Старьевщики
Пролог
Роману Кочеткову, доброму человеку посвящается.
Покойся с миром, друг Бамбук.
Ранняя весна, оттепель в черно-белых тонах. Опушка хвойного леса, упирающегося в болото. Слышны стук дятла и нечленораздельное бормотание. Со стороны леса появляется источник этого самого бормотания – весьма странный объект. Если смотреть с высоты птичьего полета, что-то вроде жука скарабея, катящего навозный шарик. При ближайшем рассмотрении объект оказывается покрышкой большого колеса трактора «Беларусь», которую катит мелкий мужичок в фуфайке, кепчонке, кирзачах и затрапезных штанах. Мужичок упирается плечом в резину, скользит по ледяному насту и чертыхается, видно, что добыча слишком тяжела. Но все-таки огромным усилием воли он закатывает шину на пригорок и останавливается передохнуть. Тяжело дышит, видно, что сильно устал. Смотрит с пригорка, задумчиво чешет репу, словно обдумывая план, и пускает колесо вниз самокатом.
Колесо удачно долго скатывается с пригорка и падает на бок на самом краю болота. Мужичок удовлетворенно крякает, спускается вниз, усаживается на колесо спиной к болоту и снова утирает пот. Отдышавшись, вытаскивает из-за пазухи бутылку с мутной жидкостью, зубами выдирает газетную пробку и прикладывается к напитку прямо из горла. Со стороны похоже на пионера – горниста, играющего подъем. Острый кадык на горле быстро двигается.
За спиной мужичка появляется голубоватое свечение, из болота, взламывая тяжелый наст, медленно поднимается «болотная опухоль» – что-то похожее на верхушку воздушного шара, внутри которого ярко светит неоновая лампа. По оболочке объекта с характерным треском пробегают голубые молнии.
Мужичок слышит необычный звук за спиной, оглядывается, видит объект, от неожиданности икает, роняет бутылку с мутнярой в снег и с воплем: «Старьевщики! Старьевщики!!!» убегает по заснеженной тропинке в сторону села.
Глава 1. Благая весть
Как сейчас помню, я вел астрономию в девятом, и географию в седьмом. Урок только начался, я прикрепил к одной половине доски карту обратной стороны Луны, а к другой прилаживал карту нашей необъятной России с разными полезными ископаемыми, когда оконные створки распахнулись и в окно класса заглянула чумазая мордочка пацана лет пяти, Борьки Копылова, внука нашего завхоза Крокодилыча.
--Че сидити?! – восторженно взвизгнул пацан. – Дядька Лимон опухаль на Калинавам балоти насол. Стальевсики скола будуть! Вся сяло у уплавы саблалось! А вы сидити!
Я замахнулся на провокатора указкой, мордочка исчезла, но быстро стало ясно, что урок безнадежно сорван. Я подошел, закрыл окно на шпингалет. Предложил не отвлекаться. Но ученики, их у нас в девятом целых пятеро, а в седьмом – трое, меня совершенно не слушали, перемигивались, переговаривались, обменивались записками и, едва прозвенел звонок, побросали тетрадки мне на стол и бегом рванули из класса. Наверняка, к управе. Что ж, могу их понять. Старьевщики – это вам не шуточки. Старьевщики – это событие!
Я подошел к окну. Странное дело, на улице были люди! Живые люди! Порой мне казалось, что Сосновка давно вымерла на корню. Но нет, по раскисшему снегу шли люди разных возрастов в одном направлении. Наверняка к управе.
И в общем-то не удивительно, что первым на старьевщиков наткнулся именно Витька Лимон – самый непутевый мужичонка на всю округу. Поскольку именно Лимон в компании двух таких же шаромыжников неопределенного возраста – Кольки Сапрыки и Петьки Одноногого только и делал, что рыскал по округе в поисках, что где плохо лежит. Это самое плохолежащее довольно скоро-скрытно изымалось и немедленно обменивалось на самогон, благо традиции самогоноварения в Сосновке давние и крепкие. Лимона с подельниками не раз ловили с поличным, сдавали участковому Митрохину, даже поколачивали, но все зря. Ну не мог человек пройти так просто мимо чего-либо, представляющего хоть какую-то ценность. Может, болезнь? Как это, клептомания?
Вот и на Калиновом болоте Лимон оказался по той же причине – убоявшись тащить по дороге украденную из Гороховской сельхозмастерской покрышку от трактора «Беларусь», он двинулся напрямик, через болото. Там-то на болоте Лимон ее и увидел, болотную опухоль, по его словам, почти созревшую. Без раздумий бросив ценную добычу, он бегом кинулся в Сосновку, чтобы сообщить народу благую весть и немедленно потребовать у главы местной администрации Звонарева установленную премию в пять тыщ рублей. Глава наш Андрей Анатольевич Звонарев, мужчина солидный и обстоятельный в словах Лимона, конечно, усомнился (кто ж в Сосновке Лимону на слово верит?) и послал пацанов, запускавших кораблики в луже у управы, в указанное место для проверки. А новость тем временем быстро разлетелась по всему селу. И сорвала напрочь весь учебный процесс.
Я снял с доски и свернул карты, сунул их подмышку, захватил журналы и отправился в учительскую, чтобы поделиться радостной новостью с коллегами. Их у меня немного. Оно и понятно, школа малокомплектная, у нас учеников меньше тридцати. Соответственно – и учителей. Школа считалась средней, но учила только до девятого класса и обслуживала кроме Сосновки три соседних деревни и пару хуторов. В общем – огонек знаний на всю округу, поскольку имела библиотеку и даже интернет с компьютером.
Помимо директрисы – Клавдии Петровны Макаровой, славной старухи, всю жизнь отдавшей посевам разумного, доброго, вечного, то есть – народному образованию, сейчас в учительской сидела еще начальница Нина Васильевна Реткина. «Начальница» – не в смысле руководитель, а преподаватель начальных классов. Безвкусно одетая тетка неопределенного возраста по кличке Крупская, или просто Крупа. Это не мы, это ее школьники так прозвали, уж очень она была похожа на Надежду Константиновну Крупскую, изображенную рядом с Лениным в Горках на стенде в школьном коридоре. Добавлю, что наша Крупа носила такие же серые и бесформенные наряды, как и верная подруга Ильича, да и лицом-прической на нее очень даже походила. Нарочно что ли?
Крупу в школе, да и в селе не любили. Никто! Даже первоклашки. Хотя, стоит признать, она сама не давала для любви ни одного повода. Детей она называла «змеенышами», коллег постоянно подозревала в интригах и подлостях по отношению лично к ней. К примеру, за четыре года моей работы в Сосновке мы пообщались с Крупой всего трижды. И все три раза ее длинный и нудный монолог сводился к тому, что от меня очень сильно пахнет табаком, и в учительской из-за этого нечем дышать, а у нее астма. Наезд совершенно не по делу – курил я в любое время года исключительно на улице, и старался уйти за кочегарку, чтобы ученики с меня плохой пример не брали. А вот директриса наша Клавдия Петровна порой и в учительской дымила. Но ей, конечно, Крупа претензий не предъявляла. Чтит начальство, колода старая.
Сейчас Крупа сидела около окна и привычно пялилась на улицу. И чего там высмотреть собирается? Или же новость радостную таким образом переваривает?
Еще одна особь женского полу, представляющая наш дружный педколлектив – Валька Мордовка. Валентина, действительно, была родом из Мордовии. Закончила что-то саранское педагогическое. Каким боком ее занесло в нашу глушь, одному Богу известно, и дядям из РОНО. В школе она работала по контракту, работу свою терпеть не могла, и любимой темой ее было помечтать, как классно она будет жить, когда этот чертов контракт кончится, и уедет Валька в свой Саранск. Это Саранск-то город, о котором можно мечтать? Ну-ну. Впрочем, сам я там не был, так что без комментариев. Врать не буду, были у нас с Валькой кое-какие шуры-муры, я даже ночевал у нее пару раз, когда ее квартирные хозяева на Рыжем хуторе сенокосили, и она у меня в библиотеке тоже до утра гостила, когда я там обретался. Но чего-то более серьезного у нас не сложилось. Наверное, Валька желала чего-то возвышенного, или же, наоборот, солидного, основательного. Я же ни к возвышенному, ни тем более, к основательному пока был не готов. Да и разница в возрасте. Валька старше меня лет на пять будет. Быстро поняв бесперспективность моей персоны в качестве потенциального сожителя, Валька мне изменила и ударилась в бурный роман с местным зоотехником Липаткиным по прозвищу Овцебык. А на селе завести тайный роман, это все равно, что по телевизору рассказать с указанием всех подробностей на каком-нибудь ток-шоу. Бабы местные нарадоваться не могли – появился богатый повод для сплетен. Закончился роман плачевно, публичным изгнанием из дому пойманного с поличным зоотехника его законной супругой после громкого скандала и при большом скоплении народа. Зоотехник, конечно, вскоре был прощен и возвращен домой, а вот Валька, получившая на селе за эту греховную связь обидное прозвище «мордовская давалка», озлобилась. Да и с квартирной хозяйкой Грымзой у нее отношения не сложились, сами понимаете, две бабы на одной кухне…
Валька, громко цокая каблуками туфель – «лодочек», вошла в учительскую, грохнула журналом о стол, истерично сообщила, что «шестой – дебилы, дауны и уроды в полном составе, и что сил ее больше нет!» и тут услышала из директрисиных уст новость про старьевщиков. Правильно говорят, что деньги порой возбуждают не хуже секса. Хотите верьте, хотите – нет, но Валька, услышав радостную весть, стала возбуждаться на глазах. Уж я-то в курсе, как это у нее физиологически происходит. На щеках Вальки заиграл румянец, богатая грудь стала мощно вздыматься, левый уголок рта задергался вниз, глаза осоловели, словно подернувшись поволокой. Еще чуть-чуть и застонет в голос. Она даже уперлась рукой в печку, а то бы точно на пол грохнулась!
– Старьевщики? У нас? – переспросила она. – Нет, на самом деле? Так чего же я стою?
Валька мощно оттолкнулась упругими ягодицами от стены и рванула на выход, едва не сбив с ног последнего по счету, но совершенно не по значимости члена педагогического коллектива – нашего завхоза, физкультурника и трудовика Василия Никодимовича Савраскина. Можно просто Никодимыча, но чаще – Крокодилыча.
Такое необычное прозвище завхоз получил от своего портфеля натуральной крокодиловой кожи, привезенного из Египта. Там Никодимыч помогал братскому арабскому народу строить плотину и социализм. С плотиной получилось, с социализмом – не очень. Однако Савраскин успел привезти из жаркой страны помимо фальшивых Анубисов и гипсовых, крашеных под золото пирамидок много полезных вещей, в том числе импортный приемник «Панасоник» и этот самый портфель, которым очень гордился и без необходимости из рук его не выпускал. И вот на какой-то областной партийной конференции эпохи угара застоя, куда Никодимыча послали как вновь избранного молодого сельского парторга, он неожиданно попросил слова и выступил с прожектом основать на наших прудах… крокодилью ферму для производства крокодиловой кожи с последующим пошивом сумок, портфелей и обуви. Заодно решался вопрос со скотомогильниками. А для наглядного примера Никодимыч выставил на трибуну вот этот самый портфель. Эх, не прочувствовал он тогда обстановку, первый секретарь обкома на ту конференцию приехал прямиком из Москвы, где его от души пропесочили за невыполнение плана по мясу и молоку. Настроение – соответствующее, а тут еще какой-то придурок с крокодилами лезет. Первый секретарь на Никодимыча сурово так глянул, микрофон к себе придвинул, да вдруг как гаркнет: «Шел бы ты лесом со своими крокодилами, Василий… как тебя там… Крокодилыч!»
С тех пор и прилипло. Стал Никодимыч Крокодилычем. Да он особо и не обижался.
Крокодилыч только что провел урок труда с «восьмым» – тремя совершенно отмороженными разбойниками с Новой улицы и тихой девочкой Надей Будаковой – дочерью моих соседей. Урок состоял в том, что Надя мыла полы в коридоре и сенях – раздевалке, а завхоз с разбойниками чинил крышу над библиотекой. Давно пора. На своем опыте знаю, крыша там – караул! Вся в дырах! А еще барский дом называется.
Крокодилыч происходящему в учительской как будто не удивился, мужественно принял Вальку на грудь, одной рукой обхватил ее за талию, второй схватил за руку и, затренькав губами вальс Бостон, сделал с дамой пару вальсирующих па.
– Крокодилыч! Пусти! Не до тебя! – взвизгнула Валька, вырвала ладонь из его мозолистой клешни, схватила пальтишко с вешалки и выбежала в коридор.
– Во дает! – констатировал Крокодилыч, выглядывая в оконце. – Она ж как была в туфлях по лужам побежала. Во наяривает! Ха-ха-ха!
Я тоже глянул в окно. Бегать в туфлях-лодочках по Сосновке в марте? Однако!
– Что с нашей Валентиной случилось, дорогие мои? – спросил Крокодилыч, прижимая ладони к теплой печке. – Что вы со славной женщиной сотворили? Она ж, как локомотив! Как танк! БТР! Чуть с ног не сбила! Ну и урок, скажу я вам, ну и погодка! Март-марток – наденешь двое порток! Руки замерзли, спасу нет. Клавдия Петровна, докладываю! Крыша практически сделана! Еще урок с «девятыми», и за библиотеку можете не волноваться.
– Вы их поймайте еще, этих девятых, – буркнула из своего угла Крупа.
– Не понял! – искренне удивился Крокодилыч.
– Вам, Василий Никодимович, в честь ударного труда весть хорошая! – сказала директриса, перекладывая мышкой карты на мониторе компьютера. – Старьевщики к нам пожаловали. Лимон на болотах на опухоль наткнулся.
Ну вот, совсем иная реакция. Услышав про старьевщиков, Крокодилыч на миг замер, потом повернулся к нам лицом, буквально засветившимся блаженной улыбкой.
– Ээээ, уважаемые, я что-то не понял. Первое апреля вроде не сегодня. Шутить изволите?
– Да уж какое там первое апреля, – хмыкнула директриса, – поздравляю вас, Василий Никодимович, и вас, Нина Васильевна, и вас тоже, Роман Валентинович. Дождались! Вот и на нашей улице праздник. Но праздник праздником, но и о работе прошу не забывать. Хотя... Никодимыч, а накапай-ка нам по рюмочке по такому случаю.
– Да, действительно, знаменательное событие, – пробормотал Крокодилыч, сделал понимающее лицо, залез рукой на антресоль, пошарил там, достал большую глиняную бутыль с этикеткой. «Рижский бальзам»! Это чудо, подаренное нашей директрисе во время семинара по линии федеральной программы о реформе сельских школ, откупоривалось только в исключительных случаях: государственного праздника, поощрения нашего коллектива по линии РОНО или премии нежданной.
– Нина Васильевна, выпьете с нами? – предложила директриса под торжественный гимн, раздавшийся из колонок компьютера. Гимн означал, что пасьянс сошелся.
– Клавдия Петровна, как можно сейчас алкоголь? В школе дети! – сказала Крупская.
Мы с Крокодилычем переглянулись. Бунт на корабле?
Действительно, бунт!
-- И я в третий не пойду, -- твердо сказала Крупа. – Там с потолка течет. Два таза за прошлый урок натекло, а я выливать не могу – у меня спина. И я вообще не нанималась тазы таскать. Я – заслуженный учитель.
Вообще-то у нас в школе всего три кабинета. «Первый» – бывшая горница барского дома, где обычно уроки вел я с двумя, а то и тремя классами одновременно. Учил русскому, литературе, истории и прочим гуманитарным предметам. Географию с астрономией тоже осилил. «Второй» – кабинет математики, физики, химии, биологии, где заведовала Валька, и «третий» домоводства, где всю оставшуюся малышню учила уму-разуму Крупа. В советские времена первый кабинет еще использовался как пионерская комната, а потому по стенам висели стенды с клятвами, с пионерами, уверено глядящими в будущее и стучащими в барабаны, со стройками какой-то там по счету ударной пятилетки. Стенды, конечно, от времени потускнели, так что светлое будущее уже не казалось таким светлым, зато печка там теплая.
-- Все! Не течет больше! – гордо сказал Крокодилыч. – Я ж говорю, Нина Васильевна, заделали дыру! Вот такенная дырища была. А мы ее железом, железом!
-- Так что, проблема решена?! -- то ли спросила, то ли констатировала директриса.
-- На сто процентов! – гарантировал Крокодилыч и для подтверждение слов ударил себя кулаком в грудь.
-- Вот и славно, Нина Васильевна, вот и идите к детям! – сказала директриса, глянула на часы и, нажав кнопку звонка, мстительно улыбнулась. Звонок у нас в школе голосистый, я от этого звонка до сих пор вздрагиваю. Крупа хотела было что-то возразить и даже открыла рот, но, наткнувшись на взгляд директрисы, тут же варежку и захлопнула. И правильно! Нечего переть супротив коллектива!
Крупа кряхтя поднялась, взяла с полки журналы. Когда ее туша медленно выплыла из учительской, мы переглянулись, Крокодилыч перекрестился, громко сказал: «За лося», мы дружно чокнулись и выпили.
– Ну, мальчики, за работу, – громко сказала директриса, закусывая конфеткой, и мышкой запустила новую партию пасьянса. Тут же закурила «Беломорину».
Курила директриса много и давно. Крокодилыч как-то намекнул, что по молодости угодила наша директриса за особую комсомольскую принципиальность на народную стройку в очень дальних и холодных краях. Там и пристрастилась к табачному зелью – окружение было соответствующее. Ее, конечно, потом освободили с полной реабилитацией, но пристрастие к зелью осталось. Пепел она стряхивала в гипсовую пепельницу в виде человеческого черепа.
Я принял у завхоза чашку, поставил ее вместе со своей на антресоль и, взяв журналы «седьмого» и «восьмого», двинулся в кабинет N1.
Я открыл дверь кабинета и сразу увидел инопланетянина….
Глава 2. ПрилЯтели
Инопланетянин -- большеголовый, с огромными глазищами и мелким туловом был нарисован на доске кабинета №1.
А вот за партами в первом кабинете, конечно, никого не было. Зато на доске кто-то очень умело нарисовал этого глазастого инопланетянина и огромными буквами написал: «УРА! СТАРЕВЩИКИ ПРИЛЯТЕЛИ!!!»
Я автоматически исправил в надписи грамматические ошибки, для порядка посидел пять минут, раскрыл оба журнала, поставил напротив фамилий учеников букву «Н» и пошел обратно в учительскую. Но никого из коллег там не застал кроме Клавдии Петровны. Она сидела за своим начальственным столом под открытой форточкой, смотрела в экран монитора и задумчиво смолила беломорину.
– Что, Клавдипетровна, можно считать, что на сегодня уроков больше не будет? – спросил я, запихнув карты в чуланчик и кладя классные журналы на полку.
– Какие уж тут уроки, Ромочка, раз опухоль болотную нашли, – ответила директриса, не отрывая глаз от экрана, – так что не до уроков теперь. Теперь такое начнется. Ты сходил бы до управы, посмотрел за детьми. Наверняка, все там…
До управы я добрался без особых приключений, лишь разок оступился и провалился ногой в свежую колею от «Кировца». Хороший трактор «Кировец», мощный, только вот проедет по селу, продавит колею, и хрен ты пройдешь!
Управа – общественный и политический центр нашего поселения. В левой половине приземистого здания красного кирпича с флигелями размещался Сосновский сельсовет, тут же была резиденция ГАДа – главы администрации Звонарева А.А. В правой половине – правление совхоза «Сосновский», где заведовал директор Женя Негр. Во флигелях размещались ОПОП – опорный пункт охраны правопорядка с участковым Митрохиным и вечно закрытая почта. Писем в Сосновку не писали, посылок не слали, а пенсию старухам почтальонша Катька Рыжко разносила по домам.
Также вечно запертым был культурный центр Сосновки – клуб, длинное бревенчатое здание с выцветшей афишей фильма «Экипаж». Его функции не первый год успешно выполняли лавки под фонарем у бывшей автобусной остановки и «Сельпо» – местный продмаг, где торговала немудреным продуктом вечно пьяненькая продавщица Люська. С недавних пор «заработал» на площади и еще один центр – духовный. Открылись двери Входоиерусалимского храма (памятник культуры аж XVII века), который местные по привычке продолжали называть зерносклад. Надо сказать, что отцу Алексию, возглавившему приход, еще повезло, церковь пережила советские времена без особых потерь, ее крышу постоянно чинили, внутри сохранились даже остатки иконостаса и настенная роспись. Отцу Алексию пришлось лишь водрузить кресты на вновь позолоченные купола да заказать колокола на колокольню.
Не соврал пацаненок Борька, народу у управы собралось довольно много. Если не все село, то уж половина – точно. Выражаясь в духе советской прессы, я бы сказал, что лица сельчан светились радостью и энтузиазмом. Еще бы не светиться, старьевщики – это не шутка, старьевщики – это серьезно!
Я осмотрелся, посчитал школьников по головам. Все вроде на месте, только вот братья Шкуратовы забралась на постамент памятнику Калинову (да, в Сосновке есть еще и памятник!). Не свалились бы… Да нет, братья крепко держались за плечи бетонного, крашенного бронзянкой комиссара и жадно ловили каждое слово Лимона. А Лимон в своей куцей фуфайке чуть ли не на голое тело сжимал в кулаке кепку, как Ленин на броневике, метался по крыльцу управы и толкал речь. Он, жутко шепелявя, без конца повторял одну и ту же историю: как шел по тропинке, себе под ноги глядя, как едва в нее носом не врезался, в опухоль эту, как воняла она, как светилась изнутри мертвенным таким зеленым и голубым светом, как гнилушка в лесу. Как испугался он поначалу, а потом обрадовался. «И не за ту «пятихатку», что мне в качестве премии положена, а за народ обрадовался, что, наконец, и нам, сосновским счастье привалило».
Слушать Лимона было трудновато, потому как он не только шепелявил, но и активно жестикулировал правой рукой, на которой не хватало пары пальцев, как у Ельцина. Не очень приятно было смотреть. И мимика у него была чудная. Говорят, в детстве Лимон баловался с соседскими мальчишками «поджигными» – самодельными самопалами, заряжаемыми серой от спичек. И добаловался – разорвало ствол у него прямо в руках, когда Лимон в ворону целился. Ему тогда лет тринадцать было, может, четырнадцать. Пальцы оторвало, и глаз вытек. С тех пор и осталось на лице Лимона выражение, слово он от кислого морщится, будто и вправду лимон целиком съел. Отсюда и прозвище.
-- Вощим, прилятели они! Точно вам говорю – прилятели! – закончил свой монолог Лимон на мажорной ноте.
Все посмотрели на Звонарева. Глава наш Андрей Анатольевич Звонарев – крупный мужчина представительного вида стоял тут же за спиной Лимона и теребил в руках пятисотрублевые купюры – премию, положенную первому сосновцу, который увидит старьевщиков. Он старался держаться солидно, глава все-таки, но по всему видно было, что Звонарев Лимону верит и теперь внутренне ликует. А как тут не ликовать? Сколько ждать-то можно? Вон и в Листвянке старьевщики побывали, и в Спасском, и в Горках, и даже в непутевой Гороховке, где трезвого мужика днем с огнем не сыщешь. А Сосновку нашу – село крепкое и справное старьевщики словно нарочно стороной обходили.
Лимон стрельнул у главы цивильную сигарету, глубоко затянулся и начал рассказывать свои историю в четвертый раз, на ходу придумывая красочные детали. Но до конца рассказать не успел – вернулись пацаны с Калинова болота. Подтвердили, задыхаясь от быстрого бега и от восторга одновременно, что действительно, на болоте прямо у тропы зреет болотная опухоль. Большущая, почти созревшая, светится уже изнутри, значит, не сегодня – завтра следует ждать старьевщиков.
Звонарев выслушал пацанов, крякнул и торжественно вручил Лимону деньги. При этом хотел что-то сказать, но от слов воздержался и только погрозил Лимону пальцем. Потом прокашлялся, вышел на край крыльца и громко спросил:
-- Ну что будем делать, православные?!
Риторический, конечно, вопрос. Что делать, все и так знали. Побыстрее собирать по домам-дворам старье, тащиться с ним поутру на болото и ждать, пока не примут. Чего еще выдумывать, не мы первые – не мы последние. Однако была проблема, точнее две проблемы – наш участковый капитан Митрохин и батюшка местный отец Алексий. Надо сказать, что и отец Алексий, и участковый Митрохин наряду с главой нашим Андреем Анатольевичем Звонаревым пользовались в селе непререкаемым авторитетом. «Еще бы, мы, сосновские – народ правильный, законопослушный! Звонарев – светская власть, по закону выбранная. Батюшка Алексий – духовная. Как их не уважать? А уж Митрохин – власть карательная, но при этом – не менее любимая. Такой уж у нас менталитет». Сразу признаюсь – не мои слова. Это наш Крокодилыч как-то изрек. Кстати, что-то его здесь не видно, заплутал где?
Так вот, о проблемах. Если местный глава власти светской Звонарев еще давно сказал, что он старьевщиков ждет, не дождется, и плевать ему на всякие циркуляры из райцентра. С прибором он на эти циркуляры положил. И даже премию из своих личных средств учредил для того, кто первым о появлении благодетелей наших сообщит. Потому как он, Звонарев – лицо, выбранное всенародным голосованием, и ответ держать будет только перед народом, его избравшим, то есть перед нами – сосновцами. А раз весь народ старьевщиков ждет и во сне видит, то и он тоже…
В общем, в главе нашем мы были вполне уверены. Но вот с отцом Алексием и участковым Митрохиным дело было сложнее. Они – люди к нам назначенные, а значит, подневольные. Над отцом Алексием – епархия, у Митрохина в райцентре начальства целое РОВД. И вот в это самое РОВД его уже три раза вызывали на экстренные совещания, где участковому милицейскому составу доходчиво объяснялось, что и как надо делать в случае появления «так называемых «болотных опухолей» и так называемых «старьевщиков». А именно: «при появлении данных объектов сообщить немедленно в район, огородить указанную площадь и не допускать проникновения внутрь огорождения посторонних вплоть до прибытия компетентных органов». В случае невыполнения данного предписания участковым милиционерам гарантировались жуткие дисциплинарные кары, из которых грубое мужеложство в извращенных формах и увольнение из органов без права восстановления были самыми мягкими. После таких совещаний Митрохин возвращался из райцентра злой, как собака. И неделю еще ходил хмурый, как февраль, забывая здороваться с сельчанами. Так что оставалось загадкой, как поведет себя участковый, появись вблизи Сосновки долгожданные старьевщики? Ужель пойдет супротив народа и позвонит в райцентр? Тогда, считай, дело – дрянь, не видать тогда счастья своего сосновцам! Понаедут дяди в мундирах и в штатском, понаставят оцеплений, и хрен ты к старьевщикам прорвешься. Хотя, конечно, кто-кто, а сосновцы прорвутся. Не те времена, чтобы простой народ законного счастья лишать. Однако нервы могут потрепать…
Что касается нашего конкретного батюшки, то вообще-то против старьевщиков наш приходской священник отец Алексий никогда особо не высказывался. На вопросы паствы отвечал уклончиво, мол, в священном писании про это дело ничего не сказано, а потому и он сказать ничего определенного не может. Надо ждать патриархова решения, от Бога ли сие явление, али от лукавого… Слов нет, отец Алексий хоть и молод, но мудр не по годам. Даром что до семинарии три года на философском в универе проучился. Хипповал, даже ростоманничал, пока к вере не приобщился. И такой его подход к проблеме всех очень даже устраивал, но тут недавно по первому каналу митрополит заявил, что по здравому рассуждению старьевщики, если они и в самом деле есть, на ангелов не похожи, опять же, не с небес, но из чрева земли появляются и златом расплачиваются. А в чреве сами знаете что – ад кромешный… И зачитал в финале что-то из Апокалипсиса. Так что теперь отцу Алексию делать? Объявлять старьевщиков исчадиями сатаны и обещать анафему тем, кто к ним старье потащит? Вон, в Гороховке местный поп так и поступил, кого-то даже от церкви сгоряча отлучил. Да только не послушались его, даже побили легонько.
Но то Гороховка – непутевое там население проживает, сильно пьющее, а у нас в Сосновке народ все больше порядочный, и к Богу отношение трепетное. Даром что предки такую церкву отгрохали, а мы сохранили! И слова отца Алексия слушают, посты соблюдают. Мы тут как-то с Крокодилычем разговорились по поводу старьевщиков, так тот прямо и заявил, что ежели старьевщики и появятся, то пойдет он к ним только с батюшки благословления. Потому как материальные блага, конечно, не лишние, но душа бессмертная куда дороже. Интересно, душа бессмертная у Крокодилыча всегда имелась, или с тех пор, как он партбилет сжег?
Первая проблема решилась как-то неожиданно быстро и легко. Я как раз уже отсортировал из толпы младших школьников, согнал их в кучку к памятнику Калинову и наказал «быть на глазах». Кто-то из малышни попробовал возмутиться, но я сделал злое лицо и строго объяснил, что время еще школьное, а значит, за них обалдуев, если случись что, нам – учителям отвечать.
Взрослые сельчане мою воспитательную тираду встретили одобрительно, кто-то даже предложил разогнать детей по домам, когда вдруг со стороны дороги, уходившей к болотам, донесся какой-то неприятный звук. И он быстро приближался, заставляя присутствующих на площади морщиться и даже затыкать уши…
Так трещать мог только он! Митрохин! Вернее – его мотоцикл. И действительно, из-за клуба со стороны улицы Новой выкатился желто-синий «Урал» с восседающим на нем Митрохиным.
Глушитель мотоцикла был давно и безнадежно утерян. Де еще местные Кулибины из техмастерской проапгрейдили «Уралу» движок, от чего он стал явно мощнее, но реветь стал совершенно нестерпимо.
Участковый аккуратно припарковался у управы и прекратил акустическую пытку поворотом ключа. Снял белый шлем со старой кокардой (еще с гербом СССР), бросил его в коляску, туда же отправил краги с широкими раструбами, вытер лысину большим белым платком. После чего поднялся на крыльцо, степенно поздоровался за руку со Звонаревым и так глянул на еще стоявшего рядом с главой Лимона, что тот мгновенно стал меньше ростом, быстро с крыльца соскочил и растворился среди сельчан. Снова протерев лысину платком, Митрохин окинул взглядом собравшихся и в воцарившейся тишине сказал:
– Уважаемые граждане, очень хорошо понимаю ваши чувства. Но сообщить в райцентр должОн. Обязан, понимаете? Где, товарищ Звонарев, у тебя телефон?
Глава закивал головой и предложил участковому пройти внутрь управы. Некоторые бабы заохали.
– Как же, позвонит он, разбежался, – услышал я у себя за спиной. Обернулся. Митька Крылов, наш прошлогодний выпускник, а нынче – лучший тракторист на всю округу и байкер-самоучка тер свои мотоциклетные очки и криво ухмылялся.
– Теперь уже никто и никуда не позвонит! – добавил он совершено авторитетно, водружая очки на лоб, после чего вытащил из-за пазухи большие кусачки и выразительно ими щелкнул. И правда, через пару минут участковый вместе со Звонаревым вышли на крыльцо и почти одновременно развели руками.
– Нету связи! – огорченно заявил глава нашей администрации. – Не иначе, как провод где оборвался, или вообще столб телефонный упал. Эх, когда ж у нас вышку поставят, как же плохо без мобильника! Как же теперь до центра дозвониться? Ведь сообщить надо. Эх, хоть бы один действующий мобильничек…
Прав был глава, связи Сосновке явно не хватало. Мобильники не брали, разве что в хорошую погоду и если забраться на водокачку. Но она у нас недостроенная, а потому опасная. А телефонный провод, что соединял нас с райцентром, был крайне ненадежен, как ветер сильный или снегопад – рвался. Но насчет невозможности связаться с райцентром Звонарев явно лукавил. Все знали, что дома у него радиотелефон «СИНАО» с базой и здоровенной антенной. Хоть в район, хоть в Москву звони. Так то -- дома! Частная, так сказать, собственность. А тут казенная необходимость. Видимо, и Митрохин это довольно ясно понимал:
– Со связью оно такое бывает по погодным причинам. Ладно, потом позвоню, когда обрыв ликвидируют и связь восстановится, – не стал спорить участковый и тут же сокрушенно добавил, – и дорогу у Горок напрочь развезло, как мне теперь до райцентра добираться, чтобы доложить?Эка незадача! И еще, граждане, решительно вам сообщаю, что к объекту «болотная опухоль» на Калиновом болоте подходить строжайше запрещается! Строжайше! Поняли?!
