди князя – городские, они о правилах поведения ночью знают только со вторых слов, вот и накликали беду.

Но нет, ходят по Вещему, допытываются. Значит, хотят обвинить нас в смерти господина. Скорее всего хотят перевести гнев безумца на нас, отвести его от себя.

Вот и стараются, ищут любой предлог.

Особенно их командир, этот хрен с прищуром. Такой будет рыть, пока кость не отроет. А если и не отроет, то бросит её в яму и скажет, что отрыл. Знаю я таких людей: хочет быть правым настолько, что лучше соврёт, чем окажется неправым.

– Вы! – командует нам один из красноглазых. – Подойдите сюда.

Федот с Душаной подходят к мужчине. Я останавливаюсь у них за спинами.

– Что было два дня назад, рассказывайте.

– Ну... день начался как обычно, – начинает Душана. – Лежала я, значит, в могиле своей...

Принимается смеяться, очень весело и заливисто. Шутка получилась настолько дурацкой, что даже человек в маске усмехнулся. Я даже не думал, что они на такое способны. Прежде мне казалось, что это пустые, мёртвые внутри существа. Ан нет – какие-то остатки человечности сохранили.

Федот рассказывает заготовленную нами ложь. Я с мамой киваем. Враньё простое и складное: главное, чтобы все остальные жители поведали то же самое. Если хоть кто-то проболтается, что люди князя забрали троих человек в повозке – наша сказка рассыпется как старый плетень на ветру.

– Сидите дома и не выходите, – велит на прощание красноглазый.

А мы никуда и не собирались идти – уж точно не ночью. Ночью спать надо, а не бродить по округе.

Уходит и направляется к соседям, чтобы расспросить о произошедшем в селе, а мы с родителями возвращаемся домой. Сколько бы я ни лежал на кровати – сон не приходит. Дело не в красноглазых – они простые люди и нисколько меня не тревожат. Любому существу из плоти и крови можно проломить голову и оно не будет доставлять никаких проблем.

Дело в Душане и этом её мрачном, неживом взгляде.

Всем она нравится, но не мне. Не могу находиться с ней под одной крышей.

В итоге просто смотрю в темноту и слушаю весьма понятные звуки поцелуев, доносящиеся из соседней комнаты.

– Я так тебя люблю...

– Не так сильно, как я тебя...

Едва различимое хихиканье.

Шаги, раздающиеся по деревянным доскам пола.

– Тимофей, спишь? – раздаётся голос Душаны.

Ничего не отвечаю.

– Спокойной ночи, мой любимый барашек.

Так она называла меня в детстве. Наклоняется и чмокает в лоб. Ладно, может она и чудище, но никому зла вроде бы не желает. А может и не чудище вовсе, может это я слишком мнительный. Слишком часто по ночам гулял, вот и привык видеть острые клыки в каждой тени. Если все говорят, что передо мной черника, может так оно и есть. Может это никакой не вороний глаз.

– Спокойной ночи, Душана, – говорю.

– Спокойной ночи, малыш.

Кажется, она почувствовала, что я к ней потеплел.

Дам ей шанс. Если она так нужна отцу, что же я, не примирюсь с собой ради него? Примирюсь. Я человек такой – гибкий и уживчивый. Могу хоть с медведем в берлоге жить, если понадобится. Буду ему рыбу ловить, а он мне пчелиные соты добывать.

Наконец, погружаюсь в сон. Однако поспать мне всё-таки не дали: снова раздаются шаги за окном. Быстрые, уверенные. Так может ходить только человек, много раз бывавший в нашем дворе.

Слышно, топчется кто-то за порогом, но не заходит.

Матерясь, поднимаюсь с кровати и иду к дверям. Там стоит Светозара, мнётся чего-то, не входит. Только смотрит на меня с тревогой.

– Ну, – говорю. – Так и будешь до утра стоять? Заходи.

Девушка с облегчением делает шаг через порог.

– Там это... Мелентий нагадал, что Федота утром убьют. Послал меня к тебе, предупредить.

– Как убьют?

Чувствую, как мурашки по телу бегут. Моя лучшая подруга обладает отличным чувством юмора, иногда она переходит на чёрный юмор, но она никогда не стала бы шутить на эту тему, да ещё врываясь к нам во двор посреди ночи.

– На птичьих костях гадал. Увидел отца твоего на костре в центре Вещего.

– А меня он в видении видел?

– Нет, только Федота и этих уродов в масках.

– И отец горел?

– Горел, кричал, стонал. Мелентий давно таким бледным не был. Говорит, видение очень чёткое было.

Это может означать только одно: скоро наша ложь даст трещину. Когда Мелентий гадает на костях, то может видеть обрывки будущего: то, каким оно будет, если не вмешаться. Оно не высечено в камне, а плавает и переливается. Его видения скорее служат предостережением, чем реальным будущим.

Значит нужно действовать.

– Спасибо, – говорю. – Возьму родителей, спрячемся у Ратмира...

– Не у Ратмира, – прерывает Светозара. – А у меня. Мелентий сказал вам явиться к нам, там безопаснее. Да и люди безумца не захотят дом волхвов обыскивать. Старые боги не любят, когда крещёные землю их почитателей топчут.

– У Ратмира зато два больших дома на участке. Нас там никогда не найдут.

– А ещё у него детей и внуков как сорняков в огороде, их семья вообще не умеет штаны на пузе держать. Ты уверен, что хочешь прятаться там, прикрываясь его родственниками?

С точки зрения безопасности – у Ратмира безопаснее. С точки зрения ответственности – нет, не хочется подставлять старика и его многочисленных близких. Пожалуй, лучше остаться у семейства волхвов.

– Ты права, пойдём.

Долго уговаривать папаню не пришлось – он у нас человек умный, сам всё понимает. С мамой и того легче: она везде следует за Федотом, воспринимая его не просто как мужа, а главу семьи, которому нужно подчиняться. Даже у нас в селе, где живут обыкновенные крестьяне, не часто встретишь такую преданность.

Середина ночи.

Втроём мы отправляемся в дом Мелентия. Вслед за Светозарой, ориентируясь по большей части вслепую. Поскольку в Вещем мы живём уже два десятка лет, то можем передвигаться по нему с полностью закрытыми глазами, наощупь. Хватает лишь звуков травы и песка под ногами, да примерного расположения заборов и плетней.

Только факелы людей в масках ходят от дома к дому, допытываются о произошедшем с конём-господином и его людьми.

Идём в самую дальнюю часть села, подальше от церквушки. Волхвы и попы есть в каждой деревне Новгородских земель, и отношения между ними, чего уж тут скрывать, не очень приятные. Одни из них – приверженцы старых богов, другие – новых. А обычные жители почитают и тех, и других. Но только в сёлах, где есть церковь, волхвы живут на отдалении, чтобы колокола не слышать.

Доходим до окраины леса, а затем ещё немного углубляемся в него по кривой колее.

Несколько домиков волхвов разбросаны тут и там на небольшой полянке. В некоторых горит свет, поэтому сразу можно определить, кто из них не спит. Жилище Мелентия – самое дальнее.

Старик встречает нас дымом множества курильниц.

– Проходите, – велит.

И мы заходим.

Большинство людей строят свои дома в чёрную: кладут брёвна стен прямо на землю, а печка не имеет трубы, из-за чего дым выходит наружу через окна. У старого волхва избушка маленькая, зато с полом из камня и утрамбованной глины, с печкой наружу и чистым потолком, без копоти.

– Садитесь, – велит старик, указывая на лавочку.

Кажется, он принял один из своих чудодейственных грибов и сейчас пребывает в полутрансе. Настроенный на гадания, чтобы увидеть будущее. Сам он присаживается у окна и, замерев, следит за дымом, витающим в хате, освещаемым парой догорающих поленьев в печи.

– Вижу, – говорит.

– Что видишь? – вдруг срывается папаня. – Что ты, блядь, видишь там, балда стоеросовая. Давай, рассказывай уже, хорош коня доить.

– Смерть вижу.

– Чью? Мою? Мы же ушли из дома. Хочешь сказать, что и здесь нас достанут?

Глаза Мелентия закатились, дыхание сбилось. Такое ощущение, будто не он говорит, а один из духов в тело вселился.

– Мертвеца вижу, с горлом перерезанным. Лежит на траве в собственной крови. И близкие над ним плачут.

– Ну... это получше, чем сгореть заживо, – усмехается Душана.

Я лишь с удивлением смотрю на неё. Момент для подобной шутки выбран очень неудачно. Да что там говорить, любая шутка сейчас не зайдёт.

– Вижу много крови и лиц, злобой одержимых.

– Присмотрись хорошенько, – говорю. – Кто именно лежит с перерезанным горлом.

– Огонь, очень, очень много огня, – продолжает Мелентий.

Его видения никогда не стоят на месте. Нельзя вернуться к предыдущему и узнать, что конкретно он имел в виду. Иногда они приносят пользу и можно изменить увиденное, а иногда встречаются слишком расплывчатые.

Вот и сейчас мы сидим, внимаем словам, но ничего они нам не говорят.

Светозара оказалась права: за всю ночь люди в масках до нас так и не добрались. Либо побоялись идти к волхвам, либо просто не успели. Уже утром до нас добрались тревожные вести.

– Дядюшка Мелентий, вы здесь? – спрашивает из окна Волк, соседский мальчуган. – Не спите?

– Мы всю ночь не спим, – отвечает старик.

– Там Ратмира к столбу привязали!

Вижу, как Светозара сжимает кулаки, а Мелентий горько щурится. Мелкий посыльный продолжает свой рассказ, но я уже и без того знаю, что произошло. Его слова лишь подтверждают мои догадки.

Кто-то из наших сельских придурков проговорился, что люди князя забрали с собой в повозке троих наших жителей, а мы пошли их выручать. Даже имена назвал. Этого стоило ожидать – нельзя рассчитывать на слаженную работу стольких людей, тем более, что некоторые из них – очень недалёкого ума.

В итоге люди в масках пришли к церквушке в поисках Никодима, но парень сбежал, а Игнатия никто не тронул – духовенство всё-таки. Ещё несколько человек заявились к нам домой в поисках «Тимофея и его отца», но дом оказался пустым. Они бы и за Светозарой пошли, если бы на их пути не встал Ратмир. Старик поведал, что мы пошли вызволять наших по его приказу. Что вся задумка – его идея. Что он главный во всей деревне.

Теперь его привязали к столбу и собираются казнить.

– Гады... – шепчет Светозара.

– Пойдём, – говорю. – Быстрее.

Мы с девушкой срываемся с места, вылетаем из дома Мелентия и мчим со всех ногу в сторону деревни. К тому самому столбу, возле которого обычно устраиваются состязания: залезь на самую вершину и сорви тряпку. Сейчас же там хотят убить одного из наших. Оросить кровью место для гуляний и празднеств.

На месте уже собралось полсела: все хмурые, подавленные, молчаливые. А ещё не выспавшиеся. Никто не чувствует себя спокойно в это утро: мужики зубами скрипят, а женщины тяжело вздыхают.

Чуть поодаль виднеются люди в масках, собравшиеся вокруг привязанного Ратмира. Впереди всех стоит этот пижон в сюртуке.

– И вот как вы поступаете в ответ на доброту Юрия Михайловича, – кричит он, чтобы все присутствующие услышали. – Дерзость! Неблагодарность! Предательство!

Я протискиваюсь сквозь толпу, но меня останавливает рука Волибора. Здоровяк стоит чуть согнувшись, чтобы не выделяться своим ростом.

– Пусти, – говорю. – Они сейчас казнят Ратмира.

– Слишком поздно.

– Ещё нет...

Пытаюсь пройти, но у этого гиганта рука – что ветка дуба. Твёрдая и неподвижная. Он не даёт мне ступить и шага.

– Мы сейчас не вооружены, не подготовлены. Нельзя драться.

– И что?

– Через плечо! – рявкает Волибор. – Я знаю Ратмира намного дольше, чем тебя и всё Вещее. Но я стою – и ты стой. Не время.

Я всё-таки обхожу нашего сельского великана и двигаюсь к месту казни.

– Я, Остромир, говорю от имени Великого Князя Юрия Михайловича...

Пробираюсь сквозь людей к происходящему безобразию.

– ... как его вирник и член общественного суда, я приговариваю этого человека...

– Тимофей, я с тобой, – произносит Веда. – Что бы ты ни решил, я с тобой.

– Я знаю. Спасибо тебе.

Хоть кто-то меня поддержит в любой ситуации. Если уж Волибор не хочет встревать, то хотя бы девушка-дух поможет.

– ... к смерти за неимением твёрдых доказательств невиновности.

К тому моменту, когда я оказываюсь в первых рядах людей, княжий щегол достаёт из коротких ножен на поясе длинный кинжал с рукоятью, украшенной цветными камнями. Приставляет его к горлу Ратмира и режет. Обильный поток крови обрушивается на грудь мужчины, а сам он, без какого-либо вскрика или лишнего движения, оседает вниз.

Я же просто останавливаюсь, как вкопанный. Не могу поверить в происходящее: этот ублюдок пришёл к нам в село, убил нашего человека, и ещё ведёт себя как ни в чём ни бывало. Неважно, что он действует от лица князя, неважно, какие у него там полномочия. Никто не смеет приходить к нам и лишать жизни одного из жителей. Никто!

Как же, сука, трясёт!

Несколько красных духов ярости появляется возле меня. Рядом с серыми духами страха окружающих крестьян.

Но нужно держать себя в узде: время расплаты придёт чуть позже. Волибор оказался прав: сейчас слишком поздно.

У нас был бы шанс спасти Ратмира, если бы мы заранее договорились, что делать. Если бы у нас было достаточно времени хорошенько подумать.

Но теперь уже поздно.

Столько лет Ратмир проводил собрания, собирал остатки сотни чтобы обсудить, как сильно они ненавидят нашего князя. А в итоге люди безумца лишили жизни его самого. Чувствую, как ярость вскипает в груди. Жгучая, выедающая до самого основания.

– Этой смертью вы свободу не получили! – кричит убийца. – Мы уйдём как только здесь, на этом месте, предстанут убийцы господина.

Значит, одной смерти им недостаточно. Им нужен я, Никодим, Светозара, Волибор. И папаня с мелкими девочками, возможно. Только тогда они успокоятся и покинут Вещее. Если же мы не явимся, они будут творить разруху – убивать, жечь, грабить, насиловать.

Они хотят, чтобы я явился – и я явлюсь. Но им это очень не понравится.

До появления крепости Стародум из земли осталось 39 дней.

Глава 12

Из него вылилось столько крови, что её хватило бы на десяток упырей.

Во всём оказался виноват этот тип с наглой рожей.

Когда Остромир со своим отрядом только прибыли в эту забытую всеми деревню, он уже знал, что боярина Фому Сивовича убили. И дело даже не в том, что неподалёку от сгоревшей телеги обнаружились странные следы, уходящие в лес, явно принадлежащие местным крестьянам с их лаптями.

Дело в том, какой приказ должен был выполнить глашатай Великого Князя Юрия Михайловича. Выбрать трёх человек и увести в замок на службу: желательно добровольно, но можно и силой. Народной любви с таким подходом не сыщешь, но Остромир был из тех людей, кому плевать, как к нему относится простое отребье.

Пока местные сидят тихо – всё идёт хорошо.

Но тихо всё не прошло.

Коня Фому Сивовича разорвали на множество частей, стражники исчезли. От глашатая остались только обрывки одежды. И всё это оказалось задумкой одного выскочки с раздутым самомнением.

Как только Остромир его увидел, тут же понял – этот человек-проблема. Простые крестьяне боятся поднять на него взгляд, боятся обратить на себя его внимание. А этот мало того, что вёл себя как хозяин деревни, так ещё и наврал ему с три короба. Слишком уж гладко всё излагал – не может быть такой плавной и поставленной речи, когда ведёшь разговор. Только если заранее придумал, что нужно сказать.

Остромир был из тех людей, что легко распознают ложь.

Только такого и могли взять дознавателем при князе.

Он всегда получал ответы, всегда находил правду. А если правда была неугодна, то легко создавал нужную ему правду.

Работа в этой деревне оказалась донельзя простой: не пришлось никого бить, жечь калёным железом, резать носы и уши. Всего лишь опросить каждого жителя, и их враньё растаяло, как первый снег.

Он настолько легко распознавал ложь, что тут же определил – старик Ратмир ему соврал. Это не он приказал трём малолеткам уйти в ночь и натравить чудищ на людей князя. Они сделали это сами, по своей воле. Но раз уж человек перед ним желает расстаться с жизнью – так тому и быть. Остромир собственноручно привязал его к столбу и собственноручно перерезал шею. Короткий взмах лезвия, и вся грудь старика стала красной от крови. Чисто, быстро, аккуратно. Всё равно, что свинью заколоть.

И сейчас он сидит на местном подворье в ожидании убийц господина.

– Они не придут, – произносит справа от него Вадим Плешак, десятник чёрного отряда.

– Придут, – отвечает Остромир. – Или мы вырежем всю деревню.

– Как пить дать сбегут, бросят тут свои пожитки и в лес, хвосты поджавши. Ставлю две гривны рублёных, что струсят.

– Не струсят. По крайней мере не тот сосунок. Знаю я их брата: считают себя сильнее и умнее других, а как кишки выпустишь, так глаза пучат. Понять не могут как такое произошло.

– Это ж деревенщины, – не унимается Плешак. – Такие могут только свиньям хвосты крутить, да бабам под юбки заглядывать. А как пиздюлей почуют, так обсираются. Вот увидишь, до вечера тут просидим – не покажутся. Уже к Перепутью бегут, небось.

– Покажутся.

– А если нет?

– Тогда каждого найдём и повесим. Всё равно не уйдут.