Все присутствующие на площади, как по команде закивали головами. И я закивал. Конечно, поняли! Чего ж тут не понять?
– Ладно, бывайте пока, а я на Рыжий хутор, – сказал участковый, зачем-то нюхая неизвестно откуда взявшуюся у него в руке хлебную корку, – там, говорят, опять шалят, у фермеров склад взломали…
– Езжай, езжай, кормилец, – чуть ли не всхлипнула бабка Спиридониха, – маша вслед участковому белым платочком. – Бог тебе в помощь, хороший человек!
Дождавшись, когда треск мотоцикла стихнет вдали, все присутствующие на площади, как по команде глянули на Звонарева.
– Посмотреть надо, удостоверится, но без баловства, – сказал глава и, спустившись с крыльца, направился к своему «Хантеру». Едва раскрашенный разводами руссоджип Звонарева тронулся, вся толпа, собравшаяся у управы, как по команде развернулась и двинулась к околице, откуда до тропы на Калиново болото было рукой подать. Я чуть приотстал, размышляя, что делать с малышней. По уму их следовало разогнать по домам, не детское это дело – по болотам шататься. Но болотная опухоль… Сколько я про ее слышал, сколько прочел, как мечтал хотя бы одним глазком на нее глянуть, и вот одна совсем рядом…
Видимо, видя мои сомнения, детишки хором заныли: «Ну Роман Валентиныыыч»…
Особо надрывались главные сорванцы Никитка и Дениска Шкуратовы – два брата-акробата по прозвищу Волчий Хрен и Уксус. Прозвища вполне справедливые – по деяниям их. Но в глазах юных сосновцев была такая мольба, что я не выдержал, махнул рукой, сурово приказал, чтобы «никто от меня ни на шаг», и двинулся вслед за остальными. На болото. Смотреть опухоль. Ибо иной шанс посмотреть вряд ли представится. Старьевщики -- штука разовая.
Глава 3. Почему Овцебык?
Калиново болото вряд ли можно было назвать приятным местом, особенно сейчас, ранней весной, да еще в оттепель. Гниловатое было болото, пованивало с него, да и трясина здесь была коварная. Что ни год, то телка, то овца, а то и лошадка в той трясине пропадали. Вот осенью прошлой коза пропала у бабки Спиридонихи. Хорошая такая была, Катькой звали, ласковая и молока давала много. Хотя насчет козы я как-то больше склонен верить версии, что это ее Лимон с товарищами – алкашами на закусь под самогон пустил. В сентябре я водил сюда пятиклашек, урок ботаники проводил по теме «Озеро, болото, пруд». Ну и наткнулись мои ребятишки на старое кострище, около которого рожки да ножки козлиные валялись и стеклотара соответственная. Знать, принесли здесь козочку в жертву хмельному богу Бахусу. Хотя, как говориться, не пойман – не вор.
Калиновым наше болото названо вовсе не из-за калины. Не замечено здесь как-то ни калины, ни малины, ни прочей бузины. Зато в этой самой трясине закончил свои дни тот самый комиссар Калинов, про памятник которому у управы я, кажется, уже говорил.
Поначалу Сусаниным на правах первооткрывателя вызвался быть Лимон, но быстро сбился с пути и едва не завел нас в трясину. Прошлось возвращаться назад чуть ли не до самой Сосновки и идти уже по дороге на Выселки и сворачивать на тропку, которую указали местные пацаны.
Добирались не без сюрпризов. По пути у старых коровников нам встретилась «Нива» зоотехника Липаткина, застрявшая в колее. Зоотехник стоял тут же и громко ругался непонятно на кого. Уже упомянутый мной зоотехник Липаткин по прозвищу Овцебык – тоже личность достойная отдельного рассказа. Пока идем, есть время поведать, главное, чтобы дети не услышали.
Так вот, Николай Липаткин – первый зооспециалист на всю округу. И техник, и ветеринар, и вообще! Большой мастер по оскоплению поросят и искусственному осеменению коров. Ну и по естественному осеменению тоже был тот еще мастер. Мало кто из местных молодух избежали его горячих объятий, каждая в свое время. Чем он девок так брал, мне лично не особо понятно. Ну да, статью – коренастый такой крепыш, щеки румяны, чуб русый, кучерявый. Щеки выделю особо, вот именно про таких говорят – кровь с молоком. Мы как-то с моим приятелем Зиминым за шахматишками это дело обсудили, так вот Зимин сказал, что у Липаткина «налицо все внешние признаки альфа-самца, а потому особи противоположного полу перед ним устоять никак не могут и инстинктивно к нему тянутся». Основной инстинкт, однако.
Но надо признать, и Липаткин умел обаять дам. И если уж цель себе выбрал, бил наверняка и на подарки не скупился. Но долго резину тянуть тоже не любил, пара дней, и выбранный объект страсти расположен на спине в укромном месте. Или в ином положении – по ситуации. Тут Зимин тоже все объяснил, мол, есть у Липаткина редкий дар – флюиды от женского полу улавливать. Если дама к этому делу расположена – Липаткин ее нюхом чует, из сотни одну безошибочно выберет. Опять же репутация первого ходока! Кроме скандальной связи с Валькой мордовкой Липаткин отметился еще несколькими бурными романами местного масштаба, но славу Казановы приобрел после того репортажа по центральному телевидению. Это когда Коля полюбил звезду экрана. Ну вы в курсе наверняка….
Да ладно, как это не слышали? Да по всем каналам про это было. Интернет прям жужжал. Что в сельской глубинке звезда ТиВи не устояла перед любовным натиском аборигена. Ну ладно, хоть и не люблю сплетни, пока идем – могу рассказать. Только я предупредил, чтобы дети не слышали…
Уж не знаю, каким ветром телевизионщиков в нашу глушь занесло, не иначе как Звонарев к выборам расстарался. Приехали они на двух автобусах с мудреной аппаратурой, и первой на нашу землю грешную ступила… скажем так, телезвезда. Имени ее называть не буду, оно всем известно, скажу лишь, лицо ее часто в телевизоре мелькает. Бабы наши ее как увидели, так заохали хором. А звезда улыбнулась своей неповторимой улыбкой с милейшими ямочками на щеках, да так и улыбалась во все стороны, пока в коровью лепеху туфелькой своей дорогущей, в стране Италии приобретенной, не ступила. Конфуз, однако.
Но ближе к делу, поснимали они виды сельские, пасторальные, перешли к коровнику. Сам при сем присутствовал, а потому могу рассказать детально. Так вот, оператор с камерой командует «Начали». Телезвезда с микрофоном на фоне коров в стойлах сообщает: «Вот так сегодня с помощью передовых научных достижений труженики села обходятся без всяких быков!» Зоотехник Липаткин натягивает специальную перчатку до плеча. Подмигивает телезвезде и задирает корове хвост. Видели бы вы в тот момент глаза звезды! По екатерининскому пятаку каждый! Зоотехник лихо внедряет руку по локоть в самое коровье естество и умело проводит осеменение. Звезда закатывает глаза и хлопается в обморок.
Конечно, все это дело в телевизор не попало, напротив, сюжет вышел волне себе цивильным, в нем звезда даже корову в мокрый нос поцеловала – не побрезговала. Но это уже потом сняли, когда ее откачали и на ноги поставили.
Вечером, как водится, застолье для дорогих гостей с небольшим концертом художественной самодеятельности, Крокодилыч под это дело даже клуб открыл и новый занавес на сцене повесил. Бабы под Лимонову гармошку про русские березки спели, школьники про тропу Паустовского сценку показали. Потом школьников выгнали, сами все за стол! И вот в разгар застолья Звонарев поднимает тост за дорогих гостей, и в первую очередь – за телезвезду… А ее нет. Вышла на минутку «носик попудрить», да так и не вернулась.
Где?! Куда делась?! Не случилось ли чего?! Первой все сообразила Галина Липаткина, законная супруга Овцебыка, женщина на вид неброская, но с уникальным нюхом на мужние загулы. Она народ по запаху и повела…
И вот представьте себе картину: милейшая банька на берегу реки, из трубы дымок легкий вьется, дверь предбанника распахнута, и оттуда грохот на все село! Из дверей выбегает сначала совсем обнаженная телезвезда, за ней голый зоотехник, прикрываясь веником, потом появляется разъяренная Галина и вбрасывает им вслед вещи, ведра, веники, грозит кулаком…
Звезду спешно укутали каким-то пледом и посадили в автобус перед правлением. Но до самого отъезда телегруппы Галина колотила в его двери кулаками, вызывала противницу на бой, обзывала ее «московской прошмандовкой» и обещала «вырвать волосенки последние да выцарапать глазаньки заведущие, на чужих мужиков падкие». Даже водитель автобуса, здоровенный такой мужик, унимать Галину не рискнул, так и сидел в своей кабине.
Москвичи уехали, Николай традиционно был изгнан из дому, но вскоре прощен и в семью возвращен. Под пивко на лавках у «Сельпы» потом мужикам хвалился, что телезвезда – баба что надо! Только очень впечатлительная. Он ее ягодицы аппетитные сзади веничком охаживал, она голову повернула, естество его завидное увидела, глаза закатила и хлоп – в обморок!
Замечу, что при каждом удобном и неудобном случае Галина Николаю эту измену припоминала, что совершенно не мешало ей форсить в наряде теледивы, оставленном в бане. Что ни говори – а боевой трофей! И мне даже кажется, что вот именно этой конкретной изменой мужа Галина вроде как гордилась. Другим же бабам, попавшим под чары Николая, спуску не давала.
Вот и сейчас, думаю, у очередной избранницы Коли намечаются проблемы. В салоне застрявшей «Нивы» видна какая-то дама, и дама эта спешно одевается. А к машине быстрым шагом приближается Галина Липаткина, на ходу кричит: «Это значит ты так в Горки поехал прививки делать?» Дабы не травмировать детскую психику, поторапливаю малышню. Обернувшись, все же замечаю, как Галина за волосы выволакивает из салона машины Нинку Иванову – новую бухгалтершу лесокомбината…
Да, и почему Овцебык? Это бабы наши на лавках у «Сельпо» как-то за Липаткина языками зацепились, причем, мнения их разошлись полярно. Половина отмечала мужскую силу Николая, сравнивая его с могучим быком, вторая, обиженная половина решительно высказалась, что Коля – похотливый козел. И еще баран упертый! Подошедший с гармошкой Витька Лимон доводы сторон выслушал и предложил консенсус. Ежели этих рогатых скрестить, то получится козлотур или же овцебык. Прижилось овцебык…
Наш глава Звонарев – тоже личность упертая и целеустремленная, а потому загнал свой «Хантер» по самые пороги в топь у мостков. Попробовали машину вытолкать всем миром враскачку – без толку. Звонарев перестал насиловать двигатель и, послав в село к Негру мальца за помощью, дальше двинулся на своих двоих. И правильно, колея перед мостками превратилась в тропинку, а за мостками тропка и вовсе терялась, и малышню через лужи приходилось переносить на плечах, благо, что сапоги у меня высокие, и народ по возможности помогал. Все равно, очень скоро пришлось взять самую мелкую первоклашку Софку Андревну на закорки и двигаться таким порядком. Честно говоря, брести даже с малым дитем на плечах по топкому перелеску весьма утомительно, и я изрядно притомился, когда мы неожиданно вышли на поляну, полную народа. Народ стоял у самого берега этаким полукругом, в центре которого возвышалась она, болотная опухоль.
Глава 4. Болотная опухоль
Опухоль, действительно, была довольно большая. Метров десять-двенадцать в диаметре. И высотой метра три. Чем-то она напоминала воздушный шар, на которых катают народ на ярмарках и спортивных праздниках. Ну, если этот самый шар утопить в болоте на две трети и облепить верхушку сверху толстым мхом – получилось бы очень похоже. И еще эта опухоль «дышала» – с рваными промежутками времени она вздымалась, и тогда в швах меж моховых клоков что-то светилось. Но не голубым, как сказал Лимон, а скорее – зеленым цветом. Как люминесцентная краска на дорожных знаках, когда на нее попадает свет автомобильных фар. И еще мне показалось, что внутри опухоль холодная. Какой-то неприятной прохладой веяло от этого странного нароста на болоте. А может это от холодной болотной воды? Март ведь еще на дворе.
Только тут я заметил, что сельчане, заполнившие поляну, смотрят не на нее, а… на меня… Ну конечно, кто еще знает про старьевщиков и про болотную опухоль, как не учитель Кочетков? У меня дома в особой папке хранится целая подборка статей, посвященных теме: «Как появляются старьевщики». Объем статей разный, и написано по-разному, где сухо, где эмоционально, с подробностями, но суть примерно одинакова. Придется рассказывать, раз народ просит.
-- Почти везде это происходит так: сначала в нескольких километрах от населенного пункта появлялась опухоль, -- начал я. -- Чаще всего она возникала в болоте или просто заболоченном месте, отсюда и название. Хотя нередко опухоль могла возникнуть на опушке леса, в таежной чаще, в джунглях, на вечной мерзлоте, посреди пустыни, высоко в горах, в тундре за полярным кругом, на берегу моря. «Свежая» опухоль бывает размером с футбольный мяч и запросто может сойти за кочку. Только вот звери от этой кочки разбегались, куда глаза глядят, и птицы кружить да орать начинали. Появившись, опухоль «пухла». «Пухнуть» она могла и день, и два, и три. С небольшого бугорка, можно сказать – кочки она вырастала до полусферы размером метров десять в диаметре и три в высоту. Достигнув указанного размера, опухоль начинала создавать проблемы с радиосвязью в радиусе 30-50 километров. И снова пухла, росла, чтобы одним, как правило, хмурым утром непонятым образом обернуться меняльной лавкой старьевщиков. Да, все наблюдатели, видевшие момент превращения опухоли в лавку, утверждают, что опухоль именно «оборачивается лавкой». И что значит «оборачиваться» – объяснить не могут, как не бились специалисты из самых компетентных органов. Получалось, что словно «яйцо наизнанку вывернулось». О «готовности» «опухоли» можно было судить по свечению. Если светилась изнутри, значит, все, созрела! Ночью будет голос. Голос слышали люди на расстоянии до тридцати километров. Правда, где-то в аризонской пустыне ковбоям с небольшого ранчо пришлось проскакать полных 50 миль. Хотя, что там какие-то полста миль? На лошадях ведь, не пешком…
Народ согласно закивал. Конечно, на лошадях куда сподручнее.
-- Короче, поутру старьевщики собирали старье у местного населения, расплачивались золотом или же иным драгоценным металлом и исчезали без следа, -- подошел я к финалу. -- Все попытки исследовать места, где вырастали опухоли, никаких результатов не дали. Ни бурение, ни сверление, ни пробы грунта. Радиации нет, грунт как грунт, никаких отклонений. Старьевщики вообще не любят оставлять следов. Чего нельзя сказать о людях. Вот как раз после них на опушках, на полянках и просто в болотных зарослях оставались груды мусора, и хлама, не принятого старьевщиками. И убирать эти груды никто не собирается…
Я закончил теоретическую часть, слушатели снова повернулись к болотному объекту. Но подходить близко к опухоли никто не отваживался. И дело было даже не в тех бельевых веревках, что натянул тут Митрохин, с понтом – ограждения. Просто самим боязно было. Хотя и говорят, что никто еще от опухоли болотной не пострадал, только хрен ее знает, вдруг у нас она опасная, опухоль эта? Однако, вон колесо от «Беларуси» – Лимонова добыча до сих пор у самой опухоли валяется, и ничего такого с ним не случилось… Колесо, как колесо, вернее – шина.
Первым отважился Митька Крылов. Небрежно попыхивая сигареткой, он отделился от толпы, перешагнул через веревку «ограждения», подошел к опухоли совсем близко, ковырнул кирзовым сапогом снег у ее основания. Обернувшись, подмигнул нам, протянул руку вперед и коснулся мха. Толпа замерла. Честно говоря, тут я тоже как-то напрягся, а Софка Звонарева, которую я по-прежнему держал на плечах, пребольно вцепилась мне холодными пальчиками в уши. Но ничего особого не произошло.
– Холодненькая, мокренькая, – крикнул Митька, поглаживая бок опухоли. – И щиплется легонько, как аккумулятор разряженный.
Он еще раз потрогал поверхность опухоли, развернулся к нам лицом и громко крикнул: «Леха, давай»! Леха Скворцов из девятого тут же прицелился в Митьку «Зенитом» и начал щелкать. Ну это он зря. Всем известно, что болотная опухоль, как и лавка старьевщиков, «не фотографируется». Хоть всю пленку отщелкай – засветишь только. И «на цифре» тоже ничего не получается. По крайней мере, еще ни одного достоверного кадра с болотной опухолью нигде опубликовано не было, только рисунки, по словам очевидцев. А может, и было, только до нашей глуши разве что свежего дойдет?
Тем временем Митька обнаглел, достал из кармана стеганой фуфайки веревку с крюком на конце и, широко размахнувшись, как заправский альпинист, закинул крюк наверх. Наверх что ли залезть собрался? Тут-то она и зашипела. Даже не могу сказать, что именно зашипело, веревка ли, крюк ли? Только от опухоли вдруг пошел то ли пар, то ли дым, Митька испуганно ойкнул и, бросив свою снасть, огромными прыжками кинулся к зрителям. Хотел перепрыгнуть митрохинские «заграждения», но зацепился ногой за бельевую веревку и грохнулся мордой в снег. Бабы заохали, мужики заржали.
– Митька, не балуй! громко сказал Звонарев. – Это тебе не игрушки! Ну ладно, посмотрели и будя! Пошли отседова, придет время – сами позовут. Да и подготовиться надо, старья подсобрать. Тем более, нам еще машину из болота вытаскивать.
В этот момент от опухоли отделился дымок – маленькое такое облачко. За ним еще одно. Я обернулся и вовремя. Братья Шкуратовы дружно натягивали резинки рогаток. Вот разбойники! Я отобрал у агрессоров их орудия, пообещал вызвать родителей в школу, хотя Петр Шкуратов с супругой был здесь же, на поляне, и погнал детей домой.
Хотя уходить совершенно не хотелось. Вот здесь, всего в паре десятке шагов прямое подтверждение тому, что мы, человечество, не одиноки. Что во вселенной есть иной разум. И разум этот гораздо круче нашего. Если вообще имеет смысл говорить о «нашем разуме».
-- А ты спроси, -- вдруг раздалось за спиной. Знакомый какой-то голос, ехидный. Я остановился, как вкопанный. Очень осторожно повернулся. Это спросила опухоль?
Но странное образование на болотном берегу продолжало мерно «дышать» и легонько светиться изнутри.
Глава 5. Доля Негра
Мы возвращались в село. Каждый со своими мыслями и чувствами. О! Хорошее слово нашлось! Мы возвращались в предвкушении! Мечты -- это, конечно, хорошо, однако есть и реальность. А том числе и трясина.
За мостками Звонарев нас и запряг, причем, в буквальном смысле. Народ впрягся в толстый плетеный трос и на «Раз-два-три!» его резко дергал. Но вручную вытолкать звонаревский «Хантер» из болота не удалось даже всем миром. Тем более, двигатель автомобиля не заводился.
– Ох и тлудная эта лабота – из болота тасить бегемота, – прокомментировала происходящее с моей шеи звонаревская дочка Софья. Звонарев выбрался из машины, зло глянул на потревоженную трясину, потом увидел меня, подошел, принял дочку на руки, сразу оттаяв лицом.
– Папа, а мы домой поедем? – поинтересовалась Софка, – а то я вся совсем-совсем замелзла.
– Поедем, – неуверенно ответил Звонарев, глядя на свою машину, под капотом которой чего-то химичил Митька Крылов. Отсюда был виден только его худой зад, обтянутый полинялыми джинсами, и часть спины. Наподобие хирурга, производящего операцию, он поднимал руку и щелкал пальцами, а пацаны, стоящие рядом, вкладывали в них то отвертку, то плоскогубцы. Митька, наконец, закончил труды, уселся за руль, опробовал завестись. Снова залез под капот, чего-то там покрутил и отрицательно мотнул головой.
– Хана, Анатолич, – авторитетно высказался он, возвращая Звонареву ключи, – не заведется она теперь. Всю искру, все электричество на себя опухоль забирает. Тут теперь только дизель надо.
– Так что стоишь? – сверкнул глазами Звонарев.
Инициатива бывает наказуема, пришлось Митьке бежать в село и гнать в болото свой «Кировец».
Домой я доехал с ветерком – подбросил Женя Негр – директор нашего ОАО «Сосновка» (бывший совхоз «Светлый Путь Ильича имени комиссара Калинова», сокращенно СПИКК). Он ехал выручать Звонарева, но чуть опоздал – Митька Крылов резвее оказался, подогнал свой «Кировец» и главу нашего с его «Хантером» из топи вытянул. Да и зажигание у Негра тоже начало барахлить, видно опухоль и до его аккумулятора добралась, пришлось срочно разворачиваться. Заметив меня с оставшейся малышней (большинство детей разобрали родители), Женя распахнул двери «буханки» и громко скомандовал: «А ну, мелочь, загружайся!» Ну и меня прихватил до кучи.
Конечно, при непосредственном общении все его звали уважительно – Евгений Иванович. Фамилия – Старых. Но за глаза иначе как Женя Негр его никто в селе не кликал, даже дети. Негром его в Сосновке прозвали не потому, что он черный, или имел какое-то отношение к афроамериканцам, просто пахал мужик с утра до ночи. Вот как лет двадцать назад его в Сосновку директором совхоза назначили, так и впрягся в упряжку, как негр на плантации. И за себя, и за того парня, и за всех остальных. Совхоз-то тогда на селе почти развалился, пришлось все чуть ли не заново восстанавливать. Совсем мужик себя на работе не жалел, высох весь, облысел напрочь, как Ленин в октябре. И как пахал! Лесопилку заново запустил, свет-воду в коровники провел, сам электрику помогал провода натягивать, даже слесарям в мастерской показывал, как правильно генератор перебирать. До поздней ночи с фонарями в мастерской копался чуть ли не по уши в мазуте. А с утра, еще солнце не взошло, а он уже на лесопилке, или на коровнике. И так каждый день, включая выходные. Когда только спать успевал? Вот на таких, считаю, Россия и держится.
Директор отчаянно крутил баранку своего раздолбанной «буханки», стараясь не увязнуть в колее, весело насвистывал, то и дело оборачивался назад и подмигивал малышне. По всему было видно, настроение у директора нашего было просто отличное.
– Что скажешь, Роман? – поинтересовался Женя Негр, когда машина, наконец, выехала на относительно ровную дорогу.
– Вы про что, Евгений Иванович?
– Да про них, родимых. Про старьевщиков. Дождались?
– Дождались, – не стал я спорить.
– Эх и жисть у нас начнется! – сказал Женя Негр мечтательно. – Просто житуха! Первым делом – дорогу сделаю. И не грунтовку, а настоящую, асфальтовую! С мостами, откосами, отливами, разметкой и знаками. От райцентра и прям до Сосновки. И всю Сосновку в асфальт закатаю. Нет, на хрен асфальт! Я вот зимой в Казани был – так вот там в центре мостовая из камня. Прикидываешь?! Красотишша! И стоит не так дорого. А то ведь стыдно, как дождичек какой, так хрен проедешь и без сапог хрен пройдешь. Молоковоз новый купим, тызяк*, трелевщиков пару новых, а то и три. Китайских или американцев каких. А то ведь зашиваемся без трелевщиков, с одними бензопилами далеко не уедешь. Правильно? Телок купим. Голландских. У них надои знаешь какие?! Закачаешься! И бычков бельгийских. Мраморное мясо будем производить. Знаешь почем в Москве мраморное мясо?! Потом водопровод достроим, вышку телефонную поставим. Газ проведем! Газ – в первую очередь! Компьютеры в школу купим, дом учителям... Эх, Рома, какая ж жисть нас ждет! Слово даю, через год ты Сосновку не узнаешь!
– Евгений Иванович, – спросил я осторожно, – вы это… надеюсь, не только на свои средства собираетесь все это приобрести?
– Да нет, Роман, конечно, нет, – сказал Женя Негр, переставая улыбаться. – Я тут вот что задумал…
Он, не сбавляя скорости, полез рукой в бардачок, вытащил несколько листов бумаги, мелко исписанных, сунул мне в руки.
– На-ка, глянь.
Я бегло просмотрел. Это были расчеты. Какие-то мудреные, со множеством схем и таблиц. Честно говоря, я в этих таблицах мало что смыслю – гуманитарий я по складу мышления, оттого и пошел учиться на истфак. Но в общем смысл расчетов я понял: берется золото, обменивается в банке на рубли, часть полученного кладется на накопительный счет, вторая, большая часть – на покупку техники, скота и прочих матблаг для родной Сосновки. И судя по расчетам, вполне должно было хватить, только исходный вес золота, которым собирался оперировать Женя Негр, меня несколько смутил. 200 кг!
– Евгений Иванович, – сказал я, – а если не секрет, откуда такая сумма? Почему именно двести?
Директор с ответом не торопился, он ловко выудил из пачки сигарету, прикурил на ходу и кратко сказал:
– Там, на обороте.
Я перевернул лист с вычислениями и увидел таблицу с фамилиями в алфавитном порядке. Всего листов с фамилиями было штук пять. Против каждой фамилии в графе «взнос» значилось «2 кг.» Я вытащил страницу с фамилиями на «К», нашел себя, там тоже фигурировали те же 2 кило.
– Я так посчитал, – объяснил Женя Негр, – всего в селе проживают человек двести, это вместе с дачниками и хуторами. Вычитаем детей до четырнадцати. Неместных, кто в Сосновке меньше двух лет. Дачников, хоть их и с гулькин хрен, пока не сезон. Ну еще кого-то не позовут. Подарочников тоже придется вычесть, им-то золота не дадут. Но с ними разговор особый будет. Я так думаю, все равно человек сто наберется, кого одаривать будут. Старьевщики слитками по 10 кило расплачиваются? Верно? И каждому дают кил по 10-15, верно? Сумма приличная, хоть золото и подешевело, но все-таки… Так вот, с каждого по пару кил в общий котел. Я ж не себе, я ж для всех. Мы ж не гороховские…
Он хохотнул, я охотно поддержал. Да, гороховские давно стали постоянной темой для злой иронии всей округи. Им даже не завидовали, так глупо они богатством от старьевщиков полученным распорядились. Настроили себе коттеджей в три этажа, джипов понакупили. И что толку? Всю дорогу им самосвалы и панелевозы разворотили, мост единственный через Пру, и тот рухнул.Собрались они, начали решать, по сколько скидываться на мост, на дорогу, а заодно на новую школу, на медпункт, на церковь. Решали-решали, да так и не решили. Не договорились. Передрались. В общем, весной – осенью джипы гороховским без особой надобности. Моста нет, через Пру не переедешь. А на их берегу кататься негде – там сплошь лес да болота. Да и в деревне самой особо не покатаешься. Там в распутье и на танке не проедешь, так дорогу разбили. А зачем им вообще ездить? Пьют горькую в своих коттеджах недостроенных, те, кто не сбежал. Вернее, не совсем горькую – виски, бренди, вин элитных они лет на десять вперед ящиками закупили.
– Так что скажешь, Ром? – отсмеявшись, спросил меня директор, почти не глядя на дорогу.
– Жень… Евгений Иванович, – сказал я, прижав руку к сердцу, – как скажете. Надо по два, так по два. Скажете по пять – дам пять. Это ж – шальное, не заработанное. Не жалко.
– Хороший ты парень, Роман, все б такие были! – сказал Женя Негр, вырубая скорость и притормаживая у правления. Обернулся назад, прикрикнул на успевших задремать малышей.
– Все, малышня, приехали! А ну быстро по домам!
Я помог Негру выгрузить через заднюю дверь тяжеленный бидон с молоком, получил законную трехлитровую банку парного на себя и на соседку, и отправился домой.
Глава 6. На отшибе
От управы до дому мне идти довольно далеко. На отшибе я живу, в самом конце улицы Нижнемальцевской, сразу за моим домом – пепелище старое, а за ним перелесочек малый, дальше лес и болота. И еще дорога на Выселки. Когда-то большая деревня была, при царизме туда ссыльных селили и неблагонадежных, отсюда и название. Не то, чтобы каторга, скажем так – трудотерапия под надзором околоточного. Лес валили, срубы на продажу собирали, каналы рыли. Да, у нас тут были каналы и до сих пор где-то сохранились. Мелиорация, однако! Вот ссыльные первую дорогу на Сосновку и дальше – на Выселки и построили. Пусть и грунтовку, зато с мостами. И не блажи ради. Тут же вокруг сплошь лес строевой – сосны корабельные! Даже собирались сюда узкоколейку с Мещерска тянуть, да революция помешала. А в советские времена и вовсе целую систему ирригационную построили с трубами и насосными станциями. И отступили болота, и появились на берегах рек заливные луга. Говорят, в Сосновке с Выселками одних коров по дворам более сотни было, не считая совхозного стада. А как рухнул великий СССР, так и вся эта система тоже рухнула. Трубы растащили, насосы сперли, на бывших насосных станциях фильмы про постапокалипсис снимать можно. И болото стало возвращаться, отвоевывать обратно свою территорию. Дорогу на Выселки размыло, мост паводком снесло, так и обезлюдели Выселки. Потому что и до Сосновки дорога – ужас, а после нее и вообще караул! Хотя в последнее время там дачники объявились, но это – отдельная история. Будет время – расскажу.
Жить на отшибе, конечно, не сахар, особо, когда твой огород прямо в лес упирается. А в лесу волки, между прочим, и воют, от голода, наверное. Лоси пару раз выходили, один такой здоровый с рожками маленькими, смешными (видно, недавно рога скинул) даже попытался у меня капусту с огорода украсть. Пришлось его пугать китайской пиротехникой – на новый год пару ракет берег.
Придя домой, я первым делом «проверил почту», и компьютер мне для этого совершенно не понадобился. Но почты не было – ржавый железный ящик, привинченный проволокой прямо к калитке, был пуст. А с чего ему быть полным? Если правда, что Митька Крылов разворотил своим «Кировцем» дорогу к мосту и запруду у Горок, чтобы чужие к нашим старьевщикам не пробрались, значит, и почта не доехала. И хлеба свежего в магазин еще долго не завезут, не говоря о прочих продуктах. Да хрен с ними, с продуктами, ради старьевщиков можно многим пожертвовать. Старьевщики, они ведь только раз в жизни бывают. И то далеко не для всех! А без хлеба свежего как-нибудь перебьемся, сухари пожуем с молочком...
Вспомнив о свежем хлебе и молочке, я спохватился и быстро повернулся к соседнему через дорогу дому. Твоюжмедь! Сегодня ведь Тимуровский день. Совсем с этой опухолью про гражданский долг забыл. Дело в том, что, заселяя меня к бабушке Пелагее Ивановне, Звонарев озадачил меня «гражданским долгом». Сами понимаете, современное народонаселение русской глубинки – большей частью бабули престарелые, у которых дети с внуками по городам разъехались, мужья померли. Вот и доживают свой век. А тяжко в одиночестве доживать. И это еще хорошо, если обслуживать себя может, а если не встает уже? Так вот, наш глава Звонарев этим делом обеспокоился, вспомнил хорошие советские традиции и ввел Тимуровские дни. Сначала школьников под это дело озадачил, потом и всех остальных «ходячих». В общем-то, не очень сложное обременение, два раза в неделю навестить бабулю, принести свежего хлеба, молока, выделяемого от управы, и, если нужно, лекарств с фельдшерского пункта. Ну и так, помочь по хозяйству по мере сил, дровишек наколоть, течь в крыше устранить, за жизнь поговорить. «Заодно, – добавил Звонарев шепотом, – проверишь, не померла ли». А что, по-моему – мудрое решение, какой-никакой досмотр за бабулями нужен. На мою гражданскую долю помимо квартирной хозяйки бабушки Пелагеи с легкой руки Звонарева еще выпала бабка Спиридониха с Выселок и соседка Мария Ивановна Мальцева. И если бабушка Пелагея померла, а Спиридониха в свой старый дом на Новой к племяннице переехала, так что необходимость переться на Выселки отпала, то про соседку Мариванну я сегодня начисто забыл.
Каюсь, я долго сомневался, зайти к подшефной или на завтра отложить. Жива ли? Чей-то она в последнее время сдала совсем, почти с лавки не встает, говорит, что ноги опухли, болят. И с головой явно ку-ку, вот недавно сказала, что поезда ждет, что ей Пашенька вызов прислал на Дон. Вот сейчас пирожков напечет для соколика своего, и на станцию пойдет. Какой еще Пашенька? Какой еще Дон? А вдруг и правда ушла? Нет, вон свет в горнице горит, значит не ушла, дома. Опять же, молоко, что выдали мне от управы, половина банки – ее законная доля. Отдать надо. Да и дымка что-то над трубой не видно, может и печку сама разжечь не может? Надо зайти…
Дверь в этом доме на замок никогда не запиралась, и правильно, чего тут воровать-то? У нее даже телевизора не было. Мальцева, до пояса закутанная в теплый платок, сидела в горнице на привычном месте за столом у окна перед раскрытым Священным писанием. Не знаю, читала она его, или картинки рассматривала, но Библия всегда лежала у нее на столе открытой. Старинное такое издание, дореволюционное, с Ъ на концах слов. И гравюры солидные, особенно та, где море перед Моисеем и народом израильским расступается. Честно говоря, я на книгу сию давно глаз положил и твердо решил присвоить после бабулиного… ухода. А что? Других наследников у нее вроде не наблюдается. Не на помойку же выбрасывать такой раритет. И еще на столе лежали альбомы с фотографиями, тоже солидные такие в бархатных обложках. Я как-то заглянул из интереса, сплошь усатые красавцы с георгиевскими крестами на груди да сестры милосердия в белых косынках. Сколько ж бабке лет, раз юность ее на Первую мировую пришлась? Впрочем, во втором альбоме красавцы-усачи были уже в советской форме при буденовках, а сестры милосердия сменили свои белые чепцы на красные косынки. Но все равно, все очень древнее.
Я громко поздоровался, Мальцева, видно дремала, а потому, проснувшись, несколько смутилась. Я подошел к печке, перелил молоко из своей банки в ее кастрюлю, рукой пощупал стенку над плитой. Тепленькая…
– Мариванн, хлеба сегодня не завезли, дороги развезло… Молочко вот… Про старьевщиков слышали? Собираетесь?
– Так собралась уже, – сказала старуха и указала пальцем на кошелку у дверей.
Что, и всего-то? Я думал, бабка баул целый наберет. Хотя куда ей баул? И так ногами едва двигает. И альбомы с фотками у нее на столе лежать остались.
– А фото старые не понесете? Старьевщики, говорят, страсть как старые фотки любят.
– Незачем им, пусть мне останется, – лаконично ответила бабка, нежно погладила выцветший бархат обложек, нацепила очки на нос и погрузилась в Писание.
Я же откланялся и пошел домой.
Глава 7. Попаданец
Аккуратно прикрыв скрипучую калитку, я почесал радостно бросившегося ко мне Джека меж ушей, достал из-под крыльца большую кастрюлю и вылил в миску остатки позавчерашнего супа. Джек с благодарностью завилял куцым хвостом, зачавкал, а из сарая насторожено хрюкнуло. Борька – хряк редкой черной породы, тоже доставшийся мне в наследство от бабушки Пелагеи. Довольно добродушный и самодостаточный свин, уже набравший достаточно веса, дабы украсить своим вкусным телом любой стол. Но заколоть его у меня рука как-то не поднималась, сам не знаю почему. Наверное, просто подружились мы с ним. Борьку я никогда не обижал, и даже выпускал побарахтаться в лужах, когда погода позволяла. Он мне отвечал искренним (как мне кажется) уважением, никогда не покушался на огород, но почему-то всегда очень переживал, что я забуду его покормить. Хотя таких промахов я старался не допускать. Одного случая хватило, когда мы с Олькой Шалавой уехали в район и там зависли на все выходные. Вот ору-то от Борьки было! На всю деревню!
Засыпав в Борькино корыто комбикорму из мешка и добавив пару брюкв (он у меня не особо привередливый, жрет все подряд), я прихватил из сарая десяток березовых полешек посуше, поднялся на крыльцо, ногой открыл дверь и, миновав сени, сгрузил дрова у печки-голландки. Только после этого включил свет и переобулся. Вдел ноги в старые стоптанные тапки, набросал в голландку сухих поленьев, разжег все лоскутом березовый коры и, дождавшись, когда огонь в печке загудит, повесил влажные носки на веревочку над голландкой. Сапоги сушиться пристроил тут же рядом, на «рога» перевернутой табуретки.
Погрев руки над быстро нагревающейся плитой, я закурил папиросу и начал думать, чего бы мне такого сожрать? Потому как не жрамши я с самого утра, а за окном уже темнело. Холодильника у меня не было, за четыре года проживания здесь как-то не обзавелся. Зато был погреб с картошечкой, соленьями, вареньями, прочей натурпродукцией с приусадебного участка, то есть – огорода. Даже кусок баранинки имелся. Это Женя Негр нас, сельскую интеллигенцию, осчастливил. За ударную работу наших подопечных в прошлогоднюю страду. Хороший все-таки дядька Евгений Иваныч, дай Бог ему здоровья! Не дает пропасть. Так что запросто можно было сварганить щи с баранинкой. Готовить я тут лихо научился. Но ни лезть в подвал, ни, тем более, готовить как-то не хотелось. Да и долго это, а в животе уже урчит. Придется всухомятку под молочко. Открыл дверцы «буфета», обозрел свои запасы. Грустно вздохнул. Правильно говорит мой друг доктор Менгеле, жениться мне надо. Был бы женат, сейчас уминал бы кулебяку какую-нибудь за обе щеки, а супружница с ямочками на щечках и косой толщиной в руку сидела бы напротив и с умилением наблюдала, какой хороший аппетит у ее кормильца – заступника.
Сдвинув с плиты пару железных колец, я установил греться чайник, выудил из резной хлебницы четверть буханки относительно свежего ржаного и достал с полки банку сардин. Хорошие сардины, натуральные, в масле. Мигом вскрыв консерву, я, не садясь, подцепил вилкой кусочек пожирнее и с наслаждением его слопал. Вкуснотища! «Грех такое есть помимо водки», – вспомнил я фразу из «12 стульев». Водки у меня не было, разве что четверть мерзкого на вкус самогона, оставшегося с поминок бабули и спрятанного на печке. Да еще маленькая бутылочка коньячку из новогоднего подарочного набора была заныкана в ящике стола для особого случая. Маленькая такая, стограммовая, как раз на два захода. Но выпил за один, махом, аж слезы из глаз покатились. Хорош коньячок, полных пять звезд! И сардинка хороша! Банку я умял минуты за три. Выбрав оставшееся на дне масло хлебной коркой, я аккуратно смел крошки со стола, высыпал их в пустую банку, а ее немедленно вынес в ведро в сенях. И тщательно прикрыл крышкой. Нет, не думайте, по натуре я вовсе не такой чистюля, это бабушка Пелагея меня к порядку приучила. Не сразу, правда, а приучила, царствие ей небесное.
Сделав кухонные дела, я вошел в зал. Да, хоромами мое нынешнее жилище не назовешь. Добрую четверть комнаты занимала большая русская печь. Она давно не топилась, замененная компактной и практичной голландкой, и служила мне чем-то вроде чулана.
Самым крупным объектом после печи в избе был шкаф с треснувшим зеркалом в двери. Не знаю, каким образом он попал во владение бабушке Пелагее, тем более, не могу понять, кто и как смог втащить это чудовище в такой узенький и низенький дверной проем? Не иначе, как в разобранном состоянии, хотя никаких соединительных узлов в шкафе я не обнаружил даже при самом тщательном обследовании. Складывалось впечатление, что этот шкаф сначала сюда поставили, а уж потом стали строить вокруг стены и перекрывать их крышей.
Раньше было в избе еще одно массивное сооружение – диван, на котором спала моя квартирная хозяйка. Да, это был диван в полном смысле этого слова. Даже не диван – диванище! С огромной гутой спинкой, с чудовищных размеров валиками по бокам. На вид было ему лет сто, а потому первоначальный цвет диванного гобелена определить вряд ли представлялось возможным. Что-то там в цветочках. Был он весь в заплатках и необычайно пыльный. И хотя бабушка Пелагея пыталась скрывать заплаты стареньким пледом, получалось плохо. Почему хозяйка так держалась за это чудовище, я не пойму до сих пор. Она что-то говорила про него, что ценности великой и достался ей при раскулачивании кулаков из «барского дома». При ее жизни садиться на него я как-то не рисковал. А вот во время поминок сел и тут же встал – потому что в задницу мне пребольно впилась старая пружина. И как только бабуля на нем спать умудрялась?
С диваном я расстался без всякого сожаления, как только справили сороковины по бабушке Пелагее. Порубил топором и сжег в печи деревянный каркас, гобелен пустил на тряпки, пружины до сих пор в сарае валяются. А вот ножки дивана сберег. Интересные такие, цельного дерева в виде львиных лап. Я их под подсвечники приспособил, очень красиво получилось. Имелся еще стол, который раньше стоял в центре комнаты, а теперь ютился в углу, и три табуретки, одна из которых совсем развалилась и служила для сушки моих сапог.
А чудовищный диван заменила кровать. Старая, скорее всего армейская, со скрипучей панцирной сеткой. Получено с совхозного склада от щедрот директора Жени Негра. Вполне способна разместить на себе двух не очень толстых граждан. В смысле – меня и еще какую-нибудь гражданку. Над кроватью небольшой коврик с умильными котятами в лукошке. Котята изрядно побиты молью. В углу избы иконка с лампадкой. Лика на иконе не разглядеть, но, судя по всему, икона старинная. Тут к нам инспекция с РОНО приезжала, так ко мне инспектор в гости заходил самогону местного испробовать. Увидел икону, губищами зачмокал, штуку рублей мне за нее сразу предложил. Я вежливо от такого предложения уклонился. Он предложил пять, я снова отказал. Он давал десять, я его вежливо послал, на том и успокоились.
Еще на стене три фотографии. Точнее, три фотопортрета в рамках. С одного смотрела бабушка Пелагея. Это у нас в школе снимали, когда ее на доску почета ветеранов вешали. Скромная такая старушка в платочке, щурится без очков. На другой фотографии в старинной рамке Пелагея Ивановна еще молодая, с мужем своим. Красавец танкист с лихим чубом, выбивающимся на лоб из-под пилотки. В петлицах шпалы сержантские, на груди медалька маленькая за финскую компанию. Редкая награда, такие мешками не раздавали. Погиб ее соколик, сгорел в танке на Курской дуге. Расстреляла их тридцатьчетверку почти в упор подкалиберным «Пантера» во время встречной лобовой атаки на Прохоровском поле. Не мучились танкисты, в миг все трое на небеса вознеслись. И еще один портрет. Молодой лейтенантик с оттопыренными ушами, но уже в более современном офицерском мундире. Это их с танкистом сын. Судя по эмблемам в петлицах, связист. Этот на китайской границе смертью храбрых пал. Не успел жениться, внуков бабушке Пелагее оставить.
Кивнув бабуле, ласково глядевшей на меня с фотографии, я запил ужин стаканом молока, улегся на скрипучую кровать поверх одеяла и врубил телик. По обоим каналам шла какая-то муть, ток-шоу с обманутыми женами на одном и мыльная опера на другом. Изображение на экране часто мигало и покрывалось рябью. Не иначе, как из-за опухоли.
Смотреть такое утомительно. Почитать что ли? На столе у меня лежала книжка, забытая в парте кем-то из учеников. Тема модная – попаданцы в прошлое. Лихой парень из нашего времени попадает в прошлое, в тело царевича Алексея – сына Петра Первого. И становится ему верным помощником. Более того, пользуясь современными технологиями вооружает свой потешный полк, а потом и всю русскую армию нарезными карабинами и безоткатными орудиями. И дает просраться шведам и прочей европейской шушере. Ну и попутно состябает многочисленных фрейлин и принцесс из покоренных стран. Не помню уже, дошел он до Ла Манша? В общем, хрень редкая! Одно слово — попаданец.
Как и я сам. А что, реально я в Сосновку словно в прошлое попал. Асфальта нет, мобильник не ловит, телевизор показывает две программы. Магазин – сельпо. Когда протянул продавщице кредитку, она так смеялась, так смеялась. Почти все в селе гонят самогон, его и пьют. Нет, приям СССР времен застоя. Разве что флаг над сельуправой -- триколор, да деньги современные, с орлами, только тратить их здесь особо не на что. А все равно денег постоянно не хватало. Вот куда они тут деваются? Сколько раз я подходил к этому зеркалу в дверце шкафа и спрашивал сам себя: «Как же тебя занесло в эту жопу, Роман Валентинович? Что ты сделал в этой жизни не так?» Спрашивал и не находил ответа.
Правда, для этого попадание в "прошлый век" я не попадал в аварию, не падал с балкона, не впадал в кому, как это описывают в книжках. В «прошлое» я попал естественным путем, на рейсовом автобусе. Тогда он еще ходил. И главное – по своей воле. И еще из-за забавного красного галстука с мартышкой. Храню его в шкафу на память.
Приезжаю я, значица, в Мещерское РОНО, тому пять лет в июне будет. Ибо ехать мне больше было некуда. Бизнес мой сырный рухнул, друзья в долг давать перестали, и со съемной квартиры пришлось съехать. А а в родительской квартире сестра с мужем и детьми. Она меня как на пороге увидела, аж со страху посинела, испугалась, что я права на жилье предъявлять буду. Да не стал я ничего предъявлять, племянников по вихрам погладил, по машинке заводной им подарил, выпил с сестриным мужем беленькой на кухне, там же и переночевал. А утром забрал диплом из шкафа, и на автовокзал, ближе к земле. Ибо обещаны были государством нашим щедрым сельским учителям подъемные нехилые с предоставлением бесплатного жилья. А вот этого мне в тот момент как раз и не хватало. Хотел побыстрее по долгам рассчитаться.
Принял меня начальник этого самого РОНО лично. Лысый дядька старой закалки, в пиджаке с карманами, на лацкане флаг красный и профиль с бородкой клинышком. Увидел меня, обрадовался. А что, я с виду представительный такой, с солидной залысиной, в очках. И галстук опять же красный. Ну начальник и толкнул проникновенную речь об ответственности, о важности момента, мол, когда дерьмократы развалили страну, мы, сельское учительство, должны сохранить принципы и идеалы. Не иначе, как он меня в свою партячейку агитировал. Ну а как же, мне ж в лучшей школе района предстоит историю преподавать! А я, признаться, спать хочу – сил нет. Шутка ли, два часа в забитом автобусе, с задраенными наглухо окнами, стоя. Вот я и разомлел прямо в начальственном кабинете. А разомлев, тихонечко пуговки на пиджаке расстегнул, а то упарился весь. И вот когда РОНОВский начальник разошелся до предела в речи своей пламенной, что с места вскочил, вот в этот самый момент этот самый галстук самым предательским образом наружу и выскочил. А там, на строгом бордовом фоне пальма зеленая самого легкомысленного вида, а на пальме мартышка со здоровенным таким елдаком. Ну, для прикола я этот галстук в секонд-хеде когда-то прикупил за 20 рублей.
В общем, посмотрел на меня верный ленинец взглядом грустным, чиркнул что-то в моем личном деле и сказал, что я свободен. И вместо того, чтобы сеять разумное, доброе, вечное в лучшей школе райцентра, поехал ваш покорный слуга в Сосновку – редкостную дыру, куда даже дежурный трактор не всегда проедет. И все из-за какой-то мартышки. Ну и хрен с ним, я не жалею! Зато какие у нас под Сосновкой грибы по осени! И на мозги никто не капает, а то бы замучили своими проверками да открытыми уроками.
Убрав звук в ожидании новостей, я подумал, выволок из-под кровати рюкзак, нашел там мягкий пакет с носками. Что может быть кайфовее, чем надень на замерзшие ноги новенькие шерстяные носки?! И с чего это меня так шиковать потянуло? Ведь берег носки для зимы, для рыбалки зимней. И только когда начались «Новости», я поймал себя на мысли, признался себе, что все эти новости мне сугубо по барабану. Что ни о чем другом, кроме как о старьевщиках, я думать сейчас не могу. И носки эти из натуральной шерсти, и приберегаемая к празднику бутылочка коньячку, так кстати выпитая, все это лишь признаки того, что моя жизнь скоро изменится. Что я готов к переменам, что я жду их, жажду их. И все это связываю только с ними, со старьевщиками.
Выключив телик, я вскочил на ноги, почти бегом добежал до русской печки, служившей мне чем-то вроде чулана, быстро нашел большой чемодан из дешевого кожзама и, сдув с крышки пыль, открыл. В углу хранился футляр белого металла. А в ней самая настоящая сигара – «Гавана»! Давно у меня хранится, с самого института. Кубинец один подарил, они к нам на языковую практику приезжали. Хороший парень, улыбался все время. Правда, его один раз скины побили, в больнице лежал. Жалко…
Скрутив колпачок с футляра, я извлек сигару, срезал кончик и, засунув в рот, осторожно прикурил. Как там в кино про это дело говорили: «Настоящими сигарами не затягиваются?» Вот и не будем затягиваться. Футляр положил в карман рубашки. Что тут у меня еще ценного? Сверху кипы бумаг в чемодане лежала большая общая тетрадь. Именно большая, не та, что раньше за сорок восемь копеек, а за девяносто шесть. На обложке тетради приклеена иллюстрация из какого-то журнала. Кажется, из «Мира фантастики». На картинке изображено звездное небо и два силуэта. Один, несомненно, принадлежал человеку, второй – чему-то вроде осьминога. Они тянулись друг к другу. Человек протягивал руку, а осьминог, соответственно, щупалец. Между силуэтами нарисовано что-то удивительно напоминающее ту самую болотную опухоль, что я видел сегодня днем. Не исключено, что очевидец рисовал, особо ему свечение внутри опухоли удалось. Над опухолью голубыми в сиянии буквами было написано «Ласковский феномен. Доказано – мы не одни в этой вселенной!»
Это была та самая тетрадка, в которую я пытался собирать все о старьевщиках. Я ж ее специально для этого дела купил после того сенсационного телерепортажа, в котором впервые объявили о контакте. В тетрадке была даже вырезка из газетки «Мещерские зори» – нашей районки. Именно в ней пять лет назад впервые напечатали о старьевщиках, точнее – о болотной опухоли. Можно сказать, раритет, сейчас, поди, больших денег стоит!
Я быстро нашел страницу, куда была подклеена вырезка, сообщившая о первом случае появления старьевщиков. Что ж, почитаем...
Глава 8. Кое-что про НИХ
Да, первыми про старьевщиков написали наши «Мещерские зори». Плохенькая, надо сказать, была газетка, четырехполоска формата А-3 на очень скверной серой бумаге. Впрочем, почему была? Она до сих пор выходит, и ничуть не изменилась. Содержание газеты в полной мере соответствовало качеству бумаги, в основном – последние распоряжения райадминистрации, скучнейшие вести с полей, полезные советы по ведению подсобного хозяйства, редко – заметки краеведов. И еще убогая реклама, некрологи и телепрограмма на две страницы. Выходила раз в неделю, тираж 3000 экз. Я, конечно, этой газеты не стал бы читать и под угрозой месячного отлучения от пива, но в то время я только приехал в Сосновку, и жить мне пришлось в школьной библиотеке. За что я, правда, получал надбавку, как школьный сторож и библиотекарь. Вот в качестве библиотекаря мне и пришлось раз в неделю аккуратно подшивать сие типографское творение в отдельную папочку. Почему я обратил внимание на эту статейку?Название понравилось, надо же такое придумать: «Ласковский феномен. НЛО или?» В заметке, подписанной Ольга Суськова, говорилось… А, впрочем, что мне пересказывать, читайте сами.
ЛАСКОВСКИЙ ФЕНОМЕН. НЛО ИЛИ?
29 апреля в районе села Ласково – излюбленном месте отдыха горожан и местных жителей двое жителей деревни Требухино школьник М. и школьница К. обнаружили странное явление. В районе озера Черненькое они увидели, как в болоте набухает что-то похожее на большую опухоль. Это было покрыто мхом, но светилось изнутри. От испуга дети опешили, а потом побежали домой и рассказали об увиденном взрослым. Взрослые сначала не поверили детям, но отправившись на место. Они тоже увидели странный феномен и от удивления слегка опешили. После чего рассказали об увиденном местным естествоиспытателям. Учитель местной школы И. Хаскин пробовал сфотографировать феномен, но пленка засветилась. И. Хаскин утверждает, что этот феномен явно неземного происхождения. Феноменом заинтересовались ученые из областного центра.
Ольга Суськова
Господи, какой же бред, подумал я тогда, прокалывая газету дыроколом и подшивая ее к папке. А ведь зря подумал. Поверь я тогда юной журналистке Ольге Суськовой, отправься посмотреть в Ласково, что это за опухоль такая (ехать-то от нас до Ласково меньше часа, правда, если с попуткой повезет), и кто знает, как бы жизнь моя повернулась? Хотя нет. Ну съездил бы я, ну посмотрел бы, ну слегка опешил бы, как выражается юнкор Оля Суськова, а потом все равно вернулся бы обратно. Не ночевать же мне там. И на этом все. Потому что старьевщики явились к жителям Ласково только следующим утром. А ночью предложили купить у них старье. И приглашали только местных жителей.
Об этом написано очень много, одних вырезок из различных изданий у меня около трех десятков, но, по сути, рассказывают о тех давних событиях все примерно одинаково. Где-то около полуночи почти все жители села Ласково старше 12 лет увидели один и тот же сон, в котором услышали голос. Мягкий мужской голос на чистом русском языке сообщал, что все желающие продать старые, ненужные вещи могут это сделать на рассвете в пункте приема старья. Пункт будет располагаться недалеко от села, в районе болот, дорога там плохая, не проезжая, но пройти пешком вполне даже можно. Тут же прилагалась «карта». То есть каждый приглашенный житель села увидел, как именно идти к пункту приема, и как он будет выглядеть. А вот здесь в показаниях очевидцев возникло много разногласий. Большинство утверждали, что увидели дощатый сарай, похожий на тот, в котором в райцентре разные сомнительные личности принимали цветные металлы на вес. Другие же, напротив, божились, что увиденная ими скупка старья располагалась в белом здании, точь-в-точь как автосервис, что недалеко от автотрассы у поворота на Ласково. А еще кто-то заявил, что это было похоже на местный продмаг, только вместо вывески «Ласточка» там была надпись: «Берем старье». Также разошлись в показаниях очевидцы и по поводу внешнего вида старьевщиков. Кто-то видел «серых человечков» с огромными глазами, кто-то – трехметровых гигантов с серебристыми волосами или горбатых карликов с глазами – щелочками. Да, получается, что видели все разное, а слышали одно. В заключение голос повторил заманчивое предложение, прибавив, что под старьем имеется в виду только старые предметы, принадлежащие владельцам. И оплата старья будет проводиться золотом и иными ценными металлами.
Пришли, конечно, не все. Некоторые ласковские мужики были в ту ночь изрядно во хмелю в преддверии празднования Первомая, а потому решили, что голос – трагическое начало белочки. Кто-то просто не пошел, потому что уже давно ничему и никому не верил, не то что каким-то ночным голосам. Кто-то из сугубо верующих заподозрил происки лукавого, а многие из «непошедших» просто решили подождать и посмотреть, что там у других получится. Потому что… Ну где это видано, чтобы в России за старье золотом платили? Не иначе, опять разводят нас как лохов.
Но ведь многие пошли – добрых полсела. Даже больше, к примеру, никто из доярок не вышел на утреннюю смену. Все они пошли на болото. И даже некоторые из тех, кого «не позвали». А кроме детей до 12-14 лет не позвал голос и «дачников», настроивших себе коттеджей у дороги. Не позвал строителей, эти коттеджи строивших, и даже некоторых местных жителей в тех местах родившихся и выросших. Зато пригласил жителей Требухино – деревни, расположенной от Ласково довольно далеко. Да и проживали-то там в основном одинокие старушки, но ведь все пошли, несмотря на радикулит и прочие старческие болячки.
Поверившие ночному голосу выходили затемно и тащили с собой рухлядь. Кто – что. Старые переносные телевизоры и приемники, одежу и обувь, не годную даже для работы на огороде, детскую одежду, из которых чада выросли, а выбросить жалко, связки старых книг и газет, стеклотару, негодный инструмент, сломанные детские игрушки, кроватки и коляски. А еще пузатые самовары, бабкины иконы, прялки и лапти, рушники и тарелки, раскрашенные под хохлому. Господи, да мало ли в человеческом жилище старья? Тащили мешками и сумками, везли на тележках и в старых детских колясках. Их провожали те, кто не поверил – пессимисты. Они тоже выходили на улицу, несмотря на ранний час, чтобы вволю поиздеваться над любителями «халявы». Даже частушку обидную сочинили:
Собралася на болото
И старье с собой брала.
Но болото – не золОто
Раком трахнули тебя!
Грубо, конечно, и неумно.
К обеду они стали возвращаться. Те, кто пошел. Они возвращались молча, сгибаясь под тяжестью сумок и рюкзаков с чем-то очень тяжелым. Ни слова не говоря и даже не глядя в глаза соседям, не поверившим голосу, они заходили в двери своих домов и тут же запирались изнутри. Задергивали занавески, опускали шторы. Одной старушке стало плохо прямо на улице, она упала около калитки своего дома, и из ее сумки, хозяйственной такой, в клеточку, прямо в грязь выскользнул большой слиток желтого металла. Да, хотел бы я посмотреть на лица «пессимистов» в тот момент. Не обманули старьевщики, действительно взяли старье и заплатили золотом. Заплатили очень щедро. Одному деду, ветерану Балтики они отвалили аж 52 кило чистого золота 999-ой пробы. Он с внуком еле-еле на тележке этакое богатство до дому докатил.
Конечно, те, кто сомневался и насмехался, мигом бросились собирать рухлядь и бегом к болоту. Да только поздно. На месте лавки старьевщиков уже ничего не было. Только груда непринятого барахла и круг чистой воды в болоте. Да и тот быстро затянулся. И стояли Фомы Неверующие с мешками старой рухляди на краю болота и грызли себе локотки до крови. Некоторые, как образно выразился наш глава Звонарев, от досады последние волосы из жопы повыдирали. Такая вот грустная история. Грустная и очень засекреченная.
Разумеется, о деталях того памятного дня мир узнал позже. Примерно через месяц, когда явление приняло повальный характер, и старьевщики стали появляться каждый день у деревушек, сел, небольших поселков. А также у аулов, кишлаков, стойбищ, ферм, хуторов, фазенд и ранчо на всех континентах, по всему земному шару. У меня даже карта мира имеется, где отмечены места появлений опухолей и визитов старьевщиков. Я ее так аккуратно сложил и к задней обложке тетрадки приклеил. Вот она, вся в красных галочках и датах. Я уж, честно говоря, через полгода сбился и отмечать перестал, слишком уж их много было. Каждый день в новом месте.
Еще одна примечательная деталь. Болотные опухоли как-то странно реагировали на электричество. Иногда замечали, как из них вылетают шаровые молнии, а чаще всего, опухоли, наоборот, просто «забирали» электричество. В радиусе километра-двух переставали работать все электроприборы, глохли двигатели автомобилей и прочей техники, не горели фонарики. Это, конечно, весьма затрудняло процесс исследования болотных опухолей. Аппаратура у наших ученых, как правило, электронная и вблизи опухолей не действовала. Тем более, как и выяснилось с самого начала, старьевщики совершено не были заинтересованы, чтобы их изучали. Ни их самих, ни их опухоли. На фотопленке они не отображались, на видеокамеру эти объекты заснять никто не смог, как ни пытался. Прочие методы исследований тоже к весомым результатам не приводили.
А ведь пытались изучить! Еще как пытались! Особо китайцы в исследованиях постарались. Решили они опухоли и даже созревшие лавки старьевщиков на крепость проверить. Видимо, рассердились китаезы, что три дорогущих исследовательских робота, которых они в лавку к старьевщикам запустили, сгинули без следа. Вот и врезали однажды по лавке из танка. Сгоряча! А лавка по ним в ответ непонятно чем врезала. Вроде как шаровой молнией. В итоге лавке хоть бы хны – ни царапины, а танк… Дымится лужа металла, а рядом отважные узкоглазые танкисты стоят от страха обосравшиеся. Как из танка их вынесло – вспомнить не могут. И заикаются еще. Причем, в провинции той китайской старьевщики больше не объявлялись к великой досаде местного населения.
Расплачивались старьевщики, как уж было отмечено, исключительно драгоценными металлами. Золото, платина, могут дать серебром, но кто ж его попрет, тяжесть такую? Слитки стандартные по 5 и по 10 кг. Золото высшей пробы, практически без примесей. Драгметалла давали всем по-разному. Кому больше, кому меньше. Чем мотивировались – понять сложно. Вот вроде живут два соседа. Одинаково живут, вкалывают в колхозе, копают огороды, выпивают порой, с бабами своими лаются. И старья несут на обмен вроде одинаково – по два мешка. Только когда от старьевщиков возвращаются, у одного два слитка с половиною, а у другого всего один, и то, не полный. Обидно.
Хотя это как посмотреть. Вон, в Корее Северной, там все выданное старьевщиками сразу в общий государственный котел идет. И кому в таком случае больше обидно? В Китае половину государство забирает без базаров, хотя сам факт явления старьевщиков власти решительно отвергают. А вот в Америке, где старьевщики объявлены выдумкой желтой прессы, все полученное от старьевщиков полостью принадлежит получившему. Правда, Штаты старьевщики редко посещают, разве что индейские резервации и фермы в какой-нибудь глухомани. В России все не как у людей. Во-первых, у нас все это до сих пор засекречено. В сети про них только и разговоров, а в газетах и на ти-ви – тишина. Так упомянут, что снова лавка появилась, и все. Что касается золота, то решили думцы в РФ оставлять владельцу 25% со всего полученного у старьевщиков золота, как за найденный клад. Остальное предписали сдавать. Ага! Разбежались! Щас, отдали! Прям сами в город сдавать повезли! Власти тогда врубили жесткий административный ресурс и угрозу госнасилия – ОМОН для изъятия слитков посылали. Но и тут заковырка, народ у нас, что в небольших деревеньках проживает, очень даже к охоте склонный – можно сказать, вооруженный. До стрельбы дело доходило, целыми селами за ружья брались. Или просто в дебрях, чащах прятались. Но потом нашелся головастый юрист, Ольшанский, кажется, фамилия (или это композитор такой?) В общем, доказал он в высшем суде, что считать кладом то, что дают старьевщики – незаконно. Какой же это клад? Клады в земле находят зарытые. А тут никто ничего не зарывает, тут скорее – взаимовыгодный обмен непонятно с кем. И нет таких нормативных актов, чтобы забирать полученное по обмену непонятно от кого. А тем более – от инопланетян, которых, как известно – нет. А раз нет, то и суда нет! Отступили думцы, и то правильно. Но в России-то матушке всегда найдут, как у народа излишки изъять. Сначала 13% вычтут, как за соцналог. А потом еще будешь в банке золото на деньги менять, так и сдерут с тебя по полной программе. «Налог на оборот драгоценных металлов» называется. Или крутись как знаешь, к цыганам обращайся или к скупщикам подпольным. Они цену хорошую обещают, но опять же – риск!
От размышлений и дальнейшего изучения тетради меня отвлек какой-то звук в сенях, похожий на скрежетание металла. А, ну правильно, это Фикус – рыжий разбойник явился. Набегался за день по кошкодевкам, теперь вот домой просится, на ночлег. Форточку-то я на окне закрыл – тепло берегу, вот он и прет через сени. Если не открою, через чердак полезет, он у меня такой, он может.