Насчёт успеха Остромир нисколько не сомневался. В этой деревне вряд ли найдётся приличное оружие, и уж тем более человек, который им владеет. К тому же среди крестьян обычно мало людей, обладающих силой на опасном уровне. Пара-тройка жёлтых, может один зелёный, да и тот скорее всего бесполезный. Всё. Сам Остромир синий, к тому же имеет настоящую боевую силу, и может любого обычного человека умерщвить за несколько мгновений. Укажет пальцем, и молния испепелит ублюдка.

Так что успех гарантирован.

Происходящее – лишь вопрос времени.

Сейчас выйдут эти три слюнтяя, расстанутся с жизнями, а он вернётся в Новгород и продолжит заниматься нормальной работой: искать врагов Юрия Михайловича. Всех тех, кто хотел бы скинуть с трона Великого Князя.

– Да не придут они, – Плешак высмаркивается на землю. – Я бы не пришёл.

– Посмотрим.

– Зря только сидим. Я бы уже прямо сейчас начал эту деревню жечь.

– А оброк князю кто платить будет? – злобно шипит Остромир. – Ты?

Плешак что-то неразборчиво бормочет.

– Эти люди – скот. Вот, кто они. Скот нужно доить, а не уничтожать.

Остромиру никогда не нравились эти ублюдки из чёрного отряда. Благодаря силе Юрий Михайлович может подчинять людей. Но не напрямую: они по-прежнему могут делать что хотят, но если поступят против слова хозяина – умрут. Поэтому в свой отряд он набирает только самых павших, беспринципных, тупых, злобных и кровожадных. Тех, кто не упрётся рогом.

Не чета ему. Остромир если и убивает людей, то не из ненависти, а потому, что таков порядок. Окружающие – мясники, а он – мастер с отточенными навыками.

– Идут! – кричит кто-то.

– Хера себе! – восклицает Плешак.

И правда.

Вдалеке, на самом краю деревни появляется человек. Одинокий, но горделивый, с высоко поднятой головой. Тот самый наглец, что посмел соврать ему вчера вечером. Медленно бредёт по главной дороге, разведя руки в стороны, словно молится небу.

Попался, баран.

Теперь уже никуда не денется. Осталось только понять, где остальные: трое или четверо убили господина, если судить по следам в лесу. Но это временная неувязка. Голубчик всё им расскажет, нужно лишь немного его подтолкнуть.

Но что-то есть в его походке... Остромир достаточно часто сталкивался с обречёнными людьми: никто из них не выглядел настолько уверенным в себе. Этот сопляк идёт так, будто это не его последние шаги в жизни, а всех окружающих. Будто даёт им всем время развернуться и уйти из его деревни, пока не поздно.

– Вы посмотрите на него! – кривляет голос Плешак. – Чешет, блядь. Грудь колесом, ноги враскоряку, аки яйцо сейчас снесёт.

– Не могу понять, – задумчиво произносит Остромир. – Неужели местные и правда настолько тупые? Ему бы сейчас на четвереньках ползти, прощение вымаливать, а не шагать как на праздник.

– Тупые-тупые, ясно же.

В голосе Плешака слышится бахвальство, но в позе видно, как он напрягся.

Когда человек ведёт себя так, будто ничего не боится, это непроизвольно заставляет насторожиться. Даже если знаешь, что все кости на твоей стороне.

Взглянув на остальных людей в чёрных масках, Остромир понял, что они испытывают то же самое. Каким-то неведомым образом один человек смог заставить сразу два десятка сжимать рукояти оружия. Но это лишь внешнее впечатление: тяжёлым взглядом многие люди обладают, но он всегда куда-то пропадает, стоит только кровь пустить.

– Веди... веди его сюда! – командует Плешак.

– Осторожнее, – шепчет Остромир, хотя никто его не слышит.

Один из людей чёрного отряда выходит вперёд, чтобы схватить парня за локоть. Другой стоит чуть в стороне с копьём на изготовку, если понадобится быстро ударить.

Остромир даже сам не заметил, как начал притопывать ногой – некуда энергию деть. Чутьё подсказывало ему, что сейчас что-то случится, но он упорно убеждал себя, что всё под контролем. Он уже делал это прежде, и всегда всё заканчивалось хорошо. Деревенщины – не ровня ему. Какой-то сельский пацан сможет разве что ранить одного из них, но он ни за что не уйдёт отсюда живым.

И тем не менее Остромир неотрывно следит за движениями приближающегося человека.

Тимофей... так его зовут? Прямо как того мальца, которого им было приказано убить в Стародуме двадцать два года назад, когда Остромир ещё был обыкновенным пехотинцем. Да, в ту ночь они убили множество детей, но точно сказать, был ли среди них княжий наследник, владелец крепости... трудно сказать. Эх, воспоминания... старые добрые времена.

Протянутая рука...

Ладонь на плече...

Пленник поднимает руки вверх, заводит за голову...

Один из людей чёрного отряда хватает парня за воротник...

Остромир почувствовал опасность за миг до того, как всё произошло. Ни с того, ни с сего, в руках человека появляется длинный красный клинок. Такой широкий, что его движение прочерчивает воздух, оставляя за собой след. Он прятал его за спиной? Почему никто этого не заметил?

Но всё уже произошло, и задавать вопросы больше не имеет смысла.

Короткий взмах – и неудачник, оказавшийся слишком близко, падает на землю, располовиненный. Туловище вправо, ноги влево. Всё случилось так быстро, что случайный свидетель, моргнувший в этот момент, мог ничего не увидеть. Только что один из людей в масках стоял прямо, а сейчас валяется на земле. В двух частях.

К собственному стыду, Остромир отреагировал медленнее, чем все остальные воины из его отряда. Он поднялся на ноги только когда драка уже началась. Даже команду крикнуть не успел, а второй воин из чёрного отряда уже занёс копьё для удара, собираясь проткнуть врага, что убил его друга.

Время кажется вязким и медленно двигающимся.

В неестественном замедлении Остромир смотрит, как парень уводит в сторону нацеленное на него копьё и сокращает дистанцию на расстояние вытянутого меча. Чёрт, как же он двигается... обычный деревенщина не должен владеть воинским искусством!

Ещё один взмах красного клинка. На этот раз по шее человека. Некоторое время тело ещё стоит, а затем падает на землю, но голова остаётся висеть в воздухе, схваченная за волосы этим наглецом.

И тут Остромир понял, что парень смотрит точно на него. Их разделяет полсотни саженей и восемнадцать людей из чёрного отряда – теперь уже два неполных десятка. Но никто из окружающих ему не интересен – только он. Этот молокосос пришёл сюда, чтобы убить именно его! Замахивается, бросается отрубленную голову. Она взлетает высоко в воздух, пролетает по небу, приземляется на землю с глухим звуком и катится, катится, катится...

Остромир останавливает её подошвой сапога.

– Окружай! – ревёт Плешак. – На куски! Разорвите этого ублюдка на части!

– Сукин сын, – шепчет Остромир.

Этот молокосос бросил вызов ему. Ему! Человеку вдвое старше, и в несколько раз умнее. Остромир собственноручно казнил удельных князей, запытал до смерти столько бояр, что не счесть, а уж простых крестьян... в эпоху безумия они умирают как мухи.

Этот говноед пожалеет! Очень сильно пожалеет, что не сдался в плен, как нормальный человек.

Пора уничтожить ублюдка.

Остромир глубоко вдыхает и стягивает к себе всю окружающую силу. Сам воздух темнеет возле него, вся одежда тут же становится мокрой, капли дождя выпадают на землю на расстоянии десятка саженей. Ещё совсем немного, и ублюдка не станет. Превратится в обугленную головешку. Он познает, как выглядит настоящая, боевая сила.

– Мочи сучью свору! – раздаётся в стороне.

Внезапно между домов появляется толпа. Со всех сторон выбегают жители этой деревни: орущие, красные, с искривлёнными лицами и жаждой убивать. Их крики сливаются в единый ужасающий гомон. Полсотни человек, больших и малых, в руках дубины, заточенные деревянные палки, рога, ножи, камни, топоры. Остромиру уже встречалось видеть деревенщин, поднимающихся против врага, но это всегда было скудное, неорганизованное сопротивление. Здесь же, судя по всему, оказалась заранее собранная группа ненавистников людей князя. Только так можно объяснить, что они так скоро объединились для боя.

Но самое поганое: они бегут толпой, а люди из чёрного отряда распределились по территории подворья, совсем не ожидая сопротивления. Как будто численного превосходства простолюдинов было недостаточно.

Но это ничего не значит. Сейчас он превратит в головешки пару человек – остальные разбегутся.

– Разорвать! – раздаются голоса из толпы.

– Топчи их!

– Убью!

Вот оно. Остромир чувствует, как сила собирается в груди. Он не может его видеть, но ощущает возле сердца шар энергии, способный разорвать его изнутри, если он не сможет удержать его под контролем.

Сейчас это случится.

Он выставляет указательный палец, направленный на парнишку вдали. Это он всё затеял – ему и умирать первым. Однако на пути появляется другой человек – воин немыслимых размеров, с такой огромной булавой, что способна стену деревянного дома насквозь пробить. На голове – шлем, оставляющий открытой бороду. Кольчуга, рукавицы, поножи. Всё металлическое, отполированное до блеска.

Ну и ладно. Раз он хочет умереть вместо мальца – пожалуйста.

Остромир посылает на него яркую ветвистую молнию и на короткий миг глохнет от грома. Сам свет в этом месте временно исчезает – его вобрал в себя разряд, попавший в грудь великана.

Когда же в глазах прояснилось, стало ясно, что человек перед ним стоит на месте. Оскалился от боли, но он по-прежнему живой: не превратился в уголь с расплавленными кусочками железа. Только чёрный след на кольчуге остался как напоминание о перенесённом ударе.

Неужели защита от сил? Очень редкий дар в эпоху безумия.

– Больно, – произносит здоровяк. – Но тебе сейчас будет больнее.

Очень медленно к Остромиру приходит осознание: перед ним человек в полных боевых доспехах, на две головы выше, в два раза тяжелее. И судя по его уверенной стойке, обращаться с оружием он не просто умеет, а очень даже любит. В этом бою ему не победить. Последние двадцать лет Остромир только и делал, что практиковал свою силу, а владению стали уделял слишком мало внимания. Поэтому сейчас у него есть только один выход.

Прочь.

Подальше от этого человека. Пусть кто-нибудь другой им займётся, а он будет бить тех, кто подвержен разряду молнии.

Со всей резвостью, на которую только Остромир способен, он разворачивается и бежит. Позади него подворье, но и через него можно выбраться. Он вбегает в помещение, где ещё недавно находились гости этой деревни, желающие остаться на ночь. Большое помещение с кучей столов. Он пробегает его насквозь к дальней стене. Вот он, выход... Достаточно лишь выпрыгнуть в окно...

Чья-то неестественно сильная рука хватает его за пояс и тянет назад. Остромир падает на пол, не дотянув до свободы какие-то три локтя.

– Не успел, – произносит великан.

Бежать.

Как можно быстрее.

Он вернётся к князю и доложит ему о мятеже в этой дурацкой, отвратительной деревушке. Расскажет о людях, что подняли руку на его людей. Все эти деревенщины уже мертвецы, но они пока об этом не знают. Нельзя просто так нападать на служивого – за такое полагается смерть.

Остромир вскакивает и выхватывает из-за пояса кинжал, но удар тяжёлой перчаткой тут же выбивает оружие у него из рук, точно это детская игрушка. Остромир всегда считал себя неплохим воином, но великан перед ним – настоящая смерть. Неостановимый, непоколебимый.

Только булавы с собой нет: должно быть бросил её на улице, чтобы догнать его.

– Ты хоть знаешь, на кого напал? – спрашивает Остромир.

– Я тебя помню, – внезапно отвечает мужчина. – Стародум. Это ты ворвался на кухню и забил нашу повариху. Хорошая была женщина, заботливая.

– Стародум?

– Я всех вас запомнил, выродков. Каждое лицо.

– Погоди, – Остромир отходит на пару шагов, окидывая человека взглядом. – Это же ты тогда стоял на стене! В этих же доспехах! Я тоже тебя помню!

– Это хорошо, – кивает мужчина. – Значит ты понимаешь, какое удовольствие я получу, убивая тебя.

– Но как ты сбежал?

– Через тайный ход, вышел на своих двоих вместе с половиной крепости. Скоро Стародум покажется из земли, но ты этого уже не увидишь.

Здоровяк делает шаг вперёд, протягивая огромную лапищу, но Остромир настолько потерял контроль над собой, настолько им овладело желание выжить, что он, извернувшись как змея, просачивается мимо него просто чудом. Он даже сам не понял, как это произошло: мгновение назад он был загнан в угол, а сейчас бежит к двери, к выходу из этого места.

Он будет бежать без остановки до самого Новгорода. Он выживет. Никто его не догонит.

Но не тут-то было. Тот самый наглец хватает его за шею и приколачивает к стене подворья. Хватка у него такая крепкая, будто Остромира приковали стальными кандалами.

Смотрит, очень недобро смотрит.

Такой взгляд ничего хорошего не предвещает.

Остромир сосредотачивается, собираясь ударить подонка молнией, но на таком расстоянии от силы мало проку: слишком много времени нужно, чтобы собрать её из окружающего воздуха. Пока он будет это делать, его полсотни раз можно тыкнуть ножом в живот.

Кажется, он проиграл. У него не осталось при себе ничего кроме гордости, но её у него точно не отнимут.

До появления крепости Стародум из земли осталось 39 дней.

Глава 13

Силы покидали его, но он продолжал идти.

Меч проносится над головой, в последний момент приседаю, позволяя лезвию пройти мимо. Делаю взмах, затем ещё один, и ещё. Кручусь вокруг своей оси, уклоняюсь от возможного выпада и снова атакую.

Мыслей нет, есть лишь голые чувства: желание убивать, отнимать жизнь, причинять боль, кричать, смеяться, злиться, свирепеть, неистовствовать. Так, должно быть, себя чувствуют дикие животные, загнанные в ловушки хищники. Всё вокруг исчезает, остаются лишь действия, которые тело выполняет само по себе, не задумываясь над каждым из них.

И это происходит повсюду.

– Ты даже не представляешь, на кого вы напали! – орёт мужчина напротив. – Мы – люди Великого Князя. Вся ваша деревня сгорит, как только он узнает, что вы сделали! За каждого убитого сотню повесят на деревьях! Весь лес окажется засеян вашими трупами!

Но я не могу ему ответить – не способен.

В данный момент я – не человек, а пучок чистой ненависти. Человек, превратившийся в оружие, почти как девушка-дух. Даже смысл сказанного доходит до меня с трудом – едва просачивается через пелену ярости.

Сейчас я могу только рубить и кромсать.

Наша ратная сотня, некогда преданная прежнему господину, поднялась чтобы отомстить за убитого сотника Ратмира. Много лет они были простыми крестьянами, но сегодня вспомнили, что Вещее – не простое село. Оно всегда было местом жизни воинов и их семей.

Сражение происходит быстро: мы побеждаем, поскольку застали их врасплох. Но очаги сопротивления ещё стоят.

– Вся деревня в умертвия превратится!

– Сначала это сделаете вы, – говорю сквозь плотно сжатые зубы, и делаю взмах мечом.

Противник отпрыгивает, уже поняв, что Веда в моих руках способна разрезать его одним движением. Подхожу, атакую, защищаюсь.

Я сражаюсь с людьми в масках, но сражение выглядит до нелепости абсурдно и непредсказуемо: раньше я тренировался обращаться с палицей или другим оружием, которое можно выставить перед собой, чтобы заблокировать удар. Сейчас же у меня в руках волшебный клинок, разрезающий любую материю так же легко, как воздух. Выставь я его против меча врага – он разделится на две части и его отрубленный конец угодит по мне, как и собирался.

Приходится учиться прямо на ходу.

И это не говоря о силах, которыми владеют черномасочники. Прошлый мой соперник умел исчезать на мгновение, что превращало поединок в непонятно что. Текущий отрастил ещё две руки: верхние атакуют мечом, а нижние тыкают мелким ножиком, отвлекая внимание. В итоге битва в эпоху безумия превращается в соревнование кто быстрее приспособится к противнику.

«Сосредоточься, – говорю сам себе. – Сосредоточься».

Волибор много раз говорил, что ярость в бою должна идти с тобой бок о бок, а не выходить вперёд. Поэтому я сдерживаю себя, чтобы не бросаться в слепые атаки.

Это не первая моя стычка, но каждый раз, когда происходит сражение, голова тут же теряет рассудительность, уступая место желанию увидеть кровь. Другие люди поддаются ему, теряют над собой контроль, я же использую ярость в своих целях.

Я жив только потому, что держу себя в руках.

«Сосредоточься. Закончи работу. Убей выродка».

Атакую, отступаю, атакую, отступаю. Я силён, но и ублюдок напротив не лыком шит.

А самое мерзкое, что этот говнюк точно знает, как использовать свою дурацкую силу. Совершая выпад, он подходит поближе, заставляя меня отступать, чтобы не попасть под удар второй пары рук.

Если эпоха безумия даровала людям силу, о которой те больше всего мечтали, что за идиотское желание было у этого? Ловить рыбу двумя удочками?

Делаю обманный манёвр, будто собираюсь атаковать сверху, а сам совершаю рывок вперёд, поскольку знаю, что он отпрыгнет. И тут же наношу размашистый удар слева-направо. Он проходит по пояснице мужчины и выходит с другой стороны. Некоторое время он стоит неподвижно, будто пытается понять, задело его или нет. Лезвие волшебного клинка оставляет настолько тонкие и гладкие порезы, что их сначала даже не видно. Только через мгновение его живот выворачивается на землю.

– Сука, – произносит он, падая вниз.

– Сам виноват.

Мчусь к следующему черномасочнику, которого сдерживает Светозара. Воин из неё паршивенький: уже вся в синяках, с разбитой скулой, хромает на одну ногу. Будь у мужчины с собой меч, а не дубина, она бы не выстояла. Один из стариков нашей ратной сотни пытается ей помочь, но он так медленно двигается, что враг легко противостоит их попыткам окружить его.