Я открыл дверь, чтобы запустить кота в хату, но Фикус заходить явно не спешил – он, оказывается, нашел в ведре банку из-под сардин и теперь вот обрабатывал ее изнутри языком. Гурман выискался! Пришлось, чтобы не выпускать тепло, запускать кота в дом вместе с банкой.
Фикус, конечно, редкостный бандит и вор, но очень ласковый зверюга. Попал он ко мне… В общем, когда я поселился к бабушке Пелагее, ей подбросили на крыльцо совсем маленького щенка. Бабка решила пса оставить, и его сразу взял под опеку бабкин кот Васька, рыжий такой здоровяк. Кот обучил щенка всем премудростям кошачьей жизни, даже, кажется, научил ловить мышей. Пес Джек быстро перерос своего воспитателя, но продолжал относиться к Ваське с трепетным почтением. И частенько можно было видеть, как эта парочка греется на солнце, ласково вылизывая друг друга. Но недолог кошачий век, после смерти бабушки Пелагеи Васька как-то быстро одряхлел и помер. Когда я закапывал его за огородом, Джек так скулил, что жутко стало. И два дня еще выл, не давая ночью спать, а на третий сорвался с цепи и убежал. Вернулся домой только к вечеру и притащил за шкирку совсем крошечного рыжего котенка. Я решил оставить, назвал Фикусом. Вот с тех пор живем втроем…
Погладив кота, я отнял у него вылизанную до стерильности банку. Выбросил ее в ведро и снова принялся за тетрадку. Вот, интересное – про подарки. Порой старьевщики могут и не дать золота. Предложат «подарок». Но это редко. По одному, реже по два «подарка» на посещение. Вот с «подарками» тут вообще дело темное. Вроде механизм, а для чего, непонятно. И из чего сделан – тоже. Не могут наши ученые материал определить, из чего сделаны «подарки» старьевщиков. Крепкие, как сталь – хрен сломаешь, а легкие, как алюминий. И внутрь этих механизмов не заберешься. Говорят, в Штатах хотели один такой аппарат на бочку похожий, вскрыть. Применили ученые какую-то сверхмощную сварку. А аппарат возьми и вспыхни, как бенгальский огонь. Полминуты, и нет его, только горсточка праха тоже непонятого состава. Владелец подарка потом госдепартамент по судам затаскал.
Но кое с чем все-таки разобрались. Разобрались и обалдели! Даже то, что по телику показали, впечатляет! В Сибири где-то подарили мужику старьевщики что-то вроде радиатора батареи центрального отопления. Горячий такой. И не остывает. Никогда! Любую температуру держит, там такой регулятор есть. Думали, атомный реактор? Так нет, не реактор, нет там радиации. И вообще, откуда источник энергии берется – непонятно. Точнее, сам этот радиатор источником энергии и является, что совершенно противоречит всем законам об энергии и об ее сохранении. Он, этот радиатор, сейчас один довольно крупный город отапливает, его на местной ТЭЦ куда-то в систему отопления всунули, чтобы дорогой газ не тратить. И он справляется. Батареи в домах зимой огнянные! А это Сибирь! Сами знаете, какие там морозы зимой.
Японцу одному лодку подарили. С виду лодка, как лодка, на яхту похожа, только без парусов. Но по волнам летает, что твой глиссер. Японец дово-о-о-ольный, улыбка до ушей, говорит: «Всю жизнь о таком мечтал, могу теперь в кругосветку отправиться». И бензина лодка не жрет, водой заправляется. Хоть пресной, хоть морской! И под воду нырять умеет, только не глубоко, метров на десять. А какому-то немцу старьевщики подарили целую тарелку летающую! По телику показывали – плоская такая, черная. Говорили, на такой запросто можно на Луну слетать, а то и на Марс. Только пока еще никуда не слетали – с управлением и системой жизнеобеспечения никак не разберутся.
Но большинство «подарков» пока так и стоят без дела, только гудят, когда их «включают». Нет, никаких вилок с розетками, просто владелец должен был подарка коснуться рукой или иной частью тела. Пробовали их в научных центрах изучать, увозить на полигоны разные. Так без хозяина – человека, которому старьевщики это подарили, агрегаты даже гудеть переставали. Выключались что ли? Короче, без стакана не разберешься. К тому же не понятно, а зачем старьевщикам это? Зачем они дарят нам «подарки»?
А вот еще подборочка статеек. Это уже исследования. С указанием мест, где опухоли и старьевщики не появлялись никогда. Во-первых, вблизи городов. До сих пор не отмечено ни одного появления опухоли вблизи даже небольшого городка. Во-вторых, вблизи военных баз, застав и полигонов, вблизи лагерей и поселений. В зонах локальных конфликтов старьевщики тоже объявляются крайне редко. Не любят стрельбы? Здесь в записях у меня почему-то стоит большой восклицательный знак. С чего это я его здесь поставил?
Ага, вот целый раздел, посвященный собственно старьевщикам, их внешнему виду. А поскольку заснять их на фото так никому и не удалось, здесь были портреты, нарисованные художниками со слов очевидцев. Ну и портретики, скажу я вам…
Я закрыл тетрадку, бросил ее на стол. Какой фигней я занимаюсь?! Можно снять старьевщиков на фото? Не можно? Какие они, старьевщики эти, да сякие они? Придет завтра, и я их сам увижу. Лично, своими глазами, пусть и в очках. Сбудется мечта идиота! Если, конечно, меня позовут.
Я понял, что сидеть сейчас дома в одиночку больше не могу. Надо с кем-то поговорить, пообщаться. И хотя сегодня не вторник и не четверг, но не сыграть ли мне партейку с доктором Менгеле? Я встал, натянул на ноги непросохшие до конца сапоги, порадовался теплу носков. Накинул телогрейку и, сунув подмышку стартую потертую шахматную доску, вышел на улицу.
Глава 9. Мой друг Менгеле
С доктором Менгеле мы играли в шахматы по вторникам и четвергам уже третий год. Гоняли «блиц» по десять минут на партию. До этого играть мне было не с кем, и доска, привезенная из города, пылилась без дела на подоконнике. Так бы и валялась до сих пор, если б не тот ушиб. С лошади я свалился по неумению. Ну, местные ребята катаются, а я что, хуже? Да и на слабо они меня взяли, эти Шкуратовы. «А что, Романвалентиныч? Вы только двойки ставить умеете и родителей в школу вызывать, жаловаться? А верхом слабо?» Я и доказал, что не слабо! Рысцой у меня получалось неплохо, а тут решил перейти в галоп, да еще барьер взять – штакетник у школы. Ну и свалился, хорошо хоть шею не сломал. Домой-то я в тот день кое-как доковылял, а с утра на работу выйти не смог. В ребрах боль и лодыжка распухла – не наступить. Вот доктор Менгеле и пришел на дом оказать мне первую медицинскую помощь.
Вообще-то, никакой он не доктор. И уж, конечно, не Менгеле. Сергей Зимин его зовут. Фельдшер он сельский, откуда ж в Сосновке врачу быть? Хотя Серега не скрывал, что мечтает о профессии врача – три раза в медицинский поступал. Два раза до армии, один – после. Но по баллам не добрал. Плохо у него с химией, да и с биологией не лучше. Недостатки сельского образования в российской глубинке, ничего не поделаешь. Он даже на курсы платные поступал – не помогло. Зато в армии санинструктором был, там же фельдшерские курсы закончил. С тех пор и фельдшерит у нас в Сосновке, хотя местные его из уважения иначе как «доктором» не кличут.
А «Менгеле» его прозвал наш начитанный глава Звонарев. И тоже не без причины. Тут у нас драка большая была, это когда «дачники» карпа в пруд на Выселках запустили. Ну запустили, и хвала им. Так они решили запретить местным мужикам рыбу там ловить. Ага, разбежались! Понаехали неизвестно откуда, и теперь могут права качать? Да мужики сосновские на Выселках всю жизнь карася ловили, каждый год там плотину подправляли, чтобы в разлив не смыло. Однако «дачники» на этот факт внимания не обратили и с сосновскими мужиками своим карпом делиться не собирались. Охрану выставили с собакой, бумажки какие-то в нос совали. Даже к Митрохину бегали, чтобы он защитил их собственность, то есть пруд и собственно подросшего карпа. Но Митрохин предпочел в хозяйственный конфликт не вмешиваться и принял нейтралитет. Подобно войскам ООН перед арабо-израильской войной он покинул на своем «Урале» зону противодействия конфликтующих сторон, то есть – берег пруда. Как только тарахтение мотоцикла за пригорком затихло, «противоборствующие стороны вошли в состояние прямого вооруженного контакта». Сначала поорали, похватались за грудки, а чуть позже просто начали бить друг-другу морды. Обладая численным превосходством, сосновцы врубили дачникам по первое число, хотя, надо отдать должное, дачники тоже не из робкого десятка оказались. Бились отважно! Но уступили численному превосходству и неорганизованно отступили.
Так вот, представьте себе берег пруда, усеянный телами. Не волнуйтесь, живыми телами, вполне живыми, хоть и изрядно побитыми. И над ними ходит, как египетский Анубис в стране мертвых, наш доктор Зимин в белом халате с закатанными руками и медицинской сумкой через плечо. Не спеша так ходит, порою склоняясь над телами и производя какие-то манипуляции. Первую помощь оказывает, не разбирая, где свой, где чужой. Клятву Гиппократа помнит. Кому руку в лангетку закатает, кому глаз подбитый бодягой помажет. Одному мужику ухо оторванное пришил. Обычной иголкой с суровыми нитками, наживую, под стакан самогона в виде анестезии. Большими такими стежками. Ничего, прижилось. А Звонареву плечо вывихнутое вправил – не удержался-таки наш глава в роли третейского судьи, тоже к рукоприкладству приложился. Да так дернул, что Андрей Анатольич взревел весенним медведем: «Что ж ты, изверг, делаешь! Палач гестаповский! Доктор Менгеле недобитый!» С тех пор и пошло.
Но наиболее ярко проявил Менгеле свои гуманистически-садистские наклонности во время «зубной эпопеи». У Менгеле заболел зуб, самолечение и походы к бабке Спиридонихе эффекта не дали, через неделю морду Сереге разнесло, пришлось ехать в Мещерск. В государственную клинику его даже с раздутой мордой без талончика не прияли, предложили зайти «на недельке». Пришлось обратиться в частный сектор. Там Серега сначала обалдел от обилия мудреной медтехники и блеска инструментов, от удобного кресла, от ласкового обхождения персонала. Зуб-мучитель ему выдрали (не без проблем, даже молотком пришлось постучать – сложный случай), дали отлежаться на удобнейшей кушетке и вручили счет. И Серега снова обалдел. Почти все деньги, врученные ему Настюхой на покупку зимней обуви для детей, пошли на оплату услуг хирургов. Зато в Сосновку Серега вернулся с непреодолимым желанием стать зубным врачом. И именно – хирургом. Он надыбал где-то зубоврачебной литературы и стал самообразовываться. А тут и инструмент подвернулся, Лимон, подрядившийся пастухом к фермерам на Рыжем хуторе, нашел на мельнице клад. Старинный саквояж рыжей кожи в нише за конторкой. Лимона тогда чуть кондрашка от радости не хватила. Думал – червонцы николаевские и цацки разные. Но вместо золотишка в саквояже хранились какие-то мудреные щипцы и клещи. Саквояж я опознал как инструмент земского врача в дореволюционной России, в результате чего он был обменян Лимоном в «Сельпе» у Люськи – продавщицы на водку и немудреную закусь. И надо было именно в этот момент в магазин зайти Сереге. Сахару хотел прикупить по заданию супружницы. Он инструмент узнал, немедленно его у Люськи выкупил и принялся тренироваться. В основном – на черепах крупного рогатого скота. Набив руку, Серега переделал стоящее без дела гинекологическое кресло в зубоврачебное и вывесил в своем пункте объявление о лечении зубов по льготным ценам. Лечение сводилось исключительно к удалению. Первой на прием пришла Спиридониха. В ходе экзекуции лишилась сразу трех древних корней, пару раз вскрикнула, но в итоге Серегу похвалила, сказала, что рука у него легкая. Сарафанное радио сработало безупречно, бабки потянулись в кабинет фельдшера. Особо Серегу порадовало, что клещи в саквояже были разные, чуть ли не для каждого зуба персональный. Окрыленный первыми успехами, Серега даже сделал рейд по ближайшим селам, за что его пропечатали в районке под заголовком «Сосновский эскулап». Такая прыть не прошла бесследно, новокаин у Сереги скоро кончился, а руки чесались, ибо успех окрылил. В общем, итогом его «зубной эпопеи» стала жуткая картина, когда он несся по улице Новой в сторону правления с клещами в окровавленных руках. Гнался за Липаткиным, которому пытался выдрать коренной зуб под две таблетки анальгина. Овцебык, также окровавленный до пояса, издавая жуткие стоны, спасся от Зимина, забравшись на фонарный столб у правления. И надо было такому случиться, что именно в этот момент на площади чествовали передовиков района в рамках праздника «День урожая». Все районное руководство присутствовало и местная пресса! Был жуткий скандал, Липаткина увезли спасать в райбольницу на «Скорой», а зубную практику Зимину строго запретили с насильственным изъятием злополучного саквояжа. Но надо признать, в окровавленном белом халате с закатанными рукавами, с горящими в хирургическом азарте глазами Зимин и в самом деле весьма походил на гестаповского палача.
Так вот, пришел ко мне доктор Менгеле на дом, ногу больную ощупал, головой понимающе покивал, сообщил, что через неделю бегать буду, и повязку тугую наложил. После этого по всем правилам выписал мне больничный и, уже собираясь уходить, обратил внимание на доску.
– Что, увлекаемся? – кивнул он на шахматы, споласкивая руки под рукомойником.
– Да так, играю помаленьку, – ответил я, поглаживая лодыжку. – Только здесь не с кем.
– Почему же не с кем? – сказал он, поглядывая на часы. – У меня как раз полчасика свободных есть. Расставляй.
Ха, полчасика! Просидели все два! Играли мы примерно одинаково, поэтому и закончили свой минитурнир вничью 4:4. Только Доктор Менгеле посетовал, что я долго думаю, и честнее будет играть по часам. Благо, у него дома такие часы есть. С тех пор и повелось. По вторникам и четвергам я ходил к Менгеле играть в шахматы. Десять партий по десять минут под самогон, домашнее салко и малосольные огурчики, благо Зимин, в отличие от меня, в Сосновке холостяковал недолго. Стал, как говориться, сожительствовать с соседкой. Настей зовут, хорошая такая бабенка, домовитая, хозяйственная – вдова из местных, но с явно южнорусскими корнями. А голос! Ротой не перекричишь! У нее дед, кажется, из казаков, так ее «казачкой» на селе и кличут. Молочной фермой в совхозе (или как там нынче – в ОАО «Сосновское»?) заведует, несмотря на двоих малолетних детей. Так что с молочными продуктами у них проблем нет. И творожок, и сливки, и маслице! А какая сметанка! Ложка стоит! И все сама, даже сыр солит. А какие пироги печет – пальчики оближешь!
С доктором Менгеле Настюха греховодила сначала тайно, по-соседски, когда еще ейный муж Василий жив был, а Менгеле в медпункте прямо на смотровой кушетке спал. А уж потом, после похорон, сожительствовали в открытую. Говорят, что хороший был мужик Василий, да только слабохарактерный. Плохо у него чего-то с почками было и остальными потрохами, нельзя ему было пить совсем. А он, как праздник какой на селе, уйдет с мужиками и напьется до потери сознания. Так его мужики в горизонтальном положении жене и приносили. Потом неделю в койке синий, как покойник, лежал – встать не мог. Настюха и просила, и плакала, и уйти грозилась, а он все свое. Отлежится, месяц держится, а потом снова. Вот однажды и не отлежался, и даже доктор Менгеле помочь не смог. Внутреннее кровоизлияние, в город надо было везти, а какой тут город, когда все дороги размыло, на танке не проедешь. Настюха мужа схоронила, отгоревала, сколько положено и как-то вечером пришла к Менгеле в медпункт (он ведь при медпункте жил, как я когда-то при школьной библиотеке), взяла его за руку и увела к себе жить. И дожидаясь, пока сожитель ее станет великим эскулапом, осчастливила доктора Менгеле двумя чудными карапузами. Теперь, как к ним не придешь, всюду пеленки висят. Памперсы в этом семействе как-то не уважали, да и дорогущие они.
Ко мне Настюха относилась нормально. Может быть потому, что я приходил к ее Менгеле не спирт в долг выпрашивать, а интеллигентно играть в шахматы. А, может, вину свою чуя. Одно время, когда я с Ольгой-шалавой из бухгалтерии связался, она кинулась «меня спасать от этой бляди непутевой» и решила «свести» меня с продавщицей Люськой. Люська тогда только овдовела и с горя стала часто прикладываться к рюмке. Вот Настюха и прикинула, что вдвоем мы друг дружку хорошо дополним: я Люську от водки отучу, а она меня бытовым уютом окружит. В реалиях получилось наоборот, Люська домашнее хозяйство совсем забросила, а я под ее пагубным влиянием стал каждодневно выпивать. Ну как тут не выпить, когда хозяйка к ужину непременно бутылку на стол выставляет. Якобы «для аппетиту». И к завтраку «для разгону». Я уже не говорю про обед. Решив с этим делом решительно покончить, я по наущению Настюхи стукнул кулаком по столу и раскокошил об пол целую четверть самогону. За что был поцарапан и изгнан обратно в библиотеку.
Но Настюха на этом не успокоилась, озаботясь идеей меня оженить, познакомила со своей троюродной сестрой, тоже вдовой с Выселок. Получилось, что мы «случайно» дома у Менгеле встретились. Я зашел в шахматы поиграть, а там сеструха Настюхина в гостях. Сестра Клавдия оказалась дамой довольно миловидной, хотя несколько пышноватой на мой вкус. В общем-то мы с нею друг другу понравились, и я, как галантный кавалер, даже вызвался проводить даму до дому, (а это без малого пять кэмэ по проселкам), где и был оставлен на ночевку с последующим тесным телесным общением, но… Следующим после знакомства утром Клавдия как-то слишком навязчиво стала намекать на сожительство. Да что там намекать, так и сказала: «Вечером придешь – я тебе рубашку постираю. И побрейся, а то ходишь, как чучело». Я тонкий намек понял и честно признался Клавдии, что вряд ли смогу стать хорошим отцом трем ее малолетним ребятишкам. Она не обиделась. Или сделала вид? А Настюха, перебрав кандидатуры всех невест в Сосновке и округе, согласилась, что «для меня пока ничего подходящего нет». Но обнадежила, что «подрастают».
От моего скромного жилища до дома доктора Менгеле пешком всего минут пятнадцать. Но это «напрямки», когда сухо – летом, либо мерзло – зимой. В этом случае можно было пройти «огородами» – через мостки, четверть часа, и ты на месте. В пору бездорожья – то есть зимой, весной, осенью и летом – если прошел дождь, приходилось делать крюк – тащиться с моей Нижнемальцевки до управы, там сворачивать на Церковную (бывшую Первомайскую) улицу, и только потом на Новую, где и жил Менгеле. Такая вот загогулина получалась. Ходить пешком по Сосновке в это время года и суток, честно скажу – приятного мало. Прешь по колее, месишь грязь сапожищами, а вокруг темень, хоть глаза выколи. И хоть стоят у домов бетонные столбы, на которых по идее должны светиться уличные фонари, светились они крайне редко. Очень любит местное население электричество экономить. С другой стороны, оно и правильно – чего зря впустую улицу освещать? В Сосновке по вечерам приличные люди дома сидят, а не по улицам шляются. Из развлечений вечером в Сосновке только телевизор. Две программы! Иногда три, канал «Культура» пробивался. Тоска! Зимой хоть вой. И если что угнетало меня в Сосновке больше, чем скука – так это… местные клозеты. Ко всему, вроде, привык за четыре года, и к скуке, и к печному отоплению, и что хлеб завозят раз в неделю, а вот к удобствам на дворе все не привыкну. Просто беда, особо, если в мороз по большому приспичит. Тут книжечку в раздумьях не почитаешь. И очень завидую я доктору Менгеле. Пристроил он, представьте себе, к своему дому теплый клозет. Кафелем изнутри отделал, мягкое сидение для стульчака с города привез. Местные мужики над ним, конечно, насмехались, мол, доктор-то вместо того, чтобы свинарник построить, или там курятник поправить – гальюн себе теплый завел, так свою жопу любит. А Менгеле, тот на все насмешки ноль внимания:
«С больной жопой и голова здоровая не в радость! Вот придешь ко мне с геморроем, вот тогда посмотрим, как улыбаться будешь». Такой вот он у нас доктор.
Я отворил калитку в воротах, тщательно очистил подошвы сапог от грязи о специальную железячку, поднялся на крыльцо, еще раз пошмыгал ногами по плетеному коврику. Нажал на пипку звонка. За дверью загремело, послышались шаги.
– А, Роман, привет, – сказала Настюха, открыв дверь. – Че это ты, на ночь-та глядя-та?
– Да так получилось, – пожал я плечами. -- Хотел вчера, да сама знаешь, света не было.
– Ну давай, проходи, а то холоду напустишь. Тапки под полкой, Сережа в зале.
Доктор Менгеле действительно был в горнице. Он стоял на карачках перед сложенным диваном и выгребал из его внутренностей какие-то коробки, банки, инструменты, связки бумаг. Короче, разую фигню, что хранят россияне во внутренностях раскладных диванов, с надеждой, что когда-нибудь эта фигня им понадобится. Вон, Менгеле уже целую гору накопал. Да и вся комната в данный момент представляла собой склад, в котором потоптался не очень крупный слон. Прямо на полу груды медицинской посуды, шприцы, таблетки в старых упаковках, игрушки-погремушки, кипы одежды. Вид пугающий, ибо в горнице у Настюхи очень красивые ковры, и она их очень блюдет. Серега раз кефир на ковер пролил случайно совершенно. Так ору было!
И еще удивило, что в углу у тумбочки с телевизором стояла охотничья двустволка – вертикалка. По всему, мой медицинский друг серьезно готовился к свиданию со старьевщиками.
Вернее, к тому, что будет после.
Глава 10. Вечерний блиц
– Здоров, братан, – сказал Менгеле, не прекращая своего занятия. – Ты че, поиграть? Так ведь сегодня среда вроде. Че вчера не зашел. Я ждал.
– Так света вчера не было. По всей улице. А сегодня... И сам знаешь, что сегодня на селе творится. Завтра, скорей всего, и не до шахмат нам будет, – ответил я, разглядывая круглый обеденный стол, на котором были свалены в кучу несколько коробок с патронами, контейнеры с какими-то лекарствами, какие-то папки с тесемочками.
– Да, это ты верно подметил. Завтра, скорей всего, будет не до того, – сказал Менгеле и, глянув в угол на ружье, хмыкнул.
– Сережа-а-а, – донеслось с кухни, – еще одна сумка готова. Полная! А коробки из-под крупы – это тоже старье? Будем брать? А мясорубку старую?
– Блин, надоело! – неожиданно громко крикнул Менгеле, вскочил на ноги и начал отряхивать колени спортивных штанов с лампасами. – Целый день в этой рухляди копаюсь! Настька, а может, хватит нам двух узлов? Ну ведь не допрем же!
Настя немедленно появилась в дверном проеме, уперлась рукой в косяк. В другой у нее бы старый закопченный чайник. Грудь у нее вздымалась, видимо, Настя сильно гневалась.
– Давай тогда вообще не пойдем! Дома останемся! Пущай другие идут, пусть золото домой волокут, а мы с тобой здеся останемся, у печки! Пущай их дети в институтах учуца, а наши в навозе капаца всю жисть будут!
– Да ладно, Насть, – сразу сбавил тон Менгеле, – я ж не про это. Я про то, что не в количестве дело. Все равно старьевщики сами выбирать будут, что брать, что нет. А то нанесем разной фигни и получится, как у гороховских.
– Да бери ты, че хочешь! Можешь вообще завтрева на жопе сидеть! Я одна пойду, и дитев прокормлю! – гневно крикнула Настюха, с размаху грохнула чайником об пол и выбежала в коридор.
– Так-то, братан, – развел руками Менгеле, – да ты че стоишь-то? Садись, расставляй. Я сегодня вроде как белыми начинаю? Ща, я быстро. Рюмки в шкафу.
Шаркая тапками, Менгеле подхватил чайник и удалился в сторону кухни мириться, а я достал из полированного шкафа три рюмочки, осторожно освободил стул с гнутой спинкой от спавшего на нем кота, сел за стол и начал расставлять фигуры, краем глаза посматривая в телевизор. В общем-то смотреть было особо не на что. По экрану бегали извилистые полосы и только изредка из-за них показывались фигурки футболистов. Вернулся Серега довольно быстро, в руках он нес тарелочки с салом и огурчиками и бутылку с чем-то коричневато-прозрачным, подмышкой у него были зажаты шахматные часы.
– Только давай сегодня в час уложимся, – предложил он, расставив закуску, налив по первой и двинув вперед пешку. – А то сам понимаешь…
Я возражать не стал. Серега сделал ход и нажал на кнопку, часы начали отсчет, я немедленно двинул свою пешку навстречу белой. Серега улыбнулся и пошел конем. Я подстраховал свою пешку второй – от ферзя. Начинали мы обычно быстро, только и делали, что по кнопкам хлопали. Только ходу на пятнадцатом Серега задумался, так что наливать пришлось мне. Пошел Менгеле оригинально вместо того, чтобы защищаться, послал в атаку слона. Тут уж задумался я. За это время успели хлопнуть по первой и закусить.
– Хорош у тебя нынче напиток, – искренне похвалил я, – свое производство?
– Частично, – ответил Менгеле, занюхивая корочкой. – Медицинский спирт на кедровых орешках. Конечно, не полностью еще настоялась, хотел недельки через две открыть. Да сам понимаешь, ради такого случая… Шах тебе, любезный. И предлагаю сразу по второй!
Я прикрылся пешкой, ударил по кнопке и махом выпил. Снова почувствовал, как живительная влага внутри превращается в тепло и спускается вниз в район желудка. Хорошо!
В этот момент в комнату вошла Настюха, молча поставила перед нами кувшин с клюквенным морсом и какую-то резную шкатулку. Открыла крышку. Я заглянул краем глаза, в шкатулке лежала какая-то бижутерия. Судя по всему – недорогая.
– Слышь, Серега. Помнишь, к нам москвичи приезжали отдыхать? Ну када мы в медпункте жили. Так это от ихней девки малой осталось. Как уехали – забыла она. Будем брать?
– Не думаю, – ответил Серега, не отрывая взгляда от доски. – Сама ж знаешь, они берут только личные вещи.
– Так уж четыре года у нас, можно сказать, что уже наше.
– В принципе, да, согласен. Только хрен его знает. Ладно, возьми, только не всю шкатулку. Так, пару вещичек полегче.
– И то правда, – обрадовано сказала Настюха, вынимая из шкатулки гребень с фальшивыми изумрудами и миленький кулончик в форме сердечка, – возьму это и это. Какой ты у меня, Сережка, умный!
Она чмокнула умного Сережку в кудрявый затылок, лихо пропустила с нами стопочку, занюхала огурчиком и снова ушла на кухню.
– Слышь, Роман, а ты никогда не думал, зачем им это? – неожиданно спросил Менгеле.
– Им, в смысле старьевщикам?
– Ну да. А кому ж еще?
Я вопросу не удивился. О старьевщиках мы с доктором Менгеле говорили не раз, но чаще всего по приколу. Особо, когда нам, сельской интеллигенции, зарплату задерживали. Мол, скока ж можно нам в этой финансовой дыре болтаться? Когда ж эти старьевщики придут и золота отвалят? Когда ж заживем нормально? Или, когда в сети всплывал очередной ролик про визит старьевщиков в Рассею матушку. Сидим и завидуем, вот, мол, опять кому-то свезло, полку счастливчиков – миллионеров прибыло. Ну почему не нам?
Да, теперь почему-то о старьевщиках мы говорили именно в таком контексте. И не только мы. Вот спроси кого хочешь в Сосновке про старьевщиков. Что ответит? Правильно: «Хрен с ними, кто они есть на самом деле. Только когда ж, наконец, придут и осчастливят? Ждать устали!». Такая вот порода человечья. А ведь как было сначала? Со всех сторон только и слышно: «Контакт состоялся!», «Начало новой эры!», «Братья по разуму!», «Мы не одиноки в этой вселенной!» Да, не одиноки – это точно на 100%, даже на двести! Народ от телевизоров не отрывался, все ждал, когда продвинутые инопланетяне распахнут нам дружеские объятия в прямом эфире. Или хотя бы кто из правителей сообщит о состоявшемся контакте и начавшемся сотрудничестве. Только не получилось у нас контакта. Не хотели старьевщики, таинственные братья наши по разуму особо контактировать. Появятся, соберут старье, одарят драгоценным металлом и пока, до следующей встречи. Никакого общения с представителями власти, никаких интервью, никакой информации о себе, вообще ничего! Когда власти пытались настаивать, порой прибегая к силовым методам, просто исчезали. Вот была лавка старьевщиков в прицеле самолета, как на ладони, и вот нет ее. Наши-то, слава Богу, не китаезы. Вовремя смекнули, что обижать старьевщиков не следует. А то хрен знает, чем бы все обернулось.
– Зачем им наш хлам? – продолжал тем временем Серега, – да еще за такие деньги?
– Старьевщики денег не дают, – напомнил я.
– Ну не деньги. Золото, платину, прочую таблицу Менделеева. Откуда-то они это берут? Думаешь, у них этого золота, платины, что у нас дерьма? Ну, хорошо, допустим, где-то в космосе летают астероиды, полностью состоящие из золота, платины, лития, фигития. Допустим, им с ихними технологиями все это выплавить обходится в сущие копейки. Или у них камень философский завелся, которым любую железяку запросто можно в золото превратить. Хорошо, я это тоже допускаю. А доставка, это ж сколько энергии надо?! Да и хрен бы с ней, с энергией! Допустим, они ее напрямую с Солнца сосут, или звезды какой. Но зачем им старье наше? Ты вот в своем институте учился, науки мудрые постигал, может, подскажешь?
– Ты ходи, ходи, – напомнил я, кивая на тикающие часы, – Про старьевщиков нам в вузе, как ты понимаешь, ничего не рассказывали. Потому что не было их еще. Тут, я думаю, не в науке дело, а наоборот.
– Что значит «наоборот»?
– А в том, что по моему разумению, рухлядь наша старьевщикам, действительно, ни к чему. Ты их «подарки» видел? Тогда сам знаешь, они такое могут сделать, что нам и не снилось. Скорее всего, им важнее не материальные предметы, если, конечно, они их в музеях не выставляют в экспозициях «примитивные расы». Им интересны наши… как бы это сказать… наш мир, наши эмоции, наши души.
– Ну вот, и ты туда же, – удивленно сказал Менгеле, даже забыв поставить на доску «занесенного коня», – и ты в поповщину подался? Вот не ожидал. Ты мне сейчас еще про число зверя расскажи.
– Ты, Серега, коня ставь и кнопку-то жми, а то в цейтнот улетишь. Да причем тут число зверя? Не в том смысле душа, про которую попы говорят. А им нужны наши воспоминания, связанные со старыми вещами, наши переживания, наша жизнь. Может это для них, как для нас книжки интересные. Вот, к примеру, эти шахматы. Вроде доска с фигурками, старая, потертая. Ничего ценного. А с другой стороны, вот возьмусь я вспоминать, как она ко мне попала, с кем я за ней сидел, что выпивали, о чем говорили… Вспомню, как порезался, когда коня вот этого вырезал взамен потерянного. Как в медпункт ходил, мне сестричка рану перекисью обрабатывала. Как потом с этой медсестрой на природу ездили и голыми по берегу скакали. Понимаешь, вроде деревяшка, а на самом деле предмет, являющийся частью моей жизни.
– Интересная версия, – кивнул Менгеле, – я тоже примерно что-то вроде этого предполагал. Только зачем они им, наши воспоминания?
– Так я ж только сказал. Переживания наши им интересны. Эмоции. В детстве я читал рассказик фантастический. Там прилетел на Землю инопланетянин, поселился при баре захолустном и за халявную выпивку разводил народ на грустные истории из их жизни. Потом выяснилось, что на планете, с которой этот мудак прилетел, грустные воспоминания – что-то вроде наркотика. То есть, перлись инопланетчики с земной тоски.
– А я тоже недавно книжку читал. «Далекая радуга» называется, – почему-то обрадовался Менгеле, – там в Москве такие порталы были, и сидели в них черти, на наших старьевщиков очень похожие. Расскажешь ему байку, пропустит на другую планету. Не расскажешь, или не понравится история – хрен куда пустит.
– Да, я тоже читал. Только это не «Далека радуга». Это Лукьяненко, «Спектр».
– Во, во, точно. Только я так и не понял у Лукьяненки, зачем они эти истории собирали?
– Лукьяненко не склоняется, – поправил я.
– Да хрен с ним, с Лукьяненкой! Пусть хоть склоняется, хоть прямо стоит. Ты-то хоть помнишь, зачем им в этом «Спектре» эти байки сдались?
– Честно говоря, сам не разобрался. Че-то там со сверхрассой связано, типа странников у Стругацких. Но в целом роман хороший, согласись, и автор классный, – сказал я, соображая, что коварный Менгеле задумал заманить меня в ловушку с целью сожрать ферзя. Нет уж, в эту ловушку я не пойду, ферзь мне самому нужен.
– А может эти странники и есть старьевщики? – предположил Менгеле, внимательно наблюдая, как я собираюсь взяться за своего ферзя.
– Вряд ли. То, что к нам такие благодетели прилетят, Стругацкие даже и не предполагали. По крайней мере, я у их ничего подобного не читал. У них-то все больше земляне, наши потомки дальние и счастливые летают и неразумных отсталых уродов уму-разуму учат. Построению коммунизма в том числе. Хотя, есть теория, что…
Я оставил своего ферзя в покое и двинул слона:
– Шах вам, уважаемый!
Серега понял, что его коварный план по заманиванию ферзя в ловушку раскрыт и обиженно запыхтел. Но тут пыхти, не пыхти, а дела твои плохи. «Моя партия», – как говаривал капитан Жеглов. С кухни снова пришла Анастасия, поставила на стол тарелку с румяными пирожками и блюдечко с чем-то бурым.
– Икра заморская баклажанная! – объявила она торжественно.
– Ну под икру грех не выпить, – неуверенно сказал Менгеле, только у меня со временем уже напряг…
Я милостиво становил часы, разлил напиток по рюмкам. Мы чокнулись, выпили, закусили. Икорка, как и все Настюхиного производства, на вкус была великолепна.
– Слышь, Сереж, я тут в чулане покопалась, нашла твои сапоги-ботфорты, плащ и ящик с удочками. Возьмем?
– Это не плащ, это ОЗК, – буркнул Серега. – Он новый совсем, ненадеванный, его не возьмут.
– А удочки?
– А я с чем останусь? – вспылил было Менгеле и тут же остыл, – там есть одна сломанная. Вот ее возьмем. И подсачник старый еще где-то должен валяться.
– Эта сетка такая на палке?
– Сетка, сетка. Ладно, любимая, иди, не мешай, видишь, цейтнот у меня.
Настюха снова чмокнула мужа в макушку и ушла, я опять запустил часы.
– Так что ты там про Стругацких говорил? – почесал макушку Менгеле.
– Я? Про Стругацких?
– Ну да, про теорию какую-то.
– А, про теорию… Нет, это не из Стругацких. В общем, я тут как-то прочитал в одном журнале, что, скорее всего, со старьевщиками все гораздо проще, чем мы себе думаем. Есть такая теория, называется «Удача мистера Горски»!
– Что за Горский такой, почему не знаю?
– Не Горский, а Горски.
– Ну и кто этот Горски?
– Да так, собственно, никто. Точнее – сосед Нила Армстронга. Знаешь такого?
– Это который трубач? Губастый такой, да?
– Да, только этот Армстронг астронавт, первый человек на Луне. Так вот, когда астронавт Армстронг сделал свой первый и исторический шаг по Луне, он пробурчал что-то непонятное. Все, конечно, кинулись расшифровывать, сам понимаешь, какое событие! Тут каждое слово – часть истории. Расшифровали, получилось что-то типа: «Удачи, мистер Горски! Надеюсь, теперь у вас с супругой все Окей»!
– Не понял. А с чего это он?
– Так в том-то и дело, что сначала никто ничего не понял. В НАСА там, наверное, вообще офигели. Какой такой Горский?! Откуда?! Уж не подает ли Армстронг открытым текстом какой-то знак русским? Или же отважный первопроходец крышей поехал от ответственности момента? Наши тоже в непонятке. Это по телевизору первое прилунение советские пропагандисты посчитали показывать идеологически неверным, в отличие от остального мира. А сами-то за каждым кадром следили, каждое словечко ловили. И тут какой-то Горски. Что это за секретный код такой? А вдруг как это сигнал, что на Луне инопланетяне толпами бродят? Короче – полный бардак. И только когда первая экспедиция на Землю матушку вернулась, Армстронг все и объяснил.
– И что же именно? – заинтересовался Серега.
– А то, что будучи в нежном возрасте будущий астронавт и первопроходец Нил Армстронг как-то гулял по газончику у своего дома. Такой милый был мальчуган, в кудряшках, в коротких штанишках. И так, гуляя, стал он свидетелем безобразной семейной сцены у своих соседей – четы Горски. Ну, америкосы польского происхождения – польскоамериканцы. Супруг, будучи человеком прогрессивным, решил привнести некое разнообразие в сексуальную провинциальную жизнь, и предложил супруге сделать ему, извиняюсь, минет. А та, будучи ревностной католичкой, с негодованием эти притязания отвергла. И, спасаясь от натиска похотливого супруга, выбежала на крыльцо дома почти в одном исподнем. Увидев юного Армстронга, она в сердцах крикнула своему зарвавшемуся мужу что-то вроде: «Только тогда я возьму твою штуку в рот, когда соседский мальчишка прогуляется по Луне». Вот Армстронг вырос, стал астронавтом, прилетел на Луну, и, сделав пару шагов по лунной поверхности, вспомнил об обещании, данном миссис Горски своему мужу, и искренне за него порадовался.
– Ха-ха-ха, – зашелся Менгеле, хватаясь рукой за грудь. – Надо же, так и сказал?! Во дает!
– Дураки!!! – крикнула с кухни Настюха.
Серега махнул в ее сторону рукой и спросил, отсмеявшись:
– И че, все это правда?
– Скорее всего, просто красивая пуля, журналисты сочинили, – пожал я плечами, – но забавная, согласись.
– Да уж, тут не поспоришь, – сказал Серега несколько разочарованно, – Только причем тут теория?
– При том, что порой смысл чего-то, что кажется нам таинственным, непонятым, лежит на самой поверхности. Просто мы сами в силу своей зашоренности, или обычной тупости не хотим этого очевидного увидеть.
Менгеле ничего не ответил и сосредоточено уставился на доску.
– А что ты думаешь со своим золотом делать? – вдруг поинтересовался Менгеле, авантюрно двигая королевскую пешку вперед.
– Да я не знаю еще, позовут ли? – пожал я плечами, без сомнений забирая жертву.
– Как это не позовут? – возмутился Менгеле. – С какой это стати не позовут?
– Так я не местный.
– Да ладно тебе. Скока ты у нас уже? Лет пять? Четыре? Ну вот, четыре года – это срок! Позовут, непременно позовут, я тебе говорю!
– Ладно, ладно, ты ходи, – напомнил я, – если позовут, так пойду. Правда, у меня из вещей всего ничего.
– А у меня… – Серега обвел глазами комнату. – Господи, да почему же у обычных людей накапливается так много барахла? Нет, точно тебе говорю, если бы не старьевщики, мы бы и не поняли, какие мы, в сущности, скряги. Копим чего-то, собираем дерьмо разное, которому место на помойке.
– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал я строго. – Сдаешься?
– Ну сдаюсь, – покорно сказал Менгеле. – Тасуй заново, а я пока разолью.
Расставляя фигуры, я рассказал Менгеле еще одну лунную историю:
– Когда америкосы тестировали «Орла», ту самую фиговину, что конкретно на Луну садилась, то для испытаний выбрали пустыню в Неваде. Самое гиблое место: вечное пекло днем, дубак ночью, ни воды, ни растений, одни камни. Очень на лунный пейзаж похоже. Так вот, вечером выходит к их лагерю старый индеец, судя по обилию перьев в башке – вождь. Ну и спрашивает, мол, чего здесь творите? Ему объясняют про полет, про Луну. Он как услышал, сразу возбудился и сообщил, что на Луне живут его Боги. И очень попросил передать им от него личное послание. Коренной народ обижать грех, так что Армстронг пообещал. Вождь трижды сказал свое послание на своем языке, заставил астронавтов его запомнить и повторить и вполне довольный собой удалился.
– И че он для своих богов наговорил? – заинтересовался Серега.
– Тут самое интересное. Язык этот оказался очень редким, вымерло это племя, считай, на корню, и вот когда случайно нашли совсем спившегося носителя этого языка, тот перевел.
– Ну и?
– Перевод примерно такой: «Не верьте этим людям. Они вас обманут и заберут ваши земли. Убейте их».
Серега хохотнул, показал большой палец руки, за это и выпили. Следующую партию Менгеле начал более внимательно, в дебюте мы классически разыграли «сицилианку», и Серега довольно серьезно потеснил меня на правом фланге. От такого напора я даже зевнул коня.
– Так что, Роман, – снова поднял тему Серега, – как богатством распорядиться решил?
– Не знаю еще. Лишь бы позвали. Будут деньги, будут видно. Для начала прибарахлюсь. Машинку прикуплю, а то, как в город смотаться – так мучение.
– Насчет женитьбы не думал?
– У Настюхи что ли научился? Ты прям как твоя Настька, все вы хотите меня окольцевать. Да рано еще мне. Куда торопиться-то?
– Да нужен ты был… Строиться будешь?
– Ты в смысле дома? Конечно! Коттедж себе отстрою в четыре этажа, пусть Гороховские от зависти сдохнут! Ха-ха-ха…
Мы рассмеялись. В Гороховке, действительно, один чел с большим и сильно пьющим семейством замахнулся на четырехэтажный особняк. С колоннами и башнями. В журнале каком-то увидел у американского миллионера. Красивый дом замыслил, не дом – дворец! Только денег не хватило, точнее, золота. Золото оно тоже имеет свойство кончаться, особо, когда тратишь без ума. Так и стоит до сих пор дворец в четыре этажа, но без рам и крыши, дождями поливаем. Зато ворота чугунные, кованные, и фонтан с вазами из мрамора.
– А я вот так себе думаю. Сначала женюсь!
– Так ты ж, вроде, женат, – удивился я, посмотрев в сторону кухни.
– Да так только, расписались в сельсовете, а я хочу настоящую свадьбу, чтобы невеста в белом, машина большая черная и все такое.
– Ну хорошо, свадьба с бубенцами. А дальше?
– Дом строить буду. Хороший! Крепкий!
– Тебе этот чем не угодил?
— Это Настюхин. А я – мужик! Я хочу свой построить! В два этажа. С АОГВ.
– Ты погоди, пока газ проведут.
– Так ведь проведут же! – с уверенностью сказал Менгеле. – Потом квартиру в городе. Трешку! В старом фонде, чтобы и фундамент осел, и с ремонтом особо не возиться.
– Э,э, Серег, погодь. Если ты в город собрался перебираться, зачем тебе здесь дом-то?
– Как зачем? Летом будем приезжать. Детям же воздух свежий нужен, молочко парное, сметанка, грибки, то да се. А зимой в город.
– Так что же, доктор! – возмутился я. – Получается, мне твоих детишек не учить? И в шахматишки больше не срубимся нудными осенними вечерами? Эх ты, а еще друг. Опять же, кто бабкам местным клистиры делать будет? Кто мужикам уши оторванные пришьет?
– Свято место пусто не бывает, ик, – отмахнулся Менгеле, – сдаешься?
Я осмотрел позицию и положил своего короля. Посмотрел на часы.
– Еще партейку?
– Слышь, Роман, а может ну их на хрен эти шахматы? Совсем голова о другом думает. Золото в слитках сегодня сниться будет – точно тебе говорю! Давай лучше еще бутылочку открою? Осилим?
– Я те осилю! Я те осилю! – раздалось с порога комнаты. Оказывается, Настюха успела сбегать к матери в соседний дом и забрать детей – крошку Зайку и малыша Топотыгу. Зайка засмущалась и спрятала личико у матери на груди, Топотыга по-взрослому протянул мне ладошку.
– И ты бы, Ромочка, шел до дому. Нам еще собраться надо, – порекомендовала Настюха.
Спорить было глупо, я раскланялся с хозяевами, сгреб шахматы под мышку и отправился восвояси.
Глава 11. Путь домой
Домой я возвращался в кромешной тьме. Полная Луна скрылась за тяжелыми тучами, закрапал мелкий холодный дождик, и идти по раскисшей улице стало совсем трудно. Не выручал даже одолженный мне Серегой фонарик (новый, только что из упаковки), светивший желтым неровным пятном. Улицу он освещал совсем слабо, так что я пару раз едва не набрал полные сапоги воды, пришлось цепляться за заборы. Доски на заборах были крепкие, гладко выструганные, хорошо покрашенные. Почему-то вспомнилась фраза, что в России заборы делают из досок, а вот мебель из опилок. Один раз руки мои скользнули по мокрому дереву, и я чуть было не сверзился в лужу. Впрочем, возможно, это из-за кедровки меня так шатало. Крепкая, зараза, да и выпили мы серьезно.
Пару раз пришлось сделать пит-стоп, перевести дух. Судя по освещенным окнам домов, мои односельчане к завтрашнему походу к старьевщикам готовились весьма основательно. Но далеко не все. Потому как на лавках у клуба вовсю надрывалась гармошка, порой заглушаемая нестройным хором из мужских и женских голосов. Видно, у части народонаселения Сосновки эмоции взяли верх над трезвым рассудком и теперь искали выхода в хорошей, громкой песне и совместном распитии. Ничего не поделаешь – менталитет. Гармошка на минуту затихла, и даже издали я явственно расслышал звук жидкости, наливаемой в граненый стакан. И очень знакомый голос громко произнес в качестве тоста:
– Кто иконы или священное писание старьевщикам понесет, прокляну, так и знайте! И отпевать не стану, и детей крестить не пущу!
Дружное ответное мычание, по всей видимости, означало возмущение присутствующих от одного такого предположения. И тут же снова вступила гармошка, судя по смачным переливам играл Лимон. Он же и пел собственную песню на музыку Меладзе:
Нету, нету, нет в Сосновке свету.
И дороги тоже нет.
Скоро, скоро проложат к нам дорогу.
И протянут ин-тер-нет…
Я благоразумно предпочел через управу не идти, вряд ли мой организм сейчас в состоянии к приему хотя бы малой доли алкоголя. А отказываться как-то неудобно, ведь такое событие! Подумают, что я их не уважаю. Прошмыгнув по тропинке через кладбище, что за церковью, я двинулся вниз по улице, грустно прикидывая, что с сухими ногами до дому мне добраться не светит. Очень уж грязна наша Нижнемальцевская. Но не успел я пройти и десятка метров, как услышал сзади звук движка мощной машины, и около меня остановился «квадратный мерс». Джип Толяна Геройца, местного уроженца, проживающего ныне, как мне известно, в областном центре. Толян – бритый под ноль коренастый крепыш там бандитствовал понемногу, но без душегубства. Видно, связь с городом в Сосновке все-таки была, иначе с какого ляда он на исторической родине объявился? Обычно он только летом или осенью на охоту приезжает.
– Привет, Роман! – крикнул Героец, опустив окно передней двери, – ты че, зема, своими скороходами да по такому месиву. Садись, подвезу.
Я упрямиться не стал. А с какой стати? Согласитесь, мало приятного сапожищами грязь месить, да еще под дождем. Я хотел было сесть рядом с водителем, но быстро разглядел на переднем сидении еще одно довольно большое тело. Ну и ладно, мы не гордые, мы можем и сзади. Потянув за ручку двери, я вскарабкался в салон, уселся на кожаный диван, и сразу почувствовал разницу. Нет, что ни говори, а умеют немцы уважать человеческую задницу. Ехать в машине было очень даже комфортно. Несколько смущало меня, что своими сапожищами я испачкаю салон такой красивой машины, но разглядел внизу под ногами что-то белое. Видно, сметливый Героец догадался подложить на пол старые газеты. Героец лихо крутил баранку своего джипера, а я соображал, что взаимопомощь в нашей Сосновке развита на высшем уровне. Нет, ну скажите, откуда Толян узнал, что у нас опухоль образовалась? Не иначе, как соседи прозвонились с водокачки. Хотя и с нее мобильники у нас не всегда берут, но за Выселками есть крутой холм, а на нем старая сосна с лестницей. И вот если на нее взобраться, то пару делений на мобильнике точно покажется. С другой стороны, правильно прозвонились, он же тут родился, как же без него? Хотя вряд ли позовут. Говорят, старьевщики не очень жалуют коренных уроженцев, уехавших в большие города.
Джипер джипером, но супротив наших ям и он был слабоват. На каждом ухабе меня подбрасывало с сиденья чуть ли не под потолок. Шахматные фигуры глухо перестукивались в доске на каждой колдобине. К тому же от этой тряски меня пробило на икоту. Героец хохотнул и, не оборачиваясь, протянул мне бутылку с желтой жидкостью. Пиво «Миллер». Не скажу, чтобы очень приятый напиток, но от икоты помог. Героец красиво и лихо преодолел подъем, с ревом спустился по улице и тормознул перед моим домом, едва не снеся калитку. Джек тут же громким лаем дал понять, что он не спит, что он на посту.
– Слышь, Роман, – сказал Героец, обернувшись на сидении. – Ты сам сечешь, че тут завтра будет. Налетят, блин, как мухи на говно. Мы тут с братвой покумекали, и на человечка одного вышли. Цену дает реальную, не то, что эти… И без всяких вычетов. Смекаешь? Расплачивается без обмана, наличными на месте! Так что, если устраивает, я вечерком подъеду.
Я знал, что после появления старьевщиков золото на мировых биржах резко подешевело. Да и в городах, в ломбардах-приемках тоже. Так что предложение Геройца выглядело очень даже заманчивым.
– И вот еще че, – добавил он, протягивая мне какой-то листок, – если они рассчитаются этим, вообще будем в шоколаде.
В темноте салона разглядеть что-либо на листке было трудновато, но Героец это дело быстро просек и включил лампу под потолком кабины.
– «Литий», «Осмий», «Кадмий», «Плутоний», – в слух прочитал я. – Это ж редкоземельные металлы! А плутоний — это вообще, как уран, радиоактивный. За это и под статью можно…
– Ээээ, какой такой статья? По статью ты пойдешь, если этот осмий с завода военного сопрешь, или лаборатории какой секретной, – возразил шибко грамотный Героец, – а тут все по чесноку. Тебе дали – ты на бабки поменял. К тому ж, братан, я ж сказал, вечером подъедем и весь товар заберем. Ты получаешь бабки, все остальное – наша головная боль. А бабки за это дело можно получить такие!.. Это ж один шанс на всю жизнь, братан, тут упускать нельзя. Ну что, лады?
– Лады, – не стал я спорить, – только золотишком и платиной как-то привычнее. Да и безопаснее.
– Да какой базар, бери чем хочешь, братан, – широко улыбнулся Героец, – так мы вечером подъедем? Не бойсь, в цене не обидим.
Тут человек, сидевший рядом с Геройцем неожиданно поднял голову и громко замычал:
– Ммммммуу, Мммммуу… Ммммммужикидавативыпим, – наконец разродился он.
Героец залез рукой куда-то под сидение, вытащил еще две бутылки «Миллера» и протянул одну своему соседу, вторую мне. Я взял, сунул ее в карман куртки и покинул салон. А дождик-то усилился. Я зябко поежился, ожидая, пока Героец развернется, проводил взглядом красные фонари его красивой машины, открыл калитку и, погромыхивая шахматными фигурами, двинулся к крыльцу.
Дома было тепло. Хорошая все-таки у меня голландка. Десяток полешек всего закинул, а тепло, как в Африке. На ощупь нашарив выключатель, я сделал дома светло, устроил шахматы на кухонном столе, водрузил на доску непочатый «Миллер», стащил сапоги и устроил их на табуретке. Скинул прямо на пол изрядно промокшую фуфайку и, не надевая тапок, прошел к кровати.Но спать я, конечно, не собирался, надо было паковать старье.
Если честно, я давно уже решил, как я буду паковаться. Все эти мои сомнения, что я не местный, что меня могут не позвать, что вообще неизвестно, заглянут ли к нам в Сосновку старьевщики, все это ерунда. Так, для разговоров, чтобы поскромнее выглядеть. На самом деле я давно ждал этого. Ждал своего шанса.
Прежде всего, не пороть горячки, и не собирать всякую фигню. Не собираюсь я тащить на обмен к старьевщикам здоровенные баулы с сомнительным барахлом. Охота была спину себе надрывать. И так, как дождь, в пояснице побаливает. Тем более, нет никакой необходимости надрываться. Давно уже замечено, что для старьевщиков количество имеет мало значения. Им важно качество. Чтобы старая вещь для человека что-то значила. К примеру, зачем мне брать всю шахматную доску с фигурами? Достаточно одного коня, того самого, что я из грушевой ветки самолично вырезал. Хороший такой конь, веселый, с улыбкой. Так, с конем решили, что дальше? Личные вещи. Благо, что личных вещей у меня совсем немного. Как-то не оброс, хотя и живу здесь четыре года. Кроме книг на полке у меня всего-то чемодан с конспектами – тетрадками и постельным бельем, да туристический рюкзачок. Есть, правда, еще портфель типа «саквояж», но он у меня постоянно в школе хранится, чтобы тетрадки туда прятать.
Я осторожно снял с печки чемодан и поставил его возле кровати. Но пока решил не открывать. Сначала выволок из-под кровати рюкзак, вытряс его содержимое на одеяло, тщательно проверил кармашки, не осталось ли чего. Помимо всякой обычной гигиенической фигни типа пасты, щетки, мыла в мыльнице на синее армейское одеяло выпал какой-то бумажный сверточек. Что за новость? Я развернул бумагу, в свертке лежал пластиковый пакетик с крючками, мормышками, катушками с леской. А, это когда мы с доктором Менгеле в каникулы на зимнюю рыбалку собирались. Долго собирались, основательно, две недели готовили снасти, запасали спирт, одалживали у соседей палатку, надувные матрасы, примус, котелок. С ночевкой хотели идти, так, чтобы по-серьезному! Тогда как раз озеро «горело», рыба сама из лунок лезла. Да только не вышло у нас ничего. Аккурат накануне выхода мороз ударил. Жуткий! До тридцати, плюс ветер. Какая уж тут рыбалка?! Так и «рыбачили» все два дня у меня в хате, весь спирт выжрали, даже за добавкой за самогоном к соседям бегали. Но спали в палатке. Мы ее прямо на полу в центре комнаты поставили. Когда Настюха своего Менгеле забирать пришла, она чуть было со смеху не померла, когда обнаружила нас, двух пьяненьких цуциков, дрыхнувших в палатке в пуховиках. А ведь шла с намерениями явно нехорошими, иначе, зачем ей брать с собой скалку? Снасти были почти новые, я хотел было их отложить, но, подумав, все-таки опустил пакет обратно в кармашек. Туда же я отправил и шахматного коня. Хотел было взяться за носильные вещи, но вовремя вспомнил про ящик стола. Вот где у меня хранится масса самого ненужного хлама! Давно хотел разобрать, да все старьевщиков дожидался. Шутка! Разложив на одеяле газету «Мещерские зори», я вытащил из стола верхний ящик и аккуратненько высыпал его содержимое на печатную продукцию. Получилась этакая горка разнообразного хлама.
Хотя эту ручку с золотым пером в изящном пластиковом футляре хламом не назовешь. Натуральный «Паркер», подарок на днюху от друга и бизнеспартнера. Бывшего. Именно этим золотым пером я и подписал тот злополучный договор на закупку голландского сыра. Кто мог знать, что в наших широтах твердый голландский сыр может запросто протухнуть? А скорее всего, мне уже протухший и втюхали… В рюкзак ее!
Курительная трубка, японская, из черного дерева. Тоже подарок из прошлого. В краткие моменты материального благополучия курил дорогой табак. Здесь – все больше самосад. Очень выручает, когда папиросы кончаются. Беру! Пачка фоток институтских времен. Есть цветные и еще черно-белые, в студклубовской фотолаборатории печатали. В рюкзак! Смотреть некогда, а старьевщики, они страсть как наши старые фотки любят, берут практически все. Фоток мне не жалко – успел отсканировать. Старый фотоаппарат – мыльница. Без батареек. Да и так, кажется, сломанный. После Питера я им и не снимал, кажется, ни разу. В Рюкзак! Будильник. Круглый, с блестящей блямбой сверху. Тоже сломанный. Туда же. Фломастеры, двенадцать штук, полая дюжина, с полустершимися золотыми иероглифами на гранях. Для работы с контурными картами по истории и географии. Высохли, почти ни один не пишет. В рюкзак, давно пора! Кассеты для магнитофона. Древние, как дерьмо мамонта, из грязно-серого пластика производства фирмы «Свема». «Кино», «Аквариум», «ДДТ» и почему-то «Абба». В рюкзак! Все равно слушать не на чем. Медальон на цепочке – жук-рогач, залитый эпоксидкой. Подарок школьников. Живьем заливали, какая жестокость! В рюкзак! Старые советские монеты в коробочке. Откуда они у меня, и зачем я их храню? В рюкзак. Дырокол сломанный. Туда же!
Так, что у меня тут еще из мелочи? Черепки и костяные бусы. Я их нашел лично во время первой археологической практики на Старой Рязани. Эх, и хороша была практика! Отличная погода, замечательная природа, да и кормили нас, как на убой. А какие концерты мы по ночам закатывали! В три гитары, Лариска Селезнева с нами ездила, такие соляки выдавала! Она сейчас в московской консерватории, ее даже по телевизору показывали. Что касается находок, то нашли мы тогда немного, ни кладов, ни оружия, ни доспехов ратных. Так, ничего ценного, все больше – керамику, черепки и вот эти бусы. Эх, носила, наверное, их в стародавние времена волоокая рязаночка, и потеряла, когда поднималась на крепостную стену с ведром кипятку, чтобы вылить на головы злых татар студеной зимой 1237-го.
Ключи! Целая связка старых ключей. Откуда? Я разложил их на столе и стал вспоминать. Вот этот с двумя бородками – от студклуба, забыл вернуть после выпускного. А ведь, его, наверняка, искали. Каюсь. Эти два – от «семейного гнездышка» – квартиры моей Бывшей. Зачем храню? Бывшая еще до развода замки в двери поменяла. Этот с брелоком – от машины, да, недолго я на ней поездил. Ключи есть – машины нет. Хорошая была «девятка», резвая, и забрал ее мой бывший лучший друг и деловой партнер Диман Пискунов за наши общие долги. Теперь ни друга, ни машины. Знать бы, кто на ней нынче катается? Вот и от офиса бывшего ключи, эх, сколько там сижено, сколько там выпито, дев юных с соседнего отдела продаж сколько полюблено на диванах с настоящей кожи – есть, что вспомнить, детям рассказать нечего… Да… Надо было меньше сидеть, пить и любить, а надо было пахать! Тогда и не оказался бы в этой жопе. Хотя…О! От библиотеки школьной ключ! Очень кстати, а то Крокодилыч мне весь мозг выел, сдай ключ, да сдай ключ. Отложим. Остальные откуда? Да хрен с ними, все равно мне открывать ими нечего! Отнесу старьевщикам. И останутся где-то осиротевшие замки, которые уже никто никогда не откроет.
Сгреб ключи и бросил их в рюкзак. Туда же полетели старая рогатка, отобранная в школе четыре года назад у Митьки Крылова и неработающая зажигалка «Зиппо» с тисненым портретом президента Джексона. Это я еще в институте купил, когда на них мода пошла. Как в курилку не зайдешь, обязательно кто-нибудь «Зиппо» чиркает. Правда, сам я чиркал недолго. Моей зиппы хватило на одну заправку, потом кремень кончился, фитиль истлел. Так и валялась без толку. Так, а это что такое? Надо же, гербарий! Откуда он здесь? О, господи, это же Леночки Лужиной – отличницы из пятого класса. Я обещал его на стенде разместить, как лучшую работу, а потом потерял. Всю школу перерыл в поисках, а он вот где. А Леночка-то как плакала, как убивалась. Маленькая такая, с косичками, глазищи голубые, и из них слезы в два ручья. Уж и не помню, как я ее успокоить смог. Да, маленькая, с косичками. А теперь такая деваха вымахала, грудь из-под блузки так на уроках выпирает, что я, старый греховодик на странных мыслях себя ловлю. В рюкзак гербарий!
А вот эти часики мне очень даже знакомы. Принадлежали бывшему бухгалтеру нашего совхоза Ольге по прозвищу Шалава. Эх, хороша девка! И погулять, и поржать, и в делах амурных большая мастерица. Мы с ней как-то сразу подружились, два сердца одиноких в этой чертовой глуши, навещала она меня порой тоскливыми осенними вечерами. Это у нее тогда браслет на часах оборвался, очень уж мы камасутрой увлеклись – я у доктора Менгеле на два дня книгу выпросил. Вот и накувыркались. Я все порывался браслет починить, чтобы хозяйке вернуть, да как-то не собрался. Нынче эти часики Ольке ни к чему. Она теперь в Москве, фирмой своей командует, у нее часики теперь такие, что мне год работать – не купить. И что ж мне теперь с этими часиками делать? В рюкзак!
Больше ничего путного в ящике не обнаружилось. Только кулек с конфетами «Коровка», чеки и бумажки, какая-то коробка с зубным порошком, исписанные стержни, комсомольский значок без застежки. Значок я на всякий случай тоже в рюкзак кинул, в кармашек с конем. Свернув газету с отбракованным хламом в кулек, я открыл дверцу печки и все это дело туда засунул. Ничего, сгорит.
«Коровку» решил оставить и бросил обратно в ящик, хотя предполагал, что говяда та отнюдь не юна.
Глава 12. Немое кино
Я встряхнул одеяло, застелил его заново и уже собрался было взяться за разбор вещей из чемодана, когда телевизор вдруг ожил. И картинка такая приличная – без всяких помех. Канал «Культура» показывал «Золотую лихорадку» с Чаплиным. О! Фильм в тему! Пусть и старый, немой, черно-белый, но на все времена.
Я растянулся на койке, пультом прибавил звук, хохотнул, глядя на «Танец с булочками», и, разомлевший от тепла и принятой кедровки, задремал. И приснился мне сон тоже в черно-белом изображении в стиле немого кино – с театрально резкими жестами и богатой мимикой актеров, с титрами под музыку тапера. Кино, конечно, про них, про старьевщиков.
Место действия – болото. Сельские детишки в коротких штанишках (в детишках я без труда узнал братьев Шкуратовых) на карачках собирают клюкву в лукошки и вдруг натыкаются на светящуюся кочку. Сначала пугаются, потом, осмелев, тыкают в нее палкой.
Кочка светится еще ярче. Удивленные лица детей. Титры как в немом кино: «Надо рассказать взрослым».
Дети убегают в село.
Дети в селе рассказывают про кочку учителю (очень похожему на меня, только с длинными волосами и в старом студенческом сюртуке с тусклыми пуговицами). Руками показывают ее размеры. Титры: «Она светится!»
Дети ведут учителя на болото. Кочка светится. Титры: «Завтра утром принесите сюда старые вещи». «Мы обменяем их на золото!»
Сельская площадь. Учитель, активно жестикулируя, рассказывает сельчанам об увиденном. Руками показывает размер опухоли. Над ним все смеются. Кто-то вертит пальцем у виска. Титры: «Не поверили!»