Прямо на ходу, не снижая скорости, обрушиваю свой клинок ему на спину, рассекая от правого плеча до левого бедра.

Да, некрасиво и не честно бить в спину. Но кто говорил о честности во время сражения на смерть?

– Ух, спасибо, – произносит девушка, тяжело дыша. – Я уже... почти... сама справилась.

– Да, молодец. Иди к Федоту, он тебя вылечит.

На ногах остаётся всё меньше противников. Неподалёку стоит Никодим с луком, пытается кого-то выцелить, но наши и враги двигаются так тесно, что места для стрелы попросту нет.

В одного из врагов я метаю Веду, превратив её в копьё, поскольку в этот момент он поднял меч, чтобы рубануть им старика Ярополка. Как только копьё пролетает его насквозь, я возвращаю его в руку. Этот процесс происходит не быстро: сначала Веде нужно развоплотиться там, в земле, потом вернуться ко мне и снова превратиться в оружие. Такое можно делать только будучи в безопасности, иначе рискую остаться с голыми руками против врага, пока девушка возвращается.

Ещё одному отрубаю ногу – это было единственное доступное место для удара, поскольку он с началом сражения вырос до высоты в полторы сажени. Всё сражение он размахивал длинным мечом, не давая подобраться к себе. Но теперь упал на землю, вопя от боли, уменьшившись до своего нормального, коротышечного размера.

– Назад! – кричу. – Прекратить бой!

Врагов почти не осталось, так что продолжать сражение больше не имеет смысла. Вместо того, чтобы умерщвить их до самого последнего, лучше связать и получить ответы.

– Все назад! – кричу.

Однако сражение не останавливается.

Люди в масках – не простые воины, они не могут сложить оружие. Как сказал купец: они выполняют приказы, поскольку чувствуют сильную боль, если сопротивляются им. Так что они будут сражаться, пока не умрут.

– Веда, я хочу, чтобы ты превратилась в дубину. Надо сломать им ноги, только так они остановятся.

«Не могу, – отвечает голос девушки в голове. – Точнее, от меня тогда не будет проку: я могу быть только лёгким оружием. Дубинка, которая весит как пёрышко, никому вреда не причинит».

– Ладно, тогда будем действовать по старинке.

Неподалёку Третий и ещё пара человек сражаются с мужчиной в маске, который едва стоит на ногах. Его окружили, направили клинки, но сдаваться он не собирается. Бросаю клинок вперёд и смотрю как Веда, описав в воздухе дугу, отрубает ему руку в середине предплечья.

– На колени его! – кричу. – Связать!

К счастью, Третий и остальные ратники из старой сотни тут же подчинились приказу. Сразу видно бывалых вояк. На мужчину накинулись со всех сторон, не дав даже шанса поднять оружие другой рукой.

Ещё одного положили неподалёку.

Но это ещё не всё. Осталось одно незаконченное дельце.

Стоило подумать о подонке, что перерезал горло Ратмиру, глаза сами наткнулись на него. Этот урод сейчас стоит на подворье и смотрит на Волибора, который перегородил ему путь к отступлению. Они о чём-то переговариваются, после чего Остромир, извернувшись как уж, просачивается мимо здоровяка к выходу.

Мне до подворья оставалось совсем немного, поэтому я оказываюсь у окна быстрее, чем он. Стоило мужчине выпрыгнуть в окно, как я хватаю его за шею и со всех сил ударяю его в стену. Его затылок с глухим стуком отскакивает от старых брёвен.

– Что ты с ним сделаешь? – спрашивает Веда, появляясь рядом со мной в виде человека.

Девушка дух рассматривает мужчину, я же просто буравлю его взглядом. Я хочу, чтобы он ощутил ту же обречённость, которую ещё утром испытывал Ратмир. Надвигающуюся смерть. Пусть знает, что у него нет ни малейшего шанса спастись. Ни единого.

Слышу, как позади собираются люди, участвовавшие в сражении.

Каждый из них молчит.

Молчу и я.

Только этот ублюдок смотрит на нас с таким выражением на лице, будто мы ничего ему не сделаем. Абсолютная уверенность в своём превосходстве. Пусть он сейчас один, а нас много. Пусть он безоружен, а у нас мечи, дубины и ножи, но он – человек Великого Князя. Убить его – означает уничтожить всё наше село.

Он не просто думает, он уверен, то мы его не тронем.

Считает, что мы возьмём его в плен, подержим некоторое время, а потом обязательно отпустим. Он же человек такого большого статуса. Где мы, а где он! Простые смерды не могут посягать на жизнь приближённого к князю. С его точки зрения пропасть между нами, как между человеком и домашней скотиной.

Даже следа страха не видно в его глазах.

Что ж, надо это исправить.

Хватаю его за грудки и тяну за собой. К тому самому столбу, которым он сам недавно воспользовался, чтобы убить нашего сотника. Всё это время на лице пленника сохраняется спокойствие, даже вызов. Он будто спрашивает у нас, насколько далеко мы готовы продолжать это дурацкое детское представление.

Он криво улыбается, когда я привязываю его к столбу верёвками.

Он криво улыбается, когда народ подтягивается поближе.

Никто из присутствующих не говорит ни слова. Все следят за происходящим в молчаливой отстранённости, будто не верят, что здесь и правда упокоят такого высокопоставленного человека. Никто из жителей нашего села не видел Великого Князя Юрия Михайловича. Все смеются над ним, все плюются в его сторону, называют безумцем, но когда дело дошло до столкновения – замерли в ужасе.

Они всю жизнь слышали о безумце, но никогда не встречали его, и поэтому воспринимают как одно из божеств, подобных Велесу, Перуну или христианскому Господу.

Но это лишь видимость. Безумец – такой же человек, как остальные. И он точно такой же смертный, как все мы, как наш предыдущий удельный, убитый при осаде вместе с семьёй. Нет никакой божественной ауры вокруг его головы, как на иконах в нашей церквушке. И его приближённые – тоже люди.

Сейчас человек передо мной об этом узнает.

Хватаю Остромира за его короткие волосы и поднимаю голову повыше. Он всё ещё продолжает улыбаться, но уже не так уверенно. Только сейчас он допустил мысль, что всё может оказаться не таким, как он себе представлял.

Удивление.

Вот и всё, что выражают его глаза, когда я провожу коротким красным ножом по его горлу. Кровь тут же ручьём обрушивается на его яркий сюртук. Он смотрит вниз, скорее раздосадованный испачканной одеждой, чем раной. Только когда его ноги подкосились, а сам он рухнул вниз, на его заносчивой харе отразился страх. Сука.

В Вещем повисает мёртвая тишина. Все стоят столбом, никто не двигается, не говорит ни слова. Никто не знает, как правильно реагировать на произошедшее. Вчера днём в нашем селе всё было хорошо, а сейчас у подворья валяется восемнадцать тел, большинство из которых упокоил я. Это совсем не рядовая картина в Вещем.

Молчание ощущается почти физически.

Люди выглядят поражёнными, а мне хорошо. Чувствую полное облегчение, будто груз с плеч свалился: эти мертвецы, когда были ещё живы, хотели казнить меня и ещё нескольких человек. А сейчас лежат рожами в грязи. Что-то мне подсказывает, не такого они ждали, когда оголяли здесь оружие.

Даже несколько прозрачных духов спокойствия в виде размытых пятен появляется возле моей головы.

– Да! – кричит старик Ярополк.

Остальные члены ратной сотни вторят ему победными кличами. Орут, срывая глотки. Извергают ругательства и проклятья в сторону безумца. Кажется, именно об этом мечтали старые воины все последние двадцать лет.

– Тимофей, – произносит Волибор, подходя сзади. – Ты как?

– В каком смысле?

– Как себя чувствуешь?

Гляжу на себя, руки всё ещё слегка подрагивают: это случается со мной каждый раз во время сражения. Невозможно драться с другим человеком и при этом оставаться спокойным – у меня всё-таки крыша на месте.

– Хорошо, – говорю.

– Правда?

– А то!

Игнатий столько раз говорил, что месть не доводит до добра. В книгах своих истории приводил, где месть разрушала человека, не приносила ему желаемого покоя.

Но это явно не про меня: после смерти Остромира даже настроение поднялось. Погода кажется ещё чудеснее, далёкое пение птиц ласкает уши, и ветерок... такой тёплый и приятный. Давно мне не было так легко на душе.

Более того, у меня такое ощущение, будто я всё сделал всё правильно. Будто я впервые нашёл себя там, где должен быть.

– Расходитесь! – кричу жителям села. – Занимайтесь своими делами, ни о чём не беспокойтесь.

Люди медленно разворачиваются и уходят, погрузившись в собственные мысли. Остаётся лишь наша старая, потрёпанная сотня. Кучка стариков, что сегодня доказали – они по-прежнему воины. Число и внезапность были на нашей стороне, но это не стоит ничего без опыта и воинского мышления.

– Раненые? – спрашиваю у Волибора.

– Федот лечит.

– Убитые?

– Только Ратмир.

Это хорошо. Точнее, совсем не хорошо, но я думал, что всё окажется намного хуже. Но нет, наши старики оказались ещё вполне ничего: мало того, что внимание отвлекли и дали мне свободу рубить, так ещё и сами прикончили нескольких человек. Я их недооценивал.

А сам Волибор... я всегда знал, что он хорош в обращении с оружием: всё-таки это он учил меня обращаться с ним, но видеть его в полном доспехе и с огроменной булавой... не хотелось бы оказаться с ним на разных сторонах. И это при том, что ему годов далеко за сорок.

На траве перед мельницей сидят два десятка человек разной потрёпанности: кому по голове попало, кому брюхо порезали, но в целом все живые. Папаня ходит от одного человека к другому, прикладывает руки к ранам, и те срастаются прямо на глазах. Людей от лечения корчит, корёжит, но все терпят, никто и звука не издаёт.

Когда дело доходит до Светозары, Федот кладёт руки на обе стороны её головы. Синяки на её глазах пропадают, губа заживает.

– Ай, как больно! – замечает девушка, даже не вскрикивает, а просто произносит.

Да уж, странная у неё реакция. Другие люди морщатся и зубы сжимают, а у Светозары лицо осталось неподвижным.

– С тобой всё в порядке? – спрашиваю.

– Да, нормально. Только больно очень!

– Ну ладно... а это что?

На задней стороне плеча у Светозары большое красное пятно от запёкшейся крови. Федот, заслышав мои слова, аккуратно натягивает у неё за спиной ворот, и перед нами появляется большая рваная рана. Кривая, уродливая, до сих пор кровоточащая.

– Что там? – спрашивает девушка.

– Ничего, – отвечает папаня, накладывая обе руки.

Проходит совсем немного времени, и от раны остаётся только кровь на гладкой коже. За всё это время девушка не издала не звука. Не могу понять: Светозара настолько хорошо умеет терпеть боль, или она до сих пор не отошла от битвы? Я бы уж точно хотя бы писк издал, если бы мне такую травму исправляли.

Наверное, второе.

Никодим, вон, до сих пор в себя прийти не может. Стоит, о мельницу опершись, и тяжело дышит. Не будь рядом с ним опоры – уже на землю повалился бы. И это он даже в сражении не участвовал, а только из лука стрелял.

– Значит, мы никого не потеряли, – бормочу в пустоту.

– Никого, – подтверждает Волибор.

– Это хорошо. Точнее, совсем не хорошо, но с этим я уже смирился. Волибор, у меня к тебе вот какой вопрос... Почему ты меня не остановил?

– Чего? – спрашивает здоровяк.

– Когда я сегодня пришёл к тебе и сказал, что собираюсь перебить людей князя, почему ты меня не остановил?

– Ну...

– Ты ведь знаешь, что за такое безумец всё село уничтожит. Так почему не отговорил меня рисковать всем Вещим из-за смерти одного человека?

Волибор задумчиво чешет в затылке – он явно что-то не договаривает.

Каждый вечер я хожу на подворье, чтобы поболтать с людьми, путешествующими через наше село в Новгород, во Владимир, а некоторые приходят аж из самого Чернигова и Киева. Многих я уже знаю, поскольку они ходят туда и сюда каждый год. И я – единственный человек во всём Вещем, который понимает, что происходит в нашем княжестве.

Никто кроме меня не знает, что безумец не сможет прислать к нам свою рать.

Не сможет и всё тут.

Мы убили людей князя совершенно безнаказанно. Но об этом знаю только я. Для всех других жителей села это была бессмысленная затея. Так почему же Волибор не стал меня переубеждать? Что такого он знает, чего не знаю я?

– Двадцать два года назад безумец и людоед убили нашего прежнего удельного, – говорю.

– Знаю, – отвечает Волибор. – Я был там.

– До эпохи безумия эти два брата были обыкновенными крестьянами, но они получили огромные силы и свергли князей, что вели свой род от самого Рюрика. Безумец стал князем Новгородским, а людоед – Владимирским.

Волибор жуёт свои губы. Он всегда это делает, когда злится.

– Но ты не знаешь, что безумец прямо сейчас находится в военном походе и не может направить людей к нам. Я сам видел его войско, когда ходил в Перепутье, но не знал, куда именно он двигается. Мне об этом чуть позже торговцы рассказали. Прямо сейчас безумец стоит на западном берегу Волги, а людоед на восточном. Братья схлестнулись между собой. Никто из них не атакует, вот и стоят там уже пару дней. Но ты этого не мог знать: ты не ходишь на подворье побеседовать с проезжающими купцами. Значит есть какая-то другая причина, почему ты считаешь, что нам за убийство князя ничего не станет.

– У Волибора чутьё, – отвечает вместо мужчины Веда.

Девушка-дух парит между нами, смешно болтая в воздухе голыми ножками.

– Я знаю, у меня оно тоже есть. Но Волибор чего-то сильно не договаривает.

Но вместо ответа Волибор как обычно разворачивается и уходит.

Он стал каким-то очень загадочным в последнее время. Всю жизнь он был очень рассудительным, продумывал каждое действие на сотню шагов вперёд, никогда не поступал неосмотрительно. Много лет он учил меня сражаться, но сам никогда не поднимал руки на другого человека.

Когда его кто-то задирал – он всегда предпочитал разговор, всегда избегал даже малейшей драки. В его понимании сражение абсолютно бессмысленно, если его можно избежать, даже если придётся пойти на уступки. Но сегодня я сказал ему, что собираюсь убить целую кучу людей князя, рискну обратить его гнев на наше село, а он лишь пожал плечами и сказал: “Ладно”.

Это совсем на него не похоже.

Волибор, тем временем, удалялся к себе домой с улыбкой на лице.

“Всё идёт как надо, – мелькнуло у него в голове. – Скоро всё изменится”.

Скоро выйдет Стародум, а вместе с ним и вся его сокровищница. Духовные мечи, духовные доспехи, редкие артефакты. Никакой безумец не будет им страшен.

Двадцать два года назад он потерял дом, семью, друзей, призвание. Он никогда не был из тех людей, что годами вынашивают месть, мечтают о том, как разберутся с врагом. За все эти годы он ни разу не пожелал смерти безумцу, но сейчас сама судьба снова сводит их вместе, а ему даже делать ничего не приходится. Если всё так и продолжится, то пройдёт совсем немного времени, и он собственноручно насадит его безумную голову на пику на самой вершине Стародума.

Как удивительно всё складывается...

Месть выполняется сама, без его участия. Будто бы сама жизнь совершила круг и возвращается к изначальному порядку вещей. И ему это очень нравится.

До появления крепости Стародум из земли осталось 39 дней.

Глава 14

Перед его ногами лежала груда тел.

Но и сам он оказался ранен.

В сотый раз за эту ночь.

Спустя две недели после сбора ржи, всё село собирается для продолжения работы.

Целую неделю оно сохло на крестцах. Последние несколько дней рожь перевозили на гумно ближе к селу, там сложили в плотные бабки – округлые скирды. На току земля твёрдая, как камень, без единой травинки, чтобы зерно не смешивалось с сором. В этом деле главное не спешить: если в зерне останется хоть чуть-чуть влаги – оно обязательно заплесневеет или прорастёт.

Обычно, если начинается дождь, собранную рожь накрывают соломенными матами – рогожами, но нам повезло: всё это время стояла ясная погода. Уже в самом конце, чтобы окончательно избавиться от влаги в зёрнах, снопы заносили в овины – особые постройки для хранения урожая перед обмолотом. Широкие, с крышей, и с ямой внизу, где располагается печь без трубы.

«Без огня овина не высушишь», – как говорят у нас в селе.

Это там, на югах, где теплее и больше солнечных дней, сушить снопы можно прямо на воздухе, а здесь приходится делать это в сушильнях.

Сегодня мы собираемся, чтобы выполнить общую работу. Молотить мы будем весь день, от рассвета до заката.

– Тимофей, – произносит Веда. – Вы что, будете просто работать?

– Что ты имеешь в виду?

– Вы ведёте себя так, будто ничего не произошло. Но вы же убили людей князя! Надо подготовиться к возмездию.

– Мы займёмся этим позже, а пока нам нужно добыть зерно, которое собрали. Голод прикончит нас гораздо раньше, чем безумие князя. К тому же, как любит говорить старик Ярополк, горящая жопа ещё никому пользы не принесла.

– Почему ты такой спокойный? Ты уверен, что сюда не явятся люди безумца прямо сегодня?

– Уверен.

– Почему?

– Я же сказал, войско безумца стоит на Волге.

– И что это значит?

– Когда два удельных князя хотят сразиться, они вступают в битву, но перед этим войска выбирают позицию боя. Возвышенность там какая, лес или болото... чтобы сбоку не обошли, чтобы вражеские всадники свободно не носились, чтобы лучникам вражеским было не удобно. То место, где защищаться хорошо.

– Но при чём тут река?