Местный поп, очень похожий на нашего отца Алексия, мерзко хихикает, тряся жидкой бороденкой, на пару с пузатым, бородатым купчиной в жилетке с золотой цепью. Купчина, без сомнения – Звонарев.
Грустный учитель дома, в бедной избе, очень похожей на мое нынешнее жилище, но без телевизора, что-то говорит жене. Титры: «НЕ ПОВЕРИЛИ!» Учитель вскакивает с лавки: «А мы все равно пойдем!» Учитель срывает с кровати покрывало, бросает его на пол, мечется по избе и сбрасывает старье в центр комнаты. На пол летят какие-то бумажки, чугунки, разная бытовая мелочь, мещанская герань в горшке. Жена учителя в скромном платочке закрывает ладошками лицо и вздрагивает плечами, видимо, плачет от того, что у нее муж такой придурок.
Утро, над лесом поднимается солнце. Учитель с женой и еще несколько человек, нагруженные мешками, идут через сельскую улицу на болото. Соседи над ними смеются и показывают пальцами.
Учитель с немногими сельчанами на болоте. Вместо опухоли – отделанный белым сайдингом строительный вагончик. На порог выходит глазастый «серый человечек» с большой головой, но ростом с ребенка. Сельчане пугаются и крестятся. Титры: «Это бес?!» «Нечистый!» Но серый приветливо машет шестипалой рукой и предлагает войти в лавку.
В пустой комнате серый забирает мешок со старьем и выкладывает на прилавок золотые слитки. Титры: «ЗОЛОТО!!!»
Крупно: руки кладут золотые слитки в мешок.
Люди возвращаются в село, сгибаясь под тяжестью мешков. На площади учитель достает из мешка слиток для обозрения, потрясает им. Все смотрят. Титры: «ЗОЛОТО!!!»
Те, кто не поверил, рвут на себе волосы из разных мест и бегут паковать старье. Титры: «Еще успеем!» Впереди всех бегут купчина с попом, из мешка последнего на землю падает иконка.
Толпа с мешками прибегает на болото, но на глазах сельчан лавка старьевщиков растворяется в воздухе.
Титры: «Не успели!»
Мужики и бабы валятся на землю и снова рвут на себе последние оставшиеся волосы.
Поп и купчина ругаются, обвиняя друг друга в неверии. Хватают друг друга за грудки. Катаясь в болотной траве, дерутся, осыпают друг друга ударами,
Несчастные с пустыми руками возвращаются в село. Там довольный и хмельной учитель едет на тройке с бубенцами, полицмейстер в белом мундире отдает ему честь. У купеческой лавки учитель достает из кармана пухлую пачку царских ассигнаций, запросто покупает жене швейную машинку «Зингер», обнимает сельскую красотку и дарит ей граммофон, пацанам, нашедшим опухоль, достается по велосипеду и по сладкому петушку на палочке. Титры: «Скажите спасибо старьевщикам!».
Местный поп, видя это, рвет свою куцую бороденку, от обиды забирается на колокольню и начинает бить в колокол: бом, бом, бом…
А купчина садится на мотоциклет, крутит ручку газа, на него лает сельский пес.
А поп все бьет в колокол: бом, бом, бом…
А купчина все газует, мотоцикл тарахтит, пес лает…
Постой, какой мотоцикл? Откуда у купчины мотоцикл?
Просыпаюсь. «Бом, бом, бом» — это стук кулаком в дверь, а под окном, действительно, тарахтит мотоцикл, и на него лает Джек. Звук мотоцикла оригинальный, хрен с кем спутаешь. Сто процентов – Митька Крылов на своем «Харлее». Вообще-то у него обычный «ИЖак», если точнее – мотоцикл «Иж-Планета». Но Митька, уподобившись Самоделкину из «Веселых картинок», присобачил к нему длиннющую переднюю вилку, захромировал ее вместе с бензобаком и остальными металлическими частями, вставил в глушитель какую-то фигню, отчего звук мотоцикла стал глухим и солидным, как у «Харли – Дэвидсона» в американских фильмах. Митька своим моточудищем гордился, но еще в школе признавался: «Все-таки «ИЖак» – не та машина, мощи не хватает». И потихоньку копил деньги на «Урал». Потому что: «…вот с «Урала» настоящий «Харлей» можно сделать».
Я вскочил с койки, крикнул «Открыто»! Мотоцикл у калитки потарахтел мотором и заглох. Джек снова сообщил, что ко мне гости пожаловали. Дверь открылась, вошел Андрюха Скороходов по прозвищу Скорый. Скорый – фигура в нашем селе незаурядная. Зимой и в межсезонье он топил кочегарку в управе, летом – работал пастухом в совхозе. Поговаривают, что, пася совхозную живность, он покуривает травку и даже завел себе где-то тайную плантацию каннабиса. Ну не знаю, меня он, по крайней мере, не угощал. Зато показывал мастер-класс по обращению с шестом. То есть, хватает жердину, и давай ее крутить. Да так быстро, что хрен за ней уследишь. Тут как-то года три назад гороховские попробовали было телочку из нашего стада увести – на мясо сдать. Зря это они задумали.Скорый их всех троих так своей жердиной отделал, что с тех пор и не совались. А еще он – охотник потомственный, в ружьях разбирается как бог!
– Здорово, Андрей, – приветствую я, борясь с зевотой, – чего это ты на ночь глядя? Дело какое?
– Дело. Дрыхнешь что ли? А то стучу-стучу, а у тебя только телик надрывается.
За плечом у Скорого я разглядел большой кожаный чехол. Не иначе, как ружье. С чего бы это? А Скорый глянул на мои вещевые приготовления, понимающе улыбнулся:
– Готовимся к завтрашнему, Роман Валентинович?
– Готовлюсь, – не стал я отпираться.
– Эта пральна! А я вот по делу. Меня участковый уполномочил. Ты ведь у нас писал заяву в охотобщество?
– Ну писал, – постарался я припомнить. – Года два назад, кажись, а что?
– Да вот, удовлетворили твою заяву, – сказал Скорый, скидывая чехол с плеча.
– Не понял, – удивился я и тут же спохватился, – да ты чего стоишь? Садись вон на табуретку. Сейчас я чайку соображу.
– Некогда, Роман Валентинович, некогда мне рассиживаться, – степенно ответил Скорый, устраивая ружье у печки и выкладывая на стол какой-то листок и серые «корочки», – за чай спасибо, но нам с Митькой еще полдюжины ружей развести. Вон у него вся коляска забита. Вот тут распишись, будь добр.
В бумажке значилось, что участковый Митрохин временно выдает Кочеткову Р.В., (то есть мне) ружье фирмы «Заубер» в пользование и сорок патронов с картечью и дробью к нему. Я в свою очередь обязуюсь ружье беречь и хранить в недоступном посторонним лицам месте. А также соблюдать все правила и порядки, приятые в охотобществе. Перечисление этих правил и порядков заняло остальное место на листке.
– Слышь, Скорый, а откуда ружьишко-то? – поинтересовался я, ставя визу листка свою закорючку и разглядывая новенький билет члена общества охотников, выписанный на мое имя. На фото я моложе на два года.
– Митрохин из реквизированного у браконьеров выдал. Ну и Звонарев помог из личных запасов. Объяснять зачем, думаю, не надо?
Я вспомнил двустволку у Менгеле дома и кивнул. Чего уж тут объяснять.
– Народную дружину решили собрать, – все-таки решил объяснить Скорый, – сам знаешь, что завтрева может случиться, так что лучше подстраховаться. Стрелять-то умеешь? А заряжать? Ну и ладненько. У тебя дом-то, вижу, не закрывается? Тогда, уходить куда будешь, на чердаке храни – рекомендую. Так что бывай, учитель.
Скорый убыл, мотоцикл снова затарахтел, а я остался стоять с чехлом и коробкой патронов в руках. Тяжеленькие! Я уложил коробки в освободившийся ящик стола, взялся за чехол. Ружьишко было новое с полированным прикладом. Я быстро его собрал, как когда-то показывали по телевизору, прицелился в лампу. Потом «переломил» ружье, зачем-то посмотрел в ствол. Кажется, его еще надо чистить, где-то тут должен быть шомпол. А ладно, и так сойдет, буду надеяться, что стрелять мне не придется. Я снова разобрал ружье, упаковал его в чехол и вместе с коробкой засунул в печную пасть. Не голландки, конечно, русской. Закрыл заслонкой. Спрятал охотничий билет в карман рубашки и снова принялся за вещи.
Глава 13. Долгие сборы
Итак, продолжим сборы. Из «носильных вещей» я отложил для обмена первым делом старые «Адидасы» красной замши с «большими языками». Хорошие были кроссовки, настоящая фирма! «Кто носит фирму «Адидас», тому любая баба даст!» На ноге сидели, как влитые. В футбол в них гонять было одно удовольствие. Только на меня смотрели как на дурака. Кто в таких кроссовках в футбол гоняет? В таких только на дискотеку. Или на свиданку. Да, таких сейчас не делают, все больше высокие раскрашенные чудовища с разными дурацкими вставками. Ни за что бы с «Адидасами» не расстался, только вот подошва рассыпалась. И чем я ее только не заклеивал – все глухо. Нет, ходить можно, когда сухо, а как дождь – мигом воду всасывают, что твой насос.
Дальше – куртка стройотрядовская. Хорошая такая, брезентовая. Под дождем почти не промокает. На спине трафаретный рисунок – ехидная такая ворона и большими буквами «ГУКУК - РГПУ». Вообще-то официально наш стройотряд назывался «ПРИЗЫВ», но нам это название совершенно не нравилось. Совковое какое-то название. То ли дело «ГУКУК»! Кстати, многие считали это аббревиатурой и пытались расшифровать. И совершенно напрасно! Это ребята с литфака нам названием подогнали. Они как раз проходили русскую литературу какого-то там века и среди прочего «Похождение за три моря Афанасия Никитина». Так вот наш исторический путешественник, описывая индийское житье – бытье отметил, что по ночам над индийскими хижинами летает вещая птица Гукук. И ежели она сядет на крышу какого-нибудь дома, то в доме том непременно кто-то помрет. Эх, хороший тогда получился стройотряд. Условия классные, работа солидная. Мы на железной дороге под Калугой рельсы меняли. За месяц так гайки вертеть наблатыкались, что опытные мастера за нами угнаться не могли. Загорели, под солнышком вкалывая, да и деньжонок заработали. И ни одного происшествия, видно, оберегала наш стройотряд вещая птица Гукук.
Тельняшка теплая. В ней я с ребятами по Оке на плоту справлялся. Здоровый у нас был плот, с самоваром. До Нижнего дошли. Свитер теплый, рубашка фланелевая с длинными рукавами, куртка – непромокашка, тоже в походе вещи незаменимые. В прошлом году я своих оболтусов на раскопки возил, есть тут у нас неподалеку курганы якобы скифской эпохи. Так вот когда дожди влили, я только этой курткой и спасался, когда пять кэмэ под проливным дождем в соседнюю деревню за транспортом ходил. Пришлось нам тогда экспедицию срочно сворачивать.
Спортивный костюм. «Найк» китайского пошиву. Говно, конечно, но ничего, сойдет для сельской местности. Плавочки с белой чайкой и надписью «Бичбойз». Парни с пляжа по- забугорному. Но в русской интерпретации звучит несколько сомнительно. На севере, и в портовых городах бич – означает лицо крайне непутевое. Что-то сродни среднерусскому бомжу. Трусики, маечки, носочки я решил в рюкзак не класть. Трусы, они и есть трусы, много за них не дадут. Ну раз уж взялся за одежду, надо идти до конца. В шкафу, полированном чудовище на вешалке костюм – тройка. Приобрел в уцененке себе на выпускной в институте. С тех пор надел раз пять, тут в школе как-то не принято в костюмах щеголять. Нет, пожалуй, костюм я старьевщикам не понесу. И куртку зимнюю тоже. Тяжелая она, да и новая почти
Рядом с костюмом висел мой старый армейский китель. Дембельский! Правда, значки и эмблемы с него я давно роздал местной пацанве, зато погоны с тремя лычками остались. И нахрена, спрашивается, я его с собой взял? Как спецодежду или как память об армии? Экий я, получается, сентиментальный. В рюкзак его! Что-то уже туго лезет. Не иначе, придется еще узел вязать.
Внизу, на полу шкафа хранилось какое-то тряпье, которое в другое время я и руками тронуть поостерегся бы. К примеру, старые спортивные штаны с лампасами. Хорошие, в принципе, штаны, я в них крышу чинил и забор красил. Отсюда драные колени и жуткие пятна во всех местах. Вот это старье так старье! Тут же валялись старые кирзовые бахилы с чудовищными носами. Как же они выручили меня, когда я понял, что щегольские ботиночки с узкими носами в дождливое время года в Сосновке никак не катят. Рядом драные китайские кеды, очень удобные для вскапывания огорода.
Я покопался в сенях, нашел там старый мешок из-под картошки, и запихнул в него и штаны, и бахилы, и кеды, и почему-то воткнутые в них старые кожаные перчатки. Не возьмут так не возьмут, все равно выбрасывать. Ого, целый мешок получился.
Теперь головные уборы. По причине раннего облысения к головным уборам я относился довольно серьезно. А то простудишь лысинку, и никакой доктор Менгеле не поможет. Была у меня в заначке замечательная буденовка со здоровенной красной звездой. Врать не буду, спер я ее в институтском клубе после конкурсного вечера. Мы тогда ставили героико-хореографическую композицию «Комиссары в пыльных шлемах». Ребята были буденовцы, а девчонки из танцевального ансамбля – вроде как лошадки, впряженные в тачанки. «Лошадки» наши были сплошь белой масти – трико на них такое было обтягивающее, и хвосты сзади прилеплены, к крупам, получается. И что этими самыми крупами наши милые лошадки выделывали, словами не рассказать. Слава богу, что мы, буденовцы были не в трико, а в галифе, а то ведь от вожделений и конфуз мог приключиться прямо на сцене. Но буденовку в рюкзак я не положу, я ее на лысинку завтра надену. Утрамбовав мешок, я перетянул горловину веревкой. Конец веревки завязал за нижний угол мешка, чтобы можно было накинуть на плечо. Положил мешок в центре комнаты рядом с рюкзаком. Что ж, можно сказать, я готов.
Я сидел на кровати и тупо смотрел на собранное для обмена барахло. Интересно, а что скажут по этому поводу наши потомки? Ну да, ведь это наш первый контакт с иным разумом. Блин, а вот если правда в школах будут изучать старьевщиков? По какому предмету? Ну, по истории, естественно. Или по социологии? И как сие будет выглядеть? Я встал, представил, что ковер над кроватью — это школьная доска с картой мира, вместо указки вооружился старым удилищем из шкафа и стал расхаживать возле печки:
«Дети, запишите тему урока: «Как появляются старьевщики». Сначала в трех-пяти километрах от населенного пункта появлялась опухоль. Чаще всего в болоте или просто заболоченном месте, отсюда и название. Хотя опухоль может возникнуть на опушке леса, в таежной чаще, в джунглях, на вечной мерзлоте, посреди пустыни, высоко в горах, в тундре за полярным кругом, на берегу моря. «Свежая» опухоль бывает размером с футбольный мяч и запросто может сойти за кочку. Только звери лесные от этой кочки разбегаются, куда глаза глядят. Появившись, опухоль «пухнет». «Пухнуть» она может и день, и два, и три. С небольшого бугорка, можно сказать — кочки она вырастает до полусферы размером пять-семь а то и десять метров в диаметре и три в высоту. Достигнув указанного размера, опухоль начинает создавать проблемы с электросвязью в радиусе от пяти до пятидесяти километров. И снова пухнет, чтобы одним, как правило, хмурым утром непонятым образом обернуться лавкой старьевщиков. О готовности «опухоли» можно судить по свечению. Если светится изнутри, значит, все, созрела! Ночью будет голос, который пригласит избранных в лавку для обмена. Хотя бывают и исключения. В Японии, в небольшой горной деревушке на острове Хонсю лавка старьевщиков материализовалась прямо в центре деревни».
Я тыкнул «указкой» в воображаемую Японию на воображаемой карте и вдруг услышал за спиной легкий смешок. Я резко развернулся, у двери стояла и давилась со смеху Валька Мордовка. Не, ну так и заикой можно сделать. А Джек, сволочь, что же не предупредил? Хотя Валька ему не чужая, когда мы с ней женихались, она пса прикармливала.
– Привет, хозяин. Репетируешь? – ехидно сказала Валька, проходя в комнату. – А у тебя все по-прежнему? Не разбогател?
– Было бы с чего, – отбросил я удилище и сел на табурет:
– Да ладно, завтра разбогатеешь. Я к тебе вот зачем. Помнишь, ночевала у тебя, косметичку забыла. Не находил?
– Не-а. А может ты ее еще где забыла, у зоотехника к примеру?
– Да ладно тебе о грустном… – Валька достала из кармана пальто бутылку игристого вина, поставила ее на стол, сама уселась на кровать, от чего панцирная сетка жалобно всхлипнула. Валька подмигнула мне игриво, мол, помним мы эти всхлипы, очень даже помним, но тут же посерьезнела: – Слышь, Ром, ты тут рассказывал... В общем, я еще спросить хотела, ты ж у нас про старьевщиков все знаешь...
– Так уж и все.
– Ну ладно, Ром, расскажи.
– Чего?
– Ну что наука про них говорит.
– А ничего не говорит. Что тут говорить? Появляются, где хотят и когда хотят. Соберут старье, одарят золотом, и фьють — ищи их, свищи. Откуда появляются — неизвестно, куда исчезают — тем более.
– Но их ведь изучают?
– Наверное, только не поддаются старьевщики изучению. На фото не фотографируются, на камеру не снимаются. Машины около них глохнут, мобильная связь исчезает. Копали землю, где вырастали опухоли, — ноль толку. Радиации нет, грунт как грунт, никаких отклонений.
– Слышь, Ром, а почему они золота по-разному дают?
– А хрен их знает. Чем старьевщики мотивируются — понять сложно.
– А это... Как сделать, чтобы больше дали?
– Ну, не знаю, говорят, старьевщики искренность любят. Ты им все про жисть свою — они тебе золота мешок.
– Так что, словами говорить? Ну, про жисть…
– Нет, – почесал я затылок и начал оглядываться в поисках примера, и увидел солдатиков на полке. Да, у меня солдатики, оловянные, в количестве трех штук. Очень подходяще для примера. Как же я про них забыл?
— Вот смотри, – сказал я, расставляя солдатиков на столе. – Этого, французского гвардейца я купил в Питере, во время экскурсионной поездки. За сто рублей! Зачем купил? Да понравился очень! Красавец, в полной выкладке, в высокой медвежьей шапке и с ранцем за спиной. А усищи какие! Видишь, очень тонкая работа. Конечно, ста рублей было жалко, денег было совсем в обрез, но удержаться я как-то не смог. И даже представил себе, как буду вести урок про наполеоновские войны и гордо продемонстрирую ученикам этакого красавца – усача.
– Симпатичный, – согласилась Валька, а я продолжил:
– Ребята, конечно, посмеялись, но не осудили. Только когда уже возвращались домой, и нам не хватило денег на «финальную бутылку», кто-то посетовал, что есть среди нас такие мудаки, которые покупают детские игрушки, когда взрослым мужикам на выпить не хватает. В шутку, конечно, сказал, одна бутылка на такую толпу все равно бы не спасла, а денег мы у девчат стрельнули, в долг.
Второго солдатика – вот этого русского гренадера в зеленом мундире Преображенского полка я сделал уже сам. Это когда у близнецов Сашки Морозова был день рождения. Да, тоже занятная история. Сашка тогда зашел к нам в общагу стрельнуть у ребят денег на подарок пацанам – близнецам. Чего-то у него там с семьей было проблемно. Теща его все шипела, что здоровый мужик завел двух детей, а денег в семью не несет. Тещи, они такие. А откуда у студента деньги? На заочный уходить? Так он из села, в городе без прописки, выпишут из общаги, кто его на работу возьмет? Теща сама же его у себя в квартире прописывать отказалась. Он, конечно, подрабатывал, как мог, дворником в детсаде, сторожем на какой-то стройке. Даже кочегаром. И деньги у него водились. Только в этот раз что-то не рассчитал, и, короче, без денег Сашка остался. Не на что самый скоромный подарок пацанам купить. А мы бы и рады помочь, да только сами на мели. До стипухи еще неделя, стройотрядовские давно проели да прогуляли. Вот сидим мы, сашкиному горю сочувствуем, а тут мне под руку журнал старый попался – «Техника молодежи». Я его и полистал от нечего делать. А там статья с картинками, как можно в домашних условиях оловянных солдатиков делать. Доходчиво так, все процедуры производства поэтапно прописаны. Я ему и говорю, мол, Санек, ну раз так вышло, сделай ты сам своим пацанам подарок, своими руками. Они, руки то есть, у тебя нормалью заточены, помнишь, как из оконной замазки бабу сисястую слепил? Вот и попробуй слепить солдатика. Пластилин добудем – у девчонок с начфака скока надо возьмем, а олова в радиокружке навалом. Там же цветным лаком разживемся. Сказано – сделано. И ведь как ловко у нас получилось! Правда, мой гренадер чуть кривоват получился, видишь, и лица у его почти не видно, зато у Сашки все солдатики как на подбор. Ровненькие, красивенькие! Шесть наших гренадеров и столько же французских гвардейцев. Пол-этажа в общаге собралось смотреть, как мы на кухне олово по формочкам разливаем. В общем, знатный подарок Мороз своим близнецам сделал. Потом рассказывал, что пацаны визжали от восторга и тут же начали в войнушку играть. Пушек себе из катушек наделали, заставили Сашкину тещу знамена боевые сшить. А как закончил Санек институт, тут ему эти солдатики снова помогли. Бардак в стране настал, учителя особо никому не нужны, а вот солдатики оловянные, да в мундирах исторических очень даже хорошо на Арбате расходились. Тем более, товар у Морозова всегда был качественный, торгаши брали у него оптом. А он быстро набрал себе бригаду «литейщиков», пару ребят из скульптурного прикормил – новых солдатиков лепить, и лихо раскрутился. Потом с «военщиной» договор подписал, шапки армейские да портупею разную туда же – на Арбат поставлял. Большим человеком стал. Ребята рассказывали, видели его в Москве, из собственного мерса выходил, весь такой прикинутый, в пальто кашемировом. Пацаны ему: «Здорова, Мороз!», а он от них, как от чуемых отшатнулся. Зазнался, наверное, а может, ребята его с кем другим просто попутали.
– И че? – после довольно долгой паузы спросила Валька?
– А то, – рассердился такой непонятливости. – Вот всего два солдатика, а событий, с ними связанных, людей разных очень много. Тут и Санек Мороз, и теща его, и ребята с общаги, и в Питер поездка. Вот такие вещи старьевщики очень любят, много за них дают, поняла?
Валька кивнула, но как-то неуверенно, посмотрела на третьего солдатика и прыснула в кулак. Да, третий солдатик у меня явно не удался. Без смеха не глянешь. Окрыленный удачей с гренадером, я замахнулся сразу на конного воина. Задумал отлить французского кирасира. Почему-то мне показалось, что кирасир в желтом мундире с блещущими серебром кирасой и каской будет смотреться очень эффектно. Ну, кирасир у меня с горем пополам вышел, только на ровном месте не стоит – потому как в раскоряку. Он же по идее в седле должен сидеть, на горячем коне. Так вот конь у меня совершенно не получился. Такой урод вышел! То ли руки у меня кривые, то ли в технологии какую ошибку допустил. В общем, бракованного коня я сразу уничтожил, а потом мой энтузиазм как-то кончился, и отливочное дело я забросил. Вот и остался у меня один раскоряченный французский кирасир без лошади.
Я молча уложил своих солдатиков в старый школьный пенал, закрыл его крышкой и положил в рюкзак. Посмотрел на Вальку, решил зайти с другого боку:
— Вот ты прошлым летом в Геленджик ездила с дочкой. Какие воспоминания привезла?
– Какие там воспоминания?! В плацкарте – духота, носками воняет, на пляже народу – не протолкнуться, в столовке очереди. Сгорела сразу, кожа лохмотьями слезала. Все дорого, море грязное, медузы склизкие такие, противные. Чайки гадят, дочка под конец простыла, намучалась с ней.
– Так что, ничего хорошего не было?
– Ну почему не было, – зарделась Валька, припоминая. – Было, вечерами особенно, когда дочку укладывала. Бахтияр, у него катамаран свой, Ашот еще, – добавила она и неожиданно покраснела. – Вино, шашлык, фрукты свежие, море ночью теплое, ракушки мне дарил, магнитики…
– Ну вот, – развел я руками театрально.
– Магнитики!!! – вскочила Валька на ноги. – Магнитики с моря в сумку положить забыла! Они ж на холодильнике остались! Грымза ведь себе заберет, она все себе…
Валька не договорила, ее перебил Джек. Лаял он истошно, не иначе кто чужой. Мы разом глянули в окно и в свете полной луны увидели у калитки знакомый силуэт. И сразу его опознали. Только один человек ходит по Сосновке в светлом кашемировом пальто и в широкополой шляпе.
– О, господи! Она! Неужто сюда?! – схватилась Валька за сердце, и стала озираться, словно искала, куда спрятаться. – Ой, пронеси…
Не пронесло. В дверь постучались, дверь открылась. На пороге стояла Барыня.
Глава 14. Барыня
Про нашу Барыню стоит сказать отдельно. Бывшая глава Сосновского сельсовета Людмила Ивановна Зубова. В Сосновку, на родину мужа – совсем тихого алкоголика Петра Ивановича она переехала из облцентра шесть лет назад, аккурат за год до моего здесь появления. Не скрывала, что «из бывших», работала инструктором в райкоме партии. Даже гордилась этим. О своей прежней должности в городе говорила уклончиво, с намеком о «причастности к органам», что придавало ей общественной значимости и создавало некий ореол таинственности. Уже позже выяснилось, что она действительно каким-то боком к органам была причастна – из райкома ее поперли в облит. Обллит — это тетеньки, которые сидят в конторах при типографиях и ставят штампы на гранках, что можно печатать, а что нельзя в целях соблюдения государственной тайны. Какие уж тайны могли раскрыть наши областные и районные печатные издания – мне неведомо, но после упразднения обллита Людмила Ивановна успела поработать на руководящих должностях и в культуре, и в народном образовании, пока ее с почетом не выперли на досрочную пенсию.
Поселившись в Сосновке, Людмила Ивановна сразу проявила свой несгибаемый характер и завидную энергию. Первым делом снесла деревянный дом, где ее супруг на свет народился, на его месте построила новый, двухэтажный, каменный, с теплым клозетом. Деньги у нее водились и немалые, потому как супруг ее Петр Иваныч Зубов до пенсии работал в городе каким-то начальником по части водоканала. Видимо, на ржавых трубах можно сколотить немалый капитал, Зубовым хватило и на дом, и на дачу с баней в Выселках, и на пару престижных авто, и на много чего еще. Только как Зубов умудрялся руководить крупным водоснабжающим предприятием, надираясь прямо с утряни – ума не приложу. В Сосновке он традициям не изменил, и трезвым его никто и никогда не видел. Правда, с импортного вискаря быстро перешел на местный самогон.
Барыня на пагубную страсть мужа давно рукой махнула и с головой окунулась в административно-хозяйственную работу. Быстро избралась главой сельсовета, оставив Звонарева не у дел, и стала «наводить порядок». В общем, нет человека, который сделал бы больше для Сосновки! Именно благодаря ее напору и натиску в Сосновке пробурили артезианские скважины и почти построили водонапорную башню, провели новую электролинию с бетонными столбами и собственной подстанцией. Именно Зубова пробила открытие в Сосновке фельдшерского пункта, куда вскоре вселился Менгеле! И даже автобусный маршрут! Да! К нам ездил автобус! Правда, недолго.
И еще газ! Начались разговоры о газопроводе в Сосновку! Бабки местные счастью своему не верили, и очень правильно, скажу наперед, делали, потому как Барыня увлеклась новым перспективным проектом. Она познакомилась с каким-то мелким олигархом из Мещерска и под его деньги каким-то чудом выбила разрешение на строительство в нашей заповедной зоне дачного кооператива, по сути – коттеджного городка как раз на другом берегу от Выселок. Провела агрессивную рекламную кампанию с красочными плакатами и яркими роликами наших природных красот, и лично в ней участвовала. Цены для заповедной зоны были установлены гуманные, так что все участки были распроданы в рекордные сроки. Но оставалась проблема, точнее, две проблемы – дорога и мост.
Проблемы серьезные, потому как если в Сосновку в межсезонье хоть и с трудом, но доехать все же можно, то дорогу на Выселки развозило напрочь после первого же дождя. Поэтому смотреть участки покупателей возили зимой, по расчищенной «Кировцем» дороге. Через речку – по льду, с ветерком. А вот весной…
Я как раз только приехал в Сосновку и навещал бабку Спиридониху на Выселках, относил ей хлеб с молоком, а потому случайно оказался свидетелем того первого собрания товарищества «садоводов». Новые землевладельцы стояли у Пры и уныло взирали на другой берег, где находились их купленные участки. Вроде и близко, а поди ж ты, доберись. Престижные авто выстроились на берегу рядком и хоть изрядно в местной грязище вымазались, все равно внешне совершенно не гармонировали с полуразвалившимися избами и покосившимися плетнями поселения. На Барыню и на еще десяток «дачников», предусмотрительно купивших участки на правом, относительно доступном берегу, смотрели волками.
Собрание началось, председатель вышел на середину и что-то промямлил про сборы и расходы, про возникшие проблемы, про надежды и перспективы. Закончил в миноре. Все начали орать. И тут слово взяла Барыня. Вот не могу передать ее монолог, но признаюсь – заслушался! Грамотно выстроенный доклад с подробным перечислением, кто в чем виноват. Виноватыми оказались практически все: и сборы не вовремя сдавали, и договора оформляли самодеятельно, а потому и напутали все, и электрика пьющего пригласили, а она предлагала непьющего, и прочая, прочая… Но главным злодеем со слов Барыни оказался как раз тот самый председатель, которого она, кстати, и привела откуда-то из бывшего ДОСААФ. Председателя тут же изгнали, выбрали Барыню. Она быстро взяла новых «дачников» в оборот и тут же устроила сбор средств на дорогу и мост. И клятвенно пообещала, что «дорогу пробьет»!
Собрала! Пробила! Всего за год к Выселкам провели дорогу! Звонарев десять лет мучился, все кабинеты в Зареченске обошел – нет дороги. А она – за год! Да еще с мостом! Мост в Выселках получился – красавец, из стальных решетчатых конструкций, даром что военные строили. И хотя никакими планами это не предусматривалось, Зубова свершила чудо, и дорогу до моста протянули через нашу Сосновку! Напрямик тянули, через болото, засыпав в него несчитанные тонны песка и щебня. Сдали дорогу, ленточку красную перерезали, автобус рейсовый в шариках воздушных приехал. На новый асфальт наши бабки ходили смотреть, как на экскурсию. Правда, асфальт тут же начали раскатывать в труху панелевозы, везущие на Выселки стройматериалы.
В общем, всех деяний Зубовой на благо Сосновки и не перечесть. Но… водопровод у нас так и не появился, оказалось, скважины попали в какой-то слой, где вода ржавая, техническая и вонючая. Так что пользуемся по-старинке, колодцами или с реки берем. Зато с водонапорной башни, если повезет, можно дозвониться аж до областного центра. Электричество у нас по-прежнему регулярно отключается, особо во время гроз. Че-то там с трансформатором не то, «автомат постоянно выбивает». Зато столбы стоят надежно, и провода больше не рвутся. Про дорогу я уже сказал. Что касается моста в Выселках, то его смыло в первый же разлив, а асфальт весной сошел с дороги вместе со снегом. Осталось только пара асфальтовых пятачков у церкви да у правления. Следующей весной остатки дороги окончательно растворились в болоте, так что связь с внешним миром у нас осталась одна, по старой грунтовке через старый мост, благо до него у Барыни руки не дошли.
Ну ладно мы, мы привычные. А вот «садоводы» с Выселок, когда приехали по весне и поняли, что их недостроенные коттеджи опять отделены от них пусть не особо широкой, но все-таки речкой без моста, серьезно расстроились. Оно и понятно, деньжищи-то какие потрачены! Барыня толкнула речь, из которой выходило, что она не виновата. В этот раз не прокатило! И на экстренном собрании членов садоводческого кооператива «Выселки» особо активные члены тут же внесли предложение… сжечь Барыню на костре. Предложение было немедленно принято подавляющим большинством! Жаль, что специально приглашенный юрист, оторжавшись и утерев слезы, сказал, что «это неконституционно».
Да и это – не главное, хрен с ними, Выселками. Скоро и в Сосновке не стало человека, более нелюбимого, чем Барыня. Потому что в России очень любят, когда вокруг порядок, но терпеть не могут, когда порядок приходится соблюдать, а тем более – наводить самим. В общем, досталось всем.
В общем, через полтора года правления на должности главы сельского поселения Барыню ненавидели все! И не удивительно, что на внеочередных выборах она с треском проиграла Звонареву, набрав ровно один голос. И вы, наверняка догадались, чей именно. Но и лишившись административной должности, Барыня не успокоилась. Лестью, подачками и плохо скрываемыми угрозами она сколотила ядро “общественно-активных” бабуль и возглавила созданный ею же общественный поселковый совет, от лица которого и продолжила бурно вторгаться в поселковую жизнь уже на общественных началах, но в прежнем стиле.
Окончательно Барыня настроила всех против себя, когда затеяла официальное оформление земельного межевания. Ведь, как известно, нет более спорного вопроса на Руси, чем земельный. Тогда все переругались, и даже добрые соседи, жившие рядом по полвека, едва не передрались из-за трех квадратных метров огорода. Я, к примеру, со своим соседом Будаковым совсем не общаюсь. Он решил мою баню снести, она на 30 сантиметров на его участок якобы залезала. Чуть до драки с поножовщиной не дошло, а ведь до того даже выпивали, как добрые соседи.
За короткий срок Барыня достала буквально всех! Первой под репрессии от Барыни попала продавщица Люська. Ее даже оштрафовали за появление на работе в нетрезвом состоянии. Пить Люська не перестала, но озлобилась, и во время ее месячного запоя все мы остались без магазина. В РОВД поступил «сигнал», и Митрохину вкатили выговор за слабую борьбу с самогонщиками. Крокодилыч получил втык за бардак в вечно закрытом клубе. Ревизия, прибывшая с легкой руки Барыни, едва не довела Женю Негра до инфаркта, а нанятые строители таджики разбежались по лесам, из-за чего так и не достроили новую лесопилку.
Досталось и нам. После первого посещения Барыни школы в РОНО получили сигнал. А мы получили по выговору, устному на первый раз. Директриса – за курение в учительской, Валька – за грубое обращение с учениками, переходящее в мат, бедный Крокодилыч – за эксплуатацию детского труда и перерасход угля в кочегарке. Мне тоже досталось за внешний вид, что прихожу на уроки как чучело – бородатый и в свитере. В общем, если по сути – все верно, но, согласитесь – обидно. Можно было бы как-то и по-человечески. Но Барыня полумер не терпела, она обладала каким-то феноменальным даром строить общение так, что в итоге всегда оказывалась права, а все вокруг ей чем-то должными. Гвозди бы делать с таких людей! И как только она коммунизм не построила?!
Да, почему Барыня? Первым ее так назвал Лимон, когда она впервые приехала в Сосновку на своей серебристой «Тойоте». Тормознула у «Сельпы» и вышла к народу в белом пальто с лиловым шарфом и в шикарной фетровой шляпе. И сапоги на шпильках. Тут Лимон свою гармошку отложил, вскочил и согнулся в поклоне: «Оооооо, Бааааарыня приеееееехали»…
С легкой руки Лимона и пошло…
Барыня оглядела нас с Валькой с ног до головы, потом глянула на стол, где блестело стеклом «Игристое», на пустую бутылочку из-под марочного коньяка, которую я забыл кинуть в рюкзак, на забытый на подоконнике «Миллер».
— Вот ведь какая удача, – плотоядно улыбнулась Барыня. – А я ведь, Валечка, к вам сначала зашла, а хозяйка сказала, что вы учащихся вечером посещаете в качестве внеклассной работы. А вы здесь…
– Вы ее больше слушайте, – промямлила Валька, комкая в руках платок. А я вдруг обнаружил, что стою перед незваной гостьей почти по стойке смирно. И у меня руки по швам.
– Нет, почему же, мне показалось, что очень приятная дама, – сказала Барыня.
— Это Грымза-то дама? – хмыкнула Валька.
Я спохватился и предложил гостье сесть, Барыня презрительно глянула на шаткую табуретку и от предложения отказалась. Перешла к делу:
– Дорогие мои, я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, – начала Барыня.
– Да мы ничего вроде и не… – попыталась возразить Валька, но Барыня протест проигнорировала:
– Вечером вы можете заниматься чем угодно. Вы люди взрослые, это ваше право. Но утром, утром!
– А что утром? – спросил я, уже подозревая неладное.
– Как что?! Как что?! – Барыня посмотрела на меня, как на безнадежного идиота. Потом сфокусировала взгляд на мешке с хламом в центре комнаты. Указала на него перстом. – Завтра все взрослые нашего поселения пойдут к так называемым старьевщиками. И в селе останутся дети, фактически беспризорные дети.
– И что вы предлагаете? – напряглась Валька.
– О бесхозных детях должен кто-то позаботиться! И общественный совет села считает, что педколлектив должен вмешаться в эту ситуацию. Принести жертву, как не прискорбно это звучит.
– Кого же вы предлагаете… в жертву? – поинтересовался я, уже соображая, куда незваная гостья клонит.
– Вряд ли мы можем просить об этой жертве у ветеранов народного образования Клавдии Петровны и Василия Никодимовича. А Нина Васильевна Реткина, к сожалению, не имеет авторитета у старших школьников и вряд ли сможет справиться одна с кучей сорванцов. На кого нам остается надеяться? Только на вас, на молодежь!
– И как вы себе это представляете? – нехорошо прищурилась Валька, опираясь ягодицами о стол и скрещивая руки на груди.
– Дорогие мои, я все понимаю, но вы все же педагоги! Это ваш долг. Вы должны позаботиться о детях!
— Значит, все пойдут к старьевщикам за золотом, а мы останемся с их детьми в школе? – зловещим шепотом сказала Валька, явно покраснев лицом.
— Это ваша работа! Это ваш долг! – твердо сказала Барыня. – Я думаю, жители поселения в дальнейшем найдут способ хотя бы частично компенсировать вам…
И тут Вальку прорвало! Клянусь, я и думать не мог, что моя коллега так сильна по части русской ненормативной лексики. И даже когда Барыня сбежала по скрипучим ступенькам моего крыльца, тем самым спасшись от телесного поругания, Валька выбежала следом, продолжая изрыгать многоэтажные матерные проклятья, и даже метнула вслед бывшей главе помойное ведро. От такого ужаса Джек забился в конуру и затих.
Валька вернулась в горницу, посмотрела на меня, скорчившегося на койке от хохота, ловко сковырнула пробку с бутылки и накатила себе стакан всклянь. Выпила и не поморщилась. Второй стакан пила уже с чувством, толком, расстановкой. Когда вылила остатки вина в стакан, к нам снова постучались. Сначала в окно, потом в дверь.
– У тебя топор где? – спросила Валька деловито. – Если это опять она, вот тут же и зарублю. Закопать поможешь?
Но в дверях появился Борька Копылов, законный внук нашего Крокодилыча. Он опасливо посмотрел на Вальку, потом на меня и сказал:
– Дядь Лом, меня мамка послала, дедуска Вася с ума сосол. Мамку чутка тополом не залубил. Давайте к нам сколее.
Топором? Топором – это уже серьезно! Пришлось лезть на печь и искать там моток веревки.
Надо сказать, что мы с Крокодилычем не только коллеги по работе, но и почти соседи, дом его в пяти минутах ходьбы от моего. Но соседство это, признаться, порой бывало хлопотным. Примерно раз в полгода наш доблестный и малопьющий завхоз вдруг «срывался с катушек» от собственноручно выгнанного самогона и начинал гонять домочадцев – жену с дочкой. Приходилось объединять усилия с соседями и вязать Крокодилыча в кокон, как гусеницу — шелкопряда. Видно, он и сегодня расслабился на радостях. Но топор, это уже серьезно. Топор – штука опасная.
Дом у Крокодилыча не то, что моя развалюха, добротный, кирпичный с оградой и железным воротами. Борька открыл калитку в воротах и опасливо прижался к Вальке. Та его по головке погладила, но от себя отстранила, а мне дала очень своевременный совет:
– Ром, ты это… осторожней там, да? Боюсь, один не справишься. Пойду еще мужиков на помощь позову, ага? И это, мне домой срочно надо, а то Грымза… Я пойду, да…
Я вздохнул, поднялся на крыльцо, толкнул незапертую дверь.
Вешалка в прихожей была оборвана, одежда свалена в кучу. Из комнаты слышался грохот, звук ударов. Я опасливо прошел по коридору, заглянул в комнату, увидел хозяина. Крокодилыч в одних армейских кальсонах и тельняшке с топором в руках.
Глава 15. Секрет Крокодилыча
Крокодилыч топором рубил столешницу. При этом пыхтел и приговаривал: «Все унесу! Все! Ничего не оставлю»!
В центре комнаты куча всяческих вещей и обломков мебели, которую венчает женский сапог-ботфорт. Явно дорогой. Рядом чудом уцелевший журнальный столик на трех ножках и какие-то обломки. В углу заплаканная Маша Копылова, Крокодилычева дочь, в ночной рубашке и почему-то в одном сапоге. Дорубив стол, Крокодилыч бросил расчлененные доски в общую кучу и вдруг заметил меня. К моему удивлению, Крокодилыч на вид совершенно трезв. Удивленно смотрит на веревку в моих руках:
– Ты че, Ром?
Признаюсь, я не нашелся сразу что ответить:
– Да так, ничего, проведать вот пришел по-соседски.
– По-соседски, говоришь? Ну заходи, коль не шутишь. Эх, поторопился я со столом, усадить дорогого гостя не за что. Но погодь-ка!
Крокодилыч бросил топор, приволок из коридора лавку. По дороге цыкнул на ревущую в голос дочь и удалился в сторону кухни. Вернулся в армейском бушлате на плечах с четвертью мутной жидкости, гранеными стаканами и огурчиками на тарелке. Долго смотрел, куда это все поставить, поманил пальцем затихшего в коридоре Борьку, вручил. Ловко приладил недостающую ножку к журнальному столику. Расставил на нем закуску, наполнил стаканы. Два полных, один – на треть. Указал на него дочке. Та опасливо взяла и пристроилась на краешке лавки, продолжая хлюпать носом.
– Ну что, дорогие мои! За новую счастливую жизнь! – тостует Крокодилыч.
Пригубливаю. Гадость! И пахнет сивухой. И слабая, градусов тридцать.
– Ээээх, соседушка, это ж какая у нас жизнь наступает! – Крокодилыч выудил из кармана пачку «Беломора», закурил сам, угостил меня. – Ведь сколько ждали. Ты ж знаешь, Роман, я в партии с младых лет. Братским арабским народам помогал! И не как эти перевертыши, а истинный ленинец, о всеобщем счастье мечтал. Сколько нужды, лишений! А когда они в девяносто первом народ танками давить задумали, сам из партии вышел и билет свой перед райкомом сжег! А вместо партии живоглоты-олигархи появились. Все продали, все скупили. Все, думаю, нет справедливости в этом мире, нет, и не будет. А оно вона как повернулось. Есть справедливость-то! Есть! Как же мы теперь славно заживем! Ну, выпьем...
Мы с Машей снова пригубили и поставили стаканы обратно. Я занюхал огурчиком и спросил:
– Василь Никодимыч, а позвольте поинтересоваться, чего это вы за топор-то?
– Эх, Ромочка, друг ты мой любезный. Я так решил: все отнесу старьевщикам, все! Чтобы ничего от прошлой жизни не осталось, только голые стены. И все заново, все по-людски. В одном исподнем к благодетелям нашим пойду, да и то там же в лавке сниму. Это ж такое... Как тут можно за барахло старое держаться? А дочь моя, дуреха, тряпки ей жалко, нет, ну не дура ли? А я все в лавку отнесу, все, до нитки.
– Так не допрешь все, дядь Вась, – предположил я.
– Так я на телеге. У меня ж лошадка есть! На телегу-то сколько всего влезет!
– Не, дядь Вась, через мостки лошадь с телегой не пройдет, да и на болоте завязнет. Сам видел, Звонарев попробовал на «Хантере» своем проехать, да и тот завяз. Не, на болото только пехом...
– Да? А ежели до мостков на телеге, а там вручную в несколько ходок?
– Ночью? В такую даль? Пупок надорвешь!
– Ну и ладно, – неожиданно легко согласился Крокодилыч. – Сколько смогу, столько и донесу. Остальное — на помойку. Сколько дадут, столько и дадут. И жить заново начну с чистого листа. Женюсь заново, вот! Найду молодуху и женюсь. Глядишь, еще дитев настрогаю. И пить завяжу! Наглухо! Закодируюсь!
– Анекдот про кузнеца слышали? – решил я разрядить обстановку.
— Это когда кузнец мужиков деревенских в задницу драл? И обещал, если мужик выпьет, он всем расскажет? Слышал, а то как же...
– А продолжение?
– А что, есть?
– Конечно! Так вот, закодировал тот самый кузнец всю деревню. Вплоть до председателя. Через год в деревне — рай. Стада тучные бродят, дороги отличные, на заборах вместо голубей — гуси сидят, как у Райкина. Все мужики трезвые, все на джипах разъезжают. Так вот, едет председатель на «Лексусе», все вроде хорошо, урожай обалденный, колхозный сейф от купюр ломится, а на душе не весело. Паскудно на душе — радости нет. Понимаешь? Вдруг видит, какой-то мужик в луже валяется, единственной на всю деревню, специально свиньям оставили. Ударил председатель по тормозам, вылез из машины, подошел к мужику, глядит — кузнец пьяный. Он-то единственный в деревне остался незакодированный. Ну, председатель по сторонам огляделся, с мужика штаны тихонько спустил и того... В общем, сделал свое дело, пот со лба ладонью утер и говорит так с облегчением: «Уфффф, раскодировался»!
– Ха-ха-ха, – Крокодилыч аж прослезился: – Надо же, раскодировался! Уффф. Спасибо, Роман, порадовал. А ежели серьезно, то я давно обдумал, как капиталом распорядиться. Я джипов иностранных покупать не буду, даже и не думай. Нутрий буду разводить. У нутрии, знаешь какое мясо вкусное! Шапки опять же шить можно. Ферму поставлю на протоке, запруду сделаю.
– А лучше енотов, – предложил я.
– Че?
– Енотов разводить! Шапки из енотов дороже. И еще они стирают! Прикинь, завести банно-прачечный комбинат и заставить вкалывать енотов! В конце месяца подведение итогов и чествование передовиков. Нерадивые идут на шапки! Бизнес, однако! Или бобров. Мех тоже дорогой, но их еще можно на лесосеке вкалывать заставить. Пусть план по лесоповалу выполняют.
– Шутишь, да? – набычился Крокодилыч: – А я серьезно. Новый дом буду ставить! В два этажа. Мебель новую, камин, гараж подземный! А эту рухлядь на хрен! Всю! Возьмут старьевщики — не возьмут, все равно! На помойку выброшу. А на обмен возьму... Слышь, Роман, а вот, говорят, есть такой металл литий. И талий еще. Так дороже золота будет. Грамм — сто тыщ долларов.
– Ты б еще ураном взял или плутонием оружейным, – подала голос Маша Копылова. – Наслушаешься придурков разных. Героец тебя научит…
– Цыть! Не тебя спросили. Так что скажешь, Ром?
– Нет, не советую, – сказал я, вставая. – С радиацией, с ней шутки плохи. По мужской части вредно. А от талия, кажись, Литвиненко помер, или еще кто-то… И вообще, инопланетяне, они в последнее время все больше золотишком расплачиваются.
— Это какие же инопланетяне? – прищурился Крокодилыч.
– Ну эти, старьевщики, а кто ж еще?
Крокодилыч жестом усадил меня на место, оглянулся по сторонам и, словно опасаясь прослушки, шепотом спросил:
– Так ты тоже думаешь, что старьевщики – инопланетяне?
– А кто ж еще? – пожал я плечами.
— Вот что, Роман, скажу тебе, как родному. Нам на последнем партсобрании по большому секрету…
– Постой, постой, какое партсобрание? – удивился я. – Ты ж вроде из рядов вышел и партбилет сжег, сам же рассказывал. И в церковь ходишь, у батюшки причащаешься...
– Из одних рядов вышел, в другие вошел, – Крокодилыч метнулся в спальню, быстро вернулся, гордо неся в руке новенькие «корочки». «Коммунистическая партия Российской Федерации». О как! Так Крокодилыч у нас опять партейный?
– Что касаемо церкви, то так скажу тебе, Роман, Христос и был первым коммунистом! – огорошил меня Крокодилыч. – Я как Святое писание прочитал, так все и понял. И торгашей он из храма изгонял, и всеобщее равенство проповедовал.
Крокодилыч решительно выпил, не выпуская партбилета из кулака, и раскрыл передо мной еще одну страшную тайну:
– Никаких старьевщиков нет! Точно тебе говорю! А золото раздает народу Путин! Да, он! Ему органы известные сделали большой доклад про развал СССР и про приватизацию, и про все ограбление народа. Он прочитал, ужаснулся, собрал олигархов, и сказал – верните украденное, а то – расстрел. А они давно все уворованное в золото обратили. Не верют нашему рублю! Вот это золото Путин народу и возвращает. Но на всех, конечно, не хватит, больно уж эти олигархи на свою красивую жисть с дворцами и яхтами, клубами футбольными поистратились. На девок продажных. Вот что осталось, и раздают наиболее пострадавшим – вымирающим народам севера и русскому селу. Вот так-то, Рома! А ты говоришь, инопланетяне…
Потрясенный версией, я предпочел не возражать, встал и попрощался. Это что же получается, в Африке неграм тоже Путин наше золото раздает за развал СССР? И индейцам в штатах? Видя, что я ухожу, Маша снова захлюпала носом.
– Пап, ну можно я сапог заберу. И шапку. Они ж – совсем новые, их старьевщики не возьмут. Че ж мне завтра босиком на болото идти?
Крокодилыч глянул на меня, я подтвердил, что новые вещи старьевщики берут неохотно.
– Ладно, – сказал он, смягчаясь, – забирай, барахольщица…
Тьфу! Гадостный все-таки у Крокодилыча самогон, резиной воняет. Чтобы перебить отвратительный вкус во рту я выпил воды прямо из носика чайника и поставил его греться. Что ни говори, а отчасти прав Крокодилыч. В новую жизнь надо идти налегке, без груза разного барахла. Да и старьевщикам оно ни к чему!
Я встал и вытряхнул содержимое мешка на пол. Зачем кроссовки тащить, да еще всю пару, хватит одного шнурка! От кед – тоже. От кителя армейского – пуговицу. От сапог говнодавов… на хрен сапоги! И треники драные тоже. На помойку их! Сделав ревизию хлама, я оглянулся, чего еще забыл?
Из благ цивилизации у меня имелся только телевизор «Фунай», купленный в кредит и привезенный из города, настольная лампа, светильник, которой можно было крепить к спинке кровати, и маленький CD-проигрыватель с двумя десятками дисков. Раньше я слушал кассетник «Электроника», но он давно сдох, и бабушка Пелагея использовала его как гнет для закваски капусты. Весит, как кирпич, а с ручкой – удобно. Кажется, он до сих пор в подвале чего-то гнетет.
Я ткнул в копку сидишника пальцем, и из колонок на полках полилась чарующая музыка лучшего альбома всех времен и народов. «Обратная сторона Луны». Надо же, Пинк Флойд записали это в далеком 1973-м, а до сих пор никто ничего подобного и близко, разве что Радиоголовы попытались…
Бабушка Пелагея моих музыкальных увлечений не одобряла, из музыки признавала лишь Зыкину и Русланову из радиоточки. Но как-то однажды я с ночного дежурства из школы за курткой забежал, гляжу, а хозяйка моя за вязанием «Стену» слушает, внимательно так. Увидела меня, смутилась, сказала, что «само заиграло». Возможно…
По музыку стало как-то веселее. Так, а что на книжной полке? Учебники и методички по всем предметам, которые мне приходится вести, я предпочитал хранить в школе. А дома книги, в основном детективы и немного фантастики. Ну и классика. Отдельно подарочный том Булгакова: «Мастер и Маргарита» и «Собачье сердце».
Из веселого тут портреты Эйнштейна с высунутым языком и Булгакова при котелке и монокле. Портретики прихвачу с собой, а книги… книг старьевщики не берут. Никогда и никаких. Разве что от авторов. Тут же пластиковые фигурки: забавный ежик – ни головы, ни ножек, счастливая мышь в обнимку с головкой Голландского сыра и здоровенный, жирнющий рыжий кот. А еще Лисенок из «Маленького принца». Это все подарки.
Беру фигурки, выстраиваю их на столе. Лисенка мне подарила Лиза Дамански во время нашего кратковременного романа. Это точно Лисенок из «Маленького принца», хоть на нем и не написано. Но в глазах его, в этих бусинках явно читается просьба, мольба: «Приручи меня» …
Ежика мне подарила еще одна училка, работавшая в нашей школе. Галя Лютина получившая прозвище ежолог (или ежиковед, как кому нравится). Ну и прикольная, скажу я вам, была деваха. Она химию – биологию вела, а жила у бабки Спиридонихи на Выселках у самого пруда. Почему «ежолог»? Объясняю, у бабки Спиридонихи в саду помимо разных полезных трав и растений росло тутовое дерево и старая груша. Почему-то тутовик, дерево явно южное, к нашему климату неприспособленное у нее выжил и даже плодоносил. И вот все лето-осень в сад к бабке толпами собирались ежи. С целью полакомиться. Что они там творили – словами не передать, устраивали разборки, фыркали, пыхтели, топали, как эскадрон буденовцев. Спать при таком топоте Галина никак не могла и потому придумала для ежей месть. "Запустить ежа", – термин, придуманный именно Галей Лютиной. И означает сие – изловить вторгнувшегося в сад или в дом ежика и после обязательных: "Первая мачта отошла. Зажигание. Вторая мачта отошла" и обратного отсчета "Три-два-один – Поехали!" закинуть его «на глубину» – ближе к центру пруда. Как правило, «аварий» при подобных запусках не случалось: вымытый еж благополучно добирался до берега, мы ему устраивали овацию по поводу благополучного "приземления", торжественно крестили "Гагариным" и отпускали на волю, нанизав яблоко или гриб какой на колючки в качестве призового бонуса.
Но все же факт насилия над живым существом был налицо, а посему очень скоро пришла расплата. Галю Лютину укусил ежик, не исключено – как раз тот, что был когда-то "запущен". Галя сначала просто заклеила ранку пластырем, но та почему-то не заживала. При всем жизненном пофигизме Галя сообразила, что с подобной раной лучше не шутить, и обратилась к Менгеле. Тот, обнаружив воспаление, немедленно направил ее в районную поликлинику, к врачам. Почерневшая от уколов, категорически отлученная от спиртного на два месяца, но совершенно не утратившая жизненного оптимизма, Лютина потом хвалилась справкой из больницы:
Пострадавшая – Г. Лютина,
Место жительства – село Сосновка Мещерского района.
Травма – укус животного.
Животное – ежик.
Привито ли животное? – (да, нет, не установлено).
Подчеркнуто "не установлено". Галю Лютину это очень позабавило: «Представляете себе привитого ежика?» Доктор, который бумагу заполнял, тоже, когда понял, что сам написал, жутко развеселился. Вот на этой почве они подружились, а после красивого романа и сочетались законным браком. В связи с чем Лютина Сосновку покинула навсегда, перебравшись к мужу в райцентр. Но справку эту Галя подарила мне, до сих пор храню.
Мышь с сыром – подарок бывшего друга Димы в память о первой проданной партии голландского сыра вологодского производства. Я с той сделки «девятку» купил вишневую, а со следующей квартиру в центре снял.
Что касается кота, это тоже подарок. Юра Белкин с литфака подарил, когда ко мне в гости заезжал рыбку половить. Сказал, что самое счастливое существо в мире – кот на помойке. Сытый и свободный! Опять же – общество. Кошки гуляют, коты, подраться есть с кем. Из пасти зверюги торчит рыбий хвостик. Коту хорошо, кот балдеет, аж глазки закатил. Действительно, в чем-то ему можно даже позавидовать.
Я встал с кровати, слазил в погреб, снял с крышки ведра «Электронику». Стряхнув плесень с тускло блеснувшей решетки динамика, оторвал пимпку громкости и кинул в мешок. Туда же положил одну из львиных лап – подсвечников и старый рубанок из сарая. С «кухни» взял старый консервный нож и красивую склянку из-под соевого соуса. И еще перечницу в виде Наф-Нафа. Остальные поросята куда-то подевались. Теперь все? А чемодан?
Книжки, тетрадки, листочки. Бумага, бумага, бумага, бумажная моя душа… сколько же бумаг сопровождает нас по жизни, чаще всего совершено не нужных. Говорят, в каком-то североамериканском племени индейцев до сих пор не выписывают справок о рождении. Там считается, что если человек живет, значит, он уже родился. И подтверждать это справками глупо. По-моему, логично, однако, попробуй прожить у нас без справок-бумажек. Вот здесь, в кармашке документы. Нет, ребята, документов я вам не дам. Документы мне самому… А впрочем… Комсомольский билет с уплаченными взносами. И Ромочка здесь на фотографии такой молоденький, такой наивненький, лохматенький, но уже в очках. Тоже раритет. Тем более, я не только из комсомольского возраста вышел, но и комсомол отменили. В рюкзак его! Профсоюзный билет студенческого профсоюза. Туда же. Читательские билеты вузовской библиотеки и «горьковки». Теперь вряд ли пригодятся. Благо в кармашках еще место есть. А вот диплом, паспорт, карточка пенсионная, это уж извините. Оставим. И военник тоже. Хотя не знаю, нахрена я его с собой таскаю? Что еще в кармашке? В красивой маленькой коробочке ромбик с раскрытой книгой на синем фоне. Новенький, блестящий! В институте выдали вместе с дипломом. Полагалось носить на пиджаке, дабы никто не усомнился, что обладатель сего – человек с высшим образованием. Значок так ни разу так и не надеванный, но ведь мой, на хрен мне ненужный. Надеюсь, старьевщики сей знак оценят. Все, в кармашке больше ничего. Что у нас дальше. Конспекты. Груда исписанных и изрисованных тетрадок. Некоторые записи лекций очень подробные. Видимо, с первого курса. Ну конечно, это уже со второго курса я учиться заленился и чистописанием занимался крайне редко, полагаясь на свою гениальную память. Жаль только, что на экзаменах эта гениальная, но капризная дама порой подводила.
А вот это, действительно, интересно. Как-то нам дали задание на дом. К семинару надо было попробовать написать рассказ, где все слова начинаются на какую-нибудь одну согласную букву. Накануне семинара мы с ребятами соображали в общаге по красненькому, и меня пробило на творчество. Я написал гениальный рассказ «Пацаны», в котором на самом деле все слова начинались на «П». Он так понравился нашим преподам, что его поместили даже в факультетскую стенгазету. «Пара поселковых парней с Перегудово Петька Покровский и Пашка Пронин порешили порыбачить. Половить плотвичку, подлещиков, пираний, прочих подводных представителей. Поутру пришли к переправе, принялись поджидать паром. Припасами похвалились: печень печеная, паштет, перловка, просо, плюшки, пончики, прочий припас. Прихватили пива, портвейна, пол-литра первача. «Пошевеливайся», – приказал Пашка, показывая пальцем на пыхтящий паром. «Перестань приказывать!» – перебил приятеля Петька» … Ну и в том же духе. Прочитав свое творение, я улыбнулся, втиснул тетрадь в рюкзак, а чемодан захлопнул. Ну все, будем считать сборы законченными?
Еще раз обвел глазами комнату. Все вроде? Эээээ, а гитара. Старая-престарая, сохранившаяся еще со студенческих времен. Прошла два стройотряда, три колхоза и неимоверное количество веселых студенческих вечеринок. Гриф стерся и треснул, короб гитары украшают переводные картинки с цинично улыбающимися полуголыми девицами. Короб тоже заклеенный. Как-то в одной деревне «на картошке» гитару пришлось применить по голове очень борзому и буйному аборигену. Конечно, она мне очень дорога, как память, но играть на таком инструменте миздрав не рекомендует. Взяв гитару в руки, я провел ладонью по струнам. Гитара задребезжала, словно намекая, что порой такие древние инструменты не мешало бы и настраивать. Нет уж, родная, если старьевщики дадут за тебя хоть пару грамм золота, я поеду в город и куплю себе хорошую новую «гавайку». И в холодные осенние вечера буду наигрывать что-нибудь тоскливое, типа этого:
Гитара с треснувшею декой
Поет, смеется и рыдает.
А зачарованные зэки
На нарах пайку доедают…
Нет, никогда не понимал тягу русского народа к уголовной романтике. Наверное, это от давней присказки, что от сумы и от тюрьмы лучше не зарекаться. Все там можем быть.
Я бросил гитару на заметно похудевший мешок, отчего она жалко дзинькнула, и растянулся на кровати. Щелкнул пультом, но по экрану по-прежнему шла серая рябь. Оно и понятно, пока старьевщики здесь свое дело не сделают, не будет нам никакого телевизора. Тем лучше, буду спать, денек-то выдался нелегкий. Взялся было за пряжку ремня, но неожиданно решил не раздеваться. Ничего, так посплю, поверх одеяла. Закутаюсь сверху спальником и буду дрыхнуть. Зато с утра собираться долго не придется. Как в армии во время наряда. Вскочил, ополоснул морду, и готов на выход.
Только мерзкие мысли терзали меня. А что, если не позовут? Хрен их знает, старьевщиков, как они решают, кого звать, а кого нет. Вот возьмут и не позовут. Может, им, старьевщикам, и дела никакого нет ни до меня, ни до моих воспоминаний. Ну что во мне интересного? Обычный сельский учителишка, с горем пополам окончивший институт. Ничего великого не совершил, ничего путного не сделал, нигде особо не побывал. Женился и то бездарно, развелся, наследника не оставив. Бизнесом пробовал заняться с лучшими друзьями, остался без бизнеса и без друзей. Что во мне такого, за что можно заплатить драгоценным металлом? Да ничего! Тем более, время-то уже половина двенадцатого, а никаких голосов не слышно. И останешься ты, Рома, с голым хреном. Все в Сосновке будут разъезжать на джипах, строить себе хоромы, а ты так и будешь гнить в этой халупе без всяких надежд хоть на какие-либо перемены. А как хотелось бы перемен!
Я посмотрел в окно, сволочь Фикус опять содрал занавеску, так что полная Луна заглядывала ко мне в горницу во всем своем великолепии. Я подмигнул естественному спутнику и закрыл глаза. Почему-то перед тем, как заснуть, я думал вовсе не о старьевщиках. Не забыть завтра с утряни Борьку покормить, а то опять орать будет на всю деревню...
А ночью меня позвали. Старьевщики.
Глава 16. Лунный сон
А ночью мне приснилась Луна. Вид светящейся, нереально огромной луны в ночном небе под музыку «Us And Them» из Обратной стороны Луны «Пинк Флойда». И по Луне гулял юный Нейл Армстронг – милейший малыш в белой рубашке с бантом на груди и в бархатных красных штанишках на бретельках. Малыш, очень похожий на Крокодилычева Борьку, шел меж лунных кратеров, таща на веревочке игрушечную ракету на колесиках, и оставлял за собой цепочку следов от сандаликов. На краю большого кратера малыш остановился, поднял голову и задумчиво посмотрел на голубой диск – Землю. Там, где была его добрая мама, его дом с лужайкой, где жила по соседству семейная чета по фамилии Горски.
Даже во сне мне это показалось странным. Если малыш на обратной стороне Луны, то Землю он увидеть никак не мог…
А малыш вдруг поворачивает голову и видит высадку пиндосов на Луну.