– Тут всё интереснее. Обычно как бывает? Есть сильный, есть слабый, вот и получается, что один бьёт другого. Но там на Волге силы одинаковые, каждое войско стоит на своём берегу. Кто пойдёт в атаку – тот проиграет. А если уйдёшь – другое войско пойдёт за тобой, так что лучшего места для сражения уже не будет.

– Хочешь сказать, что все последние дни, пока мы занимались своими делами, они там просто стояли и ничего не делали?

– Ну да.

– Глупо как-то.

– Люди вообще глупые существа, – говорю.

– Но они же не будут там целый год стоять?

– Конечно нет, у кого закончится еда – тот проиграл. Все хотят есть. Вот почему мы собрались сегодня на поле, чтобы как следует избить палками рожь.

Хлеб – всему голова.

Прежде, чем начать обмолот, папаня выносит на поле одну из наших куриц. Она трепыхается, пытается вырваться, но не тут-то было. Она – жертва Велесу, дар во имя урожая. Не прям дар, как те дары, что мы ему подносили в лесу: эту курицу мы съедим сами. Там, под овином, Федот забивает её, после чего отдаёт одной из старушек, чтобы сделала нам дневную похлёбку.

Первый сноп из овина по нашей старой традиции выносит многодетная мать. Надежда Предраговна, что живёт на другом конце села, мать семерых детей. Раскладывает его на току, пока мужики разминаются.

Беру в руки цеп, взвешиваю. Работа предстоит сложная, поэтому выполняют её только самые крепкие, но усталость – меньшее, что будет меня сегодня беспокоить.

Закидываю верхнюю палку за спину и бью по стопке ржи, лежащей на земле. С сухим треском колосья разваливаются, зерно просыпается вниз, а в воздух поднимаются мелкие кусочки соломы, смешанной с пылью. Выглядит легко, но это только начало. Бью цепом по зерну ещё раз, и ещё раз, и ещё.

Справа и слева от меня сельские мужики делают то же самое. Женщины собирают солому и уносят, складывают в снопы. Собранное зерно откладывают в сторону для дальнейшей обработки.

Вскоре от напряжения начинают ныть руки. От палящего солнца и движений всё тело покрывается потом, к нему липнет сухая солома, всё тут же начинает чесаться, но делать это нельзя – только хуже сделаешь. Приходится терпеть зуд до вечера, когда можно будет как следует вымыться в реке.

Но жаловаться не на что: урожай получился хороший. Каждый год бы такой.

В прошлом и позапрошлом красная плесень половину поля съела: эта гадость не растёт на диких растениях, только на человеческих культурах. Эпоха безумия и здесь пытается людей вытеснить: не убить, так голодом заморить.

Целое поле ржи в этом году – благодать.

Плевать, что всё чешется и мышцы ноют. Лучше так, чем потом целый год пищу экономить.

К тому же у меня есть пример для подражания: рядом стоит Никодим и тоже лупит цепом по колосьям. Никто никогда не заставлял его участвовать в этой работе, но он всё равно идёт делать именно это. Худой, хромой, быстро выдыхается, но продолжает бить, словно от этого зависит его жизнь.

– Вот, Тимофей, попей, – Душана принесла воду в высоком горшке.

– Спасибо, не хочу, – говорю с улыбкой.

– А я бы с радостью, – отвечает Никодим, принимая воду.

На самом деле я очень хочу пить, но точно не ту воду, которую подала мама. Я обещал самому себе помириться с самим собой ради папани, и я это сделал. Я больше не обхожу её стороной, не кошусь на неё постоянно, даже спиной поворачиваюсь время от времени, но брать от неё еду... даже если бы я захотел, желудок моментально бы её исторг.

У Душаны слишком мёртвые глаза, чтобы я мог по-настоящему расслабиться рядом с ней.

Продолжаю молотить зерно. Чувствую, как деревенеет спина и ноги.

– А нельзя как-то упростить всё это? – спрашивает Веда.

Девушка-дух ходит по соломе, рассматривает зёрнышки, которые мы добываем.

– Как например? – спрашиваю.

Приходится говорить, едва шевеля губами, чтобы никто не подумал, что я разговариваю сам с собой.

– Сделать какое-нибудь колесо. Вы его будете крутить, а оно зерно бить.

– Ну... никто пока такое не сделал. Вот мы и колотим его вручную.

– Говорят, где-то на Руси такое уже есть, – отвечает Никодим. – Как наша мельница, только ещё больше. Она и зерно молотит, и перетирает, и даже сама хлеб печёт. А мельнику только и остаётся, что в носу ковыряться. Она даже сама себя починить может, если сломается.

Никодим только таким и занимается: самые невероятные слухи собирает, а потом их передаёт на всё село. В том году утверждал, что в Смоленске уже сделали пугало, которое само шагает по полю и ворон гоняет. Вообще наш парень обожает сарафанную молву. Я понимаю, что слухи – единственный источник информации, но нужно же уметь отличать правдивые от «одна бабка сказала».

– Никодим, – обращается Веда к парню. – Расскажи, как ты получил свою силу.

– Ну... мне было одиннадцать или двенадцать. Очень хотелось смотреть на небо через крышу дома, и у меня получилось. Теперь я могу видеть... сквозь предметы.

– Да врёт он всё, – говорю. – За девками хотел подглядывать. Прелести их сквозь одежду рассматривать.

– Вообще нет! – возражает Никодим.

– Хочешь сказать, что ни разу не использовал свою силу, чтобы полюбоваться голыми девушками?

– Ни разу, честное слово.

– Веда, поверим ли мы ему?

– Поверим, – отвечает девушка-дух. – Никодим похож на честного парня. Внешне по крайней мере.

Никодим фыркает.

– Я вам вот ещё что скажу, – продолжает парень. – Давеча ночью я вышел отлить... ну вы знаете. Воды много вечером выпил. Встал посреди ночи, сонный как чёрт, даже глаза разлепить не мог. Вышел на улицу, а потом возвращаться домой – дверь закрыта. Изнутри.

– И что это значит? – спрашиваю.

– А то, что я прямо сквозь дверь прошёл!

– Ты шутишь?

– Нет! Кажется, смотреть сквозь стены – только часть моей силы. На самом деле я могу больше. Нужно лишь заниматься ею.

Легко сказать... многие уже заметили, что сила у человека не растёт, даже если ежедневно ею управлять. Светозара поначалу зажигала огонь в руке постоянно, без перерыва. И что в итоге? До сих пор с трудом это делает на расстоянии. Сила растёт только в том случае, если она действительно нужна, и без неё никак. Нужно рисковать жизнью, оказываться в трудных ситуациях, ставить всё на кон. Сражаться с нечистью и другими людьми, причём только тогда, когда тебя могут прибить. Не получится улучшить силу, нападая на беззащитных людей или полудохлых трупоедов. Нужен вызов. Баланс на острие ножа. Жизнь или смерть.

Если бы улучшить силу было так легко, у всех крестьян в нашей деревне уже был бы высокий уровень, а не начальный... спустя двадцать лет. До сих пор воины в армиях по большей части полагаются на оружие, а не на свои способности. Очень редко кто предпочитает силу обыкновенной стали.

Продолжаем молотить зерно.

Бьём палками по собранной ржи. Солому убираем отдельно, упавшие вниз зёрна отдельно. Бить надо сильно, с размаху, но при этом экономить силы, чтобы не вымотаться вусмерть к середине дня.

Несколько жёлтых духов работы медленно перекатывается между крестьянами. Эти малыши всегда появляются, когда кто-то трудится в поте лица.

Обедаем прямо в поле, под открытым небом. Перекусили, посидели, отдохнули, и снова за работу. Как-то раньше мы пытались использовать лошадей, чтобы они выбивали зёрна копытами, но работа получалась плохая, зёрна мятые, плохо выбитые, приходилось доделывать вручную, и всё затягивалось.

Может где-то и есть чудо-мельница, что и рожь молотит, и хлеб сама печёт, а вокруг неё пугало само ходит и песни поёт, но здесь мы всё делаем своими руками. Пока что ничего лучшего у нас нет.

– И всё-таки, – продолжает Веда. – Что мы будем делать с безумцем?

– Пока не знаю, – говорю.

– Он же наверняка захочет наказать Вещее. Нельзя просто так убивать его людей.

– Знаю, но у нас есть время подумать. Сейчас его войско занято людоедом, потом людям нужна будет передышка после военного похода, а там уже и зима. Ни один здравомыслящий воевода не устроит поход зимой, когда всех воинов чудища могут сожрать. Так что если безумец к нам и придёт, то не раньше весны.

– А что весной?

– Не знаю.

– То есть как это, не знаешь? – спрашивает Веда. – Нужно знать.

– До весны всё само собой может разрешиться. Если безумец проиграет людоеду, то некому будет нас наказывать.

– А если не проиграет?

– Что-нибудь придумаем.

Это на самом деле проблема: безумцу уже наверняка доложили, что на самой восточной границе его княжества убили два десятка людей из чёрного отряда. В нашем селе слишком много торговцев и путешественников, чтобы слухи не расползлись очень быстро.

Однажды он явится к нам и приведёт с собой столько воинов, что в глазах рябить будет.

Но время пока есть.

До самого вечера мы молотим рожь. Жители села устали, но довольны проделанной работой. Всей толпой идём на реку, там расходимся в две стороны: мужчины направо, женщины налево. Крохотные частички соломы, кажется, проникли в каждый уголок на теле, превратили волосы в птичье гнездо, забили нос, уши.

Моемся, плещемся.

Мужики травят старые похабные анекдоты, молодняк плавает наперегонки.

Все счастливы, что самая трудная часть работы позади. Осталась лишь мелочь, кропотливая, но физически простая работа.

На следующий день с самого утра всё село снова собирается на току, на этот раз чтобы провеять зерно: отделить зёрна от плевел. Сначала мы берём его деревянными лопатами и подбрасываем в воздух, позволяя ветру унести шелуху. Повторяем это столько раз, чтобы когда берёшь горсть зерна ладонью, в ней не было мусора. Затем просеиваем зерно через решето – круглую раму из ивовых прутьев, туго обтянутую сеткой из конского волоса. Зерно проваливается вниз, а крупные камешки и веточки остаются. От мелкого мусора, которого теперь совсем мало, избавляемся вручную: женщины и дети, зоркие на мелкую работу, рассыпают его на дощечках и водят руками, выискивая посторонние предметы.

Собранное чистое зерно перевозим на хранение в амбары, засыпаем в сусеки – деревянные лари, поднятые над землёй, чтобы сырость не добралась. Наши амбары находятся на отшибе, отдельно друг от друга, чтобы случайный пожар не спалил вместе с домами ещё и провизию. В каждом амбаре – отдельный вход для кота, чтобы мышей гонял. Так как в этом году у нас зерна получилось много, часть его закапываем в зерновые ямы на долгой срок.

– Фух, – вздыхает Светозара. – Наконец-то.

– Ага, – подтверждает Никодим. – Всё, до весны теперь можно не напрягаться.

Мы втроём сидим на лавочке у церквушки и смотрим на горизонт.

– Чего это вы расслабились? – спрашиваю. – Про ячмень забыли?

– Бля-я, – вздыхает Никодим.

Во время упорной работы на общем поле ржи можно забыть, что мы в этом году засадили ячмень поодаль, на нашем собственном участке. Специально для того, чтобы сделать брагу. Так что следующие два дня мы повторяем всё то, что делали, но уже впятером: я, папаня, мама, Никодим и Светозара. Не знаю зачем, но я постоянно посматриваю на Душану, которая работает без устали. Буквально. Не вздыхает, не жалуется, не приостанавливается, чтобы разогнуть спину. Она даже не запыхалась, когда носила и складывала солому.

Чёрт возьми.

Надо переставать следить за ней.

Два дня мы работали на общем поле, чтобы наполнить сельские закрома, и ещё два дня на своём. Четыре дня спустя у нас есть и рожь, и ячмень.

Жизнь постепенно вернулась в прежнее русло, словно и не было в нашем селе никакого смертоубийства. Люди живут в своих домах, ходят за водой, здороваются по утрам, плетут корзины и лапти, прядут, шьют... но это обманчивое спокойствие. Веда права: рано или поздно безумец возьмётся за нас. Сейчас у нашего удельного князя слишком много забот, чтобы заниматься ещё и Вещим, но скоро он обратит на нас свой взор.

И к этому нужно быть готовым.

Даже больше, нам нужно что-то предпринять раньше, чем он.

Но что?

Прямо сейчас я ни о чём не жалею. Когда люди удельного князя забрали в телеге двух девочек и папаню, я не мог позволить им просто уехать, и мы с друзьями вызволили своих. Когда сюда пришли люди в масках – я не хотел добровольно идти на смерть вместе со Светозарой и Никодимом, и мы снова дали отпор.

Каждое решение, что мы принимали, было правильным. Но эта цепочка правильных решений привела нас в неудобную ситуацию.

Впрочем, всё решится. Все проблемы в моей жизни исчезали, если сесть и как следует подумать над их решением. Здесь будет точно так же.

На шестой день после начала обмолота в селе устраивают праздник: печётся очень много хлеба. Это самый сытный день в году, когда люди позволяют себе поесть от души. В этот день все ходят друг к другу в гости. К нам в мельницу пришли отче Игнатий с Никодимом, Светозара с Мелентием, и наш сосед Веня Гусь. Даже не знаю, где можно найти другое такое место, чтобы за одним столом сидел священник и волхв, при этом очень весело болтали и не собирались ссориться. Только у нас дома сегодня.

– Как вам хлеб? – спрашивает Душана. – Весь день пекла, по нашему старинному рецепту, с толчёными орехами.

– Это хорошо, – заявляет Мелентий. – Как там у вас, у христиан? Хлеб – молись ему, как Господу?

– Я есмь хлеб жизни, – отвечает Игнатий. – Приходящий ко мне не будет алкать.

– Точно. А у нас всё проще, как сказал Дажьбог: хлеб – это кусочек солнца на земле.

– Как красиво. Это где-то записано?

– О, нет, нигде – мы же читать не умеем. Даждьбог сказал мне это летом, когда захаживал на праздник солнцестояния. Чтите хлеб, говорит. Никогда не кладите его горбушкой вниз, не выбрасывайте – обидится. Хлеб, говорит – это солнце на земле. И эти слова истинно мудры, так как хлеб растёт только под солнцем. И цвет у зёрен как у солнца.

– Эх, как бы я хотел увидеть нашего Господа, – вздыхает Игнатий. – Но наш к нам не приходит...

Душана ставит на тарелки две буханки, только из печи: свежие, хрустящие, а запах... Федот со Светозарой выносят овсяный кисель, варенную репу, капусту, грибы, масло и особо заготовленные на сегодняшний день мочёные ягоды. Я же, в свою очередь, ставлю на стол два жбана:

– Попробуйте напитки. Тут квас, а тут моя особая брага, с дубовой корой. Я назвал её «медвежья лапа», поскольку по башке бьёт – будь здоров. Крепкая, как ругань нашего старика Ярополка.

И священник, и волхв, тут же наливают себе кружку браги. Это у всех людей общее: не важно, какому богу ты поклоняешься, все любят пить и веселиться. Тем более, что все знают, мои напитки – лучшие во всём Вещем. Никто не может сделать брагу лучше меня: никто больше в селе не выращивает ячмень, и никто не уделял этому столько времени, чтобы научиться. Так уж получилось, что папаня всей душой ненавидит нашу мельницу и сбежал заниматься подворьем, как только мы его построили. А я, наоборот, как самый настоящий потомственный мельник, мастер обращаться с зерном.

Едим, пьём, веселимся. Никодим рассказывает всякие умные вещи, которые он из книжек почерпнул. Федот с Душаной куда-то исчезли. Наш сосед Веня закемарил. Игнатий с Мелентием напились и пускают сопли: обнимаются, клянутся друг другу в вечной дружбе. Светозара с блеском в глазах наклонилась ко мне и рассказывает, как она обожает лошадей. И что она однажды заведёт себе целый табун, будет их разводить.

Хороший, праздничный вечер: лёгкость, веселье, свобода. Брага неплохо в этом помогает: мозги перекручивает так, что все невзгоды кажутся далёкими и неважными. Сейчас это именно то, что нужно. Расслабиться, выпить, посидеть с друзьями. И конечно же отведать тёплого, румяного хлеба с квасом.

До появления крепости Стародум из земли осталось 25 дней.

Глава 15

Даже уставший и обескровленный он оказался сильнее всех

Наступает моя любимая часть года – конец лета.

В это время самая лучшая погода: жарко, но не чрезмерно. Работы становится меньше, а отдыха больше. Можно чаще собираться с односельчанами и ходить на озеро.

А ещё варить пиво.

О, как я обожаю этот процесс. Без шуток я считаю это моим естественным призванием. Никто в селе не может тягаться со мной в мастерстве изготовления напитков, а может и по всей Новгородской земле – не имел возможности сравнить.

Все знают, как собирать и использовать хмель, но мало кто делает это с такой любовью и преданностью. Уже несколько лет подряд мы с Никодимом и Светозарой изготовляем столько пива, что хватает несколько месяцев гостей на подворье поить. Путешественники и торговцы оставляют у нас монеты, рубли и шкуры в плату, за которые мы могли бы покупать уже готовые мешки с хмелем, но это не для нас. Каждый год мы сами идём в лес и собираем его. Это стало нашей традицией.

– Палицу не забудь, – замечает Светозара.

– Зачем?

– Как это зачем? Медведей гонять.

– А, ну конечно.

Пока Никодим со Светозарой стоят на улице, я раскладываю на дубовых досках мокрые зёрна ячменя толстым слоем – в ладонь. Два дня они замачивались в чистой воде, впитывали влагу. Теперь они будут лежать под льняными тряпками с вышитыми оберегами и дважды в день переворачиваться, чтобы не закисли.

Как только прорастёт – отправим в печь сушиться.

А пока – самая важная часть. Поход за хмелем. Одеваемся поплотнее, чтобы комары по пути не съели, берём с собой коши и дубинки. Медведей по пути мы не встретим, конечно, но оружие всё равно нужно взять. Мало ли.

– Это там не Гром лежит? – спрашивает Никодим, указывая в сторону.

– Кажется, он...

Прямо за нашим участком по пути в лес мы встречаем нашего старенького сельского пса, встретившего смерть. Бедняга в последнее время стал совсем дряхлым: даже хорошо, что он отправился в лучший мир. Пусть его встретит море костей и бесконечное количество палок, за которыми можно бегать.

– Его надо похоронить, – замечает Светозара. – Он же был у нас как один из жителей села.

– Погодите тут, – говорю.

Вернувшись в сарай, хватаю лопату и возвращаюсь на место. Вдвоём с девушкой мы выкапываем яму поглубже, пока Никодим читает посмертную молитву. Вслух произносит, каким хорошим и добрым псом был Гром, как его все любили, и как мы все по нему будем скучать.

Гром прожил достойную жизнь. Не надо грустить по нему – лучше порадоваться за всё хорошее, что с ним произошло.

Никодим выдал несколько дурацких шуток по поводу того, что Гром за свою жизнь имел близость с таким количеством собак женского пола, что любому человеку стоит ему позавидовать. Светозара коротко хохотнула, и мы отправились дальше в лес за хмелем.

В очень хорошем настроении.

Уже когда мы отдалились достаточно далеко от дома, я оборачиваюсь назад и вижу Душану, стоящую на пороге и глядящую в нашу сторону. Знаю, что я собирался относиться к ней нормально, но глядя на неё волосы встают дыбом.

А ещё...

Гром был единственным кроме меня, кто заметил странную неестественность этой женщины.

Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что она никак не причастна к смерти старенького пса.

“Опять надумываешь, – сморщившись твержу сам себе. – Нечего людей обвинять почём зря”.

Встряхиваю головой и силой заставляю улыбку вернуться на лицо. Нельзя позволять дурацкой подозрительности портить настроение в такой замечательный день.

Я с лучшими друзьями иду в лес собирать хмель – это лучшая часть года. День, о котором давно мечтал.

Мы углубляемся далеко в лес. Взбираемся на холм, под которым располагается обрыв и река внизу. Дальше жители Вещего не ходят – там другое княжество, где нас не любят.

Хмель достаточно распространён, но где попало не растёт: он предпочитает хорошую, богатую почву в приречных зонах. Пару веков назад, когда люди только прознали, что можно варить пиво с хмелем, его целиком ободрали вблизи нашего села, да и сейчас не дают нормально распространиться. Как только находят хотя бы небольшое растение – тут же срывают, поэтому нам приходится идти к чёрту на кулички. Но нас это не напрягает – мы любим гулять.

Однако стоит нам прийти на знакомую опушку, как мы встречаем знакомые силуэты людей.

– Смотрите-ка, опять тут, – с усмешкой выдыхает Светозара.

– Походу у них своего хмеля совсем не осталось, раз сюда приходят, – замечает Никодим. – Надо им в этом году так всыпать, чтобы навсегда забыли дорогу сюда.

– Ну, это тоже наша традиция, – говорю. – Каждый год мы ходим за хмелем и каждый год бодаемся с суздальскими.

На нужном нам месте уже стоят четверо человек: два парня и две девушки примерно нашего возраста. Все они собирают шишки хмеля в льняные мешки. Хмеля хватит всем, но мы хотим выбрать самые спелые, душистые. Из таких получается лучшее пиво.

Каждый год у нас происходит одна и та же перепалка, причём именно с этими самыми четырьмя. Кажется, у них это тоже традиция.

– Руки прочь от нашего хмеля! – кричит Никодим.

– А, явились! – кричит в ответ парень с длинными волосами, завязанными в косу.

Мы останавливаемся друг напротив друга: три на четыре.

– Это наш хмель! – властно произносит Никодим.

– Кто сказал?

– Я говорю!

– А ты кто?

– Дед Пихто. Вы на новгородской земле, поэтому должны спрашивать нашего разрешения, чтобы собирать тут.

– Это место ближе к нашей деревне, чем к вашему селу.

– А нам вообще похер.

– Ребята, у нас с вами каждый год один и тот же разговор, – говорю. – И каждый год вы отдаёте нам свой хмель. Так что давайте не будем тратить время друг друга. Высыпайте на землю свои мешки, мы заберём себе самые лучшие шишки, а вы оставшиеся.

– Хера с два, – отвечает одна из девушек. – В этом году мы забираем лучший хмель, а вы уйдёте с остатками.

– Мы же вам сейчас все рожи разукрасим, – продолжает угрозы Никодим.

– Ну попробуйте...

Один из парней замахивается кулаком, чтобы двинуть меня в челюсть, но я ловко ухожу в сторону и бью ему под дых. Второй парень пытается сбить меня с ног, но и это им не удаётся.

Завязывается самая обыкновенная кулачная драка, которая происходит каждый год в одном и том же месте: Светозара борется с одной девушкой, Никодим тягает за волосы другую. Один из парней пытается заехать большим кулаком мне по голове, а второй – борец. Он стоит в стороне и ищет подходящий момент, чтобы броситься в ноги.

Мы взяли с собой дубинки на случай, если нам повстречаются разбойники или того хуже.

Это же обыкновенные деревенские простаки.

Таких даже голыми руками бить жалко.

Проходит совсем немного, прежде чем мой противник со свёрнутым носом и разбитой губой, выставляет руки навстречу, сдаваясь.

– Всё, всё, – кричит. – Забирайте.

– Ну вот, – говорю. – И зачем было вообще начинать драку?

Чувствуется, что они немного позанимались кулачным боем, чтобы одолеть нас, но всё равно проиграли. Нет в них настоящего боевого духа.

– Хана вам в следующем году, – произносит парень, утирая кровь.

– Да-да, так же, как в прошлом и позапрошлом.

Все четверо вываливают шишки из мешков на землю. Мы с Никодимом и Светозарой отбираем себе самые большие, красивые и душистые. Те, что ещё не до конца поспели – оставляем им самим.

Они знали, что мы придём, поэтому старались набрать побольше всяких.

– Приятно с вами работать, – говорю. – Встречаемся на этом же месте через пару дней, когда оставшиеся дозреют. И приносите с собой сразу повязки, чтобы на раны накладывать.

Недовольные суздальские деревенщины уходят, а мы остаёмся, чтобы дособирать полные коши.

В месте, где растёт хмель, царит стойкий, терпкий запах. Если же начать собирать шишки, то он только усиливается. Маленькими костяными ножами мы срезаем добычу с ближайших деревьев. Хмель – лоза привередливая, предпочитает расти на ольхе и иве, но бывает и на других деревьях. Во время работы стараемся не повреждать растения, чтобы и в следующем году прийти сюда же.

– Даже не знаю, что мне нравится больше, – произносит Никодим. – Собирать шишки, или бить рожи суздальским.

– Мне – второе, – отвечает Светозара. – Я бы просто так сюда приходила, чтобы погонять этих недотёп.

Возвращаемся домой с полными кошами и улыбками на лицах.

Через три дня наши зёрна ячменя прорастают – их мы закидываем на печь для просушки. Часть из них кладём на дубовые листья для аромата, часть сушим на дыму, для терпкого, копчёного вкуса. Ещё через семь дней получаем проросшие, высушенные зёрна, которые перемалываем в грубую муку.

Получившийся солод смешиваем с горячей водой, получая “затор” – густую кашу. Выдерживаем несколько часов, полученную жидкость сливаем и кипятим с шишками хмеля в большом котле. Добавляем ржаные хлебные корки для брожения. Полученное пиво заливаем в бочки и запечатываем смолой для дальнейшего настаивания.

Но самое первое пиво мы всегда пробуем сразу.

– Тимофей, это лучшее пиво, что я пробовала, – замечает Светозара. – Даже не представляю, каким оно станет через несколько дней в бочке. Божественным, наверное.

– Я туда тмин добавил, – говорю. – Нравится?

– Намного лучше, чем в прошлом году.

– Ты это каждый год говоришь.

– Так у тебя каждый год всё лучше и получается.

Получилось и правда прекрасно.

Жду не дождусь, когда буду наливать его торговцам на подворье. Хочу видеть лица людей, которые пробуют сей замечательный напиток.

Одолжив у Вени кобылу с телегой, мы перевозим бочки на подворье. Однако стоит нам выехать со двора, как неподалёку происходит странное: Душана за руку уводит в лес соседского мальчугана – Предрага.

– Светозара, скажи, пожалуйста, что видишь то же, что и я.

– Ну да... куда они идут?

– Не знаю.

Время ближе к вечеру, в это время в лес не ходят ни за грибами, ни за ягодами. Какой чёрт потащил этих двоих в лес?

Будь на месте Душаны какая-нибудь другая женщина, я бы на это никакого внимания не обратил, но это вызывает странные, неосознанные подозрения.

Не сговариваясь, мы со Светозарой заводим кобылу с телегой обратно во двор и тихо, незаметно, начинаем следовать за женщиной и ребёнком. Не могу отделаться от ощущения, что чудище уводит из села одного из наших.

– Ты был прав, – произносит девушка. – Теперь я тоже это чувствую. Что-то неправильно с Душаной.

– Что именно?

– Не знаю, но мне это не нравится...

Мы следуем за женщиной, ведущей парнишку по лесу. Предраг весел, указывает на всё пальцем, веселится. Душана же двигается совсем без эмоций: прямо, без оглядки. Глядя на неё, у меня мурашки идут по телу. Кажется, она так и не моргнула ни разу за все эти дни. И я совсем себя не накручивал.

Они заходят далеко в чащу. Мы со Светозарой подходим всё ближе, но они нас не замечают.

– Я не вижу никаких огнептиц, – жалуется Предраг. – Ты говорила, что они будут сразу в лесу.

– Ещё чуть дальше, – отвечает Душана.

“Огнептицы?” – шепчу одними губами.

“Не знаю”, – пожимает плечами Светозара.

У нас в селе водилось пару легенд об огнептицах, но каждый последний житель знает, что здесь их нет. Может быть далеко на юге, но не на нашей земле.

Однако Душана вдруг останавливается, поднимает руку вверх и указывает на высокое дерево.

– Вон она, огнептица, – указывает женщина.

– Где? – спрашивает Предраг.

Мальчик смотрит в нужную сторону, а сзади него Душана хватает его за горло и начинает душить. От увиденного у меня внутри всё обрывается: прямо на моих глазах происходит худшее, что можно вообразить. Я всегда знал, что рядом со мной находится чудище, но мне почему-то никто не верил!

Между мной и Светозарой появляется одинокий дух стремительности.

Я выбегаю из-за дерева так быстро, как только могу.

Несусь по лесу, собираясь уничтожить тварь, что предала доверие отца, односельчан, меня. Она ещё пожалеет... ох, сука, как она пожалеет!

– Стой! – кричу на ходу.

Однако происходит нечто совсем другое: Предраг падает на землю и тут же превращается в уродливую тварь с десятком ног и рук. Он широко открывает рот и в демонической пасти появляется множество длинных, заостренных зубов. Злобно пища, он пытается укусить женщину, но та прикладывает ладонь к его затылку, и отродье высыхает прямо у меня на глазах, будто жук, брошенный в печку.

Несколько мгновений, и передо мной лежит скукоженная уродливая оболочка, лишь издали напоминающая человека.

– Что за... – вырывается у меня. – Это что была за блядская чертовщина?!

– А, Тимофей, – удивляется Душана. – Ты тут?

– Конечно тут! Сука, что я сейчас вообще увидел?

Вздохнув, женщина поднимается на ноги и долго смотрит на дьявольское отродье, скрюченное на земле. Длинный язык существа, совсем недавно выглядевшего как человек, высунулся из пасти и высох.

– Я не хотела, чтобы кто-нибудь это увидел, – произносит Душана. – Предраг был перевёртышем, и никто кроме меня это не видел.

– Как? Почему?

– Сынок, присядь, пожалуйста.

Присаживаюсь на траву рядом с мамой. Мне трудно её так называть, поскольку внешне она всего на несколько лет старше.

Светозара подходит сзади, удивлённая так же, как и я.

– Помнишь, я говорила, что не помню ничего между моментом моей смерти и тем, как Федот оживил меня?

– Конечно, как тут забудешь...

– Так вот, я помню. Всё это время я была в мире духов – все мертвецы попадают туда, поскольку сами превращаются в духов после смерти. И этот мир...

Лицо Душаны меняется при воспоминании о месте, где она провела много лет. На нём снова появляется та самая тьма, что я ощущал при взгляде на женщину.

– Пока не побываешь в мире духов, ты не сможешь представить что это такое. Он как наш мир, там есть Вещее, крепости, города. Новгород. Но при этом там всегда ночь, и там всё живое... Каждый камень живой, каждая травинка живая, каждая лужа на земле – дух. И там...

Душана запинается, не в силах продолжить. У неё на лице появляется такой ужас, который словами не описать. Что же такого она увидела там, в мире мёртвых, что оставило на ней такой отпечаток?

Теперь понятно, что я чувствовал, находясь рядом с ней. Оказывается, не она сама вызывала во мне неприятные ощущения, а та тьма, что осталась на ней.

– Я видела столько всякого там... теперь я легко отличу человека от твари, что ей притворяется. Предраг был одним из них – уродливым перевёртышем, который возвращается в деревню вместо настоящего человека.

– Значит, родители Предрага теперь не увидят своего сына?

– О, нет, всё будет хорошо. Со смертью твари настоящий Предраг окажется на свободе. Скоро он вернётся домой, можешь не переживать.

– А нашего старенького пса Грома тоже ты убила?

– Я. Под конец жизни его начало поглощать безумие – скверна из мира духов. Ещё несколько дней, и он стал бы нападать на жителей села. Пришлось прекратить его жизнь чуть раньше. Но Гром – не проблема. Пару дней назад возле села леший стал ошиваться – вот где настоящая опасность. Но не бойтесь, я его прогнала.

– Так ты теперь чувствуешь тьму, поскольку провела в мире духов много лет?

– Моя сила изменилась, – отвечает Душана. – Раньше я управляла водой, а теперь у меня нюх на чудищ. Когда рядом появляется тварь, она начинает смердеть для меня за версту.

– Никогда не слышал, чтобы сила могла меняться.

– Может, если с человеком происходит что-то большое. Но так даже лучше, теперь я смогу защищать село от нечисти.

– Спасибо, – говорю. – Что спасла Предрага.

Душана с улыбкой кивает.

– Расскажете ещё что-нибудь о мире духов? – спрашивает Светозара.

– Лучше вам о нём не знать, – отвечает Душана.

Мы втроём возвращаемся в село. Не успеваем мы дойти до нашего двора, как впереди начинается какая-то суматоха: люди бегают, кричат. Это настоящий Предраг вернулся домой: грязный, вонючий, со спутанными длинными волосами и в порванной одежде. С очень удивлённым видом, что сейчас лето, а не зима.

– Перевёртыш спрятал настоящего Предрага в лесу, – поясняет Душана. – Наверняка засунул в лисью нору или того хуже, где мальчик проспал несколько месяцев, невредимый. А теперь ожил и выбрался на поверхность.

– Спасибо, – говорю.

– Да ладно...

– Нет, я серьёзно. Спасибо, что помогла Предрагу. И извини, что я в тебе сомневался.

– Ничего, я тебя понимаю.

В честь примирения в семье хочется открыть пиво, но оно ещё не настоялось. Вместо этого мы ставим на стол брагу, которую я как раз сделал несколько дней назад. В ней нет хмеля, она не такая крепкая, но всё равно вкусная.

Это моё извинение перед матерью за то, что сторонился её и подозревал почём зря. Всё это время она была тем самым человеком, которого я знал. Разве что отпечаток на неё наложил мир, в котором она пробыла много лет.

Но это ничего.

Впервые с момента её возвращения мы садимся за стол как одна большая семья. Едим хлеб, пьём квас и брагу, все довольны. Однако всё очень быстро переворачивается с ног на голову:

– Дядюшка Федот! – кричит с улицы парнишка Волк. – Там какие-то люди идут!

– Какие люди? – спрашивает папаня.

– Не знаю! Люди из лесу идут!

С недовольством опускаю краюху хлеба на стол. Кажется, люди безумца пожаловали раньше, чем я рассчитывал. Но ничего, эти тоже узнают, насколько остр мой духовный клинок.

До появления крепости Стародум из земли осталось 13 дней.

Глава 16

Воевода наносил удар за ударом, пока врагов не осталось.

Он всех победил.

Наша ратная сотня очень быстро оказалась на улице: кто в шлеме, кто с копьём, кто с дубиной. Некоторые босые. Но и мечей несколько нашлось: трофеи, оставленные черномасочниками.

Старики и в полном облачении выглядели не впечатляющее, а сейчас наше воинство представляет собой жалкое зрелище. Только Волибор как всегда стоит в первом ряду, высокий и крепкий, оттягивает взгляды на себя, чтобы остальные не выглядели помятыми. Если предстоит сражение, то мы не сможем оказать хорошего сопротивления.

Тем более, что сотник умер, а десятники пока не выбрали себе главного.

Со стороны леса к нам приближаются какие-то люди. В опускающейся вечерней тьме они выглядят злобными силуэтами, шагающими одной колонной. Человек десять уже вышли, остальные мелькают за деревьями.

– В ряд! – кричит Волибор. – Построиться!

Его голос громом проносится над селом. Сотня тут же бросается выполнять приказ, хотя какое может быть сражение, когда наше войско выглядит вот так? Наша единственная стратегия – быстрая атака на не ожидающего этого противника, с численным перевесом два к одному. Да, мы победили людей князя, но это была по большей части моя заслуга. И Веды, конечно же. С ней в руке битва оказалась гораздо быстрее и смертоноснее.

Сейчас лучше убегать: черномасочные сметут нас как кучку сухой листвы и даже не заметят.

Но почему они заявились так рано? Столько путешественников, проходивших через Вещее, говорили о войске безумца, стоящем на границе княжества, неужели они врали? Или безумец решил отправить к нам небольшой отряд?

– Погодите, – произносит Федот, вглядываясь в темноту. – Это не люди князя.

– Да, – отвечает Збигнев. – Это каролинские.

– Откуда ты знаешь?

– Тот лысый спереди – это Самовлад, мы с ним как-то рыбу ловили на Калюге. Ну да, а вон тот справа – Гремислав, зять нашего Истомы покойного.

Действительно: масок на них нет, и доспехов воинских тоже. Из оружия только рогатины и дубинки, да и то, скорее от трупоедов, чем для нормального сражения. Вскоре и я узнал пару человек из соседней деревни: пересекались как-то в лесу, когда ягоды собирали.

Наша ратная сотня заметно расслабилась: оказалось, что никто сегодня умирать не будет. Если бы сюда и правда пришли люди безумца, никто из стариков сегодня бы не выжил.

Конечно же Ярополк будет утверждать, что сам бы всех одолел, круша врагов направо и налево, гремя стальными шарами на всю новгородскую землю, но все мы знаем, что никакой настоящей силы у нас нет. Мы просто кучка смердов, попавших в трудную ситуацию.

– Здравы будьте, – произносит Самовлад, приближаясь. – Говорят, вы тут людей князя побили.

– Кто говорит? – спрашиваю.

Во время сражения у нас в селе было много путешественников, так что они могли передать вести, но я не рассчитывал, что кого-то кроме безумца это всерьёз заинтересует. Впрочем, чему здесь удивляться? Раз мы знаем, что наш Великий Князь стоит на Волге, то и он узнает о произошедшем в Вещем. Слухи – они такие. Быстро расползаются.

– Люди, кто ж ещё? Говорят, вы этих выродков... всех на тот свет! – Самовлад лыбится гнилыми, щербатыми зубами. – Да и мы не дураки – вона сколько могил свежих!

– Да, это мы! – тут же заявляет Збигнев. – Всем носы на жопы натянули!

Пришедшие из соседней деревни принимаются одобрительно галдеть, пока наши хвастаются содеянным. Всё то же самое, как когда охотники возвращаются с добычей, только в этот раз они подстрелили не птицу, а людей князя. Над нашими стариками появляется множество духов хвастовства в виде светло-коричневых лепестков. Летают туда-сюда, ложатся на плечи людей и падают на землю.

– Кто у вас тут главный? – спрашивает Самовлад.

– Этот, – Третий указывает на Волибора. – Вместо Ратмира у нас.

– Нет, не я, – Волибор указывал пальцем на меня. – Вот этот пацан главный.

От такого заявления у меня аж мурашки по телу. С чего это меня вдруг главным поставили? Я никто, безродный смерд: не был солдатом, как три десятка стариков в нашем селе, и не пользуюсь таким уважением среди остальных, как Волибор.

– Вы с ума сошли? Почему это я главный?

– Это ты всю кашу заварил, – заявляет Волибор. – К тому же ты у нас самый умный.

– Самый умный у нас Никодим. Спросите у него про любую прочтённую книгу – все процитирует. А ещё он греческий понимает.

– Я имею в виду, – продолжает мужчина. – Что ты самый умный в нормальном смысле.

– Никакой я не главный, – говорю. – Но это сейчас не важно. Зачем вы пришли?

– Как зачем? – переспрашивает Самовлад. – Рожи бить да жопы драть.

– Кому?

Каролинские переглядываются, будто ответ на этот вопрос очевиден.

– Людям князя, кому ж ещё!

Теперь понятно, почему они припёрлись. По соседним деревням прошёл слух, что в Вещем убили людей князя, а ещё коня-барина, поэтому эти люди собрали свои пожитки и отправились к нам, чтобы веселиться вместе. Вот только никто здесь веселиться не собирается.

– Разворачивайтесь и уходите, – говорю. – Мы уже наворотили дел, не хватало ещё, чтобы и вас задело. У вас семьи, дома, долгие годы жизни впереди, не надо от этого отказываться ради какой-то дурацкой мести князю.

– У нас не будет домов! – внезапно с яростью шипит Самовлад. – Их сожгут, когда явится безумец! А он явится!

– Явится-явится, – подтверждает кто-то из толпы впереди.

– А ещё князь забрал наших людей! Эта мошонка плешивая сидит там в Новгороде, жопа в шелках, а друзья наши в петле болтаются!

– Он и у вас увёл? – спрашивает Волибор.

– В том году двое к нему пошли – сейчас все синие, с языками наружу. И в этом троих забрал.

А вот это хреново. Наших троих людей мы отбили, но до этого посыльный князя с конём-барином успели поездить по окружающим землям и увести людей в деревнях, которые побоялись спорить. Значит у каролинских мужиков есть право гневаться на безумца, брать рогатины и пытаться вернуть своих. А заодно и повеселиться по пути. Что может быть прекраснее, чем насолить человеку, которого они всей душой ненавидят? Юрий Михайлович за время правления настроил своим безумием против себя даже мирные деревни.

Что уж говорить о каролинских, которые всегда в первом ряду на раздачу тумаков. Они маленькие, но очень свирепые.

– Сейчас солдатня безумца на Волге стоит, – произносит старичок рядом с Самовладом. – А супротив него – людоед.

– Знаем, – отвечает Третий.

– А знаете ли, что сейчас в Суздальском чёрт-те что творится? Во Владимире закрома княжеские разворовали, а людей его из города выгнали.

Похоже, не только у нас ненавидят своего удельного князя. Братья так хорошо умеют настраивать против себя всех окружающих, что даже друг друга возненавидели. Ни одного преданного человека у них не осталось. Один лишь страх их оружие.

– Пока эти два барана стоят на разных берегах и смотрят друг на друга, мы можем пойти на запад и забрать наших людей, – продолжает старичок.

– И оглобли им в задницы вставить! – добавляет Самовлад. – Людям князя, конечно.

Вернуть похищенных людей, конечно, стоит. Но на мой взгляд мы и так наворотили слишком много дел. Если безумца не свергнет его брат людоед, то князь сполна отплатит нам за всё, что мы натворили.

С другой стороны... я очень, очень хочу отправиться в Ярый острог.

Чувствую, как сердце снова начинает колотиться.

Вот оно.

Моё истинное призвание. Из меня получился отличный сын мельника: я могу испечь такой хлеб, заеденье и загляденье, сделать такую брагу, что любому Великому Князю на стол не стыдно поставить. Но как же я хорош в том, чтобы рожи бить и жопы драть, как выразился Самовлад. У меня это получается лучше, чем что бы то ни было.

Но я не делаю этого только ради самого процесса. Это всегда должно служить какой-то цели. И сейчас цель очень даже стоящая.

Смотрю на Волибора, он спокойно глядит на меня. Сотня выбрала его своим новым сотником, а он, по какой-то причине, решил слушать меня. И это не потому, что я тут самый умный. Волибор что-то скрывает, но что бы это ни было, так тому и быть.

– Значит, вы пришли сюда, чтобы начистить репы людям князя? – спрашиваю.

– Ещё как! – яростно шипит Самовлад. – Шкуры спустить, на собственных кишках повесить...

– И мы спустим! – кричу. – Повесим этих ублюдков в остроге! И будут эти черномасочные болтаться в петлях как наши погибшие родственники и друзья! Со сломанными шеями и с оглоблями в задницах! А если оглобли закончатся – наделаем новых! Чтобы каждому хватило!

Моему крику вторят другие. За этим сюда шли каролинские мужики, и они это получили. Мы разорим Ярый острог, чтобы безумец, когда явится в свою любимую крепость, нашёл там лишь смерть и разруху.

Причём сейчас это не только моё желание. Когда папаню и девочек уводили из Вещего, я выступал основным затейником. Когда сюда пришёл Остромир с чёрными масками, я организовал нападение. Но теперь от меня ничего не зависит: если каролинские не найдут поддержку у нас, они пойдут дальше собирать недовольных. Всех тех, у кого увели родственников. Прямо сейчас окружающая земля – нагретый на огне котелок.

– Добро пожаловать в Вещее, – говорю. – Идите на подворье, там ночлег найдёте.

– Знал, что нас тут настоящие мужики встретят, – заявляет Самовлад. – Не сцыкуны, как в Гребенке.

– Вы уже и в Гребенке побывали? – спрашивает Волибор.

– А то! Деревня большая, а живут одни поносники. Сидят у себя, боятся нос наружу сунуть. Суки тупые. Трёх людей у них увели, а они мямлят что-то, даже ответить толком не могут.

Наша ратная сотня увела гостей на подворье, туда же отправились Федот с Душаной, чтобы позаботиться о гостях. Мест у нас не так много, поэтому многим из них придётся спать вместе. Наедине у дома остались только мы с Никодимом и Светозарой.

– Самовлад прав, – подтверждает Никодим. – В Гребенке одни поносники.

– Не говори так, – возражает Светозара. – Они намного ближе к Ярому острогу, и чаще с безумцем сталкивались.

– Это их не оправдывает. Меня, вон, много лет на улицах Новгорода избивали, и что? Нормальным человеком вырос.

– Неужели мы и правда собираемся напасть на крепость князя? – спрашиваю. – Это больше, чем всё, что мы делали прежде. Это не убийство нескольких человек посреди леса лапами монстров, и не защита своей деревни. Это намного серьёзнее. Скажите мне, я не сошёл с ума?

– Не сошёл, – тут же отвечает Никодим.

– Может и сошёл, – отвечает Светозара. – Но в хорошем смысле. Мелентий говорит, при старом удельном мы просто занимались своими делами и ни о чём не думали. Выращивали хлеб, запасали, ели. А при безумце приходится что-то придумывать, куда-то идти. Промеж ушей у него свербит, а откликается у нас.

– Мы уже натворили слишком много для одного простого села. А сейчас собираемся ещё и на соседей натравить псов безумца. Может так получиться, что в этой части новгородщины сгорят сразу несколько деревень. И всё из-за нас.

– А что ты предлагаешь? Ничего не делать?

– Ну да.

– И плюнуть на всех похищенных безумцем людей?

– Вроде того. Может, они и не умрут, как прошлые работники его крепости. Может, прошлый раз был единственным.

Пытаюсь найти любое оправдание, лишь бы не рисковать другими людьми. Я много раз ставил свою жизнь на весы, поэтому привык. Но я чувствую, что должен действовать осторожнее, когда дело касается окружающих. Если кто-то из них умрёт по моей глупости – никогда себе не прощу. Если однажды удельный придёт к нам в Вещее и полностью его уничтожит, я хочу быть уверенным, что всё сделал правильно.

Умереть с чистой совестью намного лучше, чем с грязной.

– Никто не знает. Может завтра все они станут висельниками, а может будут жить долго и счастливо у безумца под крылом. Сам решай, хочешь ли ты что-то сделать.

– И ещё напоминаю, – встревает Никодим. – Что я пойду на Ярый острог один, если меня никто не поддержит. Уж я-то не сцыкло и не поносник.

– И я пойду, – соглашается Светозара. – Не отпущу же я этого балбеса одного.

Тяжело вздыхаю. Это не то решение, которое очень легко принять, но оно того стоит. Если отбросить всё лишнее, останется только сухой, ясный костяк: никто не имеет права забирать людей без спроса. Уж точно не свободных смердов. И я, как человек, от природы наделённый талантом ломать другим людям кости, должен что-то с этим сделать. Даже если сам окажусь на месте того, кого спасаю.

Эх, вот если бы я открыл свою силу... Всё было бы намного проще.

Чувствую же, есть она в груди. Так почему же не нашёл до сих пор? Что такого я не знаю о себе, что не позволяет мне раскрыть её?

– Веда, – говорю. – А ты что скажешь?

– Я всегда на твоей стороне, – отвечает девушка-дух, появляясь в воздухе между мной, Никодимом и Светозарой. – И чтобы ты знал, я ненавижу безумца намного больше, чем вы все. Я так надеюсь, что именно ты, Тимофей, его прикончишь. Мною. Ух... прямо дождаться не могу.

– Мы не идём сражаться с безумцем, только нападаем на его крепость, пока его нет дома. Самим безумцем пусть занимается его брат людоед.

– Эх, жаль.

Немногим спустя из подворья возвращается Волибор.

– Знаешь Стёпу Картавого? – спрашивает мужчина.

– Ага, купец. Чуть не каждый месяц мимо Вещего ходит.

– Говорит, князь Новгородский рвёт и мечет. Юрий Михайлович узнал, что его любимого коня Фому Сивовича убили. Заметь, не чудища сожрали, а убили.

– Сука...

– Вот-вот. Дошли до безумца слухи.

Удивительно, как быстро расползаются новости по земле.

Мы надеялись, что до безумца весть о смерти его копытного друга дойдёт позже. Теперь он знает о Вещем. Знает, что есть такое село на самой границе его земель, где позволили себе чуть больше, чем разрешено обыкновенным смердам.

– Нужно что-то решать, – произносит Волибор.

– Знаю.

– И как можно быстрее.

– Тоже знаю. Раз уж вся его армия стоит на реке, значит у нас есть время, чтобы освободить уведённых в плен крестьян. А там уже подумаем.

Надо действовать.

Начинать с малого и продолжать большим.

Поболтавшись ещё немного по селу, мы расходимся по домам, чтобы следующим утром встретиться снова. Никодим приходит с луком, Светозара с копьём. А я как раз заливаю перемолотый ячмень чистой, свежей водой из колодца, добавляю остатки старой закваски. Если мы вернёмся через несколько дней, будет нам праздничная брага. А если не вернёмся, то поминальная.

Из Вещего выходим целой группой: я с друзьями, наша ратная сотня из трёх десятков стариков, и пятнадцать каролинских мужиков. Выглядит наш отряд паршивенько, но для дела, которое мы задумали – достаточно.

– Тимофей, – произносит Волибор над ухом. – Не против, если во время битвы я ими буду командовать?

– Как же вы задрали, – говорю. – Не я тут главный, а ты.

– Я был воеводой при старом удельном князе, я умею отдавать приказы и вдохновлять людей. Руководить битвой. Но вне их я ничего не решаю: я никогда не был из тех людей, что умеют врать не краснея, и просчитывают всё на сто шагов вперёд. А ты парень умный. Книги читаешь. Не заставляй нас выбирать главным Никодима.

– О нет, только не его, – смеюсь.

Никодим хоть и умён бесконечно, но он очень большой любитель подраться в любой ситуации. Он считает, что лучше подраться и проиграть, чем вообще не драться. Я с ним не согласен: проигрыш он всегда проигрыш. Если знаешь, что проиграешь, лучше найти другой путь и выиграть.

– Послушай Волибора, – шепчет в голове голос Веды. – Просто прими, что ты – главный.

– Ладно, – так же мысленно отвечаю ей. – Хорош бурчать.

Перед тем как разбрестись по домам собирать вещи в дорогу, я снова подхожу к Волибору:

– Как думаешь, мы справимся? Сможем взять крепость?

– Всё будет зависеть от того, сколько людей там осталось. Если безумец всё воинство увёл на Волгу, а в остроге оставил только гарнизон из десяти инвалидов, то мы без труда сможем отбить похищенных.

– А если там много воинов?

– Развернёмся и уйдём, – просто отвечает Волибор.

Ранним утром мы выступаем, и к вечеру должны прибыть в Ярый острог, чтобы освободить похищенных жителей окружающих деревень и убить всех, кто будет сопротивляться.

До появления крепости Стародум из земли осталось 12 дней.

Глава 17

На него напали целой толпой,

Воеводе приходилось сражаться одной рукой.

Ребёнок хныкал во второй.

Целый день мы идём к Ярому острогу.

Двигаемся по основной дороге между Новгородом и Владимиром на запад. Минуем деревни и отдельные домишки. Многие люди на дороге разбегаются в стороны при нашем появлении. Вроде и не выглядим как разбойники, но кто ж знает. Всяко лучше спрятаться, чем оказаться на пути целого отряда.

Наверное, стоило бы заходить в каждую деревню, спрашивать, кто из местных согласится отправиться с нами за уведёнными людьми. Может, ещё пару десятков человек насобирали бы. Каких-нибудь хмурых отцов, лишившихся дочерей. Но для задуманного нами дела хватит и тех, что у нас есть. Наверное, хватило бы меня одного с волшебным мечом.

Да, я в себе настолько уверен.

Оказалось, побеждать врагов очень просто, когда обладаешь оружием, способным разрубить человека в доспехах.

– Я тут был, – произносит Никодим, проходя мимо каждой деревни. – И тут был, и тут, и тут.

– Ты же из Вещего почти не выходишь, – отвечает Светозара. – Как ты мог тут бывать?

– В каждой из этих деревень я побывал ещё до того, как в Вещем меня приняли. Слонялся тут по лесам, еду воровал, спал в землянках. Чуть лешаки не утащили.

– Ты же говорил, что не помнишь ничего.

– Кое-что, оказывается, помню. Я тогда хворал много, вообще непонятно, как выжил.

Неплохой, конечно, Никодим путь проделал. Родился в Новгороде, скитался там по улицам как беспризорник, а потом пешком дошёл до Вещего. Триста вёрст по лесам, питаясь чем попало и ночуя где повезёт. Под конец пути его, истощавшего и без сознания, нашёл Игнатий.

Несладко ему пришлось, но теперь всё хорошо. Нашёл место для жизни, где все его любят.

По сравнению с Никодимом, Светозара вообще счастливица. Куча родственников, куча друзей, окружена теплом и заботой. При этом свободна как ветер.

– А вон там яйца куриные воровал, – Никодим указывает на далёкую деревушку в стороне от дороги. – Помнится, выпил целую кучу сырых, а потом меня стошнило. Так жалко было.

– Может, нам стоит зайти туда и извиниться? – спрашиваю. – За яйца украденные.

– Не-ет. Стыдно, ужас. Я же не со зла крал, а чтоб не сдохнуть.

– Зачем ты вообще из Новгорода в лес попёрся?

– А ты поживи в городе сиротой – поймёшь.

Топаем на запад.

Путь нам предстоит неблизкий: от Вещего до Ярого острога целый день пути. Утром мы вышли, так что на место прибудем только поздним вечером. Питаемся взятым с собой хлебом, в туалет ходим по расписанию, чтобы не останавливаться каждый раз, когда одному приспичит.

Гляжу на мужиков каролинских, а они всё больше мрачнеют. Оно и понятно. Напиться браги после сбора урожая, громко кричать и трясти рогатинами каждый может, а стоит отправиться на настоящее сражение, весь пыл пропадает. Многие уже наверняка жалеют, что покинули свою деревню.

– Волибор, – шепчу нашему здоровяку. – Может отпустить этих слюнтяев назад? Справимся без них, своими силами.

– Так и будет, Тимофей, – так же тихо отвечает Волибор. – Так и будет. Это же не воины, как наша сотня, только посмотри на них.

Кучка мужиков, молча глядящих себе под ноги. Идут, но очень медленно, всё больше замедляются во время похода, растягивают время. Надеются, что кто-то другой предложит развернуться и пойти домой. Так их гордость пострадает чуть меньше.

Но винить их не стоит: это же обыкновенные люди. Если они и держали в руках оружие, то для того, чтобы пни в лесу избивать. Никто из них не сражался, и даже трупоедов в лесу ночью не гоняли. Выйди на них сейчас лешак в две сажени ростом, половина обделается, а другая даст дёру так быстро, только пятки сверкать будут.

– Ладно, – говорю. – Уйдут как захотят. Ставлю на то, что их хватит до обеда.

– Не, до вечера протянут. Но как только солнце зайдёт, забьются в ближайшую нору и просидят там до утра.

– Это будет смешно.

Знаю, смеяться над таким нельзя, но как же забавно они изменили своё настроение с началом настоящего похода, а не воображаемого!

Продолжаем идти. Все вместе, пока никто не сбежал.

Двадцать два года назад, когда где-то в лесах грохнулось нечто и началась эпоха безумия, по этой же дороге шли войска безумца и людоеда. Говорят, они родились на самом краю Владимиро-Суздальского княжества, как два обыкновенных крестьянина. И ничего им в жизни не светило, пока силу огромную не получили.

Что досталось людоеду не знаю, но безумец, оказывается, смог людей подчинять своей воле. Руки им в пупки засовывать и заставлять слушаться. И вот этот крестьянин, возможно даже холоп или проигравшийся, подчиняя себе одного за другим всех окружающих, собрал войско больше, чем у многих князей. Так и получилось, что древние рода слегли, уступив место тому, кому лес больше силы дал.

Это произошло не только у нас – по всей Руси. В некоторых княжествах до сих пор князья каждый месяц новые. Наши же княжества столько лет князей не меняли только потому, что людоед с безумцем были братьями и горой друг за друга стояли, но сейчас, оказывается, повернулись один против другого. Значит и они скоро исчезнут: в эпоху безумия надо искать друзей, а не врагов. Слишком многие хотят забрать всё, что у тебя есть.

Время к вечеру.

Вскоре мы выходим на открытое место и вдалеке показывается Ярый острог. У меня отпала челюсть, некоторые замерли на полушаге, другие приникли к земле.

– Офигеть, они его отстроили, – вырывается у Жизнобуда, нашего мастера-кожевника.

– И расширили, – подтверждает Волибор. – В последний раз, когда я его видел, он был... поменьше.

Оказалось, что крепость, к которой мы идём, совсем не такая, какой мы её представляли. Широкая, высокая, мощная, это место, где происходят полноценные осады. Битвы, которые увековечивают в летописях. Глядя на неё, в голове всплывают образы, которые рассказывали странствующие барды. Лестницы, осадные башни, катапульты, требушеты, горящие в ночи снаряды, крики, плач, завывания скорбящих, вопли боли, сталь, ненависть.

Наш отряд рядом с Ярым острогом – кучка деревенских придурков, решивших выйти против нерушимой, первозданной силы.

Многие из нас и без того во время пути растеряли уверенность в себе, а сейчас и вовсе замерли, не в силах пошевелиться.

Но шанс на успех у нас всё-таки есть.

Нужно лишь дождаться ночи и всё сделать скрытно: гарнизон не должен быть большим. Основные силы безумец наверняка увёл на войну с людоедом. Малый отряд сможет перелезть через стены и...

Стоит мне только подумать о проникновении в крепость, как вдали появляется конный отряд из полусотни солдат с длинными копьями. Скачут по широкой дороге, поднимая пыль в воздух. При их появлении врата крепости открываются, впуская всадников внутрь. А мы стоим как истуканы, таращимся на крах всех наших ожиданий: слишком большая крепость, слишком много воинов безумца внутри.

Мы не вытащим своих. Это попросту невозможно.

Нам никогда не взять острог. Ни сегодня, ни за сотню лет.

Оборачиваюсь и вижу, что половина нашей группы держится из последних сил. Если сейчас кто-нибудь чихнёт, они побегут прочь не оглядываясь.

– Эй, посмотри на мужиков каролинских... – шепчу Светозаре.

– А? – спрашивает девушка. – Что с ними?

Перевожу взгляд на друзей и вижу, что не только пришедшие к нам мужики поникли: наша сотня вся какая-то кислая, да и Никодим со Светозарой мрачные как тучи. Кажется, один только я сохранил самообладание.

Смотрю на Волибора, он на меня. Нам даже не нужны слова, чтобы понять друг друга: следующие за нами люди не чувствуют себя достаточно сильными, чтобы справиться с задачей. Острог он потому и острог, что окружён стенами, стоит на холме, башни с лучниками со всех сторон. Он может сдерживать осаду целой армии, а мы – жалкая кучка крестьян, возомнившая себя героями легенд.

Хороший военачальник на этом месте произнёс бы речь перед воинами, чтобы поднять их боевой дух.

Но сейчас не та ситуация.

Защищать своё село от пришедших врагов – это одно, а идти маленькой, но всё-таки войной – другое. У нас нет ничего. Всё против нас. Мужики каролинские хотели вызволить уведённых у них троих человек, ими двигала сила справедливости. Но сейчас она уступила страху – гораздо более сильному чувству. Замерли, трясутся, лица белые, кое-кто крестится. Битвы сегодня не случится: не с нашими силами.

Из всех людей, выступивших в поход, только я и Волибор в нормальном состоянии. Ещё Никодим, но этого ничем не прошибёшь.

– Что делаем? – спрашиваю у Волибора. – Возвращаемся?

Кивает.

– Значит так, – говорю, поворачиваясь к остальным. – Поход отменяется.

– Как отменяется? – спрашивает Третий. – Почему?

– Мы с Волибором посовещались и решили, что негоже всей сотне умирать. Нас слишком мало, чтобы брать крепость.

Очевидная мысль, которая наверняка приходила в голову каждому из присутствующих, но никто не осмелился выразить её вслух.

– Сегодня вечером мы переночуем в ближайшей деревне, если нас пустят, а утром пойдём обратно. Это наше последнее слово. Спорить я не собираюсь.

– Ну блядь! – Самовлад со всего размаху бросает о землю камешек, который долгое время теребил в руке. – Так и знал, что не дойдём!

– Эх, а я было обрадовался... – добавляет мужчина с грязной бородой.

Кучка каролинских мужиков принимается недовольно ворчать, но в их голосах и позах чувствуется настоящее облегчение. Никто из них не может признаться себе, что испугался и очень хочет вернуться домой. Они всячески оправдывают недостаток мужественности чем угодно. Хотя, на мой взгляд, никаких оправданий здесь не нужно – не хотеть сражаться нормально. Ненормально, когда ты, наоборот, очень хочешь проливать кровь. Это уже беда с башкой.

Наша сотня выглядит получше, но тоже чувствуется облегчение: никто из них не хотел сегодня драться.

– Как же? – спрашивает Самовлад. – Зря шли, что ли?

– Не зря, – отвечает Волибор. – Было время поразмыслить. И мы решили, что нападать на острог – глупо.

– Чёрт!

Мужики каролинские злятся напоказ. Они счастливы от того, что мы отменили поход, но красуются друг перед другом. А вот если бы поход продолжился... а вот если бы им дали напасть на острог... ух они бы... всю крепость бы раскидали голыми руками.

А у меня такое весёлое настроение при взгляде на этих хорохорящихся людей, что грех не подколоть.

– Нет, ну если вы так хотите, то пойдём дальше, – говорю. – Не стану же я держать столько крепких, сильных мужиков. Раз уж вы сами говорите, как повезло защитникам Ярого острога.

Напыщенность Самовлада и его друзей тут же испарилась, как рукой сняло.

– Нет, ну мы могли бы, – заявляет он. – Коли бы оружия побольше было, да и доспехи там...

– Да и вообще я хромаю на одну ногу, – подтверждает грязная борода.

Когда мы выходили из Вещего, никаких препятствий у нас на пути не было. А сейчас, оказывается, и оружия надо побольше, и ноги здоровые. Но издеваться дальше я не собираюсь.

– Значит переждём ночь и утром идём по домам. Тут рядом находится Сырово. Глядишь, кто-нибудь пустит нас переночевать на сеновал.

Вскоре вся наша толпа сворачивает с дороги к деревне неподалёку. Оказалось, что у Волибора тут есть знакомые, даже несколько, так что нас приютили: кого в доме, кого в хлеву и сеновале. Все полсотни человек смогли разместиться на ночь.

Летом можно было бы переночевать и в лесу: чудища не такие дикие, не нападают, если не шуметь и костёр побольше развести. Но зачем ночевать в лесу на земле, если можно сделать это на мягком настиле?

– Всё-таки хорошо, что мы на острог не пошли, – заявляет Самовлад печально. – Перебили бы нас ещё на подходе.

– Это да, – отвечает Третий. – Крепости не берут такой кучкой оборванцев как мы. Ливонцы Ярый острог не взяли, а их было несколько тысяч человек. С оружием и лестницами.

– Только жаль наших, которых увели. У меня там брательник троюродный. Вот такой рыболов!

Мужики, раздосадованные, что не смогли отбить друзей и родственников, засыпают на сеновале.

– Пойду отойду, – говорю и выхожу на улицу.

Всё правильно сказал Самовлад: перебили бы нас ещё на подходе. Вызволять украденных людей нужно не группой из нескольких десятков человек. Для этого вполне сгодится один.

И этот один – я.

Так что, закончив с увлажнением земли, я не возвращаюсь спать, а иду обратно к дороге, по которой мы шли к нашей цели.

Глядишь, получится освободить жителей окружающих деревень вообще не доставая оружия. Но это вряд ли. Чувствую, пару голов отрубить всё-таки придётся. К тому же тайная вылазка намного лучше открытой тем, что безумец не сможет понять, кто именно проник в его крепость и увёл “добровольных” работников. Не сможет узнать, что за незнакомец с духовным клинком убил его людей.

– Далеко собрался? – спрашивает Веда, появляясь рядом со мной.

Каким-то образом я могу видеть девушку-духа даже в ночной темноте.

– Ты сама знаешь, куда, – говорю.

– Прогуляться к крепости?

– К ней самой. И приглашаю тебя побыть в этот ночной час со мной.

– О, я с большой радостью, – отвечает Веда. – Что может быть прекраснее, чем прогулка под звёздами? Только человек и его верный меч.

В итоге мы продолжаем путь почти в полной темноте, лишь луна светит в небе, создавая ровно столько света, чтобы мы понимали, где вообще находимся. Вокруг жужжат жуки, стрекочут кузнечики. Хорошо летом ночью. Это зимой, когда мелкие твари спят, в ночи раздаётся лишь далёкое завывание мертвецов и треск ломаемых веток от нечисти, бродящей в округе.

– Ты для меня не просто оружие, – говорю шёпотом. – Ты теперь одна из моих лучших друзей. Рядом с Никодимом и Светозарой.

– Ты даже не представляешь, как я рада это слышать, – отвечает Веда. – Ты тоже мой лучший друг. Даже...

– Что даже?

– Ничего.

Некоторое время идём в молчании. Вокруг так спокойно, ничто не говорит о том, что этой ночью прольётся кровь.

– Я знаю, что ты появилась на свет вместе с началом эпохи безумия, как и многие волшебные создания, но как именно это произошло?

– Я как раз недавно об этом вспомнила. Меня оживили.

– Как это, оживили?

– Очень просто. Когда-то я и правда была оружием: самым обыкновенным, из стали. А потом в меня вдохнули жизнь. Теперь я внешне похожа на человека, могу исчезать и появляться когда захочу. И всегда чувствую, когда владелец во мне нуждается.

– И кто тебя оживил?

– Горислав Лютогостович.

– Наш старый удельный? – от удивления я даже останавливаюсь.

– Ну да. В эпоху безумия он получил силу оживлять мёртвые предметы. Точнее... даже не так. У любого предмета уже есть душа, нужно лишь достучаться до неё. Вот он и оживил меня. Как и многие другие клинки.

– То есть, ты знала старого удельного? Лично.

– Знала, это был... очень своеобразный человек. Со странным чувством юмора. Любил голоса кривлять и всех передразнивать. Но не подумай, что он был дураком, это был умнейший человек, что я знала. Правда под конец жизни он сильно изменился...

- В каком смысле?

- Ни один человек не в силах оживить целую крепость. Чтобы выполнить такую большую работу он поглотил три осколка силы. Ну те, что ненадолго позволяют подняться в силе.

- Ага.

- Но никто тогда не знал, что поглотив осколок, тебя начинает тянуть к ним. А Горислав их целых три штуки, поэтому стал одержимым ими. Даже собирался поход организовать в леса, что аж за Владимиро-Суздальским княжеством. Там они прямо на земле валяются, говорят. Только живым оттуда уйти трудно.

Веда задумалась о своём. Видно, что воспоминания о создателе доставляют ей и удовольствие, и горечь, ведь того больше нет в живых.

– Но это пока всё, что я помню. Даже сама осада Стародума ещё не до конца всплыла в памяти.

Вот бы мне увидеть крепость, что ушла под землю... Волибор её видел, Веда тоже, многие крестьяне из нашего села. Красивая была, наверное.

– Тимофей, чего ты хочешь больше всего на свете? – внезапно спрашивает Веда.

– Не знаю. А что?

– Я тут подумала... Раз другие люди получают свою силу благодаря самому большому желанию, значит надо понять, чего ты хочешь. Так мы и найдём твою.

– Это сложно. Я хочу очень многих вещей.

– А какой из них больше всего?

Вздыхаю.

– Трудный вопрос.

– Не такой уж и трудный, – отвечает Веда. – Я вот хочу найти братьев.

– Братьев?

– Других духов. Помимо меня Горислав оживил много оружия, так что у меня есть братья и сёстры. И я очень хочу их встретить. Но сейчас речь не обо мне. Подумай, чего ты хочешь?

– Наверное, – начинаю говорить, но останавливаю себя. – Не, это идиотизм.

– Ну же, продолжай. Если и есть человек, которому ты можешь довериться, то это я.

– Ладно. Я люблю свою жизнь, свою мельницу, свою семью. Хлеб, квас, пиво – это моё призвание. Но это ещё не всё...

Останавливаюсь на мгновение в раздумьях.

– Продолжай, – подбадривает меня Веда.

– Мне нравится бить людей, но я никогда никому об этом не говорил. Люблю состязаться, понимаешь? Обожаю это ощущение, когда находишься близко к смерти и сам несёшь смерть. Это так будоражит... никакое пиво не пьянит так сильно. Но я не хочу бить кого попало, а только тех, кто сам на меня нападает. Чтобы у меня была хорошая причина бить в ответ.

– Это нормальное желание.

– Да, наверное.

– Правда непонятно, какую силу ты должен получить. Исходя из этого.

– Вот и я ломаю голову уже много лет.

Вскоре на нашем пути появляется далёкая оранжевая точка – факел, видимый с большого расстояния. Затем ещё один, и ещё. Мы с Ведой выходим из-за небольшого леса и перед нами предстаёт цель нашего пути. Теперь мы стоим к ней совсем близко и можем рассмотреть как следует. Крепость в форме звезды, расположившаяся на холме. Длинные деревянные стены, башни, крыши внутренних построек, очерченные лунным светом.

Ярый острог.

До появления крепости Стародум из земли осталось 12 дней.

Глава 18

Князь Владимиро-Суздальский неплохо владел оружием.

Но этого оказалось недостаточно.

Воевода выбил ему несколько зубов и сломал руку.

Я собираюсь напасть на крепость князя. Великого Князя, как они все сейчас себя называют.

Проникнуть в его запасной дом и забрать то, что ему не принадлежит.

Именно сюда шёл безумец со своим войском двадцать два года назад. Он пришёл из Владимиро-Суздальского княжества вместе со своим братом и их полчищами, захватили по пути Стародум, который, по преданиям, просто взял и испарился. А затем пришли сюда, в южную крепость, которая стала домом безумца на целое десятилетие. На Новгород он пойдёт только через пару лет, а всё это время он будет оставаться удельным князем Ярого острога и всех окружающих земель, включая Вещее.

– Я здесь когда-то была, – замечает Веда.

– Правда?

– Точно, но это было много лет назад. Припоминаю смутно.

– Похоже, что половина нашего села бывала в остроге когда-то. Ещё до эпохи безумия.

Таких вот крепостей в новгородщине пять штук – все принадлежат удельным князьям, откуда они правят. Когда безумец ушёл на Новгород, то не смог выбрать человека, которому отдать острог, в итоге назначил барином своего коня.

Не хотел ни с кем делиться.

А себя назвал Великим Князем.

Ещё сто лет назад князь Новгородский должен был подчиняться единому Великому князю – Киевскому. Но в период раздробленности, начавшейся аж сто лет назад, каждое княжество стало независимым. Новгород же и вовсе стал подчиняться вечу, перестав быть “княжеством”, а став “Новгородской землёй”.

Раздробленность очень вредит князьям в плане внешних врагов, но они всё равно предпочитают сражаться друг с другом. Каждому из них нравится свобода, и плевать, что по одиночке они тумаков получают. Чуды за бок кусают, половцы о себе забыть не дают, и кочевники, что разбили князей на Калке, говорят, вернутся ещё большим войском.

Волибор рассказывал о грозных всадниках Субэдэя, полководца татарского хана. Как они прошлись по армии объединённых князей. Разбили их, а затем уши.

И не дай Бог, если кочевники вернутся снова – всем худо станет.

Но нет, князей это не интересует. Они думают только о том, как вонзить друг другу нож в спину. Плевать, что ждёт послезавтра, если завтра тебя из твоего же княжества выгонят.

– Значит, здесь держат людей? – спрашивает Веда.

– Скорее всего. Как говорили купцы, безумец повесил всех обитателей своей крепости в Новгороде. Так что новых рабочих он найти в городе не сможет, пришлось искать в деревнях вокруг Ярого острога. Вдали от столицы. Скорее всего пленные здесь... ждут, пока их отправят дальше.

– Надо было взять с собой Никодима.

– Почему?

– Он же умеет видеть сквозь стены. Сказал бы нам, где находятся люди, которых мы ищем.

– Нам нужно было бы взять и Никодима, и Светозару, чтобы она крепость эту подожгла, и Волибора, чтобы спину прикрывал, и ещё нескольких людей на всякий случай... нет уж. Много народу только помешает. Человек и дух – этого достаточно.

Если у нас всё получится – хорошо, а не получится – что ж, мы пытались. Наша совесть чиста.

Главное не подставиться и убежать, если запахнет жареным.

Я ни разу здесь не бывал и представлял это место только по рассказам путешественников. В моей голове сложилась картинка небольшого укрепления с несколькими постройками внутри. На деле же оказалось, что он занимает вершину огромного холма, а внутри могут постоянно находиться сотни людей. Теперь понятно, как острог смог защититься от Ливонского ордена: он выглядит совершенно неприступным. Скорее всего безумец, пока жил тут, заставил своих кукол расширять крепость.

Знай мы, какой острог сейчас, никогда бы не вышли из Вещего.

С другой стороны, крепость уже двадцать лет стоит никем не тронутая: её защитники даже не подозревают, что на них может кто-то напасть. Большая армия не придёт сюда незамеченной, маленький отряд ничего не сделает, а один человек – просто самоубийца. Напасть на Ярый острог в одиночку может только полный идиот. Абсолютный, непроходимый кретин.

Либо великий умник и стратег.

Надеюсь, что второе – про меня.

– Как ты собираешься это сделать? – спрашивает Веда. – Проникнуть в крепость?

– С твоей помощью, – говорю с усмешкой. – С твоей помощью.

В свете луны и нескольких факелов на стенах виднеются очертания охранных башен. Дозорных на них разглядеть невозможно, но я более чем уверен, что они там есть. И они наверняка не спят: Волибор рассказывал, что спящих дозорных жёстко высекают. Чтобы подойти к стене незамеченным, придётся двигаться очень тихо и очень быстро. При этом надеясь, что в воздухе не прозвучит горн тревоги.

Впрочем, если прозвучит, то я просто исчезну. Никто не узнает, кто был тот самый дурак, что ночью бегал к крепости.

Аккуратно, пригнувшись к земле, мы с Ведой приближаемся к крепости, выбирая место для проникновения. Нам нужен достаточно длинный участок стены, чтобы башни находились подальше. И чтобы неподалёку от одной из башен горел факел на территории крепости. Дозорный, который держит пост рядом с источником света, хуже будет видеть в темноте.

Вскоре мы находим подходящее место.

Вдохнув несколько раз для успокоения, я перебегаю от подлеска к стене крепости. Так быстро, насколько позволяет неровная земля. Прижимаюсь к деревянным брёвнам и слушаю, какие звуки доносятся вокруг.

Тишина.

Никто даже не пикнул.

– Кажется, получилось, – произносит Веда.

– Ч-ш!

– Успокойся, меня же никто не слышит. Только ты.

Иногда я забываю, что девушка, летающая рядом со мной, на самом деле дух. Я протягиваю руку, думая о том, что мне нужен меч, и Веда тут же превращается в красный клинок с рогами на рукоятке.

Одним широким взмахом слева-направо разрубаю деревянную стену передо мной на две половины. Лезвие прошло сквозь толстые, плотные брёвна, точно сквозь пучок соломы. Лишь небольшое сопротивление отдалось в руке. Но стена не рухнула: разрез оказался такой тонкий, что она продолжила стоять как ни в чём ни бывало. К тому же верхушка брёвен сцеплена между собой, так что они подпирают друг друга.

Делаю ещё несколько взмахов и передо мной образовывается аккуратная дыра, куда легко пройдёт человек.

Быстро и просто.

Удивительно, как легко можно проникать в защищённые места, когда тебя не может удержать ни дерево, ни камень.

Захожу внутрь и оказываюсь внутри острога. Теперь понятно, почему в эпоху безумия во всех княжествах так часто убивают князей и занимают их места: обладая силой или волшебными предметами, слишком легко делать вещи, которые раньше были очень трудными. Чтобы защититься от человека, который может прорезать ход в стене, нужно приложить слишком много усилий. Но даже если у тебя это получится, к тебе всё равно проникнет тот, кто умеет рыть землю подобно кроту. Всего не учесть. Удивительно, как безумец продержался так долго.

– Как будешь искать узников? – спрашивает Веда.

– Пока не знаю.

– Предлагаю тебе очень вежливо спросить дорогу у кого-нибудь из стражи. Тут наверняка найдутся добрые люди, которые подскажут, где держат пленников.

– Это можно.

– Только не забудь приставить меня к горлу. Гораздо легче разговаривать с врагом, когда он боится лишиться головы.

– Неплохое предложение, – говорю, осматриваясь вокруг. – Но сначала я попробую найти уведённых жителей деревень самостоятельно.

Внутри территории острога оказалось даже просторнее, чем я себе это представлял. Я вошёл с восточной стороны и оказался возле просторной площадки. Судя по вытоптанной земле, тут когда-то тренировались воины, упражнялись с оружием. Чуть поодаль стоят мишени из соломы. Скорее всего безумец использовал эту часть крепости как место подготовки своей армии, или по крайней мере её части, но сейчас вся она стоит на Волге, так что в Яром остроге не должно быть много человек.

Чуть поодаль – казармы и княжеский терем. Ещё дальше: амбары и зернохранилища, конюшни, ремесленные мастерские. Одинокая церквушка, стоящая у дальней стены. Всё сделано из дерева, но обмазано глиной против пожара.

Где-то тут должна быть и тюрьма, но кучу людей, уведённых в плен, в ней не разместишь.

Поскольку стены Ярого острого достаточно широкие, все постройки находятся далеко друг от друга. Между ними ещё и деревья с кустами растут. Даже небольшой огородик есть. Всё можно рассмотреть в тусклом освещении.

– Смотри! – Веда указывает на большое здание прямо в центре крепости. – Я думаю, крестьян держат там.

– Почему ты так считаешь?

– Его охраняют со всех сторон.

Аккуратно выглядываю из-за угла и вижу около двадцати человек охраны, несущих пост вокруг казарм. Причём это не черномасочные уроды с красными глазами, а вполне обыкновенные воины в доспехах. Таких я тоже рассматриваю как врагов, но не так, как личных прихвостней безумца.

В окнах здания, которое они охраняют, виднеются всполохи огня.

– Они точно там, – повторяет девушка. – Я уверена.

– Можешь слетать и проверить?

– Слишком далеко. Я от тебя могу отдалиться шагов на двадцать, прежде чем потеряю разум и память. Если подойдёшь поближе, я поднимусь к окну и погляжу кто там.

– Слишком опасно – дозорные могут меня заметить.

Впрочем, точно убеждаться и не нужно. Всё моё нутро твердит: люди, за которыми я пришёл, находятся в том здании: оно достаточно большое, чтобы вместить их внутри. И только его стерегут, чтобы пленники не удрали.

Осталось самое простое: вывести их из крепости.

Гляжу на кучу солдат и никак не могу понять: каким образом мне убрать их с дороги, чтобы получить возможность спасти похищенных людей. Я не могу убить их по одному: они стоят слишком близко друг к другу, в прямой видимости. Как только один из них вскрикнет, сюда сбежится вся крепость. Так же я не могу выйти на них в одиночку: даже с волшебным мечом меня очень быстро обезвредят. Отвлечь тоже невозможно: если устроить пожар в стороне, то проснутся те, кто сейчас спит.

Не представляю как поступить.

– Веда, есть какие-нибудь идеи?

– Ну, – начинает девушка. – Мы можем их всех перебить...

– Всю эту толпу?

– Не то, чтобы всю...

– Их держат в казармах для солдат, без замка на двери, с открытыми окнами. Вот почему их так хорошо стерегут снаружи. Скорее всего утром их уведут дальше, в Новгород. К безумцу в лапы.

Это действительно незадача. Я надеялся, что их запрут в каком-нибудь мощном порубе с замками, но без охраны. Или в здании, примыкающем к стене крепости, чтобы я смог вырубить проход прямо на волю. Только надежды не сбылись: теперь и скрытно ничего сделать не получится, и открыто сил не хватит.

Единственный здравый путь – развернуться и уйти прочь из Ярого острога. Вернуться в Вещее и забыть обо всём.

Ждать, пока князь не разберётся со своими делами и не обратит на нас свой взор.

Нет, это мне точно не подходит.

Стою в крепости, пригибаюсь к земле, выглядываю из-за телеги, думаю, как же мне поступить. Ситуация кажется безвыходной. И тут меня как громом ударило! Внезапно всё показалось ясным и понятным. Всё сложилось. Появились ответы на все вопросы. Оказывается, всё это время решение было у меня под носом, но я не хотел его видеть. Но оно здесь, прямо тут.

– Веда, пожалуйста, скажи мне, что я не спятил.

– Ты не спятил, – отвечает девушка-дух.

– Я собираюсь не увести людей из этой крепости, а присоединиться к ним. Я притворюсь одним из пленных и позволю им себя увести.

– Зачем?

Чувствую, как мурашки на коже появляются.

– Смотри, какая у нас сейчас ситуация. Мы убили коня-барина, нашего господина. Об этом прознал отряд дознавателя Остромира, они пришли к нам в село, где мы убили и их. Прямо на глазах многочисленных путешественников, что были в Вещем. Рано или поздно безумец явится чтобы сжечь нас прямо в домах.

– Да, но если людоед одолеет безумца, то нам беспокоиться будет не о чем.

– А если не одолеет? Если победит безумец? Или того хуже – они разойдутся каждый в свою сторону. Князь поведёт свою армию к нам, так что нам есть о чём беспокоиться.

– Да, ты прав, – вздыхает Веда.

– Но у всего этого есть очень хорошее решение, – говорю. – Знаешь какое?

Девушка мотает головой.

– Удельный князь уводит пленных людей в этой крепости в свой замок в Новгороде. И туда же он уведёт меня. Я встречусь с ним лицом к лицу. Понимаешь, к чему я клоню?

– Кажется... кажется понимаю...

– Я снесу его безумную башку. Сделаю так, чтобы безумец больше никого не потревожил. Вместо того, чтобы самостоятельно идти в Новгород, меня отведут туда, будут кормить по пути, устраивать ночлег. Следить, чтобы я добрался в целости. Они собственноручно будут заботиться об убийце, которого пригрели за пазухой.

Веда ненадолго замолчала, обдумывая мои слова. План оказался настолько прост, что удивительно, как он не пришёл мне в голову раньше. Там, в детинце меня проверят на наличие силы, а силы у меня нет. Обыщут, чтобы я не пронёс оружие смертоубийства и не навредил князю. Вот только оружие у меня особенное: никто не сможет найти его, пока оно не появится у меня в руке. Мы с Ведой лишим жизни человека, который убил нашего прошлого удельного, и повесил четверых человек из Вещего, что добровольно пошли к нему в услужение несколько лет назад.

Всё складывается превосходно.

– А что будет, когда мы его убьём? – спрашивает Веда.

– Точно не знаю, но скорее всего людоед станет нашим новым удельным. Ой, простите. Великим Князем – так они все себя называют. Главное, что наше село уцелеет – некому будет точить на него зуб.

– Мне нравится.

– Точно?

– Ты же знаешь, я за любой план, где нужно кого-то убить.

– Одно плохо, – говорю. – Я не успел рассказать о своей задумке Волибору, Светозаре, Никодиму. Они будут гадать, что же со мной случилось. Они решат, что я отправился в острог, чтобы освободить пленников, а меня зарубили на полпути. Сочтут меня мёртвым, папане об этом скажут...

– Да, это беда, – соглашается Веда. – Можно вернуться в Сырово и всё им рассказать.

– Мы шли сюда слишком долго. Не уверен, что я успею дойти до деревни, а затем вернуться до рассвета. Слишком опасно.

– Не оставлять же их так! Твоим друзьям будет очень больно.

– Понимаю, но выхода нет.

Обернувшись по сторонам, я огибаю здание кузницы и двигаюсь поближе к казарме, где держат заключённых. Кажется, незаметно проникнуть внутрь невозможно. Так же, как и сбежать: слишком много человек снаружи.

Придётся действовать иначе.

Разворачиваюсь и, громко топая по земле, бегу в случайную сторону. Выбираю такой путь, чтобы меня увидели как можно больше человек.

– Эй! – кричит кто-то. – Человек сбежал!

– Держите его! – отвечает другой.

Делаю вид, что бегу сломя голову, а сам притормаживаю, когда забегаю за очередной угол. Хочу, чтобы меня поймали, но стражники оказались настолько медлительные, что пришлось поддаваться ещё усерднее.

Над крепостью звучит рог тревоги, куча воинов вываливает на улицу из казарм, дозорные на башнях разворачиваются в мою сторону и удивлённо чешут затылки. Кое-кто направил на меня лук, но стрелять не собираются.

– Окружай! – ревёт сиплый голос одного из воинов.

За очередным поворотом меня встречает удар крепкого мужчины лет сорока. Тяжёлое древо копья плашмя ударяет меня по лбу и я валюсь на землю, на мгновение потеряв ориентацию. В другой ситуации я бы тут же откатился прочь, но сейчас у меня нет нужды убегать, поэтому я просто поднимаю руки в вверх и самым жалобным голосом, на который только способен, произношу:

– Пощадите! Я сам не знал, что делаю!

– Что? К мамочке спешишь? – отвечает ехидный голос, после чего собеседник харкает на землю.

– Простите! Не ведал, что творю. Ноги сами понесли, без моей воли.

Вокруг меня постепенно собирается толпа вооружённых людей. Кто-то из них в кольчуге, кто-то в ночных портках, разбуженный внезапной суматохой. Закрываю головой рукой, хнычу, плачу и пускаю слюни. Веда сидит на земле рядом со мной и с кривым лицом наблюдает за моим представлением.

– Никогда не думал уйти с группой бродячих менестрелей и циркачей? – спрашивает девушка. – Талант, ничего не скажешь. Талант!

Ответить я ей, конечно, не могу.

– Как ты выбрался? – спрашивает молодой парень.

– Через окно, – говорю. – Перепрыгнул на дерево и аккуратно спустился.

– Переставьте людей! – командует кто-то.

Вскоре появляется сотник. Он проснулся с тревогой, поднятой стражей, но не стал выбегать наружу в чём мать родила: сначала надел кафтан с поясом, взял оружие, привёл себя в порядок. И только после этого позволил себе выйти из здания, чтобы никто не увидел его растрёпанным и помятым.

– Ну чего же ты! – произносит он, наклоняясь.

Мужчина поднимает меня на ноги, отряхивает. Улыбается, но лицо поганое, противное. У таких людей виднеется дерьмо в голове даже когда они пытаются выглядеть дружелюбно. Будто образ жизни каким-то образом отпечатывается во внешних чертах.

– Не надо полошиться! У Юрия Михайловича в замке любо и уютно. Ты о своей деревне даже не вспомнишь!

– Правда? – разыгрываю дурачка.

– Конечно! Ничего не пугайся, всё будет хорошо. Обещаю, тебе понравится Великий князь. Каких-то восемь-девять дней в дороге, и ты сам убедишься, какой он добрый и понимающий.

– Великий князь сейчас в Новгороде? Разве его войско не стоит на Волге?

– Слыхали, братцы? – сотник поворачивается к стражникам. – Слухи по земле разлетаются быстрее птиц! Уже все знают, что Юрий Михайлович с братом воюет. Нет, он сейчас не на Волге – дома у себя, в детинце Новгородском поди.

Повернувшись к своим людям, сотник коротко кивает в мою сторону:

– Отведите его обратно в казарму и дайте ещё еды. Нельзя, чтобы работники князя голодали.

Несколько рук поднимают меня на ноги и ведут в сторону пленников. В последний момент перед тем, как зайти за угол, я оборачиваюсь на мужчину. Тот с улыбкой на лице машет рукой: хочет выглядеть добродушным и дружелюбным, но это искренность крестьянина перед коровой, которую собирается забить на мясо. Спокойствие мышеловки, готовой раздавить грызуна.

Он сегодня был со мной добр только потому, что уверен, ничего хорошего меня не ждёт.

Солдаты ведут меня в здание и я оказываюсь среди пленников. Единственный из всех, кто оказался здесь по своей воле.

До появления крепости Стародум из земли осталось 12 дней.