Удивленные глаза малыша.
Астронавт в скафандре со звездно-полосатым флагом в руках тоже поворачивается и видит мальчика. Офигивает.
Голос (с помехами, перевод с английского): «Хьюстон… Хьюстон, тут у нас что-то странное». Зеркальное забрало шлема, в котором отражается мальчик. «Ты откуда здесь, малыш?»
Мальчик отвечает: «Я здесь гуляю» …
Глава 17. На болото за мечтой
Меня позвали где-то в половине первого. Очень вежливо позвали, тихим, спокойным голосом. Мне даже сначала показалось, что я еще сплю, и этот голос мне просто снится. Знаете, как бывает, думаешь о чем-то весь день, переживаешь, а потом ночью тебе что-нибудь приснится на эту тему. Выдача желаемого за действительное. Но нет, где-то через полчаса зов повторился, и теперь он звучал в моих ушах значительно громче: «Роман Валентинович, вы меня слышите? Извините, что приходится будить, но обстоятельства… Хотим пригласить вас завтра утром в нашу лавку для обмена. Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь? Советуем взять с собой старые, ненужные вам вещи. Как у вас выражаются – барахлишко. Мы готовы обменять его на драгоценные металлы в количестве, которое, надеюсь, всех нас устроит. Лавка находится на Калиновом болоте. Найти ее будет не так трудно, тем более, вы там были накануне. На всякий случай показываю вам дорогу».
И я… увидел дорогу к опухоли. Очень явственно увидел, словно шел по ней сам. Хм… А ведь зря мы вчера так круто к Выселкам забирали. Лишний крюк сделали километра в полтора. Есть же прямая тропинка через старые мостки. Ну Лимон, ну Сусанин!
«Ждем вас, Роман Валентинович, – еще раз предложил голос, – Приходите, не пожалеете. До встречи!»
Голос стих. Я вскочил на ноги, стряхнув с одеяла Фикуса, возмущено мявкнувшего, и тут же сел на кровати. Они, или он назвали меня по имени-отчеству. Они позвали именно меня! Они хотят, чтобы я пришел! Я дернул за шнурок светильника, зажмурился от вспыхнувшей лампы и, дождавшись, пока глаза привыкнут к свету, еще раз осмотрел свое жилище. Елы-палы, а лампа! Как же я про лампу забыл? Но не про настольную, а про старую керосинку, которую я приволок с библиотеки. Нет, я не стал бы называть это кражей. Скажем так, позаимствовал. Значит – моя! Очень полезная вещь, с учетом, как часто у нас в Сосновке отключают свет. Бабушка Пелагея в этих случаях стеариновую свечку зажигала, а тут я с лампой. Надо бы прихватить…
Голос повторился утром, где-то около шести. Он не был особо навязчив, просто намекнул, что если я все-таки желаю пообщаться со старьевщиками, мне лучше не опаздывать. Потому что время обмена строго регламентировано. Что ж, я был готов! Мне даже одеваться не понадобилось, только морду сполоснуть.
Окончательно разбудил меня телевизор. Он вообще-то у меня так настроен, ровно в семь включался и сразу начинал показывать новости. Сегодня же телеприемник повел себя странно. Начал крутить клипы про золото и деньги. Причем, классика без всякой системы перемежалась с роком и даже попсой. А еще отрывками из старых фильмов. Началось с «Фауста», ну, помните это знаменитое «Люди гибнут за металл». Потом вид с птичьего полета и песенка про золото. Что-то про стервятника с припевом «Вновь золото манит нас». Кажется, это из «Золото Маккены» – древний такой вестерн. Неподражаемая Лайза Миннелли пела про «мани, мани, мани» на сцене какого-то кабаре и ловила бюстиком звонкую монету. Потом «Абба» спела про мани-мани, а за ней «Пинк Флойд» со скрежетом кассового аппарата опять же про мани. И снова кино, теперь уже наше: «Смок и Малыш», классный фильм, жаль, давно не показывали. Смок с Малышом пели «Люди золота жаждут, чтоб его тратили». Умывая морду лица, я им даже подпевал. «Энималз» задорно слабали: «Все на свете продается», потом зазвенели бубны и из телика раздалось «Эх, деньги, деньги, рублики»…Это, кажется, из «Сватовство гусара» с Боярским, но пел почему-то не он. Дальше еще пели про златые горы и реки полные вина и еще чего-то на денежную тему, но я уже особо не вникал, готовясь к выходу.
Нет, не надо было все-таки пить у Крокодилыча самогон. Голова с похмелья болела. Не так, чтобы очень, но утро радостным не казалось. Морщась, как от зубной боли, я растопил теплую еще печку, дабы подогреть борькин завтрак. Борька мне явно обрадовался, захрюкал, глазками заплывшими из-под ушей развесистых поглядывая. Тыкнулся носом в комбикормовое варево и тут же зачавкал. Джек завтракать не пожелал, равнодушно глянул на миску, для порядка тявкнул пару раз в сторону калитки и тут же снова уронил тяжелую голову на лапы. На кого это он лает? А, ну конечно, не один такой я здесь, ни одного меня будили. По улице мимо калитки шли люди. В сумраке я не разглядел, кто именно, но видимо, два мужика – это я по красным огонькам цигарок определил. Они шли тяжело, сгибаясь под тяжестью больших узлов. Еще один чуть отставал, толкая перед собой двухколесную тележку, на которых в деревнях обычно возят воду. Видно, с Выселок поперли. Ну и мне, значит, пора.
Я вернулся в избу, надел ватник, накинул лямки рюкзака на плечи. Устроил мешок под левой подмышкой, закинув веревку поверх рюкзачной лямки. На плечо повесил гитару, на голову нацепил буденовку. Попрыгал, как десантник перед прыжком. Тяжеловато, но ничего, терпимо, да и одна рука свободна. А в руку мы как раз лампу и возьмем. Керосин есть, так что еще посветит. Буду, как друид с обложки четвертого альбома «Цеппелина».
Э, а телевизор кто выключать будет! С экрана какая-то отечественная группа пела про миллион долларов США. Я нажал красную кнопку пульта. С экрана продолжали петь про доллары. Батарейки сели? Я выдернул вилку из розетки. Тот же результат, телевизор работал. Ну и хрен с ним!
Идти с грузом по раскисшей улице было очень неудобно. Хорошо хоть сверху не льет! Один раз пришлось прижиматься задом к соседскому забору. Мимо меня с ревом и воем пронесся самосвал «ЗИЛ». В кузове его сидели люди. Это, скорее всего, мужики с лесопилки. Вот, козлы, могли бы подвезти, все равно все в ту сторону едут, зло подумал я, ставя мешок в сугробчик и стряхивая грязные брызги со стеганки. Еще меня обогнал Митька Крылов на своем «Харлее». Правда, теперь к его мотомонстру была прикреплена коляска, в которой кто-то сидел. Лица сидевшего я не разглядел, только руки в перчатках, крепко державшие за ремни огромный тюк.
– Извини, Романвалентиныч, – сказал Митька, притормаживая, – подсадил бы, да сам видишь, некуда. Не обижайся.
Я не обижался. Подсаживать, действительно, было некуда. Сзади Митьки восседала, держась за его плечи, Лидка Смирнова с седьмого класса. Знать, и ее позвали, повезло девахе. А ведь ей еще тринадцати нет.
По дороге я пару раз передохнул, а когда вышел к околице, и вовсе решил сделать большой пит-стоп. Приспособил мешок в более или менее сухое место и уселся на него сверху. Вытащил из кармана футляр, вытряс остаток сигары, с наслаждением затянулся.
– Здорово ты, учитель, с лампой придумал, – сказал, останавливаясь рядом и скидывая с плеча здоровенный баул, Витька Лимон. – А я с темна чуть все ноги не переломал. Не угостишь табачком?
Я залез в карман и протянул Лимону пачку «Беломора». Лимон посмотрел на мою сигару, но ничего не сказал и угостился папироской. Он глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри, изобразил лицом блаженство. Блаженство вместе с «лимонной» гримасой выглядело очень забавно. Я даже невольно хихикнул.
– Эх, и заживем теперь, учитель, а? – радостно сказал Лимон, глядя в сторону болота. – Какая ж таперича жизнь у нас настанет!
Я кивнул и спросил в свою очередь:
– А что это вы, Виктор один, без приятелей?
– Да ну их! – сплюнул Лимон, – совсем сдурели! Нажралися вечор с радости, еле-еле их поутру растолкал. А барахла набрали! Я ж им говорю, тока свое нада! А они че ни попадя в тележку насовали. И свое, и чужое. Сапрыка-та икону бабкину взял, нехристь такой!
Лимон повернулся в сторону, где по идее должна располагаться церковь, трижды широко перекрестился, и тут же, без перехода предложил:
– А что, учитель, вина со мной выпьешь?
– Нет, спасибо, – отказался я.
Лимон вытащил откуда-то из недр телогрейки початую бутылку, заткнутую бумажной пробкой, и понимающе закивал:
– Да что ж я, не понимаю? Дело-то серьезное! Потому и не настаиваю. А сам, извини, выпью. Как говориться: «Не пьянства окаянного ради, поправления здоровья для»!
Лимон зубами вытащил пробку, зажал ее в кулаке, и приставил горлышко бутылки к губам, наподобие пионера – горниста, играющего подъем. Острый кадык его на давно немытом, покрытом редкими волосками горле заходил вверх-вниз, пропуская вонючую жидкость внутрь организма. А жидкость была на самом деле ядреная и зело вонючая. Даже отсюда сивушный аромат чувствовался.
– А что, учитель, – спросил Лимон, шумно отдуваясь и занюхивая рукавом, – скажи на милость, ты ведь человек ученый? А что ты про подарки, коим старьевщики заместо золотишка с народом расплачиваются, думаешь? Стоящее дело?
– Это кому как. Подарки старьевщиков – вещь малоизученная. Кто-то нарадоваться не может, кто-то, наоборот, локти себе кусает, что золота не взял.
– Вот как? А вреда от их, от подарков энтих людям не быват?
– Не знаю, – пожал я плечами, – но судя по газетам, по интервью разным, вреда от них не отмечено. Наоборот, многие из тех, кто подарки взяли, очень их хвалят. Очень мудрые механизмы. Но у некоторых слишком мудрые, такие мудрые, что разобраться до сих пор не могут. Стоят эти подарки без дела, а хозяева просто не знают, что с ними делать, как распорядиться.
– Вот оно как? – сказал Лимон, снова приложившись к бутылке и заткнув ее пробкой. – А как там в этих интырвю, не говорили, можно ли подарки старьевщикам заказывать? Или же они, таво, как сами пожелают?
Поняв, что конкретного ответа от меня не дождешься, Лимон крякнул, водрузил тюк на хребтину, поправил на груди гармошку, подхватил еще большую хозяйственную сумку и бойко потрусил по направлению к болотной тропе. Я тоже решил, что не хрена дольше рассиживаться, водрузил на себя свою ношу и двинулся за остальными.
Перед «старыми мостками» – тремя сосновыми стволами, перекинутыми через замерзший ров и кое-как сколоченными, стояли запряженные сани и с полдюжины пустых тележек. Знать, сообразили мои односельчане, что с этой техникой по мосткам не перебраться. Тут, дай Бог, пешком перейти. Но одной из тележек сидела Спиридониха – местная знахарка, видать, утомилась и присела отдохнуть. Хорошая у нас тетка Спиридониха, хоть по возрасту давно бабка, зубы заговаривает лучше всякого анальгина, а уж простуду вылечить – как два пальца об асфальт. Около бабки на детских санках лежало два больших узла. Интересно, а где е ее племянница? Не подошла еще? А, пошла очередь занимать. Понятно. Я глянул на узлы, потом на бабку, перевел взгляд на мостки. Прикинул, что самой ей этот рубеж не одолеть
– Тетя Спиридониха, давайте помогу, – предложил я.
Спиридониха глянула на меня своим глазом (второй был затянут бельмом) и замахала костлявой рукой:
– Идить, идить! Сам знашь, низя тута памагати. Идить…
Я спорить не стал. Раз бабка говорит, то… В общем, говорили, что на самом деле при походе к старьевщикам помогать нельзя. Никому. И помощи ни от кого принимать не положено. Свое старье каждый должен нести сам. Резонно, но узлы бабкины я все-таки на другую сторону перенес и санки перетащил.
После мостков я пошел уже без остановок. Словно второе дыхание открылось.
Опухоли на знакомой мне поляне уже не было. Там, где еще вчера днем пузырился «воздушный шар», теперь стояла она, лавка старьевщиков...
Лавка старьевщиков -- длинное приземистое здание, чем-то напоминающее амбар, отделанный белым сайдингом. Ночью болото припорошило снежком, и если бы не яркий транспарант над дверью, то «амбар», пожалуй, с первого взгляда можно было и не заметить. У «амбара» не было ворот, только с торца невысокое крылечко и узкая дверь, неровно выкрашенная белой масляной краской. Над дверью чуть кривовато была прибита вывеска, очень похожая на первомайский транспарант. Белой краской по кумачу написано: «БЕРЕМ СТАРЬЕ!» Буквы выведены не очень старательно, вкривь и вкось. Но смысл от этого не менялся, мы пришли по адресу.
Толпа стояла так же, как и вчера днем, полукругом. Но уже гораздо ближе к объекту, так что «огорождение», устроенное Митрохиным, давно затоптали. И звуковое оформление здорово отличалось. Если вчера на опухоль взирали молча, только порой тихо обмениваясь впечатлениями, то теперь, если говорить по газетному, в толпе царило радостное оживление. Народ переговаривался, шутил, смеялся. Где-то на левом фланге кто-то растянул гармошку и даже попытался спеть, но его не поддержали. Я бросил мешок на землю, встал на него ногами (а хрен с ним, все равно грязный дальше некуда), начал озираться в поиске знакомых, и увидел доктора Менгеле. Тот переминался с ноги на ногу рядом со своей благоверной и слушал нашего директора. Женя Негр стоял на каком-то возвышении и, отчаянно жестикулируя, как Ленин с броневика, что-то говорил. Что именно, разобрать было невозможно из-за гомона вокруг. Я помахал Сереге рукой, но он меня не заметил. Тут мне пришлось спуститься на землю, потому что толпа колыхнулась, и я чуть было не свалился. Видимо, прибыла еще одна большая партия желающих обменять свое барахло на благородный металл. На поляне было уже тесновато, а народ все подходил и подходил. Вот прибыл батюшка Алексий в сопровождении матушки Фатимии. Матушку еще я три года назад учил, Светкой Севастьяновой ее тогда звали. Батюшка показал нам всем пример скромности и смирения. С собой у него был только небольшой чемоданчик и холщовая сумка. Из сумки почему-то торчал обломок хоккейной клюшки с обмотанным черной изолентой крюком. Матушка же несла большой баул из клетчатой синтетики. Такие баулы предпочитают обычно челноки и рыночные торговцы.
С треском и шумом из кустов выдрался Митька Крылов со здоровенным рюкзаком за плечами. Отдышавшись, он сообщил, что дорогу через Выселки так развезло, что даже он на своем «Харлее» не смог проехать, завяз. Еле-еле вытолкали. Теперь придется старье в две ходки тащить. Лидка Смирнова, вся покрасневшая от тяжести большой хозяйственной сумки, вышла вслед за Митькой, уселась на брошенное Лимоном колесо начинавшей округляться попкой в новых джинсах и добавила, что Звонарев свой «Хантер» опять в болоте утопил. И теперь идет пешком, волоком тащит набитый парашютный чехол и жутко ругается. На жену и на всех остальных. В общем, просил без него не начинать...
Глава 18. У лавки
А мы и не начинали. И дело было вовсе не в Звонареве.
Не без труда пробившись со своим скарбом чуть ближе к лавке, чтобы рассмотреть получше, я разглядел сбоку от двери такую фиговину, что висят обычно в поликлиниках над кабинетами флюорографии. Табло в жестяном кожухе, в нем две стеклянные таблички. Сверху красная, с надписью: «Не входить» и тут же под ней зеленая со словом: «Входите». Сейчас горела красная, как красный огонек светофора на перекрестке с оживленным движением. И судя по всему, этот красный цвет кого-то раздражал.
– Мужики! – отчаянно закричал какой-то мужичок в толпе перед самой лавкой, – выселковские совсем обурели! Первыми хотят проскочить!
Толпа колыхнулась, сначала я услышал у самой лавки старьевщиков какой-то шум, крики, потом явные звуки борьбы, а то и драки.
– Вот идиоты! – сказал кто-то за моей спиной громко. – Это ж не водка в продмаге, которая кончиться может. Это ж старьевщики, у них без обману! Всем хватит.
– Ну мы им щас устроим! – пообещал другой голос, весьма мне знакомый.
Я обернулся. Ээээ, так это ж Катька Рыжко, неожиданно трезвая, да наш участковый Митрохин. Чего это они вместе? А, ну да, они ж соседи. Катька всегда, как чувствует, что огрести может, сразу кричит, что у нее сосед – участковый. Хотя нынче она на Выселках у тетки обретается, мамаша из дому выгнала – за блядство.
Митрохин был одет по гражданке. Хотя нет, куртка на нем та же, кожаная милицейская, но без погон. Митрохин заметил мой взгляд, неожиданно обрадовался:
– Наше почтение сельскому учительству. Позвали, значит? Справедливо! Ружьишко-то получил? Смотри, особо с ним не балуй, а то, как в театре получится, выстрелит, когда не ждешь, – и добавил, кивнув на большой десантный ранец, – ну-ка, учитель, присмотри за моим барахлишком, как бы не затоптали. А то, сам видишь, порядок навести надо.
Я кивнул, а Митрохин вытащил из-за пазухи здоровенный милицейский демократизатор и двинулся прямо сквозь толпу. Только и слышалось его: «Поберегись! Милиция! Дорогу, кому сказал!» Пока он пробивался, какой-то мужичок вскочил из толпы на крыльцо лавки и начал дергать за ручку двери с криками: «Открывай! Открывай, падла!» Но дверь не открывалась.
– Мужики, дайте кто-нибудь монтировку! – крикнул с крыльца Колька Сапрыка (а это был он), – я ее щас монтировкой! Никуда не денется, откроется. Я ее …
А вообще-то крутой у нас участковый, быстро он через такую толпу пробился. Митрохин, не торопясь, поднялся на крыльцо, с опаской глянул на закрытую дверь лавки и резко шлепнул Кольку дубинкой по хребту. Наверняка Сапрыка такого обхождения не ожидал, а потому громко ойкнул, заревел: «Аааа, падла!» и развернулся со сжатыми кулаками. По всему видно, собирался броситься на обидчика. Но, увидев Митрохина, сразу как-то сник. Митрохин для порядка легонько шлепнул Сапрыку дубинкой еще и по лбу, согнал его с крыльца и, снова опасливо посмотрев на дверь, поднял руку, требуя тишины и внимания.
Тишина наступила довольно быстро и Митрохин, прокашлявшись, прокричал:
– Граждане! Ваше появление здесь незаконно! Я вас уже предупреждал. Но уж коли пришли, требую соблюдать порядок. Все пойдут в порядке общей очереди. Сами знаете, тут не обманут, тут…
И в этот момент из-за крон сосен на востоке появился краешек солнца. Даже не появился. Блеснул на миг, чтобы снова скрыться в тяжелых мартовских облаках. И почти одновременно цвет на световом табло лавки старьевщиков мигнул и поменялся на зеленый. Засветилась табличка: «Входите»! Толпа охнула и подалась вперед. Я с трудом удержался на ногах.
– Граждане! А ну осади! – рявкнул Митрохин, – Я ж сказал, по очереди. Кто первым седня пришел? Ты, мать? С ночи занимала? Ну, давай, мать, проходи, коли так. Остальные, осади!
Митрохин своим мощным телом перегородил лестницу и жестами позвал "мать" пройти на прием в лавку. Старушка в черном со здоровущим узлом на спине перекрестилась, медленно поднялась по ступенькам крыльца. Дверь перед ней немедленно распахнулась. Не я один, все в этот момент, вытянув шеи, пытались заглянуть внутрь. Но так ничего конкретного и не увидели. Я, по крайней мере, разглядел лишь какое-то смутное свечение. Дверь за бабкой захлопнулась, засветилась красная надпись: «Не входить», и очень быстро табло вновь засветилось зеленым. Трех секунд не прошло, а может и меньше. На крыльцо уже поднималась какая-то тяжело нагруженная женщина. Дверь захлопнулась, две секунды, и зеленый огонек снова пригласил войти.
Митрохин подошел, поигрывая дубинкой, осмотрел свой чудовищный ранец, удовлетворенно крякнул:
– Цел вроде. Не, учитель, ты видел? Во народ! Даже здесь свару начать готовы, горло друг другу перегрызть. Нет, я этого Сапрыку точно засажу года на три, а то и на все пять. Первый вор на селе, а еще права качает. Жаловаться на меня в район пообещал. Вот козел! Засажу! Как есть засажу!
– Да не, Дядьмитрохин, теперь вряд ли, – возразил я, – Сапрыкин, конечно, козел, но посадить его теперь вряд ли получится. Он же теперь богатый будет. Зачем ему тогда воровать и буянить? Может, остепенится?
– Ага, остепенится он, -- возразил участковый. -- Щас бы передавили друг друга, а Митрохину отвечай. Не, Роман, таких никакие деньги не исправят, ты уж мне поверь. Такому хоть миллион дай, все равно пользы не будет. Будь моя воля, я б забрал, все что этому Сапрыке или Лимону старьевщики дадут, да положил бы в банк. На его имя, конечно, на этот… на депозит. Под проценты. Хочет дом строить – пожалуйста, пусть банк ему выдает, но чтоб все было под контролем. На кирпич, на тес, на прочее, что там нужно. Хочет машину купить – да ради Бога, только пусть сначала закодируется, да права получит. Да и все равно… Горбатого могила не исправит. Помнишь Шилкина? А, это до тебя еще было. Так вот, жил у нас мужик один, Шубин фамилия. Справный был мужик, работал хорошо, хозяйство имел, рыбку промышлял, по осени грибки, ягоду собирал, на трассу, а то и в город продавать возил. Запорожец у него еще был «ушастый». В общем, крутился мужик, и баба у него тоже работящая была, на курятнике заведовала. Зажиточная, в общем, семья, собрали деньгу и автолавку завели на ГАЗоне шисятшестом. Сам знашь, что у нас за дороги, так что шишига – самое то. А как гороховским счастье привалило, так он один к ним через лес проехать мог, вот и сметали у него все подчистую, пойло в основном забугорное. В общем, поднялся хорошо, ну и работал бы дальше, так нет, собрался в город переезжать. В смысле, детишки подрастают, надо их в хорошую школу, потом в институт пристраивать. У нас, сам знашь, восьмилетка. Я его как-то встретил, говорю, что, Миха, не жалко родину родительскую продавать?..
Митрохин не договорил, потому что у лавки опять зашумело. Видно, не унимался настырный Сапрыкин. Участковый поднялся на цыпочки и погрозил кому-то дубинкой.
– Слушай, смотри, как очередь-то движется, – продолжил он, – человек тридцать, наверное, прошло, а ведь и не вышел никто. Куда они там все помещаются? Лавка-то совсем маленькая. Так о чем это я?
– Про Миху Шубина и про Шилкина. А что за Шилкин-то такой?
– А, ну да, ща расскажу. Ну, в общем, поговорил я с Михаилом, резонно мужик рассуждает, мол, могилы родительские, оно, конечно, очень важно. Но могилы, они и есть могилы. Могилы, они в порядке. Мишка, он и отцу Алексию, и бабкам местным до сих пор приплачивает. В праздники православные приезжает, навещает. В общем, правильный мужик. Че ему тут в Сосновке делать с его-то башкой? Дети опять же… В общем, приезжает из города как его, риэлтер, вот. Я, конечно, как положено, документы у него проверил. В порядке документы. Сообщает, что нашел для Михаила хороший размен. Вот и переехал Михаил с семейством в город. А в его дом Шилкин Дима вселился, с города приехал. Здоровый такой мужик с опухшей мордой. Ну, глянул я на него, думаю, вот и прибавилось проблем, Митрохин, на твою лысую голову. Лет пять общего режима на морде этого Димы написано за какой-нибудь грабеж. Ошибся я, но на немного. Оказалось, шесть – за злостную хулиганку. Только недавно откинулся, решил из города на природу податься, свою хрущебу на дом отдельный сменять. Нет, с одной стороны, это верно – чтобы дружки старые с панталыку не сбивали. С другой, ежели ты – человек, то и живи человеком. Приехал, значит, Шилкин, обжился. Риэлтер ему провизии привез: тушенки, сгущенки по ящику, консервов рыбных, макарон мешок большой, водки ящик. Даже денег дал. Не знаю сколько, но дал. Потому как, когда они с Лимоном, Сапрыкой и Одноногим этот ящик выпили, по самогоночке проходиться начали. С большим успехом, шуму от них было на полсела. Я пробовал было его образумить, уговаривал, убеждал. Однажды ночью проезжаю мимо, а со двора его крики бабские. Смотрю, а по двору Катька Рыжко почти голая бегает и он, Шилкин за ней. Стал я ему внушать, а он: «Я вас ментов мочил и мочить буду!», и на меня с ножом, представляешь?! Вот с этим. Хороша выкидуха? Как думаешь, старьевщики возьмут? Я ж его в честной борьбе отобрал. Эх, надо было его уже тогда года на три посадить. Глядишь, цел бы был мужик.
– А что с ним случилось? – заинтересовался я темой, попутно отмечая, что очередь движется бойко, и народу на поляне остается все меньше и меньше. Нет, правда, куда же они все деваются? Не такой уж здоровый этот амбар, чтобы столько народу в себя вместить.
– В общем, он свои пятнадцать суток отсидел, вернулся, месяц тихий ходил, и опять за свое, – продолжил Митрохин. – Когда деньги и тушенка кончились, шалить начал, по дачам промышлять с Лимоном и известной тебе компанией. А потом… В общем, нашли Шилкина в сугробе по дороге в райцентр. Зимой. В мороз. Почти голого и пьяного до беспамятства. Уж не знаю, дружки ли его местные так подраздели, или сам он…. Только сильно он померз. Ручки, ножки отморозил. Насовсем. В больницу отвезли, благо до райцентра попутка была, там и отрезали. Совсем, под корешок. Самовар из Шилкина получился. Говорят, мужики сердобольные его из капельницы похмеляли. Вот так-то. Слушай, вроде моя очередь подходит, помоги-ка мне на спину это закинуть…
– Дядь Митрохин, а что дальше-то было? – спросил я, помогая отважному участковому забросить его чудовищный десантный рюкзак за спину.
– С кем? С Шилкиным? Помер он, говорят. А может и жив. Вроде видели его вроде в городе на автовокзале. На тележке его возят между машин, деньги выпрашивают. Только по мне лучше бы помер, чем так, самоваром.
– А вот этот Михаил?
– Шубин-то? Да вон он, видишь в кожане черном, и жинка евоная в дубленке. Да нет, смотри правее, рюкзак у него еще такой яркий, альпинистский, наверное. Вот он Михаил и есть. Я как раз за ним очередь занимал. Только зря это он пришел нынче. Говорят, не позвали ни его, ни жинку евоную.
– Как это не позвали? А вы откуда…
– Откуда знаю? Да они впереди меня шли, ругались всю дорогу. Жинка его все пилила, что он дом родительский продал, поэтому их и не позвали. А он ей в ответ напомнил, как их в бане с Овцебком застукал, и что это она все сама придумала, в город переезжать, чтобы с мужиками в городе блядовать, пока он деньгу заколачивает. Им, наверна, кто-то из местных позвонил, сказал, что старьевщики прибыли, вот они и прискакали. Как только через запруду перебрались? Наверное, вкруг ехали.
– Так зачем же они тогда сюда пришли, если их не звали? – удивился я, забыв уточить, что значит «вкруг ехали».
– А хрен их знает? Думают, может, ошибка какая у старьевщиков произошла. Надеются, что примут у них старье. Они ведь местные. Отсюда родом. Уехали относительно недавно. А я ему говорил, мол, уедешь, старьевщики не позовут, а он, мол, ты их еще дождись. А тут вот как все. Он вон вчера к Звонареву ходил, дом свой назад выкупить хочет. У Шилкина-то родни не осталось – дом управе отойдет. Как думаешь, примут их старьевщики?
– Вряд ли, – засомневался я, подавая участковому большую сумку. – Старьевщики, они, обычно, если не позовут, то и не принимают.
– Вот и я так думаю, зря они прогулялись, – сказал Митрохин, водрузил на спину поклажу, на глазах побагровел лицом и двинулся в хвост очереди. Я подхватил свое барахлишко и двинулся следом.
Не ошиблись мы с Митрохиным. Не прияли старьевщики Шубиных. Михаил первым вошел в открывшуюся дверь, за ним жена, и красная лампочка на табло горела больше обычного. С минуту где-то. Наконец, дверь распахнулась, и я снова увидел Михаила с его шикарным рюкзаком на плечах и сумками в руках. Он затравленно огляделся по сторонам, что-то громко крикнул, развернулся и снова попытался вломиться в дверь. Но дверь упрямо не открывалась. Шубин бросил сумки, обоими руками ухватился за ручку, остервенело дергал за нее и даже громко выл. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой, а табло продолжало гореть красным.
– Брось ты, Михаил, все равно не пустят, – сказал ему Митрохин не без сочувствия. – Видать, такая твоя доля. Не надо было в город уезжать.
– Да, Михал, неча задерживать, люди ждут! – добавил еще кто-то из очереди.
Шубин оставил дверь в покое, медленно обернулся, зло глянул на Митрохина, потом на остальных сельчан. Открыл рот, видно, хотел что-то сказать, но так и не сказал. Подобрал рюкзак и сумки, медленно сошел с крыльца, обогнул лавку, подошел к болоту.
– Эх, милок, а сумку-то зачем?! Хорошая ведь сумка-то! Импортная, больших денег, знать, стоит, – крикнула какая-то баба, когда ярко-салатовый рюкзак плюхнулся в тину. Михаил обернулся на крик, кажется, злобно выругался и уселся прямо в снег.
Вспыхнула зеленая лампочка, в амбар быстро проскочила Катька Рыжко. Снова зеленый цвет, Митрохин взялся за ручку двери и чуть не столкнулся с выходящей женой Шубина. Она тоже была с вещами в руках. Шубина не рвалась обратно, как муж, пару секунд постояла на крыльце, бросила перетянутый скотчем тюк в грязь и уселась на ступени, спрятав лицо в колени и содрогаясь плечами. А мимо нее в распахнувшуюся дверь уже входил Митрохин, за ним очередной счастливец. А Шубина так и сидела, только тихо повторяя: «Суки. Суки, суки»…
Где-то минут через пять подошла моя очередь. Волновался ли я перед тем, как войти в лавку? Волновался, не скрою. И ничего удивительного тут нет. В очереди на прививку стоишь, а уж тем более – в зубной кабинет, и то как-то не по себе. А тут… Не каждый день отправляешься к… Скажем так, к представителям мало знакомой нам пока разумной расы. Будем надеяться, что пока.
Потому не удивительно, что, когда стоявший передо мной невысокий мужичок в фуфайке и смешной кепчонке (почему-то дядька мне совсем неизвестный, может с Выселок?) решительно перекрестился и, подхватив два больших мешка, вошел в раскрывшуюся дверь, я заглянул ему через плечо. Как и ожидалось, за дверью был коридор. Темный пустой коридор с рядом дверей по обе стороны. Чем-то похоже на коридор в общаге. Ждать мне пришлось недолго. Секунд десять, пятнадцать, за это время я успел разглядеть то самое световое табло. Обычное табло, похоже, его, действительно, позаимствовали где-то в районной больнице. Цветная краска местами облупилась, и внутри короба виднелся краешек электролампочки на шестьдесят ватт.
Красная лампочка погасла, зажглась зеленая. «Входите»! Это уже для меня. Пора. Я глубоко вдохнул, подхватил мешок и решительно вошел в открывшийся дверной проем. По пути задел грифом о косяк, и гитара дзинькнула, словно прощаясь с белым светом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге