Star Craft: Путь через Тернии

Пролог

Голодный ветер, пропахший пылью и вечностью, без устали бросался на одинокий каменный столб — титан из красного песчаника, торчавший из растрескавшейся кожи планеты, словно обломок древней кости. Это была война без зрителей и без цели, длящаяся миллионы лет. Ветер выл, шипел, обтачивал камень песчинками, острыми, как битое стекло, вгрызаясь в неподатливую плоть монолита. И он побеждал. Медленно, почти незаметно, но неотвратимо. Каждая унесенная крупица была крошечной, незначительной победой в этой бесконечной осаде, и скала-титан молча истекала каменной кровью в пустоту.

Каждый яростный порыв сдирал с нее невидимый слой, унося в безразличную даль микроскопические шрамы. У этой стихийной ненависти не было ни разума, ни цели. Лишь слепой, бездумный механизм планетарного дыхания — вечный перепад давлений, рождающий ветер, которому было все равно, упадет ли этот каменный идол или простоит еще одну вечность. Монолит уже пережил рождение и гибель целых видов, видел, как менялись созвездия на чужом небе, и молчал. Ему предстояло стоять здесь еще миллионы лет, свидетельствуя о тщетности всего сущего. Но сегодня у этой геологической драмы появился зритель.

Но вечность и эрозия не имели значения. Важным было то, что нарушало эту первобытную симметрию. На самой вершине скалы, там, где ветер был злее всего, распласталась фигура. Не человек — скорее, хищная рептилия в панцире из композитной брони, чьи серые полимеры почти сливались с камнем. Тело, прижатое к нагретому солнцем камню, было неподвижно, выверенная поза стрелка, отточенная тысячами часов ожидания. Взгляд, немигающий и холодный, был прикован к окуляру винтовки — черному зрачку смерти, который смотрел на мир сквозь линзы, искажающие реальность в перекрестье прицела. Он был Призраком. Оружием Доминиона в человеческом обличье, и ему было так же плевать на эту скалу и этот ветер, как и им на него.

В центре этого искусственного мира из стекла и света, ограниченного черным кольцом окуляра, ползла его цель. Не колонна — скорее, бронированная змея, оставляющая за собой шлейф рыжей пыли, который был виден за километры. Несколько потрепанных «Стервятников» и пара утяжеленных броней грузовиков, ревущих натужно, вспарывали брюхо долины. От их раскаленных двигателей в воздух поднималось марево, искажавшее картинку даже для его оптики. Они неслись с безрассудной скоростью, подминая под гусеницы и колеса хрупкие скелеты высохших кустарников, и этот грохот был единственным звуком в мире — наглым, чужеродным и до смешного уязвимым.

«Песчаные койоты». Призрак мысленно произнес название, словно читая заголовок старого, пыльного досье. Мелкий хищник, возомнивший себя матерым волком. Его главарь сочетал в себе наглость, достойную лучших аферистов сектора, с животной, самонадеянной глупостью. Он был из той породы людей, что всегда путают удачу с талантом, а дерзость — с умом. Такие всегда заканчивают одинаково: с дырой в голове, глядя в пыльное небо и удивляясь, где же все пошло не так. Призрак повел прицелом, отыскивая командный броневик. Скоро этому «койоту» предстояло задать себе тот же самый вопрос.

Схема, которую провернул этот выскочка, была почти гениальна в своем цинизме. Найти забытый богом сектор, где настоящие «Рейдеры Рейнора» не появлялись уже много лет. Объявить себя верным псом Императора Менгска. Выбить у Доминиона деньги, оружие и снабжение на борьбу с «террористами». Проблема была лишь в том, что террористами были его же люди. Его головорезы, переодевшись в трофейную броню, сперва сжигали фермы колонистов, а на следующий день «героически» отбивали атаку, предъявляя в качестве доказательств изуродованные трупы — то ли мелких конкурентов, то ли просто случайных бедолаг. Идеальный бизнес на крови и лжи, построенный на паранойе Доминиона. Призрак видел десятки подобных схем. Все они заканчивались здесь — в перекрестье его прицела.

Идиотизм его заключался не в самой схеме, а в небрежности исполнения. Профессионалы не оставляют свидетелей. Этот — оставил. Один-единственный обожженный колонист, который прополз полтора десятка километров до аванпоста Доминиона, чтобы умереть, но перед этим рассказать. Он поведал не о том, что видел, а о том, что слышал. Одна и та же сальная шутка, произнесенная сперва «налетчиком» у горящего дома, а затем «спасителем»-койотом. Этого было достаточно. Заскрежетали шестерни военной разведки Доминиона — бездушной машины, которая, в отличие от Рейнора, не интересуется моралью, а только фактами. Расследование было коротким. Приговор — окончательным. И Призрак был этим приговором.

Подготовка заняла стандартные три цикла. Подкупленные информаторы, взломанные терминалы, пара тихих ликвидаций в пыльных переулках космопорта. Но для полной картины маршрута и привычек цели не хватало последнего фрагмента. Его пришлось вырезать вручную. Он не любил допросы. Грязно, шумно и неэффективно... до определенного момента. С хирургической точностью он вел острие боевого ножа по ладони привязанного к стулу наемника. Не резал — лишь продавливал кожу, заставляя ее белеть и натягиваться. Глаза жертвы, расширенные от ужаса, следили за приближением стали. Тихий хруст, с которым лезвие наконец прорвало эпидермис, был громче любого крика.

И вот тогда, на пике агонии, ментальные барьеры рухнули. Призрак погрузился в чужое сознание, как в мутную, теплую воду. Он не читал слова — он видел образы, чувствовал эмоции, впитывал знание целиком. Маршрут конвоя — не линия на карте, а вкус пыли во рту и знакомый поворот у высохшего русла. Состав охраны — не список имен, а самодовольные лица, запах дешевого алкоголя и животный страх перед главарем. Все слабости, вся гниль — теперь это было частью его собственного знания. Получив все, что нужно, он одним движением перерезал источнику горло. Лишние свидетели — это небрежность. А небрежность ведет к смерти. Обычно — к чужой.

Мысли ушли, осталась лишь цель. Дыхание Призрака замедлилось, сливаясь с ритмом ветра. Головной «Стервятник» пересек невидимую черту. Еще нет. Большой палец завис над красной кнопкой детонатора, холодный и неподвижный. Второй броневик... третий... командный... Теперь. Легкое, почти невесомое нажатие.

Капкан захлопнулся. По обе стороны от дороги земля вспучилась, словно под ней проснулось нечто голодное. Из песчаных разломов, с механическим стрекотом, вырвались дюжины мин-пауков. Эти прыгающие сгустки смерти, ведомые примитивным инстинктом, рванулись к ближайшему горячему металлу. Секунда ошеломленного молчания — и долина взорвалась. Оглушительный рев разорвал воздух, превратив колонну в адский котел из огня, дыма и рваного железа. Один из грузовиков подбросило в воздух, он перевернулся, как детская игрушка, и рухнул обратно в центр огненного шторма. В небо взметнулись искореженные куски брони и то, что когда-то было людьми.

Призрак не шелохнулся. Он остался частью скалы, наблюдая, как оседает оранжево-черное облако, поднятое его яростью. Оглушительная тишина, пришедшая на смену реву, давила на уши, нарушаемая лишь треском догорающих машин. Воздух пропитался запахом горелого топлива, озона и чего-то еще — сладковатого, органического. Пыль медленно редела, обнажая картину методичной резни: дымящиеся остовы броневиков, разбросанные по долине, словно кости, обглоданные невидимым чудовищем. Он ждал. Терпеливо, как сама смерть. И его терпение было вознаграждено. Среди обломков что-то дернулось, и из разорванного бока грузовика, пошатываясь, выбралась фигура в громоздкой силовой броне — устаревшая модель КМЦ, которую носили скорее для вида, чем для реальной защиты.

Наемник рухнул на четвереньки, тяжело дыша. Контузия. Призрак терпеливо ждал. Жертва должна стоять. Когда человек в броне, пошатываясь, выпрямился, в нейроинтерфейсе шлема Призрака уже вспыхнули баллистические расчеты: дистанция — 2200 метров, гравитация — 1.17 G, порывы бокового ветра. Он выдохнул, и мир сузился до перекрестья, наведенного на центр массы. Грохнул выстрел — сухой, злой щелчок, от которого дрогнул воздух. Через две с половиной секунды на правом наплечнике наемника вспыхнула искра. Бронепластина треснула, его руку мотнуло назад с такой силой, что он едва устоял на ногах.

Ошеломленный, наемник застыл, вертя головой в поисках невидимого врага. Фатальная ошибка. Прицельный компьютер не успевал внести поправку. Призрак сделал это сам — легкое движение, ведомое инстинктом и псионическим чутьем, смещая перекрестье чуть выше и левее. Снова выдох. Снова выстрел. Пуля калибра 25мм ударила точно в центр лицевого щитка. Бронированное стекло пошло паутиной трещин, на мгновение вспыхнуло изнутри красным, и голова в шлеме дернулась назад. Тяжелый скафандр еще секунду сохранял равновесие, а затем, словно мешок с костями, безвольно рухнул на спину.

Еще минута неподвижного наблюдения. Никакого движения. Призрак отстранился от прицела. Без суеты он сложил винтовку, убрав ее в бронированный кофр, закрепленный на фюзеляже его модифицированного «Миража». Использовать штурмовик для зачистки было бы неразумно. Слишком медленно. Слишком громоздко. Его выбор пал на комплект штурмовых ускорителей «Головорезов». С отточенными движениями он закрепил ранец на спине, и пневматические зажимы с шипением впились в разъемы его костюма. Короткая проверка систем, двойной всплеск пламени из сопел. А затем, без малейшего колебания, он шагнул с края скалы в пустоту.

Свободное падение — секунда, две — земля неслась навстречу, жадно разевая каменистую пасть. Яростный рев двигателей — и падение сменилось управляемым полетом. Паря в нескольких метрах над истерзанной землей, он устремился к столбам черного дыма, пронзая ветер, который теперь бессильно хлестал по его визору.

Потоки раскаленного воздуха от дюз его ранца взметнули пепел, когда он мягко приземлился в нескольких метрах от погребального костра, в который превратилась колонна. Отключив ускорители, он сбросил с плеч ранец одним плавным движением. Здесь, на земле, вонь была почти невыносимой: жженый пластик, резина и та самая сладковатая нота подгоревшего мяса. В руке материализовался пистолет с глушителем. Работа еще не была закончена. Из-под перевернутого «Стервятника» доносилось тихое скуление. Призрак обошел искореженный корпус. Наемник, без обеих ног, пытался отползти, оставляя за собой широкий, влажный след. Он поднял голову, в глазах мелькнула мольба. Сухой щелчок пистолета был почти не слышен на фоне треска пламени. Еще двое получили такую же милость. Он двигался от укрытия к укрытию, пока не добрался до цели — командного грузовика, чья кабина была вдавлена внутрь. Дверь заднего отсека была слегка приоткрыта. Он шагнул к приоткрытой двери, пистолет наготове. Внутри пахло кровью и озоном от короткого замыкания. Он толкнул створку плечом. В полумраке салона не было ничего, кроме... нет. Движение. Темная фигура, сливающаяся с тенью, и два черных, пустых глаза дробовика, смотрящих прямо на него. Инстинкты взвыли раньше, чем разум успел отдать приказ. Он начал движение назад, но было уже поздно. Мир взорвался ослепительной вспышкой и оглушительным грохотом. В последнее мгновение он смог частично защитится с помощью свои пси способностей. И все же удар был подобен столкновению со стеной. Картечь, предназначенная для разрывания плоти муталисков, хоть и ослабленная врезалась в его нагрудник. Композитная броня затрещала, прогибаясь внутрь. Его тело, поднятое с земли невидимой силой, отшвырнуло назад, и он рухнул на спину, выронив пистолет. Внутренний дисплей шлема замигал десятком красных предупреждений, а в ушах стоял лишь высокий, тонкий звон.

Системы жизнеобеспечения выли в его ушах. Боль в груди была острой, дробящей. Он заставил себя обмякнуть, превратиться в мертвый груз, регулируя дыхание до едва заметного минимума. Сквозь трещину в визоре, прижатом к земле, он видел мир под уродливым, перекошенным углом. Тяжелые шаги. Скрежет металла о гравий. В поле зрения появились массивные ботинки, оставляющие темные, влажные пятна на пыльной земле. Фигура нависла над ним — раненый зверь в расколотом панцире. Из пробоин в его броне сочилась кровь, смешиваясь с гидравлической жидкостью. Дробовик в руке наемника дрожал, ствол гулял из стороны в сторону, не в силах удержать ровную мушку. Секунды растянулись в вечность. Но выстрела не последовало. Рука главаря, отяжелевшая от потери крови, медленно опустилась. Главарь отвернулся, чтобы оглядеть поле своей проигранной битвы. Это была его последняя ошибка. Глаза Призрака распахнулись — никакой мертвой пустоты, лишь ледяное пламя. Он резко вскинул руку, растопырив пальцы. Наемник дернулся, будто его ударило током, и его тело сковало невидимыми цепями. Раздался скрежет сервоприводов, пытающихся побороть чужую волю. Тяжелый бронескафандр, игнорируя гравитацию, медленно оторвался от земли, окруженный фиолетовым ореолом потрескивающей энергии.

Призрак стиснул зубы, чувствуя, как по подбородку течет горячая струйка крови из носа. Телекинез такого уровня особенно после резкого применения пси щита, выжигал резервы, но сейчас его подпитывала холодная, кристальная ярость. Ярость на себя — за то, что попался. Ярость на мертвый «язык», который не сказал ему о дробовике, спрятанном под сиденьем. Мелкая деталь, которая едва не стоила ему жизни. Главарь беспомощно болтался в воздухе, судорожно сжимая оружие, которое уже не мог нацелить. Его взгляд упал на дробовик в руке наемника. Простая, грубая вещь, но одна из немногих, способных пробить его броню даже сквозь псионическое усиление. Еще бы полсекунды, и его грудная клетка превратилась бы в кровавое месиво. Его спасла лишь отчаянная импровизация, рожденная из наблюдений за Протоссами — не их элегантный, стабильный щит, а его ублюдочный, человеческий аналог. Резкий выброс всей доступной пси-энергии в единый, сжатый импульс. Создать на мгновение непроницаемую стену, сжечь почти весь резерв, но выжить. Щит выдержал. Но цена была высока, и сейчас его телекинетическая хватка ощущалась такой хрупкой, а голова раскалывалась от боли. Его телекинетическая хватка слабела. Нужно было заканчивать. Не разрывая захват, он шагнул к выроненному пистолету и поднял его. Мушка замерла на шлеме беспомощно дергающейся цели. Щелк. Первый выстрел. Пуля с визгом срикошетила от лобовой брони, оставив дымящуюся отметину. Щелк. Второй. В том же месте. На металле появилась глубокая вмятина. Щелк. Третий. Глухой, влажный звук. Броня поддалась, и в разбитом визоре мелькнуло что-то красное. Он держал тело в воздухе еще несколько секунд, ощущая, как угасает чужое сознание — словно гаснет грязная, тусклая лампочка. Когда псионический фон цели окончательно погас, он отпустил. Бронекостюм с грохотом рухнул в пыль — безвольная куча металла и мяса. Можно было продолжить зачистку территории от выживших и поиск трофеев. Он опустил пистолет. В ушах все еще звенело, но в остальном долина снова погрузилась в тишину. Он сделал шаг... и замер. Не услышал — почувствовал. Глубокая, низкочастотная вибрация, прошедшая сквозь подошвы его ботинок и отдавшаяся в костях. Он вскинул голову к тускнеющему небу и увидел, как оно горит. Десятки огненных росчерков рвали атмосферу на части. Слишком выверенная траектория для метеоров. С каждой секундой они становились ближе, превращаясь из огненных шрамов в бронированные, хитиновые снаряды. Десантные капсулы. Зерги!

Он смотрел, как небо истекает огнем, как армия чудовищ падает с небес на эту забытую богом планету. Не десятки. Сотни. Возможно, тысячи.

Глава 1

Была в этом своя, чудовищная красота. Апокалипсис, прибывающий с небес в виде огненного дождя. На мгновение он застыл, завороженный картиной гибельной силы. Сотни раскаленных добела капсул пронзали атмосферу, оставляя за собой рваные шрамы дыма на фоне фиолетового заката. Это не было похоже на звездопад. Звездопад не несет в себе обещание тотального истребления. Гипноз длился лишь секунду. Тренировка, вбитая в него годами боли, взяла верх. Он резко мотнул головой, сбрасывая наваждение, и его взгляд хищно метнулся по горизонту. Север и восток — сплошная стена огня, зона высадки. Но на юге небо оставалось чистым, девственно-темным. Там был шанс. Его взгляд проследил огненные траектории вверх, сквозь дрожащее от жара марево, в черноту космоса. И там, на орбите, висело оно. Не корабль. Живая гора из иссиня-черного хитина и пульсирующей плоти; своим рваным силуэтом она закрывала звезды. Левиафан. Небесный кит, изрыгающий из своего чрева бесконечный поток смертельно опасных тварей.

В этот момент он ясно осознал одну мысль - Пора валить. Он рванулся с места, его ботинки крошили гравий и остывающий пепел. Рывок к брошенному ранцу был единым, плавным движением. Он накинул его на плечи, и руки, действуя с механической точностью, защелкнули фиксаторы. Щелк. Шипение. Пневматика впилась в разъемы костюма. Турбины взвыли, набирая обороты. Колонна шла на север, зона высадки была прямо перед ним. Он развернулся на сто восемьдесят градусов, лицом к спасительному югу, и выжал из двигателей все. Рев заглушил все остальные звуки. Его вжало в ранец от перегрузки, и истерзанный пейзаж превратился в смазанную полосу огня и дыма. Он летел низко, повторяя контуры рельефа, превратив скалы и каньоны в свое единственное укрытие. В его голове, без эмоций, прокручивались данные из инструктажей Академии. Зерглинги. Не «пехота», а живая волна из хитина и когтей, способная нестись со скоростью сорок километров в час по пересеченной местности. А если Рой поднимет в воздух муталисков, крылатых охотников, которым плевать на скалы... тогда этот полет превратится в очень короткую и унизительную казнь. Холодное раздражение кольнуло его. В этом штурмовом ранце не было форсажной камеры. Экономия Доминиона на жизнях своих лучших оперативников была удручающей.

Виляя из стороны в сторону облетая редкие пустынные растения и скалы призрак несся к пункту откуда выехали цели его уже не имеющего значения задания. Его целью был тот самый шахтерский городок, откуда выехали его цели. Шесть часов пути для обычного транспорта — шесть часов уязвимости под открытым небом, которое теперь принадлежало Рою. Неприемлемо. Но его штурмовой ранец срезал отвесные скалы и каньоны, превращая извилистый маршрут в прямую линию. На тактической карте в его визоре вспыхнула расчетная точка прибытия. Компьютер выдал сухой вердикт: два часа. Два часа на пределе возможностей двигателей, два часа гонки с надвигающимся волной.

Мысль о его «Мираже», припаркованной на той самой скале, была короткой и горькой. Вернуться? Два километра полета прямо в эпицентр высадки, в кишащее море только что вылупившихся тварей. Инструктажи в Академии утверждали, что Рой часто игнорирует пустую технику, обходя ее, как элемент ландшафта. Но это была лотерея. Что если одна из капсул приземлилась прямо на штурмовик? Что если на пути окажется Ультралиск — шагающий броненосец, который снесет «Мираж», даже не заметив? Нет. Риск был неприемлем. Корабль — всего лишь инструмент. Расходный материал. Он списал его со своего ментального баланса и сосредоточился на векторе полета.

Двигатели работали на пределе, на тонкой грани между максимальной скоростью и критическим перегревом. Индикатор температуры в его визоре горел настойчивым желтым цветом. Он мчался вперед, серой тенью скользя над ущельями. Периферийное зрение улавливало вспышки активности — одиночные зерглинги, авангард вторжения. Слишком далеко, чтобы представлять угрозу. Но затем он увидел их. Две фигуры на дальнем хребте, их серповидные косы четко вырисовывались на фоне неба. Гидралиски. Память мгновенно выдала тактическую выкладку: бронебойные иглы, вибрирующие на субгармонических частотах. Бесшумный запуск, смертельная точность на дистанции до километра. Он инстинктивно заложил вираж, уходя еще ниже в тень каньона. Вспомнилась дурацкая мода среди пехотинцев — делать кинжалы из этих игл. Бесполезные поделки, теряющие прочность через пару недель. Солдаты всегда найдут способ превратить орудие убийства в бессмысленную побрякушку.

Резкий писк в шлеме. Датчик приближения. Слева из-за скалы выползло оно — приземистое, бронированное, похожее на гигантского жука. Таракан. Заметив его, тварь издала шипящий стрекот, готовясь плюнуть кислотой. Призрак даже не сбавил ход. Его правая рука метнулась к бедру, выхватывая из паза ранца тяжелый пистолет. Лазерный целеуказатель нашел голову твари. Грохнул выстрел, и бронированный череп разлетелся фонтаном зеленого ихора. Не дожидаясь, пока тело твари перестанет дергаться, он уже убирал пистолет и сканировал сектор. «Целься в сочленения или в голову. Экономь патроны». Голос инструктора из Академии прозвучал в памяти так же четко, как и десять лет назад. Тогда курсанты ухмылялись за спиной старого зануды, который с упоением расписывал сотни способов, которыми Рой их сожрет. Но слушали каждое слово. Потому что в секторе Копрулу это было не теорией. Это было прогнозом погоды.

Сперва он это почувствовал — тонкое, едва уловимое изменение в ментальном фоне. Давление, которое он даже не осознавал до конца, пока оно не исчезло. Инстинктивное ощущение погони, острое, как лезвие, вдруг притупилось и растаяло. Рискуя перегреть левый двигатель, он заложил резкий вираж и оглянулся. Картина подтвердила его догадку. Та горстка тварей, что пыталась его преследовать, сбилась с темпа. Теперь они бесцельно толпились в пыли, словно стая гончих, внезапно потерявшая след.

И снова в памяти всплыл сухой голос инструктора. «Рой — это молот, а не скальпель. Без численного превосходства отдельные особи теряют инициативу». Их примитивный коллективный разум, столкнувшись с недосягаемой целью, переключился на следующую директиву: не преследовать, а собираться. Он наблюдал, как отдельные зерглинги начинают стягиваться друг к другу, формируя ядро будущей ударной волны. Это давало ему время. Драгоценные часы. Он позволил себе немного сбавить тягу, давая двигателям остыть. Городок впереди был не спасением, а лишь временной базой. Ему нужен был настоящий корабль, способный на варп-прыжок, чтобы убраться из этой системы, прежде чем молот Роя обрушится на нее со всей своей чудовищной силой. Оставшиеся семьдесят километров он летел в гнетущей тишине, наблюдая, как местная звезда-гигант тонет в горизонте, окрашивая небо в густые, ржаво-багровые тона. Позади него наступала ночь, холодная и полная чудовищ. А впереди, на фоне темнеющих скал, наконец замерцало оно — тусклое, грязновато-желтое пятно света. Не маяк надежды, а упрямое, индустриальное пятно, вцепившееся в кожу планеты. Шахтерский городок.

Он начал снижение, и его прибытие не осталось незамеченным. Не успел он сбросить скорость, как по нему ударили два слепящих луча прожекторов, выхватив из полумрака. Визор его шлема на мгновение ослеп, выравнивая экспозицию. Он не почувствовал облегчения. Скорее, холодное удовлетворение от достижения цели. Из репродуктора на стене периметра донесся грубый, усиленный помехами голос. Голос означал наличие протокола и порядка. Того, с чем можно было работать.

«СТОЯТЬ! НАЗОВИ СЕБЯ!»

Глава 2

Лучи прожекторов впивались в него, стирая тени. Он стоял неподвижно, позволяя им рассмотреть себя. После недолгой паузы, наполненной треском статики, тяжелые ворота со скрежетом поползли в сторону. Двое охранников в потертой пехотной броне встретили его, держа винтовки настороженно, но уже не нацеливаясь. Он не стал тратить время на объяснения. Молча протянул руку, и на голо-проекторе его наруча вспыхнула идентификационная карта: имя, звание и уровень допуска, который заставил бы майора на Корхале вытянуться по стойке «смирно». Старший из охранников сглотнул и кивнул. «Проводите меня к вашему командиру», — голос Призрака был тихим, лишенным эмоций, но в нем звучала сталь.

Командиром оказался сержант. Старый, как сама эта пыльная планета, вояка, чье лицо было похоже на карту пережитых им сражений — глубокие морщины, сетка шрамов на щеке, выцветшие, ничего не выражающие глаза. Он сидел за заваленным терминалами столом в тесной комнате, пахнущей озоном и горечью дешевого кофе. Сержант оторвал взгляд от монитора и посмотрел на Призрака без страха или подобострастия, лишь с долей застарелой усталости. Он видел доспехи Призрака, узнал их, но это не произвело на него видимого впечатления. Для него это был просто еще один фактор в уравнении выживания на этом проклятом куске камня. Сержант протянул мозолистую руку, не вставая. Призрак вложил в нее свой идентификационный жетон. Старик поднес его к сканеру на столе, и на одном из экранов вспыхнули данные. Тишина в комнате стала тяжелой, почти осязаемой, нарушаемая лишь гудением старого терминала. Глаза сержанта пробежали по строчкам, задержавшись на долю секунды на звании: Майор. Корпус Призраков. В его взгляде ничего не изменилось, но Призрак почувствовал, как невидимая стена профессиональной отстраненности между ними стала чуть прочнее. Сержант знал, что звание «майор» Призраку не дают за выслугу лет. Это звание зарабатывалось на заданиях, о которых не писали в отчетах. Звание «капитан» было утешительным призом для тех, чей пси-потенциал достиг потолка. Майор означал, что ты все еще острое лезвие.

Сержант молча подвинул жетон обратно через стол. Затем он медленно поднял голову, и его выцветшие глаза впились в визор Призрака. Впервые в его голосе прозвучало нечто большее, чем усталость — тень официального протокола.

«Чем могу помочь, майор?»

Призрак не стал ходить вокруг да около. Его голос, прозвучавший из внешнего динамика шлема, был ровным и лишенным интонаций, будто зачитывался некролог. «Сержант. К городу движется рой зергов. Расчетное время контакта — рассвет».

На несколько секунд в комнате повисла тишина, настолько плотная, что гудение терминала казалось оглушительным. Сержант не вздрогнул. Он медленно откинулся на спинку скрипучего стула, и его взгляд, мутный и усталый, изучал Призрака, словно пытался найти в бронированной фигуре признаки лжи или паники. Если Призрак и ожидал увидеть страх, его ждало разочарование. Старый вояка лишь медленно поднял одну седую, густую бровь.

«Вы уверены, майор?» — спросил он, сделав едва заметную паузу. Голос его был таким же ровным и бесцветным, как песок за стенами этого городка. — «Зерги? Здесь? Мы не видели их в этом секторе уже лет пять». Призрак мысленно выругался. пять лет, десять — какая разница? Этот сектор был достаточно близко к бывшим мирам Конфедерации, ставшим инкубаторами Роя. Расслабленность и неверие на передовой — верный путь в могилу, вырытую собственными руками. Он заставил себя сделать медленный, контролируемый вдох, сбрасывая волну ледяного раздражения. Спорить было некогда. Нужно было убеждать фактами, жестокими и неоспоримыми.

Он шагнул на полшага ближе к столу, и его тихий голос приобрел жесткость. «Более чем уверен, сержант. Я видел их Левиафана на орбите. Я пролетел над их зоной высадки и отстреливался от их передовых отрядов на протяжении двух часов». Он позволил этой информации повиснуть в воздухе. «Если бы не этот штурмовой ранец, — он постучал пальцем по набедренной пластине своего костюма, — мое тело сейчас лежало бы в десяти километрах отсюда, а вы бы продолжали спокойно пить свой кофе, не зная, что ваш городок уже приговорен».

Наконец, долгий, изучающий взгляд сержанта погас. Он опустил глаза на стол, и Призрак почувствовал, как в его сознании что-то сломалось. Ледяная стена скепсиса дала трещину, и сквозь нее хлынул обжигающий поток чужой памяти: багровое небо Тарсониса, визг людей под волной хитина, запах крови и ощущение собственного, животного ужаса. Этот старик не просто слышал о зергах. Он видел их в своих худших кошмарах, а потом — наяву.

Сержант издал звук, похожий на вздох и стон одновременно. Затем он уперся обеими руками в стол, и его костлявое, жилистое тело медленно поднялось. Вся усталость мира, казалось, навалилась на его плечи, но во взгляде уже не было апатии — лишь глухая, свинцовая решимость. Он повернулся к рядовому, застывшему у двери. «Грайлис, — его голос прозвучал ровно, почти буднично. — Общая тревога. Проверка всего боезапаса. Разбуди управляющего, пусть гонит всех на главную площадь. Бегом».

Паника в глазах молодого солдата была такой яркой, что Призрак ощутил ее почти физически — резкий, кислый всплеск страха. Грайлис, что-то невнятно пробормотав, вылетел из комнаты. Этот неприкрытый ужас, как ни странно, принес Призраку долю спокойствия. Значит, его дар все еще работал. И значит, здесь еще остались те, кто понимает, что сейчас начнется.

За дверью послышался топот удаляющихся ботинок Грайлиса. Когда звук затих, комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой — не усталой, а натянутой, как струна. Призрак развернулся от двери и сфокусировал все свое внимание на сержанте. Наблюдатель ушел, теперь говорил стратег.

«Сержант, — начал он, чеканя слова, — оперативная сводка. Первое: транспортные средства в вашем распоряжении, военные и гражданские. Второе: наличие и состояние эвакуационных шаттлов или иных средств выхода на орбиту. Третье: общее число душ в пределах периметра». Он сделал паузу, позволяя сержанту обработать запросы. «И главный вопрос: вы сможете вывезти этих людей до рассвета?»

Сержант выслушал шквал вопросов, не моргнув. Он ответил так же, как зачитывал бы список потерь — коротко, по пунктам, безжалостно.

«Транспорт — только наземный. Колесные грузовики для руды и пара «Стервятников», которые не на ходу уже полгода». Он сделал паузу, давая первому удару достичь цели. «Воздушного прикрытия нет. Эвакуационных средств — тоже. Этот город строили, чтобы добывать минералы, майор, а не чтобы спасать из него людей».

Призрак почувствовал, как мышцы его челюсти свело судорогой. Внутри шлема раздался тихий скрежет зубов. Все его планы, все стандартные протоколы эвакуации рассыпались в прах. Расчеты в его сознании обрушились. Выход на орбиту: невозможно. Поддержка с воздуха: отсутствует. Стратегическое отступление: исключено. Это была ловушка. Он опустил взгляд на пыльный пол, его разум лихорадочно искал новый вариант, и сквозь эту бурю мыслей он ощутил его — непоколебимое, почти неестественное спокойствие старого солдата. Словно тот уже давно ждал этого дня. Сержант позволил Призраку с минуту повариться в безнадежности ситуации. Он видел, как напряглись плечи оперативника под броней. Затем, так же ровно, как и раньше, он произнес одно-единственное слово, бросив его в тишину, как камень в стоячую воду.

«Краулер».

Призрак резко вскинул голову. Оцепенение, вызванное крушением всех планов, мгновенно прошло. «Что за краулер?» — в его голосе прорезался металл.

«Планетарный рудовоз, — безразлично пояснил сержант, кивнув в сторону окна, за которым виднелись конструкции погрузочной платформы. — Огромная автоматизированная черепаха. Приползает раз в три недели забрать концентрат. По графику, следующий рейс через два, может, три дня».

Два или три дня. Целая вечность под натиском Роя. Но это был шанс. Тонкая, ржавая ниточка надежды. Внутри герметичного шлема Призрак позволил себе выдох, который даже не замечал, что задерживал. Это меняло все. Задача «выжить» трансформировалась в задачу «продержаться».

Новая переменная не отменяла старые. «Продержаться два дня, — голос Призрака был ровным, как у хирурга перед операцией. — Каковы ваши силы, сержант? Общая численность, вооружение, уровень подготовки».

Сержант издал короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. Это был звук, с которым человек реагирует на жестокую шутку судьбы.

«Силы, — он произнес это слово так, будто пробовал на вкус что-то протухшее. — У меня двадцать пять человек, майор. Из них семнадцать — строевики. Винтовки С-14, стандартный боекомплект, броня КМЦ, которую списали с флота еще до того, как вы родились». Он окинул взглядом тесную комнату. «Остальные — техник, повар, пара медиков».

Он снова посмотрел Призраку в визор, и в его глазах блеснул огонек черного юмора. «Мы здесь не для того, чтобы отражать вторжения, майор. Мы здесь, чтобы шахтеры не начали резать друг друга от скуки и паршивого виски. Наша задача — усмирять недовольных. И боюсь, скоро недовольных станет гораздо больше».

Семнадцать винтовок. Призрак прогнал цифры в голове. Семнадцать винтовок против тысяч когтей и жвал. Это была даже не бойня. Это была эпитафия. «Этого недостаточно, сержант, — ровно произнес он. — И вы это знаете. Как вы собираетесь продержаться хотя бы до утра?»

Сержант посмотрел на него так, словно Призрак задал глупый, очевидный вопрос. «Я сражался с ними раньше, майор. Я знаю, что нас ждет». Он оперся на стол, и его пальцы забарабанили по поверхности. «Но в этом городе не только мои солдаты. Здесь три сотни шахтеров. С семьями. Двести из них — здоровые, упрямые мужики, которые умеют держать в руках не только кайло. И у нас есть дюжина КСМов. Это двенадцать шагающих бронированных гробов, но с мощными сварочными резаками».

Он перечислял свои скудные ресурсы с таким же безразличием, с каким говорил о погоде, и Призрак начал понимать. Этому человеку был не важен исход. Победа, смерть — он примет любой результат с одинаковой, застарелой усталостью. Сержант был из той породы солдат, для которых война никогда не заканчивалась. Он не собирался побеждать. Он собирался дорого продать свою жизнь и жизни всех в этом городе.

Он не дал Призраку времени на ответ. Его взгляд переместился на пыльную тактическую карту города, висевшую на стене, и он ткнул в нее костлявым пальцем.

«Большинство построек здесь — дешевые модульные бараки. Прессованный металл и пласталь. Разбираются за час». Его палец очертил внешний жилой сектор. «Все это пойдет на стены. Снимем обшивку, вырвем опоры. КСМы превратят этот хлам в баррикады. Мы заварим все лишние проходы, оставим один, вон тот, — он указал на главный въезд, — и превратим его в огненный мешок. Шахтеры будут резать и таскать».

Он посмотрел на Призрака, и в его глазах больше не было апатии — только холодный, практичный расчет. «Это наш первый рубеж. Мы заставим их платить за каждый метр этой проклятой земли. А отдельная группа займется подготовкой сюрпризов для тех, кто все-таки прорвется».

Призрак промолчал, обдумывая план. Стены — это хорошо. Но стены нужно кем-то защищать. «Шахтеры, — уточнил он. — Вооружение? Броня? Один человек с пистолетом — это не боец, сержант. Это просто более громкая мишень».

«Это производственный городок, майор, а не арсенал Корхала», — без тени иронии ответил сержант. «У большинства есть личное оружие. Дешевые карабины, старые револьверы. Хватит, чтобы отпугнуть дикую тварь или пьяного соседа. Против хитина зерглинга — почти бесполезно. Брони у них нет, если не считать шахтерских касок». Но в бараках есть производственный модуль. Изготавливать броню нет смысла, но винтовки, турели и огнеметы сделать можно. Установим их по стенам и в огневой мешок.

Он сделал еще одну паузу, словно прикидывая, стоит ли вообще упоминать последний козырь. «Но у нас есть кое-что еще. В шахтах мы используем звуковые эмиттеры. Дробят породу концентрированной волной инфразвука». Он посмотрел на Призрака. «Не знаю, что такая штука сделает с органикой, но думаю, результат будет... впечатляющим. Если мы, конечно, сможем подтащить эти махины к стенам и запитать их».

Производственный модуль. Звуковые эмиттеры. Новые переменные легли на тактическую карту в сознании Призрака, и план сержанта перестал быть актом суицида. Он начал приобретать черты осмысленной обороны. «Взрывчатка, — его голос стал еще более резким, деловым. — У вас должны быть промышленные взрывчатые вещества. И горючее».

Сержант коротко кивнул, его глаза следили за ходом мысли майора. «И того, и другого в избытке. Хватит, чтобы сравнять с землей этот каньон».

«Хорошо, — кивнул Призрак, принимая командование на себя. — Значит, так. Пока ваши люди и КСМы строят стены и тащат эмиттеры, инженеры запускают модуль. Первоочередная задача — огнеметные турели. Второстепенная — винтовки для ополченцев». Он сделал паузу. «А всю взрывчатку мы пустим на минное поле. Начинить каждый заряд шрапнелью — осколками породы, любым металлическим мусором. Простейшие нажимные взрыватели. Мы не просто остановим их первую волну. Мы похороним ее под тоннами камня и раскаленного железа».

Сержант снова коротко кивнул. План был жестоким, отчаянным, но в нем была логика. Призрак начал мерить шагами тесную комнату, его ботинки глухо стучали по металлическому полу. Он был похож на хищника в клетке, чей мозг уже работал на несколько шагов вперед. Он позволил себе кривую усмешку, невидимую под шлемом. «Гарнизон». Семнадцать солдат с антикварными винтовками и старый, как сам сектор, сержант во главе. Против легиона. Шансы были отвратительными. Но отвратительные шансы — лучше, чем полное их отсутствие.

«Не будем терять время», — сказал он, останавливаясь. Сержант молча поднялся, и они вместе вышли из комендатуры. Снаружи их встретил вой сирены и начинающийся хаос. Пока сержант выкрикивал короткие, лающие приказы, собирая своих людей, Призрак сканировал площадь, оценивая высоту зданий и идеальные сектора для установки турелей. Он видел, как солдаты двигались — без паники, с отработанной эффективностью. Их броня была старой, но оружие они держали уверенно. Старик действительно вбил в них дисциплину. Это был их единственный реальный актив.

Его внимание было приковано к главному въезду — широкому проему в стене, который им предстояло превратить в мясорубку. Солдаты сержанта уже работали там, действуя как слаженный механизм. Подчиняясь коротким командам, они расчищали плацдарм перед воротами. Ржавые рудные контейнеры, пустые топливные бочки, горы сломанного оборудования — все, что могло дать врагу укрытие, с лязгом и скрежетом оттаскивалось в стороны. Из этого мусора они тут же начали возводить вторую линию баррикад, создавая лабиринт, который заставит любую атакующую силу сбиться с темпа.

Другая группа солдат выносила из смежного со штабом склада тяжелые ящики. Судя по маркировке, это были стандартные патроны для винтовок и осколочные гранаты. Они не бежали, но двигались с быстрой, экономной походкой, передавая ящики по цепочке наверх, на импровизированные стрелковые позиции вдоль стены. В их движениях не было суеты, лишь мрачная, сосредоточенная работа. Призрак молча наблюдал, отмечая про себя углы обстрела и мертвые зоны. Они действовали грамотно. Но грамотность не заменит недостающие стволы.

Рядовой Грайлис вернулся, запыхавшись, его лицо было бледным в свете прожекторов. «Сержант, площадь полна. Администратор ждет. Он… он не справляется». Сержант кивнул, и они втроем двинулись вглубь городка. С каждым шагом гул паники становился громче, превращаясь из далекого шума в рев сотен напуганных голосов — уродливую смесь вопросов, слухов и детского плача.

Главная площадь была морем человеческого страха. Шахтеры в грязных комбинезонах, их жены, прижимающие к себе детей, — все они сбились в дрожащую, галдящую массу. В центре, на трибуне из ящиков, стоял вспотевший мужчина в слишком чистом для этого места костюме — администратор. Он махал руками, его тонкий голос тонул в общем гомоне. Но вот толпа расступилась, пропуская сержанта и его молчаливого, бронированного спутника. Шум не стих — он рухнул. Панические выкрики сменились напряженным шепотом, а затем и вовсе мертвой тишиной. Сотни отчаявшихся глаз устремились на старого солдата. Инстинкт подсказывал им, что этот человек, в отличие от администратора, знает, что делать, когда смерть стоит у ворот.

Сержант, не обращая внимания на лебезящего чиновника, взошел на ящики. Ему не нужно было повышать голос.

«Слушайте меня! — его голос не был громким, но он резал тишину, как нож. — Времени на ложь у нас нет. К рассвету здесь будут зерги. Не разведка. Весь Рой». По толпе прошел стон ужаса, но сержант не дал ему перерасти в панику. «До этого момента мы превратим этот город в крепость. Операторы КСМ и сто пятьдесят добровольцев! Вы начинаете разбирать внешние бараки. Нам нужна каждая металлическая плита. Заварим все щели в периметре, оставив только один вход. Он станет их могилой».

Лица шахтеров, поначалу растерянные, начали твердеть. Он давал им не надежду, а работу. И это было лучше. «Инженеры! Производственный модуль в казармах. Запускайте. Мне нужны огнеметные турели и винтовки для каждого, кто может держать оружие. Группа из 50 человек будет собирать нажимные мины и начнет минировать периметр вокруг стен - столько сколько успеет. Остальные — готовьте зажигательные смеси. Дети, женщины — собирайте бутылки, канистры, все, что горит. Мы сожжем их».

Его голос стал еще жестче. «Женщины, организуйте госпиталь в здании администрации. Тащите туда все медикаменты. Мы строим три линии обороны. Первая — у ворот. Вторая — здесь, на площади. Последний рубеж — у погрузочной платформы Краулера. Мы будем держаться за этот город зубами, пока не придет наш единственный шанс на спасение. А теперь за работу! Времени мало господа и дамы, так что за работу!»

Призрак слушал, неподвижный, как статуя. План был грубым, собранным из ржавчины и отчаяния. Но для этих людей, в этих условиях, он был идеален. Сержант не пытался их вдохновить; он дал им приказ и цель. Призрак, мастер психологических операций, не смог бы сделать это лучше. Он умел ломать людей. Этот старик умел заставить их держаться вместе.

Когда сержант закончил, толпа еще с секунду стояла в оцепенении, переваривая свой смертный приговор. Старый вояка окинул их яростным взглядом.

«ЧЕГО ЗАСТЫЛИ?!» — рявкнул он, и его голос, усиленный гневом и отчаянием, ударил по толпе, как кнут. «ВПЕРЕД!»

Этого хватило. Оцепенение спало, и муравейник взорвался. На мгновение площадь превратилась в хаос. Но затем, словно невидимый организатор начал расставлять всех по местам, хаос обрел структуру. Группы шахтеров ринулись к внешним баракам. Женщины повели детей в сторону административного здания. Десятки рук уже тащили канистры с топливом и ящики с инструментами, превращая свой дом в линию обороны. Призрак остался на месте, молчаливый центр этого урагана, наблюдая, как страх превращается в яростную, отчаянную работу.

Следующие три часа превратились в лихорадочный, оглушительный ад созидательного разрушения. Ближайшие к воротам бараки перестали существовать. Могучие КСМы с ревом и скрежетом рвали их на части, выдирая из земли целые секции стен и напольные плиты. Шахтеры, работая рядом с машинами, разбирали остатки, превращая свой собственный город в карьер по добыче стройматериалов для своего же форта. Ночь пронзали сотни вспышек дуговой сварки, постепенно превращая груды мусора в монолитные, уродливые баррикады, запечатывающие четыре из пяти въездов. Из хаоса медленно, но верно рождалась логика обороны: смертельные лабиринты и узкие простреливаемые коридоры.

В центре площади, в свете одинокого прожектора, работала другая группа — опытные подрывники, окруженные ящиками с промышленной взрывчаткой. Они действовали в спешке, пренебрегая всеми правилами безопасности, потому что время было дороже жизней. Подростки таскали им мешки с битым камнем и ржавыми болтами — импровизированную шрапнель. Женщины сматывали липкой лентой бруски взрывчатки с этим смертоносным мусором, создавая уродливые, но мощные фугасы. Это была отчаянная, кустарная фабрика смерти, работающая на чистом адреналине. Когда гора уродливых фугасов выросла до пояса сидящему рядом подрывнику, трое из них, наконец, поднялись. Вернувшись через несколько минут на КСМе, они осторожно погрузили смертоносный урожай на платформу и отправились за ворота, чтобы засеять землю перед городом зубами из стали и взрывчатки. Часы уходили. Паника сменилась изнурительной, монотонной работой. И вот, спустя пять часов с начала тревоги, из казарм, где гудел производственный модуль, вынесли первое готовое изделие.

Это была не самоделка. Тяжелая, угловатая огнеметная турель, от которой еще пахло свежей краской. Ее водрузили на специально подготовленную площадку на стене, и толпа изможденных рабочих издала тихий, одобрительный гул. Инженер подключил топливный шланг. Сержант махнул рукой. Короткий, яростный рев — и столб липкого пламени ударил в ночное небо, на мгновение осветив площадь и сотни уставших, грязных, но полных решимости лиц. За первой турелью последовали другие. Вслед за ними на стены непрерывным потоком потекли ящики с патронами, гранатами и сотнями бутылок с зажигательной смесью. Стоит уточнить что горючие жидкости для современных машин горели очень ярко и с огромным тепловыделением. Оборона обретала форму. Она была отчаянной, собранной из мусора и спешки, но у нее появились клыки.

Пока город превращался в муравейник отчаянной подготовки, Призрак занялся собственным обеспечением. В арсенале гарнизона — небольшой, пахнущей оружейной смазкой комнате — в дополнение к своей снайперской винтовке решил взять облегченную версию скорострельной гус винтовки. C-10 была произведением искусства, но в грядущем бою ее было бы недостаточно. Ему нужно было что-то, способное поливать огнем. Сержант, не задавая вопросов, указал на стойку со стандартными винтовками Гаусса. Максимилиан — Макс, как он называл себя в те редкие моменты, когда думал о себе не как о функции, а как о человеке — взял одну. Оружие было потертым, но ухоженным. Он проверил баланс, вщелкнул магазин. Привычно и надежно.

С новым оружием и несколькими дополнительными магазинами на поясе он направился к административному корпусу. Лестница на крышу была узкой и ржавой. Выбравшись наверх, он оказался во власти ночного ветра. Отсюда, с самой высокой точки городка, ему открывался идеальный обзор. Внизу, в свете прожекторов, копошились люди, заканчивая последние приготовления. Он видел каждую баррикаду, каждую огневую позицию, весь театр военных действий. Он лег, устанавливая винтовку на низкий парапет, и превратился в неподвижного, серого наблюдателя, ожидающего начала представления.

Макс лежал на плоской, покрытой гравием крыше узла связи — самого высокого здания в этом проклятом городе. Его снайперская винтовка C-10, установленная на сошки, смотрела в темную пустошь на востоке. Штурмовая винтовка Гаусса лежала рядом, под рукой. Часы тянулись, как раненые. Внизу хаотичный грохот строительства постепенно сменялся более тихими, размеренными звуками. Люди укрепляли позиции, перетаскивали боеприпасы. Этот непрерывный гул человеческой деятельности, поначалу бывший сигналом тревоги, постепенно превратился в убаюкивающий фон. Его подсознание, натренированное выделять лишь прямые угрозы, пометило этот шум как «безопасный».

Ветер на крыше был холодным, пробирающим даже сквозь броню. Макс боролся с усталостью, тяжелой и липкой, как смола. Он заставлял себя сканировать горизонт, перепроверять сектора обстрела, но веки наливались свинцом. Картина в его оптике начала расплываться. Он моргнул раз, другой... и не заметил, как его голова тяжело опустилась на сложенные руки, а мир погрузился в тишину и темноту.

Сон был черной, бездонной ямой. Но его вырвало из нее нечто чуждое. Не звук. Это было давление на самый край его сознания — холодное, многоголосное, как шепот миллиона насекомых в его черепе. Ментальный статический шум, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Рой.

Макс вскинул голову, сердце пропустило удар. Гнев на самого себя — холодный и острый — пронзил его. Заснул. Он заснул на посту. Непростительно. Он мгновенно отбросил эту мысль. Время для самобичевания будет позже. Если он доживет. Он припал к окуляру C-10, включая режим ночного видения. Мир превратился в призрачный, зелено-черный пейзаж. Внизу, на стенах, уже начиналась суета — бегущие фигурки часовых. Его взгляд метнулся к горизонту.

Сначала это было похоже на грозовую тучу — огромные клубы пыли, катящиеся по пустыне в предрассветных сумерках. Но оптика приближала, прорезая тьму, и из пыли проступили они. Не ровные линии. Это была живая, пульсирующая масса, ковер из тысяч тел, который тек по земле, как черная река, поглощая все на своем пути. Единый организм, ведомый единой, хищной волей. Они не шли. Они катились, как прибой.

«ВСЕМ НА ПОСТЫ!» — голос сержанта, усиленный громкоговорителями, ударил по городку, как выстрел. «БОЕВЫЕ РАСЧЕТЫ К ОРУДИЯМ! ЖДАТЬ МОЕЙ КОМАНДЫ!»

Внизу забегали люди. Солдаты вперемешку с шахтерами занимали свои места на импровизированных стенах, ощетинившись лесом из разномастных стволов. Тяжелые турели огнеметов развернулись в сторону врага, их сопла хищно блеснули. Твари, завидев огни и движение, сменили свою мерную рысь на безумный, захлебывающийся бег. Тишина ожидания сменилась нарастающим гулом — какофонией безумия. Высокий, истеричный визг зерглингов, утробный стрекот тараканов и змеиное шипение гидралисков. Волна звука ударила по стенам раньше, чем волна из плоти, сея страх в сердцах защитников.

«НЕ СТРЕЛЯТЬ!» — снова прогремел голос сержанта, железной волей сдерживая сотни дрожащих пальцев на спусковых крючках. «ПОДПУСТИТЬ ИХ К МИНАМ! ЖДАТЬ!»

Первые ряды тварей, слепо несущиеся вперед, достигли минного поля. Земля под ними разверзлась адом. Десятки фугасов, начиненных камнями и ржавым железом, взорвались одновременно, превратив авангард Роя в кровавый фарш. И прежде чем ударная волна от взрывов достигла стен, сквозь грохот прорвался рев сержанта: «ОГОНЬ!»

Стена огрызнулась огнем. Семнадцать винтовок Гаусса и десятки шахтерских карабинов затрещали одновременно, выплевывая стену свинца. Пули рвали хитиновые панцири, отрывали конечности, превращали головы в зеленую кашу. Первая линия зергов, та, что пережила мины, просто перестала существовать, скошенная, как трава.

Но за ними была вторая линия. И третья. И десятая. Живая волна не остановилась. Она даже не замедлилась. Спотыкаясь о тела павших, следующие ряды неслись вперед, их рев заглушал даже грохот выстрелов. Они были как вода — безразличная, неумолимая стихия, которая просто текла поверх мертвых, используя их разорванные тела как мост, чтобы добраться до живых.

Именно тогда, когда казалось, что стена огня сдержит их, из задних рядов Роя ударили дальнобойные твари. Не было ни свиста, ни предупреждения. Лишь тихий, влажный звук, с которым шахтер, стоявший на стене, вдруг захрипел и рухнул на колени. Из его горла, пробив каску и шею, торчала 30 сантиметровая костяная игла. Паника начала расползаться по стене. «ГОЛОВЫ ВНИЗ, УБЛЮДКИ!» — взревел сержант, его голос перекрыл даже грохот боя. «СТРЕЛЯТЬ ИЗ-ЗА УКРЫТИЙ!»

Еще несколько игл ударили в их импровизированную стену. Трехсантиметровые листы пластали они прошивали с легкостью, разбрасывая снопы искр, но тяжелая броня КМЦ солдат выдерживала удар. Один из бойцов сержанта был отброшен назад, когда шип с треском врезался в его нагрудник, но броня устояла. Гражданским повезло меньше.

На своей крыше Макс выругался. Он не успел. Он снова припал к оптике, игнорируя хаос внизу. Его задача была ясна. Найти. Выцелить. Уничтожить. Он поймал в перекрестье гидралиска, который как раз выплюнул очередной снаряд. Выдох. Щелчок винтовки. На другом конце долины голова твари разлетелась на ошметки. Пока Макс вел свою собственную войну с гидралисками, внизу люди адаптировались. Они стреляли короткими очередями из-за укрытий. Усиленные бронелисты вокруг огнеметных турелей принимали на себя костяные иглы с глухими ударами, спасая расчеты. Но Рой тут же сменил тактику. Вперед, неуклюже переваливаясь на шести ногах, выдвинулись Тараканы. С отвратительным, булькающим звуком из их пастей вылетали комки черной, дымящейся кислоты.

Там, куда попадала эта жижа, металл шипел и плавился, стекая на землю раскаленными каплями. Один из шахтеров закричал, когда брызги попали ему на руку, и его рукав мгновенно превратился в дымящуюся, обугленную рану. Их укрытия таяли, как воск. «Тараканы! Подавить Тараканов!» — орал сержант в эфире. Но Макс уже был на шаг впереди. Его прицел сместился с последнего гидралиска на ближайшего «плевкуна». Выстрел. Еще один бронированный череп лопнул. Он работал быстро, методично, переводя огонь с одной приоритетной цели на другую.

Совместный огонь — его точечные, смертоносные выстрелы и шквал огня со стен — возымел эффект. Один за другим, дальнобойные твари Роя падали. Когда последний гидралиск был сражен, а оставшиеся тараканы отступили, на стенах наступила короткая, отчаянная передышка.

Передышка была иллюзией. Уничтожение дальнобойной поддержки не остановило волну, лишь сделало ее слепой. И теперь эта слепая, голодная волна, наконец, докатилась до них. Первый ряд зерглингов врезался в заграждения с оглушительным грохотом, похожим на столкновение двух поездов. Ржавый металл стонал и прогибался под натиском тысяч тел. Стена дрожала.

То, что случилось дальше, было кошмаром. Твари не искали проход. Они создавали его. Одни цеплялись за сварные швы и острые края баррикад бритвенно-острыми когтями, оставляя глубокие борозды на металле. Другие просто лезли по головам и спинам своих собратьев, формируя живые, извивающиеся пирамиды из тел. Раненые и умирающие внизу становились ступеньками для тех, кто был позади. Рой не нёс потерь — он использовал их. Первая тварь, с безумными, горящими глазами, показалась на вершине стены. Она издала пронзительный визг, и за ней тут же показалось еще несколько уродливых голов.

Именно этого момента и ждал сержант. Когда живая пирамида из тел почти достигла вершины стены, он проревел в вокс-канал одно-единственное слово: «ЖГИ!»

В следующий миг ночь превратилась в день. Пять огнеметных турелей ожили одновременно, изрыгая ревущие потоки липкого, горящего прометия. Они накрыли подножие стены и карабкающихся тварей сплошным огненным одеялом. Десятки зерглингов мгновенно превратились в визжащие, мечущиеся факелы. Сверху, со стен, полетели бутылки, разбрызгивая огненные цветы на спинах тех, кто еще не горел. И тут же сработала последняя линия защиты: из труб по краю стены под давлением хлынуло топливо. Огонь жадно перекинулся на них, и вся стена снизу доверху превратилась в ревущий огненный водопад.

Воздух наполнился тошнотворной вонью горелого хитина. Истошный, нечеловеческий визг сотен горящих тварей был страшнее любого боевого клича. Даже для Роя это было слишком. Стена огня и невыносимой боли стала преградой, которую не мог преодолеть слепой инстинкт. Волна дрогнула, захлебнулась и покатилась назад, оставляя за собой сотни обугленных, все еще дергающихся тел. На крыше Макс отставил в сторону C-10. Ее работа пока что была окончена. Он взял в руки винтовку Гаусса. Представление только начиналось.

Когда последний выстрел затих, на стенах повисла оглушенная тишина. Люди смотрели на огненный барьер и на горы обугленных тел перед ним, не веря своим глазам. Они выжили. Один из шахтеров издал хриплый смешок, который перерос в крик. Его подхватил другой, третий, и через мгновение над городом пронесся отчаянный, победный рев. Люди хлопали друг друга по плечам, смеялись сквозь слезы. Но их эйфория длилась недолго.

«ТИШИНА!» — рык сержанта был страшнее визга зергов. Радостные крики замерли. «Рано праздновать, идиоты», — прошипел он в вокс, и его голос был полон яда. «Вы думаете, это все? Это была проба. Они просто отошли, чтобы не гореть зазря. Они вернутся. Большим числом. И с чем-то похуже».

Он обвел взглядом растерянные лица. «Так что за работу. Ремонтные бригады — залатать все, что прожгла кислота. Остальные — продолжайте разбирать бараки. Нам нужно расчистить все пространство до второй стены. Я хочу, чтобы каждый дюйм этой земли был простреливаемой зоной смерти». Его слова, холодные и безжалостные, погасили последние искры надежды, заменив их тяжелой, мрачной необходимостью.

Глава 3

Люди не участвующие в обороне принялись за разборку строений и ремонт укреплений. Зерги предпринимали еще две атаки на городок за этот день. Вторая волна ударила через несколько часов, когда утренняя заря лишь начала окрашивать небо в больной, серый цвет. Эта атака была умнее и злее. Зерги больше не лезли напролом в огонь. Они сосредоточили всю свою ярость на одном, самом слабом участке стены — там, где наспех сваренные листы металла уже были повреждены кислотой. Сотни тел одновременно врезались в баррикаду. Металл затрещал, швы начали расходиться.

«Они прорываются!» — раздался панический крик в воксе.

С оглушительным скрежетом секция стены рухнула внутрь. В пролом хлынул поток из полудюжины зерглингов. Они не стали атаковать солдат на стене, а пронеслись мимо, устремляясь вглубь, туда, где работали ремонтные бригады и гражданские. Раздались крики — уже не страха, а агонии.

На крыше Макс видел все. Он мгновенно переключился. Снайперская винтовка была бесполезна против целей, мечущихся прямо под ним. Он вскинул винтовку Гаусса. Прицел поймал первого зерглинга, уже напрыгнувшего на безоружного шахтера. Короткая очередь. Тварь разлетелась на куски, окатив свою жертву ихором. Еще две цели. Еще две очереди — точные, экономные, смертельные. Три твари легли за три секунды.

Но оставшиеся уже добрались до людей. Раздался грохот дробовика — один из шахтеров всадил заряд картечи в зерглинга почти в упор. Тварь отбросило назад, но она успела полоснуть когтями по ноге стрелка. Последнего зерглинга забили насмерть трое рабочих, яростно опустив на его череп тяжелые промышленные молоты. Прорыв был ликвидирован. Но на земле лежали трое разорванных гражданских, а стена зияла дырой, в которую уже готовился хлынуть основной поток Роя. Они заделали пролом телами убитых зергов и искореженными плитами металла. Раненых унесли. Но облегчения не было. Стена молчала, пропитанная запахом смерти, а люди за ней были измотаны. Патронов оставалось мало, а канистры с топливом для огнеметов были почти пусты. И Рой, казалось, знал это. Третья атака не была яростным штурмом. Это было медленное, садистское удушение. Небольшие группы тварей снова и снова бросались на стены, заставляя защитников тратить драгоценные патроны, и тут же отступали. Они изматывали их, обескровливали.

«Топливо на исходе! — раздался в эфире отчаянный голос инженера. — Еще пара залпов, и мы пусты!» В этот самый момент, словно услышав его, Рой пошел в атаку уже всерьез. Новая, еще более плотная волна хлынула из темноты.

«Открыть все клапаны», — голос сержанта был спокоен, как у мертвеца. — «Сжечь все до последней капли».

Это был уже не огненный барьер. Это был апокалипсис. Все оставшееся топливо, выпущенное одновременно, превратило пространство перед стеной в ревущий огненный океан. Волна захлебнулась в этом аду. Когда пламя опало, впереди не осталось ничего, кроме подергивающихся, обугленных остовов. Тишину нарушал лишь треск одиночных винтовочных выстрелов — солдаты сержанта добивали тех немногих, кто пережил огненную бурю. Они снова победили. Но теперь у них не осталось ни мин, ни огня. Лишь горстка патронов и отчаяние.

К вечеру наступила тишина. Не мирная, а тяжелая, как надгробный камень. Рой затих, словно переваривая пищу, и город занялся своими мертвыми. Шесть солдат из гарнизона сержанта не пережили этот день. Макс наблюдал с крыши, как два медика накрывали тело одного из них. Сержант подошел, постоял мгновение над павшим. Затем он опустился на колено и проверил зажимы на бронекостюме. «Скафандр целый», — его голос в воксе был ровным, безэмоциональным. — «Снимите. Залатайте. Найдите мне шахтера, который не будет блевать при виде крови и сможет отличить один конец винтовки от другого. Он пойдет в этом».

Так их гарнизон пополнился. К ночи на стенах стояли его оставшиеся одиннадцать солдат и шесть свежеиспеченных «пехотинцев». Макс не мог решить, были ли они счастливчиками, получившими настоящую броню, или смертниками, занявшими место в первом ряду. Рядом с ними несли службу операторы уцелевших звуковых эмиттеров и огнеметов, их лица были серыми от напряжения. И были еще десятки тех, кого сержант не включал в боевой расчет: подростки и женщины, которые без остановки таскали ящики с патронами и перевязывали раненых. Они не держали в руках оружие, но без их отчаянной работы стена бы уже давно пала.

К двум часам ночи адреналин выгорел, оставив после себя лишь холодную, свинцовую усталость. Город затих. Люди на стенах превратились в ссутулившиеся силуэты, некоторые дремали стоя, прислонившись к холодным баррикадам. Даже ленивые лучи прожекторов, казалось, двигались с трудом. Макс боролся со сном, его чувства были натянуты до предела. И именно поэтому он понял, что что-то не так. Тишина. Она была неправильной. Слишком глубокой. Псионический фон, до этого постоянно гудевший от присутствия Роя, стал почти пустым, словно хищник научился задерживать дыхание перед прыжком. Они были там, во тьме. Он это знал.

И тут тьма взорвалась. В ста метрах от стены, на самой границе света прожекторов, из земли выросла волна тел, и воздух разорвал единый, оглушительный вопль. На стенах прошла драгоценная секунда, прежде чем первый измотанный защитник успел среагировать. Секунда, за которую зерги покрыли треть расстояния до стен. Их усталость стоила им форы, купленной огнем и кровью.

На этот раз они не растекались по равнине. Рой действовал с пугающей, осмысленной жестокостью. Сотни тел сбились в единый, плотный клин, в живой таран, нацеленный на тот самый, уже поврежденный участок стены. Вся их масса, вся их ярость была сконцентрирована в одной точке.

Защитники открыли огонь, но их огневой вал оказался слишком широким. Крайние огнеметы ревели впустую, их пламя лишь подпаливало фланги несущегося клина. Звуковые эмиттеры били по площади, разрывая десятки тварей, но ядро атаки, защищенное массой тел, продолжало нестись вперед. Таран из хитина и когтей врезался в стену. Зерги, не сбавляя скорости, начали карабкаться по телам тех, кто был впереди, кто уже вгрызался в металл и принимал на себя первые пули. Это была не просто атака, а методичное, безжалостное создание пролома. Первый зерглинг, перемахнувший через вершину живой пирамиды, приземлился прямо на солдата. Его когти с визгом проскребли по металлу. Прежде чем пехотинец успел среагировать, на него набросились еще трое, повалив его на землю и разрывая на части. Прорыв начался.

«ОТСТУПАТЬ! КО ВТОРОЙ ЛИНИИ, ВСЕ!» — рев сержанта в воксе был полон скрежета статики и отчаяния.

Начался ад. Уцелевшие защитники, отстреливаясь, бросились бежать через расчищенное пространство между стенами — тот самый огненный мешок, который теперь стал их единственным путем к спасению. Огнеметы установленные во дворе на случай прорыва стали жечь и отгонять волну тварей, а выжившие отстреливаясь стали отходить через расчищенное пространство между двумя укреплениями.

Еще двое солдат были настигнуты и утащены в кишащую массу. Но гражданские, к удивлению Макса, не сломались. Когда несколько тварей прорвались к ним, воздух взорвался оглушительным грохотом дробовиков. Старый шахтер всадил заряд картечи в голову несущегося на него зерглинга, превратив ее в кровавый туман. Их огонь был хаотичным, но смертоносным вблизи.

С крыши Макс поливал прорыв огнем из «Гаусса». Каждая его очередь находила цель, снося головы и разрывая тела тварей, которые пытались отрезать путь отступающим. Он был их единственным прикрытием, пока внизу разворачивалась бойня за выживание.

Чтобы дать отступающим хоть какой-то шанс, сержант привел в действие последний сюрприз — фугасы, заложенные у основания первой стены. Взрывы разметали напирающих тварей, на несколько драгоценных секунд создав брешь в потоке. Но этого было недостаточно. Трое шахтеров отстали. До ворот второй линии оставалось не больше двадцати метров, но зерги были быстрее. Сержант смотрел на них, его лицо было высечено из камня. Он видел, как первая тварь настигает последнего из них. Он поднял руку.

«Закрыть ворота», — приказал он в вокс. Голос был ровным. Безжизненным. Тяжелые стальные створки с визгом начали сходиться, отрезая крики несчастных. Последнее, что увидели защитники, — это как их товарищей разрывает на части кишащая масса.

Когда ворота с гулким ударом закрылись, на стене на секунду воцарилась мертвая тишина. А затем ее прорвал взрыв ярости. «ОГОНЬ!» — теперь ревел не только сержант. Это был общий, полный ненависти рев. Оставшиеся огнеметы ударили в волну зергов, стрекот винтовок превратился в сплошной, непрерывный грохот. Они выплескивали на врага свою боль, свой ужас и свою ярость за тех, кого оставили умирать. Вторая стена стала их последним рубежом. Теперь между ними и Роем лежало смертельное пространство — двор, заваленный обломками, идеальный тир. Новая волна не заставила себя ждать. Зерги хлынули через проломы в первой стене и устремились через двор. Яростный стрекот винтовок смешался с хаотичным грохотом шахтерских дробовиков.

«Подрывники, готовь!» — прохрипел сержант в вокс. Когда твари сбились в плотную массу у подножия второй стены, со стен полетели тяжелые свертки. Серия глухих взрывов разорвала толпу, разбрасывая ошметки хитина. Это дало им несколько секунд.

И так продолжалось час за часом. Волна за волной. Они стреляли, бросали взрывчатку, снова стреляли. Гильзы дождем сыпались им под ноги, стволы винтовок раскалялись докрасна. Люди падали от усталости, их заменяли другие. К вечеру, когда поток тварей наконец иссяк, двор между стенами был доверху завален трупами. Последних выживших зергов добили одиночными, экономными выстрелами. И тогда все затихло.

Когда все затихло, на город опустилась тяжелая, вязкая тишина. Никто не кричал «ура». Никто не смеялся. Люди просто стояли на стенах, глядя на поле бойни перед собой, их лица были серыми от копоти и усталости. Воздух был густым от вони — смеси паленого хитина, озона и крови. Сержант, не говоря ни слова, начал обходить посты. Он тихо отдавал приказы: собрать гильзы, пересчитать оставшиеся патроны, унести раненых. Работа, которая следует за бойней. Работа, которая никогда не заканчивается.

С крыши Макс смотрел на все это. Его тактический дисплей выдавал неутешительные цифры: боеприпасов хватит еще на одну, может, две таких атаки. Топлива для огнеметов не было. Потери среди гражданских были высоки. Они купили себе еще один день. Но цена была высока.

Тишина после боя была лживой. Сержант это знал. «Два добровольца», — его голос в воксе был тихим, но не оставлял места для отказа. — «За ворота. Собрать винтовки с наших павших. Быстро». Двое солдат мрачно кивнули и, пригнувшись, выскользнули через узкую щель в воротах в усеянный трупами двор.

Пока они занимались этим жутким делом, Макс со своей крыши вел разведку. Он переключил оптику в термо-режим, и поле боя превратилось в призрачную картину остывающих тел. Но его интересовало не это. Он вел прицелом дальше, за пределы огненного барьера, и то, что он увидел, заставило его нахмуриться.

Рой больше не атаковал. Но он и не отступил. Вместо этого, по непонятной, чуждой логике, тысячи тварей выстраивались в плотную, упорядоченную колонну. Они двигались не к городу, а параллельно ему, на восток, уходя в глотку ближайшего темного каньона. Это было неправильно. Зерги не маршируют. Они несутся, как лавина. А это было похоже на армию, идущую к новой, более важной цели. Этого было недостаточно. Ему нужен был лучший угол. Макс бесшумно соскользнул с крыши и двинулся вдоль стены, мимо изможденных защитников, которые даже не подняли на него глаз. Он вышел к самому краю городка, туда, где он был построен на краю отвесной скалы. Под ним разверзлась пропасть. Сто метров пустоты, на дне которой, извиваясь, текла черная река.

Он лег на краю, снова вглядываясь в оптику. Ветер, поднимавшийся из ущелья, был холодным и пах мокрым камнем. Теперь он видел их ясно. Рой двигался прямо по руслу реки — река из хитина внутри реки из воды. Их тела сливались в единый, пульсирующий организм, черный и блестящий в свете звезд. Это была гигантская змея, уползающая на восток, вглубь каньона. Через полкилометра каньон делал резкий изгиб, погружая все в абсолютную, непроглядную тьму. Его прибор ночного видения был бессилен. Змея из тел просто втекала в эту черноту и исчезала. И что бы ни находилось там, оно было для Роя важнее, чем уничтожение горстки людей в этом обреченном городе.

Макс еще долго лежал на краю пропасти, глядя в темноту, куда ушел Рой. Холодная, неприятная правда медленно оседала в его сознании. Они не победили. Их не пощадили. Их просто проигнорировали. Если бы Рой продолжил давить на пролом в стене, город бы пал еще час назад. Он и все эти люди выжили лишь потому, что перестали быть главной целью.

Эта мысль была страшнее любого штурма. Он поднялся и быстрым, бесшумным шагом направился обратно к центру городка. Ему нужен был сержант. Он нашел его у ворот, наблюдающим за работой ремонтной бригады. Старый вояка не обернулся, почувствовав его приближение. «Что там?» — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от вспышек сварки.

«Они ушли на восток. В каньон», — доложил Макс. — «Двигались организованной колонной. Они не отступили, они передислоцировались». Он сделал шаг ближе. «Сержант. Что находится на востоке этого ущелья?»

Сержант надолго замолчал. Он отвернулся от вспышек сварки и всмотрелся на восток, в ту же непроглядную тьму, что и Макс. Его обветренное лицо напряглось, словно он мысленно прокладывал маршрут по старой, выцветшей карте. «Там ничего нет», — наконец проговорил он, и его голос был похож на шелест песка. — «Десять километров пустоши, которую мы зовем „Сковородкой“. Потом — гряда скал, „Сломанные Зубы“. Ничего, кроме камня и ветра».

Он снова замолчал, и Макс терпеливо ждал. «Хотя...» — продолжил сержант, — «...в „Зубах“ есть пещеры. Глубокая, разветвленная сеть. Шахтеры пытались там что-то найти, но бросили».

Его взгляд стал отсутствующим, устремленным в прошлое. «Рой любит пещеры. Идеальное место для улья — тепло, темно, легко оборонять». На его лице промелькнула тень дурного воспоминания. «В прошлую войну мы так их и выкуривали. Загоняешь в нору, запечатываешь большинство выходов и закидываешь внутрь один термобарический заряд. Огонь выжигает весь кислород. Даже криков не слышно». Он наконец посмотрел на Макса, и в его глазах была мрачная уверенность. «Они не просто так туда пошли. Они идут вить гнездо».

В этот момент к ним подошел администратор. Он успел сменить свой костюм на более практичный комбинезон, но все равно выглядел чужеродно, как турист на поле бойни. «Сержант, — он заискивающе улыбнулся, — ужасный день... Но, кажется, худшее позади. Они ушли! Мы должны быть благодарны, что остались живы...»

Его голос затих под тяжестью взгляда сержанта. Старый вояка медленно повернул голову и посмотрел на чиновника так, будто тот был каким-то новым, особенно отвратительным видом зерга. Макс, стоявший чуть позади, не шелохнулся, но сержант почувствовал его холодное, молчаливое согласие. В этот момент между Призраком и старым сержантом возникла безмолвная связь — связь людей, знающих, как на самом деле выглядит смерть.

«Они не ушли, — тихо сказал сержант, будто объясняя что-то ребенку. — Зерги никогда не уходят».

Макс мысленно закончил за него, глядя на звезды, которые казались холодными и безразличными. Они лишь отступают, чтобы основать улей, нарастить свою численность и вернуться. Вернуться, чтобы сожрать все до последнего камня.

Глава 4

Решение было принято. Пока сержант и его люди готовились к долгой ночи, Макс направился за своим единственным реальным шансом на побег. Полет обратно, через долину, которая теперь была территорией Роя, был напряженным. Он летел низко, прячась в тенях, его пси-чувства были натянуты, как струна, готовые уловить малейший всплеск чужой активности. Но долина была пуста. Рой ушел.

Силуэт его модифицированного «Миража», припаркованной на скале, был темным, угловатым пятном на фоне звезд. Он приземлился в нескольких десятках метров, приближаясь пешком, с винтовкой наготове. Засады не было. Были лишь следы. Земля вокруг штурмовика была истоптана сотнями трехпалых лап. На бронированном корпусе виднелись глубокие царапины — следы когтей, которые пытались найти щель, прорвать обшивку. В некоторых местах осталась подсыхающая, слизистая пленка. Они были здесь. Они обнюхивали, царапали, пробовали на зуб этот странный, холодный кусок металла.

Но, как и гласили учебники, не найдя внутри признаков жизни, примитивный разум роя потерял к нему интерес. Для них это был просто еще один камень. Макс провел рукой по самой глубокой борозде на фюзеляже, затем отпер рампу. Внутри пахло привычно — озоном рециркулятора и холодной сталью. Он загрузил комплект "Мародёра" в грузовой отсек. Когда рампа с шипением закрылась, отрезая его от внешнего мира, он впервые за последние несколько часов позволил себе выдохнуть.

Он опустился в пилотское кресло, и оно с тихим шипением пневматики приняло его, облегая тело, как вторая кожа. Пальцы привычно легли на холодные панели управления, запуская предстартовую диагностику. На главном экране побежали строчки кодов, индикаторы один за другим загорались успокаивающим зеленым цветом. «Внимание, — произнес бесстрастный голос бортового компьютера, — обнаружены незначительные повреждения корпуса. Нарушена герметичность внешнего контейнера». Макс откинулся на спинку кресла. Царапины. Всего лишь царапины. Основные системы включая дополнительный реактор и варп двигатель были в полном порядке. На его "Мираже" Часть корабля с ракетными пеналами с низу основного корпуса, была заменена на дополнительный реактор для варп движка.

Он провел рукой по потертой приборной панели. Большинство Призраков видели в своей технике лишь казенное имущество, бездушный инструмент. Но Макс был другим. Его забрали в Академию еще при Конфедерации, в те времена, когда паранойя заставляла вести все записи о курсантах на бумаге, чтобы их не украли Сыны Корхала. И ему повезло. Когда Менгск захватил власть и старый мир рухнул, Макс еще не прошел финальную процедуру нейронного кондиционирования — ту самую, что выжигает личность дотла. В хаосе перехода власти, когда бумажные архивы спешно переводили в цифровую базу данных Доминиона, какой-то безвестный клерк просто скопировал его статус, отметив процедуру как «пройденную». Простая бюрократическая ошибка. Случайность, которая оставила в нем то, что у других отняли навсегда: способность чувствовать.

Поэтому этот модифицированный «Мираж» был для него не просто машиной. Это был его дом. Его крепость. Его единственный товарищ. «Крис», — мысленно произнес он имя, которое дал кораблю. Здесь, в тесной кабине, организованной по его собственным правилам, он был не просто оперативником №734. Он был Максом.

Спустя час мелкого ремонта Макс вернулся внутрь. Теперь, когда он был в безопасности, настало время сменить роль. С шипением пневматики и щелчками фиксаторов он рассоединил бронескафандр, который носил в городе, и шагнул из него. Это был не бронескафандр морпехов, а более облегченная но при этом гораздо более технологичная броня. Сервоприводы и искувственные мышцы, а поверх бронепластины из особого сплава. Короткая, бодрящая вибрация ультразвукового очистителя смыла с кожи пот и грязь. Он был готов. Из ниши в стене он извлек второй комплект — тот, что был его настоящей кожей.

Это был не громоздкий доспех для штурма, а облегающий стелс-костюм Призрака. Гибкий, из темно-серых полимеров, он был соткан из проводов пси-усилителей и светоломных волокон. Макс надел его, чувствуя, как костюм оживает, подключаясь к его нейроинтерфейсу.

Он не использовал его для ликвидации «Койотов». Та миссия требовала грубой силы и защиты от шальной пули. Стелс-костюм был другим инструментом — скальпелем, чья энергия была слишком ценной, чтобы тратить ее на мясницкую работу. Его зарядка занимала целую вечность.

Он сидел в кресле пилота, прокладывая курс к ближайшему безопасному сектору. План был прост: прыжок, доклад, исчезновение. Но в этот момент его мир взорвался болью. Это не было похоже на фоновый шум Роя. Это был единый, оглушительный псионический крик — чистая, необузданная энергия, ударившая по его сознанию, как таран. Макс согнулся, схватившись за голову. На приборной панели замигали красные огни — сенсоры зафиксировали всплеск, который не могли классифицировать.

Едва боль начала отступать, как через иллюминатор на востоке ударил свет. Не вспышка взрыва, а ровный, сине-голубой столб, пронзивший облака и устремившийся в космос. Он полыхал всего мгновение, но был настолько ярким, что на сетчатке Макса остались пляшущие темные пятна.

Он застыл, глядя на точку, где только что бушевал свет. Зерги, марширующие в каньон. Мощнейший, не-зерговский пси-импульс. Столб света из того же района. В глубине его сознания всплыла Директива 7 Корпуса Призраков: «Любая аномальная пси-активность или проявление неизвестной технологии классифицируется как угроза уровня Альфа. Приоритет: разведка, сбор данных, доклад». Его личный приказ «выжить» только что был отменен приказом, вбитым в его подкорку.

Он знал, чем был сектор Копрулу. Не колыбелью человечества, а его тюрьмой и полем боя. А еще — кладбищем. Кладбищем десятков исчезнувших цивилизаций, оставивших после себя лишь руины и артефакты — от примитивных тотемов до технологий, граничащих с магией. Доминион называл их изучение «ксеноархеологией». Макс знал этому явлению другое имя: гонка вооружений. Каждый найденный артефакт немедленно отправлялся в лаборатории Корхала, чтобы быть разобранным, скопированным и, в конечном итоге, превращенным в новое оружие для укрепления власти Менгска.

И если то, что вызвало этот всплеск, было чем-то действительно грандиозным… чем-то, что заставило Рой сменить курс… Макс с холодной ясностью представил себе последствия своего доклада. Сначала прибудут ученые. Затем — флот. Целый флот Доминиона, который сотрет эту планету в пыль, чтобы забрать то, что лежит в каньоне. А зерги будут драться за это до последнего. Он находился в эпицентре события, которое могло изменить баланс сил в секторе.

«Крис» бесшумно оторвался от скалы. Макс активировал поле маскировки, и корпус истребителя растворился в ночи, превратившись в едва заметное искажение звездного света. Он повел «Мираж» низко над землей, держа курс на восток, к тому месту, откуда ударил таинственный импульс. Через двадцать минут полета на его тактическом дисплее вспыхнули первые контакты. Воздушные.

Он сбавил скорость. Медленно, как сонные киты, в воздухе дрейфовали несколько Надсмотрщиков — живых детекторов Роя. А между ними, как летучие мыши из ада, носились они. Шесть юрких, зазубренных силуэтов. Муталиски. Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине. Эти твари были проклятием для любого пилота.

Он мысленно выругался. Инстинкт требовал захватить цель, выпустить ракеты... но выпускать было нечего. Его «Мираж», с его варп-двигателем и бесконечной маскировкой, был идеальным шпионом. Но в воздушном бою, без ракет, он был кастрированным хищником. Против муталисков он был просто мишенью. Прямой пролет был исключен. Нужно было садиться и идти пешком. Он медленно развернул «Крис» и начал искать подходящую площадку для посадки в нескольких километрах от воздушного патруля Роя.

Он увел «Крис» на несколько километров к югу от каньона, пролетая над лабиринтом трещин и скальных образований. Ему нужно было идеальное укрытие. Через пару минут поисков сенсоры нашли то, что нужно: узкий, тупиковый каньон, почти полностью скрытый нависающим скальным козырьком. Макс завел «Мираж» внутрь, маневрируя с ювелирной точностью. Истребитель опустился на каменистое дно с мягким толчком. Он активировал режим полного сокрытия: все системы, кроме маскировочного поля и датчиков периметра, перешли в глубокий сон. Корабль превратился в еще один холодный, молчаливый камень.

Он встал, чтобы подготовиться к выходу. Штурмовой ранец «Головорезов» остался в своем креплении. Он был слишком громким, слишком громоздким для этой миссии. Для того, куда он шел, ему не нужна была скорость. Ему нужна была тишина. Макс проверил заряд своего стелс-костюма и закрепил на бедре кобуру с пистолетом и подхватил в руки винтовку. Рампа «Криса» с тихим шипением опустилась, впуская внутрь холодный, пахнущий пылью воздух. Он шагнул наружу, и рампа так же бесшумно закрылась за его спиной, оставляя его одного.

Тишина была абсолютной. Макс стоял один посреди каменистой пустыни, освещенной лишь холодным, призрачным светом далеких звезд. Его корабль исчез. Теперь он был полностью один. Впереди, в трех километрах, лежал край того самого каньона. Ландшафт представлял собой лабиринт из острых, как бритва, скал и глубоких теней. Идеально для скрытного передвижения.

Он двинулся вперед, не включая маскировочное поле. Энергия костюма была слишком ценным ресурсом, чтобы тратить ее там, где хватало и обычной тени. Он не бежал. Он скользил. От тени одного зазубренного камня к другому, его движения были плавными и выверенными, тело низко прижато к земле. Он ступал бесшумно, избегая предательски хрустящего гравия. В его руках покоилась его штатная винтовка C-10, ее глушитель делал силуэт еще более хищным. Он был тенью среди теней, хищником, идущим по следу другого, гораздо более крупного зверя. Спустя полчаса напряженного, методичного продвижения, он достиг своей цели. Впереди разверзлась темная рана каньона. Последние сто метров до края ущелья были открытой местностью. Голый камень, залитый светом звезд. Самоубийство, даже для тени. Макс замер, и по его костюму пробежала легкая рябь, когда он активировал маскировочное поле. Мир вокруг него на мгновение исказился, а затем он растворился. Индикатор энергии на его визоре начал медленно, но неумолимо убывать.

Он достиг обрыва и, распластавшись на животе, заглянул вниз. Он был прямо над тем местом, где колонна зергов исчезла во тьме. С этой высоты он видел несколько больших, зияющих пещерных входов в отвесной стене каньона. Но его внимание привлекло не это. Края пещер и камни вокруг них были... другими. Они не были просто потрескавшимися. Они были оплавлены. Скала превратилась в гладкое, черное, вулканическое стекло, застывшее уродливыми волнами.

Макс инстинктивно активировал тепловизор. Камень был холодным, как и вся окружающая порода. Никакого остаточного тепла. Никаких признаков горения. Это было похоже на след от плазменного разряда мощностью с корабельное орудие, но без жара. Рана без оружия. Ожог безо всякого огня. Что бы ни сотворило это, оно не принадлежало ни терранам, ни зергам. Это было нечто совершенно иное. Внизу, на дне каньона, патрулировал караул. Около двух десятков зерглингов. Они не стояли на месте. Они рыскали по каменистому дну, припадали к земле, втягивая ноздрями воздух, их головы дергались из стороны в сторону. Нервные, голодные, готовые в любой момент броситься на любой звук. Это были сторожевые псы улья.

Макс отполз от края. Спуск был рискованным, но необходимым. В его тактическом визоре сканер поверхности отметил несколько надежных выступов для крепления троса. Он выбрал тот, что находился в самой глубокой тени. Он достал компактный тросомет. Короткий, почти беззвучный выстрел — и гарпун-анкер с глухим стуком вонзился в скалу. Макс проверил натяжение, закрепил карабин и перевалился через край, повиснув в стометровой пустоте.

Он спускался медленно, без рывков, с эффективностью паука. Он был всего лишь еще одной тенью на усеянной тенями скале. Но он знал, что один-единственный сорвавшийся камень, один скрип карабина — и десятки пар голодных глаз внизу мгновенно найдут его. Он спускался в самое логово зверя. Его ботинки коснулись мокрых камней на дне ущелья почти беззвучно. Он отцепил карабин, и трос втянулся обратно наверх. Здесь, внизу, воздух был тяжелым и неподвижным, пахнущим тиной и чужой, кисловатой вонью. Он замер, когда ближайший зерглинг повернул голову в его сторону. Макс закрыл глаза на мгновение, сосредотачиваясь. Он не создавал иллюзию. Он проецировал идею. Простую, примитивную мысль, направленную прямо в их коллективный разум: пустота, ничего, угрозы нет. Это было все равно что пытаться силой воли удержать на месте стаю голодных волков. Зерглинг постоял еще секунду, а затем, дернув головой, продолжил свой патруль.

Поддерживая это хрупкое ментальное прикрытие, Макс начал медленно двигаться через мелководье. Каждый шаг, поднимавший тихий всплеск, был риском. Он не дышал, полностью полагаясь на рециркулятор, и двигался с выверенной, нечеловеческой грацией, пока наконец не достиг противоположной стены каньона. Перед ним возвышались оплавленные, стеклянные камни у входа в пещеру. Их поверхность была гладкой и холодной. Цепляясь за нее, он начал осторожно подниматься, скрываясь в зияющей, темной пасти. Внутри пещеры тьма была абсолютной, живой. Воздух был спертым, влажным, пропитанным запахом мокрого камня и едкой вонью улья. Мир в его ночном визоре превратился в лабиринт из зеленых теней и неестественно резких контуров. Он двигался вглубь, ориентируясь по единственному следу — широкой, вытоптанной тропе, оставленной тысячами когтистых лап. Через несколько минут он услышал их — быстрый, скребущий звук. Макс мгновенно вжался в расщелину, активировав маскировку. Мимо него, в каких-то сантиметрах, пронеслась дюжина зерглингов. Когда топот затих, он двинулся дальше.

Он шел около пятнадцати минут, когда тропа оборвалась. Она упиралась не в стену, а в идеально круглый, гладкий тоннель, которого здесь быть не должно. Он был похож не на естественный проход, а на гигантскую рану, выжженную в скале. Края зева были оплавлены в то же черное, блестящее стекло, что и снаружи, только здесь эффект был гораздо сильнее. Он провел рукой по холодной, гладкой поверхности. Никаких сомнений. Таинственный выброс энергии исходил именно отсюда. Он шагнул внутрь, в темноту, которая казалась еще гуще. Шагнув через порог, он ожидал увидеть продолжение узкого тоннеля. Вместо этого он шагнул в пустоту. Пространство перед ним было настолько огромным, что его мозг на мгновение отказался его воспринимать. Тьма здесь была другой — не давящей, как в пещере, а безграничной, как открытый космос. Зеленое свечение его ночного визора просто растворилось в нескольких десятках метров впереди, не найдя стен, от которых можно было бы отразиться. Дальше была лишь абсолютная, непроницаемая чернота.

Он опустил взгляд вниз, и тогда увидел. Это не была пещера. Пол под его ногами был вымощен гладкими, идеально подогнанными плитами из неизвестного черного камня. По ним шли сложные, переплетающиеся линии, образуя гигантский геометрический узор. В них чувствовалась логика, математика, чуждый, нечеловеческий разум. Он стоял на пороге гигантского, искусственно созданного зала. Храма или гробницы, построенной цивилизацией, для которой выдолбить зал размером с город внутри скалы было обычным делом.

Он двинулся вперед, его шаги гулко отдавались в тишине. Оружие он держал наготове. Примерно через сто метров осторожного продвижения его фонарь выхватил из мрака первые ступени гигантской лестницы. По бокам ее возвышались массивные перила-постаменты, толстые, как колонны. Макс помедлил, затем поставил ногу на первую ступень.

В тот же миг в постаменте рядом с ним что-то откликнулось. Глубоко внутри камня вспыхнул кристалл, испуская мягкий, молочно-белый свет. За ним, вверх по лестнице, один за другим, как по невидимой цепи, начали просыпаться другие. Свет волной покатился во все стороны, без теней, без резкости, заполняя собой гигантское пространство.

И Макс, ошеломленный, увидел. Перед ним, занимая все центральное пространство зала, стоял исполинский зиккурат, храм пирамидальной формы из того же черного, как ночь, камня. Его основание терялось вдали, а вершина была скрыта во тьме свода, недосягаемая для этого мягкого, древнего света. Он стоял в центре давно мертвой цивилизации, и он только что включил в ней свет. Поднявшись по лестнице, он заметил их. В нишах у основания храма лежали останки зергов — обугленные, хрупкие скелеты, вплавленные в камень пола. Та же неведомая энергия, что оплавила вход, испепелила и этих разведчиков. Значит, у этого места были зубы. Очень острые зубы.

Лестница заканчивалась широкой площадкой, которая переходила в мост. Не просто мост — исполинская каменная артерия, перекинутая через бездонную пропасть. Внизу, во тьме, не было видно дна. Лишь гигантские колонны, поддерживающие мост, исчезали в черноте. И там, в конце этого пути, в самом сердце зала, что-то светилось. Мягкий, пульсирующий, голубовато-синий свет. Он был похож на пойманную в клетку звезду. Источник псионического крика. Цель Роя. Ответ на вопросы.

Проверив датчики и убедившись, что впереди нет движения, Макс шагнул на мост. Его шаги по черному камню были единственным звуком в этой мертвой тишине. Он шел к далекому синему огню, чувствуя себя песчинкой, ползущей по лезвию ножа.

Он прошел последние сто метров. Голубовато-синий свет становился все ярче, заливая все вокруг неземным сиянием. Теперь он мог видеть, что в центре этого света, над постаментом, висит не артефакт. А тело. Сначала это была просто бледная, вытянутая масса. Но чем ближе он подходил, тем больше деталей проступало из света: сегментированный панцирь, десятки тонких, безвольно висящих ножек, огромная, похожая на мозг, голова. Изображения из самого жуткого раздела инструктажей в Академии вспыхнули в его памяти. Он знал, что это.

Церебрат. Один из генералов Роя, живой пси-узел, командующий легионами. Отвратительное, гусеницеподобное существо длиной в пятнадцать метров, его белесая хитиновая кожа мерцала в свете силового поля. Он висел в воздухе неподвижно, словно гигантский экспонат в музее давно вымерших кошмаров. В том месте, где у него должен был быть разум — ревущий, всепоглощающий улей мыслей — Макс чувствовал лишь абсолютную, звенящую пустоту.

Датчики его костюма улавливали слабые биологические сигналы. Он был жив. Но его разум был выключен, стерт, заперт этим синим светом. Зерги не пришли сюда за артефактом. Они пришли сюда, чтобы спасти своего плененного генерала. И тот, кто его пленил, был силой, с которой не могли справиться даже они. Постепенно Макс смог разглядеть в центре Зала возвышенность квадратной формы со сторонами 50 на 50 метров в центре которой находилась трех гранная пирамида, она и источала этот свет. От пирамиды исходил тонкий жгут Света который окружал висящего в воздухе церебрала. Подойдя почти вплотную к существу с опаской Макс обошел его по большой дуге. В данных разведки по итогам прошедшей войны с конфедерацией отмечалось что церебралы сильные псионики И способны Засечь призраков даже в невидимости. Настороженно наведя ствол своей винтовки Макс аккуратно сблизился с существом и смог понять или даже почувствовать что Церебрал находится в отключке, но при этом оно было живо. Он осторожно протянул винтовку и ткнул стволом в голубоватое марево, окружавшее Церебрата. Воздух в точке контакта зашипел и пошел рябью, отталкивая ствол с упругой, непреодолимой силой. Энергетическая клетка. Безупречная.

Оставив пленника, он переключил внимание на источник этого поля — трехгранную пирамиду в центре платформы. Подойдя ближе, он понял, что она была выточена из цельного кристалла размером с осадный танк. Он узнал материал по архивным записям — кайдарский кристалл, сердце протосских технологий, но никогда не видел и не слышал о таком, который достиг бы подобных исполинских размеров. По его гладким, светящимся изнутри граням вились спирали незнакомых письмен, похожих на застывшие молнии.

Но самое жуткое было не снаружи. А внутри. В самой сердцевине кристалла, словно насекомые в янтаре, застыли три гуманоидные фигуры. Древние Протоссы? Он не знал. Центральная фигура стояла прямо, почти целая. Но двое по бокам... они были чудовищно изуродованы, их тела находились в состоянии вечного распада. У одного не было ног и руки, плоть будто рассыпалась на мириады светящихся частиц. У второго отсутствовала вся нижняя половина тела. Они были похожи на статуи, которые кто-то пытался стереть из реальности, но не закончил. Но они не были просто жертвами. Это был ритуал, застывший во времени. Уцелевшие руки изувеченных фигур были вытянуты ладонями к центральному существу. И с их пальцев, с самой границы распадающейся плоти, срывались и тянулись к нему тонкие, потрескивающие дуги чистой, голубой энергии. Эта энергия питала центральную фигуру, но в то же время она пожирала тех, кто ее отдавал. Они были одновременно и источником силы, и топливом для нее. Жертвенные батареи, обреченные на вечное, медленное исчезновение.

Несмотря на чудовищные раны, на их лицах не было агонии. Лишь глубокая, нечеловеческая концентрация. Их глаза были закрыты, но не смертью, а трансом — волей, сфокусированной на этом единственном, бесконечном акте. Макс чувствовал это. Даже сквозь кристалл и тысячелетия, он ощущал отголосок их мощи — колоссальной, непостижимой силы. Силы, достаточной, чтобы держать в ментальной тюрьме генерала Роя. И он стоял в метре от нее, чувствуя себя муравьем рядом с горой.

Его взгляд, сканирующий эту жуткую композицию, зацепился за деталь, которая нарушала всякую логику. Одна рука центральной фигуры. Она была снаружи. Трехпалая, изящная, она пробивалась сквозь монолитную грань кристалла, словно тот был не тверже воды. Она была вытянута вперед в молящем, приглашающем жесте.

Именно тогда он это услышал. Не ушами. Прямо в центре его разума, пробиваясь сквозь его ментальные щиты, зазвучал шепот. Он был древним, как сами звезды, и нес в себе не слова, а эмоции — титаническую скорбь, безграничное одиночество и обещание. Обещание знания. Обещание понимания всего, что он видел.

Тренировка взвыла в его голове. Угроза! Неизвестное пси-воздействие! Отступить! Но его тело не подчинялось. Мысли стали вязкими, тактический анализ тонул в манящем зове кристалла. Нога шагнула вперед сама по себе. Потом вторая. Он медленно, как во сне, пошел к пирамиде, его взгляд был прикован к этой протянутой из вечности руке. Шепот становился громче, настойчивее, обещая ему великие тайны, если он только... прикоснется. Он остановился в шаге от пирамиды. Его рука, тяжелая, как чугунная, поднялась сама собой. Против его воли, против всей его подготовки, пальцы в бронированной перчатке легли на гладкую, холодную поверхность кристалла, прямо на овальный символ над застывшей рукой.

И в тот же миг шепот в его голове оборвался. Тишина была оглушительной. Макс моргнул, и ледяной ужас осознания пронзил его. Его рука. Она лежала на кристалле. Прежде чем он успел ее отдернуть, он заметил движение внутри. Глаза центральной фигуры, до этого плотно закрытые, распахнулись. Два пылающих синих солнца, полных древней, непостижимой воли, уставились прямо на него.

Он дернулся назад, но было поздно. Каменная рука, торчавшая из кристалла, ожила. С неестественной, невозможной скоростью она метнулась вперед и сомкнулась на его запястье. Хватка была стальной, абсолютной. Поток чужой воли хлынул по его руке, подчиняя его нервную систему. Он с ужасом смотрел, как его собственная рука, движимая не им, сгибается и сжимается на запястье древнего существа в ответ.

Голос ударил не по ушам — по его душе. Он не был громким, но был всеобъемлющим, как само пространство, густой, басовитый, резонирующий в каждой клетке его тела.

«ПОМНИ!»

И в следующую секунду его сознание перестало быть его собственным. Информация хлынула в него не потоком — цунами. Ледяной, обжигающий напор чужой истории, чужих жизней, чужой боли. Его собственные воспоминания, его личность — все было сметено, отброшено в сторону. Его мозг был не губкой, впитывающей влагу; он был плотиной, которую прорвало.

Он видел. Не как в кино, он был там. Первобытный мир под тенью газового гиганта. Он чувствовал влажный жар джунглей, ярость племенной охоты, видел светящиеся глаза сородичей в свете костров. Он ощущал их эмоции — чистые, необузданные, как стихия: ярость битвы, когда племя шло на племя в ритуальной войне; экстаз единения во время коллективной медитации; горе утраты.

Время сжалось. Картины неслись с умопомрачительной скоростью. Перед его мысленным взором племена рождались, воевали и исчезали. Леса превращались в пустыни, реки меняли русла. Тысячи лет истории, упакованные в несколько мучительных, бесконечных секунд. Он был не зрителем. Он был каждым из них. Калейдоскоп веков внезапно замедлился и замер. Он оказался в теле одного из протоссов, стоящего на поляне. Миг мира. И в этот миг все они, как один, подняли головы к небу. Не на него. На что-то за ним. Над ним. Повинуясь их общему, безмолвному ужасу, его перспектива взмыла вверх. Небо, до этого ясное, начало чернеть. Из самого космоса, перпендикулярно планете, спускался фронт живой, темно-фиолетовой тьмы, пожирающей свет.

Когда эта завеса из хаоса окутала все небо, ее поверхность вздулась, и из нее, медленно, с величием ледника, показалось ОНО. Это была гора живого мрака, увенчанная овальной головой с четырьмя багровыми глазами, каждый больше предыдущего. Из-под них свисали щупальца, похожие на бороду слепого бога. Его геометрия была оскорблением для разума.

И затем ОНО посмотрело вниз. Четыре багровых ока уставились на поверхность планеты, и во взгляде не было ничего, кроме холодной, вечной, всепоглощающей ненависти. Это не была эмоция. Это была физическая сила. Волна чистого, концентрированного зла, которая ударила по планете, пригвоздив Макса и всех древних протоссов к земле. Их прижало к земле, как будто сама гравитация удесятерилась. Макс чувствовал это в каждой клетке своего тела, хотя его настоящее тело было в безопасности за эоны лет отсюда. Он чувствовал, как трещат кости древних протоссов, как их разумы кричат в беззвучной, коллективной агонии. Поколения сменились с тех пор, как их создатели покинули этот мир. Они забыли своих богов. И теперь один из них вернулся — не как любящий отец, а как разгневанный, безжалостный хозяин.

Макс видел, как багровая, больная энергия исполина окутывает каждого из них. Он чувствовал, что именно она делает. Она не просто причиняла боль. Она рвала. Рвала тончайшие нити которым еще предстояло развится во что-то большее. Когда-нибудь эти нити связали бы их в единое целое — их общий псионический разум. Он чувствовал, как их великий потанциал меняется. Что их общая связь была привязана к силе подчиненной этому темному существу.

И это ментальное насилие отражалось на их телах. Черты их лиц, до этого хищные и резкие, начали плыть. Заостренные гребни на черепах сглаживались, костяные выступы смягчались, словно их лепил невидимый, жестокий скульптор. Он не убивал их. Он переделывал их, ломал, отнимал их дикую, первобытную суть, оставляя лишь разрозненных, напуганных индивидуумов. Наконец, пытка прекратилась. Сущность, закончив свое деяние, еще мгновение висела в небе, и Макс почувствовал последнюю волну эмоций, исходящую от нее — не ярость, а холодное, отстраненное удовлетворение, как у ученого, закончившего эксперимент. А затем ОНО просто исчезло. Не улетело — перестало быть. Фиолетовая тьма испарилась, и на небе снова засияли звезды.

Но что-то было не так. Мгновение назад был яркий день. Теперь же на востоке лишь занималась заря. Время было сломано, украдено. Присутствие этого существа вырвало из реальности целый кусок дня.

Давящее ментальное присутствие исчезло, оставив после себя гулкую пустоту. На земле протоссы начали шевелиться. Они медленно поднимались, озираясь с растерянным, почти детским недоумением. Их память была выжжена. И тут Макс понял, что слышит их мысли, теперь разрозненные и ясные. «Что произошло?..», «Почему мы лежим на земле?», «Мне снился дурной сон...». Они не помнили. Ничего. Они не знали, что их только что сломали и перекроили по воле злобного бога. Никто, кроме него. В этот момент Макс из простого солдата превратился в хранителя самого страшного секрета в истории протоссов.

Вихрь чужих, растерянных мыслей в его голове начал стихать, фокусируясь на одной-единственной точке. Его перспектива сузилась, привязавшись к одному из протоссов — высокому воину, который тщетно пытался осмыслить произошедшее. Его звали Алтаран. В этот момент полог одного из шатров, сделанных из шкур гигантских зверей, откинулся. «Алтаран! — крикнула оттуда женщина-протосс, ее голос был полон тревоги и надежды. — Иди скорее! Твой сын рождается!»

Воин вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Пустота и растерянность в его взгляде на мгновение сменились чем-то иным — древней, отцовской радостью. Он сделал шаг к шатру, и его друг, положив ему руку на плечо, пошел рядом. «Как вы назовете его?» — спросил друг.

Алтаран повернулся к нему, и в его светящихся глазах отражалось пламя костра и гордость. «Его имя будет Савасаан», — произнес он, и это имя прогремело в сознании Макса, как удар колокола. Савасаан!

В тот же миг связь оборвалась. Мир древнего Айура исчез, и на него обрушилась ледяная, мертвая тишина храма. Хватка на его запястье разжалась. Сознание с оглушительным треском вернулось в его собственное тело. Сознание вернулось в его тело, как пуля. Макс вскочил на ноги сдавленным криком, дико озираясь. Огромный, тихий зал вращался вокруг него, синий свет от кристалла казался нестерпимо ярким. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы побороть головокружение и заставить мир замереть.

Он тяжело дышал, опираясь руками о колени. Его тошнило. Но самым худшим было другое. Чувство... неправильности. Вес его собственного тела, холод брони, ритм его сердца — все это ощущалось чужим, заимствованным. После безграничного опыта, в котором он был тысячами жизней одновременно, возвращение в эту хрупкую оболочку из плоти и костей было похоже на заключение в тесную, душную тюрьму. Он заставил себя выпрямиться. «Отчет о состоянии», — прозвучал в голове голос инструктора из Академии. Макс выполнил приказ рефлекторно. Я в том же зале. Угрозы не наблюдается. Я... в своем теле.

Он заставил свой разум, все еще гудящий от чужих воспоминаний, сосредоточиться. Шаг за шагом, он заставил себя подойти обратно к центральному постаменту. Картина изменилась. Жуткий ритуал был завершен. Там, где мгновение назад висели две распадающиеся фигуры, теперь была лишь пустота. Кристалл в этих местах был чист, словно их никогда и не было. Лишь несколько обрывков ткани и оплавленных металлических пластин безвольно плавали в синем свете, как призрачное напоминание об их жертве.

От центральной фигуры осталось ненамного больше. Тело исчезло. Лишь голова, с тем же спокойным, отрешенным выражением и закрытыми глазами, продолжала висеть в центре кристалла. Рука, что схватила его, тоже исчезла, втянувшись обратно в небытие.

Макс смотрел на это, и холодное, липкое чувство поползло по его спине. Он не был просто свидетелем. Он был катализатором. Его прикосновение завершило этот тысячелетний процесс. Он не знал, что именно он сделал, но чувствовал тяжесть этого деяния в самой своей душе. Он помог им умереть. Или, что было еще хуже, помог им... закончить то, что они начали.

Он все еще пытался осмыслить произошедшее, когда тишину храма расколол новый звук. Не громкий, но отвратительный. Влажный, скребущий звук, будто гигантский червь скреб хитином по камню. Звук шел из-за спины. Его тело отреагировало раньше, чем мозг. Не было времени думать. Инстинкты, вбитые в него тысячами часов тренировок, взяли верх. Макс бросился в сторону, в мощном, отчаянном прыжке, и тут же перекатился, вскидывая винтовку.

Он оказался на ногах как раз в тот момент, когда гигантская клешня обрушилась на то место, где он только что стоял, высекая из черного камня сноп искр. Церебрат. Больше не пленник. Освобожденный от своего синего кокона, он теперь полз к нему, его огромное, сегментированное тело двигалось с неестественной скоростью. Из его глотки доносился низкий, басовитый стрекот, полный угрозы. Он поднял свои передние клешни, готовясь к новому удару. Макс мгновенно оценил их. Это была не острая бритва зерглинга. Это была пара тупых, тяжелых молотов, предназначенных, чтобы дробить камень или броню. Один удар такой махиной превратит его в кровавую лепешку. Он был в ловушке. Один на один с разъяренным генералом Роя.

Времени на выстрел не было. Массивная клешня-молот уже неслась на него, заслоняя свет. Единственным вариантом было движение. Макс присел, готовясь к стандартному уклонению — короткому, резкому прыжку в сторону. Он оттолкнулся от пола, вкладывая в движение всю силу... и его тело взорвалось энергией. Это не было похоже на прыжок. Это был выстрел. Его мышцы, перегруженные неведомой силой, швырнули его в сторону с такой яростью, что мир превратился в смазанный туннель.

Он пролетел не два метра, а все десять, пронесшись по воздуху с неестественной, пугающей скоростью. Он неуклюже приземлился, прокатившись по гладкому камню, и с трудом вскочил на ноги, его суставы болели от непривычной нагрузки. Он ошарашенно смотрел на Церебрата, который теперь был на удивление далеко.

Что это было? Его тело не должно было быть на это способно. Адреналин? Нет, он знал, на что способен его организм на пике формы. Это было нечто иное. Что-то чужое. То, что ему влили в сознание вместе с воспоминаниями, теперь начало просачиваться в его плоть.

Церебрат, взбешенный промахом, медленно разворачивал свою огромную тушу. У Макса было несколько секунд. Его винтовка отлетела при падении и теперь лежала почти у самых лап монстра. Смертельная глупость — пытаться ее достать. Его взгляд метнулся по платформе и наткнулся на то, что осталось от двух боковых фигур в кристалле. Не тела. Лишь горстка темных, изогнутых металлических пластин и несколько тускло мерцающих кристаллов.

И тут чужие воспоминания в его голове ожили. Это был не приказ. Это был инстинкт. Двигайся. Бери. Бей. Его тело сорвалось с места, не дожидаясь решения, и бросилось к этой кучке древнего мусора. Его руки двигались с чужой, пугающей уверенностью. Он схватил два самых крупных элемента — пару наручей из темного, как полночь, металла. Его собственный разум был лишь зрителем, с ужасом наблюдая, как его пальцы находят скрытые швы и нажимают на невидимые руны. Первый наруч с шипением сомкнулся на его правом предплечье, металл мгновенно подогнался под размер его руки, и кристаллы на нем вспыхнули слабым фиолетовым светом. Второй, более массивный, так же легко защелкнулся на левой руке. Он чувствовал, как они гудят, как пьют его пси-энергию, просыпаясь от тысячелетней спячки.

Церебрат закончил разворот. Его клешня-молот взметнулась вверх. И снова инстинкт, чужой и древний, взял контроль. Тело Макса не отпрянуло. Наоборот, оно сжалось в пружину. Правая рука метнулась вперед. С сухим, трескучим щелчком из наруча вырвался клинок чистого, фиолетового света, его энергия заставила воздух зашипеть. В тот же миг, когда клешня Церебрата начала свое движение вниз, ноги Макса оттолкнулись от пола. Это был тот же самый нечеловеческий, взрывной прыжок, но на этот раз он был направленным, осмысленным.

Он не уклонялся от удара — он летел ему навстречу. Время, казалось, растянулось. С высоты своего прыжка он смотрел вниз на ошеломленную морду Церебрата. Он видел, как его собственная рука, сжимающая фиолетовое лезвие, движется по идеальной дуге. Не было ни удара, ни сопротивления. Пси-клинок прошел сквозь хитин и плоть так же легко, как раскаленный нож сквозь масло.

Под действием инерции отсеченная половина конечности отделилась и с влажным, тяжелым стуком рухнула на пол. Церебрат издал оглушительный, полный боли и изумления визг. Макс же, завершив свой пируэт, мягко приземлился на ноги в десяти метрах от него, все еще пытаясь осознать, что только что сделало его тело.

Он опустил взгляд на свою правую руку. И замер. Из наруча, гудя низкой, гармоничной нотой, исходило лезвие. Не металл. Чистая, сфокусированная пси-энергия, принявшая форму полуметрового, фиолетового клинка. Он горел, но не выделял тепла. Свет от него искажал воздух, а на самом его кончике энергия распадалась на мириады крошечных искр.

Псионический клинок. Оружие Зилотов. Элегантное, смертоносное... и совершенно недоступное для людей. В его голове зазвучали аксиомы из учебников Академии. «Человеческая псионика хаотична и нестабильна. Попытка сформировать устойчивое лезвие приведет к катастрофическому обратному выбросу...»

Но выброса не было. Он чувствовал клинок, как продолжение своей руки. Он чувствовал, как его собственная пси-энергия течет через наруч, который фокусировал ее с невозможной, нечеловеческой стабильностью. Той самой, которой обладали лишь протоссы. Древнее существо не просто показало ему воспоминания. Оно поделилось чем-то еще. Оно переписало его. Он уставился на фиолетовое пламя на своей руке, и его охватил ужас, куда более глубокий, чем страх перед Церебратом. Что с ним происходит?!

Его экзистенциальный ужас был прерван противником. Церебрат, прижимая к боку обрубок клешни, смотрел не на Макса, а на фиолетовое лезвие в его руке. В его примитивном разуме была генетическая память. Память о тысячелетней войне, о воинах в золотой броне, вооруженных такими же клинками. Он узнал оружие своего врага. Он приподнялся на задних лапках, его горло раздулось, и с булькающим, отвратительным звуком он изрыгнул на Макса широкий веер черной, дымящейся кислоты.

И снова тело Макса опередило его мысли. Левая рука, облаченная в массивный наруч, резко взметнулась вверх. Перед ним с гулким, низким гулом материализовался щит — полупрозрачная сфера из переливающихся синих шестиугольников. Волна едкой жижи беспомощно ударилась о барьер и соскальзывала на пол, который тут же начинал шипеть и плавиться. Щит держал.

Но не успел Макс удивиться этому чуду, как заметил, что фиолетовое пламя на его правой руке погасло. Наруч был холоден. «Ясно», — пронеслось в его голове с холодной, боевой ясностью. — «Либо атака, либо защита. Не одновременно». Это был жизненно важный урок, полученный в самый разгар боя.

Щит исчез. Клинок остался выключенным. Макс понял дилемму: стоять на месте — значит ждать, пока его заплюют кислотой. Двигаться — значит атаковать. Он выбрал второе. Он сорвался с места, несясь зигзагами по платформе. Под ногами шипела и дымилась кислота, заставляя его прокладывать рискованный маршрут по чистым участкам камня. Церебрат, видя его приближение, начал выплевывать кислоту уже не веером, а точечными плевками.

Когда он сократил дистанцию, Церебрат в ярости взмахнул своей единственной уцелевшей клешней. Это был широкий, отчаянный удар. Макс, вместо того чтобы отпрыгнуть, скользнул вперед, подныривая под смертоносной дугой. Он был уже вплотную, под брюхом монстра. «Давай же», — подумал он, отчаянно пытаясь воспроизвести тот чужой инстинкт. Он выбросил правую руку вверх, к незащищенной голове твари, и на этот раз он не просто позволил этому случиться. Он приказал.

И лезвие откликнулось. С резким щелчком фиолетовое пламя вспыхнуло за мгновение до удара. Он почувствовал, как его воля и чужая технология слились в одно. Клинок полоснул Церебрата по уродливой морде, оставляя глубокий, дымящийся разрез от челюсти до самого глаза.

Церебрат издал булькающий, басовитый визг и отшатнулся, заваливаясь набок. Его огромное тело конвульсивно задергалось на полу, из раны на голове хлестал зеленый ихор. Он еще не был мертв. Макс видел, как тварь пытается уползти. «Другая рука», — шепнула чужая память. — «Стреляй». Он поднял левую руку, инстинктивно направляя ее на мягкое брюхо Церебрата. Он почувствовал, как энергия снова потекла по его нервам, но на этот раз иначе — собираясь в плотный, вибрирующий сгусток в наруче.

С резким треском из наруча вырвался шар слепящего синего света. Он ударил в брюхо Церебрата, и взрыв вырвал из его тела огромный кусок дымящейся плоти. Тварь заверещала еще громче. Но Макс не остановился. Снова и снова он стрелял, и каждый выстрел отдавался в его голове мучительным толчком. Он бил по извивающемуся телу, пока визг не стих, пока псионический фон могучего существа не превратился в мертвую тишину.

Когда все было кончено, Макс пошатнулся. Оружие в его левой руке погасло. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным. Его пси-резервы были почти на нуле. Голова раскалывалась, перед глазами плыли черные точки. Он согнулся пополам, упершись руками в колени, и пытался просто дышать, пока зал вращался вокруг него.

Прошла минута, прежде чем головокружение отступило, оставив после себя тупую, пульсирующую боль. Макс медленно выпрямился. Изуродованная, дымящаяся туша Церебрата лежала в луже собственного ихора. Пол вокруг был испещрен шипящими язвами там, куда попала кислота. Его винтовка C-10 валялась в нескольких метрах; приклад был частично оплавлен, но оружие, казалось, было исправно. Он подобрал ее, чувствуя себя так, словно двигался под водой.

Его взгляд вернулся к горстке предметов, оставшихся от призрачных фигур. Помимо нескольких крупных элементов брони, там лежали три кайдарских кристалла и несколько непонятных приборов, засыпанных серой пылью — остатками истлевшей за тысячелетия сумки. Он осторожно собрал кристаллы и приборы, рассовав их по подсумкам. Броня была слишком громоздкой.

И тут до него дошло. Он посмотрел на свои руки, на наручи, которые сидели на нем так, словно были отлиты по его мерке. Но ведь это было невозможно. Он вспомнил голо-записи воинов-протоссов — гигантов, почти равных морпеху в силовой броне. Эти наручи должны были болтаться на нем. Он отчетливо помнил первое мгновение, когда они защелкнулись — они были слишком велики. А потом... они сжались. Металл, живой или умный, изменил свою форму, чтобы соответствовать ему. Чужая технология не просто работала на него. Она адаптировалась к нему.

Его взгляд снова упал на разбросанные пластины брони. «Заверши», — прошептал тот же чужой инстинкт. — «Стань целым». Прежде чем он успел воспротивиться, его руки уже подбирали с пола наплечники и нагрудник. Как и наручи, они были слишком велики, но стоило ему приложить их к своему телу, как темный металл ожил. С тихими щелчками он потек, сжимаясь и меняя форму, пока идеально не облек его фигуру поверх тонкого стелс-костюма. Теперь он был закован в гибрид технологий — гладкий, черный доспех древнего воина поверх серого костюма убийцы Доминиона.

Облаченный в доспех, он почувствовал себя еще более чужим. Он подошел к кристальной пирамиде и снова всмотрелся в оставшуюся в ней голову. Теперь он видел черты яснее: более грубые, агрессивные, чем у тех протоссов, что он видел в досье Доминиона. Это были воины из его видения. Протоссы до того, как их изменил... Падший.

Мысль ударила его, как физический удар. «Падший? Зел-Нага? Темный бог?..» Откуда он это знает? Этих слов не было в учебниках Академии. Это знание было чужим, вживленным в его память. Он отшатнулся от кристалла.

И в этот момент глаза в голове открылись. Они были тусклыми, полными невыразимой усталости, но смотрели прямо на него. Раздался последний, едва слышный ментальный шепот, слабый, как вздох умирающего. «Не сородич... Ты вспомнишь... Справишься?.. Возможно...».

Голос затих. И на глазах Макса голова древнего протосса распалась, превратившись в облако затухающих синих искр, которые медленно растворились в кристалле. Теперь он был пуст. А Макс остался один, с чужими доспехами, чужими воспоминаниями и проклятием знания.

Призрак еще с минуту постоял на месте слегка пораженный, затем подхватил карабин и направился прочь от кристальной пирамиды, прочь от места где он был изменен навсегда, где обрел свободу откуда по поверхности вод судьбы пошли круги.

Глава 5

Мертвецкий порт

Варп-двигатель «Криса» свернул пространство в последний раз и затих, выбросив истребитель в реальный мир на краю астероидного поля. Прямой прыжок к самому «Мертвецкому порту» был равносилен самоубийству для корабля его класса. Щиты «Миража» не выдержали бы шквала микрометеоритов, который неизбежно накрыл бы его в точке выхода. Лишь громадные крейсеры могли позволить себе такую наглость, их мощные поля с легкостью отбрасывали мелкие камни. Максу же предстоял долгий, двухчасовой путь сквозь этот космический лабиринт.

Он вел корабль вручную, его протосские рефлексы позволяли ему с легкостью маневрировать между глыбами льда и железа. Это было не девственное поле. Вокруг сновали автоматические шахтерские боты, вгрызаясь в астероиды своими лазерами, а мимо время от времени проплывали неуклюжие грузовые корабли, везущие руду к станции. Постепенно, из-за горизонта самого крупного астероида, начала показываться она. Станция. «Мертвецкий порт» был поистине циклопическим сооружением. Он разрастался, как раковая опухоль, год за годом поглощая все новые корабли и модули, которые приваривались к его телу. Вокруг него, как мотыльки у пламени, кружил оживленный трафик — от юрких курьерских шаттлов до неповоротливых пиратских фрегатов. Поверхность станции мерцала неоном рекламных вывесок, обещавших дешевое виски и плотские утехи, а на окраине, в промышленных зонах, то и дело вспыхивали огненные факелы плавильных цехов.

Макс хорошо знал это место. По заданию Доминиона он бывал здесь и раньше. Сбор информации, вербовка или устранение информаторов, саботаж — «Мертвецкий порт» был идеальной сценой для грязной работы, где смерть очередного отброса никто и не замечал. Он знал его темные углы, его шумные бары и тихие, заброшенные сектора. Именно туда он и направил «Крис». В одном из захламленных отсеков, далеко от основного трафика, он приметил то, что искал — старый наземный ангар в форме половинки цилиндра, в его крыше зияла рваная дыра.

Снижаясь, он чувствовал, как гравитационные генераторы станции вступают в борьбу с маневровыми двигателями. Он аккуратно завел «Мираж» в ангар, и поток раскаленного воздуха от его сопел сдул с крыши вековую пыль и мелкий мусор, подняв в искусственной атмосфере небольшое облако.

Этого было достаточно. В паре сотен метров от ангара, развалившись на своих гравициклах, дремала группа падальщиков. Внезапное облако пыли, взметнувшееся с крыши пустого, по их мнению, ангара, заставило их встрепенуться. Лидер банды, щербатый мужчина с татуировкой пламени на лице, сплюнул и ухмыльнулся. «Птичка-невидимка», — прохрипел он в рацию на своем байке. — «Крупная. У старого ангара. Всем сюда. Похоже, у нас гости».

К тому моменту, как Макс, накинув плащ, спустился по рампе и прошел половину пути к выходу из ангара, они уже были там. Не шесть, а все восемнадцать человек, они медленно заходили в ангар с обоих концов, отрезая ему путь к отступлению, их оружие было наготове.

«Так-так, и кто это у нас тут решил припарковаться без спроса?» — голос идущего впереди бандита был пропитан фальшивым дружелюбием. Он был одет в кустарное подобие брони морпеха, собранное из десятка разных комплектов. Остальные восемнадцать — его стая — нестройно загоготали и начали медленно окружать Макса, поигрывая оружием. Это был арсенал отчаяния: ржавые разводные ключи, дубинки с набитыми гвоздями, самодельные дробовики и пара винтовок времен Конфедерации, которые, казалось, держались на одной лишь ржавчине.

«Думается мне, это наш новый спонсор, босс», — ухмыльнулся один из толпы, обнажая гнилые зубы. — «Уверен, он здесь, чтобы пожертвовать все, что у него есть, на благо нашего общества».

Макс стоял неподвижно под своим капюшоном. Он попытался сделать то, что делал сотни раз: тонко, незаметно внушить лидеру мысль об уходе. Но его новая сила была не скальпелем, а кувалдой. Как только он коснулся разума бандита, тот взвыл и схватился за голову, из его носа и ушей потекла кровь. Остальные в ужасе отшатнулись, их лица исказились от эха той же ментальной боли.

Оправившись от шока, один из них, косматый и дикий, ткнул в Макса грязным пальцем. В его глазах был не панический ужас, а ярость загнанного в угол зверя. «Колдун!» — залепетал он. — «Он нам мозги вскипятит! Бей его, парни!»

Макс мысленно выругался. С тихим гулом от него разошлась псионическая волна, невидимый удар, который подбросил оружие в руках бандитов, заставив их выстрелить в потолок или выронить дубинки. Этой секунды ему хватило. Усиленный псионикой, он рванулся вперед, превратившись в смазанную тень. Фиолетовый клинок вспыхнул на его руке, и он оказался рядом с тем, кто кричал громче всех. Лезвие вошло ему в грудь без звука и вышло из спины, оставляя дымящуюся, прижженную рану. Тот умер, так и не поняв, что произошло. Двое других попытались развернуть свои дробовики. Макс пронесся между ними, и фиолетовая дуга соединила их тела в одном, плавном росчерке. Они рухнули, разрубленные почти пополам. Вспышки выстрелов наугад пронзали полумрак ангара, но они били по теням. Паника и вопли ужаса сменили их первоначальную ярость.

Еще пара секунд, и все было кончено. Тишина. Восемнадцать изувеченных, дымящихся тел лежали на полу. Воздух был густым от запаха озона и горячей крови. Макс стоял посреди этого, тяжело дыша, его клинок исчез. Он посмотрел на свои руки. Это была не его работа. Не его стиль. Это была бойня. Грязная, уродливая... и пугающе легкая.

Он поправил капюшон, вытер кровь тыльной стороной ладони и шагнул в темный коридор, ведущий вглубь «Мертвецкого порта». Коридор вывел его в жилые отсеки окраин — место, куда не дотягивался неон центральных променадов. Здесь царил полумрак, разрезаемый лишь аварийными лампами. Вдоль стен, из которых торчали кабели и протекающие трубы, ютились самодельные лачуги из мусора. Воздух был спертым, пахнущим гнилью и нищетой. Мимо него проходили люди с пустыми, усталыми глазами; здесь каждый был сам за себя. Наконец, он шагнул на главный променад, и мир взорвался.

Раньше, без пси-щитов, фоновые мысли окружающих были для него лишь тихим, неразборчивым шепотом. Теперь же, с его новыми, усиленными способностями, казалось, будто каждый в радиусе ста метров ГРОМКО ПРОГОВАРИВАЛ вслух каждую свою грязную, жадную или испуганную мысль. Это был не просто шум. Это была оглушительная какофония тысяч голосов в его черепе. Он инстинктивно возвел ментальный барьер, старую, привычную конструкцию Призрака. Стена выстояла, но оказалась слабой. Грохот голосов не исчез, лишь сжался до радиуса в десять метров. Но даже так, мысли дюжины ближайших к нему существ продолжали бить по его сознанию, как молоты. Острая боль пронзила его череп. Он пошатнулся, прислонившись к ржавой стене, и почувствовал, как по губам течет что-то теплое. Кровь из носа.

Он нашел убежище в грязном переулке, сполз по стене и несколько минут просто пытался дышать, борясь с тошнотой и болью. Его старые ментальные щиты, ранее достаточно прочные и казавшиеся ему непроницаемыми, ныне показали свою не пригодность. Новая сила требовала новых методов защиты разума. Он снял обычную комнату чуть в отдолении от основного променада. Ему требовалось время на отдых и место не в самой гуще людского потока, но и не в глуши, для того чтобы выстроить новые щиты. А постоянный шум будет для него непрерывным стимулом и тренажером. Первые три дня были адом. Он не выходил, запершись в своей комнатке, медитируя и пытаясь восстановить контроль. Но каждый раз, когда он пытался выстроить привычные барьеры Призрака, какофония мыслей снаружи просто сминала их.

На четвертый день, на грани отчаяния, он попробовал иное. Вместо того чтобы строить стену, он потянулся к чужим воспоминаниям, к тому ощущению нечеловеческой концентрации, которое он испытал, глядя на протоссов в кристалле. В его разуме всплыл образ: одинокая скала в бушующем океане. Она не боролась с волнами, она просто была, позволяя им разбиваться о себя, оставаясь неподвижной. Он вцепился в этот образ. Он перестал пытаться заглушить шум. Он позволил ему течь сквозь себя, вокруг себя, не касаясь его сути.

Это сработало. Медленно, с огромным трудом, он научился выделять свое сознание из этого хаоса. К концу недели он снова мог ходить по главным променадам. Тысячи голосов в его голове не исчезли, но они превратились из оглушительного хора в далекий гул прибоя. Он все еще чувствовал их — грязные секреты, мелкие надежды и животный страх каждого, мимо кого он проходил — но теперь он мог выбирать, слушать их или нет. Адаптация завершилась. Пора было искать техника для его птички.

Поиски привели его в «Заклепочный ряд» — промышленный сектор на нижних уровнях станции, где искусственное освещение всегда было тусклым, а воздух густым от запахов раскаленного металла, едких растворителей и пролитого масла. Макс шел сквозь этот хаос, его новые чувства впитывали все. Вот двое механиков в грязных комбинезонах с руганью пинают искрящий силовой преобразователь. «Я говорю тебе, он сдох!» — орет один. «Еще один хороший пинок, и заработает!» — отвечает другой. Первый смотрит на него с видом: «Ты, бл***, так пошутить пытаешься?» Кстати, в мыслях у него был тот же вопрос. Дальше, у стены, одинокий техник с чертами уроженца Умоджи сосредоточенно, почти с нежностью, чистит трофейную плазменную винтовку, игнорируя окружающую суету. Мелкой щеткой он вычищал смазку из различных щелей, а иногда поливал особо застарелые пятна какой-то жидкостью из маленькой пластиковой бутылочки. Тонкая струя, попадая на корпус, вспенивалась, как перекись водорода на ране. Умоджанец щерился щербатой улыбкой и протирал это место тряпкой.

Следуя слухам и своему поверхностному чтению мыслей, призрак продвигался по рядам. Он иногда заговаривал то с одним, то с другим человеком, спрашивая об обычных вещах, а сам с помощью своих способностей помещал в голову собеседников нужные ему вопросы. Обычно это ощущалось так, словно человек сам себе задавал этот вопрос. К примеру: «А кто среди местных смог бы сменить сигнатуру корабля, стоящего на вооружении у Доминиона?» И если собеседник Макса знал ответ, то и призрак мог услышать ответ: «Ну, так это может сделать только Глюк». Повторив подобный трюк с полдюжины раз, Макс получил направление. Его встретила тяжелая, покрытая слоями ржавчины дверь, утыканная камерами. Макс прислушался к своим ощущениям и смог четко понять, что за дверью в помещении только один человек, и да, звать его «Глюк». Хотя настоящее имя после запроса Макса всплыло с трудом, будто техник почти и забыл, как его назвали родители. Он постучал. Спустя почти минуту лязгнул засов, и приоткрылось смотровое окошко где-то на уровне груди призрака. На него уставились два разных глаза: один серый, с красными прожилками и со следами усталости, и второй — сложный кибернетический глаз с набором щелкающих линз. Техник, известный здесь как Глюк, был маленьким, жилистым человеком с испачканным мазутом лицом.

«Если ты не клиент, проваливай. Если клиент — докажи, что у тебя есть деньги», — проскрежетал его хриплый, не привыкший часто говорить голос.

Макс вытянул перед своим лицом Умоджанский чип (вытянутая пластина из золота и других, не таких ценных материалов. Обычно на ней находятся суммы, начинающиеся минимум с десяти тысяч Умоджанских кредитов. Сумма, достаточная для покупки одноместного челнока. И даже если кредитов на ней нет, то даже само золото в корпусе моло тянуть на пару тысяч. Курс обмена между умоджанским и доминионским кредитом 1:5 в пользу доминионского). У техника слегка расширился зрачок. Окошко закрылось, и послышались отодвигаемые засовы. Дверь приглашающе распахнулась.

Макс молча вошел внутрь. Глюк тут же запер за ним дверь. Мастерская была хаотичным лабиринтом из разобранных двигателей и гор запчастей. Техник, не обращая на него внимания, вернулся к верстаку и склонился над открытой микросхемой, поднося к ней паяльник. Он держал паузу, показывая, что его время ценно. Только когда тонкая струйка дыма поднялась от свежей пайки, он отложил инструмент и повернулся. «Итак?»

Макс медленно откинул капюшон. Лицо техника отразилось в двух окулярах маски Макса. Нижняя часть лица также была скрыта респираторной маской. Линзы в глазу Глюка завращались, сканируя его с головы до ног. С удивлением Макс уловил в мыслях техника, что тот сразу определил в нем призрака, хотя Макс и отключил питание костюма, чтобы энергетические трассы не выдавали его принадлежность своим свечением. В мыслях техника появился профессиональный интерес. «Особый заказ», — сказал Макс. Глюк откинулся на стуле, скрестив пальцы на своем маленьком пузе, и склонил голову набок, как бы говоря, что слушает. Макс изложил задачу: полная смена сигнатуры — его корабль должен отображаться на сканерах как корабль частного извозчика или информационного курьера. Следовательно, переделать или заменить транспондер на соответствующий. И напоследок — расширение корпуса жилым отсеком, сохранив летную геометрию и маскировочное поле.

Глюк выслушал, затем медленно осмотрел Макса. Его кибернетический глаз гудел, проецируя на сетчатку Макса невидимые сканирующие лучи. Он постучал костяшками пальцев по столу.

«Призрак», — констатировал он. — «Несерийная модификация? Или какая-то дополнительная кираса поверх?.. Хмм. Как и корабль, полагаю». Он повернулся к своему терминалу и стал ждать файлы о его корабле.

Макс вздохнул, смиряясь с проницательностью техника, и на голо-интерфейсе своего запястного компьютера нажал иконку отправки пакета информации. Глюк вызвал на экран схему «Миража».

«Расширить фюзеляж, не расширив сетку эмиттеров маскировочного поля, не получится», — начал техник. — «Ты и сам в курсе, что такие запчасти достать очень сложно. Твои, полагаю, „бывшие работодатели“ всегда по возможности отправляют команды для возврата подбитых кораблей с такими деталями или, при невозможности это сделать, — для их уничтожения».

Макс молча ждал продолжения.

«Но на твое счастье, я знаю человека на станции, у кого есть десяток подходящих эмиттеров», — техник широко ухмыльнулся улыбкой, в которой половина зубов была заменена на металлические импланты. — «Для твоей задачи хватит. Но будет дорого». «Но вот сменить просто транспондер не выйдет», — с задумчивостью вгляделся в экран техник. — «Это не просто гайки крутить. Они уникальны для каждого такого корабля. Единственный способ — это полная перепрошивка. Хмм... однако квантовый блок твоего корабля построен на технологиях, которые зажарят мои инструменты, если я подключусь к нему напрямую». Он покачал головой, увеличивая схему силовых узлов. «Я могу это сделать. Но мне нужен ключ. Особый инструмент». Он ткнул пальцем в изображение сложного устройства на экране. «„Квантовый Модулятор Доминиона“ от сканера „Гелиос“». «Единственный такой на этой помойке находится у местного барона, Корги. Он держит его как трофей в своем логове в старом плавильном цеху на северной окраине станции», — Глюк скрестил на груди свои тонкие руки. — «Принесешь мне Модулятор — я так и быть, попытаюсь сменить имя твоей птички». «Ну и за мою работу принесешь мне еще четыре таких же чита», — Глюк знал, что призрак читает его мысли и видит в них, что кроме него никто не сможет осуществить такой заказ. И его самодовольная ухмылка была вполне уместна.

Он покинул мастерскую Глюка и растворился в тенях «Заклепочного ряда». Его путь лежал на север, в плавильный район, и с каждым шагом атмосфера станции менялась. Организованный хаос мастерских сменился первобытным, индустриальным адом. Воздух стал горячим и сухим, он пах серой и металлами, а постоянный низкочастотный гул огромных плавильных печей вибрировал в самых костях. Внизу, под решетчатыми мостами, текли медленные, оранжевые реки раскаленного шлака, освещая все вокруг зловещим, пульсирующим светом. Здесь работали не вольные механики, а безмолвные работяги в тяжелых защитных костюмах, похожие на жрецов какого-то жестокого, огненного бога.

Логово Корги было под стать этому месту — грубая крепость, встроенная прямо в superstructure старого перерабатывающего завода, нависающая над огненными реками. Угловатое, покрытое копотью сооружение, ощетинившееся самодельными турелями и камерами. Макс нашел укрытие на балках под потолком соседнего цеха, откуда ему открывался идеальный вид. Несколько часов он лежал в неподвижности, превратившись в часть ржавой конструкции.

Он наблюдал. Его монокль выхватывала детали: охранники были одеты в среднюю броню, но двигались лениво, было видно что в охране редко что происходит. По слухам и мыслям обитателей этого района Банда Корги уже крепко здесь обосновалась. Деловые связи у главы банды были хорошо налажены, люди были давольно дисциплинированы и в целом стиль руководства Корги можно было назвать эффективным. Он будто прошел курсы - "Менеджер Проектов - Эффективное управление бандформированиями". Эта мысль вызвала ухмылку на лице призрака. Но побочный итог его эффективности было то что их патрули были обленившимися и предсказуемыми. К тому же другая разведка шла на другом уровне. Макс расширил свое пси-восприятие, нащупывая мысли охраны. Он по очередно сканировал мысли и память охраников. Кого не видел глазами, того ощущал даром. У главных ворот мысли были напряженными. Они были ближе всех и в легкой доступности от главы. Тот мог выглянуть с вечеринки которая проходила буквально за воротами и проверить не отлынивает ли охрана у ворот. А ведь глава по мнению охраников наказывал и жестко и эффективно, так что никто не хотел быть получателем наказания. Вот служба снайперов на крыше была саой желанной для любого чья очередь была охранять их базу, — знай себе ходи туда-сюда и любуйся видами. Макс искал слабое место, дыру в обороне. И нашел. Высоко на стене, почти под самой крышей, был старый технический люк. Охранник, который должен был следить за этим сектором с противоположной вышки, думал не о службе. Его разум был полон ярких, пошлых образов девушки из бара и предвкушения карточной игры. Он витал в облаках и даже не замечал что его товарищ на противоположенной площадке уже с минуту по разному показывал ему древнейший знак оттопыренного пальца в разлисных вариациях. И поднимая палец как будто крутит маленькую катушку и это поднимает сам палец, и с двух рук будто стеляет "факами" по македонский, и будто пытается боротся с рукой пытаясь ее прижать, но та упорно и с напряжением поднимает средный палец. Забавная пантамима и Макс даже улыбнулся воздавая должное таланту импровизации охраника. Но все же это был его вход.

Макс дождался, пока «факающий» охранник устанет от своих действий и пойдет вновь обходить свой маршрут. Маскировочное поле окутало его, исказив пространство, и Макс бесшумно спрыгнул со своего укрытия. Быстрая пробежка от стен его укрытия до стены нужного цеха заняла секунд двадцать. Убедившись, что охранник все так же витает в облаках, он усилил его наваждение, под этим прикрытием ослабив его слух и другие органы чувств. Макс сгруппировался и приготовился прыгнуть на стену, чтобы схватиться за торчащую железку и подняться ближе к площадке, где стоял мечтающий охранник. Однако то ли он не рассчитал сил, то ли привычки, перешедшие к нему от протоссов, возымели действие, но он взмыл вверх на добрых двадцать метров. В своей высшей точке он был даже выше нужной ему площадки. Он постарался подтянуть себя ближе к нужному месту, приземлился на узкий карниз и скользнул к техническому люку. Старые, ржавые зажимы поддались с минимальным усилием, и он оказался внутри — в узком, пыльном вентиляционном канале. Здесь пахло застарелым маслом, гниющими отходами и крысиным пометом. Продвигаясь на корточках по металлической трубе, он постоянно прощупывал пространство впереди своим пси-даром, ощущая расположение патрулей за стенами и избегая секций, где работали датчики движения.

Канал вывел его на технические мостки под самым потолком главного зала плавильного цеха. Внизу, в круге света, разворачивалась картина бандитской вечеринки. В основном зале цеха под ритмичную музыку двигалась толпа примерно в 30-40 человек. Там были в основном мужчины, но и примерно треть составляли женщины и девушки. Некоторым было даже меньше восемнадцати на вид. Девушки были одеты в максимально открытые наряды — короткие топики или маечки и мини-юбки или шортики. Они довольно изящно двигались под музыку, и мужская часть активно вокруг них дергалась в такт. Сам Коргa — огромный, накачанный чернокожий мужик с бутылкой выпивки в руке — мерно двигался, прижимая к себе одну из самых фигуристых девушек в помещении. Вокруг него его лейтенанты и гости — такие же пираты и отбросы — шумно развлекались. Некоторые сидели в стороне, поедая какую-то пищу, иные, скрывшись от посторонних глаз, обжимались с понравившейся женщиной в укромном углу. Жар от миниатюрной плавильной печи в центре зала, где жарилась туша какого-то зверя, делал воздух тяжелым и маслянистым.

Макс начал двигаться по шатким балкам, прямо над головами пирующих. Ему нужно было пересечь освещенное пространство, чтобы добраться до коридора, ведущего в личные апартаменты Корги. Он сделал несколько шагов, и старая металлическая пластина под его ногой угрожающе скрипнула. Внизу один из охранников, опрокидывающий кружку пива в свою глотку и сидящий чуть в стороне от шума, поднял взгляд вверх. Его взгляд скользнул прямо по тому месту, где в невидимости замер Макс. Сердце Призрака не дрогнуло. Он сосредоточился и послал короткий, точечный импульс в мозг охранника: зуд, скука, усталость. Охранник нахмурился, яростно почесал шею, зевнул и снова уставился на танцующую толпу, с похабными мыслями разглядывая одну молоденькую девицу из недавно присоединившихся, которая годилась ему в дочери. Опасность миновала. Макс скользнул дальше, в спасительную тень.

За спасительной тенью открывался вход в коридор, ведущий в личные покои Корги. И этот контраст был разительным. Шумный, пропитанный выпивкой и потом хаос остался позади. Впереди лежала тишина — давольна аккуратная и уютная, буквально посетитель перемещался из грязного промышленного цеха в отлично отдельный коридор с полом покрытым плиткой и мягким ковром поверх. Стены были выкрашены в глубокий цвет темно синего. Здесь не было места грязи и запустению цехов. Здесь обитал педантичный человек.

И не было места ошибкам. Пространство перед ним было перечеркнуто постоянно движущейся сеткой из тонких, красных лазерных лучей. Они сходились и расходились в сложном, непредсказуемом танце. Над массивными двойными дверями в конце коридора застыли две автоматические турели, их стволы смотрели в пустоту, готовые в любой момент изрыгнуть смерть. Но главной угрозой была едва заметная рябь в воздухе прямо перед дверью. Сканер пространства. Дешевый, но эффективный аналог детектора, способный засечь даже его маскировку. Долго оставаться в его зоне действия было нельзя.

Не двигаясь дальше, парень сунул руку в подсумок на поясе и вынул маленький, похожий на прищепку, взломщик. Он поднял его силой мысли. Устройство зависло в воздухе. Сконцетрировавшись он провел его сквозь лучи избегая их и мягко прикрепил к биометрическому сканеру на стене. На его визоре вспыхнула строка загрузки. Секунда. Две. Три. С тихим, глухим щелчком магнитные замки на дверях разблокировались, и тяжелые створки бесшумно поползли в стороны. А марево сканера исчезло. Макс не стал ждать. Он наблюдал за танцем лучей несколько секунд, и чужие, протосские инстинкты наложились на его собственную подготовку. Он увидел не хаос, а паттерн. Окно. Оно было открыто всего полторы секунды. Он рванулся вперед. Это было нечеловеческое движение, смесь акробатики и предвидения. Он извернулся в невозможном пируэте, проходя там, где красный луч только что погас. Прокатился под другим, чувствуя, как жар от него опаляет воздух над спиной. Замер на долю секунды, когда два луча сошлись прямо перед его лицом, и тут же скользнул дальше.

Он оказался перед дверью, в зоне действия сканера. Времени было мало. Макс проскользнул внутрь за мгновение до того, как они закрылись за его спиной.

Тяжелые створки за ним бесшумно сошлись, отрезая его от уютного коридора. Макс оказался в личном кабинете Корги, и это место было еще одним разительным контрастом. Воздух здесь был чистым, прохладным, с едва уловимым запахом дорогого алкоголя и полированного дерева. Тусклое освещение исходило от скрытых панелей и большого железного камина, в котором медленно тлели красные угли, бросая пляшущие тени на шкуру огромного волосатого зверя, расстеленную на полу.

Вся дальняя стена была панорамным, бронированным витражом, из которого открывался вид на помещение плавильного цеха внизу. Корга построил своё рабочее место прямо над сердцем своего маленького владения. Перед окном стоял массивный стол, в стороне — бильярдный стол и бар, уставленный бутылками с редчайшими напитками со всего сектора. Но среди этой деловой роскоши повсюду были расставлены охотничие экспонаты: над камином висел огромный, отполированный до блеска череп гидралиска, на полках стояли в ряд черепа зерглингов поменьше, а в углу застыло чучело какого-то шестилапого хищника с ледяной планеты. Это было логово не просто бандита, а расчетливого, жестокого и ценящего комфорт хищника.

Макс, не теряя ни секунды, скользнул взглядом по комнате, его мозг мгновенно отмечал все детали, ища свою цель. И он нашел ее. В стороне от главного стола, на отдельном обсидиановом постаменте, под простым, на первый взгляд, стеклянным колпаком покоилось то, за чем он пришел. Квантовый Модулятор. Маленькое, сложное устройство Доминиона, выглядевшее почти скромно на фоне звериных черепов и показной роскоши. Обманчивая простота защиты говорила о том, что Корга был либо слишком самоуверен, либо ловушка была хитрее, чем казалась.

Он скользнул по комнате, его движения были абсолютно бесшумны на толстой шкуре, устилавшей пол. Он обошел бильярдный стол и остановился перед постаментом. Воздух вокруг стеклянного колпака был чист — никаких лазеров. Ловушка была иной, более тонкой. Он видел крошечные сенсоры давления и приближения по ободу основания. Просто поднять колпак было нельзя.

Макс опустился на одно колено, закрыл глаза и расширил свое пси-восприятие. Визуальный мир исчез, сменившись картиной из тонких, светящихся нитей энергии. Он увидел силовой кабель, идущий к постаменту из-под пола, и тонкие, как паутина, провода, расходящиеся от него к датчикам сигнализации. Это была простая, но эффективная система.

Он вытянул руку, не касаясь постамента. Потребовалась предельная концентрация, чтобы отсечь рев музыки и пьяные мысли из зала внизу и сфокусировать всю свою волю в одной точке. Он сформировал нить телекинетической силы, тоньше волоса, и направил ее внутрь корпуса постамента. С хирургической точностью, которую ему подарили чужие воспоминания, он нашел главный контур сигнализации и создал «мост», замкнув цепь в обход датчиков. На крошечном диоде в основании постамента, видимом только ему, красный огонек сменился зеленым.

Он открыл глаза. Медленно, без единого лишнего звука, он поднял тяжелый стеклянный колпак и поставил его на ковер. Прохладный, сложный на ощупь Квантовый Модулятор лег в его руку. Он чувствовал скрытую в нем мощь — высокотехнологичное сердце военной машины Доминиона. Поместив устройство в защищенный подсумок, он так же аккуратно вернул колпак на место. Зеленый огонек снова стал красным. Для любого наблюдателя ничего не изменилось.

Цель была у него. Он бесследно растворился в тени у дальней стены, готовясь к уходу.

Макс как раз обдумывал свой следующий шаг, когда почувствовал их приближение — два разума, один затуманенный алкоголем и властью, другой — более простой, полный возбуждения и жадности. Он едва успел, используя свою новую прыгучесть, бесшумно взмыть вверх и запрыгнул на металлическую балку под самым потолком, как двойные двери разъехались. В кабинет, целуясь и срывая друг с друга одежду, ввалились Корга и та самая фигуристая девушка. Бандитский барон грубо разметал бумаги на своем столе, повалил на него девицу и, спустив штаны, грубо пристроился сзади. Следующие десять минут ангельское терпение Макса подверглось суровому испытанию под аккомпанемент стонов, пыхтения и шлепков плоти о полированную поверхность стола.

Когда все закончилось, Корга тяжело опустился в свое кресло-трон и лениво махнул рукой. «Налей нам выпить». Пока девушка, напевая, направлялась к бару, Макс уже прикидывал, как лучше их вырубить. Но тут девица, сев к Корге на колени, начала нежно канючить: «Милый, ты же купишь мне те хромированные ботфорты? И неоновую-тушь?..» Корга, пребывая в благодушном настроении, усмехнулся и открыл ящик стола. Макс замер. Внутри лежали пачки кредитных чипов. Большинство — серебряные, но сверху лежала толстая стопка золотых Умоджанских чипов. План мгновенно изменился.

Из подсумка он достал крошечный флакон с мощным снотворным. Это была специальная разработка корпуса Призраков: лазерный целеуказатель на флаконе проецировал точку, видимую только в его оптике, показывая, куда именно упадет капля. Он свесился с балки, вытягивая руку. Чтобы отвлечь их, он послал легкий пси-импульс, заставив лампу на столе едва заметно мигнуть. Корга и девушка инстинктивно подняли на нее взгляд. Этой секунды хватило. Две прозрачные капли бесшумно упали в бокалы с янтарной жидкостью. Спустя двадцать секунд после того, как пара сделала по глотку, они уже спали в объятиях друг друга прямо в кресле.

Макс бесшумно спрыгнул вниз. Он быстро и методично выгреб из ящика все чипы: двенадцать золотых и две дюжины серебряных. Затем, подойдя к панели управления кабинетом, он отключил системы безопасности на дверях и активировал громкую связь с цехом. Набрав в грудь побольше воздуха, он идеально сымитировал грубый, пропитый голос Корги. «Парни, — рявкнул он в микрофон. — У меня тут все отлично прошло, я решил вздремнуть. Бар в вашем распоряжении. Веселитесь. Только не разнесите мне тут все к чертям». Он усмехнулся, представив ярость Корги, когда тот проснется в разгромленном кабинете, без денег и в окружении пьяных в стельку подчиненных. Покинув логово тем же путем, каким и пришел.

Макс вернулся в мастерскую Глюка. Техник молча принял Модулятор, его кибернетический глаз долго и тщательно сканировал устройство на наличие ловушек или маячков. Затем он взял протянутый Максом золотой чип.

«Неплохо, Призрак», — проскрежетал Глюк, прогоняя чип через свой верификатор. На экране мигнуло «ЧИСТ». — «Чей-то пенсионный фонд сегодня сильно похудел. Надеюсь, он умер быстро?»

Макс промолчал, стоически выдерживая его взгляд. Глюк усмехнулся.

«Ладно, твое дело. Аванс принят». Он бросил чип в ящик стола. «Сегодня уже поздно. Завтра с утра выдвигаемся к твоей птичке. Сначала перепрошью транспондер, потом перегоним ее в мой основной док. Будь готов».

Вернувшись в свою комнату, Макс наконец позволил себе расслабиться. Он снял доспехи, деталь за деталью, и встал под струи горячей воды в душевой кабине, смывая с себя грязь, пот и напряжение последних дней. Выйдя из душа, он не стал одеваться. Голый по пояс, он сел на край кровати, закрыл глаза и начал глубоко, размеренно дышать. Он восстанавливал свои ментальные щиты не как каменную стену, а как многослойную, гибкую сеть, какой его научили чужие воспоминания. Боль в голове медленно отступала, уступая место холодному контролю. Только после этого он оделся в простую гражданскую одежду и пошел в бар.

Бар «Последний шанс» был на удивление приличным местом. Стойка и столы были сделаны из полированного металла и темного пластика, но мягкое освещение и чистота создавали уют. В углу несколько наемников играли в пул, в другом — пара пилотов-торговцев метали дротики в мишень. За стойкой кряжистый бармен с пышными усами и бакенбардами, вытирая кружку, слушал байки какого-то старого старателя. Макс заказал ужин и кружку пива и сел в темном углу. Он почти закончил есть, наслаждаясь моментом почти нормальной жизни, когда двери бара с грохотом распахнулись.

Ввалилась шумная компания. Макс, как и все, мельком взглянул на них и снова уставился в свою тарелку. Но их было трудно игнорировать. Громадный пехотинец в синей броне — Тайкус Финдли — плюхнулся на стул, едва не сломав его. За ним вошли угрюмый главный инженер Свонн со полдюжиной своих подчиненых и молодой, нервного вида ученый Стетманн (имена и род занятьи Макс привычно прочел в их памяти) .

«Говорю тебе, Свонн, у меня до сих пор тарсонисская грязь в местах, о которых я и не подозревал», — пророкотал Тайкус, снимая шлем. — «И все ради чего? Ради говорящего тостера».

«Этот „тостер“, Тайкус, — проворчал в ответ Свонн, — содержит данные, которые стоят десятка таких станций. Так что прекращай ныть».

«Псионический резонанс от артефакта и кайдаринского кристала становился нестабильным, — встрял Стетманн, — но я смог откалибровать поле сдерживания и...»

Макс допил свое пиво. Алкоголь и сытость приятно расслабили его. Он позволил своим новым, гибким пси-щитам слегка ослабнуть, перестав активно бороться с фоновым шумом бара. И в этот момент он почувствовал это. Это был не мощный сигнал, как от храма. Это был тонкий, едва уловимый «шлейф». Как аромат редких духов в прокуренной комнате. Чистый, невероятно древний и сложный энергетический след, который исходил от молодого ученого, Стетманна. Наследие Изначальных внутри Макса запело, как натянутая струна. Он мгновенно забыл про еду, пиво и усталость. Все его существо теперь было сконцентрировано на этой группе людей и на тайне, которую они принесли с собой.

Глава 6

Он оставил на столе несколько кредиток и вышел из бара. Путь обратно в его комнату лежал через те же грязные переулки. Он двигался быстро, теперь уже не обращая внимания на псионический фон отбросов.

В своих апартаментах он запер дверь, едва войдя в снятую им комнату — куб без окон, втиснутый над приходящим в упадок гидропонным рынком, на один пролет выше вони переулка. Стены были пропитаны десятилетиями никотина и запахом горелого протеина; никто не будет скучать по этому месту. Отработанными и точными движениями он вытащил из-под койки вещмешок и положил его на потрепанный стол. Внутри: сложенный стелс-костюм, спрессованный слой доминионского синтетического полотна и инопланетный доспех — все еще слабо гудящий, его поверхность преломляла желтушный свет комнаты в потусторонний синий. Выкладывая каждую деталь, Макс погрузился в ритуальные движения: проверка микросервоприводов, латание разрыва от стычки на прошлой неделе, проведение голым пальцем по нейроинтерфейсу костюма, чтобы убедиться в чистоте био-связей. Внутренняя часть доспеха была покрыта схемами протоссов, а прямо над сердцем располагался единственный безупречный кристалл. В тишине он почти слышал его резонанс.

Процесс облачения в костюм изменился со времен его последней службы — он был уже не просто Призраком, а чем-то более странным, чем-то, что не совсем соответствовало протоколам Доминиона или человеческой анатомии. Сначала подкладка, затем облегающее синтетическое полотно, потом пластины брони — каждая скользила и защелкивалась на месте, словно притянутая магнитом. Шлем он запечатал в последнюю очередь. На мгновение мир исчез за пеленой успокаивающего синего света, а затем все системы костюма ожили. Его ИЛС представил комнату в виде сетки тактических наложений, подсвечивая трещины в потолке и движение крыс под половицами. Макс почувствовал знакомый прилив адреналина, острое чувство предвкушения — это было похоже на возвращение домой, если такое место вообще еще существовало.

Он присел рядом с вещмешком, сворачивая оставшуюся экипировку, и открыл канал связи, встроенный в его наруч. Соединение было узконаправленным, неотслеживаемым около тридцати секунд, прежде чем служба безопасности порта перехватит рукопожатие и сожжет псевдоним. Этого было достаточно. Он просканировал местные журналы связи, подтверждая то, что и подозревал: «Гиперион» не был пристыкован, дозаправка была завершена, а краткий прием груза все еще продолжался. Это могло быть его путем внутрь.

«Мертвецкий порт» был космической станцией, и крейсер класса «Бегемот» Логичнее было держать суть в отдолении. «Гиперион» оставался на стационарной орбите в нескольких километрах от станции, связь с которой поддерживалась через челноки. Макс направился к грузовым докам — самой хаотичной и наименее охраняемой части станции. Грузовые доки были гигантской, выдолбленной в астероиде пещерой, где царил вечный сумрак, разрезаемый лишь резкими, белыми лучами прожекторов и вращающимися оранжевыми маячками автоматических кранов. Пространство было заполнено движением: массивные грузовые контейнеры, покрытые вмятинами и инопланетными таможенными штампами, медленно плыли по воздуху, ведомые ревущими антигравитационными погрузчиками. Внизу, между штабелями ящиков, сновали фигуры — оборванные грузчики, суетливые техники в замасленных комбинезонах и хмурые типы с оружием, охранявшие особо ценный товар. Стены терялись в темноте наверху, но их нижняя часть была покрыта слоями грязи, технических предупреждений на трех языках и грубых, непристойных граффити. Воздух вибрировал от низкочастотного гула систем жизнеобеспечения и оглушительного грохота. Каждые несколько секунд раздавался оглушительный лязг — это очередной контейнер опускался на палубу. Этот звук перемежался с пронзительным визгом изношенных сервоприводов, шипением гидравлики и резкими, искаженными голосами диспетчеров из громкоговорителей. Поверх всего этого лежал ковер из человеческих звуков: ругань на разных языках, крики надсмотрщиков, пьяный смех и обрывки деловых переговоров, ведущихся на повышенных тонах. От толп снующих рабочих исходил резкий, кислый запах пота, который смешивался со странными, экзотическими ароматами какого-то груза — то ли пряностей с далекой планеты, то ли гнили от перевозки живых существ. Этот хаос не был угрозой. Он был прикрытием. Для Призрака толпа, шум и суета были идеальной средой, чтобы раствориться и стать незаметным. Псионический шум здесь был другим, чем на променаде — он был проще, состоял из базовых эмоций: усталость, жадность, раздражение, предвкушение. Макс легко отфильтровал его. Он спокойно сканировал эту суету, выискивая свою цель — челнок с эмблемой «Гипериона». Он ждал. Вскоре большой, неуклюжий транспортный челнок с эмблемой «Гипериона» пристыковался.

Пока техники и грузчики выгружали припасы, Макс, невидимый, ждал своего шанса у рампы челнока. Двое рабочих, пользуясь моментом, пока автопогрузчик разворачивался, прислонились к контейнеру, чтобы перевести дух. Один был молодой, лет двадцати, с наглой ухмылкой, а второй — мужчина лет пятидесяти, с усталым, но сильным лицом и руками, покрытыми шрамами и въевшейся смазкой.

«Она вчера три часа подряд пилила, представляешь? Три часа», — проворчал старший, вытирая пот со лба грязной тряпкой.

«Опять что-то не так, Петрович?» — усмехнулся молодой. — «Мазут на коврик принес?»

«Хуже. Сварочник новый взял. Плазменный, для гаража. „Очередная игрушка“, говорит. „Ты на свои халтуры тратишь больше, чем зарабатываешь“. И пошло-поехало...»

Молодой фыркнул. «Слушай, старик, тебе жену новую надо, а не сварочник. Бросай ее. Найди себе девчонку, которая ценит мужика с руками, а не с кредитами».

Петрович на мгновение перестал вытирать лоб и серьезно посмотрел на парня. Его усталый взгляд стал твердым. «Э нет, парень. Мужчина должен нести ответственность за тех, кого любит. А бросить что-то, потому что это доставляет тебе небольшие неудобства — это путь для слабаков. Она ворчит, да... но она моя».

Он оттолкнулся от контейнера, и молодой, хмыкнув, последовал за ним. Макс использовал этот момент. Пока их внимание было отвлечено спором, он бесшумной тенью скользнул по рампе и затаился за ящиками с запчастями.

Внутри «Гипериона» он оказался в гудящем грузовом отсеке. Отсек был огромным, утилитарным пространством, но в нем чувствовалась жизнь. Это не была стерильная палуба корабля Доминиона. Здесь на переборках виднелись старые боевые шрамы — вмятины и следы от плазменных разрядов, грубо закрашенные серой краской. Пол был истерт до блеска тысячами ботинок, а желто-черные предупредительные линии местами стерлись почти полностью. Вдоль стен громоздились штабеля разномастных контейнеров: стандартные армейские ящики с боеприпасами стояли рядом с яркими гражданскими контейнерами с провизией. В углу, под тусклой лампой, стоял разобранный «Стервятник», его детали были аккуратно разложены на брезенте — кто-то явно занимался им в свободное время. Воздух был густым и имел характерный «корабельный» запах. Основой был металлический, слегка искусственный привкус регенерированного кислорода. Поверх него лежал острый, едкий запах машинной смазки и разогретых проводов. В дальнем углу, где стоял «Стервятник», к этому букету добавлялся слабый, но узнаваемый аромат пролитого топлива. И под всем этим была едва уловимая нотка чего-то человеческого — крепкого, дешевого кофе. Это было странное, почти болезненное дежавю. Все здесь было до боли знакомо: гул реактора, запах смазки, потертые палубы. Это была атмосфера любого военного корабля Доминиона, на котором он служил. Он чувствовал себя так, будто вернулся домой. Но он не был дома. Он был врагом, чужаком, призраком в чужой крепости. Это двойственное чувство — уют узнавания и ледяное напряжение от опасности — было хуже, чем открытая враждебность «Мертвецкого порта». Здесь он инстинктивно хотел расслабиться, и именно это было самой большой угрозой.

Он был невидим, и поэтому решил идти по коридорам. Выходя из грузового отсека он слышал шипение гидравлики грузовых лифтов и далекий, методичный лязг, доносившийся из инженерного отсека. Время от времени по интеркому раздавались спокойные, рутинные объявления: «Техникам-ремонтникам явиться в арсенал». Из-за приоткрытой двери в соседний коридор доносились обрывки смеха и приглушенная, тяжелая рок-музыка - должно быть кают компания.

Он ощущал присутствие на корабле псионика, вероятно, штатный призрак Рейнора. Его сила приближалась по соседнему, параллельному коридору. На следующем перекрестке их пути должны были пересечься. Макс приготовился, надежно скрывая свое пси-присутствие.

Для Макса псионика не была чем-то отдельным. Это было дополнительное чувство, которое вступало в причудливый симбиоз со всеми остальными. Он не просто «слышал» мысли, он видел их цвет, ощущал их текстуру, почти чувствовал их вкус. Пси-поле обычного Призрака Доминиона было для него привычным, стерильным ощущением: на слух — ровный, низкочастотный гул, как от идеально откалиброванной машины; на вид — гладкая, серая, безэмоциональная стена в сознании; на вкус — привкус чистого отмытого стального ножа.

Но то, что приближалось по соседнему коридору, было другим.

Это было неправильно на всех уровнях. На слух, это была не одна нота, а диссонирующий, тревожный аккорд. Низкий, гортанный гул, похожий на ритуальное пение, смешивался с высоким, нервным дребезжанием, будто мириады насекомых скреблись по стеклу. На вкус, это была смесь запаха гниющей листвы в джунглях, горьких трав и чего-то острого, металлического, как свежая кровь.

Но сильнее всего это ощущалось как прикосновение. Ментальные щиты Макса ощутили контакт не с гладкой сталью, а с чем-то вибрирующим и колючим, как необработанный, покрытый кристаллами камень. Эта аура не была пустой. Она была наполнена образами, которые просачивались даже сквозь его защиту: тени, пляшущие в свете костра, переплетающиеся змеи, вкус крови и дыма. Это было не холодное и безэмоциональное поле оперативника Доминиона. Это было нечто темное, живое, вибрирующее, с нотками древней мистики и тщательно подавляемого, но готового в любой момент вырваться наружу безумия.

Макс применил еще одну технику своей разработки: силой воли он сместил центр своего ощущаемого присутствия на метр правее себя — призрачный фантом для первой атаки. Он дошел до перекрестка, укрылся за поворотом и посмотрел в противоположный конец.

Через пять секунд медленной, размеренной походкой из-за дальнего угла вышла фигура, она не походила на стандартного оперативника. Костюм был матово-черным, его линии были нарушены ритуальными символами, нацарапанными на бронепластинах. Вместо стандартного синего свечения силовых контуров, по его доспеху пробегали тусклые, багровые искры. Человек был высоким и широкоплечим, он двигался не с отточенной эффективностью призрака, а с ленивой, хищной грацией пантеры. Его темное лицо было суровым, а густые волосы заплетены в тяжелые дреды, украшенные мелкими костяными амулетами и гильзами. На шее, на кожаном шнурке, болталась маленькая, уродливая кукла с пуговичными глазами, которая, казалось, слепо взирала на мир. Физически он был почти бесшумен — лишь тихий шорох его ботинок по палубе. Но в голове у Макса его присутствие звучало как диссонирующий хор: низкий, гортанный гул, похожий на шаманское пение, на который накладывался пронзительный, нервный скрежет, будто кто-то царапал металл по стеклу. Псионический «запах» этого человека был густым и сложным. Он пах не стерильностью и рециркулированным воздухом, а влажной землей после дождя, дымом от ритуального костра и острой, медной ноткой свежей крови. Это была аура того, кто давно перестал быть просто человеком и стал чем-то иным, более древним и жестоким.

Свет осветил его лицо и Макс сразу узнал его по фото на досье которое когда то получил от своего бывшего руковоства. Это был Габриель Тош, дезертир Доминиона, как и он сам. Он вроде участвовал в каком-то тайном эксперименте под призраками, которое тожзе было признано не эффективным.

Тяжелая, мистическая аура Тоша почти физически давила на него, пока тот шел по параллельному коридору. Макс, затаившийся за углом, следил за его приближением. Внезапно, даже не замедлив шага и не повернув головы, Тош совершил неуловимо быстрое движение. Его рука метнулась к поясу и обратно в едином, смазанном росчерке. Не было ни замаха, ни подготовки. Просто щелчок, и что-то темное и тонкое сорвалось с его пальцев.

Лезвие со злым, режущим воздух свистом пронеслось через перпендикулярный коридор и с оглушительным, лязгающим «ТХАНК!» вонзилось в металлическую палубу. Оно ударило точно в то место, где Макс спроецировал свой псионический фантом, и задрожало от силы удара, войдя в толстый металл на несколько сантиметров.

Только тогда Тош остановился. Он медленно развернул корпус, его тяжелый взгляд уперся в рукоять ножа. Теперь, присмотревшись, Макс смог ее разглядеть. Это был складной боевой нож, но его накладки были сделаны не из пластика или металла, а из гладко отполированной кости, формой повторяющей человеческие бедренные кости в миниатюре. Жуткий, варварский талисман. Тош несколько секунд молча смотрел на свой нож, торчащий из пустого места, его лицо было хмурым и задумчивым. Он явно что-то почувствовал — рябь в эфире, чужое присутствие, — но не мог найти источник. Макс в своем укрытии не дышал, понимая, что его уловка со смещением присутствия только что спасла ему жизнь. Этот человек был не просто псиоником. Он был охотником, и уж точно умел метать ножи.

Тош не двинулся с места. Он медленно повернул голову, его взгляд, тяжелый и проницательный, буравил пустоту в том месте, куда вонзился нож. Макс, затаившийся за углом, почувствовал это. Псионические «щупальца» Тоша, колючие и агрессивные, начали прочесывать пространство, ища источник аномалии. Это не было похоже на радарное-сканирование Призрака Доминиона. Это была инстинктивная, хищная работа охотника, его пси щуп словно лапа пантеры прощупывающий нору в поисках добычи. Макс сжал свое пси-присутствие до размеров крошечной, холодной точки, надеясь, что оно затеряется на фоне общего гула корабля.

На лице Тоша появилось хмурое подозрение, переросшее в тихий, злой оскал. Он явно что-то уловил — слабое эхо, остаточное ощущение чужого разума, — но оно было настолько мимолетным и тонким, что его нельзя было ухватить. Он фыркнул от досады. «Чертов артефакт, — пронеслось в ментальном плане, даже в мыслях его голос был низким и рокочущим. — С тех пор, как его притащили, пси поле гудит и завихряется, создавая образы в пространстве».

Он протянул руку. Воздух вокруг ножа задрожал и пошел рябью от телекинетического усилия. С громким, скрежещущим звуком лезвие было вырвано из металлической палубы. Оно кувыркнулось в воздухе и с идеальной точностью влетело ему прямо в ладонь. Он ловко сложил его, показав накладки из полированной кости, и убрал на пояс. Прежде чем уйти, он бросил еще один долгий, тяжелый взгляд на пустой коридор, словно запоминая это место. Он не был до конца уверен, но его инстинкты редко его подводили. Фыркнув в последний раз, он развернулся и продолжил свой путь.

Добравшись до лаборатории, Макс заглянул в щель приоткрытой двери. Лаборатория не была похожа на стерильные научные центры Доминиона. Это было обжитое, рабочее пространство, полное упорядоченного хаоса. В центре комнаты доминировала громоздкая удерживающая платформа, где в кольце из гудящих силовых полей и механических манипуляторов парил первый фрагмент артефакта. Справа, за своим рабочим терминалом, суетился молодой ученый Стетманн; его экраны были загромождены графиками, схемами и изображением из микроскопа с делящимися с бешеной скоростью клетками тараканов. Слева находилась медицинская станция доктора Хэнсон — более аккуратная, с рядами пробирок, микроскопом и большим экраном, на котором медленно вращалась сложная спираль вируса зергов. Вдоль стен громоздились ящики с образцами, инструменты, а сквозь большой иллюминатор были видны далекие, безразличные звезды в перемешку с астеройдным полем.

Помещение было наполнено тихим, многослойным гулом. Основной тон задавало низкое, ровное гудение удерживающего поля артефакта. К нему примешивалось тихое попискивание медицинских сканеров, щелчки клавиатуры, по которой барабанил пальцами Стетманн, и мягкое шипение стерилизатора на столе у Хэнсон. Это была тишина сосредоточенной работы, островок науки посреди военного корабля.

Воздух был смесью двух противоположностей. Со стороны доктора Хэнсон пахло резко и чисто — антисептиками и озоном от стерилизатора. Со стороны Стетманна — горячей электроникой, реагентами и крепким, слегка подгоревшим кофе. И от небольшой колбы с тканями зерга исходил едва уловимый, но тошнотворно-сладкий, органический запах, который Макс слишком хорошо знал.

Из своего укрытия за стойкой с калибровочным оборудованием Макс наблюдал за работой молодого ученого. Рабочее место Стетманна было эпицентром творческого беспорядка: несколько терминалов показывали постоянно меняющиеся графики, рядом валялась стопка пустых кофейных кружек, а в воздухе висела паутина из оптоволоконных кабелей, подключенных к центральному анализатору. Внутри анализатора, в небольшой стазис-колбе, пульсировал живой нервный узел зерглинга. Стетманн, что-то бормоча себе под нос, направлял на колбу тонкий, вибрирующий луч хроно-резонансного сканера, пытаясь найти частоту, которая вызвала бы каскадный клеточный распад.

На главном мониторе шла симуляция. Трехмерная модель клетки зерга на мгновение поддалась воздействию, ее мембрана начала истончаться. На лице Стетманна появилось напряженное, предвкушающее выражение. Но затем, с ощутимой скоростью, симуляция показала, как клетка адаптируется: ее внешняя оболочка быстро уплотнилась, изменила структуру и окрасилась на схеме в угрожающе-красный цвет. На экране вспыхнула надпись: «СИМУЛЯЦИЯ ПРОВАЛЕНА. СУБЪЕКТ АДАПТИРОВАЛСЯ».

«Проклятье!» — Стетманн со всей силы ударил ладонью по металлической панели терминала. Раздался громкий, глухой удар, который тут же сменился его собственным болезненным шипением. Он отдернул руку, которая тут же начала краснеть, и принялся трясти ей в воздухе, морщась от боли. «Так близко... почему ты всегда адаптируешься?!» — прошипел он сквозь зубы, обращаясь не то к терминалу, не то к образцу в колбе.

На противоположной стороне лаборатории, за своей стерильной био-станцией, доктор Ариэль Хэнсон издала тихий, усталый вздох, который был точной копией вздоха Стетманна. Макс перевел взгляд на нее. На ее голографическом дисплее разворачивалась похожая драма. Молекулярная модель синтезированного ею белка-ингибитора успешно прикрепилась к спирали ДНК вируса зергов. На мгновение вирусная клетка стала инертной, и на лице Хэнсон промелькнула искра надежды. Но затем, с пугающей скоростью, вирус перестроил собственную структуру. Новые отростки ДНК, как хищные щупальца, обвились вокруг ингибитора и попросту растворили его. Клетка не просто выжила — она стала еще агрессивнее.

Она увидела, как Стетманн с шипением трясет ушибленной рукой, и в ее глазах появилось сочувствие. «Ничего, Бретт. У меня тоже безрезультатно», — мягко сказала она. Ее голос был тихим, но полным тепла, резко контрастируя с холодной сталью лаборатории. — «Ты не можешь спасти всю галактику за одну ночь. Иди отдохни. Мы не победим их, если загоним себя от усталости».

Стетманн хотел было возразить, его лицо все еще было искажено отчаянным упрямством, но, взглянув на усталое лицо Ариэль, он лишь понуро кивнул. «Да, доктор. Вы правы». Он бросил последний, полный ненависти взгляд на колбу со своей мучительницей и поплелся к выходу.

Хэнсон еще с минуту смотрела на свой экран, на котором пульсировала схема победившего вируса. В ее взгляде смешались научное восхищение его совершенной, безжалостной адаптивностью и глубокий ужас перед тем, что эта «совершенная» жизнь несет остальной вселенной. Она чувствовала на своих плечах жизни всех колонистов, которых поклялась спасти. С тяжелым вздохом она выключила терминал, решив последовать собственному совету. Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гудением очистителя уборщика и низким, ровным гулом артефакта.

Это был идеальный момент осмотреть артефакт без помех.

По его костюму пробежала легкая рябь, и Макс снова стал видимым, выходя из тени за стойкой с оборудованием. Его ботинки тихо щелкнули по металлической решетке пола. Все его внимание, все его обостренные чувства были прикованы к объекту в центре лаборатории. Внутри него, наследие Изначальных откликнулось на этот источник силы не как на угрозу, а как на давно потерянного родственника.

В центре комнаты, на антигравитационной платформе, парил он. Первый фрагмент артефакта. Это не был просто камень или кусок металла. Он казался живым. Его поверхность, испещренная светящимися золотыми глифами, которые медленно, гипнотически перестраивались в новые, немыслимые узоры, казалось, была сделана из застывшего, жидкого Космического мрака. Он не светился — он излучал теплое, едва видимое сияние, которое затапливало лабораторию мягким светом, контрастирующим с холодным блеском корабельных ламп.

Но самым сильным было ощущение. Псионическое гудение, которое он чувствовал, было не просто звуком. Это была гармония. Идеально настроенный хор, поющий на языке математики и мироздания. Это была песнь чистого, абсолютного порядка, полная созидательной, а не разрушительной мощи. Для Макса, чья жизнь состояла из насилия, хаоса и смерти, это ощущение было почти болезненно прекрасным. Он чувствовал, как что-то внутри него, та часть, что досталась ему от воинов в кристалле, тянется к этому свету, к этой песне. Это был не приказ и не шепот. Это было приглашение. Непреодолимое желание подойти ближе и понять.

Он знал, что должен. Сняв перчатку, он протянул руку и коснулся мерцающего поля, окружавшего артефакт.

Сначало ничего не произошло, но затем постепенно Макс почувствовал магкий гул. Затем он будто почувствовал что его мозг легонько ощупывают пальцами, начинают мягко мнуть в нежном массаже. Это было так будто ты никогда не знал что тебе нужен массаж мозга, но теперь когда тебе его делают, ты в воссторге от этих ощущений. Макс не заметил как опустил все щиты со своего разума отдаваясь чувству абсолютного расслабления. Постепенно в расслабляющем гуле белого шума перед его взором стала вырисововаться картинка видения. Он не хотел уходить от этого чувства неги, но артефакт будто аккуратно подхватил его голову под затылком и настойчиво ткнул его в это видение.

Все вокруг померкло. Из тьмы вплыл вид на темную лабораторию. Его сознание, как «камера», парило в тускло освещенном помещении с металлическими стенами. В центре стояла огромная прямоугольная емкость, способная вместить слона, ее толстые, зеленоватые стекла искажали вид мутной, зеленоватой жидкости внутри. Что-то массивное и живое медленно двигалось в этой питательной взвеси.

Его «взгляд» против воли потянуло вперед, он прошел сквозь стекло и погрузился в мутную жижу. Здесь, в тишине, мимо него медленно проплывали детали: длинная, зазубренная, но острая, как бритва серповидная конечность, гладкая, изогнутая налобная пластина, похожая на лоб протосса. Вокруг невидимого тела то и дело вспыхивали короткие, хаотичные псионные завихрения — нестабильная, ядовитая смесь фиолетовой ярости зергов и холодного синего света протоссов. Эти вспышки на долю секунды освещали изнутри гигантский, уродливый силуэт.

Внезапно из глубины на него уставились два узких, горизонтальных разреза, вспыхнувших ледяным, голубым огнем. Это были глаза. Полные не животной ярости, а холодного, осмысленного презрения. Существо медленно повернулось, и мутная пелена расступилась, явив его целиком. Это была химера. Кошмарное, богохульное слияние двух рас: гладкая, развитая мускулатура и вытянутый череп протосса были покрыты наростами из зазубренного, как у зерга, хитина. Это было создание, которого не должно было существовать.

«Камера» резко отдалилась, вынырнув из колбы. В поле зрения попал рукав идеально белого лабораторного халата и спокойная, бледная рука человека. И перед тем, как видение сменилось, картинка несколько раз мигнула, как при помехах. В эти доли секунды белая ткань и бледная кожа исчезли. На их месте Макс увидел руку, сотканную не из плоти, а из самой тьмы Пустоты, из которой сочились крошечные, умирающие искорки света.

Стерильная лаборатория исчезла так же резко, как появилась, вновь погрузив Макса в непроглядный мрак. Затем из этой тьмы начали выплывать силуэты. Сначала это были лишь тусклые, мерцающие точки — сотни, тысячи, десятки тысяч, миллионы… Они заполняли пространство до самого горизонта, если бы горизонт был виден в этой кромешной тьме. Каждая точка вспыхивала ледяным, синим огнем, и Макс с леденящим ужасом осознал, что это глаза. Глаза тех самых противоестественных существ, что только что копошились в колбе. Целый легион, бесконечная армия химер, застывших в ожидании.

Взор Макса, его «камера», висел примерно в пяти метрах над этой шевелящейся массой синих огней. Следующее, что он увидел, были два огромных, багрово-красных глаза, вспыхнувших высоко над морем синих огоньков(image 1).

Они горели, как раскаленные угли, пробиваясь сквозь тьму. Постепенно, будто освещаемый своим собственным зловещим свечением, из мрака начал выступать остальной силуэт. Это был некто Иной. Темный, исполинский силуэт (Image 2), массивный и ужасающий, нависал над легионами своих созданий. Его мощь была такой, что казалось, сам воздух вокруг него поглощался, оставляя лишь вакуум и страх. Красное свечение от его глаз и тела не просто освещало – оно окрашивало бесчисленные легионы жутких монстров в кроваво-красные тона. Он был не просто лидером. Он был темным богом, прародителем этой армии, олицетворением их извращенной природы, и от него исходила древняя, всепоглощающая злоба.

Тьма отступила, явив поле битвы. Руины терранского города, охваченные пламенем. Макс парил над улицей, заваленной остовами осадных танков и телами морпехов. Внизу, с неестественной, жуткой дисциплиной, двигались легионы зергов. Они не неслись хаотичной волной. Они наступали слаженными отрядами, обходя горящие здания и концентрируя огонь на уцелевших бункерах. А на вершине полуразрушенного небоскреба стоял он — один из гибридов. Он не сражался. Он просто стоял, раскинув руки, и Макс чувствовал, как от него исходят холодные, властные псионические приказы, превращающие дикий Рой в послушную, эффективную армию. Это было рабство.

Но затем картинка рвется, сменяясь другой с оглушительным треском. Первобытный мир, утопающий в лиловых джунглях. И здесь тоже были зерги, но они были другими. Свободными от воли Темной сущности. Первобытными. Они не маршировали. Они неслись, как река из клыков и когтей, в их коллективном разуме не было ничего, кроме чистой, незамутненной ярости и голода. И их целью был один из гибридов. Монстр пытался отбиваться, его пси-удары разрывали десятки тварей, но на их место вставали сотни. Дикий Рой набросился на него, как стая акул на раненого кита, и с диким остервенением начал рвать его на части. Вдалике на холме стояла фигура напоминающая Королеву Клинков, но что-то было в ней другим.

Видение оборвалось, оставив в сознании Макса оглушительное прозрение. Рой не был един. Существовало две его ипостаси: послушные марионетки, ведомые Темным существом из Пустоты, и дикая, первобытная сила, которая ненавидела их так же сильно, как и все остальное. Рой был расколот.

Последний удар был самым сильным. Реальность вокруг Макса сгорела, сменившись огненным миром под багровым, затянутым пеплом небом. Чар. Земля под ногами была черным, потрескавшимся обсидианом, а горизонт прорезали реки лавы. Воздух пах серой и гарью. И в центре этого ада, окруженная ревущим, кишащим морем своего Роя, стояла она. Королева Клинков. Ее костяные крылья хищно изгибались за спиной, глаза горели адским огнем, а все ее существо излучало ауру абсолютной, неоспоримой власти.

И тут на Макса обрушилось все. Не просто образ — он почувствовал ненависть всего сектора Копрулу, сконденсированную в один-единственный, душераздирающий миг. Он услышал предсмертные крики морпехов на Тарсонисе, почувствовал горечь и ярость Джима Рейнора, ощутил скорбь протоссов по своим павшим воинам. Это была волна боли, обвинений и ужаса, цунами коллективной травмы, которое грозило поглотить его разум. Его собственное, вбитое годами доминионской пропаганды отвращение к ней было лишь каплей в этом океане.

Но сквозь этот рев ненависти, из самого сердца артефакта, пробился другой сигнал. Не эмоция. Не мысль. Это была чистая, холодная, математически точная уверенность. Как аксиома, не требующая доказательств. Как фундаментальный закон вселенной. Это чувство пронзило хаос, как луч света пронзает тьму, и впечаталось в мозг Макса:

Эта женщина. Этот монстр. Эта убийца миров. Она — ключ.

Ощущение первостепенной, абсолютной, космической важности. Уверенность в том, что ее существование, ее выживание, было единственной переменной, которая имела значение в грядущем уравнении гибели всей галактики. И что она, вопреки всему, что сделала, и всему, во что он верил, должна жить.

Видение оборвалось. Макс отшатнулся от контейнера, тяжело дыша, его сердце колотилось о ребра. Обрывки чужих миров и пророчеств все еще хаотично метались в его голове. Но сквозь этот ментальный шторм он почувствовал нечто новое. Тишину. Пульсирующая мигрень, которая была его постоянным спутником со времен храма, исчезла. Напряжение в черепе, похожее на туго затянутый обруч, ослабло. Он почувствовал, как его собственное пси-поле, до этого растрепанное и хаотичное, уплотнилось, собралось воедино.

Это было похоже на то, как ему объясняли контроль в Академии. До храма его дар был десятком тонких, непослушных нитей, которые он с трудом удерживал. После контакта с Хранителем нитей стали тысячи — спутанный, неуправляемый клубок. Но сейчас, после «массажа» артефакта, эти тысячи нитей сплелись в несколько сотен прочных, веревок. Он чувствовал их вес, их мощь, и впервые — полный, абсолютный контроль над ними. Исчез тот порог усилия, который раньше требовался, чтобы просто сдвинуть предмет. Он осознанно махнул рукой в сторону лабораторного стула. Тот без малейшего напряжения взмыл в воздух и замер. Легко. Естественно.

Его взгляд снова упал на артефакт, и вместе с новым уровнем контроля пришел новый уровень понимания. Воспоминания Кхусар внутри него откликнулись на структуру артефакта. «Тонкое взаимодействие с веществом. Суб-атомное конструирование. Почерк Великого Цикла. Зел-Нага. Ульнар».

Мысли были не его. Они были чужими, но кристально ясными, как аксиома из учебника. Они всплыли в его сознании без всякого усилия с его стороны. И последняя мысль заставила его похолодеть.

«Стоп! — он мысленно вскрикнул, отшатнувшись уже не от артефакта, а от самого себя. — Какой, к черту, Ульнар?!»

Он никогда не слышал этого названия. Оно не фигурировало ни в одном брифинге Доминиона. Это знание не принадлежало ему. Оно было вложено в него. Древнее существо не просто поделилось с ним силой. Оно пустило корни в его разуме.

Он все еще стоял, тяжело дыша, пытаясь отделить чужие, пророческие образы от своей собственной реальности. Мир казался тонким, ненастоящим. Но его натренированный слух уловил далекие, приближающиеся шаги. Инстинкт выживания, отточенный до остроты его нового клинка, взял верх над ступором. По его телу пробежала легкая рябь, и он, активировав маскировку, бесшумно скользнул за массивную удерживающую платформу артефакта.

Дверь лаборатории с шипением открылась, и внутрь вошел уборщик. Это был пожилой, уставшего вида мужчина, который, судя по всему, проделал эту работу уже тысячу раз. Он катил перед собой антигравитационный очиститель, который парил над полом и тихо гудел. На ушах у него были старые наушники, из которых доносилась какая-то бодрая, бравурная музыка, совершенно не соответствующая тишине лаборатории.

Мужчина принялся за работу с видом человека, которому глубоко наплевать на все вокруг. Его очиститель, испуская слабые звуковые импульсы, поднимал с пола пыль и мелкий мусор. Он методично прошел по всей комнате, тщательно обходя рабочие места ученых. Подойдя к платформе с артефактом, он даже не удостоил ее взглядом. Для него это был просто еще один громоздкий предмет, вокруг которого нужно было убирать. Он провел очистителем у самого основания платформы, зевнул, почесал спину и покатил свою машину к выходу. Для него тайна вселенной, ключ к спасению галактики, была лишь помехой, мешающей вымыть пол.

На обратном пути к грузовому отсеку Макс двигался быстро, но осторожно. Он обходил патрули, пропускал мимо спешащих по своим делам техников, оставаясь невидимой тенью. Его маршрут пролегал через главный коридор, ведущий к лифтам на мостик. И тут он услышал их голоса. Он мгновенно скользнул в техническую нишу за переборкой. Через мгновение мимо прошли двое. Джим Рейнор и Мэтт Хорнер.

Рейнор выглядел именно так, как его описывали в досье Доминиона, только гораздо более уставшим. Щетина покрывала его подбородок, мощный револьвер в кобуре на поясе, а от его потертой формы пахло виски и сигаретным дымом. Он шел тяжелой, шаркающей походкой человека, который несет на плечах весь мир. Рядом с ним капитан Хорнер был его полной противоположностью: идеально выбрит, китель застегнут на все пуговицы, осанка прямая. Он говорил с командиром с уважением, но без подобострастия.

«Знай я действую не спонтанно куда понесет ветер и Я все еще не уверен насчет всего этого, Мэтт», — проговорил Рейнор, его голос был хриплым. — «Помочь доктору Хэнсон было правильно, Адютант с Тарсониса может дать нам что нибудь стоящее против Менгска, а Артефакты и дела с Тошем единственное что позволяет держать нас на плаву и наращивать наши силы. Но мне иногда кажется что работая на Мебиус мы просто копаем себе могилу поглубже».

«Сэр, я верю Вам.», — ответил Хорнер, его тон был спокоен и уверен. — «Данные адъютанта, артефакты... все это ведет куда-то. Хотя нам пока больше некуда двигаться и открыты лишь эти пути, не следует терять бдительность...».

Макс замер, расширив свое пси-восприятие и осторожно коснувшись их разумов. Разум Рейнора был похож на шторм. Хаотичный вихрь из образов выжженных миров, грохота выстрелов, запаха крови и горечи предательства. В самом центре этого шторма, как незаживающая рана, постоянно вспыхивал образ женщины с огненными волосами — Сары Керриган. Но под всем этим хаосом и болью Макс почувствовал нечто незыблемое, как скала — глубинную, отчаянную верность своим людям. Сильный разум наделенный тактическим гением. Врожденная харизма и аура коммандира. Это был не герой повстанцев из пропаганды. Это был надломленный человек, который продолжал сражаться только потому, что не мог позволить себе остановиться.

Разум Хорнера был крепостью. Кристально чистая, упорядоченная структура из принципов, долга, чести и непоколебимой веры в их дело. В нем не было хаоса, лишь стальная уверенность в том, что они поступают правильно, и бесконечная преданность своему командиру и команде. Он не просто верил в идеалы — он был их живым воплощением. Он был совестью этого корабля, якорем, который не давал шторму в душе Рейнора поглотить его окончательно. И еще он переживал как бы на Геперион не нагрянула его(не по его желани) - жена.

«Мира Хан, - подумал Мэтт. - и зачем я согласился на ту ставку.»

Вернувшись в грузовой отсек, Макс обнаружил, что тот пуст и тих. Последний челнок на «Мертвецкий порт» ушел. Он оказался в ловушке на флагмане повстанцев. Но его разум, натренированный на поиск нестандартных решений, уже прокладывал новый маршрут. Он нашел то, что искал, на одной из нижних, редко используемых палуб — аварийный шлюз для сброса мусора, направленный аккурат в сторону станции.

Внутри шлюзовой камеры было тесно и пахло Бытовым мусором. Макс подошел к панели управления и, взломав защитный код, вручную отключил предохранители системы выравнивания давления. На экране вспыхнула красная надпись: «ВНИМАНИЕ: СИСТЕМА БЕЗОПАСНОСТИ ДЕАКТИВИРОВАНА». Он встал в центре камеры, сгруппировался и нажал кнопку открытия внешнего люка. Сначала не произошло ничего, а затем раздался оглушительный рев. Весь воздух из шлюза устремился в вакуум, превратившись в яростный поток, который подхватил Макса и выстрелил им в космос, как камнем из рогатки.

Рев мгновенно сменился абсолютной, мертвой тишиной. «Гиперион» стремительно уменьшался за его спиной, а впереди, в нескольких километров, висел «Мертвецкий порт». Вокруг своего тела он сформировал тонкое, едва мерцающее псионное поле — невидимый кокон, который защитил бы его от вакуума в случае пробоя в костюме. Он летел, корректируя свою траекторию едва заметными телекинетическими импульсами, используя крошечные обломки космического мусора как точки опоры, чтобы подправить свой курс.

Он вошел в искусственную атмосферу станции там, где она была наиболее тонкой. Тишина сменилась тихим шепотом, который быстро перерос в ревущий вой ветра. Гравитация станции схватила его и потащила вниз. Земля неслась навстречу с ужасающей скоростью. Обычный человек превратился бы в кровавое пятно. Но за пять метров до столкновения с крышей одного из складов Макс резко затормозил. Его тело окуталось видимым синим сиянием, когда он подхватил себя мощным телекинетическим захватом. Инерция погасла, и он плавно, как перышко, опустился на ржавый металл крыши, не издав ни единого звука.

Вернувшись в свою убогую комнату, Макс долго сидел в тишине, глядя на стену. Он снял инопланетный доспех, и теперь его тело, облаченное лишь в тонкий стелс-костюм, казалось уязвимым. Его разум был полем битвы, где пророческие видения сражались с ледяной логикой Призрака. План простого выживания, побега в дальний угол сектора, теперь казался наивным и бессмысленным.

Некое шестое чувство, наследие Хранителей Кхусар, теперь гудело в нем, как камертон, настроенный на одну-единственную ноту — на артефакт. Это было не просто знание. Это была абсолютная, не требующая доказательств уверенность: этот артефакт и этот потрепанный крейсер «Гиперион» были эпицентром грядущей бури, которая определит судьбу всего сектора. И он, Макс, по какой-то злой иронии судьбы, оказался прямо в ее сердце. Мысль о том, чтобы просто улететь, теперь ощущалась как дезертирство. Не перед Доминионом. Перед чем-то гораздо большим. Он должен был остаться рядом. Не просто наблюдать, а проследить, чтобы у этой истории был шанс на не самый паршивый финал.

Но была и другая причина, более личная и почти пугающая. Он думал о людях. О Рейноре, в чьем разуме бушевал шторм из вины и долга, но чья верность своим людям была незыблемой скалой. О Хорнере, чей разум был кристально чистой крепостью идеалов. Он думал о смехе в баре, о перебранке техников, о той странной, хаотичной, но живой атмосфере товарищества, которая царила на «Гиперионе». Всю свою жизнь он был инструментом. Одиноким, эффективным, безликим. Его «товарищами» были другие такие же сломленные и перестроенные оперативники, готовые в любой момент вонзить ему нож в спину по приказу. Здесь же он увидел нечто иное. Банду наемников, отбросов и идеалистов, которые сражались не за деньги и не из-за страха. Они сражались друг за друга.

Впервые за всю свою жизнь он почувствовал укол эмоции, которой не знал названия. Что-то похожее на зависть. Или на надежду. Он понял, что хочет быть частью этого. Не просто использовать их, чтобы добраться до артефакта. А быть с ними. Он был бы не прочь стать их товарищем. И эта мысль, такая простая и такая невозможная, интриговала его.

Глава 7

Макс сидел на краю скрипучей койки в своей убогой комнате. Тишина здесь была почти такой же оглушительной, как работающий реактор. Она давила, заставляя разум снова и снова прокручивать хаотичные образы из видения: гибрид в колбе, темный Бог, Королева Клинков... Он чувствовал, как по вискам снова начинает растекаться тупая, пульсирующая боль — последствие ментального шторма.

Просто сидеть здесь и ждать, пока Глюк закончит возиться с его кораблем, было не вариантом. Это было бы логично. Безопасно. Именно так поступил бы старый Макс, оперативник Доминиона, который всегда ставил выживание и выполнение приказа превыше всего. Но его приказ теперь был другим, и он исходил не из штаба, а из самой глубины его перестроенного сознания.

Промедление было роскошью, которую он не мог себе позволить. Рейдеры могли покинуть станцию в любой момент, унеся с собой артефакт — его единственный ключ к разгадке. Рой, вновь пришел в движение и может объявится на любой планете. А где-то в секторе Доминион уже, вероятно, отметил его как «пропавшего без вести», и скоро этот статус сменится на «дезертир, подлежит ликвидации». Все часы тикали против него. Нужно было действовать. Нужно было рискнуть.

Макс долго сидел в тишине. План «выжить» — это план крысы. Бежать, прятаться, вечно оглядываться через плечо. Но видения, что горели в его разуме, требовали иного. Наследие Кхусар шептало о долге, а пророчество об артефакте и Керриган намекало на то, что просто сбежать — значит обречь галактику на гибель. Он сделал свой выбор. Рискнуть всем ради призрачного шанса было лучше, чем гарантированно сгнить в одиночестве на какой-нибудь забытой луне.

Он активировал коммуникатор на своем наруче. Голографический интерфейс окрасил его лицо в холодный синий свет. Его пальцы, действуя с многолетней привычкой, просканировали местные частоты, нашли командный канал «Гипериона» и создали одноразовый ключ шифрования, который самоуничтожится после разговора. Он открыл канал.

«„Гиперион“, это Майор...» — слова сорвались с языка на чистом рефлексе. Он тут же осекся. Назвать свой ранг или позывной было все равно что прокричать в эфир "Эй это Доминион!". Для Рейдеров это прозвучало бы как начало ловушки, объявление о прибытии высокопоставленного офицера Доминиона. Он мысленно выругался на свою оплошность и исправился, его голос стал более ровным и анонимным. «...это независимый оперативник. Вызываю капитана Хорнера».

Он оборвал связь и замер, прислушиваясь. Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока они отследят его сигнал, ждать их ответа. Или ждать, пока за его дверью не появится отряд морпехов, готовых вышибить ее с петель.

В ответ раздался треск статики и молодой, полный скепсиса голос связиста. «„Гиперион“ на закрытом канале. С какой стати нам отвечать какому-то „независимому оперативнику“ на этой помойке? Назовите себя, свой корабль и цель вызова, или я разрываю соединение». Макс почувствовал раздражение. Этот парень был просто низкоуровневым привратником, следовавшим инструкции, но времени на препирательства не было.

«Моя цель — разговор с вашим капитаном. Лично», — отчеканил Макс, вкладывая в голос сталь, которую использовали в Академии, чтобы ломать волю. — «Передайте ему, что у меня есть информация, касающаяся непосредственной угрозы безопасности его корабля и команды. Уровень допуска: Гамма». Он сделал ставку. Старый код экстренной связи Конфедерации, который Доминион продолжал использовать для операций высшего звена. Молодой связист мог его не знать, но офицер старой закалки, как Хорнер, должен был отреагировать.

В эфире повисла долгая, напряженная пауза. Макс слышал лишь шипение статики и приглушенное бормотание — связист явно в панике советовался с кем-то за кадром. Затем снова тишина. Макс уже решил, что его проигнорировали, когда статику прорезал новый голос. Спокойный, собранный, без тени юношеской бравады. Голос настоящего офицера.

«Это капитан Хорнер. Я не знаю, кто вы и откуда знаете этот код, но вы привлекли мое внимание. У вас есть ровно тридцать секунд, чтобы объяснить, почему я не должен сбросить этот вызов, запеленговать ваш сигнал и отправить за вашей головой отряд морпехов».

Тридцать секунд. Макс почувствовал, как адреналин обострил его мысли. Времени на эмоции и жалость к себе не было. Хорнер ждал фактов, а не исповеди. Макс сделал вдох и начал говорить, его голос был ровным и отстраненным, как будто он зачитывал стандартный полевой отчет.

«Майор Максимилиан, идентификационный номер семь-три-четыре, Корпус Призраков Доминиона», — он намеренно опустил фамилию. В данный момент он был лишь номером и званием. «Последняя миссия: ликвидация цели на планете KL-2, неоколонизированный мир в секторе Тирадор. В ходе операции произошло непредвиденное столкновение с силами Роя».

Он сделал паузу, позволяя информации усвоиться. Он чувствовал через вокс-канал напряженное, анализирующее молчание Хорнера. «В результате боя и последующего контакта с неизвестной аномалией мой нейронный ингибитор получил критические повреждения. Последствие: каскадный сбой системы ментального кондиционирования. Произошло несанкционированное восстановление ранее стертых блоков памяти».

Он снова замолчал. В его собственном сознании на мгновение вспыхнули образы, которые он теперь был вынужден помнить: лица безоружных людей, огонь, пожирающий города, ощущение чужой крови на руках. Он сглотнул, подавляя волну отвращения. «Я вспомнил... все. Всю кровавую работу, которую я выполнял по приказам Арктура Менгска». В его голосе, несмотря на весь контроль, прорезалась нотка стали и неприкрытой ненависти. «Я больше не могу служить этому тирану. Я принял решение дезертировать».

Тридцать секунд истекли. Он сказал все, что было нужно. Теперь его судьба была в руках человека на другом конце линии.

В наступившей тишине Макс почувствовал, как на том конце линии формируется холодный, окончательный отказ. Он решил пойти на последний, самый отчаянный риск — сказать правду. Не ту правду, что в отчетах, а ту, что он почувствовал.

«Вы думаете, я лгу. Что это ловушка», — его голос потерял военную отстраненность, в нем прозвучала неприкрытая усталость. — «Прятаться — это то, чему меня учили лучше всего. Исчезнуть. Стать тенью. Я мог бы это сделать, и вы бы никогда меня не нашли. Но я не хочу больше прятаться по темным углам, капитан».

Он сделал паузу, вспоминая шумную компанию в баре, шторм в душе Рейнора и кристальную крепость в разуме Хорнера. «Я хочу сражаться за что-то стоящее. Я видел ваших людей сегодня. Я покопался в их памяти и мыслях, когда сегодня они приходили в местный бар». Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. «В мыслях солдат Доминиона, когда они смотрят на офицера, всегда есть одно — страх. Страх наказания, страх провала, страх самого офицера. У ваших людей я почувствовал другое. Раздражение на командира, да. Споры, несогласие. Но под всем этим — нерушимое уважение. Верность. Товарищество».

«За всю свою службу я видел только приказы и угрозы. Дисциплину, построенную на боли и промывке мозгов. Вы... вы построили что-то иное. Не просто отряд наемников. Что-то, похожее на семью. Я никогда не видел ничего подобного». Его голос стал почти тихим. «Я хочу присоединиться к вам».

В эфире снова повисла тишина, но на этот раз она была другой. Не выжидающей, а анализирующей. Макс почти физически чувствовал, как на том конце линии разум капитана Хорнера, холодный и острый, как скальпель, препарирует его историю, ищет в ней ложь, вычисляет риски. Он слышал невысказанные мысли, проносящиеся в голове у капитана, — список провалов и катастроф, связанных с такими, как он.

Керриган. Первое и самое страшное исключение. Преданная Менгском, она стала монстром, который поставил сектор на колени.Тош. Второе исключение. Безумный мистик, играющий с тенями и жизнями своих людей, ходящий по лезвию ножа между гениальностью и психозом.Фантомы из Нового Фолсома. Пойманные. Сломленные. Превращенные в овощей или, что еще хуже, в послушных марионеток для новых, еще более грязных дел Доминиона.

Каждый Призрак, сорвавшийся с поводка, становился проблемой секторального масштаба.

«Это очень трогательная история, майор», — наконец сказал Хорнер, и его голос был лишен всякого тепла. Это был голос офицера, оценивающего угрозу. — «Но Призраки не „просто“ дезертируют. Они либо возвращаются на базу в мешке для трупов, либо их находят мертвыми в какой-нибудь канаве. Те немногие, кто выживает, становятся либо чудовищами либо проблемными элементами».

Он сделал паузу, давая своим словам впиться в сознание Макса. «Исключений можно пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из этих историй заканчивалась кровью и огнем. Так почему я должен верить, что вы — тот самый единственный случай? Что вы не бомба с часовым механизмом, которую Менгск подбросил мне на порог?»

Холодный, профессиональный тон Хорнера был как удар под дых. Макс понял: его почти искренняя мольба о доверии разбилась о стену горького опыта капитана. Эмоции были бесполезны. Значит, нужно было говорить на единственном языке, который понимают все солдаты: языке разведданных. Он сделал свою последнюю, самую рискованную ставку.

«Потому что у меня есть кое-что еще», — ответил Макс, и его голос снова стал ровным и пустым, как у машины. — «Информация об агенте Арктура Менгска. Не шпионе здесь, на станции. Агенте в ваших рядах. На борту „Гипериона“».

Он почувствовал, как на том конце линии псионический фон Хорнера резко изменился. Ледяной скепсис мгновенно сменился всплеском острой, сфокусированной тревоги. Макс услышал приглушенный звук, будто Хорнер прикрыл микрофон рукой, чтобы отдать тихий приказ кому-то на мостике. Вероятно, его сигнал уже не просто отслеживали, а брали на полный контроль.

Пауза на этот раз была короче, но куда более напряженной. «Рейнор спит», — наконец сказал Хорнер, и теперь в его голосе не было и тени недоверия, лишь смертельная серьезность. — «Я поговорю с ним, как только он проснется. Не покидайте эту станцию. Ждите вызова утром».

Связь прервалась с резким щелчком. Макс откинулся на спинку стула. Крючок был заглочен. Но он понимал, что только что превратился из потенциального союзника в носителя смертельно опасной информации.

Сон, когда он все-таки приходил, был хуже бодрствования. Это была лихорадочная, рваная череда кошмаров, где видения смешивались в уродливый коллаж. Он видел ледяные, горизонтальные глаза Гибрида, смотрящие на него с лица Королевы Клинков. Он чувствовал агонию древних протоссов, пока багровая тень Амуна накрывала горящие руины Тарсониса. Он слышал имя «Савасаан», произнесенное шепотом на гребне огненной волны. Макс просыпался несколько раз за ночь, тяжело дыша, его тело покрывал холодный пот. Он почти не спал. Усталость въелась в его кости, а мигрень вернулась, глухо пульсируя в висках. Но под всем этим, как стальной стержень, была новая, холодная решимость.

Рано утром, в час, когда «Мертвецкий порт» был наиболее тих, он встретился с Глюком на нейтральной территории — на пустынном погрузочном мостике в «Заклепочном ряду». Техник выглядел так, будто тоже не спал. Его единственный человеческий глаз был красным, а кибернетический — нервно дергался, его линзы постоянно меняли фокус. Он явно всю ночь просчитывал риски и пришел к выводу, что они огромны. Но жадность, видимо, перевесила. «Ну, показывай, где твоя птичка, Призрак», — проскрежетал он, кутаясь в потрепанную куртку. — «Надеюсь, ее еще не разобрали на запчасти.

Макс молча повел Глюка вглубь предместий «Мертвецкого порта». Они шли по узким, слабо освещенным техническим коридорам, где с потолка капала грязная вода, а воздух был густым и неподвижным. То и дело из темных провалов заброшенных складов, из-за решеток вентиляции и из входов на нижние, затопленные уровни за ними следили пары голодных глаз. Отчаянное отребье. Они не нападали — фигура Глюка была им знакома, а высокий, закутанный в плащ силуэт Макса излучал холодную, смертельную уверенность, которая отпугивала даже самых безрассудных. Но их взгляды провожали каждый шаг.

Когда они дошли до заваленного входа в ангар, Макс просто поднял руку. Огромный, многотонный контейнер сдвинулся с места без единого звука, плавно отъехав в сторону, будто был сделан из картона. Глюк сглотнул. В нос ударил густой, тошнотворно-сладкий запах разложения. Заглянув внутрь, техник побледнел и попятился, прижав руку ко рту. В тусклом свете коридора он увидел останки банды. Трупы, пролежавшие здесь всю ночь, были растерзаны, и по ним все еще сновали мерзкие, похожие на крыс твари, которые при виде света с писком разбежались по теням. Глюк посмотрел на Макса, затем на жуткое месиво на полу. В его живом глазу ужас смешался с глубоким, испуганным респектом. «Я понял», — пробормотал он. — «Никаких фокусов. Сделаю все в лучшем виде».

Они вошли внутрь. Когда они приблизились к тому месту, где в мерцающем искажении воздуха прятался «Крис», луч фонарика Глюка выхватил из темноты еще два тела. Эти лежали прямо у невидимого периметра корабля. Но они не были разорваны. Их тела были аккуратно прошиты десятками тонких, прижженных отверстий, как от лазерных очередей. Рядом с ними валялись и тушки тех самых крысоподобных тварей, тоже идеально простреленные. Глюк поднял взгляд на пустое, казалось бы, место и сглотнул. Автоматическая турель. Бесшумная, эффективная и безжалостная. Этот Призрак был опасен, но его корабль, даже стоя на приколе, был не менее смертоносен.

Пока Глюк возился с оборудованием, Макс стоял на страже у заваленного входа, его винтовка была наготове. Работа в ангаре заняла почти час — час напряженного ожидания.

Глюк, подключив Квантовый Модулятор к своему переносному терминалу, погрузился в работу. Вокруг него в воздухе замерцали и ожили полупрозрачные голографические схемы систем «Миража». Его пальцы, тонкие и ловкие, летали над виртуальной клавиатурой, а кибернетический глаз с жужжанием сканировал потоки данных. Все это сопровождалось непрерывным бормотанием.

«Проклятые военные шифровальщики! — шипел он, пытаясь обойти очередной уровень защиты. — Семь слоев квантовой криптографии, чтобы защитить идентификатор сраного истребителя! Здесь защита, как на личном счете Менгска...». Затем его тон менялся, когда он добирался до основных систем. «Но... какая красота. Эта силовая обвязка... это же произведение искусства. Чистая, элегантная... они так больше не делают. Посмотри на этот плазменный инжектор, это же кастомная работа...»

Макс молча слушал, получая от этого циничного техника больше информации о своем корабле, чем за все годы службы. Наконец, после особенно яростной перепалки с кодом, на терминале Глюка вспыхнула зеленая надпись: «ID ПЕРЕЗАПИСАН». Он с довольным щелчком закрыл панель доступа на корпусе «Миража».

«Готово», — сказал он, вытирая пот со лба. — «Теперь твой корабль на всех сканерах будет числиться как частный инфо-курьер „Звездный странник“. Претанциозное имя, но никто не обратит на него внимания. А теперь перегоняй его в мой док, сектор „Иггдрасиль-Небула“, номер семь. Корпусом и остальными игрушками я займусь уже там».

Макс вернулся в «Последний шанс». Утром бар был совсем другим местом. Шумная ночная суета сменилась тихой, деловой атмосферой. В воздухе витал густой запах крепкого кофе и жареного синтетического бекона. За столиками сидели немногочисленные посетители: пара пилотов-грузовиков, углубившихся в свои датапады, и группа техников с ночной смены, молча поглощавших свой завтрак. Макс занял тот же столик в углу, спиной к стене, откуда просматривался весь зал. Он заказал еду и кофе, и, пока ждал звонка, методично ел, восстанавливая силы. Его разум был спокоен, но каждая мышца была напряжена. Он прокручивал в голове десятки сценариев предстоящего разговора, готовясь к любому исходу.

Его коммуникатор на наруче завибрировал беззвучно. Макс поднес его ко рту, активировав узконаправленный микрофон. Голос Хорнера был таким же холодным и официальным, как на мостике военного корабля. Никаких приветствий. Сразу к делу. «Командир согласился на встречу. Грузовой док номер три. Через час».

Хорнер сделал паузу, давая Максу осознать условия. «Чтобы прояснить ситуацию, майор: это не переговоры. Это ваш шанс доказать, что вы не лжец и не ловушка. С нами будет полный отряд вооруженных морпехов. Один неверный шаг, одно подозрительное движение, и этот разговор закончится. Вам ясно?»

«Кристально, капитан», — ровно ответил Макс. В его голосе не было ни страха, ни заискивания. Он говорил на равных, как один профессионал с другим. Он прервал связь, оставил на столе несколько кредиток и поднялся. Время готовиться.

В его голове уже выстраивалась тактическая схема предстоящей встречи: возможные позиции снайперов Рейнора, пути отступления, варианты диалога. Он шел по коридорам станции к своей комнате, и его разум работал с холодной эффективностью машины. Он был настолько поглощен подготовкой к встрече с Рейдерами, что не обратил внимания на мелочи.

Он не заметил, как из темного переулка напротив его гостиницы, где он скрылся от утреннего света, выскользнула худая, неприметная фигура. Этот человек был похож на крысу — маленькие, бегающие глазки, нервные, быстрые движения. Он держался на расстоянии, прячась за толпой и грузовыми контейнерами, но его взгляд был прикован к Максу. Когда Макс вошел в здание, крысоподобный мужчина поднес к губам старую, потрепанную рацию.

«Босс, это Шнырь», — прошипел он в микрофон. — «Я нашел его. Тот самый тип, что вы описывали. Зашел в ночлежку „Звездная пыль“. Жду приказаний».

В пентхаусе Корги царил разгром. Перевернутые столы, разбитые бутылки и несколько его головорезов, все еще лежащих в отключке, были немым свидетельством унизительной вечеринки. Сам Корга сидел за своим столом, держась за раскалывающуюся голову. Голос Шныря в динамике заставил его медленно поднять взгляд, и в его глазах вспыхнула ярость. «Он все еще там?» — прорычал он. «Да, босс. Кажется, никуда не собирается».

Коргa медленно, зловеще улыбнулся. Он встал, проигнорировав боль в голове, и снял со стены огромный плазменный дробовик.

«Отлично. Собирай всех парней. Всех, кто еще может стоять на ногах», — проговорил он одному из своих лейтинантов, проверяя заряд оружия. — «Мы идем забирать наши долги. И проценты».

Макс, ничего не подозревая, уже заканчивал облачаться в доспехи. Пластина за пластиной, черный инопланетный металл ложился поверх его стелс-костюма. Он проверил заряд пси-клинка, закрепил на поясе гранаты и взял в руки свою винтовку C-10. Он был готов к встрече с Рейдером. Он не знал, что на него уже движется другая, куда более предсказуемая, но не менее смертельная угроза.

Грузовой док номер три был холодным и пустым. После хаоса «Заклепочного ряда» и суеты главных доков, тишина здесь была почти оглушающей. Единственными звуками были гудение аварийного освещения и далекий, едва слышный гул двигателей станции. Макс устроился на вершине высокого штабеля из контейнеров, в самой глубокой тени, превратившись в невидимого наблюдателя. Отсюда ему был виден единственный вход и все пространство дока. Он ждал, его дыхание было ровным и медленным, а разум — холодным и ясным, как лед.

Ровно через 20 минут тяжелая шлюзовая дверь в дальнем конце дока с шипением разошлась. Туда видимо пристыковался их шатлл. Сначала внутрь вошли четверо морпехов в полной боевой выкладке. Они двигались как единое целое, их винтовки методично сканировали каждый темный угол, каждый контейнер. Только убедившись, что док чист, они дали сигнал.

Следом вошел капитан Хорнер, его рука лежала на кобуре пистолета, а взгляд был острым и внимательным. За ним, с тяжелым, металлическим лязгом шагов, следовала громадная фигура Тайкуса в его синей броне. Он нетерпеливо вертел головой, его вид выражал скуку и раздражение. Последним вошел Джим Рейнор в своем черном доспехе. Он не спешил. Он остановился у входа, его усталый взгляд опытного командира окинул док целиком, задержавшись на мгновение на том самом штабеле контейнеров, в тени которого прятался Макс. Он ничего не мог видеть, но он чувствовал пространство. Они остановились в центре дока, образовав защитный периметр.

По его команде маскировочное поле свернулось с тихим, волнообразным искажением воздуха. Из тени, где мгновение назад не было ничего, шагнула фигура Макса. Он двигался медленно, без резких движений, держа руки на виду, вдали от оружия. Тусклый свет дока отражался от странного, гибридного доспеха — гладких черных пластин протоссов поверх серого стелс-костюма Призрака.

Реакция была мгновенной. Четверо морпехов вскинули винтовки, и четыре красные точки лазерных целеуказателей сошлись на голове Макса. Из громадного скафандра Тайкуса донесся низкий, предвкушающий смешок, и стволы его пушки начали медленно вращаться с голодным, хищным гулом. Хорнер не выхватил оружие, но его рука легла на рукоять пистолета, а глаза сузились, оценивая новую, непонятную угрозу.

Из центра группы шагнул вперед Джим Рейнор. Он был облачен в свой личный, выкрашенный в черный цвет командирский скафандр. Броня была покрыта царапинами от многих лет эксплуатации, но содержалась в идеальном порядке. Его забрало с белым паттерном Черепа было скользнуло вверх, открывая усталое, небритое лицо. Он остановился в нескольких метрах от Макса, и его голос, прозвучал низко и с хрипотцой, заполнив собой весь док.

«Ты смелый парень, Призрак», — начал он без предисловий, его взгляд был тяжелым и проницательным, он изучал Макса, пытаясь прочесть его, словно тактический отчет. — «Или очень глупый. У тебя есть две минуты, чтобы дать мне вескую причину не превращать тебя в дымящуюся лужу на этом полу».

Макс выдержал тяжелый взгляд Рейнора. Он начал говорить, и его история полилась ровным, почти безэмоциональным потоком фактов. Он рассказал про миссию, про внезапное вторжение Роя. Он описал храм, плененного Церебрата и контакт с умирающим существом в кристалле, который, как удар молнии, выжег его нейронный ингибитор.

«Когда блоки пали, — продолжал он, и в его голосе впервые прорезалась горечь, — я все вспомнил. Не только свое имя. Все приказы. Всех, кого я... убрал для Менгска». Он на мгновение замолчал, глядя сквозь Рейнора, на призраков своего прошлого. «Журналистов. Лидеров профсоюзов. Целые семьи, объявленные „врагами государства“. Я был его скальпелем, и он заставлял меня вырезать раковые опухоли там, где их не было».

Он снова сфокусировал взгляд на Рейноре. «Я не ищу прощения. Я ищу дело, в которое смогу верить». Он обвел взглядом Хорнера, суровых морпехов и даже скептически хмурящегося Тайкуса. «Я клянусь вам всем. Я не желаю вам вреда. Моя главная мотивация — предотвратить ужасы, что грядут. И в этом я буду вам верным товарищем».

В окулярах его шлема отразилось лицо Рейнора. Командир повстанцев долго молчал, и Макс увидел в его глазах нечто большее, чем простое недоверие. Узнавание. Усталость человека, который сам прошел через похожий ад предательства.

«О каких ужасах ты говоришь, сынок?» — спросил Рейнор, и переход с официального тона на почти отеческий застал Макса врасплох. — «Тот протосс в кристалле что-то показал тебе?»

Вопрос ударил в самое сердце. Перед мысленным взором Макса снова пронеслись образы: гибрид в колбе, тень с рукой из Пустоты, Королева Клинков... Он на несколько секунд ушел в себя, перебирая хаос в своей голове. «Он показал мне... фрагменты, — наконец ответил он, подняв взгляд на Рейнора. — Картины возможного будущего. Тревожные картины. Когда придет время я расскажу Вам о них».

«И когда это время придет?» — не унимался Рейнор, склонив голову набок.

«Когда я соберу больше фрагментов тех образов что мне передал тип в кристале, — с серьезным лицом ответил Макс. — Когда сам до конца разберусь в том, что видел. И когда заслужу ваше доверие настолько, чтобы вы поверили моим словам, какими бы безумными они ни казались».

Тайкус громко, раскатисто рассмеялся, и звук, усиленный динамиками его скафандра, эхом пронесся по грузовому доку. Он сделал тяжелый шаг вперед, сервоприводы его брони протестующе загудели. «Верным? Парень, ты из тех, кто всадит нам нож в спину, как только Менгск щелкнет пальцами!» Он ткнул в сторону Макса массивным бронированным пальцем. «Джим, не будь идиотом! Нельзя верить колдунам! Они все либо психи, как наш друг вудуист, либо запрограммированные бомбы на детонаторе».

Макс почувствовал это — короткую, острую вспышку горькой иронии и страха, которая промелькнула в разуме самого Тайкуса, когда он произносил последние слова. Он говорил о себе.

Тайкус наклонился ближе, его голос стал тихим, спокойным и оттого еще более угрожающим. «А палец над кнопкой — императорский».

Взгляд Мэтта Хорнера метнулся к Максу. В его разуме Макс услышал четкий, безмолвный вопрос, кристаллизованный из профессиональной паранойи и толики надежды: «Агент?»

Макс, игнорируя Тайкуса и глядя прямо в визор Рейнора, продолжил говорить вслух. Его голос оставался ровным, почти гипнотическим. «Мои способности могут быть вам полезны. Разведка, саботаж, устранение целей... желательно, плохих».

Одновременно с этим он сделал то, на что был способен мало кто из Призраков. Он расщепил свое сознание, послав узконаправленный, сложный пси-пакет прямо в разумы Рейнора и Хорнера, выстроив ментальный барьер вокруг Тайкуса. Это потребовало огромной концентрации.

«Тайкус Финдли, — прозвучало у них в головах голос Макса, спокойный и не пытающися в чем либо их убедить. — Иронично, что он описал свой случай. Видите ли командир, его освободили вовсе не Мебиусы, а Менгск. С ученными и их организацией Тайкуса Менгск свел сам. Это сделка с дьяволом. Он действительно не хочет на него работать. Должно быть это одна из рискованных ставок Императора. Тайкус должен убить Керриган в обмен на свободу и свою жизнь. В его скафандр встроена система жизнеобеспечения, которая может прервать его жизнь за несколько секунд. Если он ослушается приказа, Менгск убьет его дистанционно. Но он — не предатель. Скорее невольный — имперский агент».

Макс увидел, как зрачки Рейнора под визором на долю секунды расширились — физическая реакция на шокирующую информацию. Одновременно он почувствовал, как идеально упорядоченный разум Хорнера не сломался от удивления, а, наоборот, мгновенно обработал новые данные, и вероятности, которые он просчитывал, со щелчком встали на свои места. Хорнер не был удивлен. Он подозревал, что в истории с Тайкусом есть второе дно. Но оба были профессионалами. Их лица остались каменными. Ни один мускул не дрогнул. Но их пси-фон на мгновение всколыхнулся, и Макс понял — они поверили.

Тишину разорвал грохочущий смех Тайкуса. Он не слышал безмолвного разговора, и для него вся эта сцена выглядела как бред сумасшедшего. «Все это, конечно, звучит красиво, Призрак, — прорычал он, делая шаг вперед, его пушка угрожающе загудела. — Но хватит этой болтовни про ужасы и верность! Ты — шпион Доминиона, а шпионы лгут!

«…Джим, Я бы сказал, пристрелить его и…» — продолжил было Тайкус, но его рокот был прерван новым, полным ненависти голосом, который эхом разнесся по всему доку.

«КОЛДУН!»

Все резко обернулись. В широкий вход грузового дока, отрезая единственный путь к отступлению, вваливалась банда Корги. Их было человек тридцать, и они представляли собой пестрое, но угрожающее зрелище. Впереди шли несколько тяжеловесов в приличной, хоть и потрепанной, штурмовой броне. За ними — толпа отребья в рваных куртках и с самодельными щитами, но у каждого в руках был какой-нибудь смертоносный огнестрел.

В грузовом порту и так пахло не особо приятно — смесью холодного металла, топлива и озона. Но с появлением банды по доку прокатилась новая, густая волна вони. Это был запах немытых тел, застарелого пота, дешевого, прокисшего алкоголя и химической гари от их кустарного оружия. Не будь Макс в герметичном костюме, он бы без сомнений ощутил этот смрад. Его внешние сенсоры, однако, и без того зафиксировали резкое повышение уровня токсинов в воздухе.

Большая часть банды была вооружена до зубов. Тактический визор Макса мгновенно начал сканировать и анализировать угрозы. Оружие в их руках не было стандартным. Это были кустарные образцы, схемы которых гуляли по теневым сетям сектора: громоздкие плазменные дробовики с опасно торчащими наружу энергоячейками; длинные, угловатые рельсотроны Гаусса, собранные из деталей напечатанных на трехмерных принтерах и с использованием промышленных магнитных ускорителей; даже один миниган, чей блок стволов явно был снят с разбитого «Стервятника». Макс знал, на что способны эти пушки. Сумрачный гений подпольных инженеров создавал ненадежное, часто взрывающееся в руках, но весьма мощное оружие. Одно удачное поподание из такого могло прожечь\прошить\проплавить даже броню морпеха.

Из толпы вышел сам Корга в доспехе черного цвета с красными полосами, той же модели что и у Тайкуса. Его лицо было багровым от ярости. Он указал на Макса своим плазменным дробовиком. «Решил, что все сделал чисто и я не найду концов?!» — проревел он, его голос эхом отражался от стен. — «Ты пожалеешь, что ограбил меня, колдун!»

В одно мгновение фокус сместился. Винтовки морпехов, до этого нацеленные на Макса, плавно переместились на новую, более многочисленную угрозу. Макс медленно повернулся к Рейнору. После часов псионических перегрузок, мучительных видений и напряженных переговоров, перспектива простого, честного боя была почти облегчением. В его голосе прозвучал неприкрытый азарт. «Похоже, это за мной», — спокойно сказал он Рейдерам.

Рейнор, не выказав и тени паники, криво усмехнулся. «Вижу, врагов ты заводишь легко, сынок». Он даже не поднял свою винтовку, но его присутствие в центре группы было подобно скале. Он кивнул своим людям. «Парни, если не хотите серьезных проблем и хорошей трепки, советую развернуться и убраться отсюда, по добру по здорову».

Стороны замерли в напряжении. Тридцать грязных стволов банды Корги смотрели на семерых Рейдеров. Если бандиты думали, что их подавляющее численное преимущество испугает противника, то они глубоко просчитались. В их глазах был азарт и немного страха. В глазах Рейдеров — лишь холодная уверенность и тотже азарт. Это были тертые ветераны, не побежавшие от бесчисленных орд зергов при эвакуации Артефакта. И толпа немытых, неорганизованных бандитов вовсе их не пугала.

Их реакция была не панической, а тактической. За ту секунду, что Корга произносил свои угрозы, морпехи уже рассредоточились, занимая укрытия за контейнерами. Их движения были отточенными, синхронными. Каждый уже выбрал себе сектор обстрела, каждый знал, куда метнется его товарищ. Тайкус громко захохотал, и стволы его минигана с хищным воем начали набирать обороты. Они были не жертвами. Они были профессионалами на работе. И главное — их командир был с ними.

Один из бандитов на передней линии, молодой парень с дикими от страха глазами, не выдержал напряжения. Его палец дрогнул на спуске, и его самодельная винтовка выплюнула одинокий, яркий сгусток плазмы. Заряд безвредно шлепнулся о наплечник Тайкуса, оставив лишь дымящееся, оплавленное пятно на краске. Гигант медленно опустил взгляд на свою броню, затем перевел его на стрелявшего. На его лице расплылась широкая, хищная и абсолютно счастливая улыбка. «Ну вот, — пророкотал он, и его миниган с ревом начал раскручивать стволы, звук был похож на вой реактивной турбины. — Веселье началось!»

Док взорвался грохотом скоординированной бойни. Четыре винтовки Гаусса морпехов Рейнора ударили одновременно, одним, оглушительным залпом. Это была не беспорядочная стрельба. Это был точный залп. Первые ряды банды Корги просто перестали существовать, скошенные шквалом бронебойных шипов. Один из бандитов, пытавшийся выстрелить из громоздкого плазменного дробовика, вскрикнул, когда оружие в его руках зашипело и раздулось. Через мгновение оно взорвалось, окатив его и четерех его соседей фонтаном раскаленной, липкой плазмы. Их ужасные, нечеловеческие вопли, когда плазма прожигала их плоть и воспламеняла одежду, на мгновение заглушили даже грохот боя.

Рейдеры действовали с холодной, отработанной эффективностью. Они вели огонь короткими, точными очередями, укрываясь за контейнерами, и тут же меняли позицию, как только их укрытие начинало плавиться под ответным, беспорядочным огнем. Они были слаженным механизмом, машиной для убийства. Бандиты Корги были просто толпой с мощными, но ненадежными пушками. За первые десять секунд боя они потеряли почти двадцать человек.

В тот момент, как Тайкус открыл огонь, Макс перестал быть наблюдателем. Он стал размытой тенью. Не дожидаясь приказа, он ринулся в бой. Вокруг его тела вспыхнул и замерцал едва заметный силовой щит, искажая воздух вокруг. Несколько шальных плазменных зарядов и бронебойных шипов от винтовок рейдеров безвредно разбились о его невидимую защиту с тихим треском, не оставив и царапины. Он чувствовал, как наследие Кхусар питает щит — он мог бы простоять под этим перекрестным огнем добрый десяток секунд и не пошатнуться.

Он двигался с нечеловеческой скоростью, скользя между контейнерами, как тень, наделенная собственной волей. Фиолетовый клинок на его руке вспыхивал и гас, как смертоносная молния. Вот один из лейтенантов Корги в тяжелой броне разворачивается, чтобы открыть огонь по морпехам. Макс оказывается позади него. Вспышка. Пси-клинок беззвучно проходит по диагонали через торс бандита. На мгновение тот замирает, а затем его тело просто разваливается на две дымящиеся половины.

Корга, укрывшись за ящиком, чтобы перезарядить свой дробовик, с ужасом смотрел, как его войско тает на глазах. Рейдеры были машинами, методично уничтожающими его людей, но этот... этот колдун был чем-то иным. Он был резней, воплощенной в одном человеке. Он видел, как призрак пронесся через группу его людей, и три головы слетели с плеч в одном плавном, танцующем движении. Паника охватила бандитов.

Видя это, Корга понял, что проиграл. Он бросился бежать к выходу. Но когда он повернулся, Макс уже стоял перед ним, отрезая путь. «Ты...» — прохрипел Корга, пытаясь вскинуть дробовик. Но призрак был быстрее. Он извернулся змеей, уходя с линии огня. Мелькнул фиолетовый клинок. Две короткие, точные дуги. Руки Корги, все еще сжимавшие дробовик, с грохотом доспехов поверх упали на пол перед ним. Он с непониманием уставился на свои обрубки. В следующую секунду невидимая сила ударила по нему, и его ноги подкосились. Его с грохотом поставило на колени. Находясь в шоке, еще не чувствуя боли, Корга поднял взгляд на маску колдуна. Тот приблизился, его шлем был всего в паре сантиметров от лица бандита. «Жалеешь, что нашел меня?» — спокойно поинтересовался Макс, его голос из динамика был холодным и безжизненным.

Не дожидаясь ответа, он выпрямился и одним коротким, точным движением вонзил пси-клинок прямо в забрало шлема Корги. Бандит в последний раз дернулся и медленно, тяжело завалился на пол, вызвав локальный грохот.

Когда последний выстрел затих, в грузовом доке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском догорающего оборудования и тихими стонами умирающих. Воздух был густым от запаха пороха, озона и горячей крови. Рейдеры, добив последних раненых бандитов, медленно выходили из-за укрытий. Их взгляды были прикованы к одинокой фигуре Макса, стоявшего посреди горы изувеченных тел.

Они были в изумлении. Они видели, как он бросился в самый центр перекрестного огня — тактическое самоубийство. Они видели, как их собственные пули и плазменные заряды бандитов безвредно разбивались о невидимый барьер вокруг него. Но больше всего их поразил фиолетовый клинок. Это было оружие протоссов, оружие чести и древней силы. Видеть его в руках Призрака Доминиона было все равно что видеть, как акула отрастила крылья. Это ломало все их представления о мире. Один из морпехов толкнул другого локтем.

«Что это, черт возьми, такое?» — прошептал он.

Рейнор медленно опустил свою винтовку Гаусса. Он прошел через поле бойни, его тяжелые ботинки хрустели по рассыпанным гильзам, и остановился перед Максом. Он долго смотрел на него, и в его взгляде не было страха, лишь глубокая, усталая оценка. «Ну что ж, — наконец сказал он, и кривая усмешка тронула его губы. — Драться ты умеешь. Пожалуй, мы тебя берем. Парни, вы не против?»

Морпехи, до этого смотревшие на Макса со смесью страха и восхищения, одобрительно загудели. Мэтт Хорнер, подошедший к Рейнору, кивнул, и на его лице была тень облегченной улыбки. Даже Тайкус, с громким лязгом встряхивая застрявшую гильзу из механизма своей пушки, хмыкнул. «Ладно, — пророкотал он. — Парень не промах. Пусть живет. Пока что. ХаХаХа».

Рейнор протянул Максу свою бронированную перчатку. «Добро пожаловать в наши ряды, сынок».

Макс на мгновение замер. За всю свою жизнь ему никогда не протягивали руку в знак товарищества. Ему отдавали приказы, на него наставляли оружие, но никогда не принимали как равного. Он медленно поднял свою руку, облаченную в костюм призрака, и крепко пожал руку командира Рейдеров.

Глава 8

Двери турболифта с шипением разъехались, и Макса встретил гул и холод мостика «Гипериона». Это был не сверкающий командный центр Доминиона, а нервный узел ветеранского боевого корабля. Пространство было двухуровневым: внизу, в операционных ямах, десяток офицеров и техников работали за своими терминалами, их лица освещались зеленым и оранжевым светом мониторов. В центре возвышалась командная платформа с огромным тактическим гололитом, на котором медленно вращалась карта сектора. Воздух пах рециркулируемой атмосферой, крепким кофе и едва уловимым запахом горячей электроники. Это был запах долгой, бесконечной вахты.

Когда Рейнор и Хорнер взошли на мостик, за ними последовала тень Макса, и рабочий гул на мгновение споткнулся. Разговоры стихли. Десятки глаз оторвались от своих экранов, чтобы посмотреть на странного, закованного в гибридную броню гостя. По мостику пробежал тихий шепот, который Макс ощутил скорее как волну любопытства и недоверия в своем пси-поле. Рейнор, не обращая на это внимания, провел его к гололиту. «Как дома, а, сынок?» — криво усмехнулся он.

«Итак, майор», — начал Хорнер, скрестив руки на груди, его тон был официальным и холодным. — «В своем рассказе вы упомянули храм, контакт с протоссом. И... это. Как вы им управляете?». Он кивнул на правую руку Макса.

Внимание всех на мостике сосредоточилось на ней. Наруч не был похож ни на одну известную технологию терранов. Темный, почти черный металл, казалось, был не выкован, а выращен. Он облегал предплечье Макса поверх стелс-костюма с органической, безупречной точностью, а в его поверхность были вплавлены тускло мерцающие фиолетовые кристаллы. Это была не просто броня. Это был артефакт, излучающий едва заметную ауру древней, чужеродной мощи. «Насколько нам известно, — продолжил Хорнер, не сводя с наруча глаз, — псионики люди не способны использовать технологии протоссов. Особенно их оружие».

Макс выдержал изучающий взгляд Хорнера. Он не стал оправдываться или спорить. Он просто констатировал факт.

«Вы правы, капитан. Я и не мог», — спокойно ответил он, его голос был ровным и тихим, но на мостике воцарилась такая тишина, что его было слышно в каждом углу. — «Тот Призрак, которым я был несколько дней назад, посчитал бы это невозможным. Сказками. Но на той планете я нашел то, чего нет ни в одном отчете Доминиона. Храм. Или гробницу. Древнюю, как сами звезды».

Он сделал паузу, его взгляд, скрытый за визором, казалось, смотрел сквозь стены мостика, обратно в ту темную, полную чудес и ужасов пещеру.

«Существо в кристалле... оно не просто выжгло мой нейронный ингибитор. Это было бы просто освобождением. Оно... поделилось. Или заразило меня, как вам будет угодно». Он поднял свою правую руку, облаченную в черный доспех. «Воспоминания, инстинкты, боевые рефлексы целой расы воинов, жившей за тысячелетия до нас. Оно влило их в меня. Их знание теперь — часть меня. И это знание...»

С сухим, трескучим щелчком из наруча вырвался клинок чистого, фиолетового света. Он вспыхнул на мгновение, его неземное сияние отразилось в расширившихся зрачках Рейнора и на полированной палубе мостика. «...позволяет мне делать это», — закончил Макс, и клинок так же мгновенно исчез, оставив после себя лишь запах озона и ошеломленную тишину.

«Что изменило и кем он был?» — подал голос Рейнор, его взгляд был тяжелым.

Макс на мгновение замолчал, собираясь с мыслями. Он снял шлем. Впервые Рейнор и Хорнер увидели его лицо — молодое, всего лет двадцати пяти, но с глазами, в которых плескалась усталость и знание, присущее столетним старикам. На его лице проступила глубокая, искренняя печаль.

«Его звали Алтаран», — начал он тихо, и его голос был полон скорби по существу, которого он никогда не знал, но чью жизнь прожил. — «Он был последним Хранителем. Лишь недавно я смог разобраться в том хаосе, что он оставил в моей голове, чтобы понять, кем они были. Племя Кхусар. Самые верные своим создателям, Зел-Нага».

Он рассказал им историю, которую не знал ни один терран. О том, как Зел-Нага, покидая Айур, забрали с собой предков Алтарана. Как они тысячелетиями учили и растили их, превращая в своих самых доверенных слуг и учеников. Как Кхусар вернулись на родину, чтобы стать проводниками для своих одичавших сородичей, но обнаружили, что тех уже коснулась тень Падшего.

«Все пошло не так, — Макс покачал головой. — Не будем вдаваться в подробности, командир. Это долгая и кровавая история. Суть в том, что в своем последнем, отчаянном акте самопожертвования, Хранители Кхусар запечатали себя, чтобы сохранить правду для будущих поколений протоссов. Но на их гробницу наткнулся я. Человек. Я не должен был получить ни эти силы, ни эти знания».

Он посмотрел на свои руки, на чужие, инопланетные доспехи. «Но я благодарен судьбе, что свела меня с Алтараном. Его дар освободил меня. Он стабилизировал и усилил мою псионику до уровня о котором я и мечтать не мог. Но цена...» Он поморщился, прикоснувшись к виску. «Цена — это куча чужих жизней, знаний и воспоминаний, которые теперь постоянно жужжат у меня в голове. Мне еще долго с ними разбираться, потому что они… они живые».

«…и это знание…» — начал было Макс, но его голос утонул в шипении разъезжающихся дверей турболифта. Он осекся. Но еще до того, как открылись двери, он это почувствовал.

Спокойная, сосредоточенная атмосфера мостика была пронзена резким, диссонирующим аккордом. Это было нечто чужеродное. Если пси-поле обычного человека было едва уловимым теплом, а поле Призрака — ровным гулом, то это было похоже на удар. Макс ощутил это как привкус озона и горьких трав во рту, как вибрацию в костях и как колючий, царапающий статический разряд, ударивший по его ментальным щитам. Это была аура дикой, необузданной, мистической силы.

Из турболифта на мостик шагнул Габриэль Тош. Он проигнорировал Рейнора, Хорнера и замерших на своих местах офицеров. Его взгляд, полный темного, мистического огня, впился прямо в Макса, будто он был единственным живым существом в комнате. Он медленно, с хищной грацией пантеры, пошел вперед, и люди на мостике инстинктивно расступались, освобождая ему дорогу, как перед чем-то опасным и непонятным. Он остановился у подножия командной платформы, глядя на Макса снизу вверх.

«Командир, — пророкотал Тош, и его низкий голос, казалось, заставил вибрировать саму палубу. Он говорил с Рейнором, но не сводил глаз с Макса. — Не знал, что вы снова работаете на Доминион. От этого парня несет их казармой и стерильностью за километр».

Джим Рейнор издал долгий, усталый вздох, который, казалось, нес в себе всю тяжесть войны с Доминионом и личных демонов. Он потер переносицу, на мгновение прикрыв глаза, как человек, у которого только что к одной мигрени добавилась еще одна. Затем он шагнул вперед, встав между Тошем и Максом, не столько защищая, сколько разнимая двух нацеленных друг на друга хищников.

«Он не с ними, Тош», — ответил Рейнор, и в его голосе прозвучала сталь, которую не смогла скрыть даже усталость. Это был приказ успокоиться. — «Это…» Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Макса, все еще пытающегося понять, что за зверя он только что впустил в свой дом. «…новый рекрут. Он пока на испытательном сроке».

Эти последние слова были брошены как кость Тошу — уступка, которая на самом деле была утверждением власти Рейнора. Он давал понять: «Я принял решение, но я не дурак, и я буду следить за ним». Тош не ответил. Он лишь сузил глаза, его взгляд переместился с Рейнора обратно на Макса.

Тош проигнорировал слова Рейнора, словно тот сказал что-то совершенно незначительное. На его губах заиграла медленная, хищная усмешка. Он сделал еще один шаг к командной платформе, и его затянутые как у слепого белесой пеленой сфокусировался на Максе. «Новый рекрут…» — пророкотал он, его голос был низким и вибрирующим, он проникал под кожу. — «Я слышал о тебе, Максимилиан Страйкер».

Имя ударило Макса, как ментальная пощечина. Страйк. Он не слышал его так много лет, что оно почти перестало существовать. Это было имя мальчика, которого забрали в Академию, имя из другой, стертой жизни. Для Доминиона он был номером. Для себя, в редкие моменты — просто Максом. Услышать свою полную фамилию здесь, на мостике повстанческого крейсера, из уст этого человека, было грубым, шокирующим вторжением.

Тош наслаждался эффектом. Он чуть склонил голову, будто цитируя по памяти невидимый файл. «Эффективный оперативник. Тихоня. Склонен к неортодоксальным, но успешным решениям. - Он сделал еще один шаг к командной платформе, его темная, вибрирующая аура, казалось, высасывала тепло из воздуха.

«Пси-уровень по документам — седьмой класс. Стабильный, но без выдающихся всплесков. Лояльность... удовлетворительная», — он почти промурлыкал последнее слово. — «Но то, что я чувствую сейчас…»

Он склонил голову набок, и его губы растянулись в широкой ухмылке.

Это не была улыбка. Это был оскал хищника, который загнал добычу в угол и наслаждается моментом. Его губы оттянулись назад, обнажая зубы — неровные, крепкие, некоторые с металлическими пломбами. Но глаза его не смеялись. Они оставались холодными, внимательными, полными мистического, опасного огня. Это была гримаса человека, который нашел нечто бесконечно интересное в чужом дикомфорте и эхл детских страданий.

«Это не седьмой класс, парень», — продолжил Тош, его голос стал тише, интимнее, но от этого только более угрожающим. — «Это мощь, сравнимая с Керриган до того, как ее поглотил Рой».

Это имя — Керриган — упало на мостик, как бомба. Шепот среди команды мгновенно смолк. Рейнор, до этого хмуро наблюдавший за сценой, напрягся, его лицо окаменело. Хорнер бросил на Макса встревоженный, полный подозрений взгляд.

Тош проигнорировал их реакцию, его внимание было полностью поглощено Максом. «Это твердая десятка по шкале. А может, даже выше. Так что, давай, парень. Поделись рецептом? Я бы тоже не прочь так „прокачать“ свои пси-мышцы».

Тяжелая, напряженная тишина повисла на мостике. Тош не сводил с Макса своего хищного взгляда, ожидая ответа. «Тош, хватит», — вмешался Рейнор. Его голос был низким и предупреждающим. Он не собирался позволять своему самому нестабильному союзнику устраивать допрос с пристрастием посреди его командного центра.

«Нет, командир. Я отвечу ему», — спокойно ответил Макс, и все на мостике удивленно посмотрели на него. Он сделал едва заметное движение рукой, призывая Рейнора не вмешиваться. Затем он встретил тяжелый, полный мистического огня взгляд Тоша. На мгновение их пси-поля столкнулись — темная, хаотичная энергия Фантома ударилась о новую, кристально-стабильную, но бесконечно глубокую ауру Макса. Для обычных людей ничего не произошло. Для двух псиоников это была безмолвная проба сил.

Макс выдержал взгляд. На его лице не было ни страха, ни агрессии. Лишь холодная, отстраненная усталость. «Рецепт простой», — сказал он, и его тихий голос прозвучал на удивление громко в наступившей тишине. — «Найди умирающего Хранителя в гробнице Зел-Нага. Убеди его, что ты достоин его наследия. А затем позволь ему переписать твое нутро и пропустить твой разум через блендер с воспоминаниями за тысячу лет».

Он сделал паузу, обводя взглядом ошеломленные лица на мостике. Его взгляд снова остановился на Тоше. «Побочные эффекты гарантирую. Будут сногсшибательными».

Ухмылка сползла с лица Тоша, сменившись холодным, оценивающим выражением. Этот парень не просто уклонился от ответа. Он посмеялся над ним, рассказав при этом совершенно безумную, но пугающе детальную историю. Рейнор, напротив, не смог сдержать короткого, хриплого смешка. Этот новичок определенно был не так прост.

Их безмолвная дуэль, их псионический армрестлинг, заставил воздух на мостике загустеть, наэлектризоваться.

Для Макса это было похоже на попытку удержать стальную дверь во время урагана. Он чувствовал, как дикая, хаотичная сила Тоша, похожая на колючую, ядовитую лозу, прощупывает его защиту, ищет трещины, пытается проникнуть внутрь. Она пахла кровью и дымом костра, звучала как диссонирующий хор из криков и шепота. В ответ Макс не давил. Он превратил свое сознание в ту самую скалу из видения — древнюю, холодную, непоколебимую. Наследие Кхусар давало ему ощутимую стабильность. Он чувствовал, как безумная сила Тоша разбивается об эту стену, и ощущал в ответ не ярость, а растерянность и растущее, хищное любопытство Фантома

Это противостояние было прервано пронзительным сигналом входящего вызова, который заставил вздрогнуть всех на мостике. Ментальное давление мгновенно исчезло. На главном гололитическом экране, сменив карту сектора, появилось лицо..

Это было лицо Миры Хан. Изображение слегка мерцало от помех, но даже так оно было незабываемым. Ярко-рыжие волосы, заплетенные в сложную, хаотичную прическу с вплетенными в них проводами и гильзами. Один глаз — живой, зеленый, полный безумного веселья и хитрости. Второй — сложный кибернетический имплант с красным, как у хищника, зрачком. На ее губах играла широкая, обещающая одновременно и удовольствие, и смертельную опасность, ухмылка. За ее спиной виднелся мостик ее собственного корабля — нагромождение краденых технологий, проводов и трофеев.

«Джимми!» — пропел ее голос, полный веселья, и напряженная атмосфера на мостике мгновенно изменилась. — «Надеюсь, не отвлекаю от ваших серьезных мужских гляделок?»

Рейнор тяжело вздохнул, а Мэтт Хорнер, увидев лицо Миры Хан на экране, глаза его в опаске расширились. Он сделал два быстрых шага назад, скрываясь из поля зрения голо-камеры, и посмотрел на Рейнора с отчаянием в глазах. Он несколько раз яростно провел ладонью у своего горла — универсальный, панический знак «Меня здесь нет». Рейнор едва заметно усмехнулся.

Мира, казалось, не заметила отсутствия своего «мужа». «У меня для вас горячие новости, мальчики», — продолжила она, с удовольствием разглядывая свои ногти. — «Ваш деловой партнер, этот напыщенный индюк полковник Орлан, решил вас кинуть. Он вскрыл вашего говорящего тостера и уже торгуется с Доминионом, как последняя шлюха на аукционе».

Она одарила их своей самой хищной и очаровательной улыбкой. «Но самое милое не это. Он попросил меня устроить вам небольшую войнушку, чтобы вы были заняты, пока его покупатели летят. Представляете? Он хочет заплатить мне, чтобы я постреляла в вас». Она кокетливо вздохнула. «Мило, правда?»

Усмешка исчезла с лица Рейнора, сменившись холодной яростью. Тош, до этого расслабленно стоявший в тени, подался вперед, его интерес был очевиден. А Макс, невидимый наблюдатель всего этого театра, молча впитывал информацию, составляя картину сложных, грязных и смертельно опасных взаимоотношений, которые связывали этих людей.

Мира Хан кокетливо вздохнула, картинно приложив руку к груди. «Бедный Джимми... тебя вечно все предают. Жестокая галактика, не правда ли? Орлан предлагает мне кругленькую сумму, чтобы мои ребята пощекотали вам нервы, пока он торгуется с Доминионом. Но вы же меня знаете. Моя верность всегда на стороне того, кто платит больше и выглядит симпатичнее».

Ее кибернетический глаз, казалось, заглянул за пределы экрана, пытаясь найти спрятавшегося Хорнера. «К тому же, я бы предпочла видеть на стороне победителей твоего милого капитана, а не этого грубияна Орлана. Он такой... неотесанный».

Она снова сфокусировалась на Рейноре, и ее тон стал деловым, но не менее ядовитым. «Так вот мое встречное предложение, сладкие вы мои. Заплатите мне ту же сумму первыми. И мои ребята „случайно“ наткнутся на его базу и устроят там такой фейерверк, что корабли Доминиона побоятся выходить из варпа. Часики тикают, мальчики. Кто первый заплатит, тот и получит приз. А проигравшего... ну, проигравшего съедят».

На главном экране исчезло ухмыляющееся лицо Миры Хан, оставив после себя лишь гулкую, напряженную тишину. Рейнор медленно повернулся к тактическому столу, его бронированные перчатки сжались в кулаки. «Сука», — тихо, почти беззлобно, произнес он. Это был не крик ярости, а усталая констатация факта. Констатация того, что в этой части галактики никому нельзя доверять.

Мэтт Хорнер уже действовал. Его пальцы летали над консолью, и на гололите в центре мостика тут же возникла трехмерная карта астероидного поля. Он выделил их текущую позицию и соседний, зазубренный кусок камня. «База Орлана на „Осколке“», — доложил он, его голос был ровным и четким, заглушая панику профессионализмом. — «Между нами и им пятнадцать километров вакуума, но есть три старых транспортных моста. Прямой штурм — это потери».

Он вывел на карту тактические данные. Вокруг базы Орлана вспыхнули красные иконки. «Его оборона серьезная. Стандартные турели „Перитон“ по периметру, несколько „Миражей“ в патруле. Ничего, с чем бы мы не справились, но это потребует времени». Он открыл еще одно окно — их текущие запасы. Цифры были неутешительными. «Мира хочет шесть тысяч. У нас и половины нет. Собрать столько минералов быстро будет непросто. Нам придется вскрывать ближайшие астероиды, а это привлечет внимание».

На гололите перед ними разворачивалась безрадостная картина. Хорнер указывал на зоны с высокой концентрацией минералов, а Свонн в отдельном окошке видео связи уже ворчал о времени, которое понадобится КСМам, чтобы развернуть там буровые установки под потенциальным огнем противника. Атмосфера на мостике была напряженной. Пока они обсуждали этот медленный, рискованный и дорогостоящий план, Макс шагнул вперед из тени.

«Есть другой путь, командир», — сказал он. Его голос был спокоен, но прозвучал в напряженной тишине мостика, как выстрел. Все взгляды, включая недоверчивый взгляд Тоша, обратились к нему.

«Орлан — бывший полковник Доминиона», — продолжил Макс, его взгляд был прикован к Рейнору. — «Он мыслит категориями армий и фронтов. Он будет ждать, что вы начнете собирать ресурсы, как и сказала Мира. Он укрепит оборону и будет ждать вашего лобового штурма. Он не ждет, что кто-то один, как тень, придет за его головой. Это возможность».

Он обвел взглядом мостик. «Позвольте мне проникнуть на его базу, пока вы начинаете добычу для отвода глаз. Я захвачу его и принудю его сдаться. Вы получите то, за чем пришли, сэкономите минералы для Миры и избавитесь от предателя одним ударом».

Мэтт Хорнер шагнул вперед, его лицо было напряженным от профессионального беспокойства. Он коснулся панели гололита, и карта астероида «Осколок» увеличилась, вспыхнув тактическими иконками.

«Сэр, при всем уважении к майору, я должен возразить», — сказал он, обращаясь к Рейнору, но его взгляд был устремлен на Макса. — «Полковник Орлан — не пиратский барон, которого можно взять голыми руками. Он бывший офицер спецназа Доминиона. Его база построена по военному уставу».

Его палец очертил периметр базы Орлана на карте. Вдоль линии вспыхнули красные точки. «Четкие сектора обстрела, узкие проходы, несколько эшелонов обороны. Но самое главное — вот это». Он увеличил изображение, показывая россыпь небольших вышек. «Сенсорные башни и пси-детекторы. Наши сканеры дальнего действия показывают, что вся его база окружена сетью обнаружения стелс-объектов. Ваш костюм, майор, будет бесполезен. Они засекут вас за километр до того, как вы сможете подойти».

Он выпрямился, его взгляд был твердым. «Отправить вас одного — это отправить вас на верную смерть. Мы не можем рисковать всей операцией и жизнями наших людей ради такой авантюры, какой бы заманчивой она ни казалась».

Рейнор долго молчал, его взгляд переходил с одного лица на другое, взвешивая варианты. Он посмотрел на Хорнера — своего верного капитана, голос логики и разума, который предлагал безопасный, но медленный и предсказуемый путь. Он посмотрел на Тоша — своего самого опасного и непредсказуемого союзника, который смотрел на Макса с хищным любопытством, предвкушая кровавое зрелище.

А затем он снова посмотрел на Макса. На этого странного, потерянного Призрака в чужих доспехах, который стоял посреди его мостика с невозмутимым спокойствием и предлагал опасную в первую очередь для него самого - авантюру. Рейнор всю свою жизнь ставил на темных лошадок. Он поставил на Менгска, и проиграл. Он поставил на повстанцев, и в этот раз пока удовалось выйгровать. Это была его природа. Он был игроком. И в глазах этого Призрака он увидел ту же отчаянную решимость, которая когда-то горела в нем самом. В его усталых глазах блеснул знакомый азартный огонек.

«Хорошо, майор. Валяй», — наконец сказал он, и его решение заставило Хорнера напрячься, а Тоша — ухмыльнуться. — «Попробуй провернуть свой фокус».

Он повернулся к гололиту, его тон снова стал командирским. «Но мы все равно начнем добычу. Свонн, готовь КСМы. Мэтт, выводи на экран все доступные месторождения. Мы работаем по двум направлениям». Он снова посмотрел на Макса. «На случай, если твоя затея провалится. Никакого давления, сынок».

Операция началась одновременно на двух фронтах. На пустынном плато, у подножия транспортных мостов, ведущих к «Осколку», разворачивалось действо, которое Макс видел десятки раз, но никогда — со стороны повстанцев. С оглушительным ревом посадочных двигателей командный центр «Гипериона» опустился на поверхность астероида, подняв облака серой пыли. Из его нутра тут же высыпали юркие КСМы и принялись за работу. С визгом плазменных резаков и лязгом гидравлики они превращали заброшенные промышленные цеха в укрепленный плацдарм: разворачивали из модулей казармы и бункеры, возводили оборонительные турели и тянули силовые кабели к ближайшим залежам минералов. Это была отлаженная, эффективная военная машина, превращающая хаос в порядок.

В это же время в тихой, грязной мастерской Глюка Макс готовился к своей, более тонкой работе. Он стоял перед своим трофеем — черным, элегантным доспехом Изначальных. Он снял с себя броню протоссов, пластина за пластиной, и подошел к тому, что принес из своего корабля.

Реактивный ранец «Головорезов» был полной противоположностью элегантности протоссов. Это был уродливый, брутальный кусок военной инженерии. Два массивных, покрытых копотью и царапинами турбинных двигателя были прикручены к минималистичной силовой раме. Из корпуса торчали толстые, армированные топливные шланги, а на боку виднелась грубая, нацарапанная вручную эмблема — череп с картами в зубах. Ранец не выглядел как высокотехнологичное устройство. Он выглядел как двигатель от гоночного байка, который безумный механик приспособил для того, чтобы швырять человека сквозь пространство с самоубийственной скоростью.

От него исходил резкий, едкий запах, который Макс слишком хорошо знал. Это была смесь высокооктанового веспенового топлива, которое щипало в носу, и густого, металлического запаха перегретых турбин и машинной смазки. Под этим скрывалась и более слабая нотка — запах пота и адреналина предыдущего владельца, навсегда впитавшийся в кожаные ремни.

Облаченный в громоздкий ранец «Головорезов», Макс оттолкнулся от земли и взмыл в серое небо астероида. Он не полетел напрямик. Вместо этого он спикировал вниз, в гигантскую пропасть между двумя астероидами, где его не достали бы радары.

Зрелище было грандиозным и пугающим. Два гигантских, истерзанных добычей камня висели в пустоте, соединенные, как сиамские близнецы, тремя массивными, покрытыми ржавчиной транспортными мостами и сотнями более тонких силовых кабелей. На одном астероиде ярко горели огни свежего плацдарма Рейдеров. Другой был окутан более тусклым, угрожающим светом базы Орлана. Пропасть между ними не была пустой — в ней медленно дрейфовали облака ледяной пыли и мелких обломков, которые вспыхивали, отражая свет далеких звезд.

Мощные двигатели ранца ревели, толкая его вперед с брутальной силой, G-перегрузка вдавливала его в крепежные ремни. Воздуха здесь не было, но он чувствовал, как его пси-поле вибрирует от статических разрядов, проносясь мимо силовых кабелей и отталкиваемых кусочков астеройдного мусора. Он ощущал головокружительную пустоту под собой и давящую массу камня над головой. Это был полет сквозь искусственный, рукотворный ад, где законы природы уступили место грубой инженерии.

Он летел по нижним, неохраняемым маршрутам, используя гигантские, скелетоподобные опоры мостов как укрытие. Спустя десять минут полета он достиг границы базы Орлана и начал подъем. Он приземлился на узком скалистом выступе, у самой невидимой границы искусственной атмосферы. Он влетел внурть пузыря где была атмосфера удерживаемая полем базы.

База Орлана была образцом военной архитектуры Доминиона. Ровные ряды стандартных модульных бараков, бункеры из армированной стали, идеально расположенные по периметру башни ПВО. Все было чистым, функциональным и смертоносным. Яркие лучи прожекторов методично прочесывали посадочные площадки, где стояли в ряд несколько истребителей «Мираж» и десантных кораблей.

Как только он пересек границу атмосферного купола, мертвую тишину вакуума сменили звуки. Это был не хаос «Мертвецкого порта», а ровный, низкий гул мощного силового генератора. К нему примешивался далекий, ритмичный лязг — шаги патрульного «Голиафа». Время от времени раздавался резкий, электронный писк — срабатывание одного из многочисленных сенсоров на движение мелкой живности. Это был звук хорошо отлаженной, бдительной военной машины.

Макс с шипением гидравлики отстегнул тяжелый джетпак. Ранец с глухим стуком упал на камень. Штурм требовал скорости, но теперь, на вражеской территории, ему требовалась тишина. Он оставил ранец в тени и, активировав маскировку, бесшумной тенью скользнул в сторону базы.

Дальше — только пешком. Макс коснулся сенсора на наруче, и маскировочное поле окутало его, превратив в едва заметное искажение воздуха. Он начал подъем по отвесной скале, ведущей к нижнему периметру базы. Тишина была его оружием, а тени — его союзниками.

База Орлана была надежно защищена, и это была защита профессионала, а не дилетанта. Первое, с чем он столкнулся, была сеть сейсмических и лазерных датчиков, вмонтированных прямо в скалу. Он видел их тонкие, почти невидимые лучи в своем визоре. Двигаясь с нечеловеческой грацией, унаследованной от протоссов, он находил «мертвые зоны», проскальзывая между лучами с точностью до миллиметра.

Выше по склону его встретили автоматические турели ПВО. Их стволы методично сканировали небо и подступы к базе. Макс замер, прижавшись к скале. Он несколько минут наблюдал за их циклами, запоминая паттерн. 12 секунд на полный оборот. 3 секунды паузы для калибровки. Этого было достаточно. Он рванулся вперед в тот самый момент, когда стволы двух ближайших турелей смотрели в противоположные стороны.

Он уже почти достиг стены, когда внизу показался патруль — двое солдат в стандартной броне. Макс вжался в тень под выступом. Он мог бы просто переждать, но его новые чувства дали ему преимущество. Он «услышал» их мысли — скуку, жалобы на холод, мысли о скорой пересменке. Они были невнимательны. Он скользнул мимо них, как призрак.

Да, Макс был в своей стихии. Это была не кровавая бойня, а сложная, многоуровневая головоломка. Смертельная шахматная партия, где каждый его ход должен был быть безупречным. И он чувствовал, как его разум, отточенный годами тренировок и усиленный наследием Кхусар, работает с кристальной, ледяной ясностью.

Он скользил между тенями вдоль внешнего периметра, ища брешь. Но ее не было. Перед ним лежало открытое, залитое светом пространство — посадочная площадка, — а за ней возвышалась основная стена базы. Любая попытка пересечь это поле закончится тем, что его изрешетят турели. Он замер, оценивая варианты, и тут в его голове всплыл новый пласт чужих знаний. Это была не просто память, а четкая, инстинктивная тактическая схема.

Техника называлась «Узы Пустоты». Воспоминание было ясным: воин Кхусар, стоя на поле боя, протягивает руку, и из нее срываются темные, эфирные жгуты, которые окутывают вражескую осадную машину, ослепляя ее сенсоры. Макс понял, что может это повторить. Он сосредоточился на одинокой башне ПВО на дальней стороне площадки, которая была ключевым элементом этой оборонительной сети.

Он вытянул руку, и с его пальцев сорвались едва заметные, темные как вакуум, нити пси-энергии. Они бесшумно пронеслись через открытое пространство и, как живые змеи, оплели сенсорный блок башни, создав вокруг него мерцающий кокон тьмы видимый только псионикам. На посту охраны базы на одном из мониторов просто пропал сигнал.

«Окно открыто», — подумал Макс и ринулся вперед. Это был не бег. Это была серия взрывных, нечеловеческих прыжков. Он оттолкнулся от земли, пролетев двадцать метров, приземлился на грузовой контейнер, оттолкнулся от его стенки, меняя траекторию, и в последнем, самом высоком прыжке, взмыл к вершине башни ПВО. В полете он активировал пси-клинок. Фиолетовое лезвие с шипением прошло сквозь основание сенсорного блока, срезав его с башни одним чистым, плавным движением. Горящие расплавленным разрезом обломки с грохотом рухнули бы на площадку внизу, но Макс подхватил их даром.

Теперь, когда главный «глаз» этого сектора был ослеплен, путь внутрь был открыт. Макс приземлился на крыше одного из зданий и, не издав ни звука, превратился в бесшумный призрак, скользящий по коридорам базы в поисках персоны полковника Орлана.

База Орлана была полной противоположностью логову Корги — чистая, упорядоченная и защищенная по всем стандартам Доминиона. Здесь не было грязных закоулков. Каждый коридор был ярко освещен, каждая поверхность отполирована до блеска. Двигаясь от редкой тени к тени, Макс понимал, что грубой силой здесь ничего не добиться. Это была крепость, построенная по учебнику, и штурмовать ее в лоб было бы самоубийством. Он должен был двигаться с осторожностью.

Перед ним лежал длинный, открытый пролет, ведущий к центральному зданию. В дальнем конце медленно прохаживался патрульный, а над головой методично сканировала пространство камера наблюдения. Стандартная тактика Призрака — дождаться, пока патрульный отвернется, и проскользнуть — здесь не работала. Камера покрывала всю зону.

Макс сосредоточился на камере. Он послал короткий, сфокусированный пси-импульс, нацеленный на ее оптический сенсор. В его сознании он увидел, как схема устройства на мгновение перегружается, заливаясь белым шумом. Камера ослепла на три секунды.

Этого было достаточно. Он не побежал. Он прыгнул. Используя нечеловеческую силу, дарованную ему в храме, он совершил один-единственный, беззвучный горизонтальный прыжок. Для патрульного на том конце это выглядело бы как мгновенное мерцание в воздухе, сбой в зрении. Макс пролетел тридцать метров, не коснувшись пола, и приземлился в тени за грузовым контейнером как раз в тот момент, когда камера снова включилась. Протосские рефлексы, дающие ему сверхчеловеческую мощь, и тренировки Призрака, научившие его быть невидимым, слились в единый, смертоносный стиль движения.

Он скользил между тенями зданий, приближаясь к сердцу вражеской базы. Центральное командное здание было осколком Доминиона, пересаженным в самое сердце пиратской анархии. Это был огромный командный центр оборудованный спаренной башней пушкой. Ее чистые, строгие линии и идеальная геометрия казались чужеродными на фоне ржавого хаоса станции. С крыши во тьму тянулись антенны связи и сенсорные решетки, а главный вход охраняли две тяжелые осадные турели.

Макс понимал, что грубой силой здесь ничего не добиться. Он обошел здание по периметру, оставаясь в тени. Его взгляд, усиленный оптикой, сканировал стену в поисках слабости. И он нашел ее — служебный люк на высоте третьего этажа, вдали от основных патрульных маршрутов. Он сосредоточился. Силой мысли он потянулся к замку, нащупал внутренний механизм и с тихим, ментальным щелчком повернул ригели. Люк едва заметно приоткрылся.

Теперь нужно было туда добраться. Сгруппировавшись, Макс оттолкнулся от земли. Его тело, наполненное чужой, протосской силой, взмыло вверх в одном, мощном, почти вертикальном прыжке. Он пролетел три этажа, схватился за край открытого люка и втянул себя внутрь. Дальше было просто. Просто для него. Он двигался по стерильным, гулким коридорам, как вирус в кровеносной системе. Он чувствовал приближение патрулей задолго до того, как слышал их шаги, и бесшумно скрывался в технических нишах. Один раз, чтобы избежать встречи с группой офицеров, он послал им легкое внушение — внезапное, непреодолимое желание проверить датчики в противоположном крыле. Они развернулись, даже не поняв, почему. Так, этаж за этажом, он поднимался все выше, пока не оказался на четвертом, перед бронированной дверью в кабинет полковника Орлана. Тяжелая бронированная дверь была заперта. Макс притаился в нише, ожидая. Вскоре дверь бесшумно разъехалась, и из нее вышел человек.

Это был адъютант полковника. Молодой, худой, с заискивающим выражением на бледном лице. Его серый мундир офицера Доминиона был выглажен до безупречности, что выглядело абсурдно на фоне всеобщей грязи «Мертвецкого порта». Он нервно сжимал в руке датапад и, оглянувшись по сторонам, поспешил прочь, словно боялся испачкать свои ботинки об эту станцию.

Дверь начала закрываться. Это был его шанс. Дождавшись, когда помощник полковника скроется за поворотом, Макс бесшумно скользнул в сужающуюся щель и проник внутрь. Дверь за ним с тихим щелчком закрылась. Он оказался в тени, за спиной полковника.

Полковник Орлан был полной противоположностью Корги. Он сидел в высоком командирском кресле, и его мундир был таким же безупречным, как и у его помощника. Аккуратно подстриженные седеющие волосы, чисто выбритое, холеное лицо и взгляд, полный самодовольства и презрения. Он был образцом элиты Доминиона — лощеным, высокомерным и абсолютно уверенным в своем превосходстве.

Даже на расстоянии Макс уловил его запах. Не пот и не выпивка. Дорогой, резкий одеколон, запах отполированной кожи его кресла и стерильный, почти медицинский аромат очистителя воздуха, работающего в кабинете. Запах богатства и власти.

Его пси-поле было таким же. Дисциплинированным, хорошо защищенным, как и подобает офицеру высокого ранга. Но за этой стеной контроля Макс ощущал не бурю, как у Рейнора, а холодное, скользкое болото. В нем клубились жадность, непомерная гордыня и ледяное презрение ко всем — к Рейдерам, к Мире Хан, даже к адмиралу Доминиона на том конце линии. Он считал себя самым умным в этой игре.

Орлан, самодовольно улыбаясь, как раз заканчивал разговор по зашифрованному каналу, глядя на звезды в своем панорамном окне. «…Да, адмирал. Данные почти готовы. Передайте Менгску, что цена будет очень высокой».

Макс стоял в тени за креслом Орлана, невидимый и неслышимый, ожидая идеального момента. Полковник, самодовольно улыбаясь, как раз просматривал на своем терминале биржевые котировки, вероятно, уже мысленно тратя деньги, которые получит от Менгска. В этот самый момент в шлеме Макса раздался голос Рейнора, немного искаженный помехами: «Собрали почти все, сынок. Как у тебя дела? Пора сворачиваться?»

Это был сигнал.

По телу Макса пробежала едва заметная рябь, когда он отключил маскировочное поле. Орлан, почувствовав внезапное изменение в давлении воздуха или просто уловив движение боковым зрением, начал медленно оборачиваться в своем кресле, на его лице было выражение досадливого недоумения. Он не успел.

Макс двинулся с нечеловеческой скоростью. За ту долю секунды, что полковник поворачивался, он уже стоял за его спиной. С сухим, трескучим щелчком из наруча на его правой руке вырвался клинок чистого, фиолетового света. Его лезвие, гудящее от сфокусированной энергии, замерло в миллиметре от гладко выбритой шеи Орлана. Горячее, но не обжигающее сияние клинка отразилось в панорамном окне, окрасив роскошный кабинет в зловещие, фиолетовые тона.

Орлан замер, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел в отражении фигуру в черном доспехе и светящееся лезвие у своего горла. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Макс одной рукой держал клинок, а другой активировал свой комлинк.

«Командир», — спокойно произнес он в наступившей тишине, его голос был ровным, будто он докладывал о погоде. — «У меня тут полковник Орлан. Кажется, он передумал насчет сделки с Доминионом и готов к безоговорочной капитуляции. Не так ли, полковник?»

Орлан, чувствуя странное, неземное гудение у своей шеи, судорожно сглотнул. Он скосил взгляд вниз.

Лезвие не было сделано из металла. Это была чистая, сфокусированная энергия, принявшая форму клинка. Оно горело холодным, фиолетовым огнем, не выделяя тепла, но Орлан чувствовал его присутствие, как смертельный холод у самой сонной артерии. Поверхность клинка, казалось, постоянно двигалась, как пламя свечи на ветру, а на самом его кончике энергия распадалась на мириады крошечных, танцующих искр. Он смотрел в этот неземной свет и понимал, что одно легкое движение — и его голова просто отделится от тела, а рана будет прижжена в тот же миг.

Орлан мелко, судорожно закивал, не в силах вымолвить ни слова.

«А это значит, — продолжил Макс в комлинк, — что минералы мы можем оставить себе».

В эфире на несколько секунд повисла оглушенная тишина. Затем раздался хриплый, полный изумления и сдерживаемого смеха голос Рейнора. «Ты… ты серьезно, сынок? Ты сделал это?» «Жду вашу оперативную команду для приема "Актива", командир», — безэмоционально ответил Макс.

В ответ на доклад Макса Рейнор бросил короткое: «Держи его. Мы уже в пути». Но по всей базе уже выли сирены — охрана Орлана поняла, что их командир в беде, и к кабинету уже стягивались вооруженные отряды. «Полковник, — прошептал Макс на ухо своему пленнику, лезвие клинка прижалось чуть плотнее. — Прямо сейчас вы выйдете на связь со своими людьми. Вы прикажете им сложить оружие и не сопротивляться Рейдерам. Вам ясно?»

Орлан, дрожа, кивнул. Дрожащей рукой он активировал общебазовый канал связи. «Всем постам... — прохрипел он, его голос был полон унижения. — Внимание. Сложить оружие. Повторяю, сложить оружие и не оказывать сопротивления силам Рейдеров. Отбой тревоги».

В коридорах базы воцарилось замешательство, которое быстро сменилось... облегчением. Бойцы Орлана, услышав приказ, не особо и расстроились. Они обменялись удивленными, но довольными взглядами. Сражаться с Рейдерами Рейнора? С ветеранами войн с Конфедерацией и десятков других самоубийственных кампаний? Нет, спасибо. Они были наемниками, а не фанатиками. Их верность принадлежала тому, кто платил, и, судя по всему, платежеспособность их босса только что резко упала. Кроме того, по слухам, Рейдеры были парнями что надо — суровыми, но честными. А это значило, что у них был шанс пережить этот день и, возможно, даже найти нового, более надежного работодателя.

Спустя полчаса база Орлана уже гудела, как растревоженный улей, но гул этот был упорядоченным. Рейдеры Рейнора работали с безжалостной эффективностью. Морпехи разоружали и сгоняли ошеломленных солдат Орлана в один из бараков, а юркие КСМы уже начали демонтировать и грузить на транспортники ценное оборудование и контейнеры с ресурсами. Это была не битва, а быстрая, профессиональная ликвидация активов.

В кабинете Орлана, который теперь был командным центром Рейдеров, царила та же деловая атмосфера. Техники, под руководством Свонна, аккуратно извлекали из стены сервер с данными адъютанта, в то время как Рейнор, с тяжелым стуком бронированных ботинок закинув ноги на полированный стол полковника, откинулся в его роскошном кресле. Он с кривой усмешкой нажал на кнопку вызова.

На огромном панорамном окне, служившем теперь экраном, появилось лицо Миры Хан. «Мира, дорогая. Планы изменились», — с ленивой усмешкой сказал он. — «Твои услуги не понадобились. Мы справились сами».

«Джимми!» — пропел голос Миры, ее кибернетический глаз сверкнул. — «Ты разбиваешь мне сердце! Я уже нарядила парней для вечеринки, они начистили свои пушки и предвкушали фейерверк». Она картинно надула губки. «Не говори мне, что вся эта прелюдия была напрасной. Значит, оплаты не будет?»

Рейнор лениво помахал рукой, его ухмылка стала еще шире. «Ну, не совсем. В качестве знака моей вечной любви, я отправляю тебе половину обещанной суммы. Считай это платой за беспокойство». Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. «А еще я пришлю тебе небольшой актив. Одного бывшего полковника-дешифровщика, который очень нуждается в... новом работодателе».

На экране лицо Миры на мгновение застыло в недоумении, которое тут же сменилось выражением чистого, детского восторга. Раздался восхищенный, пронзительный визг. «Орлан?! Ты даришь мне Орлана?!» — она прижало руки к щекам, ее кибернетический глаз радостно закрутился. — «Ох, Джимми, ты все-таки знаешь, как порадовать девушку! Это даже лучше, чем деньги!»

«Не совсем „отдаю“. Скажем так, я оставляю его на хранение в твоих чутких руках», — с ухмылкой уточнил Джим.

«Как скажешь, дорогой», — Мира понимающе закатила свой живой глаз, второй, с оранжевым кружком вместо зрачка, продолжал неподвижно смотреть. Она прекрасно поняла намек: Орлан будет жить и работать на нее, пока он полезен. — «Передавай Мэтту поцелуй и спроси, чего не пишет и на письма не отвечает?»

Как только экран погас, дверь в кабинет с грохотом разъехалась, и в проеме, едва не задев плечами косяки, возникла громадная фигура Тайкуса. Его миниган был закинут за спину, а на лице играла довольная, как у кота, объевшегося сметаны, ухмылка.

«Жаль, конечно, что большой драки не вышло, — пророкотал он, его голос сотрясал помещение. — Я уже почти разогрелся! Но должен признать, трофеи у этого слизняка что надо!»

Он вошел в центр комнаты и с удовольствием начал перечислять, размахивая своими огромными бронированными руками, будто дирижируя оркестром разрушения. «Шесть осадных танков, Джимми! Новенькие, почти без пробега! Десяток старых, добрых „Голиафов“ — надежных, как твоя выпивка! А авиация! Пара „Баньши“ и звено „Викингов“! Да мы теперь можем свой собственный воздушный парад устраивать!»

Он обвел взглядом комнату, его глаза горели азартом. «А склады! Они ломятся от добра! Целые стеллажи винтовок Гаусса, плазменные гранаты, комплекты брони для Мародеров и Огнеметчиков... Джимми, да мы тут озолотимся! Хватит, чтобы вооружить еще одну роту!» Рейнор, откинувшись в кресле Орлана, слушал его с усталой, но довольной улыбкой, а человек Свонна уже что-то быстро вбивал в свой датапад, без сомнения, подсчитывая их новые активы.

В этот момент в кабинет вошел Мэтт Хорнер, его шаг был быстрым и уверенным. В руке он держал датапад. Он дождался, пока Тайкус закончит свой восторженный монолог, и только потом обратился к Рейнору.

«И это не все, сэр», — сказал он, и в его голосе звучало сдержанное, но очевидное удовлетворение. — «Я только что говорил с их старшим сержантом. Почти полсотни солдат Орлана изъявили желание присоединиться к нам».

Рейнор сел в кресле прямее, его улыбка стала шире. Это была новость поважнее танков и самолетов.

«Они говорят, что устали работать на трусливых предателей вроде Орлана и не хотят становиться рабами Миры Хан за копейки», — продолжил Хорнер, зачитывая данные с пада. — «Репутация Рейдеров Рейнора, цитирую, „это единственное, чему еще можно доверять в этом секторе“. Они просят о возможности сражаться за настоящее дело. И за достойную плату, разумеется».

Выйдя из командного центра Рейнор обвел взглядом своих людей, старых и новых, собравшихся у входа. Это была разношерстная, но внушительная толпа. С одной стороны стояли его ветераны — Рейдеры, их броня была покрыта шрамами и личными эмблемами, они стояли расслабленно, с уверенностью победителей. Рядом с ними, более напряженно и неуверенно, стояли бывшие солдаты Орлана в своих стандартных серых доспехах Доминиона. На их лицах читалась смесь облегчения от того, что они выжили, и беспокойства о своем будущем. Но группы уже начинали смешиваться: вот один из морпехов Рейнора хлопнул по плечу бывшего противника, предлагая сигарету.

Воздух гудел от низкого, возбужденного гула десятков голосов. Старая гвардия громко травила байки и смеялась, обсуждая только что добытые трофеи. Новички говорили тише, перебрасываясь неуверенными фразами. На заднем плане слышался методичный лязг КСМов, уже грузивших контейнеры, и шипение плазменных резаков.

Он взобрался на корпус ближайшего «Голиафа», чтобы все могли его видеть, и активировал громкую связь на своем шлеме. Гул голосов мгновенно стих.

«Значит, так, парни!» — его голос, усиленный и хриплый, эхом разнесся по базе. — «Сегодня мы стали сильнее! Каждый раз, когда мы спасаем колонистов или бьем Менгска по его самодовольной роже, наши ряды ширятся! Мы — единственная надежда для простых людей в этом секторе. И пока мы вместе, мы будем защищать их и зарабатывать на этом неплохие кредиты!»

Сначала взревели его старые бойцы — громкий, радостный, привычный рев. Затем, после секундного колебания, к ним присоединились и бывшие солдаты Орлана, и их голоса, поначалу неуверенные, быстро набрали силу, сливаясь в общем, одобряющем гуле. Десятки винтовок были вскинуты в воздух.

Позже, когда суета с погрузкой трофеев была в самом разгаре, а воздух гудел от смеха и победных криков, Рейнор отделился от группы своих офицеров. Он пересек площадку, лавируя между работающими КСМами и морпехами, тащившими ящики с оружием, и подошел к Максу, который так и стоял в стороне, молчаливый наблюдатель в центре этого праздника жизни.

Рейнор не стал говорить громких слов, которые услышали бы все. Он просто подошел и положил свою тяжелую бронированную перчатку на наплечник Макса. Этот жест был небрежным, но в нем не было угрозы. Лишь тяжесть искреннего признания.

«Хорошая работа, сынок», — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Макс. Его голос был хриплым от усталости, но в нем звучала неподдельная благодарность. — «Мы с тобой сработаемся».

Он развернулся и пошел обратно, снова превращаясь в командира, выкрикивающего приказы и организующего хаос. А Макс остался стоять. Он ощущал, как на его плече, там, где только что лежала рука Рейнора, фантомно сохранилось ее тепло и вес. Сынок. Это простое слово задело его сильнее, чем любой пси-импульс. За всю свою жизнь он был лишь «кадетом», «объектом», «оперативником», «Призраком», «майором». Обезличенной функцией. Оружием.

Он смотрел на кипящую вокруг жизнь: на Тайкуса, который громко спорил с каким-то техником из-за модификации для своего минигана; на Хорнера, который с усталой улыбкой пытался навести порядок; на морпехов, которые уже делились выпивкой с бывшими солдатами Орлана. И впервые за очень, очень долгое время на его лице, не скрытом под шлемом, играла легкая, почти незаметная, немного горькая, но настоящая улыбка.

Примечания:

Хочу воспользоваться моментом и сказать огромное спасибо всем моим читателям. А еще — честно признаться: ваши комментарии — это главный источник моей мотивации. Когда видишь, что история находит отклик, что вы переживаете за героев и ждете продолжения, это придает сил двигаться дальше, особенно в те моменты, когда сюжет заходит в тупик или просто опускаются руки.

Мне было бы невероятно интересно узнать ваше мнение:

- Что вы думаете о его решении в конце главы?

- Какой момент зацепил вас больше всего?

- Чьи действия удивили или, наоборот, были предсказуемы?

Ваши мысли и теории помогают мне лучше настроиться на следующую главу, где ставки станут еще выше. Любая обратная связь будет для меня ценным ориентиром. Не стесняйтесь делиться впечатлениями!

Вроде канон не сломали, только чуть повлияли. Какую дальше описать Миссию? Миссия на Хэйвене (Арка доктора Хэнсон) или Миссия на Бел-Шире (Арка Габриэля Тоша)?

Глава 9

Неделя на «Гиперионе» была для Макса сюрреалистическим, почти лихорадочным сном. Вся его предыдущая жизнь прошла в тишине: стерильные, одиночные камеры Академии, безмолвные вылазки, где единственным собеседником был голос командования в наушнике, и редкие, напряженные встречи с другими оперативниками, где каждое слово взвешивалось, а в глазах читалось лишь недоверие. Взаимоотношения в Корпусе строились на протоколе и страхе.

Здесь же царил хаос. Живой, человеческий, оглушительный хаос. Он сидел один в углу кают-компании, наблюдая, как группа морпехов с руганью и хохотом режется в карты, обвиняя друг друга в шулерстве с той непринужденностью, которая бывает лишь между братьями. Он спускался в инженерный отсек, просто чтобы послушать. Рори Свонн, главный инженер, был похож на разъяренного медведя. Макс девился каким разным может быть этот твердый человек.

— Твои плазменные инжекторы откалиброваны так, будто ты делал это ногами, сынок! — ревел он на молодого техника, который вжимал голову в плечи. — Еще раз увижу такую работу, и ты будешь до конца жизни драить туалеты этим вот гаечным ключом!

Но пять минут спустя, когда работа была сделана, Макс услышал, как тот же Свонн, уже тише, спросил у того же парня: — Так как там твоя малая? Пошла в первый класс?

И он действительно слушал ответ, кивая и хмурясь, будто проблемы семьи простого механика были так же важны, как и состояние реактора «Гипериона». Этого Макс не мог понять совсем. В другой раз Свонн в арсенале сначала разносит в пух и прах молодого техника за криво установленный сервопривод, а затем, уже успокоившись, по-отечески показывает ему, как правильно, делясь секретами старого мастера. Эта странная, грубая, но неподдельная забота была для него непривычна. Он чувствовал постоянный, неумолкающий гул их мыслей и эмоций — простых, понятных, живых. Этот шумный, хаотичный, но на удивление сплоченный коллектив был для него чем-то вроде инопланетной экосистемы, правил которой он пока не понимал.

Он получил крошечную каюту в жилом отсеке — металлический гроб, едва вмещавший койку, шкафчик и откидной стол. От предыдущего жильца на стене осталась выцветшая фотография какой-то девушки и слабый запах дешевых сигар, который не мог вытравить даже корабельный рециркулятор. Но для Макса, привыкшего к стерильной анонимности казарм Доминиона, эта теснота и чужие следы были странным, почти интимным откровением. Каждый день был для него уроком. Уроком того, как живут свободные люди.

Он держался в тени. Это была привычка, вбитая в него с детства, и она умирала тяжело. Первые дни на «Гиперионе» он был призраком не только по названию. Он находил самый дальний столик в столовой, садился спиной к стене, откуда просматривались все входы, и ел, не чувствуя вкуса, его сознание автоматически анализировало всех вокруг как потенциальные угрозы. Однажды к нему за столик бесцеремонно плюхнулся молодой морпех с нашивкой «Везунчик» на броне.

— Привет, тихоня, — бодро сказал он. — Сольцу не одолжишь?

Макс замер. Его тело напряглось, готовое к атаке на эту внезапную угрозу в его личном пространстве. Он молча, медленным, выверенным движением, пододвинул солонку. Морпех, ничего не заметив, поблагодарил и принялся болтать о чем-то своем. Для него это было нормой. Для Макса — как на первом задании.

Тяжелее всего было в кают-компании. Он приходил туда по вечерам, заставляя себя, потому что понимал — изоляция вызовет еще больше подозрений. Он пытался расслабиться. Пытался смотреть голо-новости или наблюдать за игрой в карты. Но его тело и разум отказывались подчиняться. Его взгляд продолжал невольно сканировать помещение, отмечая пути отхода. Его слух, усиленный тренировками, отсеивал шум толпы и фокусировался на шагах в коридоре за дверью. Он заставлял себя расслабить плечи, но они снова напрягались через мгновение. Отключить инстинкт, который годами держал его в живых, было почти невозможно.

Он наблюдал за ними, как ксенобиолог изучает новую, непонятную форму жизни. Он пытался понять, что для них значат «коллектив», «товарищество». Он видел, как два инженера в отсеке Свонна до хрипоты спорили из-за схемы плазменного инжектора, а через пять минут уже вместе пили пиво, смеясь над своей же вспыльчивостью. В Корпусе Призраков за такое «несогласие» с вышестоящим техником можно было лишиться премии. Он видел, как морпехи скидываются кредитами, чтобы помочь новобранцу, проигравшемуся в карты. Друзей у него никогда не было. Были лишь контакты. Союзники. Цели. То, что он видел здесь, было для него совершенно новой, неизведанной вселенной.

Каждый день он возвращался в свою крошечную каюту, и начиналась настоящая работа. Он садился на койку, скрестив ноги, и погружался в бушующий океан своего сознания. Наследие Кхусар было не даром, а неким бременем, хаотичным вихрем из тысяч спутанных нитей — чужих жизней, эмоций, знаний. Он медитировал, с огромным трудом выхватывая из этого хаоса отдельные нити и сплетая их в прочные, управляемые канаты. С каждым сплетенным канатом боль в его голове медленно отступала, сменяясь растущим, пьянящим чувством контроля.

Он все еще пытался осознать, на что способен его усилившийся дар. Во время этих медитаций в его голове всплывали образы. Не просто воспоминания, а целые тактические схемы, отточенные тысячелетиями. Вот он видит воина Кхусар, стоящего в джунглях. На него несется хищник. Но протосс не двигается. Он лишь слегка смещает свое пси-поле, и зверь в ярости бросается на пустое место в метре от воина, промахиваясь.

Макс открыл глаза. Он посмотрел на датапад, лежащий на его столе. Он сосредоточился, пытаясь повторить то, что видел. Сначала ничего не происходило, лишь острая боль пронзила виски. Он снова попробовал, вцепившись в воспоминание, в ощущение того, как воин Кхусар манипулировал пространством. Он почувствовал, как по носу снова потекла кровь, но не остановился. И вдруг он это ощутил. Легкое смещение. Он все еще видел датапад на столе, но его пси-чувство теперь ощущало его и в другом месте — как фантомное, призрачное эхо. Он удержал этот образ три секунды, прежде чем его сознание не выдержало, и фантом исчез. Он был измотан, но на его лице была тень улыбки. Он учился.

Он как раз находился в одной из таких медитаций, сидя на своей койке. Его разум был той самой скалой из видения, а ментальный гул экипажа «Гипериона» — теплым, привычным прибоем. Он уже научился не просто блокировать его, а фильтровать. Он чувствовал его как сложную, многослойную музыку: вот низкие, басовитые ноты усталости и сосредоточенности инженеров Свонна; вот резкие, хаотичные всплески азарта и тестостерона от морпехов в кают-компании; а где-то далеко — чистое, почти мелодичное соло идеализма капитана Хорнера. Он учился понимать их, не погружаясь в их мысли.

И в этот момент в тихую, привычную музыку сотен инструментов внезапно ворвался мощный, идеально настроенный хор.

Это было не похоже ни на что, что он чувствовал раньше. Если разум Тоша был диссонирующим песнопением, а разум терранов — хаотичным шумом, то это была чистая, холодная, математически выверенная гармония. Тысячи голосов, слитых в один. Он не просто услышал — он увидел это. Его пси-поле, как чувствительная мембрана, восприняло эту сигнатуру как гигантскую, светящуюся, золотую сферу, идеальную в своей геометрии. Это была пси-сигнатура, дисциплинированная, невероятно мощная и абсолютно единая. Протоссы. Целый флот.

И тут же наследие Кхусар внутри него отозвалось на этот зов. Это была не его эмоция. Это была волна чужой, тысячелетней боли, которая царапала по нему изнутри, заставив его схватиться за грудь. Глубокая, необъяснимая печаль. Сожаление последнего Хранителя о том, что их племя так бездарно сгинуло в безвестности, так и не сумев донести до своих заблудших, измененных братьев страшную правду. Он чувствовал их коллективную волю, их единство в Кхале, и понимал, что для Алтарана это было бы похоже на взгляд на прекрасную, но отравленную семью, которую он не смог спасти.

Медитация была забыта. Макс резко открыл глаза, его собственное сердцебиение набирало обороты и стало казаться оглушительным на фоне безмолвного, но всеобъемлющего хора в его голове. Он вскочил с койки, не теряя ни секунды. Тревога, холодная и профессиональная, взяла верх. Он должен был знать, что происходит. Процесс облачения в доспех, обычно занимавший несколько минут, превратился в серию быстрых, отточенных движений. Пластины черной брони Кхусар с тихими щелчками сами находили свое место на его теле поверх стелс-костюма, будто ведомые его волей. Он запечатал шлем, и мир погрузился в спокойный синий свет его ИЛС.

Быстрым шагом он двинулся по коридорам и отсекам. «Гиперион» жил своей обычной, рутинной жизнью, и этот контраст с тем, что Макс чувствовал в своем разуме, был почти сюрреалистичным. Он проходил мимо кают-компании, откуда доносился смех и ругань игроков в карты, чьи мысли были полны азарта и выпивки. Он протискивался боком мимо группы техников, которые медленно катили по коридору какую-то тяжелую деталь, лениво переругиваясь о спортивном матче. Никто из них не чувствовал гигантский флот, висевший у них над головами, чье ментальное присутствие для Макса было похоже на непрерывное давление океанской толщи. Иногда ему приходилось останавливаться, пропуская идущих навстречу, и эти секунды промедления казались ему вечностью.

Наконец, он добрался до главного коридора, ведущего к турболифтам на мостик. Здесь атмосфера была более деловой. Мимо проходили офицеры с датападами в руках, их мысли были сосредоточены на рапортах и графиках дежурств. Но даже они не знали. Макс подошел к лифту, и двери с шипением открылись перед ним.

Двери турболифта с шипением разъехались, и Макс шагнул в нервный узел «Гипериона». Шум и суета нижних палуб остались позади, сменившись напряженной, гулкой тишиной мостика. Здесь царила атмосфера сфокусированного кризиса. Десятки офицеров и техников работали за своими терминалами в почти полной тишине, их лица освещались мерцающим светом экранов. На огромном главном иллюминаторе висел флот протоссов — золотые, изящные и смертоносные корабли на фоне бархатной черноты космоса.

Макс вошел как раз в тот момент, когда Мэтт Хорнер, стоя у центрального гололита, делал доклад. Его голос был единственным звуком, нарушавшим тишину. Рейнор, в своем черном командирском скафандре, но со снятым шлемом, стоял напротив, тяжело оперевшись бронированными перчатками на край стола. Его лицо было мрачным.

…сигналов бедствия нет, сэр. Протоссы полностью блокируют все сообщения с колонией, — говорил Хорнер. Он провел рукой по голографической карте, и рой красных иконок, висевший рядом с планетой Хэйвен, увеличился. Каждая иконка представляла собой корабль протоссов, от авианосцев до истребителей. — Более того, наши сенсоры дальнего действия фиксируют скачки энергии в их оружейных системах. Похоже, они приводят орудия в боевую готовность.

Когда Хорнер закончил свой доклад, на мостике повисла тяжелая тишина. Все взгляды были устремлены на Рейнора, ожидая его решения. Именно в этот момент Джим заметил вошедшего Макса. Его бровь удивленно поползла вверх. Призраки не славились своей общительностью, и за всю неделю Макс ни разу не появлялся на мостике без прямого вызова. Но он ничего не сказал. Рейнор был слишком опытным командиром, чтобы верить в совпадения. Он видел, как Макс смотрит не на него, а на гололитическую карту, на рой красных иконок протоссов. И он понял. Этот парень почувствовал их.

Рейнор отвел взгляд от Макса и снова уставился на карту. Он принял решение.

— Соедини меня с ними, Мэтт, — хрипло приказал он, и его голос вернул всех на мостике к суровой реальности. — Посмотрим, как они настроены.

Главный экран мостика замерцал, и изображение сменилось. На нем появился …не мостик в человеческом понимании. Это было скорее святилище. Пространство из гладкого, теплого на вид золотого сплава, где не было ни одного прямого угла. Стены и пол плавно перетекали друг в друга, излучая мягкий, ровный свет. Вместо громоздких терминалов в воздухе парили кристаллические консоли, по которым двигались потоки световых глифов. За спиной протосса, в панорамном силовом поле, с идеальной четкостью были видны звезды, не искаженные стеклом иллюминатора.

В центре этого великолепия стояла она. Она была облачена в искусно украшенную золотую броню, каждая пластина которой была произведением искусства. Ее поза выражала абсолютное, непоколебимое спокойствие и власть. Лицо было строгим, благородным, а глаза светились ровным, голубым светом. Она была не просто солдатом или командиром. Она была воплощением воли и гордости своей расы.

Макс почувствовал, как единое, гармоничное пси-поле всего ее флота, тот самый «хор», что он слышал с орбиты, сфокусировалось в ее фигуре. Это было похоже на то, как тысячи рек вливаются в одно могучее, глубокое озеро. Давление на его разум могло быть колоссальным, но оно было не хаотичным, а упорядоченным. Оно не давило а просто внушало. Это была мощь целой цивилизации, смотрящая на него через глаза одной женщины.

— Эн Таро Тассадар, Джеймс Рейнор. Я вершитель Селендис , — произнесла она, и ее тон был сокоен и доброжелателен, как когда человек обращается к давно знакомому товарищу. — Нам хорошо известны твоя храбрость и заслуги перед Айюром.

— Эн Таро Тассадар Селендис. При всем уважении, Вершитель, я должен попросить вас отозвать свой флот, — ответил Рейнор, шагнув ближе к экрану. — Люди на Хэйвене не представляют для вас угрозы.

— Наши наблюдатели обнаружили, что колонисты заражены спорами зергов, — возразила Селендис. — Их необходимо уничтожить. Если ты желаешь сделать это сам, мы отзовем флот.

В этот момент холодная, стерильная дуэль двух командиров была прервана. На боковом экране, до этого показывавшем тактические данные, вспыхнуло лицо доктора Ариэль Хэнсон. Она, очевидно, подключилась к командному каналу с лабораторного терминала. Ее вид был отражением отчаяния всей колонии: всегда идеальная прическа в этот раз имела несколько выбившихся прядей. Но в ее глазах горел огонь — упрямство ученого и ярость матери, защищающей своих детей.

— Джим! — ее голос дрожал, но был полон силы. — Некоторые из моих людей заражены, да! Но не все! Ты же не можешь позволить протоссам сжечь их всех — виновных и невинных!

Рейнор, до этого смотревший на Селендис с холодной решимостью, дрогнул. Он отвернулся от главного экрана и полностью сфокусировался на лице Ариэль. На мостике повисла тишина.

— Если ты сможешь выиграть для меня время, Джим, — продолжала она, ее голос сорвался на мольбу, — я найду лекарство! Я уже близка, я чувствую это! Мне просто нужно время!

Селендис, наблюдавшая за этой сценой с главного экрана, слегка склонила голову набок. В ее светящихся глазах не было ни сочувствия, ни злости. Лишь холодное, отстраненное любопытство ученого, наблюдающего за иррациональным, эмоциональным поведением низшей формы жизни.

Селендис даже не удостоила ее слова ответом а обратилась вновь к командиру. «Единственное средство от вируса зергов — это полное уничтожение инфицированных существ. И ты знаешь, что это так, Джим Рейнор».

«Я могу их вылечить! Поверьте мне!» — крикнула Хэнсон. В глазах ее была мольба и отчаяние.

Селендис проигнорировала отчаянную мольбу доктора Хэнсон так, словно та была всего лишь статической помехой в эфире. Ее взгляд, спокойный и сфокусированный, не отрывался от Рейнора. Для нее, Вершителя протоссов, этот диалог шел не с испуганными, нелогичными колонистами, а с одним-единственным человеком, который имел значение — с командиром.

Она сделала шаг вперед, и ее лицо, обрамленное золотым воротом, заполнило весь главный экран мостика. Макс почувствовал, как ее псионическое присутствие усилилось, сфокусировалось. В ее светящихся глазах он увидел не просто холодную решимость, а вспыхнувший огонек предвкушения. Это не была жажда крови. Это была жажда чести. Она видела в Рейноре не просто препятствие, а достойного противника, и часть ее души, душа воина-тамплиера, жаждала этой славной, пусть и трагичной, битвы.

— Если же ты намерен помешать нам, — ее голос был ровным, но в нем зазвенел металл, — то будь готов к славной битве. Выбор за тобой, Джеймс Рейнор. Мы ждём твоего ответа.

На мостике повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением Терминалов вокруг. Все взгляды были прикованы к Рейнору. Макс смотрел на него, и его пси-дар позволял ему заглянуть за каменное выражение лица командира, в самый центр бушующего в его душе шторма. Он чувствовал его внутреннюю борьбу — мучительную тяжесть выбора между почти безнадежной битвой и санкционированным геноцидом.

Макс ощутил, как в разуме Рейнора проносятся образы. Он увидел их глазами командира: кошмар на Майнхофе, зараженные колонисты, их тела, изуродованные вирусом, бросающиеся на его морпехов. Он почувствовал тошнотворное отвращение и тяжесть, с которой Рейнору пришлось тогда отдать приказ о полной зачистке. Он понимал логику Селендис. Он сам делал то же самое.

Затем всплыл другой образ: битва плечом к плечу с воинами-протоссами, их сияющие клинки, их доблесть и честь. Он не хотел сражаться с ними. Вступать в войну с флотом протоссов было неправильно.

Но потом Рейнор взглянул на боковой экран, на лицо доктора Хэнсон, полное отчаянной надежды. И этот взгляд решил все. Макс почувствовал, как хаос в душе командира уступает место холодной, упрямой решимости. Рейнор выпрямился, и усталость в его взгляде сменилась огнем.

— Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как вы выжигаете целую колонию, Селендис, — наконец произнес он, и его голос, до этого хриплый, стал твердым, как сталь. — Пока есть хоть малейшая надежда, мы будем сражаться.

Решимость в голосе Рейнора заставила Селендис на мгновение прикрыть глаза. Макс почувствовал через пси-связь не гнев или разочарование. А уважение. Глубокое, почти печальное уважение воина к воину, который выбрал честь вместо легкого пути.

— Тогда я почту за честь сразиться с тобой, — сказала она, и в ее голосе больше не было холода, лишь суровая торжественность. — Надеюсь, ты оправдаешь свою репутацию, командир. Эн таро Тассадар.

Изображение на экране погасло, оставив на мостике краткий миг тишины. Все понимали, что только что произошло. Они собирались сразиться с одной из самых могущественных рас в галактике.

На мостике закипело обсуждение предстоящей операции. Рейнор, Хорнер, Макс и голограмма Свонна склонились над тактическим столом, который ожил, показывая карту местности. Это была трехмерная голографическая проекция долины на Хэйвене. Зеленые точки, обозначавшие жилые модули и био-купола колонистов, были разбросаны по карте, как хрупкие стеклянные бусины. Они выглядели беззащитными. Над ними, на высокой орбите, висела угрожающая золотая иконка материнского корабля протоссов «Очиститель». От нее к трем точкам на поверхности тянулись пульсирующие красные линии энергии. Три Нексуса. Три источника питания, три сердца, которые нужно было остановить.

—Нужен быстрый и решительный удар, — проговорил Рейнор, его палец прочертил маршрут атаки по голограмме. — Мы должны действовать быстро, пока они не начали полномасштабное „очищение“. И протоссы уважают решимость. Проявим ее достаточно и они возможно не будут упорствовать и отступят. Свонн, что у нас есть для быстрой воздушной работы?

— Есть два полностью укомплектованных звена „Викингов“ в ангарах, Джимми, — проворчал с экрана Свонн. — Вооружил их до зубов всем, что у нас было. Это наш лучший шанс.

Рейнор кивнул, его мозг уже строил тактику вокруг этой информации.

—Верно, — дополнил Мэтт. — Наша цель — эти три Нексуса. Они питают основные щиты и орудия „Очистителя“. Если мы их выведем из строя, Селендис не сможет вести прицельный огонь по планете. Это заставит ее либо отступить, либо вступить в ближний бой, на который она надеюсь не пойдет.

В этот момент Хорнер поднял взгляд от своей консоли на Макса. «Майор, в досье, которое вы предоставили, есть упоминание, что вы обучены управлению всеми малыми и средними судами терранов. Как бы вы оценили свои навыки пилотирования „Викинга“?»

Все взгляды на мостике обратились к Максу.

— Мои навыки более чем достаточны, капитан, — спокойно ответил он. — А мой дар немало помогает справляться с перегрузками при трансформации.

Мэтт удовлетворенно кивнул.

— Отлично. Пилот в звене „Альфа“, позывной Альфа-4, только что переучился с Медэвака. Он „зеленый“. Вы займете его место. Добро пожаловать в Рейдеры, майор. Ваша первая миссия будет серьезной проверкой ваших способностей, особенно работы в команде.

Ангары «Гипериона» превратились в гудящий улей, полный контролируемого хаоса. Воздух был плотным, насыщенным запахом раскаленного металла, озона от работающих систем и едкой гидравлической жидкости, а палуба мелко вибрировала под ногами от гула корабельных систем, переходящих в боевой режим. Пронзительный вой сирен боевой готовности резал слух, смешиваясь с низким рычанием автопогрузчиков и металлическим лязгом инструмента. В сердце этого механического шторма, словно дирижер оркестра из стали и огня, стоял Рори Свонн. Главный инженер был коренастым, крепко сбитым мужчиной в вечно испачканном мазутом рабочем комбинезоне. Его густая борода была такой же рыжей, как и ржавчина на некоторых переборках. Но главной его чертой была массивная кибернетическая левая рука — сложное устройство из поршней и сервоприводов, которой он сейчас, как дирижерской палочкой, указывал на один из «Викингов», стоявших в ряд. Это были не блестящие парадные истребители Доминиона. Это были рабочие лошадки, чьи корпуса были покрыты шрамами прошлых боев, заплатками и грубой, но полной бравады аэрографией — от оскаленных черепов до полуголых девиц. Они выглядели так, будто только что вышли из драки и были готовы немедленно ввязаться в новую. Боевые машины, еще не трансформированные в штурмовой режим, походили на припавших к земле хищников. На их серых, исцарапанных в прошлых боях корпусах, техники подвешивали блоки ракет класса «ЛАНСЕР», с глухим щелчком фиксируя их на пилонах, и подключали толстые топливные шланги, похожие на артерии, питающие зверей. Неподалеку пилоты, уже затянутые в герметичные летные костюмы, обменивались грубоватыми шутками и ритуальными хлопками по плечам. Но за показной бравадой, в слишком крепких рукопожатиях и быстрых, нервных взглядах в сторону своих машин, сквозило ледяное напряжение. Бой с терранами или зергами был привычной, грязной работой. Бой с протоссами — экзаменом, где цена ошибки — мгновенное и ослепительное забвение.

Макс действительно был чужаком в этом мире шумного, почти отчаянного товарищества. Он проигнорировал дружеский хлопок по плечу от одного из пилотов, ответив лишь коротким, почти незаметным кивком. Его путь к «Викингу» с позывным «Альфа-4» был прямой линией, прочерченной сквозь хаос. Походка — плавная и тихая, без единого лишнего движения, резко контрастировала с суетой и развязной походкой остальных.

Он без усилий взобрался по техническим уступам на фюзеляж и опустился в тесную кабину. Это был скорее бронированный кокон, чем пилотское кресло, спроектированный так, чтобы человек становился единым целым с машиной. Его взгляд скользнул по сложному нагромождению приборов: основной голографический дисплей тактической обстановки был окружен десятками аналоговых датчиков и тумблеров с облезшей краской на защитных колпачках. Под левой рукой лежал рычаг управления двигателями, испещренный кнопками, под правой — тактический джойстик, потертый до блеска ладонями предыдущих пилотов. Пространство пахло старой, пропитанной потом кожей кресла, теплым пластиком работающей электроники и тем едва уловимым, кисловатым запахом адреналина, который, казалось, въелся в саму обшивку.

С глухим шипением пневматики бронированный фонарь опустился и загерметизировался, мгновенно отрезая его от рева и суматохи ангара. В наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим гулом систем жизнеобеспечения, Макс почувствовал, как на него снисходит привычное, холодное спокойствие. Здесь не было места эмоциям. Только задача. Его пальцы в тонких перчатках забегали по панелям — не хаотично, а в строгом, выверенном годами порядке. Активация реактора. Проверка давления в гидравлике механизма трансформации. Калибровка прицельной сетки на нашлемном дисплее. Он был уже не человеком в машине, а мозгом внутри стального тела.

Взгляд Макса был прикован к главному экрану, когда многотонные створки нижнего десантного отсека «Гипериона» с низким, протестующим стоном начали расходиться в стороны. В образовавшийся проем хлынул слепящий свет, и на мгновение взгляду открылась захватывающая панорама: бледная, затянутая сапфировой дымкой планета Хэйвен на фоне угольно-черной пустоты, усыпанной холодными искрами звезд.

С глухим металлическим ударом от палубных фиксаторов отделился он — громадный, похожий на бронированного черепаху мобильный командный центр. На секунду он замер в безмолвии космоса, а затем его маршевые двигатели взорвались слепящей плазменной вспышкой. Даже сквозь корпус «Викинга» Макс ощутил низкую, вибрирующую волну, и массивное здание огненным метеором устремилось к поверхности планеты, оставляя за собой яростный хвост. Вслед за ним, словно выводок, устремились модули поменьше: приземистый Барак, угловатая Оружейная и Инженерный комплекс Свонна с его сложенными манипуляторами.

Через несколько минут на тактической карте в шлеме Макса ожила новая иконка — зеленый квадрат с пометкой «Плацдарм Рейдеров». В углу дисплея транслировалась картинка с орбитального дрона. Он видел в реальном времени, как командный центр, окутанный пламенем, с оглушительным грохотом врезался в скалистое плато, подняв гигантское облако пыли. Из его раскрывшейся аппарели тут же высыпали юркие, суетливые КСМы. Их плазменные резаки взвыли, озаряя окрестности сине-белыми вспышками, и голая земля на глазах начала превращаться в укрепленную базу: из модулей выдвигались стены, на периметре вырастали автоматические турели, а воздух наполнился визгом пил и лязгом возводимой стали. Это была грубая, но пугающе эффективная симфония терранского строительства.

«Звено „Альфа“, запуск по готовности», — раздался в шлеме голос Мэтта.

Щелчок в наушниках и короткий всплеск статики возвестили о входящем вызове. На одном из вспомогательных экранов в кабине Макса появилось лицо сержанта Ходжса, пилота «Альфа-2». Это было лицо ветерана — обветренное, с квадратной челюстью, покрытой густой щетиной, и усталыми глазами, в уголках которых залегли глубокие морщины. Тонкий белый шрам пересекал его левую бровь, а на лице, подсвеченном изумрудным сиянием его собственного HUD, застыло непроницаемое, сосредоточенное выражение. Он смотрел на Макса не как на старшего по званию, а как на неизвестную переменную в боевом уравнении.

— Майор, это сержант Ходжс, — его голос был ровным, лишенным эмоций, с легкой хрипотцой. — В этом бою вы мой ведомый. Держитесь рядом и не лезьте на рожон.

Макс молча принял эту инверсию субординации. Он был майором Призраков, но здесь, в эскадрилье Рейдеров, он был новичком, темной лошадкой. Ходжс, очевидно, был опытным пилотом, и это был его способ проверить нового напарника и сохранить целостность звена.

— Принято, сержант, — коротко ответил Макс, его тон был таким же холодным и профессиональным. — Буду у вас на хвосте.

Изображение Ходжса исчезло с экрана. Макс коротко кивнул пустому монитору, и на выдохе произнес в пустоту кабины: — Я вас прикрою, сержант. Это не было бравадой или попыткой наладить контакт. Это было простое утверждение факта, единственная валюта, имевшая значение в бою — обещание профессионала.

Он вернулся к своей рутине. Пальцы пробежали по последним пунктам проверки. На дисплее вспыхнули иконки подтверждения: система наведения ракет «ЛАНСЕР» — онлайн, спаренные пушки Гатлинга — онлайн, давление в гидравлике трансформации — в норме. Впереди него, в длинном, как тоннель, пусковом отсеке, «Викинг» Альфа-1 с ревом форсажных камер сорвался с места. С оглушительным лязгом сработала электромагнитная катапульта, и истребитель огненной стрелой вылетел за пределы «Гипериона», исчезнув в голубой пелене атмосферы.

Палубная платформа сдвинула машину Макса на освободившееся место. Он почувствовал глухой толчок, когда его «Викинг» зафиксировался на стартовых захватах. Над его головой загорелась последовательность огней: красный... желтый... и, наконец, ослепительно-зеленый. — Альфа-4, катапульта пошла! — раздался в наушниках бесстрастный голос оператора.

Мир на мгновение замер. Глухой удар возвестил о том, что захваты катапульты намертво вцепились в корпус его «Викинга». Секунда абсолютной, звенящей тишины, когда единственным звуком было его собственное ровное дыхание. А затем — взрыв кинетической энергии. Макса с чудовищной силой впечатало в кресло, перегрузка сдавила грудную клетку, но его разум, закаленный псионикой, оставался кристально ясным. Коридор пускового отсека превратился в смазанный туннель света, и в следующий миг истребитель был вышвырнут в холодную бездну.

Огромный серый бок «Гипериона» пронесся мимо. Вокруг, на фоне сапфировой кривизны Хэйвена, уже маневрировали три других «Викинга». Короткими, точными импульсами маневровых двигателей они выстроились в ромбовидный боевой порядок. Макс занял свою позицию за спиной Ходжса, и звено «Альфа», накренившись как единое целое, устремилось вниз.

Вход в атмосферу был яростным. Тишина космоса сменилась нарастающим ревом, корпус затрясся от чудовищной вибрации, а за бронестеклом кабины воздух начал уплотняться, раскаляясь добела. Мир за окном превратился в бушующее пламя, но сквозь огненную пелену на тактическом дисплее Макса уже проступала картина внизу: золотистые вспышки фотонных пушек, ответные огненные трассеры с земли и тонкие столбы черного дыма, поднимающиеся от горящих зданий колонистов.

Вход в атмосферу был похож на погружение в расплавленный металл. Рев за бортом перешел в оглушительный, высокочастотный визг, словно сам воздух кричал, разрываемый корпусом истребителя. «Викинг» затрясся с такой силой, что, казалось, вот-вот развалится на части; по всей кабине раздавался стон напряженного металла. За бронестеклом бушевала слепящая оранжевая плазма, полностью скрывая вид на землю.

— Альфа-3, выровняй! Тебя болтает! — прорвался сквозь помехи напряженный голос Ходжса. — Есть... борюсь! — выдохнул в ответ другой пилот.

Но в личном аду Макса царила почти нереальная тишина. Он чувствовал ярость стихии лишь как отдаленную вибрацию. Его пси-кокон, невидимое поле телекинетической энергии, окутывал истребитель, стабилизируя его с нечеловеческой точностью. Это требовало предельной концентрации; в глубине черепа стоял низкий гул, словно от работающего реактора. Его разум вышел за пределы кабины, ощущая каждое завихрение раскаленного воздуха, и, вместо того чтобы бороться с турбулентностью, он позволял ей обтекать корабль. Для остальных это был полет сквозь ураган. Для него — будто острый нож, разрезающий плотный шелк.

Последние клочья облаков сорвало с крыльев, и рев двигателей стих до ровного, мощного гула. Перед ними, во всей своей грубой и функциональной красоте, раскинулся свежесозданный плацдарм Рейдеров. Зрелище было впечатляющим. На изумрудной равнине, словно выросший за одну ночь стальной гриб, возвышался командный центр, его бронированные плиты уже покрывались пылью, а на крыше вращалась тарелка спутниковой связи. Вокруг него, словно муравьи у своего муравейника, с неестественной скоростью сновали КСМы. Сине-белые вспышки их плазменных сварочных аппаратов озаряли воздух, наполняя его запахом озона и горячего металла, который смешивался с ароматом свежевскопанной земли. Они с лязгом устанавливали на периметре оборонительные турели и разворачивали модули Бараков и Оружейной, превращая мирную поляну в смертоносный укрепрайон. Несколько тяжелых посадочных платформ уже были уложены на выровненную землю, и на них, в клубах пыли, уже стоял наземный персонал, направляя на приближающееся звено яркие оранжевые посадочные жезлы.

Гидравлика взвыла, и «Викинг» Макса, переломившись в воздухе, плавно перешел в штурмовой режим. С тяжелым, сотрясающим палубу грохотом его механические ноги коснулись посадочной платформы. Турбины сменили рев на низкий, затихающий вой, и по броне прошло несколько финальных вибраций. Макс откинул фонарь, и в кабину ворвался шум и запахи базы: визг металла, крики, запах топлива и озона. Техники Свонна уже суетились вокруг машины, с глухим шипением подтаскивали топливные шланги и подвозя тележки с блоками свежих ракет на будущее.

Рейнор, в своем потертом скафандре КМЦ, подошел к звену. Он с щелчком поднял забрало, открывая усталое, но решительное лицо. — Итак, парни, слушайте сюда! — его голос, усиленный динамиками шлема, легко перекрыл шум. — Хорнер с орбиты подтверждает цель. Первый Нексус — семь кликов на северо-восток. Стандартный прием от протоссов: батарея фотонных пушек на подходе и «Сталкеры» в патруле. Будут пытаться прыгать вам за спину, так что вертите головой!

Он указал на Ходжса и его напарника. — Альфа-2, Альфа-3, ваша задача — подавить пушки. Заставьте их замолчать. Нам нужен чистый коридор.

Затем его взгляд остановился на ведущем звена и на Максе. — Альфа-1, вы с майором Страйком идете прямо на Нексус. У вас будет один заход. Сделайте его точным. Вопросы?

В ответ — лишь четыре решительных кивка. Вопросов не было. План был простым, дерзким и не оставлял места для сомнений. — Тогда по машинам! — рявкнул Рейнор.

Пилоты разошлись по своим машинам, их движения стали резкими и деловитыми. С глухим стуком Макс опустился в кресло. Последний взгляд на суетящуюся базу, и фонарь с шипением гидравлики опустился, снова заключая его в бронированный кокон. Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом бортовых систем.

— Звено «Альфа», взлет по готовности. Пошли! — голос Рейнора в воксе был резким, как щелчок кнута.

Ответом ему был рев, от которого, казалось, задрожала сама земля. Двигатели четырех «Викингов» одновременно взорвались яростным пламенем, подняв с посадочных платформ тучи пыли и мелких камней. На мгновение массивные машины приподнялись на амортизаторах, а затем с чудовищной силой оторвались от земли. Не набирая высоты, они тут же накренились и на бреющем полете, едва не цепляя верхушки скал, устремились к холмам на горизонте. Под ними с головокружительной скоростью проносилась земля, а впереди, за зелеными перевалами, их уже ждал первый бой.

Машины неслись на предельно низкой высоте, следуя изгибам рельефа. Воздух с ревом рассекался их корпусами, а земля под ними превратилась в смазанную зелено-золотую полосу. Они летели так низко, что, казалось, вот-вот зацепят верхушки странных, бледно-голубых деревьев, чья листва поблескивала, словно была сделана из матового стекла. Внизу мелькали аккуратные, почти игрушечные фермерские поселения: белые купола жилых модулей, ветряные турбины и бескрайние поля, засеянные какими-то золотистыми злаками, которые колыхались на ветру, как живое море.

Мир казался идиллическим, нетронутым войной. Но эта иллюзия рушилась, когда взгляд натыкался на зловещие, фиолетовые проплешины заражения. Это была не просто земля другого цвета. Это была живая, пульсирующая биомасса, похожая на раковую опухоль, вцепившуюся в тело планеты. Макс видел, как фиолетовые вены расползаются по почве, как органическая слизь душит золотые колосья, превращая их в черную гниль. От этих пятен исходил видимый даже с высоты маслянистый пар, а земля вокруг них была мертвой и потрескавшейся. На дисплее Макса эти зоны вспыхивали красными предупреждениями «БИО-УГРОЗА», и что-то древнее, унаследованное от Кхусар, отзывалось в его сознании тихим, холодным отвращением.

— Всем доложить обстановку, — раздался в воксе ровный, как лазерный луч, голос лейтенанта Скотта Пулса, ведущего звена.

— Ведущий, это Альфа-2. Все системы в норме, готовы к работе, — прорычал в ответ Ходжс.

— Альфа-3, порядок! — доложил третий, более молодой пилот.

— Альфа-4, порядок, — спокойно ответил Макс. Его взгляд был прикован к тактическим датчикам, но его разум уже был далеко впереди. Пси-поле, невидимое и бесшумное, прощупывало пространство за холмами, и он уже чувствовал их — холодные, кристаллические узлы сознаний «Сталкеров» и гудящие, голодные точки Силы, которыми были фотонные пушки. Они ждали.

— Понял вас, — вмешался с орбиты чистый, лишенный помех голос Мэтта Хорнера. — Лейтенант Пулс, первая цель прямо по курсу, за перевалом. Наши сканеры показывают стандартный оборонительный периметр: как минимум три фотонные пушки и пара «Сталкеров» в патруле. Их маршрут предсказуем, но ждите, что они прыгнут на возвышенность, как только вы откроете огонь. Будьте осторожны.

Макс почувствовал их раньше, чем электронные датчики «Викинга» успели подать сигнал. Это было не зрение и не слух, а нечто иное — ментальное давление. Чистые, холодные, как осколки льда, узлы пси-энергии, полные сфокусированной цели. Протоссы. Древняя часть его сознания, наследие Кхусар, узнала эту ментальную сигнатуру с болезненной тоской. Родственники. Враги.

Эта мысль промелькнула и тут же была подавлена тренированной дисциплиной Призрака. Большой палец правой руки щелкнул тумблером на джойстике. По кабине пронесся тихий, высокий гул заряжающихся конденсаторов. На нашлемном дисплее вспыхнули красные индикаторы наведения, а синтезированный голос в наушнике бесстрастно доложил: «Оружейные системы активны».

Идиллия закончилась. Зеленые поля и голубые деревья исчезли, сменившись тактической сеткой с векторами атаки и зонами поражения. Началась работа.

Звено выскочило из-за гряды холмов, и цель предстала перед ними во всем своем инопланетном великолепии. В центре небольшой долины, словно произведение искусства, стоял сияющий золотом Нексус протоссов. Он плавно изгибался к небу, и от него исходил низкий, резонирующий гул чистой энергии, который Макс чувствовал даже сквозь корпус. Вокруг него, словно часовые, были развернуты высокие пилоны, окутанные голубоватым силовым полем, а рядом с ними нацелились в небо фотонные пушки — Золотистые шайбы на земле и их атакующие сферы уже поворачивались в сторону «Викингов», начиная светиться изнутри. У подножия Нексуса бесшумно скользили два «Сталкера», их длинные, насекомоподобные ноги несли смертоносные орудия.

— План Рейнора в силе! — раздался в воксе голос Пулса, лишенный всякого сомнения. — Альфа-2, Альфа-3, ваша цель — фотонки! Подавить!

— Вас поняли, ведущий! — отозвался Ходжс, и его пара тут же отделилась, заходя на пушки с фланга.

— Альфа-4, держишься со мной, — продолжил Пулс, обращаясь к Максу. — Идем прямо на Нексус. Огонь по моей команде.

Не успел он закончить фразу, как протоссы ответили. Фокусирующие кристаллы пушек вспыхнули, и два ослепительных шара сгущенной энергии с воем устремились им навстречу.

С оглушительным скрежетом металла и шипением гидравлики из крыльев «Викингов» на лету выдвинулись Ракетные капсулы, и огненные хвосты ракет «ЛАНСЕР» устремились к фотонным пушкам. В тот же миг земля ответила. Слепящие лучи сгущенной энергии ударили с земли, заставив пилотов резко уводить машины в стороны. Одновременно два «Сталкера» распались в вихре сине-черной энергии и с искажающим реальность эффектом «скачка» мгновенно материализовались на вершине холма, занимая идеальную позицию для стрельбы.

Болт темной энергии, выпущенный одним из них, прошил воздух и врезался в правый двигатель «Викинга» Ходжса. Раздался глухой взрыв. Металлическая обшивка разлетелась, как фольга, и машина, оставляя за собой жирный шлейф черного дыма и горящего топлива, завалилась набок и начала беспорядочно падать. — Я подбит! Теряю управление! Катапультируюсь! — раздался в эфире отчаянный, полный статики крик сержанта. На тактическом дисплее Макса иконка «Альфа-2» вспыхнула красным и погасла. Один выбыл. Шансы на успех снизились.

Взгляд Макса метнулся от погасшей иконки к полю боя. Один из «Сталкеров», проигнорировав остальных, плавно развернулся и нацелил свои сдвоенные орудия на маленькую, беззащитную фигурку сержанта, медленно падающую на реактивной тяге пилотского кресла. Наконечники его орудий начали зловеще светиться синим — он собирался казнить беспомощного пилота.

Секунды растянулись. Макс устремился наперерез. Ему нужно было перейти в штурмовой режим, чтобы зависнуть и дать точный залп, но сделать это под огнем, уходя от атаки, было самоубийством. На несколько мгновений трансформации «Викинг» превращался в неуклюжую, уязвимую мишень. Но не для него.

«Держись крепче», — пробормотал он сам себе, и его пси-поле сжалось вокруг истребителя, словно невидимый кулак.

Он резко накренил машину, уводя ее с линии огня приближающегося «Сталкера», и одновременно с этим ударил по кнопке запуска протокола трансформации. Для любого другого пилота это был бы смертный приговор, но Макс не просто нажал кнопку. Он влил свою волю в механизмы. С оглушительным скрежетом и воем гидравлики «Викинг» начал ломаться и складываться прямо в середине виража. Бронированные плиты двигались с неестественной скоростью, ведомые не только сервоприводами, но и телекинетической силой, превращая смертельно опасный маневр в яростный, но контролируемый танец стали.

Любой другой пилот в этот момент превратился бы в бесчувственный кусок мяса, его мозг был бы лишен крови от чудовищной, разнонаправленной перегрузки. Но Макс, повинуясь инстинктам, которые не были человеческими, окутал свое тело внутри кабины тонким, упругим коконом телекинетической энергии. Он не отменил инерцию — это было невозможно — но он смягчил ее, превратив смертельный, ломающий кости рывок в тяжелое, всепоглощающее, но терпимое давление. Пока корпус его «Викинга» с лязгом и скрежетом воющих сервоприводов перестраивался из истребителя в шагающего штурмовика, его разум оставался кристально ясным, а взгляд — сфокусированным.

Машина камнем падала вниз. Компьютер истошно вопил об опасном сближении с землей. Но Макс выждал до последнего, и когда до столкновения оставались метры, он ударил по маршевым соплам и одновременно выбросил перед собой мощнейший телекинетический щит. С ревом, от которого задрожала земля, и видимым искажением воздуха падение было остановлено. «Викинг» с грохотом рухнул на землю, но устоял на ногах. В тот же миг выстрел «Сталкера» испарил огромное голубое дерево, за которым он укрылся, осыпав его бронепластины дождем из щепок и пара.

Не дожидаясь ответа, Макс нажал на гашетку. С нарастающим воем раскрутились стволы спаренных пушек Гатлинга. Залп из всех орудий — поток бронебойных снарядов и короткохвостых ракет — обрушился на «Сталкера». Его силовой щит вспыхнул ослепительной синевой, выдержал долю секунды и лопнул, осыпавшись тысячами искр. Следующий миг превратился в кровавую феерию: снаряды рвали тонкую броню, отрывали конечности, и изрешеченное, дымящееся тело боевой машины безжизненно рухнуло на землю, содрогнувшись в последнем взрыве своего реактора.

Макс коротко кивнул в сторону скал, где засел с пистолетом катапультировавшийся сержант, и повел свой «Викинг» дальше. Тяжелые механические ноги с грохотом опускались на каменистую почву, сотрясая землю. Машина вышла из-за скального выступа, и перед ним открылся вид на Нексус. Золотой, изящный шпиль, казалось, вибрировал от заключенной в нем силы. Это было не просто здание; Макс чувствовал его как мощнейший, чистый источник пси-энергии, гудящий на частоте, от которой сводило зубы.

Прямо перед ним, защищая подход, фотонная пушка вела огонь по «Викингам» Пулса и Альфы-3, заходившим сверху. Не раздумывая, Макс открыл огонь. С оглушительным ревом раскрутились стволы его пушек Гатлинга, и поток трассирующих снарядов устремился к цели, с глухими хлопками разбиваясь о синий купол щита. «Викинг» Макса, смещался влево, ведя непрерывный огонь.

Холодный укол в затылке. Пушка развернулась к нему.

Сфера в ее центре вспыхнула, и сгусток антиматерии, шипя и искажая воздух, врезался в левую ногу его машины. Раздался оглушительный скрежет. Броня в месте попадания мгновенно оплавилась и испарилась, обнажая дымящиеся сервоприводы. «Викинг» резко просел, его походка превратилась в хромое, неуклюжее волочение. Сфера в центре пушки уже снова светилась, готовя второй, смертельный выстрел, который через пару секунд должен был превратить его кабину в раскаленный гроб.

Рука Макса уже легла на рычаг катапульты, когда с неба ударили два огненных хвоста. Две ракеты, выпущенные Альфой-3, врезались в щит пушки. Он вспыхнул, затрещал и лопнул, осыпавшись дождем голубых искр. В ту же секунду снаряды Макса достигли цели. Без защиты щита кристаллическая структура фотонной пушки разлетелась на куски под градом бронебойных зарядов, и она взорвалась в снопе золотистого пламени. Макс шумно выдохнул воздух, который, как оказалось, все это время не решался выпустить из легких.

Дым от уничтоженной пушки еще не рассеялся, а Макс уже видел, как к сбитому сержанту мчится медэвак с базы. Порядок. С последней фотонной пушкой разобралось звено «Бета», и теперь восемь «Викингов», тяжело ступая по земле, брали Нексус в полукольцо. Это была стена из стали и оружия, нацеленная на одно-единственное изящное здание.

— Всем звеньям, огонь по цели! — приказал Пулс.

Начался ад. Восемь спаренных пушек Гатлинга взревели одновременно, выплевывая стену огня и свинца. Ракетные установки на плечах «Викингов» с шипением выпустили десятки ракет, которые огненными копьями устремились к Нексусу. Его золотистый силовой щит вспыхнул, покрываясь рябью от сотен попаданий. Он держался, вибрируя и искажаясь под чудовищным натиском, но это не могло продолжаться вечно. С оглушительным треском, словно расколотый кристалл, щит лопнул, выпустив волну голубоватой энергии.

Лишившись защиты, золотая конструкция начала разваливаться на куски под непрекращающимся обстрелом. Из пробоин хлынул слепящий свет, и в следующую секунду Нексус взорвался в безмолвном фонтане чистой энергии, который на мгновение затмил солнце. Ударная волна прокатилась по долине, а оглушительный гул в сознании Макса резко оборвался, оставив звенящую пустоту.

— Первый готов! — доложил Альфа 1, его голос был абсолютно ровным.

— Отличная работа, парни! — раздался в воксе восхищенный, полный адреналина голос Рейнора. — Звеньям, трансформироваться, перестроиться! У нас еще две таких цели!

На тактическом столе в командном центре Рейнор видел, как иконка медэвака приближается к точке, где катапультировался сержант. Он нажал на кнопку комм-канала.

— Альфа-2, это Рейнор. Медэвак уже в пути, держись там. Хорнер, высылай замену.

— Уже в воздухе, Джим, — тут же ответил с орбиты спокойный голос Мэтта. — Резервный „Викинг“, позывной Альфа-5, войдет в атмосферу через две минуты. Но у вас проблемы. Серьезные.

Тон Хорнера заставил Рейнора напрячься. На голографической карте от огромной иконки материнского корабля протоссов отделилось и устремилось вниз облачко красных точек.

— Только что засекли. Протоссы подняли в воздух перехватчиков. Скауты и Фениксы.

В тот же миг в кабине Макса раздался сигнал тревоги, и на тактической карте вспыхнула дюжина новых вражеских иконок. Это были не мелкие перехватчики. К ним на высокой скорости неслись пилотируемые истребители.

В авангарде шли юркие «Фениксы». Их корпуса, напоминающие стилизованных хищных птиц, были выполнены из золотистого сплава и плавно изгибались, а сдвоенные крылья придавали им невероятную маневренность. Они двигались с нечеловеческой грацией, оставляя за собой тонкие, голубые инверсионные следы. За ними следовали более старые, но надежные «Скауты» — машины в форме жирных наконечников стрел, выглядевшие более громоздкими и утилитарными, но оттого не менее опасными.

Воздушный бой взорвался с бешеной скоростью. Пространство между холмами превратилось в смертельный калейдоскоп из слепящих золотистых разрядов ионных пушек, голубых сфер антиматерии, дымных следов от ракет «Викингов» и немыслимых фигур высшего пилотажа. «Викинги» и «Фениксы» кружились в безумном танце, пытаясь зайти друг другу в хвост, но протосские истребители совершали виражи с такой скоростью, что, казалось, нарушали законы физики.

— Не лезьте в ближний бой с „Фениксами“! — прорычал в воксе Альфа-1, уводя свой «Викинг» из-под огня. — Используйте преимущество в дальности! Альфа-4, Альфа-3, отсеките „Скаутов“, не дайте им обойти нас с фланга!

Макс, не отвечая, молча качнул крыльями в знак подтверждения и резко накренил машину, устремляясь навстречу двум «Скаутам», которые уже начинали обходной маневр.

Макс повел свой «Викинг» в крутое, почти отвесное пике. Голубые сгустки энергии от фотонных бластеров «Скаута» прошили воздух там, где он был секунду назад. Он чувствовал, как пилот-протосс пытается загнать его в ловушку, предугадать маневр. Но наследие Кхусар давало ему то, чего не было ни у одного человека — инстинктивное, врожденное понимание тактики протоссов. Он не думал. Он вспоминал боевые приемы, которые никогда не изучал.

Резко сбросив тягу до минимума, Макс рванул джойстик на себя. «Викинг», протестующе взвыв, задрал нос, практически остановившись в воздухе и встав вертикально. Маневр «Кобра». «Скаут», неспособный на такое нарушение аэродинамики, пронесся прямо под ним, на мгновение подставив под удар свои незащищенные двигатели.

Этого мгновения было достаточно. Залп из двух ракет ударил точно в цель. Корабль вспыхнул, из его сопел вырвался шлейф ионизированной плазмы, и он, беспорядочно кувыркаясь, начал падать, но кокпит остался цел.

— Цель обездвижена, но не уничтожена. Выходит из боя, — доложил Макс в общий канал, его голос был спокоен.

— Так и держать! — тут же ответил Рейнор, и в его голосе слышалось облегчение. — Нам не нужна бойня. Нам нужно, чтобы они убрались. Я договорился с Селендис: по возможности и мы, и они щадим подранков.

Противостояние затянулось на добрых, изматывающих полчаса. Небо превратилось в смертельную карусель, где не было времени на раздумья — только на инстинкты. Воздух был густо расчерчен дымными хвостами ракет и слепящими росчерками плазмы. В какой-то момент «Феникс» сумел зайти в хвост Альфе-3. Несколько точных плазменных зарядов прошили корпус «Викинга» рядом с системами жизнеобеспечения. Внутренний взрыв баллона с охлаждающей жидкостью был несильным, но достаточным, чтобы пилот потерял сознание от резкого перепада давления. Его машина перестала маневрировать и, словно безвольная кукла, на полном ходу врезалась в скалу, превратившись в огненный шар.

— Альфа-3 пал! — прокричал кто-то в эфире.

После этого бой ожесточился. Пилоты-рейдеры перестали целиться в двигатели, они били на поражение. Но когда один из «Скаутов», пойманный в клещи двумя «Викингами», взорвался от одновременного попадания двух ракет, превратившись в такое же облако обломков и огня, мстительный пыл парней поутих. Смерть врага выглядела так же буднично и страшно, как и смерть их товарища. Оставшиеся малые суда протоссов, получив ослабляющие повреждения и потеряв цель для защиты, выполнили скоординированный маневр и на высокой скорости отступили, их голубые инверсионные следы растаяли за горизонтом.

Второй Нексус пал еще быстрее первого, разлетевшись облаком золотой пыли под сконцентрированным огнем двух звеньев. Но протоссы не собирались отступать. Наоборот, на пол пути к третьему нексусу вскоре должна была встать что-то огромное. Селендис бросила в бой свой козырь.

— Джим, тревога! — раздался в эфире напряженный голос Хорнера, перекрывая треск помех. — С материнского корабля зафиксирован запуск крупного объекта! Он один, но... о, Тьма...

Словно темный ангел смерти, из орбиты спускался новый корабль протоссов. Он не был похож ни на стремительных «Фениксов», ни на утилитарных «Скаутов». Его форма была ассиметричной и хищной, напоминающей бронированного морского хищника. Вращающийся вокруг своей оси корпус словно концентратор крутился, открывая вид на центральный, пульсирующий фиолетовым светом кристалл. Макс почувствовал его раньше, чем смог разобрать детали. Это не был холодный разум пилота. Это было нечто иное — сгусток голодной, нестабильной энергии, который втягивал в себя силу, чтобы выплеснуть ее концентрированным лучом чистой аннигиляции.

— Это «Излучатель Пустоты»! — с тревогой в голосе подтвердил Хорнер. — Он на перехват наших парней!

Даже на расстоянии он был огромен, его силуэт легко закрывал собой пару «Викингов». Его странный, асимметричный корпус не летел — он медленно и величаво плыл над полем боя, с безразличием титана взирая на хаос внизу. Он плавно вращался вокруг своей оси, и его золотая обшивка тускло поблескивала в свете взрывов. В его острой, похожей на остриё, носовой части, как огромный бриллиант, Кристал начал концентрироваться тонкий, едва заметный луч. Сначала это было лишь легкое искажение воздуха, но затем он вспыхнул всеми цветами радуги, превратившись в иглу из чистого света. Излучатель не делал залпы. Он жёг своим лучшем как жестокий мальчик жжет муравьев увеличительным стеклом.

— Всем рассредоточиться! — взревел по воксу Альфа-1, его обычное хладнокровие испарилось. — Не попадайте под луч!

Но пилот «Викинга» из звена «Бета», уходящий от атаки «Феникса», среагировал на долю секунды позже. Тонкий, радужный луч коснулся его корпуса. Сначала он казался почти безвредным, лишь вызвав легкое мерцание на броне. Но затем раздался нарастающий, режущий слух вой. Луч на глазах становился толще, его цвет сменился с синего на густо-фиолетовый, а затем на ослепительно-белый, выжигающий глаза. Броня «Викинга» перестала быть сталью — она потекла, как воск, вспучиваясь и испаряясь под чудовищным жаром.

— А-а-а-а! Горит! — раздался в эфире полный агонии крик пилота.

Он катапультировался за мгновение до того, как его истребитель, превратившийся в бесформенный кусок расплавленного металла, взорвался беззвучной вспышкой, которая на миг превратила день в ночь. Наблюдая за маленькой фигуркой, падающей на реактивной тяге, Макс прикинул: "Даже если защитный гель костюма сработал, ожоги будут третьей степени. Возможно, до кости".

Ракетный залп одного из «Викингов» звена «Бета» ударил «Излучателю» прямо в нос. Снаряды бесследно исчезли, поглощенные вспыхнувшим на мгновение золотым щитом, который даже не пошатнулся.

— Он неуязвим для лобовой атаки! Щит слишком мощный! — в отчаянии крикнул пилот.

— Значит, не будем атаковать в лоб! — рявкнул в ответ Альфа-1. — Искать слабые места! Заходите с флангов, сверху! Есть идеи, народ?!

В эфире повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием пилотов и командами уклонения. «Излучатель» медленно поворачивался, и его смертоносный луч, уже на полной мощности, начал прорезать поле боя, заставляя «Викингов» разлетаться, как стая перепуганных птиц. Они были в ловушке — занятые уклонением, они не могли организовать скоординированную атаку, а любая одиночная попытка была самоубийством.

— Их щиты уязвимы для ЭМИ! — раздался в эфире чистый, аналитический голос Хорнера, словно глас с небес.

— Осталось придумать, как это использовать, — пробормотал себе под нос Рейнор, наблюдая за тактической картой в командном центре. Он нажал кнопку общего канала. — Парни, тактический отход! Всем возвращаться на мобильную базу для дозаправки и перевооружения! Живо! Свонн, ты слышал? Есть возможность быстро собрать ракеты с ЭМИ-излучателями, как те боеголовки, которыми вооружены научные суда?

— У меня есть чертежи этих малышек, Джимми, — проворчал в ответ главный инженер «Гипериона». — Собрать именно их из того мусора, что у нас под рукой, я не обещаю. Но на что-то похожее, грубое и достаточно мощное, чтобы вырубить их щит к чертям, можешь рассчитывать. Дай мне минут двадцать.

Оба звена, отстреливаясь для прикрытия, вышли из боя и вернулись на базу. Пилоты вывалились из кабин, лица мокрые от пота, руки слегка дрожали от адреналина. Они молча стянули шлемы, дозаправились водой и безвкусной питательной пастой и стали ждать «подарка» от Свонна. Эти двадцать минут ожидания, пока техники заправляли и латали их машины, тянулись дольше, чем весь предыдущий бой.

Наконец, с «Гипериона» прибыл челнок, доставивший контейнер с новым оружием. Ракеты Свонна были уродливы: стандартные корпуса «ЛАНСЕР» с приваренными к ним громоздкими, гудящими конденсаторами и наспех нанесенным трафаретом «ЭМИ». Техники с лихорадочной скоростью установили их на пилоны, и звенья, пополнившиеся новым пилотом с позывным «Альфа-5», снова поднялись в воздух, направляясь к третьему, последнему Нексусу. На этот раз в их движениях не было ни капли сомнения — только холодная, сосредоточенная ярость.

Впереди, на пути к нетронутому Нексусу, висел «Излучатель Пустоты», похожий на темного стража. Его призматическое ядро тускло пульсировало, словно дремлющее сердце хищника. Звенья «Викингов» разделились, заходя с разных сторон.

— Всем слушать! Работаем по моей команде! — голос Альфы-1 в эфире стал твердым, как сталь, в нем больше не было и следа паники.

— Альфа-3, Альфа-5, вы — приманка! Зайдите с фронта, дайте несколько очередей, сделайте так, чтобы он смотрел только на вас!

— Вас поняли, ведущий! — отозвалась пара пилотов, и их «Викинги» ринулись вперед, начиная отвлекающий маневр.

— Бета-1 и 2, ваш выход! — продолжил Пулс. — Зайдите ему сверху и сзади. Как только приманка сработает, всадите в него ЭМИ-ракеты! Нам нужно стопроцентное попадание!

— Принято, заходим на цель.

— Бета-4 и я, мы заходим справа. Как только щиты упадут, мы вливаем в него все, что есть, не даем ему опомниться! Альфа-4, — его голос стал тише, обращаясь лично к Максу. — Ты — наш главный калибр. Заходишь слева и снизу, на предельно низкой высоте, используй скалы для прикрытия. Твоя цель — призматическое ядро. Когда ЭМИ сработает, у тебя будет окно секунд в десять, пока его щиты не начнут восстанавливаться. Один шанс, майор.

Это был опасный, почти самоубийственный план, построенный на долях секунды и слепой вере в мастерство пилотов. Но в сознании Макса не было места колебаниям. Пока остальные «Викинги» устроили наверху ад, отвлекая гигантский корабль, он на бреющем полете пронесся над самой землей. Его машина неслась по дну узкого каньона, стены которого пролетали в метрах от крыльев, а рев двигателей эхом отражался от скал.

Внезапно его HUD на мгновение покрылся помехами, а в наушниках раздался треск — ЭМИ-ракеты «Беты» достигли цели. Вылетев из каньона, Макс увидел, как безупречный золотой щит «Излучателя» пошел рябью, замерцал и стал полупрозрачным, обнажив бреши в защите. Это был его сигнал.

«Излучатель Пустоты» начал медленно поворачиваться, чтобы встретить новую угрозу, на долю секунды открывая свое уязвимое, пульсирующее ядро. Макс рванул джойстик на себя, отправляя «Викинг» в свечу, прямо в пасть зверя. Он пронзил ослабевший щит, ощутив, как корпус машины тряхнуло от соприкосновения с остаточной энергией, и влетел в пространство между двумя гигантскими фокусирующими призмами. Мир превратился в слепящий, клаустрофобный туннель из вращающихся механизмов и пляшущих разрядов энергии. Прямо перед ним, незащищенное, билось сердце оружия — огромное призматическое ядро.

Макс до предела убавил тягу, и «Викинг» практически завис напротив него. Он нажал на гашетку. Все оставшиеся фугасные ракеты одним опустошающим залпом сорвались с пилонов и врезались в кристалл.

Взрыв был внутренним, глухим, но чудовищным. Корабль протоссов содрогнулся, словно раненое животное. Его радужный луч погас, сменившись жалкими искрами, и поврежденный, оставляя за собой шлейф вытекающей плазмы, «Излучатель» начал медленно отступать к материнскому кораблю.

«Последний Нексус, парни! — крикнул Альфа 1. — Навалимся все вместе!»

Одержав победу над «Излучателем», звенья с новообретенной уверенностью направились к последней цели. Но когда они подошли к третьему Нексусу, их встретил новый, куда более грозный противник. Сначала они услышали его — низкий, всепроникающий гул, от которого вибрировали корпуса их «Викингов». А затем из-за облаков, медленно и величаво, как цеппелин из древних хроник, выплыл «Носитель» протоссов.

Почти километровый, золотой корпус корабля-матки, похожий на парящий собор, без усилий раздвинул облака и затмил солнце. На землю легла гигантская, пугающая тень, и мир под ней погрузился в холодный полумрак. В наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом его двигателей, он казался не просто боевой машиной, а воплощением мощи и древней, недостижимой технологии. На тактическом дисплее Макса заметались красные символы, пытаясь классифицировать угрозу такого масштаба.

— Черт возьми... — пробормотал один из пилотов, его голос был полон благоговейного ужаса. — Они вывели тяжелую артиллерию.

Несмотря на безнадежность, «Викинги» ринулись в атаку, но приблизиться к гиганту было невозможно. С низким гулом раскрылись огромные створки в его нижней части, и оттуда вырвался рой — не истребителей, а сотен крошечных, юрких автоматизированных дронов-перехватчиков. Они двигались с идеальной, пугающей машинной синхронностью, сплетаясь в вихрящися, живой и смертоносный щит вокруг своего корабля-матки.

Ракеты «Викингов» взрывались в воздухе, не достигая цели, сбитые точечными выстрелами дронов или при столкновении с ними. В ответ на истребители рейдеров обрушился ливень плазменных разрядов. Атака одного дрона не могла пробить толстую броню «Викинга», но когда в тебя одновременно бьют десятки, эффект был иным. По корпусам заплясали синие вспышки, оставляя оплавленные рытвины и приборы угрожающе мерцать. В кабинах выли сирены, докладывая о множественных мелких повреждениях.

— Командир, мы не можем пробиться! — доложил пилот Альфа-3, его «Викинг» оставлял за собой шлейф едкого черного дыма от пробитого топливопровода. — Их слишком много! Они нас просто разбирают по частям!

— Всем отступить! — раздался в эфире жесткий приказ Рейнора. — Возвращайтесь на базу на ремонт и перевооружение. Немедленно! Это приказ!

Они отступили. Боевой азарт сменился горьким привкусом поражения. Следующие полтора часа были для пилотов мучительным ожиданием, пока техники Свонна в лихорадочной спешке латали их корабли. Воздух наполнился визгом плазменных резаков, срезающих искореженную броню, и запахом горелой электроники.

В командном центре на главном экране транслировалась картинка с орбиты. Там, в тишине космоса, они беспомощно наблюдали, как материнский корабль протоссов «Очиститель», больше не встречая сопротивления, медленно движется к следующему поселению. Он завис над зелеными полями и белыми куполами колонистов, и из его центра ударил вниз ослепительный, золотой луч, толщиной с крейсер. Это был не выстрел, а непрерывный поток чистой энергии. Он коснулся земли, и мир под ним перестал существовать. Без звука, который мог бы дойти до них, они видели, как здания, поля и деревья просто испарялись, превращаясь в ничто. Земля под лучом плавилась, становясь гладким, черным зеркалом. Это была не битва. Это была стерилизация.

Когда они снова поднялись в воздух, от былой уверенности не осталось и следа. Ее место заняла холодная, сжатая в кулак ярость. Впереди, над превращенной в стекло равниной, все так же величаво висел «Носитель». Их тактика изменилась. Теперь это был не просто бой, а охота.

— Слушать всем! Забудьте о звеньях, работаем парами! — голос Рейнора в эфире был ледяным, лишенным эмоций. — Один — приманка, второй — охотник. Приманка врывается, отвлекает на себя рой дронов, создает окно. Охотник в это время прорывается к «Носителю»! Постоянно меняйтесь ролями, не давайте им пристреляться! Не давайте им сосредоточить огонь! Мы должны разорвать их строй, заставить их ошибаться!

Это сработало, но лишь отчасти. Тактика Рейнора превратила бой в яростную, изматывающую мясорубку. Одна пара «Викингов» отвлекала на себя огненный вихрь перехватчиков, в то время как вторая прорывалась и давала залп по «Носителю». Взрывы оставляли на его золотом корпусе черные, уродливые шрамы, но гигант продолжал сражаться, выпуская из своих бездонных ангаров все новые и новые волны перезарядившихся дронов. Они теряли ракеты и топливо, а «Носитель», казалось, мог выдерживать этот шквал бесконечно.

Макс видел это. Они просто царапали краску на броне колосса. Им нужен был один, решающий, проникающий удар. И он знал, как это сделать. Он решился на рискованный трюк.

— Альфа-5, держись ниже и левее! — крикнул он своему напарнику, новому пилоту, заменившему павшего. — Приготовь ракеты. Я расчищу тебе путь!

— Что... какой путь?! Там же стена из дронов!

— Просто будь готов! — отрезал Макс.

«Викинг» Макса, взвыв турбинами, рванулся вверх, выполняя почти вертикальный подъем, и оказался прямо над своим ведомым. И в самый разгар боя, на бешеной скорости, когда любая ошибка означала мгновенную смерть, он инициировал трансформацию.

Системы протестующе взвыли. В кабине заметались красные огни аварийных сигналов, предупреждая о запредельных перегрузках и риске разрушения корпуса. Но Макс, окутав себя и машину пси-коконом, силой воли заставил «Викинг» подчиниться. С оглушительным скрежетом и лязгом бронированных плит истребитель начал ломаться в воздухе, но вместо того, чтобы беспомощно рухнуть вниз, он, стабилизируемый телекинезом, на несколько секунд завис в режиме штурмовика, превратившись в стационарную турель в небе.

Спаренные пушки Гатлинга на его руках с нарастающим воем раскрутились до максимальных оборотов и выплюнули стену огня прямо в рой дронов под ним. Это была не стрельба. Это была коса смерти. Поток раскаленного металла и взрывчатки прорезал живой щит перехватчиков, создавая в нем широкую, чистую просеку из огня, обломков и испарившегося металла.

— Путь свободен! ИДИ! — проревел Макс в вокс, его голос был на грани срыва от напряжения.

Внизу, его напарник, на мгновение ошеломленный открывшимся перед ним огненным коридором, отреагировал инстинктивно. Он рванул свой «Викинг» вперед, в просеку, проделанную Максом. А сам Макс, прежде чем его машина успела рухнуть под действием гравитации, снова инициировал обратную трансформацию. С тем же протестующим воем металла его штурмовик начал складываться обратно в истребитель, пока камнем летел к земле. Он выровнял полет в последний момент, почти у самых верхушек голубых деревьев, оставив за собой шлейф из поднятой пыли и сорванной листвы.

Атака Альфы-5 достигла цели. Залп ракет, не встретив сопротивления, ударил точно в один из массивных подкрыльевых двигателей «Носителя». Серия взрывов пробила золотую броню, и из раны хлынул поток плазмы и черного дыма. Гигантский корабль содрогнулся и заметно накренился. Поток перехватчиков мгновенно иссяк. Поврежденный, дымящий, он прекратил бой и медленно, с раненым достоинством, начал отступать, поднимаясь к своему материнскому кораблю.

— Он уходит! — раздался в эфире радостный, срывающийся крик Альфы-5. — Мы сделали это! Мы победили!

— Еще нет! — оборвал его празднование ледяной голос Рейнора. — Ваша цель не «Носитель». Ваша цель — Нексус! Все вместе, в режиме штурмовиков! Сравнять его с землей! Не дать им повода вернуться!

Эйфория мгновенно улетучилась, сменившись суровой решимостью. Пять оставшихся в строю «Викингов» одновременно инициировали трансформацию. С синхронным ревом гидравлики и лязгом брони они перестроились в шагающий режим и с тяжелым грохотом приземлились, окружив последний оплот протоссов. На мгновение воцарилась тишина. А затем пять спаренных пушек Гатлинга взревели в унисон.

На изящную золотую конструкцию обрушился ад. Это была не битва, а казнь. Град бронебойных снарядов сдирал с Нексуса золотую обшивку, крошил кристаллические ретрансляторы и рвал силовые кабели. Прекрасный инопланетный храм пал не в бою, а под безжалостной, промышленной мощью терранского оружия, разлетаясь на тысячи дымящихся осколков. Макс нажимал на гашетку, а часть его души, ему не принадлежавшая, безмолвно скорбела.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь треском догорающих обломков, в командном центре Рейнора материализовалась голограмма. Вершитель Селендис, в своих богато украшенных золотых доспехах, смотрела на него сверху вниз с холодным, нечитаемым выражением.

Видимо, оценив отчаянную решимость людей, она решила не рисковать материнским кораблем в затяжной битве. Ее голос был подобен звону чистого кристалла — мелодичный, но лишенный всякой теплоты. — Ваше упорство достойно уважения, Рейдеры. Вы победили в этой битве, но проиграли войну за души этих людей. Планета твоя. И вся скверна на ней — теперь твоя ответственность и твоя ноша.

Голограмма на мгновение замерцала. — Возможно, когда тебе придется собственными руками выжигать поселения, кишащие зараженными, которых ты так отчаянно спасал, ты пожалеешь о своем решении. Ты поймешь, что наш огонь был милосердием, а твой сегодняшний триумф — лишь отсрочкой их долгой и мучительной агонии.

С этими словами ее образ растаял в воздухе, оставив Рейнора одного в тишине командного центра, наедине с тяжестью ее пророчества.

Бой был окончен. Тишина, наступившая после рева двигателей и грохота взрывов, казалась неестественной и тяжелой. Наспех развернутый плацдарм Рейдеров гудел от деловитой активности: громадные КСМы плазменными резаками распиливали дымящиеся обломки сбитого «Викинга», техники Свонна, ругаясь себе под нос, уже колдовали над рваными ранами в броне уцелевших машин, а в стороне медики обрабатывали ожоги катапультировавшемуся пилоту.

База была развернута на возвышенности, и с края плато открывался вид на долину. Там, словно россыпь темных семян, находился главный лагерь беженцев — тысячи маленьких жилых модулей и палаток, сбившихся в кучу в ожидании своей судьбы.

Макс, сняв шлем, стоял там, в стороне от суеты. Холодный ветер Хэйвена трепал его волосы. Он держал в руках кружку с горячим, густым питательным супом, и его тепло было единственным, что, казалось, могло пробиться сквозь внутренний холод. Он смотрел на колонистов внизу, и впервые за долгое время привычный хаос чужих мыслей и эмоций не раздражал его, как назойливый шум.

Он чувствовал это — мощную, нестройную волну, поднимавшуюся из долины. Всепоглощающий страх, хрупкая, как стекло, надежда и глубокая, ноющая скорбь по потерянному дому. Эти эмоции больше не были для него помехами. Они были реальны. И в глубине его сознания, там, где заканчивался холодный профессионализм Призрака и начиналось древнее наследие Кхусар, рождалось странное, почти болезненное чувство сопереживания.

Внезапно его мир сжался до одной точки концентрации. Кружка почти выпала бы из ослабевших пальцев, и горячий суп плеснул бы на ботинки, но он подхватил кружку второй рукой со дна. Уши будто заложило, звуки базы отступили, словно он погрузился под воду. Он почувствовал это как резкий, сфокусированный напор по своим ментальным щитам.

Это был не хаотичный, яростный напор, как у спектра Тоша. Это был тонкий, невероятно мощный псионический щуп, отточенный до остроты хирургического скальпеля и усиленный колоссальными технологиями материнского корабля протоссов. Щуп не пытался проломить его защиту. Он исследовал ее, нашел микроскопическую брешь и прошел сквозь нее, как игла сквозь плотную ткань — не разрывая, а аккуратно раздвигая волокна.

На мгновение в его сознании воцарилась абсолютная тишина. А затем, без всяких динамиков, прямо в центре его разума, прозвучал чистый, спокойный, абсолютно чужой и в то же время смутно знакомый женский голос. Он был мелодичным, но холодным, как свет далеких звезд.

«Кто ты, человек?»

Голос Вершителя Селендис был размерен, как течение глубокой реки, но в его кристально чистых волнах Макс почувствовал неприкрытое изумление. Это была не просто эмоция, а мощный псионический фон, пропитавший ее слова.

«Мы наблюдали за твоим полетом. Наши аналитики не могут объяснить, как твой истребитель не развалился на части. Трансформация на пике перегрузки, стабилизация в падении... физические модели этого не допускают. Это за пределами возможностей вашего вида.»

Ее ментальный щуп сместился, исследуя не его действия, а саму природу его силы.

«И почему я чувствую твой дар не как хаотичный, яростный всплеск террана, а как... чистое эхо песни нашего народа? Твой разум звучит на частоте, давно утерянной. Это не Кхала. Но и не тьма Неразимов. Это нечто иное. Нечто древнее. Ответь мне.»

Часть его, выдрессированная Доминионом, кричала — молчать, блокировать, лгать. Но другая, древняя и могущественная, хотела ответить.

Кружка в его руке дрогнула, с резким стуком ударившись о металл перчатки. Горячий суп выплеснулся, обжигая пальцы. Резкая боль на мгновение вернула его в реальность. Он судорожно огляделся — техники Свонна все так же ругались на непокорный сервопривод, КСМ с гудением тащил искореженный кусок брони, а Рейнор в отдалении говорил что-то по рации. Никто ничего не заметил. Этот допрос, или диалог как он надеялся, происходила только в его голове, в пространстве, где чужим ушам места не было.

Он заставил себя сделать глубокий вдох. Часть его, выдрессированный Призрак, требовала активировать все ментальные барьеры, солгать, отрицать все. Но он понимал — лгать телепату такого уровня бессмысленно и опасно. Она уже была внутри. Она почувствует любую фальшь. Он выбрал единственно возможный путь — часть правды. Собравшись с мыслями, он ответил так же, беззвучно, направив мысль к звездному небу.

«Я и сам пытаюсь это понять, Вершитель».

В ответ он почувствовал как мощь пси сосредоточенная в Селендис и дополнительно усиленная технологиями ее корабля нависли над ним словно молот. Давление на его разум усилилось. «Не уклоняйся. Ложь для вашего вида естественна, но я почувствую ее. Пока ты не умеешь закрываться и отсекать вроженцев в свой разум я могу взболтать твои мозги даже отсюда. Я ощущаю в тебе след... сигнатуру Перворожденных. Почти забытый отзвук родственного присутствия. Говори».

Макс сделал рискованную, отчаянную ставку. Он мог бы солгать или промолчать, но это лишь отсрочило бы неизбежное. Противник такого уровня все равно докопался бы до правды. Единственный его шанс — перехватить инициативу, бросить на стол карту, которую она никак не ожидает увидеть. Он сфокусировал свою волю в одно-единственное, чистое понятие, имя, и отправил его по пси-связи.

«Знакомо ли вам имя... Кхусар?»

На том конце наступила тишина. Ментальное давление не исчезло, но изменилось — из острого щупа оно превратилося в колыхающийся поток. Макс чувствовал, как разум Вершителя с невероятной скоростью проносится по архивам, сопоставляя данные, поднимая пласты истории, погребенные под тысячелетиями. Пауза длилась всего несколько секунд, но для него она растянулась в вечность.

«Кхусар... — ее мысленный голос был уже не таким холодным. Сталь в нем сменилась нотками глубокого недоверия и чего-то еще — застарелого, почти мифического любопытства. — В древних анналах Кхалы есть упоминания. Племя еретиков. Они утверждали, что наша общая связь осквернена, и призывали всех отсеч свои нервные окончания, чтобы погрузиться во тьму. За эту ересь их изгнали с Айура тысячи лет назад. Их след затерялся в звездах, и принято считать, что они погибли, не вынеся отлучения от нашего света. Это запретное знание. Откуда ты, человек, знаешь это имя?»

Макс принял решение. Это был прыжок веры, но другого пути не было. Он ослабил свои ментальные щиты не для того, чтобы пропустить ее внутрь, а для того, чтобы выпустить наружу то, что жгло его изнутри. Он не просто рассказал. Он показал.

Поток образов, ощущений и звуков хлынул по пси-связи. Древний, занесенный пылью храм на KL-2. Огромный, пульсирующий кристалл, хранящий в себе три спящих, скорбящих разума. Ослепительная вспышка контакта, боль, от которой, казалось, плавился его мозг, и хлынувший в него океан чужой памяти. Он показал ей судьбу племени, их изгнание, их гибель от неведомой болезни. Он показал последний акт Хранителя Алтарана, отчаянную попытку сохранить истину, передав наследие своего народа первому, кто окажется достоин — и им по злой иронии судьбы оказался человек. Он показал ей обрывки видений, которые до сих пор не мог до конца понять: споры о Кхале, пророчества о Падшем и великая скорбь по потерянному единству.

Когда поток иссяк, Макс почувствовал себя опустошенным. «Это... не мои воспоминания, Вершитель, — мысленно закончил он, его «голос» был слаб. — Это наследие. И оно по праву принадлежит вашему народу. Мой человеческий разум — лишь несовершенный сосуд, он трещит по швам от их тяжести. Они тревожны. Они рассказывают историю, которая отличается от той, что записана в ваших анналах. И я готов передать их вам, если вы готовы принять эту истину».

Пси-связь снова погрузилась в тишину, но на этот раз она была иной. Макс чувствовал бурю в сознании Вершителя — гордость боролась с долгом, догма — с логикой, а древний, укоренившийся предрассудок — с трезвой необходимостью. Он ждал вердикта, от которого теперь зависела не только его судьба.

«Времена настали тревожные, — наконец ответила она, и в ее мысленном голосе слышалась усталость лидера, несущего на плечах судьбу своего народа. — Падение Айура заставило нас принять многое, что раньше мы считали немыслимым. Мы живем на планете Неразимов, мы сражаемся бок о бок с теми, кого веками звали отступниками. Но узость мышления все еще сильна среди моего народа. Принять священное знание, утерянную главу нашей истории, из разума примитивного, короткоживущего вида... Старый Конклав сжег бы тебя на месте, а меня бы заклеймил предательницей».

Она сделала паузу, и Макс почувствовал, как она приняла окончательное решение.

«Но эта сущность - Амун, пугает меня. И мы больше не можем позволить себе роскошь невежества. Тебе следует прибыть на Шакурас. Твой человеческий разум хрупок. Любая грубая попытка извлечь наследие Кхусар уничтожит и его, и тебя. Только там остались Хранители Предаданий, способные безопасно извлечь эти воспоминания, не повредив сосуд».

«Безопасно? Для меня или для воспоминаний?» — с долей едкого сарказма подумал Макс, поднимая свою кружку. Снаружи он оставался невозмутим, но внутри все его инстинкты оперативника-призрака кричали об опасности. Добровольно подставить свою голову под ментальные манипуляции протоссов, пусть даже и «Хранителей», было верхом безрассудства. Он не был в восторге от перспективы, что его мозги могут превратиться в кисель в процессе извлечения бесценных для них знаний.

Нужно было тянуть время, искать другой путь. Он тщательно сформулировал мысленный ответ, вкладывая в него максимум уважения и логики, чтобы замаскировать свое нежелание.

«Ваше предложение — большая честь, Вершитель. И я понимаю всю важность этого наследия, — ответил он. — Но вы правы, человеческий разум хрупок. Я уже ощущаю, как эти воспоминания влияют на меня. Я должен подумать о вашем приглашении на Шакурас. Возможно, если вы дадите мне время, я смогу самостоятельно разобраться в хаосе этих образов, выстроить последовательность событий. Я мог бы записать отчет или видеодневник обо всем, что смогу открыть. Это был бы первый шаг, который, возможно, сделал бы последующее, более глубокое извлечение безопаснее для всех. Мы не должны рисковать целостностью знаний из-за спешки».

В ее мысленном голосе прозвучало нечто похожее на вздох — признание того, что прямой приказ в данном случае мог привести к враждебности. «Возможно, в твоей логике есть смысл, — согласилась Селендис. — Предварительный анализ может быть полезен. Но не заблуждайся. Это лишь отсрочка. Истина Кхусар должна быть возвращена нашему народу, а не оставаться в разуме чужака. Связь останется открытой для твоего пси-отпечатка. Когда будешь готов, дай мне знать, человек-загадка».

И тут же ее присутствие исчезло. Так же внезапно, как и появилось. Мир с оглушительной силой обрушился на Макса. Вернулся рев двигателей, крики техников, запах топлива и холодный ветер. Ментальное давление, которое он даже не осознавал до конца, ушло, и он почувствовал себя так, словно с его плеч сняли многотонную плиту. Он пошатнулся и посмотрел на свои руки. Кружка все еще была в них, но суп уже давно остыл, превратившись в безвкусную, холодную жижу. Он только что заключил сделку с существом, которое одни назвали бы эталоном чести, а другие — чуждым человеческим идеалам. И теперь ему предстояло выяснить, какова будет цена.

Победа над протоссами не принесла радости. Она не закончилась салютом и празднованием в кают-компании. Она лишь открыла дверь в другой, более тихий и коварный ад. Следующую неделю «Гиперион» мертвым грузом висел на орбите, а его команда, вместе с остатками деморализованной колониальной милиции, превратила главный лагерь беженцев в строгий карантинный комплекс.

Вокруг поселения выросли импровизированные стены из грузовых контейнеров и силовых заграждений. На въездах встали морпехи в тяжелой броне, их лица были скрыты за безразличными визорами. Война сменилась с открытого, честного боя на параноидальную охоту на ведьм. Каждый кашель, каждое странное слово, каждый ночной кошмар соседа становился поводом для доноса. Враг был невидим, он прятался в крови, в клетках, и мог оказаться твоим другом, твоим ребенком, твоей женой. И лекарства от него не было — только огонь.

К его ужасу, и вопреки всему, за что он сражался, Макс стал главным инструментом в этой новой, тихой войне. Его усиленные пси-способности, дар Кхусар, в этот раз оказались проклятием. Они позволяли ему чувствовать то, чего не могли уловить никакие медицинские сканеры. Вирус зергов, даже на самой ранней, бессимптомной стадии инкубации, создавал в сознании носителя слабое, хаотичное «жужжание». Помеху на чистой частоте человеческой души.

Для Макса это было все равно что слышать писк неисправной электроники в идеальной тишине. Он ходил сквозь ряды напуганных, молчаливых колонистов, выстроенных для проверки. Мужчины, женщины, дети... Он не смотрел им в глаза. Он слушал их мысли, их страхи, и искал эту единственную, фальшивую ноту. И когда он ее находил, он останавливался. Его взгляд, холодный и отстраненный, на долю секунды задерживался на обреченном, и этого было достаточно. Он делал едва заметный кивок морпехам, стоявшим позади, и человека тихо уводили. Его взгляд был приговором. Без суда, без апелляции, без надежды. Он стал тем, кого ненавидел больше всего — судьей и палачом в одном лице.

Он останавливается. Перед ним стоит мужчина, крепко обнимающий свою плачущую дочь лет семи, которая прячет лицо у него на груди. Мужчина выглядит здоровым, сильным, его глаза полны отчаянной мольбы. Но Макс уже чувствует это. Под чистым, сияющим чувством отцовской любви, под паническим страхом за своего ребенка, он слышит его — слабое, отвратительное, инородное «жужжание».

Их взгляды встречаются. На долю секунды Макс видит в глазах мужчины не просто страх, а надежду. И в этот момент он выносит приговор, едва заметно кивнув морпехам, стоящим позади. Двое солдат в тяжелой броне делают шаг вперед. — Нет! Пожалуйста! Я в порядке! Клянусь! — кричит мужчина, когда его хватают под руки. Он не сопротивляется, он лишь отчаянно пытается не отпускать дочь. — Папа! — визжит девочка, ее крик разрывает напряженную тишину.

Но его уводят. Девочка остается стоять одна, ее плач переходит в беззвучные, сотрясающие все тело рыдания. Макс заставляет себя отвернуться, чувствуя, как ледяной обруч сжимает его грудь, мешая дышать. Раньше он был оружием Доминиона, клинком, направленным на врагов. Теперь, в армии повстанцев, сражаясь за свободу, он стал жнецом с косой для этих людей. Но кроме него никто не может это делать. И как бы это не было отвратительно для его души, он знал что так спасет по итогу больше жизней.

Иногда вирус проявлял себя сам, не дожидаясь вердикта Макса. В один из дней, в зоне для изолированных, мужчина, до этого просто жаловавшийся на жар и озноб, внезапно застыл посреди барака. Его голова дернулась под неестественным углом, и из его горла вырвался нечеловеческий, щелкающий крик.

На глазах у всех его кожа пошла буграми, под ней задвигались, перестраиваясь, кости. С оглушительным хрустом его позвоночник изогнулся, а из кончиков пальцев, разрывая плоть и ногти, вырвались зазубренные костяные когти. Он больше не был человеком. Это было существо, ведомое лишь голодом и яростью. Оно бросилось на силовое ограждение, которое с шипением и треском отбросило его назад.

Морпехи-огнеметчики, дежурившие на периметре, сделали свою работу без колебаний и без приказа. Раздался глухой хлопок, и две струи горящего прометия ударили в мечущуюся фигуру. Воздух наполнился омерзительным запахом паленой плоти и криками, которые уже не были человеческими — они стали высоким, стрекочущим визгом насекомого. Родители в общей очереди в панике хватали своих детей, силой уводя их и закрывая им глаза, чтобы они не видели этот кошмар.

Пока на земле разворачивалась трагедия карантина, в одном из переоборудованных грузовых отсеков мобильной базы шла другая, не менее отчаянная битва. Доктор Хэнсон и группа ученых, среди которых новой, нервной и гениальной звездой блистал Эгон Стетманн, работали без сна и отдыха. В их импровизированной лаборатории пахло жаром от перегруженных анализаторов, крепким кофе и антисептиками.

Работая с образцами, которые морпехи с риском для жизни добывали у зараженных, они смогли совершить чудо. Совместив терранские антивирусные методики с нанитами из остатков протосской технологии, Стетманн смог разработать катализатор, а Хэнсон — синтезировать на его основе вакцину. Но их тихая, измученная победа была горькой. Вакцина действовала только на первой и второй стадиях заражения, когда вирус еще не успевал полностью переписать генетический код носителя.

Для тех, у кого вирус уже начал необратимо менять тело и разум, лекарства не было. Вакцина была щитом, а не мечом. Она могла спасти здоровых, но не исцелить проклятых.

И самое страшное началось тогда, когда люди это поняли. Когда новость о частичной победе ученых просочилась в лагерь, короткая вспышка надежды сменилась ледяным, выборочным отчаянием. Началось тихое прощание. Несколько десятков мужчин, отцов семейств, зная, что они уже отмечены, что их не спасти, добровольно пошли на смерть.

Макс видел, как один из них, крепкий шахтер с лицом, въевшимся в угольную пыль, передает через ограждение своему маленькому сыну свою старую, поцарапанную каску. Он молча опустил ее на голову мальчика, где она сидела нелепо и огромно. Мужчина не сказал ни слова, лишь на мгновение прижал ладонь к щеке сына. А затем, не оглядываясь, он и другие обреченные молча пошли к дальнему оврагу, который Рейдеры в своих отчетах безэмоционально называли «зоной санитарной ликвидации».

Они шли на казнь с достоинством, которое разрывало душу. Они шли, чтобы их жены и дети могли получить вакцину. Чтобы спасти свои семьи от самих себя.

К концу недели эпидемию удалось сдержать. Когда подсчитали выживших, оказалось, что население Хэйвена сократилось на сорок процентов. Это была цена их победы, и она была написана на лицах всех, кто принимал в этом участие.

Половину зараженных на ранней стадии спасли благодаря вакцине Хэнсон; их слезы радости при воссоединении с семьями смешивались с рыданиями по тем, кого спасти не удалось. Всех остальных пришлось уничтожить. Дальний овраг стал братской могилой, местом, которое обходили стороной и о котором старались не говорить.

После окончания операции рейдеры были выжаты физически и морально. В кают-компании «Гипериона» царила тяжелая, непривычная тишина. Никто не травил байки и не играл в карты. Мужчины, которые без страха бросались на «Носители» и «Излучатели Пустоты», теперь сидели, уставившись в стаканы, и молчали. Они прилетели сюда спасать, но в итоге стали тюремщиками и палачами. Бесспорно, кошмары о криках и запахе паленой плоти будут преследовать их еще не одну неделю. Но тяжелее всех было Максу. Он был тем, кто смотрел в глаза обреченным. Он был тем, чей кивок отправлял людей на смерть, как того шахтера. И теперь, в тишине своей каюты, он снова и снова видел лицо того шахтера и чувствовал на своих руках вес его каски.

Комнтарий после главы: Простите я не смог себя заставить описывать мучения и ликвидацию зараженных женьшин и детей. Они без сомнения были бы, но зачем я буду переживать это в своей голове.

Глава 10

Комментарий перед частью:

Теперь миссия на Бел-Шире. Я найвно собирался обеденить миссии на Хэйване и Бел-Шире в одну, но объем предыдущей вышел за пределы нормы. Так что эта будет отдельной главой. Народ ну подкиньте коментов вам что жалко.

****

Пространство за главным экраном в комнате для брифингов на мгновение исказилось, превратившись в калейдоскоп вытянутых звездных росчерков, а затем с тихим гулом, от которого слегка вибрировала палуба, «Гиперион» вышел из варпа. На экране, сменив сюрреалистичную картину, повисла изумрудно-зеленая, окутанная молочно-белыми облаками планета. Вокруг голографического проектора, дублирующего изображение, уже собралась вся команда: Рейнор, скрестив руки на груди, Хорнер, готовый к докладу, и Макс, как всегда, стоявший чуть в стороне, в тени.

— Бел-Шир, — начал Мэтт, его голос был ровным и деловым. — Согласно официальным картам Доминиона, пышный, заросший джунглями мир. Класс жизнепригодности — высокий. Класс угрозы — минимальный. Официально необитаем, но…

…но здесь протоссы добывают редкий газ, который они называют „Дыханием Жизни“, — перебил его низкий, рокочущий голос.

Из самого темного угла комнаты, где, казалось, не было ничего, кроме тени, шагнул Габриэль Тош. Он двигался с плавной, хищной грацией, а его глаза с неестественно расширенными зрачками обвели собравшихся.

— Они считают, что этот газ дарован им богами… хе-хе-хе… — его сухой, лишенный веселья смешок заставил одного из офицеров на мостике поежиться. — Мы называем его проще. Терразин. И если знать нужных покупателей, его можно толкнуть за целое состояние.

Он окинул взглядом присутствующих, его взгляд на мгновение задержался на Максе, словно он чувствовал его дар. — Конечно, протоссы перережут нам глотки за одно лишь посягательство на их святыню. Ну, по крайней мере, попытаются.

Рейнор нахмурился, глядя на голограмму пышных, непроходимых джунглей. Воспоминания о Хэйвене были еще слишком свежи. — Выглядит симпатичнее Рестоуна, правда? — с насмешкой в голосе обратился к нему Тош. — Обычно я стараюсь избегать стычек с протоссами, если это возможно, — медленно ответил Джим, не отрывая взгляда от карты.

— Но это не простые протоссы. Это секта фанатиков, называющих себя Талдаримами, — пояснил Тош, делая шаг ближе к столу. — Они не строят города и не ведут завоеваний, как их айурские собратья. Они лишь поклоняются своим темным богам и охраняют то, что считают священным. А терразин для них — священный дар от самих Зел-Нага.

— Если они вызовут воздушный флот, они раздавят нас, как тараканов, — возразил Рейнор, его прагматизм брал верх. Он повернулся к экрану, где в режиме видеосвязи появился Свонн. — Свонн, загрузи-ка новые чертежи в базу данных Арсенала и наладь производство «Голиафов». Если их противовоздушные орудия так же хороши, как я помню, то мы продержимся. — Будут тебе «Голиафы», ковбой, — проворчал в ответ Свонн.

Рейнор снова повернулся к Тошу. — Итак, как мы доберемся до этого твоего газа? Тош указал на голограмму. На ней подсветились несколько точек, отмеченных как древние алтари. — Видишь эти алтари? Мистики-талдаримы используют их для сбора терразина. Он уже в канистрах. Подходи да бери.

— Наши КСМы смогут донести их до базы, нам нужно будет лишь защищать их от нападений, — подытожил Джим, уже прикидывая маршруты. — Если повезет, мы улетим с добычей, прежде чем они поднимут весь свой флот.

Рейнор выслушал всех, провел рукой по бороде, и его взгляд остановился на Максе, который все это время молча, неподвижно стоял в стороне, словно тень. — План хороший, но слишком шумный, — наконец произнес Джим, качая головой. — Мы вломимся туда, как слоны в посудную лавку, и они спустят на нас всех собак. Нам нужны глаза на земле. Кто-то, кто будет на шаг впереди.

Он посмотрел прямо на Макса, и в этот момент Призрак перестал быть просто пассажиром и стал ключевой фигурой операции. — Майор. Пока основная группа будет отвлекать их внимание, устраивая возню у алтарей, ты проскользнешь в тенях. Твоя задача — разведка. Двигайся впереди, оставаясь невидимым. Я хочу знать, где каждый их пилон, каждая фотонная пушка и каждый патруль еще до того, как мои парни в них упрутся. Помечай их в тактической сети. Тихо. Ты будешь нашей системой раннего предупреждения. Все ясно?

Макс почувствовал, как Тош буравит его своим тяжелым, псионическим взглядом. Это была не тонкая игла, как у Селендис, а грубый, ржавый бурав, полный подозрения и скрытой угрозы. Это была проверка силы, вызов. Макс встретил его ментальное давление невозмутимым, гладким щитом, не пропуская ничего и не выдавая своего интереса. Задание было идеальным для Призрака.

— Так точно, командир, — ровно ответил он, его голос не дрогнул.

Но в тот момент, когда Рейнор произнес слово «терразин», внутри Макса что-то взбунтовалось. Наследие Кхусар откликнулось волной древнего, инстинктивного отвращения. Он почувствовал это как ментальную тошноту — ощущение чего-то грязного, противоестественного, что искажает чистую природу дара. Но он проигнорировал это. Чужие эмоции не должны были влиять на его решения. Он получил приказ. И он его выполнит.

Пока основная, шумная часть операции Рейдеров — ревущие «Голиафы» и суетливые КСМы — двинулась к первому алтарю, отвлекая на себя внимание Талдаримов, Макс начал свою тихую работу. Он активировал маскировочное поле, и его фигура, исказив воздух, растворилась в изумрудных, влажных джунглях Бел-Шира.

Воздух здесь был густым и тяжелым, как мокрое одеяло. Он пах приторно-сладкими экзотическими цветами, влажной землей и прелой гнилью. Гигантские папоротники и лианы с шипами преграждали путь, заставляя его двигаться медленно и осторожно. Его целью была не добыча, а проникновение в самое сердце их базы.

Он добрался до края широкой реки, которая за миллионы лет проточила в скальной породе глубокий каньон. С высоты в двести метров вода внизу казалась тонкой, бурлящей лентой. На той стороне, на возвышенности, виднелись первые оборонительные сооружения — темные, зазубренные пилоны Талдаримов. И на самом краю, словно безмолвный страж, стояла фотонная пушка. Ее кристалл, медленно поворачиваясь, лениво сканировал ущелье, и его голубое свечение отражалось в воде далеко внизу.

Не спуская глаз с медленно вращающегося кристалла, Макс отстегнул от магнитного крепления на спине тросомет. Раздался короткий, почти беззвучный хлопок сжатого воздуха, и крюк-кошка серебряной стрелой пронесся через пропасть. С глухим, сочным стуком его титановые когти намертво вцепились в ствол гигантского, похожего на гриб, дерева на той стороне.

Встроенная лебедка с тихим жужжанием натянула трос до состояния звенящей струны. Убедившись в надежности крепления, Макс закрепил карабин своего ремня на тросе и, не колеблясь, шагнул в пропасть. На мгновение он повис над двухсотметровой бездной, под ним ревела река, а впереди безмолвно вращался кристалл вражеского орудия. Затем он оттолкнулся и бесшумно заскользил по тросу на ту сторону.

Он был на полпути, когда почувствовал это. Ленивое, пассивное сканирование фотонной пушки прекратилось. Ее кристалл с неестественной скоростью развернулся в его сторону, и Макс ощутил на себе сфокусированный луч сенсоров, словно ледяное прикосновение. Он вошел в зону ее обнаружения.

Сфера на вершине орудия начала накапливать энергию, загудев низкой, угрожающей нотой, которая вибрировала в воздухе. Не прерывая скольжения, все еще невидимый для обычного глаза, он вытянул свободную руку.

«Узы Пустоты».

С его пальцев сорвались жгуты темной, потрескивающей пси-энергии. Они пронеслись через ущелье и, словно живые змеи, оплели кристалл пушки, на несколько секунд ослепив ее сенсоры и заглушив пси-сигнатуру Макса в хаотичном шуме. Пушка, почувствовав его присутствие, но потеряв точную цель, начала дико, хаотично вращаться. Ее сфера при этом светилась все ярче, продолжая накапливать смертоносный заряд.

Его трюк дал ему лишь несколько секунд. Просто проскользнуть мимо, пока обезумевшее орудие палит вслепую, было слишком рискованно — шальной заряд мог перебить трос. Угрозу нужно было устранить.

Макс отцепил карабин от троса. На несколько мучительных секунд он оказался в свободном падении, устремляясь к ревущей реке внизу. А затем он применил новый трюк, которому его научили воспоминания Кхусар — «Фазовое смещение». Его тело окуталось коконом чистой телекинетической энергии, и падение сменилось яростным, горизонтальным рывком прямо к платформе с пушкой. Он летел, как живая торпеда.

В полете он активировал пси-клинок. С резким шипением и щелчком на его предплечье вспыхнул фиолетовый клинок энергии, озарив его лицо в тени шлема. Он намеревался разрубить орудие одним-единственным, чистым ударом. Но его лезвие с оглушительным треском, от которого зазвенело в ушах, ударилось о невидимую преграду в метре от цели. Силовой щит.

Инерция отбросила его назад, и он беспомощно замер в воздухе прямо перед орудием. Сфера на вершине пушки, уже сияющая нестерпимым белым светом, медленно повернулась и нацелилась ему прямо в лицо. Выстрел в упор. Конец.

В этот момент тактика, тренировки и хладнокровие Призрака испарились. Страх и адреналин высвободили в нем нечто первобытное, инстинкт выживания, усиленный даром древней расы. Макс закричал — не голосом, а всем своим существом, разумом, — сконцентрировав всю свою пси-мощь в одном, сокрушительном, сфокусированном ударе.

Силовой щит вокруг пушки, до этого незыблемый, замерцал. По его невидимой поверхности пошли видимые трещины псионического напряжения, и с пронзительным, звенящим в мозгу звуком он разлетелся на тысячи сияющих осколков. Но давление не прекратилось. Золотой корпус самой пушки с оглушительным скрежетом начал сминаться и деформироваться, будто его сжимал кулак невидимого гиганта. Сфера на вершине, не выдержав чудовищного давления, с громким хлопком лопнула, разбрызгивая во все стороны фонтан безвредных искр.

Макс тяжело, с глухим стуком брони, приземлился на платформу. Ноги подогнулись от пережитого напряжения, и он, тяжело дыша, оперся на колено. Воздух был наполнен запахом озона и расплавленного металла. Он посмотрел на свои руки в черных перчатках — они мелко дрожали. Затем его взгляд переместился на искореженный, дымящийся остов того, что еще секунду назад было смертоносным орудием.

Он не просто сломал его. Он его смял. Это была не тактика и не отточенный прием Призрака. Это была грубая, первобытная сила, вырвавшаяся наружу. На мгновение он с почтительным страхом подивился тому, на что теперь был способен. А затем, с усилием воли, он отбросил эти мысли. Рефлексия — непозволительная роскошь в тылу врага. Он активировал маскировочное поле и бесшумной тенью скользнул вглубь вражеской базы.

Проникнув вглубь базы, Макс двигался, ведомый не картой, а странным, новым инстинктом. Наследие Кхусар позволяло ему чувствовать потоки информации, и они, словно река, вели его к своей цели — центральному архиву. Но это было не хранилище данных, а святилище. Стены были покрыты богохульными, светящимися красным рунами, воспевающими Амуна, и наследие Кхусар в его душе откликнулось на это волной праведного гнева.

В центре, на алтаре из черного обсидиана, покоился главный кристалл данных. Макс коснулся его, и его разум столкнулся с защитной системой — стеной из чистой ненависти и фанатизма. Но наследие Изначальных дало ему ключ. Он не стал ломать защиту. Он изменил частоту своего пси-поля, подстроив его под сигнатуру «чистых» протоссов, и стена ненависти просто перестала его видеть. Он прошел сквозь нее.

Он быстро нашел то, что искал: среди тысяч страниц религиозного бреда были зашифрованы звездные карты. Координаты ключевых миров Талдаримов, включая их столицу Слейн, и, что самое важное, — три точки в неизученных секторах, помеченные как «Места хранения Даров». Сердце Макса екнуло. Две из них совпадали с данными, которые Рейдеры получили от Фонда Мебиуса — планета-крематорий Тайфон и корабль-мир Зел-Нага.

Он уже размышлял, как скопировать данные — псионически загрузить их в свой мозг было бы слишком опасно, — когда по всей базе прокатилась мощная псионическая волна. Это был не крик и не приказ. Это был удар гонга, резонирующий прямо в костях. Призыв.

Макс почувствовал, как воины по всему комплексу оставляют свои посты и единым потоком движутся в одном направлении. Понимая, что это его лучший шанс двигаться незамеченным, он выскользнул из святилища и последовал за ними, держась в тени.

Они привели его в огромный подземный амфитеатр, высеченный в черной скале. В центре, на песчаной арене, стояли два протосса в богато украшенных доспехах. Толпа на трибунах ревела, но это был не звуковой, а мысленный рев — волна чистого, незамутненного предвкушения и жажды крови, которая давила на щиты Макса. В этом коллективном разуме вибрировало одно-единственное слово, которое наследие Кхусар тут же распознало и перевело для него.

«Рак-Шир». Ритуальный поединок за власть.

На арене стояли два воина. Один, более массивный, в тяжелых доспехах с символами высокого ранга, излучал ауру тяжелой, незыблемой власти. Это был лорд Тарлаш. Второй, Тирак, был моложе, его движения были более резкими, а его пси-поле горело, как фитиль, пропитанный яростью и амбициями.

Первым заговорил — не голосом, а мощной псионической волной, которая прокатилась по всему амфитеатру, — лорд Тарлаш. «Ты выскочка, Тирак! — пророкотал в разуме Макса и всех присутствующих его надменный, полный презрения мысленный голос. — Ты посмел бросить мне вызов, через священную Цепь Вознесения. За эту дерзость твое имя будет забыто, а твоя душа — развеяна в Пустоте!»

В ответ разум толпы пронзила острая, как пси-клинок, мысль Тирака. Его ментальный голос был полон ярости и праведного гнева. «Это ты предатель, Тарлаш! — ответил он. — Низшие существа, терраны, оскверняют наши святыни! Они, словно черви, крадут священное Дыхание Жизни, а ты, наш предводитель, лишь посылаешь жалкие патрули, чтобы „помешать“ им!»

Он вложил в последнее слово столько яда и сарказма, что по толпе прокатилась волна гневного ропота.

«Твоя трусость — оскорбление для Амуна! И сегодня я смою твой позор кровью!»

Их битва была не столько фехтованием, сколько столкновением двух воль. Потоки алой пси-энергии, видимые даже простому глазу, с треском сталкивались в центре арены, выбивая из камня снопы искр. Тарлаш был явно сильнее и опытнее. Он с легкостью отражал яростные, но предсказуемые атаки Тирака, а затем нанес сокрушительный ответный удар.

Он прорвал ментальную защиту претендента, и Тирак замер, схваченный невидимыми телекинетическими тисками. Сократив дистанцию, Тарлаш зажег свой пси-клинок прямо у горла поверженного врага и передал короткую, ядовитую мысль, предназначенную только для него, и Макс, как и проичте присутствующие ничего не услышал: «Ты глупец. Таков был приказ Темного — не мешать этим пришельцам».

Затем он нанес удар. Тирак с беззвучным криком, отразившимся в разумах всех присутствующих, распался на облако красной пыли. Победитель победно вскинул руки. «Кто-нибудь еще сомневается в моей воле?!» — его мысленный рев прокатился по трибунам. Когда никто не ответил, его взгляд начал медленно сканировать верхние ряды, и на мгновение он остановился прямо на том темном углу, где в невидимости затаился Макс. Макс почувствовал, как его пси-поле прощупывает острый, как игла, зонд. Он тут же сжал свое присутствие до размеров точки, превратившись в ту самую скалу из своих видений — холодную, пустую, без мыслей и эмоций. Тарлаш нахмурился, но, ничего не найдя, отвернулся к ревущей толпе. Макс, не дожидаясь второго раза, бесшумно ретировался.

Выбравшись из ревущего амфитеатра, Макс, ведомый инстинктом, двинулся глубже в комплекс, туда, куда не ходили обычные солдаты. Здесь архитектура резко менялась. Грубые, агрессивные и зазубренные линии Талдаримов уступали место гладким, невозможным, текучим изгибам, знакомым ему по храму на KL-2. Это было не строение, а застывшая музыка.

Он нашел ее — огромную, идеально выверенную арку, ведущую глубоко под землю. Она не была построена, она словно выросла из самой скалы, и по ее поверхности пробегали слабые, голубоватые световые узоры. Оттуда, из глубины, его потянуло знакомое, пси-присутствие. Это была не агрессия Талдаримов и не гармония Кхалы. Это был тихий, зов о помощи.

Спустившись по гладкой, спиральной рампе, он миновал несколько постов охраны. Талдаримы, их умы все еще возбужденные после кровавого ритуала, были невнимательны. Макс проскользнул мимо них, как дуновение ветра. Он попал в комплекс лабораторий, и священная тишина храма сменилась холодным гулом оборудования.

Предназначение этого места было очевидным и отвратительным. На одних столах лежали аккуратно препарированные останки зергов. В другом углу на стеллажах стояли колбы, в которых медленно вращалась в антикоагулянте синяя кровь протоссов. Но самый страшный ужас ждал его в следующем зале.

Когда он прошел мимо ряда больших, двухсотлитровых колб, в них с шипением зажглась подсветка. Макс с ужасом и отвращением увидел застывшие в мутной питательной жидкости мертвые, бледные тела протосских детей, опутанные проводами и катетерами. Их черепа были вскрыты, а к мозгу подведены тонкие кристаллические иглы.

Он всегда считал протоссов, даже этих фанатиков, высоконравственной расой. Наследие Кхусар говорило о чести и единстве. Но это... это было чудовищно. Теперь он понял. К Талдаримам у него не будет ни капли жалости.

Он отвернулся от колб, его сердце превратилось в холодный камень. Он прошел дальше, вглубь лаборатории. Свет над следующим операционным столом с шипением зажегся, и Макс замер.

На столе лежало вскрытое тело человеческого подростка. Грудина была аккуратно срезана, как крышка шкатулки, а все внутренние органы были извлечены и разложены на охлаждающих подносах, от которых шел морозный пар. Каждый орган был помечен и подключен к датчикам. На лице ребенка застыло выражение вечной, безмолвной муки.

Что-то внутри Макса сломалось. Холодная ярость, которую он почувствовал мгновение назад, сменилась волной тошноты. Он пошатнулся и, рискуя быть обнаруженным, сорвал с лица респираторную маску. Его вырвало прямо на пол. Глубокое, судорожное дыхание немного помогло, но тут же предало его — в нос ударил густой, тошнотворно-сладкий запах крови, внутренностей и химикатов. Он зажал рот рукой и бросился бежать дальше, вглубь храма, подальше от этого невыносимого ужаса.

Он пробежал по темному коридору, единственным источником света в котором были зеленые светящиеся полосы на стенах самого храма. Наконец, он остановился, тяжело дыша и опираясь на холодную, гладкую стену, чтобы перевести дух. И только тогда он заметил его.

В воздухе, низко над полом, висело фиолетовое, едва заметное марево, похожее на тепловую дымку. И странный, сладковатый запах, напоминающий веспен, но гораздо мягче и приятнее. Он был почти... манящим. Терразин. Храм находился так глубоко под землей, что газ просачивался сюда прямо из недр планеты, из естественных геологических разломов.

Терразин ударил по его разуму, как мощный стимулятор. У Макса закружилась голова, мир поплыл, а зеленые полосы на стенах начали извиваться, как змеи. Его пси-поле, обычно сжатое в тугой, контролируемый кокон, под действием газа заколыхалось и начало неконтролируемо расширяться, вырываясь далеко за пределы его тела.

Это было непередаваемое ощущение. Будто у его дара появились тысячи крошечных, чувствительных нервных окончаний. По мере того, as его поле расширялось, эти «пальчики» ощупывали каждый камень, каждую тень, каждую молекулу воздуха, принося ему перегруженный поток информации. Он сжал зубы, пытаясь взять свой дар под контроль, собрать расползающееся поле обратно.

И в процессе этого ментального усилия, один из «пальчиков» нащупал что-то знакомое. Слабый, но отчетливый пси-отпечаток, который он помнил. Он исходил из одной из боковых камер с тяжелой бронированной дверью. Только сейчас, оглядевшись, Макс понял, что это помещение похоже на тюремный блок.

Он сжал свое пси-поле, насколько мог, и двинулся к камере. Силовое поле на входе слабо гудело. Заглянув внутрь через узкую щель, он увидел ее. На холодной каменной плите, свернувшись калачиком, лежала девушка-подросток, лет пятнадцати. Она была без сознания, ее дыхание было едва заметным.

И Макс узнал ее. Волна воспоминаний, холодных и резких, ударила по нему. Он видел ее в стерильных, залитых светом тренировочных залах Академии Призраков. Девочка с огромным, диким талантом, которую инструкторы держали под особым, жестоким присмотром. Он вспомнил, как однажды нашел ее в углу после очередной «тренировки» — она была избита, ее губы и нос разбиты, а на темной, мулатской коже проступали синяки. Он тогда, рискуя всем, нарушил протокол, отвел ее в медчасть и приказал медикам помочь.

После этого они несколько раз пересекались в коридорах. Он давал ей советы, как лучше контролировать ее необузданный дар, как строить щиты, как не показывать страх. Они тихо общались, пока никто не видел. Она почти стала ему как младшая сестра. А потом она просто пропала. Без объяснений. Без следа. Он был уверен, что она мертва. Не выдержила нагрузки или сгинула на одном из своих первых заданий.

Он опустился на колено рядом с ней.

— Эйва, — его голос, приглушенный воксом шлема, был тихим. Он коснулся ее плеча, но она не отреагировала. Тогда он осторожно потянулся к ней своим даром, пытаясь нащупать ее сознание. Он нашел его — но оно было погружено в глубокий, неестественный сон, подавленное каким-то мощным седативным препаратом или пси-блоком.

Бросить ее здесь он не мог. Его тренировка, вся его суть Призрака, кричала ему, что это — компрометация миссии, ненужный риск. Но образ избитой девочки в коридоре Академии и тихое, почти забытое чувство ответственности перевесили все протоколы.

Он осторожно, стараясь не повредить, закинул ее хрупкое, невесомое тело себе на плечо. Его миссия по разведке была окончена. Теперь у него была новая цель — эвакуация.

На обратном пути, с хрупкой ношей на плече, ему пришлось снова пройти через тот зал, где из разломов в полу сочился терразин. Плотное фиолетовое облако окутало его. Газ, который он вдохнул, когда сорвал маску, все еще был в его системе, и новая доза ударила по его легким и разуму с удесятеренной силой.

Видение накрыло его мгновенно. Мир исчез. Он парил в холодной, абсолютной пустоте, и из этой тьмы на него смотрели два огромных, горящих красных глаза, полных древней, непостижимой злобы. Голос, который раздался не в ушах, а в каждой клетке его тела, сотряс все его существо.

«Прими Пустоту...»Макс упал на колено, едва не уронив девушку.

«Склонись перед моей волей...»Его собственная воля трещала, как тонкий лед.

«Стань частью моей армии... ВОЗВЫСЬСЯ».Последнее слово было не просто приказом, а обещанием безграничной мощи. Макс закричал, но звук застрял в горле. Он собрал все, что у него было — дисциплину Призрака, упрямство человека и чистое, древнее наследие Кхусар — и швырнул эту силу в лицо видению. Он с усилием воли отогнал его, резко тряхнув головой, и мир Бел-Шира с его зеленым светом и запахом тлена вернулся. Он тяжело дышал, холодный пот стекал по его лицу.

Прежде чем снова войти в лабораторию ужасов, он заставил себя остановиться, надел маску и загерметизировал костюм. Привычное шипение и синий свет HUD вернули ему толику хладнокровия.

Когда он вошел, то застал там Талдарима в странном, ритуальном одеянии, похожем на халат ученого, который создавал вокруг него слабый пси-щит, очевидно, защищая от брызг крови и химикатов. Протосс, склонившись над терминалом, был полностью поглощен своей работой. Прокрасться мимо него с ношей на плече было невозможно.

Макс осторожно уложил девушку за поворотом коридора. Он подкрался сзади к ученому, который был почти на метр выше него. Бесшумный прыжок. Вспышка фиолетового клинка, разрезавшая тусклый свет лаборатории. Голова протосса, облаченная в высокий воротник, беззвучно отделилась от тела и упала на пол. Обезглавленный торс еще мгновение постоял, а затем тяжело рухнул на панель управления, заливая ее синей кровью. Талдарим даже не успел испугаться. Макс подметил что тот не расворился облаком энергии. Хмыкнул и вернулся к своим делам.

Вернувшись на поверхность, он тут же столкнулся с новой проблемой. Маскировочное поле, требующее огромной концентрации и энергии, не могло работать, пока он нес на плече девушку. Он был видимым.

Началась долгая, изнурительная игра в кошки-мышки. Тактика была простой и рискованной: он оставлял Эйву в укрытии за грудой ящиков или в тени гигантского грибовидного дерева, бесшумно разведывал маршрут, а затем, убедившись, что путь свободен, возвращался и переносил ее на следующий безопасный участок. Каждый шаг, каждый пересеченный двор был испытанием для нервов.

Понимая, что так ему с огромной базы не уйти, он начал искать транспорт. Его поиски привели его к летному полю. Используя свой дар, он начал осторожно прощупывать поверхностные мысли талдаримов-техников, витавшие в воздухе. Он уловил обрывки: «…приказ Лорда Тарлаша…», «…подготовить два „Скаута“ к вылету…», «…подкрепление для атаки на терранов…». Это был его шанс.

Осторожно прощупывая мысли техников, он узнал, какие именно корабли готовятся к вылету. Дождавшись момента, когда патруль скрылся за углом, он рванулся из тени, закинул Эйву в открытый технический люк одного из «Скаутов», залез следом и запечатал панель изнутри. Они оказались в тесной, гудящей от энергии нише.

Интерьер истребителя был абсолютно чужеродным. Вместо привычного стекла кабину пилота окружало силовое поле, открывая идеальный, ничем не искаженный вид на поле боя. Кресло, рассчитанное на гиганта-протосса, походило на трон. Но самым странным было управление — никаких джойстиков или тумблеров, лишь две полусферы из светящегося кристалла, на которых покоились ладони пилота. Корабль был продолжением его воли.

Когда их отряд вступил в бой с «Голиафами» и морпехами Рейдеров, Макс воспользовался хаосом. Он выскользнул из ниши и подкрался к пилоту сзади. Вспыхнул фиолетовый клинок. Но Талдарим, почувствовав угрозу, с нечеловеческой скоростью развернулся, и его собственный алый клинок встретил удар Макса. «Умри, жалкий терран!» — раздался в голове Макса полный ненависти ментальный крик. Но когда их клинки встретились со звоном чистой энергии, глаза Талдарима в удивлении расширились. Его ярость сменилась шоком. «Невозможно! — прошептал он уже не вслух, а мыслью, полной недоверия. — Низшие не способны владеть оружием Перворожденных!»

Шокированный Талдарим яростно атаковал в ответ. Их клинки — фиолетовый и алый — с шипением и треском сталкивались в тесной кабине, высекая снопы искр. «Скаут», лишенный управления, покачивался в воздухе в стороне от битвы, бросая их из стороны в сторону. Макс понял, что в ближнем бою с физически более сильным и рослым протоссом он долго не продержится.

Он отскочил назад, разорвав дистанцию, и, вместо клинка, решил применить свой главный козырь — чистую силу. Макс вытянул руку, и невидимое пси-поле ударило в Талдарима. К его удивлению, тот едва сопротивлялся. Его подняло в воздух и с силой вжало в кресло пилота.

Макс понял разницу, ощутив ее вживую. Талдарим-пилот обладал даром 4-5 класса. Для протоссов, расы естественных псиоников, это было нормой, как для человека — умение говорить. Но далеко не каждый человек — оперный певец с мощным голосом. Так и у протоссов, большинство обладало средним потенциалом, и лишь их элита и лидеры достигали вершин мастерства.

Времени не было. Макс подскочил к обездвиженному Талдариму и пронзил его своим клинком. На лице протосса застыло неверие, и в следующий миг его тело с беззвучным шипением распалось на облако красной энергии. Макс занял его место.

Наследие Кхусар вело его руки. С трудом дотягиваясь до полусфер управления, рассчитанных на длинные пальцы протосса, он положил на них ладони. В тот же миг знание об управлении кораблем, схемы и протоколы, хлынули в его сознание. Он почувствовал, как корабль откликается на его мысленные команды, становясь продолжением его тела.

Он плавно отвел «Скаут» в сторону от основного боя, спикировал в глубокое ущелье, скрываясь от вражеских сенсоров, и мягко приземлился на каменистом дне. Самостоятельно лететь на базу Рейдеров было слишком рискованно — его бы сбили свои же, не задавая вопросов. Не зная, как работает система связи протоссов, он воспользовался своим личным комм-линком.

Вскоре рев двигателей эхом отразился от стен ущелья, и на дно спустился отряд «Геллионов». Макс перенес Эйву из холодного, элегантного кокпита в тесный, пахнущий озоном и смазкой десантный отсек. По прибытии на базу их, не задавая лишних вопросов, срочно переправили на борт «Гипериона».

В медотсеке «Гипериона» было тихо, пахло стерильностью и медикаментами. Девушка, которую Макс спас, все еще была без сознания, подключенная к датчикам био-монитора. Пришел даже Рейнор, чтобы лично взглянуть на находку майора и выслушать его отчет. — …обнаружил тюремный блок под архивом, — вполголоса докладывал Макс, — внутри — оперативник Доминиона, предположительно Призрак. Произвел эвакуацию.

Внезапно дверь с шипением открылась, и в отсек, оттолкнув медика, ворвался Тош. Его обычное хладнокровие исчезло без следа. Глаза его были дикими, он лихорадочно озирался, и его пси-поле металось по комнате, как шторм. Его взгляд упал на девушку на койке, и он застыл.

В следующий миг он бросился к ней. Его лицо, обычно непроницаемая маска, исказилось от таких сильных, отчаянных эмоций, каких Макс никогда на нем не видел. Он опустился на колени у кровати и осторожно, почти благоговейно, взял ее лицо в свои ладони. — Очнись... Эйва... очнись, — его голос, обычно низкий и рокочущий, превратился в сдавленный, полный боли шепот.

Один из медиков, видя, что первоначальный шок прошел, осторожно подошел со стороны своей станции, держа в руках датапад со светящимися диаграммами.

— Мы провели полное сканирование, — тихо доложил он. — Ей вкололи мощную дозу некого нейротоксина, он подавляет высшие функции мозга и пси-активность. Она будет в отключке еще какое-то время. Но мы уже ввели антидот и одновременно проводим диализ. Ее жизненные показатели стабилизируются. Она выживет..

Рейнор, стоявший с Максом в двух шагах от койки девушки, спросил: — Тош... кто она тебе?

Спектр, не отрывая взгляда от лица девушки, ответил: — Она... моя дочь. — он зажмурился от нахлынувших воспоминаний. Макс уловил образы молодой светлокожей девушки в костюме Призрака. Её улыбка вызвала в мыслях Тоша тепло, сменяющуюся на тоску по утрате, а затем на некое утешение от мысли что их дочь нашлась живой. — Я думал, что она мертва.

— С момента когда мне пришлось сбежать я пытался вытащить ее, — Сжав правый кулак и поджав губы начал рассказывать он. — но Доминион держал ее по близости, зная что она тот самый рычаг который удерживает меня от активных действий против них.

Он слегка сгорбился и его плечи опустились будто следующие слова навалились на него перед тем как он их произнесет: — Чтобы показать серьезность этого рычага они даже прислали видео казни ее матери через информационного брокера. — Тош сжал челюсть так что Макс уловил скрип зубов. — Но 6 месяцев назад корабль на котором ее перевозили, пропал посреди перелета от Корхала в неизвестную систему. Я общарил все окружающие системы. Потратил на это все это время. В конце пришло отчаяние от мысли что она потеряна для меня и тогда я решил действовать и заставить Доминион поплатится!

Рейнор и Макс переглянулись. И хоть Командир даже не спрашивал, Макс все равно кивнул подтверждая что Тош говорит правду (или верит что говорит правду). Рейнор видимо решил что девочку будет безопасно оставить с её "отцом" и кивнул Максу на выход:

— Идем майор. Дадим им немного приватности. — Рейнор вышел вперед и зашагал на выход из мед отсека, одновременно с этим проронив. — Думаю можно назвать твою разведовательную миссию выполненой и даже с запасом. Не проникни ты туда и не сделай всего что сделал, эта малышка окончила бы свою жизнь на разделочном столе Талдаримов.

Макс удивился. "Зачем командиру говорить все это"? Особенно с этой его ухмылкой, будто все идет по его хитрому плану. Макс пожал плечами и переступил было через порог мед отсека, когда его остановил голос Тоша.

— Ты не зря меня заинтреговал, - заговорил Спектр стоя на колене перед кроватью Эйвы. — не знаю кто или что ты теперь, но я приму твое появление как дар моих богов. Отныне у тебя на этом свете есть тот кто вечно будет тебе должен. Что бы не случилось и кем бы ты не стал. Я буду на твоей стороне. Проси и я сделаю.

Мрачная торжественность его слов заставила табун мурашек пробежать по спине Макса. Он не знал что ответить и просто кивнул. Все это время он стоял одной ногой уже в коридоре а другой в мед отсеке. Он лишь обернулся когда Тош заговорил. И поняв что все что хотел Спектр уже сказал и от него не требудется отвечать, парень вышел из мед отсека.

****

Комментарий после части:

Порадуйте автора комментариями. или хотя бы напишите какую миссию описать дальше?

Глава 11

Комментарий перед главой: Еще одна большая глава. По моему вышло круто.

Следующие четыре дня, пока «Гиперион» несся сквозь безмолвие варп-пространства к системе Сигмарис Прайм, на борту воцарилось подобие хрупкой, заслуженной рутины. После адреналинового ада на Бел-Шире экипаж, пополнившийся бывшими солдатами Орлана, медленно возвращался к жизни. В кают-компании снова зазвучал громкий смех и азартная ругань игроков в карты, а бармен едва успевал наполнять кружки. Инженерный отсек гудел, как растревоженный улей: только теперь у Свонна и его команды дошли руки до трофеев. Они, как дети в магазине игрушек, с восторженным ворчанием копались в реквизированной технике, тестируя двигатели осадных танков и интегрируя системы наведения «Голиафов» в общую тактическую сеть «Гипериона».

Макс же продолжал жить в своем, отдельном ритме, отгородившись от этого шумного товарищества стеной из дисциплины и тренировок. Каждое утро начиналось в пустом, гулком спортзале на нижних палубах. Он доводил свое тело до абсолютного предела, привыкая к его новой, нечеловеческой силе. Стандартные нормативы Призрака теперь казались детской разминкой. Он мог бежать часами, не чувствуя усталости, а его удары оставляли вмятины на боксерской груше из армированного неостали. Пару раз он пересекался там с капитаном Хорнером. Тот, в непривычном для себя облике — весь взмокший от пота, в простом сером спортивном костюме, — заканчивал свою пробежку на беговой дорожке. Было очевидно, что идеальный офицер приходил сюда за пару часов до общей побудки, чтобы поддерживать форму втайне от команды. Они обменивались молчаливыми, уважительными кивками — два профессионала, каждый по-своему готовящийся к войне.

Днем же его тесная каюта превращалась в поле битвы иного рода. Макс часами сидел в медитации, погружаясь в хаотичный океан наследия Кхусар. Он пытался распутать этот клубок чужих воспоминаний, отделяя тактические схемы от личных трагедий, а философские трактаты о природе Пустоты — от простых, бытовых сцен жизни давно вымершего племени. Это было все равно что пытаться собрать разбитую вазу из миллионов осколков, не имея представления о ее изначальной форме. Боль в голове возвращалась, но он терпел, зная, что каждый распутанный узел, каждое понятое воспоминание делало его сильнее и давало больше контроля.

Вечером он заставлял себя выходить в кают-компанию. Он все еще был чужаком, молчаливой тенью в углу, но его взгляд изменился. Он больше не искал угрозы в каждом громком смехе или резком движении. Он изучал. Он слушал их разговоры, не псионически, а ушами, пытаясь понять их шутки, их тревоги, их надежды. Он наблюдал за тем, как они строят свои сложные социальные связи — через споры, помощь и простое человеческое общение. Он пытался понять эту странную, хаотичную, но живую экосистему, частью которой ему, по какой-то иронии судьбы, предстояло стать.

На четвертый день его добровольная изоляция была прервана вызовом на мостик. Когда он вошел, там снова царила напряженная тишина. Вокруг центрального гололитического стола собрался узкий круг — командный состав «Гипериона»: Рейнор, Хорнер, Тайкус и, в виде мерцающей голограммы, Свонн. Мэтт Хорнер кивнул вошедшему Максу и начал вводить всех в курс дела. У него появился план, как нанести Менгску удар, от которого тот не сможет оправиться. В центре стола, сменяя карту сектора, медленно вращалась голограмма массивной, брутальной боевой машины.

Он взмахом руки сменил изображение на гололите. Теперь там висели строки данных и фрагменты аудиозаписей. — Данные, извлеченные из памяти адъютанта с Тарсониса, полностью подтверждают наши худшие подозрения, — начал Мэтт, его голос был ровным и деловым, как на военном совете. — У нас есть прямые приказы Менгска об активации пси-эмиттеров. У нас есть неопровержимые доказательства его причастности к нападению зергов на столицу Конфедерации.

Он сделал паузу, давая всем на мостике осознать вес этих слов. Макс почувствовал, как по помещению пронеслась волна сдержанной, холодной ярости. — Но эта запись бесполезна, пока она лежит на наших серверах, — продолжил Хорнер. — Сеть Новостей Доминиона полностью подконтрольна императору. Любая попытка прямой трансляции будет заблокирована цензурой за наносекунду. Нам осталось лишь обнародовать эту запись, и, как это ни иронично, Мира Хан подсказала, как это можно сделать.

— Скоро на Корхале состоится публичная презентация нового флагмана военной мощи Доминиона. Боевого робота под кодовым названием «Один», — Мэтт нажал пару кнопок на своей консоли, и голограмма с данными сменилась рекламным роликом, от которого у всех на мостике, кроме Макса, расширились глаза.

На экране, под героическую, бравурную музыку, из ангара вышагивал колоссальный осадный шагоход. Он был размером с небольшой крейсер, его бронированные ноги с грохотом опускались на землю, сотрясая камеру. Затем началась демонстрация. Сдвоенные стволы его огромных пушек на плечах изрыгнули огонь, и в следующую секунду целый квартал имитированного города превратился в огненный шар. Ракетные установки на его спине выпустили рой самонаводящихся снарядов, которые стерли с лица земли эскадрилью истребителей. Это была не просто боевая машина. Это был бог войны, сошедший с Олимпа, чтобы сеять смерть.

«Если мы его выкрадем, — продолжил Хорнер, когда ролик закончился, и на гололите застыло изображение гиганта, — мы сможем не просто прорвать оборону Корхала. Мы сможем, как нож сквозь масло, пройти через всю их защиту, захватить главную студию Ю-Эн-Эн и пустить в прямой эфир запись с адъютанта. Заставить весь сектор увидеть истинное лицо Менгска».

Он обвел взглядом затихший мостик. «И сейчас „Один“ проходит последние полевые испытания. На сверхсекретной военной луне. На Валгалле».

Напряженную тишину, повисшую на мостике после доклада Хорнера, разорвал низкий, предвкушающий смешок. Он исходил от Тайкуса. Смешок быстро перерос в громкий, гортанный хохот, от которого, казалось, завибрировала сама палуба. На его лице, испещренном шрамами, играла улыбка чистого, детского восторга перед лицом грядущего тотального разрушения.

— Наконец-то намечается настоящее веселье! — пророкотал он. Его громадный бронированный кулак с оглушительным лязгом обрушился на край гололитического стола. Изображение «Одина» на мгновение замерцало и пошло рябью. Хорнер поморщился, бросив на стол обеспокоенный взгляд, но Тайкус этого даже не заметил.

Он с обожанием смотрел на голограмму гигантского робота. — Дайте мне эту «Гитару», Джимми, и я им покажу такой рок-н-ролл, что на Корхале стекла повылетают! — Он повернулся к остальным, его глаза горели. — План простой! Врываемся, стреляем во все, что движется, забираем игрушку!

Хорнер с видимым раздражением потер виски, словно смех Тайкуса вызывал у него физическую боль.

— Тайкус, это не пиратский налет на какой-нибудь астероид. Это «Валгалла», — осадил он его, и его спокойный, ледяной тон мгновенно погасил веселье на мостике. Он взмахом руки вывел на гололит детальную схему обороны луны. — Это сверхсекретный военно-промышленный комплекс. Здесь элитные гарнизоны, батареи осадных танков и целые эскадрильи истребителей в постоянной боевой готовности.

Он увеличил изображение, и по всей поверхности луны вспыхнула тонкая, переплетающаяся сеть. — А вот это — главная проблема. Сеть детекторов. Они засекут «Гиперион» за минуты до того, как мы подойдем к луне. Твой «рок-н-ролл», — он бросил на Тайкуса уничтожающий взгляд, — закончится, не успев начаться. Прямой штурм приведет к неоправданным потерям и гарантированному провалу миссии.

Хорнер на мгновение замолчал, давая всем осознать безрадостную картину. «Но…» — медленно произнес он и перевел свой взгляд на Макса, который до этого неподвижно стоял в тени. — «...с недавних пор у нас в команде есть специалист по… более тонким методам».

Все взгляды на мостике, включая тяжелый, разочарованный взгляд Тайкуса, обратились к Максу. Он перестал быть просто зрителем. Теперь он был в центре сцены.

Рейнор, до этого молча слушавший перепалку, наконец оторвался от края стола. Он одним движением погасил ярость Тайкуса и подтвердил правоту Хорнера. Он перевел свой тяжелый взгляд с разочарованного, хмурого лица своего старого друга на спокойную, неподвижную фигуру в тени.

Он смотрел на Макса, и в его взгляде была не просто команда, а оценка. Он вспоминал бойню в грузовом доке, холодный профессионализм, с которым этот Призрак в одиночку захватил Орлана. Он видел не просто солдата, а редкий, смертоносный инструмент, которым нужно было научиться пользоваться.

— Майор, что скажете? — его голос был ровным, в нем не было и тени сомнения. Он обращался к своему — теперь уже испытанному — члену команды. — Хорнер прав, в лоб туда не сунешься. А Тайкус прав в том, что сидеть и ковырять астероиды — не наш стиль. Как бы вы провернули такое дело?

Впервые за все время брифинга все внимание мостика, от командира до последнего лейтенанта в операционной яме, было приковано к Максу. Это был его окончательный экзамен на ценность для рейдеров и за место в команде.

Макс шагнул вперед, выходя из тени прямо в круг света от гололита. Все взгляды были прикованы к нему. Он посмотрел на Тайкуса, и под его шлемом мелькнула едва заметная, кривая усмешка. — Вместо вашего «рок-н-ролла», — спокойно произнес он, его голос был холодным и точным, как лазер, — я предлагаю тихий поход по магазинам.

Он повернулся к голографической карте Валгаллы. — Прямой штурм не понадобится. Я могу провести одиночную инфильтрацию на объект. — Он указал на центральное командное здание. — Моя задача — получить доступ к их главному серверу. Оттуда есть два варианта.

Он увеличил схему оборонительной сети. — Вариант первый, грубый: я временно переписываю систему опознавания «свой-чужой». Вы врываетесь, их же турели начинают стрелять по своим. Будет много хаоса и огня, но это гарантированно привлечет внимание всего флота Доминиона в секторе.

Он смахнул изображение и вывел на экран структуру базы данных персонала. — Вариант второй, чистый, и он предпочтительнее. Я вношу в их систему данные нового, легендированного пилота с высшим уровнем допуска. Создаю ему полную историю службы, допуски, приказы о назначении. Абсолютно аутентичный профиль.

Хорнер и Рейнор обменялись удивленными взглядами. Идея была дерзкой, но элегантной. Макс, увидев, что командиры поняли его замысел, повернул голову и посмотрел прямо на Тайкуса. — Когда мистер Финдли прибудет на шаттле, для каждой системы на этой базе он будет выглядеть как официально назначенный элитный пилот-испытатель «Одина». Я создам не просто запись. Я вплету его профиль в их систему, с полной цифровой историей и приказами о переводе, подписанными (виртуально) генералом, которого они уважают.

Он сделал паузу, позволяя Тайкусу осознать свою роль в этом «тихом» плане. — Его встретят с почестями, проводят к машине и, возможно, даже предложат кофе. Никакой тревоги. Никакого рок-н-ролла. Просто спокойный рабочий день. А когда он сядет в кресло и «Один» окажется в наших руках, будет уже слишком поздно. Мы просто уйдем, и они даже не успеют понять, что произошло.

Пока Рейнор и Хорнер обдумывали элегантность плана, Тайкус с громким, разочарованным стоном откинулся на переборку. Раздался глухой удар, от которого задрожала стена. Он скрестил свои огромные руки на груди, его лицо выражало смесь глубочайшего разочарования и откровенного недоверия.

— Тихие игры... шпионские штучки... — проворчал он, его голос был похож на скрежет гравия. — Скукота. Я-то думал, мы сейчас возьмем эту жестянку, — он мотнул головой в сторону голограммы «Одина», — и разнесем там все к чертям! Вот это был бы фейерверк!

Он перевел свой тяжелый взгляд на Макса, который все еще спокойно стоял в свете гололита. — А если твой фокус не сработает, тихоня? Что тогда? Мы будем сидеть на заднице и ждать, пока ты там будешь в свои игры играть, а Доминион тем временем пришлет за этой игрушкой целый флот?

Макс даже не моргнул в ответ на выпад Тайкуса. Он спокойно повернулся обратно к гололитическому столу, и его палец в перчатке легко коснулся изображения базы, увеличивая схему ее командного центра.

— На тот маловероятный случай, если мой «фокус» не сработает, — невозмутимо добавил он, и в его голосе прозвучали нотки ледяного профессионализма, — я также получу доступ к их центральному посту охраны. Оттуда я отключу локальные системы тревоги на системном уровне и заблокирую всю дальнюю связь с командованием Доминиона. Их комм-вышка будет передавать в сектор зацикленный сигнал «все в порядке».

Он провел пальцем по схеме, и красные иконки оборонительных турелей и блокировок ангара мигнули и погасли.

— Все автоматические оборонительные системы я переведу в «режим диагностики». Для их операторов они будут выглядеть рабочими, но на самом деле будут полностью отключены. — Он убрал руку от стола и снова посмотрел на Тайкуса, а затем на Рейнора. — У вас будет абсолютно чистое окно для штурма и захвата базы. Без особых потерь.

Рейнор потер небритый подбородок, и на его лице появилась та самая кривая, азартная усмешка, которая означала, что он готов рискнуть всем ради большого куша. Он хлопнул ладонью по гололитическому столу. — Мне нравится. Меньше шума, меньше потерь. Решено. Действуем по плану майора.

Он обвел взглядом собравшихся. Тайкус недовольно хмыкнул, но промолчал — прямой приказ командира он не оспаривал. Хорнер, хоть и был все еще обеспокоен риском, тут же переключился в режим планирования, его мозг уже просчитывал сотни переменных. Рейнор указал на голограмму Свонна. — Рори, мне нужен транспорт для нашего тихони. Шаттл. Быстрый, незаметный. Перекрась его в цвета Доминиона, подделай идентификатор. Чтобы выглядел как личный транспорт какого-нибудь полковника из Отдела Спецпроектов.

Затем он повернулся к Хорнеру. — Мэтт, план «Б». Я хочу, чтобы ты разработал полный сценарий штурма на тот случай, если нашего парня раскроют. Мне нужны маршруты подхода, точки эвакуации и спасательная операция для них обоих. Чтобы мы могли вытащить их оттуда живыми, даже если начнется ад.

Наконец, его взгляд остановился на Максе. — А тебе, майор, — он сделал паузу, — предстоит сыграть соло. Продумай каждый свой шаг. Подготовь все, что тебе нужно. Вся операция держится на тебе. Не подведи.

Пять дней спустя «Гиперион» вышел из варпа, скрываясь в турбулентной верхней атмосфере газового гиганта Сигмарис Прайм. Перед ними, на идеальной орбите, медленно вращалась его луна — «Валгалла». На главном экране мостика она выглядела как серый, покрытый оспинами технологической проказы шар. Это был не живой мир. Это был завод. Холодный, безвоздушный, он был испещрен ровными линиями взлетно-посадочных полос, яркими пятнами силовых полей над гигантскими ангарами и холодным, белым светом прожекторов, ползущих по его поверхности. Военно-промышленный комплекс Доминиона, сердце его военной машины, раскинулся здесь огромным, пятнадцатикилометровым раковым наростом на теле мертвой луны.

Небольшой стелс-шаттл, позаимствованный у арсенала Орлана, без огней и опознавательных знаков отделился от «Гипериона». Оставаясь невидимым для радаров, он на малых двигателях вошел в зону гравитации луны и высадил Макса в нескольких километрах от цели, в лабиринте острых, как клинья, скал. Когда рампа с тихим шипением закрылась, и челнок бесшумно взмыл вверх, Макс остался один в абсолютной, мертвой тишине. Пейзаж был унылым и монохромным: серая, мелкая, как мука, металлическая пыль под ногами и черные, зазубренные тени скал. Низкая гравитация превращала каждый его шаг в долгий, пружинистый прыжок, заставляя двигаться плавно и расчетливо, чтобы не поднять предательское облако пыли.

Он двинулся к базе, его шаги-прыжки в низкой гравитации были бесшумными и быстрыми. Вскоре он добрался до края скального плато, и вид, открывшийся перед ним, заставил его замереть. Перед ним раскинулась она — Валгалла. Огромное, рукотворное плато, вырезанное в теле луны, раскинувшееся на десятки квадратных километров и застроенное лабораториями, гигантскими сборочными цехами и испытательными полигонами.

Это был город-завод, залитый холодным, белым светом тысяч прожекторов. Гигантские, похожие на соборы, сборочные ангары соединялись сетью магнитных дорог, по которым бесшумно скользили грузовые платформы. Над крышами возвышались скелеты коммуникационных вышек, их красные огни перемигивались в безвоздушном пространстве. Далеко впереди, на испытательном полигоне, вспыхнула и погасла крошечная, беззвучная вспышка — тест нового оружия. Это была картина абсолютного порядка и мощи, симфония из стали, света и энергии.

Несмотря на все, что он знал о тирании Доминиона, Макс не мог не почувствовать укол благоговейного трепета. Это было не восхищение. Это было ошеломление перед лицом чистой, необузданной амбиции человечества. Способности построить такой колоссальный механизм в мертвой пустоте космоса, заставить безжизненный камень служить своей воле. Это место было сердцем военной машины Доминиона, уродливым, но грандиозным памятником человеческому гению. Местом, где рождались его будущие, еще более смертоносные мечи.

Двигаясь по гребню кратора высоко над землей, Макс замер, привлеченный вспышкой света из огромного окна одного из испытательных полигонов. Он подплыл ближе, используя низкую гравитацию, и заглянул внутрь. Там, в центре огромного, залитого светом ангара, он увидел то, чего еще не было в арсенале ни Рейдеров, ни даже в секретных разработках Доминиона, о которых он знал. Это был небольшой, агрессивный на вид шагоход, по силуэту похожий на «Голиафа», но его корпус был сделан из темного, матового композита. Вместо громоздких ракетных установок на его плечах были установлены две длинные, изящные установки, на концах которых тускло светились фокусирующие линзы. Экспериментальные лазеры.

Напротив шагохода стояла его цель — списанный корпус осадного танка. Макс увидел, как линзы на плечах машины вспыхнули, и раздался нарастающий, высокочастотный гул, который он почувствовал даже сквозь вакуум, как вибрацию в костях. Затем, с сухим, трескучим звуком, из них вырвались два идеально сфокусированных луча слепящего, белого света. Они были беззвучны. Они коснулись корпуса танка, и тот, без взрыва, без огня, просто... исчез. Испарился. На его месте осталась лишь лужа шипящего, расплавленного металла на полу и дымящаяся дыра в бронированной стене ангара позади.

Шагоход медленно развернулся к следующей цели, но его орудия молчали. Из них вырывались струйки перегретого охладителя. В наблюдательной рубке за бронестеклом Макс видел, как группа инженеров в белых халатах разочарованно жестикулирует и тычет пальцами в экраны. Повторный залп машина произвести не смогла. Проблема с перегревом или перезарядкой. Максу на мгновение стало страшно. Он представил, что могла бы натворить эскадрилья таких машин в бою, если бы инженеры Доминиона решили эту проблему. Они могли бы выжигать города с хирургической точностью.

Дальше, в нескольких километрах от скальной гряды, по которой он пробирался, его внимание привлекло движение в широкой, выровненной низине. Это был еще один испытательный полигон, но без мишеней. В центре стояла группа инженеров, с разочарованием глядя в небо. Макс проследил за их взглядом и увидел причину. В воздухе, как рой разгневанных ос, носились несколько сотен мелких, дискообразных дронов. Они отчаянно пытались выстроиться в единый боевой порядок, но их движения были хаотичными и дергаными.

Центральный компьютер явно не справлялся с обработкой данных от такого количества объектов. Дроны постоянно теряли синхронизацию: то один резко срывался с места и врезался в соседа, вызывая цепную реакцию столкновений, то вся формация рассыпалась, и они начинали беспомощно кружить на месте, пока инженеры внизу лихорадочно стучали по своим терминалам, пытаясь восстановить контроль. В памяти Макса всплыл образ протосского «Носителя», выпускающего своих перехватчиков — безупречный, смертоносный танец, где каждый дрон был частью единого, гармоничного целого. То, что он видел здесь, было жалкой, неуклюжей пародией. До эффективности инопланетных технологий им было еще очень далеко.

Двигаясь дальше, он проплыл мимо еще одного огороженного сектора, и то, что он увидел внутри, заставило его замереть в тени. Это была стройплощадка, но на ней не было ни одного человека. Вместо неуклюжих, грохочущих КСМов, по стальному скелету будущего сборочного цеха с неестественной, насекомоподобной грацией лазили десятки четырехногих строительных роботов. Похожие на гибрид паука и термита, они двигались с пугающей скоростью и точностью — вверх, вниз, горизонтально, даже по нижней стороне балок, цепляясь за металл магнитными захватами.

Их многосуставчатые конечности заканчивались не манипуляторами, а специализированными инструментами. Вот один из них, зависнув на стене, с сухим шипением активировал плазменный резак, и ослепительный сине-белый луч с хирургической точностью прошел сквозь толстую бронеплиту, оставляя за собой идеально ровный, светящийся от жара срез. Рядом другой робот, работая в паре, тут же приваривал эту плиту к каркасу, его сопло извергало сноп ослепительно-оранжевых искр. Их работа была безмолвным, машинно-эффективным балетом. Никакого рева двигателей, никакой ругани операторов, лишь тихий, высокочастотный гул их сервоприводов и шипение инструментов. Макс, видевший, как работают неуклюжие, управляемые человеком КСМы, с холодной оценкой профессионала признал: каждый из этих автоматов стоил десятка обычных строительных машин. Это было будущее. Эффективное, бездушное и не требующее людей.

Неподалеку, двигаясь вдоль периметра по идеально выверенному маршруту, патрулировала их боевая версия. Это был тот же четырехногий, паукообразный робот, но он был создан не для строительства, а для убийства.

Его корпус был ниже и шире, чем у строительной модели, и покрыт толстыми, угловатыми пластинами композитной брони песочного цвета. Вместо манипуляторов его конечности заканчивались острыми, зазубренными шпорами, предназначенными для того, чтобы вгрызаться в любую поверхность. Но главным отличием была спаренная автоматическая пушка Гатлинга, установленная на вращающейся турели на его спине. Ее стволы были из вороненой стали, а по бокам виднелись громоздкие короба с боеприпасами. Это было уродливое, но пугающе эффективное сочетание насекомоподобной мобильности и грубой огневой мощи.

Макс почувствовал укол холодного, профессионального уважения. Эта машина была опасным противником. Он мгновенно оценил ее потенциал: идеальное средство для зачистки пехоты и подавления легкой техники. Ее насекомоподобное строение давало ей возможность забираться на отвесные стены и занимать позиции, недоступные для танков или «Голиафов». Он чувствовал ее как холодное, бездушное присутствие, лишенное даже примитивных инстинктов зерга. Это была чистая, запрограммированная смертоносность.

Было очевидно, что машина контролируется ИИ. Ее движения были слишком плавными, слишком идеальными. Красные лучи ее сканеров прочесывали местность с мертвой, цикличной точностью, следуя одному и тому же, никогда не меняющемуся паттерну. В этом не было ни капли человеческой интуиции или скуки. Лишь холодный, неумолимый алгоритм.

Это место было настоящим зверинцем смерти, лабораторией, где Доминион выводил все новые и новые породы хищников из стали и огня. И ему нужно было пробраться в самый его центр. Он приблизился к внешнему периметру. Сеть сенсоров, которую засек Хорнер с орбиты, здесь, вблизи, выглядела в его визоре как тонкая, переплетающаяся паутина из лазерных и пси-лучей. Она была безупречна. Обойти ее было невозможно. Любой шаг, любое движение — и вся база взвоет сиренами.

Он дождался, пока роботизированный патруль-паук скроется за углом, и сосредоточился на ближайшем сенсорном узле. Он вытянул руку, и темные, почти невидимые жгуты «Уз Пустоты» сорвались с его пальцев. Он чувствовал, как они, словно живые, оплетают датчик, на несколько секунд ослепляя его, но не разрушая, чтобы не вызвать сигнал тревоги. Этого хватило. Во взрывной, нечеловеческой серии прыжков, он преодолел зону сканирования и одним плавным, кошачьим движением перемахнул через высокое ограждение, приземлившись в тени внутри базы.

Найдя ближайший технический шлюз, он взломал его управление. С глухим, как и все в вакууме, шипением дверь открылась и закрылась за его спиной. Процесс деконтаминации и выравнивания давления прошел за несколько секунд, и Макс, наконец, оказался внутри, вдыхая стерильный, рециркулированный воздух. Теперь начиналась настоящая работа.

Внутренние коридоры базы были стерильными и тихими, полной противоположностью обжитому хаосу «Гипериона». Здесь каждый угол был выверен, а воздух пах чистящим средством и холодным, рециркулируемым воздухом. Макс двигался, как тень, и его пси-дар был его главным навигатором. Он не смотрел на указатели. Он закрывал глаза и «видел» базу как сложную паутину из силовых кабелей и потоков данных. Он чувствовал, где находятся жилые блоки по слабому энергопотреблению, а где — командные центры, которые гудели, как разъяренные ульи. Он просто шел на самый яркий «свет».

Он миновал группу инженеров в белых комбинезонах, которые жарко спорили над какой-то схемой. Они были так поглощены работой, что не заметили бы и танк, проехавший мимо. Дальше был пост охраны — двое солдат в стандартной броне, скучающе смотревшие в пустоту. Макс не стал их обходить. Он послал им короткий, точечный пси-импульс — мысль о том, что они услышали странный шум в боковом коридоре. Пока их головы были повернуты, он бесшумно проскользнул у них за спиной. Он уже почти преодолел внешние цеха, приближаясь к командному ядру базы.

И тут сквозь фоновый шум мыслей техников и инженеров, он почувствовал его.

Это был не хаотичный, эмоциональный всплеск, как у рядовых терранов. И не могучий, гармоничный хор, как у протоссов. Это было нечто иное. Знакомое. В его ментальном поле зрения, где другие разумы мерцали теплыми, беспокойными огоньками, этот был как идеально выверенная точка абсолютного нуля. Ровное, холодное, дисциплинированное присутствие. Пустое. Это была пси-сигнатура, которую он знал, как свою собственную. Призрак.

Холодок пробежал по его спине. Он был здесь не один. Сигнатура была не просто знакомой по типу — она была знакома лично. Словно он услышал мелодию из далекого, забытого прошлого, но не мог вспомнить ни ее названия, ни слов. Макс понял, что хоть разрушение чипа и вернуло ему факты о многих миссиях, оно не вернуло ему память ощущений — то, как он чувствовал людей рядом с собой. Он знал этого Призрака. Он работал с ним. Но кто это был, он сказать не мог. И это было хуже, чем столкнуться с незнакомцем. Это был призрак из его собственного, выжженного прошлого.

Макс понял, что его заметили, в тот самый момент, как «Узы Пустоты» рассеялись. Это было не срабатывание сигнализации. Это был ответ. Слабый, почти незаметный, но безошибочный псионический «пинг», который коснулся его сознания — не агрессивный зонд, а скорее, как если бы кто-то повернул голову на внезапный шум в тихой комнате. Его короткий, но мощный всплеск силы при использовании техники Кхусар не остался незамеченным местным наблюдателем. Человеком.

Он тут же свернул в ближайший боковой технический коридор. Пространство здесь было тесным и темным, загроможденным толстыми, гудящими силовыми кабелями и протекающими трубами охлаждения, от которых шел пар. Он затаился в невидимости за большим распределительным щитом, скрывая свое пси-присутствие. Это было одно из первых правил, которому их учили в Академии: более сильный псионик всегда имеет преимущество над более слабым. В голой силе, в тонкости контроля, в арсенале техник. И, что самое важное, — в способности прятаться. Он сжал свое пси-поле в крошечную, холодную точку, почти неотличимую от фонового гула самого комплекса.

Прошла минута напряженной, звенящей тишины, нарушаемой лишь шипением пара и гулом кабелей. А затем, с противоположного конца коридора, в него бесшумно, как просочившаяся сквозь стену тьма, вошла вторая тень.

Это был Призрак в стандартном сером стелс-костюме Доминиона, его силуэт четко выделялся в зеленоватом свете ночного видения Макса. Он двигался медленно, методично, зачищая помещение точно по учебнику Академии. Шаг, остановка, сканирование сектора. Макс узнавал этот паттерн, он сам выполнял его тысячи раз. Не было ни луча фонарика, ни лишних звуков; лишь безмолвная, эффективная работа хищника, прочесывающего свою территорию.

Вражеский призрак медленно обходил помещение, заглядывая в каждую нишу между гудящими трубами и контрольными шкафами. Он вел перед собой ствол своей винтовки C-10, и Макс заметил, как ее длина мешает ему в тесном пространстве, заставляя двигаться чуть более скованно и медленно. «Любитель», — пронеслась в голове Макса холодная мысль. — «На зачистку помещений всегда бери пистолет». Но пистолета на поясе у другого оперативника не было. Самоуверенность. Или глупость.

Вражеский призрак проходил в непосредственной близости от места, где за распределительным щитом затаился Макс — так близко, что Макс мог различить царапины на его броне. И в этот момент он внезапно остановился. Его плавные, методичные движения замерли. Голова в шлеме медленно, почти нехотя, наклонилась вниз. Он всмотрелся в пол.

Ледяной холод сковал нутро Макса. Он тоже, не двигая головой, скосил глаза вниз. Палуба в этом техническом коридоре была покрыта тонким, почти невидимым слоем серой, металлической пыли. И на этой пыли были едва заметны отпечатки подошв его ботинок. Следы, которые вели от входа в коридор и обрывались прямо здесь, у распределительного щита. Любой, кто умел читать следы, понял бы, что вошедший мог шагнуть только в одном направлении — вправо, туда, где сейчас стоял невидимый Макс.

«Идиот!» — мысленно прошипел он, проклиная свою оплошность. Он был так сосредоточен на сокрытии своего пси-поля, на борьбе с чужой аурой, что совершил ошибку новичка. Он не проверил поверхность. Он оставил след.

Вражеский призрак медленно поднял голову от пола, его взгляд, скрытый за визором, уставился в пустоту прямо перед собой. Он не видел Макса. Но он его чувствовал. Его псионическое шестое чувство, натренированное на обнаружение аномалий, наткнулось на «дыру» в реальности — холодное, пустое пятно там, где должен был быть фоновый шум работающих механизмов. Он понял, что Макс стоит буквально на расстоянии вытянутой руки слева от него.

Он резко дернулся. Это был отчаянный, рефлекторный рывок — не прицельный выстрел, а попытка вскинуть винтовку и выстрелить в упор, в пустоту, надеясь попасть в цель.

Но ствол его винтовки, не пройдя и половины пути, с громким металлическим «ДЗЯНГ!» ударился о невидимую преграду. Невидимая рука телекинетической силы схватила его оружие мертвой хваткой. Вражеский призрак с рычанием попытался продавить барьер, его мышцы напряглись, но ствол не сдвинулся ни на миллиметр.

И в этот момент темноту технического коридора разорвала вспышка фиолетового света. Пси-клинок Макса с шипением и треском материализовался из наруча. Он прошел сквозь ствол винтовки C-10 так же легко, как сквозь воздух, оставляя за собой лишь шипящий, оплавленный срез. Передняя половина винтовки, вместе с прицелом, с лязгом упала на пол. Вражеский призрак остался стоять в ошеломлении, держа в руках бесполезный, изуродованный обрубок своего оружия.

Вражеский Призрак отскочил назад, инстинктивно отбрасывая бесполезный, изуродованный обрубок своей винтовки. Макс почувствовал, как из его разума ударила неконтролируемая волна чистого, незамутненного шока, смешанного с суеверным ужасом. Это была не реакция солдата, столкнувшегося с превосходящим противником. Это была реакция человека, увидевшего призрака.

Макс его понимал. Для оперативника Доминиона, воспитанного на тактических докладах и сводках с полей сражений, комбинация невидимости и фиолетового псионического клинка означала только одно. Темный Тамплиер. Легендарный убийца протоссов, тень, способная в одиночку вырезать целый гарнизон.

Он видел, как в разуме противника проносится паническая мысль, заученная в Академии: «При столкновении с ассасином Неразимов — протокол выживания нулевой. Шансов нет». Против такого врага рядовой призрак никак не справится. Макс осознал, что его противник сейчас смотрит не на него, а как бы на свою собственную, неминуемую смерть.

На одно мгновение вражеский Призрак застыл в ужасе, а затем инстинкт выживания взял верх над шоком. Он развернулся и, оттолкнув ногой обрубок своей винтовки, бросился бежать к выходу. На бегу его рука потянулась к панели коммуникатора на груди — поднять тревогу, сообщить о Темном Тамплиере, вызвать подкрепление.

Но Макс был на шаг впереди. Он даже не сдвинулся с места. Он просто вытянул левую руку и послал короткий, сфокусированный импульс пси-энергии. Коммуникатор на груди беглеца с громким треском и снопом искр зашипел, издав лишь волну белого шума. Связь была заглушена.

Почувствовав, что его крик о помощи утонул в статике, вражеский Призрак на мгновение запаниковал, но продолжил бежать. Тогда Макс вытянул правую руку и сделал хватательное движение пальцами. Невидимая телекинетическая сила, как стальной аркан, обвилась вокруг убегающего. Его ноги оторвались от пола, а тело, летевшее вперед, с чудовищной силой дернуло назад. Он пролетел по воздуху, беспомощно молотя руками и ногами, и с тяжелым, глухим ударом, от которого зазвенела броня, рухнул на палубу прямо к ногам Макса.

Когда вражеский Призрак рухнул на пол, он тут же, повинуясь инстинктам, попытался выполнить подсечку из положения лежа. Макс легко ушел от нее, и они сцепились в яростной, но безмолвной рукопашной схватке. От резкого физического контакта маскировочное поле Макса замерцало и с шипением исчезло.

На долю секунды они замерли, глядя друг на друга. Макс увидел, как в глазах вражеского Призрака суеверный ужас перед «Темным Тамплиером» сменился холодным, профессиональным шоком, а затем — яростной решимостью. Он понял, что перед ним не протосс, а такой же оперативник, как и он сам, облаченный в стандартную броню. Враг перестал быть непостижимым кошмаром и превратился в понятную, осязаемую цель. Он молниеносно выхватил из ножен на ботинке тактический нож, и его боевая стойка стала более уверенной.

Их схватка превратилась в безмолвную, смертоносную балетную постановку. В тесном коридоре не было места для размашистых ударов. Каждый выпад, каждый блок, каждый уклон был выверен до миллиметра. Макс узнавал этот стиль. Это был стандартный курс ближнего боя Академии, форма «Корхал-IV». Он знал каждый прием, каждый финт, каждое движение своего противника еще до того, как тот его совершал. Их движения были почти идентичны, отточены до автоматизма в одних и тех же тренировочных залах под крики одних и тех же инструкторов. Но лишь почти.

Макс был быстрее. Сильнее. Его рефлексы, усиленные наследием Кхусар, были на порядок выше. Когда их руки, закованные в броню, с лязгом встретились в блоке, Макс почувствовал, как под его ударом рука противника поддалась. Он услышал глухой треск — не металла, а кости. Вражеский призрак издал сдавленный стон боли, его атака на мгновение захлебнулась.

Макс не дал ему опомниться. Он легко парировал следующий, уже более слабый выпад, провел отточенную до автоматизма подсечку, и второй Призрак, потеряв равновесие, с грохотом рухнул на спину. В одно резкое, плавное движение Макс выбил нож из его руки, который с лязгом отлетел в сторону, и повалил его на пол, прижав коленом к горлу. Противник захрипел, его ноги судорожно задергались, пытаясь вырваться из стального захвата. Фиолетовый пси-клинок с шипением вспыхнул на руке Макса, его лезвие замерло в сантиметре от визора поверженного врага, готовый нанести последний, смертельный удар.

Но он медлил. Фиолетовое лезвие гудело в сантиметре от шлема, его свет плясал на визоре поверженного врага. В голове Макса, холодным, безжизненным голосом инструктора из Академии, звучал протокол: «Свидетель скомпрометирован. Угроза раскрытия миссии. Цель подлежит немедленной ликвидации». Его рука, его тело, вся его суть, отточенная годами тренировок, требовала нанести удар. Простое, чистое, эффективное решение.

Но что-то внутри него, новое и непривычное, протестовало. Это была не жалость. Это было... любопытство, смешанное с отголоском чести, унаследованной от Кхусар. Убить так, вслепую, безликого противника, который уже был побежден, казалось... неправильным. Грязным. В этом не было ни тактической необходимости, ни воинской доблести. Это было просто убийство ради сокрытия следов. И он больше не был просто цепным псом Доминиона.

С тихим шипением пси-клинок исчез, и коридор снова погрузился в полумрак. Это решение было нелогичным, опасным, оно шло вразрез со всем, чему его учили. Вместо того чтобы нанести удар, он протянул руку и с резким, скрежещущим звуком сорвал с лица поверженного противника шлем вместе с лицевой маской. Он должен был увидеть. Должен был знать, кого он только что чуть не убил.

Под сорванным шлемом оказалось знакомое лицо, хоть и повзрослевшее, мужественное, отмеченное тонким белым шрамом, пересекавшим губу. Глаза, сейчас расширенные от ужаса и боли, смотрели на него с отчаянным непониманием. Пол. Позывной «Эхо-7».

Имя, как ключ, открыло запечатанную дверь в его собственной памяти. Его разум затопила волна воспоминаний — не древних и чужих, как от Кхусар, а его собственных. Давно стертых. Болезненно реальных.

Вот они, два тощих кадета, в тренировочном зале Академии, до кровавых соплей избивающие друг друга тренировочными палками, а после — молча помогающие друг другу подняться, с чувством глубокого, выстраданного уважения. Вот руины Тарсониса, огонь и крики, и Пол, который прикрывает его отход огнем своей винтовки, пока Макс закладывает заряд. Вот тихий разговор в полумраке казармы после отбоя, шепот о несправедливости инструкторов и о том, существует ли жизнь после Корпуса.

А потом — последняя, самая яркая вспышка. Стерильная белизна медицинского отсека, запах антисептиков и тихий, гудящий звук аппарата для стирания памяти. И холодная, серая пустота после, когда они снова проходили мимо друг друга в коридоре, как незнакомцы. Два номера в системе, чье общее прошлое было украдено. Он смотрел на лицо человека, который когда-то был ему почти другом, и осознавал, что секунду назад был готов его убить.

Он смотрел на панически расширенные глаза Пола, на шрам, которого не было в его воспоминаниях, и его разум разрывался на части. Холодная, безжалостная логика Призрака, вбитая в него годами тренировок, кричала в его голове: «Свидетель. Угроза миссии. Протокол требует немедленной ликвидации». Это было просто. Чисто. Эффективно. Один удар, и проблема решена.

Но что-то внутри него, новое и непривычное, протестовало. Образ Пола, протягивающего ему флягу с водой после изнурительного спарринга, накладывался на образ испуганного солдата, хрипящего под его коленом. Наследие Кхусар, полное скорби о потерянных братьях, отторгало идею убийства беспомощного, побежденного врага. А воспоминание о Рейдерах, об их странном, но настоящем товариществе, было слишком свежим. Он только что решил, что хочет стать частью чего-то подобного. Убить здесь своего старого друга означало бы навсегда отрезать себе этот путь, снова стать бездушным инструментом Доминиона.

Он понимал, что не может его убить. Но он так же ясно понимал, что и оставить в живых свидетеля, который поднимет тревогу и провалит всю операцию Рейнора, он тоже не мог. Он был в ловушке. В ловушке между своим прошлым и своим будущим. И ему нужно было найти третий путь.

Макс смотрел на неподвижное тело Пола, лежащее у его ног в тесном, гудящем коридоре. Пока он размышлял Пол потерял сознание от передавленной сонной артерии. Его разум, холодный и тренированный, работал с лихорадочной скоростью, оценивая ситуацию. И ответ был только один, простой и безжалостный, как лезвие ножа. Протокол. В его голове зазвучал безэмоциональный голос инструктора из Академии, который они заучивали до тошноты: «Свидетель, знающий вашу личность или методы, — это компрометация миссии. Скомпрометированная миссия — это провал. Провал недопустим. Свидетель подлежит немедленной ликвидации. Без исключений».

Он должен был это сделать. Поднять клинок и закончить. Быстро, чисто, эффективно. Так, как его учили.

Но перед его мысленным взором встал образ не вражеского оперативника в серой броне, а тощего, злого мальчишки со шрамом на губе, с которым они сидели бок о бок в стерильной столовой Академии. Он вспомнил вкус пресного, безвкусного питательного пайка и то, как Пол молча пододвинул ему свою порцию после того, как Макс проиграл в особенно жестоком спарринге. Вспомнил тихий шепот в казарме, когда они оба лежали, глядя в потолок, и мечтали не о славе, а о том, чтобы просто увидеть настоящее солнце.

Он не мог. Этот новый, непривычный протест, поднявшийся из глубин его души, был сильнее любого протокола. Это была не логика. Это было что-то иное. Что-то человеческое.

Рискнув, Макс подхватил обмякшее тело Пола и, усадил его, прислонив спиной к холодной стене. Из подсумка на поясе он достал несколько стандартных пласталевых стяжек и быстро, с отработанной эффективностью, связал ему руки за спиной и ноги в лодыжках. Теперь он был обездвижен.

Макс опустился на одно колено и всмотрелся в бессознательное лицо бывшего товарища. Шрам на губе, которого он не помнил, был свежим, почти розовым. Под слоем грязи этого отсека и пота проступали знакомые черты — упрямо сжатые челюсти, которые он так часто видел на тренировочном ринге. Да, теперь, будучи взрослым, глядя на этого человека, Макс мог бы с уверенностью сказать — он был его другом. Единственным настоящим другом за всю его проклятую жизнь.

Но их дружбу украли. После той первой, кровавой миссии на Тарсонисе их обоих отправили на «обработку». Он вспомнил стерильную белизну медицинского отсека и холодный гель на висках. А потом — пустоту. Когда они встретились в коридоре на следующий день, они смотрели друг на друга пустыми, ничего не выражающими глазами. Просто два номера, два инструмента. Дальше были только одиночные миссии и новые, регулярные чистки памяти, которые стирали все, что делало их людьми. Все это, слой за слоем, затёрло, выжгло большинство личных воспоминаний о тех годах в Академии, когда они еще были не солдатами, а просто двумя озлобленными, одинокими подростками, нашедшими друг в друге молчаливую поддержку.

Он смотрел на беззащитное, связанное тело Пола, и в его разуме бушевала война. Протокол требовал смерти. Его собственное, едва проснувшееся нутро — протестовало. И в этот момент, в этом тупике, из глубин наследия Кхусар всплыла идея. Не мысль. А образ. Воспоминание о Хранителе, который тончайшими нитями пси-энергии, словно хирург, удалял из сознания другого протосса некую ментальную заразу, не повредив при этом сам разум.

Мог ли он сделать то же самое? Нейронный ингибитор был не органической заразой, а сложнейшим кибернетическим имплантом, вживленным прямо в ствол мозга. Одно неверное движение, один всплеск энергии — и он превратит мозг Пола в кисель.

Он думал об этом как об отчаянной, безумной попытке, шанс на успех которой был мал. Но альтернатива была еще хуже. Убить Пола сейчас означало убить ту часть себя, которую он только-только начал в себе находить. Он принял решение, и в этом решении была холодная, безжалостная ясность Призрака. Если получится — он спасет старого товарища, возможно, подарит ему ту же свободу, которую обрел сам. Если нет, если он потерпит неудачу и лишь повредит его разум, оставив его овощем... ему все равно придется избавиться от свидетеля. Это была ужасная, но честная сделка.

Он опустился на колени, его движения были медленными и выверенными. Он положил свои ладони на виски Пола. Наследие Кхусар предоставило ему знание, которое не давали ни в одной академии терранов — о тонких, почти хирургических нюансах управления даром. Он сконцентрировался, и его сознание, как тончайший зонд, проникло в голову бывшего товарища.

Он почувствовал его. Нейронный ингибитор. В ментальном пространстве он выглядел как крошечный, черный, мертвый узел, вживленный прямо в ствол мозга. От него исходил слабый, но постоянный подавляющий сигнал, который глушил эмоции и подавлял некоторые нейронные связи на которые был настроен, отвечающие за долговременную память. Это была опухоль, созданная технологией.

Макс начал свою операцию. Используя псионику как набор тончайших, невидимых скальпелей, он сначала создал вокруг чипа защитный кокон, экранируя его от живых тканей мозга. Затем, нащупав рабочую частоту ингибитора, он послал в него короткий, мощный импульс чистой пси-энергии, чтобы вызвать короткое замыкание и перегрузить его.

Чип вспыхнул, и Макс почувствовал волну жара, ударившую ему в руки. Хоть он и пытался экранировать мозг Пола, он все равно не смог полностью защитить его от перегрева. Это была цена. Одновременно с этим он вливал в разум Пола успокаивающую, целительную энергию, пытаясь, как опытный нейрохирург, восстановить поврежденные нейронные связи, которые годами угнетались имплантом. Это была адски сложная, ювелирная работа на грани его возможностей.

В тот момент, как ингибитор сгорел, тело Пола выгнулось дугой, его спина с силой ударилась о палубу. Он задергался в яростных, судорожных конвульсиях, его конечности в броне с лязгом бились о трубы и пол. Из его носа хлынула кровь, а лицо под маской исказилось в гримасе невыносимой муки. Макс чувствовал это — агонию нейронов, умирающих от перегрева, хаотичный шторм в чужом мозгу.

Не отнимая рук, он с новой силой погрузился в его разум. Теперь он был не разрушителем, а целителем. Опираясь на знания Кхусар, он начал вливать в мозг Пола свою собственную, успокаивающую пси-энергию, как охлаждающую жидкость в перегретый реактор. Он «видел» поврежденные нейронные пути и, словно сплетая порванные нити, восстанавливал их, гася очаги боли и хаоса.

Постепенно судороги прекратились, и тело Пола обмякло. Макс не убирал рук, тяжело дыша от ментального напряжения. Он просидел над ним так около трех десятков минут, прощупывая его сознание, ища признаки жизни. И наконец, он почувствовал это. Слабый, но ровный ритм. Тело парня резко, характерно дернулось, как от внезапного пробуждения, и он судорожно вдохнул воздух.

А затем он резко открыл глаза, и его взгляд был диким, лишенным всякого осмысления. Это был взгляд животного, попавшего в капкан. Он забился в руках Макса, пытаясь закричать, но из его горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон — Макс тут же зажал ему рот бронированной перчаткой. Одновременно он послал ему короткий, успокаивающий пси-импульс: «Тихо. Пол. Это я. Тихо».

Чтобы пробиться сквозь пелену паники, Макс другой рукой с шипением разгерметизировал и снял свой шлем. Взгляд Пола, до этого метавшийся по темному коридору, наконец сфокусировался на лице, склонившемся над ним. И в этот момент животный ужас в его глазах сменился чем-то иным. Глубоким, шокированным... узнаванием.

Макс, все еще поддерживая легкий пси-контакт, почувствовал это. В разум Пола, как прорвавшая плотину река, хлынули воспоминания. Это был хаотичный, болезненный шторм. Макс почти воочию видел, как перед глазами Пола проносятся образы: стерильные стены Академии, лицо инструктора, кровь на разбитых костяшках пальцев, рев зергов на Тарсонисе, холодная пустота после процедуры... Воспоминания сталкивались, накладывались друг на друга, пока наконец не выстроились в единую, горькую цепь. Тело Пола перестало биться в конвульсиях. Он обмяк, и его взгляд стал осмысленным. Он смотрел на Макса, и в этом взгляде была вся боль их украденного прошлого. Макс медленно убрал руку от его рта.

— Макс?.. — прохрипел он, его голос был сухим и ломающимся, будто им не пользовались много лет. — Я... я помню... тебя... и Тарсонис... Что ты... что ты здесь делаешь?

Его взгляд был расфокусирован, он смотрел не на Макса, а сквозь него, на призраков прошлого, которые сейчас с ревом неслись в его сознании. Весь его вид говорил о том, что он потерян и не может сориентироваться. Для него десятилетие его жизни — тренировки в Академии, кровавая бойня на Тарсонисе, несколько других миссий, о которых он и не подозревал, — слились в одну чудовищную, болезненную кашу из образов.

Макс не спешил отвечать. Он молча ждал, давая Полу время прийти в себя. Он по своему горькому опыту знал, что сейчас происходит с человеком. Это было похоже на кессонную болезнь, только для души: когда ты слишком быстро поднимаешься из глубин подавления, и воспоминания, как пузырьки азота, вскипают в твоей крови, разрывая тебя изнутри.

Прошла минута, затем вторая. Паникующий, затравленный взгляд Пола постепенно обретал фокус. Хаос в его глазах начал уступать место чему-то иному — сначала недоумению, а затем — холодной, отточенной дисциплине Призрака. Он перестал быть просто жертвой. Он снова становился солдатом, анализирующим обстановку. Его брови нахмурились.

— Ты проник на эту базу тайно, — с холодным подозрением в голосе заговорил связанный оперативник, его взгляд стал жестким и оценивающим. Ментальная каша в его голове улеглась, оставив после себя отточенную до остроты бритвы логику Призрака. — Зачем?

Макс молчал, давая ему еще немного времени. Взгляд Пола блуждал, его разум с лихорадочной скоростью обрабатывал десятилетие воспоминаний, пытаясь найти свое место в них. И нашел. Его глаза резко расширились, когда два разрозненных факта с оглушительным щелчком соединились в его сознании: лицо старого товарища из Академии и изображение из последней оперативной рассылки высшего командования.

— Ты объявлен дезертиром! — его голос из хриплого шепота превратился в ядовитый рык, а лицо скривилось от праведного гнева и отвращения. — В рассылке было сказано, что ты примкнул к террористам Рейнора! Предатель! Ты променял Корпус, свою присягу, на банду отбросов и убийц!

Макс вновь зажал ему рот рукой, а другую выставил вперед в успокаивающем, примирительном жесте. «Тихо, Пол. Просто выслушай», — послал он мысленный импульс. Он решил попытаться. Рассказать старому другу свои резоны, в отчаянной надежде, что тот поймет, что в нем проснется то же самое отвращение к Доминиону. И чем черт не шутит, возможно, он даже захочет присоединиться к Рейдерам.

Но пока Пол дергался, пытаясь освободиться, его разум, освобожденный от ингибитора, был широко открытой, кричащей книгой. О никакой защите мыслей и речи не шло. Макс набрал воздуха, чтобы начать говорить, но тут же замолчал. Образы в голове Пола, яркие и яростные, показали ему всю тщетность этой затеи.

Он увидел не просто верность. Он увидел глубокую, въевшуюся в кости индоктринацию. В разуме Пола образ Императора Менгска сиял, как лик святого. Он видел вспышки воспоминаний Пола о парадах на Корхале, о реющих знаменах Доминиона, о чувстве гордости и принадлежности к величайшей силе в секторе. Его слова разобьются об эту стену взращенного с детства, искреннего патриотизма.

И Макс понял, почему. Пол, хоть и был сильным псиоником, пошел по другому пути. Его не отправляли на «мокрые» дела. Его послужной список, который Макс теперь видел в его памяти, состоял из охранных миссий, наблюдения и контрразведки. Его не заставляли под ментальным подавителем убивать безоружных сенаторов, диссидентов и, зачастую, их семьи. Руки Пола не были по локоть в крови невинных. Он никогда не видел истинного, уродливого лица режима, которому служил с такой верой.

Образы в голове Пола показали ему, почему их пути так разошлись. Его не отправляли на грязные, кровавые миссии. Макс видел его глазами: долгие, скучные дежурства в стерильных коридорах военных лабораторий; рутинные проверки безопасности; непринужденное общение с приятелями из среднего офицерского звена в столовой. В его памяти не было криков безоружных, не было запаха сожженных домов, не было лиц детей, чьих родителей он только что убил.

Более того, у него была жизнь. Макс увидел яркую вспышку памяти: Пол смеется, флиртуя с симпатичной брюнеткой-медиком у кофейного аппарата. Ее смех был искренним и заразительным. Он увидел, как они тайно держатся за руки в темном углу кают-компании. Он почувствовал тепло и надежду, которые Пол испытывал рядом с ней.

Макс, все еще стоя на коленях над телом своего друга, почувствовал, как на его собственном лице, скрытом под шлемом, появляется печальное выражение. Он даже чем-то завидовал Полу. Завидовал этой простоте. Этой чистоте. Его память тоже стирали, но лишь дважды, точечно: после поисковой миссии на Тарсонисе, чтобы скрыть масштабы катастрофы, и после миссии на Марлоу, где он случайно услышал слишком много о секретных сделках командования. Ему стирали факты. Максу же стирали душу.

Макс хотел убедить его. Он хотел рассказать ему о Рейдерах, о той странной, но настоящей свободе, которую он почувствовал на «Гиперионе». Он хотел поделиться с ним ужасом видений, рассказать о лжи Доминиона, которая была гораздо глубже, чем просто жестокие приказы. Он хотел вернуть своего друга.

Но он опоздал. На целую жизнь. Он все еще поддерживал легкий пси-контакт, и он чувствовал, как работает разум Пола. Он видел, как восстановленные воспоминания — об их дружбе, о бойне на Тарсонисе — не освобождали его, а наоборот, загонялись в прокрустово ложе доминионской пропаганды. Его мозг, натренированный годами, находил объяснения: «Жестокость была необходимой мерой для сохранения порядка». «Рейдеры — террористы, манипулирующие правдой». «Макс был хорошим солдатом, но его сломали, он поддался слабости».

Даже с разблокированными воспоминаниями Пол остался верен. Промывка мозгов, которой их подвергали с самого детства в Академии, оказалась сильнее правды. Она была не чипом, который можно сжечь. Она была фундаментом его личности. В глазах Пола, полных теперь не страха, а холодной, праведной ярости, Макс был не спасителем. Он был предателем. Искусителем. Врагом. И Макс с горечью понял, что потерял своего друга не в тот момент, когда им стерли память, а именно сейчас.

И тогда Максу пришлось сделать то, что он ненавидел больше всего. Не убивать. Ломать. В его памяти всплыла одна из «тихих» операций — та, на которую у него ушло несколько ночей непрестанной, грязной работы. Глубокое внушение.

Его целью был популярный губернатор, честный и скромный человек, мешавший планам Доминиона. Макс вспомнил, как он, тенью, стоял ночами у кровати спящего политика. Он не просто шептал ему в разум. Он, как искусный ювелир, вплетал в ткань его сновидений ядовитые нити. Он брал гордость губернатора за свою честность и вплëл в неë мысль: «Один маленький конверт — это не взятка, а благодарность, ты ее заслужил». Он брал его уважение к жене и добавлял к нему образ его молодой секретарши, внушая ему мысль: «Она смотрит на тебя с обожанием, она хочет тебя». Ночь за ночью, он медленно отравлял его душу. И это сработало. Через месяц репутация губернатора была уничтожена.

Раньше такая операция требовала дней. Но теперь... новые знания о работе с разумом, унаследованные от Кхусар, подсказывали ему иной путь. Они знали, как устроен разум, как нейроны строят веру, как мысль становится убеждением. То, что он делал раньше, было похоже на работу ломом. То, на что он был способен сейчас, было хирургическим вмешательством. Он мог проделать то же самое с Полом. Не за несколько дней. За несколько секунд.

Он не стал спорить. Слова были бесполезны. Он просто... приказал. Его воля, усиленная наследием Кхусар и отточенная годами тренировок, превратилась из тарана в тонкий зонд. Она легко пошла сквозь слабую, хаотичную защиту Пола. Макс почувствовал, как стена из ярости и патриотизма, которую выстроил его друг, просто отошла назад и не мешала ему начать переписывать реальность Пола.

«Ты ничего не видел, — вложил он первую, простую команду, как будто впечатывал ее в мягкий воск. — Твоя вахта прошла спокойно. Врагов нет. Ты устал и идешь спать».

Он почувствовал, как разум Пола принял эту команду без сопротивления, как тело принимает инъекцию. Но этого было недостаточно. Просто стереть этот момент означало обречь Пола на вечное рабство. Подумав, Макс заложил второй, более глубокий и сложный уровень внушения. Он не впечатывал его, а скорее сажал, как семя, в самую плодородную почву подсознания. Сообщение-«спящий агент», которое активируется, когда основное внушение спадет.

«Забудь, что видел меня. Это был просто сон. Но когда ты вспомнишь... не давай себя сканировать. Никому. Я отключил чип-ингибитор в твоем мозгу. Это даст тебе свободу от поводка Доминиона. Свободу выбора. Если ты когда-нибудь решишь расстаться с ними или узнаешь правду о злодеяниях режима Менгска, ты сможешь сделать этот выбор сам».

Он смотрел, как в глазах Пола гаснет огонь праведной ярости. Он буквально видел, как яркий, пылающий свет его сознания тускнеет, сменяясь ровным, пустым, безвольным подчинением. Лицо его друга, искаженное гневом, разгладилось и стало безмятежной, пустой маской.

Руки Макса слегка дрожали, когда он наклонился и срезал пласталевые стяжки. Пол молча, с механической грацией солдата, поднялся на ноги. Он одернул свою форму, разглаживая несуществующие складки, и, даже не взглянув в сторону Макса, будто того и не было в комнате, развернулся и ровным, размеренным шагом вышел из технического помещения. Он шел спать. Его вахта прошла спокойно.

Макс остался один в гулкой, гудящей тишине. Он прислонился спиной к холодной стене, и его начало мелко трясти. Это была не усталость. Это был отголосок того, что он только что сделал. Осознание того, как легко, как буднично он может ломать чужую волю, вторгаться в чужой разум и переписывать его, как программный код. Это была не просто сила. Это была власть. Абсолютная, развращающая, божественная власть. И он почувствовал ее пьянящий, ядовитый вкус. Это была сила, которой он не хотел, не смел использовать бездумно.

Слегка шокированный тем, на что он теперь был способен, Макс двинулся дальше. Тяжелое, липкое чувство отвращения к себе боролось с холодной, как сталь, необходимостью. Он только что сломал волю своему единственному другу, превратив его в марионетку, но это сохранило ему жизнь и обеспечило безопасность миссии. Это была грязная, уродливая победа, и ее вкус был горек.

Его путь пролегал через сердце исследовательского крыла, и вид, открывшийся ему, заставил его на время забыть о своей внутренней борьбе. Здесь коридоры были шире, а вместо глухих стен были широкие, бронированные окна, выходящие в ярко освещенные лаборатории. И то, что Макс видел за этими стеклами, заставило его инстинктивно, жадно облизнуться.

Это был арсенал будущего Доминиона, рождавшийся прямо на его глазах. В одной лаборатории инженеры тестировали силовые щиты, которые выдерживали прямой выстрел из осадного танка. В другой — генетики работали с ДНК зергов, пытаясь создать био-сталь. В третьей — висел в антигравитационном поле прототип двигателя, который мог бы сделать «Мираж» самым быстрым истребителем в секторе. Для Призрака, который всю жизнь зависел от качества своего снаряжения, это место было похоже на сокровищницу Али-Бабы. И он был вором, который только что нашел вход в пещеру.

В одной огромной, стерильно-чистой мастерской он увидел их. На монтажных рамах, словно хищники в ожидании, стояли три новые модели доспехов для Призраков. Это была не просто броня. Это был хищный, многослойный экзоскелет. Под гладкими, обтекаемыми композитными пластинами песочного цвета виднелся черный, ребристый подкостюм, похожий на мускулатуру. Шлем был сплошным, без визора, с тремя светящимися синими оптическими сенсорами, что придавало ему безликий, вид хищного война.

Макс почувствовал это своим даром — пластины брони слабо, почти незаметно, «жужжали» на органической, живой частоте. Он сосредоточился на одном из ученых в белом халате, который с восторгом смотрел на свое творение. Макс осторожно коснулся его разума, не взламывая, а лишь считывая поверхностные, самые яркие мысли-образы. Он увидел отчеты, схемы, графики. Идея, позаймствованая у зергов: самовосстанавливающийся материал. Био-сталь, способная при подаче питательного геля заращивать пробоины, как живая плоть.

Внутри Макса, в самой глубине его души, там, где сидел солдат, а не философ, одна-единственная, жадная и первобытная мысль вспыхнула, как звезда. «Хочу!»

За другим бронированным стеклом, в огромном ангаре-полигоне, имитирующем городские руины, инженеры тестировали будущее пехоты. По полосе препятствий из бетонных блоков и остовов машин носились четвероногие машины, похожие на стаю тощих, безголовых металлических псов. Одни были вооружены плазменными винтовками, другие — блоками самонаводящихся микро-ракет на спинах. Они двигались с пугающей, неестественной скоростью, их металлические лапы с лязгом вгрызались в бетон.

Рядом с ними, с плавностью, почти равной человеческой, двигался гуманоидный робот. Его корпус действительно был похож на тот новый доспех Призрака, но голова была грубой, квадратной, с парой торчащих рожек-антенн. Он не бежал. Он двигался тактически. Перебежка от одного укрытия к другому. Остановка, сканирование сектора. Контроль углов. Для Макса это было похоже на наблюдение за записью собственной тренировки. Он видел, как андроид идеально выполняет стандартные протоколы штурмового бойца.

Макс смотрел на этот смертоносный дуэт, и холодная оценка профессионала заставила его забыть о своем отвращении. Роботы-псы для подавления и загона противника, андроид — для зачистки и удержания позиций. Если таких поставить на поток, если наладить их массовое производство на автоматизированных заводах, Доминион сможет выставлять на поле боя целые легионы стальных солдат, не теряя ни одной человеческой жизни. Это была армия, которая не знала ни страха, ни усталости. Идеальная пехота для бесконечной войны с Роем.

Он шел дальше по стерильным коридорам, и его пси-дар был его главным навигатором. Он больше не нуждался в схемах или указателях. Он просто шел на «свет». В ментальном пространстве базы разумы обычных техников и инженеров были похожи на тусклые, мерцающие лампочки. Но среди них, в самом центре комплекса, горел один-единственный, яркий и ровный маяк.

Это был не самый мощный разум, который он чувствовал в своей жизни. Он не обладал ни первобытной яростью Тоша, ни космическим величием Селендис. Но он был здесь самым дисциплинированным и властным. Его пси-поле было похоже на идеально выстроенную крепость из протоколов, уставов и железной воли. Ни одной лишней мысли, ни одной блуждающей эмоции. Лишь безупречный порядок. Макс знал этот тип разума слишком хорошо. Так мыслят высшие офицеры Доминиона.

Это, без сомнения, был Комендант объекта. Человек, в чьих руках были сосредоточены все рычаги управления этой машиной смерти. И Макс шел прямо к нему.

Дверь в кабинет коменданта открылась с тихим, почтительным шипением. Пространство внутри было образцом доминионского порядка — холодного, бездушного и абсолютного. Воздух был стерильным, отфильтрованным до такой степени, что не имел никакого запаха. Пол из черного, полированного мрамора отражал холодный свет панелей на потолке. Единственными предметами в комнате были массивный стол из темного, почти черного дерева и два стула для посетителей, которые, казалось, никогда не использовались. На стене за столом висел огромный, в тяжелой золотой раме, голографический портрет Арктура Менгска, который смотрел на входящего с выражением надменного, божественного презрения.

За столом, в высоком командирском кресле, сидел сам генерал Эрих фон Мейер. Это был пожилой мужчина, чье тело, несмотря на возраст, было прямым и жестким, как стальной стержень. Его безупречный черный мундир был застегнут на все пуговицы, а седые волосы коротко подстрижены. Он был полностью поглощен изучением отчетов на своем терминале, его пальцы с тихим, методичным стуком летали над виртуальной клавиатурой. Он не моргал. Его холодные, светло-голубые глаза, похожие на осколки льда, двигались по строчкам данных с механической точностью. Он был не просто человеком. Он был функцией. Идеальным винтиком в идеальной машине Доминиона.

Макс невидимый вошел бесшумно, и тяжелая дверь с тихим шипением закрылась за его спиной, отрезая его от остальной базы. Он не стал говорить. Слова здесь были не нужны. Он просто протянул руку и коснулся разума генерала.

Фон Мейер был сильной личностью. Его разум, как и кабинет, был крепостью из протоколов, субординации и железной дисциплины, отточенной за полвека службы. Макс почувствовал его ментальные щиты — гладкие, мощные, надежные. Но против псионика 10-го класса, вооруженного знаниями расы, которая владела разумом, как гончар — глиной, эта крепость была картонной.

Макс не стал ее ломать. Грубый штурм оставил бы следы и вызвал бы подозрения. Вместо этого, используя техники Кхусар, он нашел «ключ». Он нащупал в памяти генерала образ его прямого начальника, адмирала Клинтвуда, и создал идеальную псионическую «копию» его ауры. Щиты фон Мейера без сопротивления пропустили его внутрь. Он оказался в упорядоченном, структурированном архиве сознания. Он нашел нужные «файлы» — протоколы безопасности и списки ожидаемых визитов высшего командования — и, как вирус, начал аккуратно переписывать их, вплетая в них новую информацию: свое лицо, звание полковника из Отдела Спецпроектов и директиву о внеплановой инспекции «Одина» с правом реквизиции новейших образцов.

Генерал фон Мейер на мгновение замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он слегка нахмурился, будто пытаясь ухватить ускользнувшую мысль, но тут же отбросил ее, списав на усталость. Он моргнул. Работа была сделана. Он медленно поднял голову, и его холодные, светло-голубые глаза посмотрели прямо на Макса. В них не было и тени удивления, тревоги или подозрения. Лишь мгновенное, почтительное внимание к старшему по должности, который неожиданно появился в его кабинете. Пси-хирургия Макса сработала безупречно. Для генерала Макс был здесь по праву.

«Полковник», — сказал он, и его голос был полон официального уважения. Он плавно поднялся со своего кресла, его военная выправка была безупречна. — «Вы прибыли раньше, чем ожидалось. Прошу прощения, я не заметил, как вы вошли, был слишком поглощен отчетами по последним испытаниям».

Он жестом указал на удобное кресло для посетителей. «Все готово к вашему визиту. Команда разработчиков и ангар „Одина“ в вашем полном распоряжении».

Макс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха быть раскрытым. От осознания того, как легко это было. Он только что переписал реальность для одного из самых дисциплинированных людей на базе, и тот принял ее без тени сомнения. Это была пугающая, почти божественная власть.

— Ничего страшного, генерал, — ровным голосом ответил Макс, идеально копируя снисходительный, но дружелюбный тон, который он сотни раз слышал от офицеров высшего звена. Внутри у него все сжималось от напряжения, но снаружи он был само спокойствие. — Вы же понимаете, профессиональная привычка. Всюду ходить бесшумно и стараться быть незаметным. Иногда это выходит боком в приличном обществе.

Он позволил себе легкую, заговорщическую улыбку, как старому знакомому, делящемуся профессиональной шуткой. Генерал фон Мейер, чей разум полностью принял новую реальность, ответил понимающей ухмылкой.

— Я здесь как вы знаете, чтобы проконтролировать финальную подготовку «Одина» к грядущему параду на Корхале, — продолжил Макс, его тон стал более деловым. Он подошел к столу, указывая на пустую строку в расписании на терминале генерала. — Пилот-испытатель, которого прислали для демонстрации, прибудет в течение нескольких часов. Его нужно срочно внести в базу данных персонала с нужным уровнем допуска.

— Конечно, полковник, — генерал фон Мейер ответил вежливой, профессиональной улыбкой. Макс, поддерживая легкий пси-контакт, чувствовал, как его внушение идеально работает. В разуме генерала не было и тени сомнения. Он видел перед собой не врага, а полковника из Отдела Спецпроектов, влиятельного оперативника с высшим допуском, чьи приказы следует выполнять беспрекословно.

Для генерала Макс, хоть и был очевидно моложе и ниже по званию, теперь обладал авторитетом, который компенсировал эту разницу. Это была не подобострастность раба перед господином, а уважение одного профессионального военного к другому, обладающему особыми полномочиями. Фон Мейер повернулся к своему терминалу, его пальцы уже зависли над клавиатурой, готовые исполнить приказ.

— Имя пилота? — коротко и по-деловому спросил он.

Генерал ждал, его пальцы были готовы вносить данные. И в этот момент, в холодном, расчетливом разуме Макса, все еще ощущавшем грязный привкус от взлома чужой воли, промелькнула искра черного, мстительного юмора. Это была не просто шутка. Это была небольшая месть за грубость и недоверие Тайкуса. А еще — способ справиться с тихим омерзением от того, что он сейчас делает, превращая высокопоставленного генерала в свою марионетку.

— Пилот Боб, — произнес Макс абсолютно ровным, безэмоциональным голосом. Он извлек из подсумка стандартную дата-карту. — Позывной: «Дядя Боб». Вот его идентификационные данные.

Он протянул карту генералу. Внутри, в своих мыслях, он позволил себе кривую усмешку, представив лицо Тайкуса, когда тот узнает свой новый, официальный позывной.

Генерал фон Мейер на мгновение замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Он поднял взгляд на Макса, и в его холодных глазах промелькнуло недоумение. — Очень... специфичный позывной, полковник, — медленно произнес он, тщательно подбирая слова.

Макс выдержал его взгляд, не моргнув. — У гениев свои причуды, генерал. А этот парень — лучший пилот для этой машины. Фон Мейер еще секунду колебался, но в его разуме, переписанном Максом, приказ из Отдела Спецпроектов был абсолютным. Он кивнул. — Вас понял. Я немедленно внесу его в систему.

— И еще, генерал, — добавил Макс, его тон стал более жестким, командирским. — Прикажите техникам немедленно начать полную предстартовую сборку и диагностику «Одина». Я хочу, чтобы к прибытию пилота машина была в идеальном состоянии, заправлена и готова к бою. Никаких сюрпризов и задержек, как на последних тестах. Мне нужен безупречный результат.

— Будет исполнено, полковник, — отчеканил фон Мейер. Он тут же повернулся к своему терминалу и активировал внутренний коммутатор. Его голос мгновенно сменился с уважительного на резкий, командирский лай. — Всем начальникам отделов. Внимание. Приказываю начать немедленную предстартовую подготовку объекта «Один». Полная диагностика всех систем. Обеспечить высший уровень допуска для пилота-испытателя с позывным «Дядя Боб». Выполнять немедленно.

Он разорвал связь и снова обратился к Максу, и на его лице появилась тень гордости, как у коллекционера, готового показать свои лучшие экспонаты. — В ваших приказах также упоминалось, полковник, что Отдел Спецпроектов заинтересован в наших последних разработках. Для меня будет честью лично продемонстрировать вам все, что вас заинтересует. Я уверен, наши инженеры смогли создать несколько весьма любопытных образцов.

— Прекрасно, генерал, — Макс ответил вежливой, обезоруживающей улыбкой, которую он скопировал из воспоминаний одного из политиков, убранных им по приказу Доминиона. — Я с удовольствием взгляну на ваши достижения. Ваша репутация как лучшего управляющего исследовательскими объектами опережает вас. Однако, прежде чем мы начнем нашу «экскурсию», не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Кажется, в вашей безупречной системе безопасности произошел какой-то сбой. Пока я шел сюда, меня несколько раз останавливали патрули — мои идентификаторы не считываются. Небольшая, но досадная проблема.

— Всенепременно, полковник, — генерал слегка нахмурился. Мысль о том, что его техники допустили такой промах, явно вызвала у него раздражение. Для него это было личным оскорблением его порядку. Он жестом указал Максу на биометрический сканер у своего стола. — Положите руку на панель, я внесу вас в базу вручную. Недопустимо, чтобы офицера вашего ранга беспокоили по таким пустякам. Макс подчинился, и пока сканер считывал его данные, он мысленно сделал небольшое внушение генералу чтобы он в упор не видел данные его прошлого файла. Того где он Призрак майор Максимильян Страйкер, - дезертир и предатель. Вместо этого он протянул карту с полным пакетом своей новой легендированной личности. Генерал поменял данные, с его допуском это было легко. Через секунду на экране вспыхнула зеленая надпись: «ПОЛКОВНИК СТРАЙК. ДОСТУП УРОВНЯ АЛЬФА ПОДТВЕРЖДЕН». Генерал удовлетворенно кивнул. — Проблема решена. Теперь, прошу.

Идя по безупречно чистым коридорам базы рядом с генералом фон Мейером, Макс молча наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Вся командная структура сверхсекретного объекта сгибалась под его безмолвной волей. Начальники отделов, ученые, офицеры охраны — все они видели в нем лишь полковника из Отдела Спецпроектов, прибывшего с инспекцией, и беспрекословно выполняли его приказы, которые он отдавал через послушную марионетку-генерала.

Следующие пять часов прошли для Макса как лихорадочный, сюрреалистический поход по магазинам. Он осмотрел все лучшие образцы, которые видел через стекла лабораторий. Он лично протестировал прототип лазерного шагохода, отметив его чудовищную мощь и фатальный недостаток с перегревом. Он заставил инженеров выдать ему полные чертежи и данные испытаний боевых роботов-пауков. Он примерил новый доспех Призрака с био-сталью, который с шипением гидравлики идеально подогнался под его фигуру, и тут же приказал подготовить к отправке два таких комплекта, «для полевых испытаний». По итогу, к концу дня, он организовал огромную партию новейшей техники, прототипов и полных технических спецификаций для погрузки на «его» транспорт.

Он отошел в сторону, якобы для секретного разговора с командованием, и по своему зашифрованному каналу связался с «Гиперионом».

— Рейнор, это Макс. У меня тут для Свонна несколько... подарков. Мне понадобятся как минимум три грузовых челнока с пустыми трюмами и команда грузчиков. В динамике раздался удивленный, но довольный смех Рейнора. — Подарки, говоришь? Сынок, ты работаешь быстрее, чем мои КСМы. Погоди пару минут — С минуту передатчик молчал, затем Джимм вновь загоаорил — Не волнуйся. Рори для такого дела расстарается. Он уже готовит транспорт и расчищает место в ангарах. Просто скажи, когда.

Шаттл с поддельными идентификаторами Доминиона приземлился на посадочной площадке «Валгаллы» с безупречной, почти роботизированной точностью. Никаких лишних маневров, никакой суеты. Рампа с долгим, нарастающим шипением гидравлики опустилась, открывая вид на стерильно-чистый, залитый холодным светом ангар. На нее, с тяжелым, гулким грохотом магнитных ботинок, шагнул гигант в синей броне. Тайкус Финдли. Его миниган висел за спиной и мог быть снарежен за пару секунд, а взгляд из-под визора сканировал каждый угол. Он ожидал чего угодно — воя сирен, засады за контейнерами, шквала огня из скрытых турелей.

Вместо этого его встретила тишина. И двое. Сам Макс, стоявший со спокойным, почти скучающим видом, и рядом с ним — безупречно одетый адъютант генерала фон Мейера. Молодой офицер держал в руках датапад, как священный текст, а его поза выражала почтительное ожидание. Это было настолько абсурдно и не соответствовало ожиданиям Тайкуса, что он на мгновение замер, его мозг пытался обработать эту нелепую, сюрреалистическую сцену.

Адъютант генерала сделал шаг вперед, его ботинки издали едва слышный скрип на безупречно чистом полу. Он с непроницаемым лицом посмотрел на гиганта в синей броне, сверился со своим датападом и учтиво, с идеальной дикцией выпускника офицерской академии, спросил: — Пилот Боб, сэр? Позывной... «Дядя Боб»?

Тайкус замер. Он медленно повернул свой массивный шлем в сторону офицера, и Макс почувствовал, как из-под брони хлынула волна чистого, незамутненного недоумения, смешанного с зарождающейся яростью. Он ожидал выстрелов. Он был готов к бою. Но он совершенно не был готов к этому.

— Добро пожаловать на «Валгаллу», — продолжил адъютант, не замечая грозовой ауры, сгустившейся вокруг заключенного. — Генерал фон Мейер просил передать, что для вас подготовлены апартаменты класса «Люкс». Машина будет полностью готова к вашему прибытию утром.

Тайкус замер. Его огромное тело в синей броне напряглось так, что Макс услышал тихий, протестующий вой сервоприводов в его суставах. Он медленно, как поворачивающаяся турель танка, повернул свой массивный шлем, оглядывая стерильную чистоту ангара и солдат Доминиона, выстроившихся в идеальный почетный караул.

— Дядя... Боб? — пророкотал он, и его голос, усиленный динамиками скафандра, был низким, опасным, как скрежет металла о металл.

Он резко развернулся, его взгляд, полный чистого, незамутненного недоумения и зарождающейся ярости, впился в Макса. В этот момент в его разуме, как шепот на ухо, раздался голос Призрака."Спокойно, здоровяк, — мысленно передал Макс, изо всех сил стараясь сдержать смех. — Это твой новый, официальный позывной на это задание. Тебя здесь все знают как легендарного пилота-испытателя „Дядю Боба“. Так что будь паинькой, важно кивай и откликайся. Иначе вся наша тихая прогулка превратится в очень громкую вечеринку. А ты же не хочешь расстраивать Джимма, правда?"

«Будь паинькой, Дядя Боб». Мысленный голос Макса, полный ехидного веселья, все еще звучал в голове Тайкуса. Он посмотрел на Призрака, который стоял рядом с адъютантом с абсолютно невозмутимым видом, и почувствовал, как его кровь закипает. Довольная, рожа этого колдуна, по мнению Тайкуса, так и просила кирпича. Но он был в ловушке. Он сжал зубы так, что послышался скрежет, и заставил свои губы растянуться в жутком, зловещем подобии улыбки. Он медленно, с видимым усилием, кивнул адъютанту.

Адъютант, казалось, не заметил ни скрежета зубов, ни того, что улыбка заключенного больше походила на оскал зверя. Он не моргнул. — Ваши данные в системе, сэр, — с безупречной учтивостью произнес он. — Прошу, следуйте за мной.

К его полному, абсолютному неудовольствию, Тайкуса провели по безупречным, стерильным коридорам в гостевое крыло для высокопоставленных лиц. Каждый солдат Доминиона, мимо которого они проходили, вытягивался в струнку и отдавал ему честь. И каждый второй, с идиотской, почтительной улыбкой, добавлял: — Доброго дня, сэр. Дядя Боб.

После каждого упоминания этого дурацкого позывного, Макс чувствовал, как пси-поле Тайкуса вспыхивает волной чистой, незамутненной ярости, которую тот с огромным трудом подавлял. Его бронированные кулаки сжимались и разжимались, а сервоприводы в суставах протестующе выли. Он дошел до выделенных ему покоев, почти закипая внутри своего скафандра.

Это были не просто покои. Это была золотая каюта. Огромная комната с панорамным окном, выходящим на усыпанное звездами небо. Идеально заправленная кровать с белоснежными простынями, стол из полированного темного дерева, даже небольшой голографический проектор для развлечений. Воздух был чистым, отфильтрованным, без единого запаха. Все здесь кричало о стерильной, бездушной роскоши Доминиона. Это было место, созданное для генералов и политиков, а не для заключенного в боевой броне, который привык к запаху пота, виски и пороха.

Перед тем как покинуть кипящего от ярости Тайкуса, Макс с самым невинным видом обратился к адъютанту.

— И никакого алкоголя для «Дяди Боба», лейтенант, — с важным, начальственным видом отдал приказ Макс, повернувшись к адъютанту. — Завтра он должен быть в своей лучшей форме. Проследите, чтобы в его мини-баре была только вода.

— Так точно, полковник, — без тени эмоций ответил офицер.

Тайкус, услышав это, издал низкий, угрожающий рык. Он бросил на Макса полный чистой, незамутненной ненависти взгляд и открыл было рот, чтобы высказать этому «тихоне» все, что он о нем думает. — Что ты сказа...?!

Однако стоящий уже за порогом Макс, с той же кривой усмешкой на лице, нажал на кнопку закрытия двери. Тяжелая бронированная створка с агрессивным, отсекающим шипением рванулась вперед и с глухим ударом загерметизировалась, оборвав яростный рев Тайкуса на полуслове. Лейтинант тут же направился к мини-бару и собрав весь алкоголь на столик на колесах выкатил тот из комнаты. Тайкус был в ступоре от всего произошедшего что даже не додумался его остановить. Макс, не оборачиваясь, пошел по коридору. Месть была мелкой, детской, но от этого не менее сладкой.

На следующий день его так же вежливо, почти с благоговением, проводили к «Одину». Когда двери гигантского сборочного ангара разъехались, Тайкус замер. Машина была полностью собрана и стояла в центре зала, подключенная к десяткам диагностических кабелей. Ее системы сияли тысячами зеленых огней готовности, а от реактора исходил низкий, мощный гул, который, казалось, заставлял вибрировать воздух. Она была еще больше и страшнее, чем на голограмме. Настоящий бог войны.

Главный инженер, подобострастно улыбаясь, доложил ему, что по личному приказу «полковника Страйка из Отдела Спецпроектов» они всю ночь проводили полную диагностику и устранили все мелкие неполадки. Машина была в идеальном состоянии.

И все, что оставалось Тайкусу, этому гиганту в броне, — это сесть в кресло пилота и мирно, на черепашьей скорости, провести «Одина» к погрузочному ангару, следуя унизительным флажковым командам группы техников. Никакого веселья. Никаких пострелушек. Он сидел в кабине самой разрушительной машины, которую когда-либо видел, и вел ее, как грузовик с молоком. Внутри его шлема раздавался скрежет зубов. Лишь обещание Рейнора, что он сможет всласть пострелять из этих пушек на Корхале, превратив военные базы в руины, примиряло его с этой невыносимо скучной задачей.

Пока огромный транспортный корабль класса «Геркулес», присланный Свонном, медленно и с ревом забирал «Одина» в свой гигантский трюм, Макс спокойно наблюдал со стороны. На закрытом канале связи он слышал, как Тайкус, сидящий в кабине гиганта, все еще ворчал: «Целый день потеряли на эту шпионскую хрень... И если меня еще хоть кто-то назовет „Дядей Бобом“, я лично перестрою ему лицо...». Но в его голосе, помимо раздражения, слышалось и плохо скрываемое, мальчишеское восхищение мощью машины, которой он теперь управлял.

Убедившись, что последний челнок, груженный чертежами и прототипами, покинул ангар, Макс направился к своему собственному шаттлу. К его изумлению, его ждал сам генерал фон Мейер и небольшой почетный караул.

Генерал лично проводил «полковника» до рампы, его лицо выражало искреннее уважение. «Для нас было честью содействовать вам, полковник», — сказал он, сердечно пожимая Максу руку. — «Надеюсь, результаты нашей работы удовлетворят высшее командование».

«Они более чем удовлетворительны, генерал. Ваша база — образец эффективности», — с такой же серьезностью ответил Макс. Когда он поднялся по рампе, генерал и его караул отдали ему честь. Макс ответил им коротким, уставным кивком сдобренным приятельской улыбкой.

Через плечо генерала Макс поймал хмурый, недоумевающий взгляд его адъютанта. Он осторожно коснулся разума молодого лейтенанта и увидел корень его беспокойства. В отличие от генерала, чей разум был переписан, адъютант был чистым листом. И на этом листе логика и протокол кричали о несоответствии. «Этого полковника нет в центральной базе данных... почему генерал так раболепствует?... Отдел Спецпроектов никогда не присылает инспекторов без предварительного уведомления за неделю...» Макс почувствовал, как в уме лейтенанта формируется решение: мягко навести справки в архивах Доминиона, как только «полковник» улетит. Это была бомба с часовым механизмом.

Макс нахмурился. Он шагнул в сторону от генерала, обойдя его, и с самой обезоруживающей улыбкой протянул руку лейтенанту. — Было приятно с вами познакомиться, лейтенант. У генерала отличный помощник. Молодой адъютант на секунду опешил от такого прямого внимания со стороны высокопоставленного офицера, но тут же, повинуясь уставу, шагнул навстречу и крепко пожал протянутую руку.

Этого было достаточно. За те три секунды, что их ладони были соединены, Макс влил в его разум сложную, многоуровневую команду. Он не стирал его подозрения. Он их перенаправил. Он внушил ему идею о том, что вся эта инспекция — часть сверхсекретной операции самого высшего командования, настолько секретной, что любые попытки «навести справки» будут расценены как государственная измена. Он вложил в него приказ не просто забыть о своих сомнениях, но и активно мешать любым попыткам расследования со стороны других, ссылаясь на «бюрократические проволочки» и «отсутствие нужных допусков».

Когда Макс отпустил его руку, взгляд адъютанта изменился. Недоумение и подозрение сменились почтительным, полным понимания (ложного, но оттого не менее сильного) выражением. Теперь он был не угрозой. Он был еще одним, ничего не подозревающим, союзником.

Макс улетал. В иллюминаторе его шаттла, безупречная, залитая светом база «Валгалла» медленно уменьшалась, превращаясь в крошечную, упорядоченную точку на теле мертвой луны. Он оставил за собой идеально выполненную работу: враг был одурачен, цель — захвачена, а союзники получили бесценные трофеи. Он также оставил за собой огромные, нерешаемые проблемы для командного состава этой базы.

Он представил себе лицо генерала фон Мейера, когда новости о погроме, который «Один» устроит на Корхале, доберутся до него. Генерал окажется в ловушке. Он лично санкционировал передачу самой мощной боевой машины Доминиона пилоту с позывным «Дядя Боб» по приказу несуществующего полковника. Его адъютант будет мямлить что-то невразумительное, его собственная память будет противоречить записям. Его ждет трибунал и, скорее всего, расстрел.

«Но...» — подумал Макс, глядя на приближающийся силуэт «Гипериона». Есть и другой путь. Путь, который всегда выбирают бюрократы и офицеры, желающие спасти свою шкуру. Кто знает, возможно, узнав из трансляции Рейнора правду о своем драгоценном императоре, генерал, его адъютант и другие офицеры решат «подтереть» отчеты. Они доложат, что «Один» был угнан в результате дерзкого налета, а все пропавшие прототипы и чертежи просто были «демонтированы» или «уничтожены» в ходе боя, чтобы не достались врагу. Так они спасут свои карьеры. И Макс цинично усмехнулся. Вполне вероятно, что так оно и будет.

Комментарий после главы: Для тех кто скажет таких технологий не было у Доминиона или в игре, я отвечу - то игра а тут я пытаюсь описать реальный мир. Если уже в наше время есть роботы и дроны и ИИ. То сотни лет спустя в космическую эру, думаю все это возможно и даже больше.

Глава 12

Комментарий до главы: Как вам новая обложка? На ней Макс изображен в новом эксперементальном доспехе который он реквезировал в прошлой главе. Прокоментируйте пожалуйста.

На мостике «Гипериона» было тихо — не расслабленной, а сжатой, напряженной тишиной перед броском. На главном экране, сменив бездну варп-перехода, висел он. Корхал. С орбиты планета была похожа на драгоценный камень, испещренный светящимися венами. Это не была живая, дышащая зелень, как на Хэйвене или Бел-Шире. Это был мегаполис планетарного масштаба, триумф терранской инженерии и гордыни, возведенный на пепле старого мира. Ночью континенты превращались в гигантские, сияющие паутины света, а днем обнажалась истинная суть города — бесконечные каньоны из темного металла и армированного бетона. Небоскребы, похожие на клыки, пронзали тонкую пелену облаков; их архитектура была имперской, брутальной, созданной, чтобы внушать не восхищение, а трепет и покорность. В самом центре этого рукотворного мира, даже отсюда видимый как самая высокая игла, возвышался Императорский дворец Менгска. У гололитического стола, дублирующего это пугающее великолепие, стояли трое: Мэтт Хорнер, готовый к докладу, Джим Рейнор, чей взгляд был тяжел, как сама планета на экране, и Макс, неподвижная тень у края платформы.

Мэтт Хорнер сделал шаг к столу, и его пальцы легко коснулись голографической панели. Изображение планеты сменилось тактической картой столичного мегаполиса. — Теперь у нас есть «Один», — начал Мэтт. Его голос был спокоен, как у лектора в военной академии, но Макс чувствовал под этой выдержкой туго скрученную пружину напряжения. Капитан прекрасно понимал, на какой безумный риск они идут. — С ним мы пробьемся к студии Ю-Эн-Эн на Корхале.

По карте, прямо к центральной башне, прочертился жирный красный вектор атаки. — Когда «Один» уничтожит охрану, мы пустим в эфир компромат на Менгска, — Хорнер обвел взглядом Рейнора и Макса, его лицо было серьезным. — Это будет самое громкое шоу за последние годы, после которого нас, вероятно, попытаются стереть в порошок.

Он сделал паузу, и его рука скользнула по голограмме. Карта сместилась, увеличивая изображение одного из главных космопортов Аугустграда. Там, среди сотен других сигнатур, мигала одна, помеченная как дружественная. — Новость о нашей краже на «Валгалле» еще не дошла до Доминиона, они не знают, что «Одина» угнали.

Макс понял, что его собственная диверсия на командном центре «Валгаллы» дала им эту драгоценную фору. — Пришлось задействовать все возможные связи, — продолжил Хорнер, и за его спокойным тоном скрывалась целая операция из поддельных накладных, взяток портовым диспетчерам и услуг теневых информаторов, — но «Одина» с Тайкусом я на поверхность выгрузил.

Рейнор, до этого неподвижно стоявший с каменным лицом, качнул головой, и на его усталом лице проступила редкая, искренняя улыбка. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг к своему капитану, положив ему на плечо тяжелую перчатку.

— Мэтт, ты гений! — в голосе Рейнора, обычно хриплом от виски и усталости, прозвучало неприкрытое восхищение. — Сложно представить, чего тебе это стоило.

Хорнер не улыбнулся в ответ на похвалу. Наоборот, его лицо стало еще серьезнее, а взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно он снова видел лица тех сомнительных личностей в темных переулках «Мертвецкого порта», с которыми ему пришлось иметь дело, чтобы провернуть эту операцию.

— И не представляйте, сэр, — серьезно ответил он. — Я намерен прижать Менгска любой ценой.

В его голосе прозвучала холодная, несгибаемая решимость — убежденность идеалиста, готового по локоть запачкать руки в грязи ради своей цели.

Рейнор убрал руку с плеча своего капитана и снова повернулся к гололитическому столу. Его взгляд, до этого выражавший восхищение, снова стал жестким и сфокусированным, как прицел. Он вернулся к роли командира, просчитывающего ходы. Его палец коснулся голограммы, увеличивая изображение сияющей башни Ю-Эн-Эн. — Они ведь все еще ждут «Одина» у студии Ю-Эн-Эн для съемок передачи? — уточнил Джим.

На лице Мэтта Хорнера появилась холодная, тонкая усмешка — улыбка стратега, который вот-вот захлопнет крышку мышеловки. Он коснулся панели, и голограмма ожила, демонстрируя симуляцию.

— Именно. И мы их не разочаруем, — подтвердил Мэтт. Красная иконка «Одина» начала двигаться по парадной площади, а десятки других вражеских иконок вокруг нее в панике заметались. — «Одином» будет управлять Тайкус, потому что он единственный, у кого есть опыт. Он создаст элемент неожиданности, и как минимум несколько минут доминионцы будут метаться, а мы в это время нанесем удар.

Пока на карте разворачивался симулированный хаос, две тонкие синие линии — отряды Макса и Рейнора — беспрепятственно двинулись к своим целям.

Рейнор оторвал взгляд от симуляции и посмотрел на своего капитана. На его лице, до этого суровом и сосредоточенном, появилась кривая, азартная усмешка — та самая, которая появлялась всегда, когда ему предлагали поставить все на одну рискованную карту. — Точно, воспользуемся замешательством и построим базу, — кивнул он. — Командный центр для этого мы уже позаимствовали.

Он произнес слово «позаимствовали» с тяжелой, саркастической интонацией, от которой Хорнер едва заметно поморщился, а на лице Тайкуса на экране промелькнуло довольное выражение. — Коварный план, Мэтт, мне нравится.

Улыбка исчезла с лица Хорнера, сменившись выражением предельной концентрации. Он снова стал стратегом, просчитывающим риски. Его палец коснулся голограммы, и вокруг башни Ю-Эн-Эн вспыхнул и начал сжиматься красный таймер. — Если Тайкус во время атаки нанесет Доминиону достаточный урон, то отправить передачу в эфир будет сравнительно просто, — заключил Хорнер. — Помните, у нас будет всего несколько минут, прежде чем они поймут, что «Одином» управляет не их человек.

Таймер на голограмме замер на отметке «05:00». Пять минут. На то, чтобы захватить башню, взломать систему и скрыться, прежде чем на них обрушится вся мощь Корхала. — После этого они стянут сюда все силы, чтобы остановить нас.

На карте вспыхнули десятки новых красных иконок, со всех сторон устремляясь к их позиции и стирая синие точки рейдеров с голограммы. Провал означал полное и безоговорочное уничтожение.

Рейнор посмотрел на мрачную симуляцию на голограмме, на красные иконки, пожирающие его отряд, и медленно кивнул, словно соглашаясь с неизбежностью риска. Затем он выпрямился, и в его фигуре больше не было ни капли усталости. Вся тяжесть мира, казалось, спрессовалась в его взгляде в одну точку — твердую, как алмаз, решимость. — Как бы там ни было, мы устроим Менгску веселое шоу.

Он окинул взглядом мостик, и его уверенность, как электрический разряд, прошла по всем присутствующим. — Пора начинать.

Рейнор повернулся от гололитического стола, и его взгляд, тяжелый и проницательный, нашел Макса, который все это время молча стоял в тени, впитывая каждую деталь плана. Он был не просто слушателем; он был профессионалом, изучающим карту местности перед охотой.

— Майор, а вы с группой выполняйте ранее согласованный план по проникновению и запуску компромата со студии Ю-Эн-Эн, — в голосе Рейнора не было вопроса, только приказ, но в нем слышалось и доверие. Он доверял этому странному, молчаливому Призраку самую тонкую и, возможно, самую важную часть операции.

Рейнор сделал шаг в сторону, указывая на другую, менее заметную, но не менее важную башню на голограмме. — Я, — он на мгновение усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и старая, застарелая ненависть к пропагандистской машине Менгска, — займусь студией «Имперские военные каналы новостей и досуга». У них там своя, закрытая сетка вещания для армии. Пусть солдаты Доминиона тоже услышат правду. А Мэтт, — он кивнул своему капитану, — займется управлением нашей мобильной базой и силами поддержки. Он будет нашими глазами и ушами.

Макс коротко, отрывисто кивнул, принимая свою роль в этом рискованном спектакле. В его разуме план мгновенно разложился на три вектора. Три цели. Три отряда. Тайкус был молотом, предназначенным для того, чтобы с оглушительным грохотом раздробить оборону Доминиона. Рейнор — кинжалом, нацеленным в сердце военной пропаганды. А он, Макс, и его пятерка ветеранов — скальпелем, которому предстояло провести самую тонкую и, возможно, самую важную операцию. Открыть простому народу глаза на истенное лицо их императора. Борьба за сердца людей началась.

Небольшой стелс-шаттл, похожий на темную, угловатую каплю, скользнул в самые низы Аугустграда. Он высадил их в мире вечной ночи, под сияющим, недостижимым небом из улиц и площадей верхних уровней. Здесь, в основании небоскребов, воздух был густым и холодным, он пах озоном от высоковольтных кабелей, вековой сыростью и едкими промышленными выхлопами. Редкие, тусклые сервисные лампы и зловещие красные огни автоматических КПП едва пробивались сквозь клубы искусственного тумана, который сочился из гигантских вентиляционных систем, как дыхание спящего Левиафана. Единственными звуками в этой мертвой тишине были низкий, вибрирующий гул массивных силовых кабелей, толщиной с человека, и далекий, почти неразличимый рев маг-поездов, проносящихся где-то высоко-высоко вверху.

Макс и «Призрачная пятерка» двинулись вперед, и их движение было похоже на смертоносный танец. Они не шли — они текли, переливаясь от одной глубокой тени к другой. Пять ветеранов Рейнора действовали с инстинктивной, почти телепатической слаженностью. Без единого слова, повинуясь лишь коротким жестам «Гвоздя» или едва заметным кивкам Макса, они разделяли сектора обстрела. Пока двое совершали короткую, быструю перебежку к следующему укрытию, трое других замирали, их винтовки контролировали каждый темный проем, каждый мостик наверху. Их движения были экономичными, выверенными и смертоносными. Это был единый, шестиглавый хищник, методично пробирающийся по чужой территории.

Впереди их путь преграждало автоматизированное КПП. Две тяжелые пулеметные турели были вмонтированы в стену по обе стороны от бронированных ворот, их красные оптические сенсоры методично прочесывали туман. Макс, не замедляя шага, лишь слегка вытянул вперед руку.

Его пси-дар, невидимый и бесшумный, как вирус, окутал сенсоры. Узы пустоты фактический заполняли пузырь этой техники пространством другого измерения и сенсор как бы пропадал из этого. Турели не получая никаких сигналов от сенсоров индиферентно проводили отряд Макса. Отряд бесшумно проскользнул через узкий боковой проход, скрытый за массивными трубами охладителя.

Они легко обошли несколько патрулей. Это были отряды из пяти гуманоидных андроидов, шагающих с идеальной, нечеловеческой синхронностью, их красные оптические сенсоры ровными линиями сканировали пустоту. Вооружены они были легкими импульсными винтовками — оружием для подавления бунтов, а не для войны. Главная опасность от них исходила не от их огня, а от возможности поднять тревогу, которая разбудит настоящих хищников этого города.

Один из патрулей блокировал единственный узкий мост, ведущий к следующему сектору. Андроиды застыли на месте, превратив проход в непреодолимую преграду. Обойти его было невозможно. «Гвоздь» бросил на Макса короткий, вопросительный взгляд из-под козырька шлема. Макс ответил едва заметным, но решительным кивком. Пришло время убрать мусор с дороги.

Один из морпехов, не дожидаясь отдельной команды, выкатил из-за угла тяжелую шоковую гранату. Она бесшумно проскользила по гладкому полу и замерла прямо в центре группы андроидов. С сухим, резким треском, похожим на удар кнута, она взорвалась, выпустив во все стороны слепящую сеть из языков голубого электричества. Андроиды задергались в конвульсиях, их сервоприводы заискрили, а красные оптики погасли.

И в эту же секунду, пока еще трещал электрический разряд, раздалось пять одновременных, приглушенных хлопков. Винтовки с глушителями. Пять точных, бронебойных выстрелов — и пять голов андроидов, с фонтанами искр и охлаждающей жидкости, разлетелись на куски. Безголовые тела, все еще подергиваясь, рухнули на пол. Патруль был ликвидирован за две секунды. Отряд, не сбавляя темпа спрятал тела андройдов в переулке и двинулся дальше.

Они продвигались дальше, и воздух становился чище, а коридоры — шире. Наконец, они вышли из узкого технического прохода к основанию исполинской башни Ю-Эн-Эн. Она вздымалась вверх, теряясь в сиянии верхних уровней — отвесная, безмолвная скала из темного стекла и полированной стали, казавшаяся бесконечной. Макс ощущал ее не только как физический объект. От нее исходило постоянное, низкоуровневое псионическое вещание — ровный, убаюкивающий гул порядка, лояльности и процветания Доминиона, который, как невидимый туман, окутывал весь город.

Здесь, на широкой погрузочной площади, их ждал главный кордон. Два десятка гуманоидных андроидов стояли в идеальном строю перед грузовыми воротами, их оптика горела ровным красным светом. По периметру, с тяжелым лязгом шагов, патрулировали двое живых солдат в полной броне морпехов.

Макс и его отряд, не издав ни звука, затаились в ближайшем темном переулке, превратившись в часть тени. Они заняли позиции, их винтовки были нацелены на врага. И стали ждать. Ждать сигнала, который сотрясет весь город.

Наверху, в сияющем мире надземных проспектов Корхала, царил праздник. Здесь, на крышах небоскребов, раскинулся другой город — мир из полированной стали, белого пермакрита и панорамных окон. Между башнями, словно артерии, тянулись воздушные мосты, по которым бесшумно скользили маг-поезда и автомобили, а на стенах зданий переливались гигантские голографические рекламы, всяких товаров и услуг а также восхваляющие мощь Доминиона.

Тайкус сидел в кабине «Одина» в центре гигантской парадной площади, залитой светом прожекторов и восторгом толпы. Вокруг него ревело море гражданских, размахивающих тысячами красно-черных флагов Доминиона. Впереди и позади его машины идеальными, математически выверенными рядами выстроился почетный караул: блестящие на солнце «Геллионы», грозные осадные танки в парадной раскраске и батальоны морпехов, чья броня была отполирована до зеркального блеска.

Тайкус плавно поворачивал сорокаметровую тушу робота из стороны в сторону, и волна восторженного рева следовала за его «взглядом». Для толпы это было величественное приветствие от символа мощи Доминиона. Но на его HUDе, в тишине кабины, происходило другое: система наведения с хищными, тихими щелчками фиксировала каждую цель. Каждый танк, каждый солдат, каждая турель на крышах — все они вспыхивали на его экране красными рамками с просчитанными векторами атаки. Он был гигантской, стальной змеей, притаившейся в центре праздника. Тут в его шлеме раздался спокойный голос Рейнора.

— Тайкус, можешь начинать погром. И поаккуратнее с гражданскими. Мы же не хотим, чтобы нас считали большим злом, чем уже считают?

На лице Тайкуса расплылась широкая, абсолютно счастливая, хищная улыбка. Он с хрустом размял пальцы на сферах управления. — Думал, ты никогда не попросишь!

Праздник длился ровно столько, сколько Тайкус держал палец на гашетке. В следующую секунду «Один» открыл огонь из всех стволов ближнего действия. Десяток автоматических турелей, до этого неподвижных, с сухим, яростным стрекотом ожили и начали поливать свинцом ряды ничего не понимающих пехотинцев. Их парадный строй превратился в кровавое месиво.

Две пятиствольные 25-мм пушки на плечах гиганта с оглушительным, разрывающим воздух ревом «ВРААААААААА!» обрушили на строй «Геллионов» и «Голиафов» стену огня, превращая их в каскад взрывов и искореженного металла. Одновременно с этим 105-мм гаубицы на концах его рук-манипуляторов начали методично, одна за другой, уничтожать тяжелые осадные танки. Пока искусственный интеллект «Одина» самостоятельно управлял турелями, превращая пехоту в фарш, Тайкус с дьявольской ухмылкой сосредоточился на самых крупных и сочных целях.

Парадная площадь взорвалась хаосом. Патриотическая музыка утонула в оглушительном реве паники и тысяч человеческих криков. Толпа, еще мгновение назад восторженно аплодировавшая, теперь, обезумев от ужаса, бросилась бежать, давя друг друга в отчаянной попытке скрыться. И хотя Тайкус не стрелял по ним, несколько десятков человек были убиты и ранены шальными пулями и раскаленными осколками от взрывающейся техники.

Лишь через десять долгих, оглушительных секунд шока и неверия уцелевшие силы Доминиона, наконец, опомнились. Раздались первые, беспорядочные выстрелы — винтовки морпехов и орудия уцелевших танков открыли ответный огонь, но их снаряды лишь бессильно высекали искры на толстой броне «Одина».

Внизу, в темном, сыром переулке, Макс и его отряд ощутили, как далекий грохот наверху превращается в настоящую, физическую войну. Пол под их ногами мелко задрожал от сотен взрывов, а с потолочных балок посыпалась ржавая труха. В зашифрованном канале связи, который слушал Макс, царила оглушительная паника. Он слышал десятки криков, накладывающихся друг на друга: «Всем постам! „Один“ сошел с ума! Он стреляет по своим! Повторяю, это не учения! Запрашиваю поддержку!»

Макс выждал еще десять секунд, его внутренний хронометр отсчитывал мгновения с ледяным спокойствием. Он позволял хаосу наверху достигнуть своего пика, превратиться в неуправляемый шторм. Вся система связи Доминиона на планете была теперь забита истеричными сообщениями об «Одине». Любой доклад о нападении на какую-то студию просто утонет в этом реве, затеряется, как капля в океане.

— ДОРОГУ СЛОНАМ СУЛТАНА! — Раздался в эфире рейдеров голос Такуса наполненый почти что физическим возбуждением!? Макс приподнял бровь под шлемом и тряхнув головой решил не думать о том что заводит такого типа как Тайкус.

Он поднял руку, и пятеро ветеранов за его спиной напряглись, как сжатые пружины. — Пошли, — тихо скомандовал он.

«Призрачная пятерка» вылетела из переулка единым, слаженным порывом. Две шоковые гранаты, брошенные с идеальным расчетом, с сухим треском взорвались посреди кордона. Яркая, потрескивающая сеть голубого электричества окутала андроидов, заставив их задергаться в конвульсиях, их сервоприводы заискрили, а оптика погасла. В ту же секунду пятеро ветеранов открыли огонь. Это была не беспорядочная пальба, а хирургически точная работа. Двое живых морпехов, как самые опасные цели, упали первыми, их шлемы разлетелись на куски от точных выстрелов в голову. Затем отряд, грамотно сближаясь короткими перебежками и ведя непрерывный огонь на подавление, за несколько секунд превратил заискрившихся, дергающихся андроидов в груду дымящегося, искореженного металла.

Через массивные грузовые ворота в основании небоскреба отряд Макса начал свой подъем в сердце медиа-империи Доминиона. Подъем на огромном грузовом лифте башни Ю-Эн-Эн был похож на восхождение по глотке металлического гиганта. Стены шахты проносились мимо смазанным пятном из труб, кабелей и предупреждающих знаков.

Когда они вышли на техническом этаже, на пару уровней ниже студии, их окутал жар и гул. Вокруг них, в лабиринте коридоров, гудели серверные стойки и шипели трубы охладителей. Каждый новый поворот встречал их более сложными системами безопасности. Датчики давления на полу, которые Макс видел своим пси-зрением, они обходили, ступая след в след с нечеловеческой точностью. Паутину из инфракрасных лучей они преодолели, когда Макс силой мысли поднял большую металлическую панель и провел ее перед отрядом, как щит, скрывая их тепловые сигнатуры. Наконец, они достигли своей цели — тяжелой, стальной двери, за которой находился этаж вещательных студий.

За тяжелой дверью они услышали его — бодрый, приторно-сладкий, полный фальшивого патриотизма голос Донни Вермиллиона, который, очевидно, зачитывал новости. Макс поднял руку, и отряд замер. Он кивнул «Гвоздю». Сержант, не издав ни звука, опустился на колено перед массивной дверью и прикрепил к электронному замку небольшой дешифратор. На крошечном экране устройства побежали строки кода. Секунда напряженной тишины, и с тихим, почти вежливым щелчком тяжелые магнитные замки открылись. Дверь была готова поддаться малейшему толчку. Отряд приготовился к штурму.

Отряд влился в студию, как темная, бесшумная река. Контраст был разительным. Они вошли из полумрака и запаха озона технических коридоров в слепящий, почти физически ощутимый жар софитов. В центре, за гладким, отполированным столом, на фоне голографического изображения процветающего Аугустграда сидели двое. Охрана была, как и предполагалось, символической: четыре андроида-охранника по углам и с полдюжины секьюрити в обычной форме, которые при виде шести элитных, закованных в броню бойцов, бесшумно заполнивших студию, инстинктивно подняли руки вверх, их лица исказились от шока. Четыре хлопка и андройды были уничтожены.

Донни Вермиллион, с его идеальной прической и белоснежной, как фарфор, улыбкой, был воплощением имперской пропаганды. Он наклонился к микрофону, его бархатный, уверенный голос заполнил студию и миллионы домов по всему сектору. Он как раз зачитывал с телесуфлера очередной пассаж: — …и пока доблестные силы Доминиона сдерживают жалкие вылазки террористов в промышленных секторах, здесь, в сердце нашей столицы, жизнь продолжается в мире и…

Он замер на полуслове, его белоснежная улыбка застыла и осыпалась. Глаза, до этого смотревшие в камеру с отеческой уверенностью, расширились от ужаса, когда он увидел шесть темных, закованных в броню фигур, бесшумно рассредоточившихся по его стерильной студии.

Рядом с ним Кейт Локуэлл, на чьем лице до этого была написана лишь профессиональная скука, вздрогнула от неожиданности. Но ее первый, животный испуг мгновенно сменился выражением хищного, почти восторженного любопытства. Она смотрела не на оружие. Она смотрела на их потертую броню, на эмблему Рейдеров, на их спокойную, смертоносную эффективность. Чувства ей не подсказывали — они кричали, что она смотрит на самую большую историю в своей жизни, которая только что вошла к ней в дверь.

На мгновение все в залитой светом студии замерли, превратившись в восковые фигуры. Затем профессиональная маска Донни Вермиллиона треснула и с треском рассыпалась, обнажив истеричного, напуганного лоялиста под ней. — Террористы! Охрана! — взвизгнул он, его бархатный голос сорвался на панический фальцет. Он отшатнулся в своем кресле, панически шаря рукой под столом в поисках тревожной кнопки. — В эфирной террористы Рейнора!

Кейт Локуэлл, напротив, после первого шока выпрямилась в кресле. Она была воплощением профессионализма Ю-Эн-Эн: идеально уложенные светлые волосы, строгий, но элегантный деловой костюм, безупречный макияж. Но сейчас ее профессиональная маска дала трещину, и из-под нее выглянула настоящая Кейт — акула новостей. Ее взгляд, острый и хищный, впился в Макса. В ее глазах не было и тени страха. Лишь чистый, незамутненный адреналин журналиста, который только что наткнулся на золотую жилу, на историю, способную взорвать весь сектор.

Двое из «Призрачной пятерки» отделились от группы и с тихим, методичным шагом двинулись к столу. Их движения были спокойными, лишенными всякой агрессии, что делало их еще более угрожающими.

— Сэр, мы бы попросили вас сохранять спокойствие, — ровным, почти вежливым голосом, искаженным динамиком шлема, сказал один из них.

Один морпех положил свою бронированную перчатку на плечо Донни, и тот мгновенно замолчал, его брызжущий слюной и проклятиями рот застыл в немом ужасе. Другой отодвинул его кресло. Они аккуратно, с силой, которой было невозможно сопротивляться, подняли обмякшего ведущего и усадили его в кресло в углу студии, как непослушного ребенка.

Макс подошел к столу и остановился прямо перед Кейт, его темная, гибридная броня резко контрастировала с ярким светом и полированными поверхностями студии. Он смотрел на нее сквозь непроницаемый визор своего шлема. Раздался пшык и лицевая маска его шлема подалась вперед и затем отехала верх обнажая лицо молодого призрака — Мисс Локуэлл, — его голос, беольше не искаженный динамиками шлема, был спокоен и учитив, — нам нужен доступ к вашей вещательной системе. Незамедлительно, если вас не затруднит.

Она откинулась на спинку своего кресла и несколько долгих секунд молча изучала его, ее взгляд был острым и оценивающим. Затем она посмотрела на своих перепуганных техников, застывших за стеклом в аппаратной, и на ее губах появилась тень усмешки — не веселой, а хищной, полной азарта. Она повернулась к своей консоли. — Показывайте, что у вас есть, рейдер.

Она работала быстро, с холодной, отточенной эффективностью лучшего профессионала в своем деле. Ее пальцы заплясали над голографической консолью, отключая протоколы цензуры и открывая прямой доступ к главному передатчику. Через мгновение Макс уже подключил свой датапад к главной консоли. Он нажал на иконку трансляции, и в этот момент мир за пределами студии изменился. По всем каналам сектора Копрулу, прерывая бравурную музыку, навязчивую рекламу и лживую пропаганду, на экраны миллиардов людей хлынула сырая, неопровержимая правда.

На экранах по всему сектору вместо улыбающегося лица Донни Вермиллиона появилось зернистое, черно-зеленое изображение стандартного интерфейса военных логов. Тишину в студии нарушил холодный, роботизированный голос.

— Доступ к перехваченной передаче ноль-ноль-восемь-один, дефис, ноль-ноль-восемь-шесть, дефис, альфа. — Запись была старой, полной статических помех, но голоса были до ужаса четкими.

— Говорит Дюк, излучатели установлены и подключены, — голос генерала Конфедерации, верного пса Менгска, раздался буднично, как в офисе. Будто он только что не доложил о готовности устройства, обрекающего миллиарды на верную и мучительную смерть.

— Кто отдал приказ включить пси-излучатели? — следующий вопрос прозвучал голосом молодой, еще не сломленной Сары Керриган. В студии Кейт Локуэлл подалась вперед, ее глаза расширились от узнавания.

— Я, лейтенант, — всеми узнаваемый, спокойный голос тогда еще лидера «Сынов Корхала» прозвучал как приговор.

— Что? Сначала конфедераты на Антиге, — возмущение и неверие в голосе Сары были почти осязаемы. — А теперь ты хочешь натравить зергов на целую планету?! Это безумие!

— Она права, подумай еще раз, — поддержал ее молодой, еще полный надежд голос Джеймса Рейнора.

— Я все обдумал, можете не сомневаться, — ответил Менгск, и его спокойствие было страшнее любого крика. — У вас есть приказы. Выполнять!

Голос на записи начал повышаться, наполняясь гневными нотками, полными мстительной ярости крик, от которого в студии похолодело.

— Меня никто не остановит! Ни вы, ни конфедераты, ни протоссы, никто! Я буду править этим сектором или сожгу его дотла!

Запись голоса Менгска, полная ярости и безумия, все еще эхом отдавалась в оглушительной тишине студии. Донни Вермиллион, наблюдая за этим из своего угла, замолчал. Его профессиональная, уверенная поза просто... рассыпалась. Плечи обмякли, руки безвольно упали на колени. Цвет сошел с его холеного, загорелого лица, оставив под гримом мертвенно-серую, пергаментную бледность. Его мир, построенный на безупречной лжи, на вере в непогрешимого Императора, на его собственной роли глашатая этой веры, рушился в прямом эфире, на глазах у миллионов. Он просто сидел, глядя в пустоту остекленевшими глазами, его рот был слегка приоткрыт в беззвучном, застывшем крике. Он был похож на восковую фигуру, которую только что выставили из жаркого помещения на лютый мороз, и она пошла трещинами.

Запись голоса Менгска, полная мстительной ярости, оборвалась, сменившись логотипом Ю-Эн-Эн.

— Передача завершена, зациклить её? — услужливо, с ноткой профессионального азарта в голосе, спросила Кейт. Макс, все еще стоявший у консоли, коротко кивнул ей и повернулся к своему отряду. Пора было уходить. Когда он проходил мимо девушки, чьи пальцы уже с лихорадочной скоростью ставили запись на бесконечный повтор, она тихо, почти интимно, сказала, не отрывая взгляда от экрана:

— Когда все это закончится, я бы хотела взять у вас эксклюзивное интервью. — Макс остановился рядом с ней и опустил взгляд на нее. Кейт соблазнительно выгнула спину чтобы ее красивое декольтэ было лучше видно. Хоть лицо ее было направлено на экран терминала, но глаза были подняты на Призрака. Она кокетливо улыбнулась и закончила: — Возможно у меня дома?

Макс на мгновение застыл, его голова полностью повернулась в ее сторону и он ответно улыбнулся. Он просто кивнул, а затем, не сказав ни слова, шагнул в темный коридор, оставляя ее наедине с ее историей и с обломками рухнувшей империи.

Они поднялись на грузовом лифте почти до самого верха небоскреба, и с каждым этажом далекий грохот битвы становился все отчетливее. Последний пролет до крыши они преодолели пешком, по узкой, вибрирующей от ветра технической лестнице. Когда «Гвоздь», навалившись всем весом, с лязгом открыл тяжелую дверь, в лицо им ударил оглушительный рев. Это был вой ветра на километровой высоте, смешанный с непрерывным, грохочущим аккомпанементом далекой войны.

Макс отдал команду сержанту вызвать эвакуационный транспорт, а сам, не дожидаясь ответа, подошел к краю крыши. Вид, открывшийся ему, был одновременно захватывающим и ужасающим. Отсюда, с одной из самых высоких точек Аугустграда, город казался гигантской тактической картой, на которой в реальном времени разворачивалась война. Далеко внизу, на залитой огнями площади, колоссообразный силуэт «Одина» был эпицентром этого хаоса. Вокруг него, как потревоженные муравьи, метались крошечные точки сил Доминиона, и их ответные выстрелы выглядели жалкими искрами на фоне огненных вспышек, которые изрыгал гигант.

Исполинский шагоход медленно развернулся, и четыре огромных орудия на его спине, похожие на башни линкора, выплюнули огонь. Быстрая система автоматической зарядки, разработанная лучшими умами Доминиона, позволяла «Одину» вести огонь из дальнобойных пушек почти непрерывно, по выстрелу каждые пару секунд. Макс проследил за невидимой траекторией снарядов на своем HUDе и через несколько мгновений увидел, как в десяти километрах от площади, в районе военных казарм, беззвучно расцвело множество огненных цветков. Лишь потом донесся глухой, сотрясающий воздух гул. Тайкус вел огонь прицельно, методично превращая военные базы, которые Хорнер заранее отметил на карте, в дымящиеся руины.

Затем из-за спины «Одина» с шипением гидравлики поднялась и вылетела крупная, сигарообразная ракета. Она поднялась высоко над башней Ю-Эн-Эн, оставляя за собой тонкий белый инверсионный след, и устремилась к другой базе. Макс уже потерял ее из виду, когда в той стороне, на горизонте, вспыхнула короткая, слепящая вспышка, на мгновение затмившая даже огни города. Через пару секунд после этого площадь размером в пять квадратных километров взлетела на воздух в серии мощных, беззвучных взрывов.

Трудно было поверить, что одна ракета способна на такой разрушительный эффект. Огромное, клубящееся облако пыли и дыма накрыло тот район города. «Не ядерная боеголовка», — с холодной оценкой профессионала понял Макс. — «Новейшая ракета „Иерихон“, с палладиевыми кассетными боеголовками». Переведя взгляд вперед Макс заметил поднимающися дым в десятке километров. Он понял, что Тайкус расправился с первой базой еще до того, как его отряд выбрался на крышу, и сейчас методично заканчивал с двумя оставшимися, превращая самые защищенные объекты Августграда в дымящиеся руины.

Он бросил прощальный взгляд на дымящийся и горящий город. Внизу, на парадной площади, догорали остовы танков и «Геллионов», превратив ее в кладбище военной техники. Дальше, на горизонте, от уничтоженных военных баз к небу поднимались три столба черного дыма. И над всем этим хаосом, в лучах заходящего солнца, сиял далекий, неприступный Императорский дворец.

— Скоро увидимся, Арктур, — тихо, почти беззвучно, в никуда произнес Макс. Это была не угроза, а обещание. Затем он повернулся спиной к огням и руинам, и шагнул к взлетной площадке, к своему новому будущему.

Его отряд ждал его у трапа, ведущего в стелс шатл. Броне-щитки были подняты, и в тусклом свете аварийных ламп их лица были похожи на портреты ветеранов с древних голо-фотографий. Раскрасневшиеся, блестящие от пота, но на каждом играла улыбка — не веселая, а усталая, злая и полная глубокого, выстраданного удовлетворения. Они молча смотрели на своего нового, странного командира. В их взглядах больше не было ни подозрения, ни недоверия. Лишь чистое, солдатское уважение. Все они понимали, что сегодня сделали нечто большее, чем просто выиграли бой. Они нанесли весомый удар по самой репутации императора. Они заставили его трон закачаться. У каждого из них были свои, личные причины ненавидеть Менгска, и сегодня все они стали немного счастливее.

Комментарий после Главы: Что скажите народ? Как вам рассказ до сих пор? Получается у меня грамотно вписать Макса в историю игры? И вновь здесь я обхожу условности игры с Одином. Это огромная боевая ходячая крепость с огневой мощью целого эсминца. Так что ходить ножками по базам и расстреливать из своих спинных пушек расстояние в 15 метров перед собой он не будет. А Ракета Иерихон просто очень меня впечатлила (из кф Железный человек) думаю в будущем не составит труда такую сделать.

Глава 13

ИстМостик флагмана «Владычество», 5-й флот Доминиона.

На мостике флагманского крейсера класса «Минотавр» «Владычество» царил образцовый, почти гнетущий порядок. Палуба из полированной стали отражала холодный, голубоватый свет потолочных панелей. Каждый офицер в безупречной черной форме сидел за своим терминалом с прямой, как стержень, спиной. Здесь не было слышно ни смеха, ни праздных разговоров. Лишь мерный, тихий гул десятков работающих консолей и редкие, отчеканенные, как по уставу, доклады: «Все системы в норме», «Курс без изменений», «Энергетические показатели стабильны». Это был не живой организм, как мостик «Гипериона». Это был мозг безупречной, военной машины.

В центре этой безупречной машины стоял ее создатель — адмирал Ист Клинтвуд. Он неподвижно стоял у главного обзорного экрана, заложив руки за спину. В свои шестьдесят пять он был худ, почти костляв, но его военная выправка была несгибаемой, как стальной стержень. Его лицо было похоже на иссушенную карту пережитых десятилетий: глубокие морщины, как шрамы, прорезали пергаментную кожу, а тонкие губы были плотно сжаты в линию. Но главной его чертой были глаза. Светло-голубые, холодные и невероятно проницательные, они смотрели на мир с тяжелым, немигающим прищуром человека, который видел все, ничему не удивлялся и мало что одобрял. На нем был темно-синий китель старого образца — форма офицера Доминиона, — чистый и идеально выглаженный, украшенный лишь одной скромной планкой за кампанию на Маар-Саре.

Он не смотрел на звезды. Его взгляд был прикован к медленному, методичному балету транспортных челноков, снующих от планеты-склада к его крейсерам. Они везли топливо, боеприпасы, провизию — кровь и плоть, без которых не может оперировать ни один флот. Для Клинтвуда война состояла не из славных битв, а из безупречной логистики и холодного расчета. И в его флоте все всегда работало, как часы.

На одном из вспомогательных мониторов на мостике, согласно уставу, постоянно транслировался «Имперский военный канал». Бодрый, до тошноты позитивный голос симпатичной ведущей был привычным, безликим фоном для рутинной работы флота. Сейчас она с восторгом рассказывала об «успешном» военном параде на Корхале, посвященном очередной годовщине победы Доминиона. На экране транслировались кадры: новейший осадный шагоход «Один», блестящий свежей краской, шествовал по улицам Августграда под восторженный рев тщательно отобранной толпы.

Клинтвуд бросил на экран короткий, презрительный взгляд. Он знал, что этот шагоход был разработан и построен на «Валгалле», под командованием его старого соратника, генерала фон Мейера. Очередная дорогая игрушка для устрашения колоний. Когда «Один» добрался до главной площади и, красуясь, сделал несколько демонстрационных залпов в воздух, Клинтвуд уже собирался отвернуться, устав от этого цирка.

Однако дальше его ждала неожиданная картина. «Один», вместо того чтобы замереть на постаменте, развернул свои орудия. Но не в воздух. Он открыл огонь. Прямо по почетному караулу, по выстроившимся в ряд танкам «Круcio», по солдатам Доминиона. На экране воцарился хаос. Ведущая в студии замолчала на полуслове. Клинтвуд замер. Это не было частью парада.

Адмирал Ист Клинтвуд

На экране царил ад. Камера, очевидно, упала на землю, и теперь в кадре, дрожащем и расфокусированном, мелькали бегущие ноги, вспышки взрывов и опрокинутое небо Корхала. Трансляция с парада резко оборвалась. На мгновение экран заполнило лицо ведущей в студии. Ее профессиональная улыбка застыла, сменившись маской чистого, незамутненного шока, ее глаза были широко распахнуты. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее голос утонул в оглушительном треске статики.

Изображение снова моргнуло, и передача прервалась. Но вместо стандартной заставки «Технические неполадки» на экране появилось нечто иное. Зернистое, старое, низкого разрешения изображение. Архивный лог связи с датой многолетней давности. На мостике «Владычества» воцарилась недоумевающая тишина. Офицеры оторвались от своих консолей, глядя на экран. Адмирал Клинтвуд, до этого смотревший на все с презрительным безразличием, подался вперед. Он, как никто другой, знал, как выглядит взлом сети Доминиона изнутри. И это было оно.

Все на мостике замерли, вслушиваясь в зернистую аудиозапись. Голоса из прошлого, голоса призраков. Клинтвуд застыл, как изваяние. Он узнал их всех. Хриплый, самоуверенный голос генерала Дюка. Холодный, язвительный тон лейтенанта Керриган. И он, молодой, полный огня и амбиций Арктур Менгск, еще не император, а пламенный революционер.

И когда из динамиков прозвучал его спокойный, расчетливый приказ об активации пси-излучателей, приказ, обрекший миллиарды на смерть, мир для адмирала Клинтвуда сузился до этого маленького, мерцающего экрана. Четкие, размеренные звуки мостика исчезли, утонув в реве прошлого. В его памяти на одну, мучительную долю секунды, вспыхнуло багровое, затянутое дымом небо Тарсониса и последнее, полное статики и криков, сообщение от его жены: «…Жерар, я люблю тебя… они уже здесь…»

Его рука в перчатке, сжалась в кулак с такой силой, что заскрипела дорогая кожа. Офицеры на мостике, впервые в жизни видевшие, как их несгибаемый адмирал проявляет эмоции, испуганно молчали. Они видели не адмирала. Они видели человека, который только что услышал имя убийцы своей семьи.

Когда запись закончилась и запись начала новый цикл, на мостике «Владычества» стояла мертвая, оглушительная тишина. Никто не двигался. Никто не говорил. Десятки офицеров, элита флота Доминиона, просто смотрели на погасший экран, их лица были бледными масками шока и неверия. А затем, один за другим, они повернули головы и посмотрели на своего адмирала. Они ждали. Ждали приказа, объяснения, реакции — чего угодно, что могло бы упорядочить этот хаос, что могло бы сказать им, что мир не перевернулся с ног на голову.

Клинтвуд медленно, с усилием, которое, казалось, стоило ему всего, выпрямился. Боль, горечь, ярость — все это на мгновение промелькнуло в его глазах, а затем исчезло, скрытое за непроницаемой маской ледяного, аристократического спокойствия. Он снова стал адмиралом. Командиром. Человеком, который не имеет права на эмоции.

Адмирал Клинтвуд повернулся к своему офицеру связи. Его лицо было непроницаемой маской, но в его холодных, светло-голубых глазах горел огонь, которого его команда никогда раньше не видела.

— Заблокировать этот канал для всего флота. Полностью, — тихо, но властно приказал он, и его голос, лишенный всяких эмоций, прорезал мертвую тишину мостика, как скальпель. — Установите фильтр на все входящие трансляции с Ю-Эн-Эн. Никто, кроме этого мостика, не должен был этого видеть.

Офицер, вздрогнув, тут же принялся за работу, его пальцы полетели над консолью.

— Немедленно соберите всех капитанов крейсеров в моем личном зале для брифингов, — продолжил Клинтвуд, его голос не повышался, но каждое слово было ударом молота. — Только капитанов. Лично.

Он снова посмотрел на погасший экран, где мгновение назад транслировалась правда, которую он похоронил вместе со своей семьей. — И соедините меня с генералом фон Мейером на «Валгалле». Канал „Призрак“. Высший уровень шифрования. Немедленно.

Кабинет коменданта базы «Валгалла».

В это же время генерал фон Мейер не метался. Он застыл перед огромным экраном в своем безупречном кабинете, как статуя. Провал. Катастрофа. Несколько минут назад он с чувством глубокого, заслуженного триумфа наблюдал по каналу Ю-Эн-Эн за парадом на Корхале. Он видел свое творение, свою гордость — осадный шагоход «Один» — и это должно было стать пиком его карьеры. Его ждало не просто повышение. Его ждало место в истории, в пантеоне великих оружейников Доминиона.

И вот, когда он уже собирался с довольной ухмылкой выключить трансляцию и вернуться к отчетам, он увидел это. «Один», его идеальная машина, открыл огонь. Не по учебным целям. По своим. По почетному караулу. На экране воцарился ад: крики, взрывы, паника. Гражданские в ужасе спасались бегством. Первой мыслью генерала был сбой. «Система наведения! Проклятые техники, я сдеру с них шкуру!». Но затем он увидел методичность. «Один» не стрелял по гражданским. Он целенаправленно, с холодной, машинной точностью, уничтожал только военную технику и солдат Доминиона. Фон Мейер в шоке смотрел на экран, и ледяной ужас медленно поднимался из глубины его души. Это был не сбой. Это был бунт.

От такого резкого скачка эмоций и нервного потрясения что-то в его мозгу щелкнуло. Это был не звук. Это было физическое ощущение, будто в глубине его черепа лопнул тонкий, натянутый до предела кабель. Боль, острая и короткая, пронзила его виски, и туман, который он даже не замечал до этого момента, рассеялся. Его глаза расширились в леденящем душу осознании.

Полковник Страйк. Его вежливая улыбка. Его странная просьба внести в базу данных пилота с позывным «Дядя Боб». Его подозрительно глубокое знание прототипов. И тот тип с лицом уголовника в синей броне, который прибыл позже. Все эти странности, которые его мозг до этого момента услужливо игнорировал, теперь засияли в его сознании, как прожекторы на допросе. — Как? — прошептал он, его голос был ему чужим. — Почему?

Что заставило его, генерала Доминиона, ветерана десятков кампаний, слепо верить словам этого Призрака? Он резко развернулся к своему терминалу. Его пальцы, дрожа от ярости, застучали по клавиатуре. «Доступ к архиву. Файл допуска: Страйк, Максимилиан».На экране всплыло досье. И правда была жестокой. Майор. Не полковник. Обычный оперативник Корпуса. Не представитель Отдела Спецпроектов. И самое главное, жирным, красным шрифтом: СТАТУС: ДЕЗЕРТИР. ОБЪЯВЛЕН В РОЗЫСК. ПО НЕПОДТВЕРЖДЕННЫМ ДАННЫМ, ПРИМКНУЛ К ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЙ ГРУППИРОВКЕ ДЖЕЙМСА РЕЙНОРА.

Генерал фон Мейер сжал кулак с такой силой, что хрустнули суставы. Челюсти стиснулись до скрипа зубов. Все встало на свои места. Рейнор. Это все организовал Рейнор. Каким-то образом, с помощью этого проклятого колдуна, они промыли ему мозги. И он, генерал фон Мейер, с улыбкой на лице, как последний идиот, сам вынес им на блюдечке все свои лучшие разработки. Он чувствовал, как по лицу расползается багровое пятно унижения.

Это была катастрофа. Генерал фон Мейер стоял посреди своего безупречного кабинета, и мир вокруг него рушился. Его безупречная, выстроенная за пятьдесят лет служба, его репутация холодного, эффективного и непогрешимого администратора — все это превращалось в пепел на его глазах.

«Один». Венец его творения. Проект, который должен был вознести его на вершину военно-промышленного олимпа Доминиона. Этот шедевр инженерной мысли, эта машина-бог, был угнан. Не элитным отрядом Призраков. Не легендарными Рейдерами Рейнора. А каким-то безымянным заключенным в синей броне с идиотским, унизительным позывным «Дядя Боб», которого ему представил несуществующий полковник.

Это был абсурдный, унизительный, сюрреалистический кошмар. Он представил себе докладную, которую ему придется писать. Он представил себе холодные, безжалостные глаза следователей из Отдела Внутренней Безопасности. Он представил себе трибунал. Его карьера была окончена. В лучшем случае его ждала позорная отставка. В худшем — расстрельный взвод за государственную измену. И он не мог винить никого, кроме себя.

— Что за черт?! — заорал он на своего помощника по связи, когда на его личном терминале прервалась трансляция с парада. — Какого черта происходит на Корхале?! Он хотел было с гневным рыком выключить экран, но тут же замер. Он услышал одно-единственное, выжженное в его памяти слово, произнесенное голосом Рейнора: «Тарсонис».

Он застыл. Голос за голосом, фраза за фразой, неопровержимая, уродливая правда, которую похоронили пять лет назад под обломками Тарсониса - его дома, хлынула на него с экрана. Ярость на Рейдеров, на себя, на свою проклятую охрану, на весь мир начала сменяться чем-то иным. Холодным, глубинным, всепоглощающим гневом.

Он слушал голос молодого, полного мстительного огня Арктура Менгска, отдающего приказ об активации пси-излучателей. И он понимал. Мясник, который натравил зергов на его дом и погубил его семью, и сияющий Император, которому он служил верой и правдой все эти годы — это был один и тот же человек. Его мир, построенный на лжи, рухнул в одно мгновение.

И в этот момент на его столе, прорезав тишину кабинета, зазвонил зашифрованный канал связи. На экране высветилось имя: Адмирал Клинтвуд.

Генерал Фон Мейер

Резкий, мелодичный звон зашифрованного канала связи вырвал генерала фон Мейера из состояния холодного, оцепеневшего гнева. Он вздрогнул. На его терминале горела одна-единственная строка: «ВХОДЯЩИЙ ВЫЗОВ. АДМИРАЛ Клинтвуд. КАНАЛ „ПРИЗРАК“». Генерал выпрямился, инстинктивно одернув свой безупречный китель. Это был звонок, которого он боялся и ждал одновременно. Он нажал на кнопку приема.

Воздух в центре кабинета замерцал, и из столба голубого света соткалась полноразмерная голограмма адмирала Дюгаля. Лицо адмирала было похоже на высеченную из гранита маску, ни один мускул не дрогнул. Но его холодные, светло-голубые глаза были живыми, и в них не было и тени сочувствия по поводу очевидного провала генерала. В них была лишь тяжелая, свинцовая уверенность и безмолвный, полный горького понимания вопрос, который не нужно было произносить вслух: «Ты тоже это видел?»

— Генерал фон Мейер, — голос адмирала Клинтвуда, доносившийся из голо-проектора, был холодным и официальным, лишенным всяких эмоций. Он не стал тратить время на приветствия. — три дня назад с вашей сверхсекретной базы «Валгалла» был угнан «Один» — самый ценный и мощный прототип наземного вооружения Доминиона. Пару часов назад этот же прототип был использован террористами Рейнора для организации беспрецедентного по своей дерзости теракта в столице.

Клинтвуд сделал паузу, позволяя каждому слову, как капле кислоты, упасть на репутацию фон Мейера.

— Итогом вашего командования стал провал, который уже транслируют по всем новостным каналам сектора. Это самое большое унижение для вооруженных сил Доминиона со времен падения Тарсониса. Что вы можете сказать по этому поводу, генерал?

Фон Мейер выпрямился, его позвоночник стал стальным стержнем. Лицо его напряглось, превратившись в безжизненную маску. Он ожидал этого. Он ожидал холодного, безжалостного допроса, который закончится его карьерой. Но он не был бы генералом Доминиона, если бы не умел сражаться даже в проигранной битве.

— Адмирал, — его голос был хриплым, но твердым, без тени заискивания. — Провал полный и безоговорочный. Я не собираюсь этого отрицать. Но обстоятельства ... сложились таким образом что я затрудняюсь ответить как это произошло. Но есть одна теория.

Он сделал паузу, подбирая слова, выстраивая в своем разуме единственную линию обороны, которая могла бы спасти его от полного уничтожения. — Незадолго до прибытия пилота-испытателя мои системы зафиксировали аномальный пси-всплеск. Я не придал этому значения. Ошибка. Затем прибыл офицер из Отдела Спецпроектов. Его документы были в порядке. Его аура... — он на мгновение запнулся, — ...была подавляющей. Я действовал строго по протоколу, адмирал, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что моя воля не принадлежала мне. Это была не просто инфильтрация. Это была псионическая атака высочайшего уровня. Они не взломали мои системы. Они взломали меня. Возмо...

— Затрудняетесь, — прервал его Клинтвуд, и его голос прозвучал, как треск ломающегося льда. — Неудивительно. История действительно невероятная. Но в моем разуме, генерал, складывается другая, куда более простая и логичная теория.

Он сделал шаг вперед, и его голограмма, казалось, заполнила собой весь кабинет. — Время угона «Одина» и эта... трансляция... удивительно совпадают. Почти с военной точностью. Сначала угон, который не вызвал подозрений ни у кого на вашем комплексе. Затем — удар по самому больному, по репутации Императора.

Клинтвуд на мгновение замолчал, его холодные глаза буравили фон Мейера. — Вы ведь, как и я, родом с Тарсониса, генерал? Ваша усадьба была в Новом Бостоне. Моя — в столице. Мы оба потеряли там все.

От этого личного, почти интимного тона фон Мейер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понял, куда клонит адмирал. Это был не допрос. Это было предложение.

— Так скажите мне, генерал, — продолжил Клинтвуд, и в его голосе прозвучала опасная, змеиная нотка. — Вы знали о роли нашего «Императора» в гибели планеты, в гибели вашей семьи... и сознательно помогли Рейнору нанести этот удар? Это была ваша месть?

Вопрос, как ядовитая игла, вонзился в фон Мейера. Он мгновенно понял все. Это была и ловушка, и спасательный круг одновременно. Ловушка, потому что любой ответ, кроме отрицания, был бы признанием в государственной измене. И спасательный круг, потому что Клинтвуд предлагал ему благородный мотив — месть, — который был куда лучше, чем унизительная правда о том, что его одурачили. Но фон Мейер был солдатом, а не политиком.

— Нет! — его ответ был резким, полным искреннего, не знающего компромиссов возмущения. Он выпрямился, и в его ледяных глазах вспыхнула ярость. — Клянусь пеплом моей семьи, адмирал, я не знал. Если бы я знал, я бы лично придушил Менгска на его троне.

Он сделал шаг ближе к голограмме, его голос стал тише, но напряженнее. — Меня обманули. На базу проник оперативник, назвавшийся полковником Страйком. Он не просто говорил. Он... что-то сделал с моим сознанием. Это было не внушение. Это была полная перезапись протоколов. Я помню его, помню его приказы, но эти воспоминания ощущаются... чужими. Искусственными. Я без тени сомнения отдал ему все, что он просил, будучи абсолютно уверенным, что он действует от лица высшего командования. Я даже не удосужился перепроверить его допуск. Вы знаете, адмирал, это не в моем духе.

Он замолчал, его взгляд впился в непроницаемое лицо Клинтвуда. — Адмирал, вам известны псионики, способные на такое? Способные переписать разум генерала Доминиона так, чтобы он этого даже не заметил?

Клинтвуд надолго замолчал. Его голограмма стояла неподвижно, но его холодные глаза, казалось, прожигали фон Мейера насквозь, оценивая каждое слово, каждую тень сомнения. Генерал чувствовал, как его судьба висит на волоске, ожидая вердикта.

— Нет, — наконец ответил адмирал, и его голос был тихим, но абсолютно уверенным. — Среди людей таких псиоников нет. Даже самые сильные Спектры из секретных программ не способны на такую тонкую, бесследную перестройку сознания. Я знаком с их способностями и границами их сил.

Он сделал паузу, его взгляд стал еще более жестким. — Но слухи о тесной связи Рейнора с протоссами ходят давно. С самой Войны Роя. Возможно, он использовал против вас не человеческого агента, а инфильтратора-ксеноса. А среди них, — в голосе Клинтвуда прозвучала нотка застарелого, горького уважения, — есть настоящие мастера псионической войны и работы с разумом. Этот ваш «полковник», генерал, мог быть просто лицом, прикрытием. А вашим сознанием играл, как на скрипке, невидимый Темный Тамплиер.

Эта теория была одновременно и ужасающей, и, как ни странно, спасительной. Она снимала с фон Мейера клеймо некомпетентного дурака и ставила его в один ряд с жертвами могущественной, инопланетной силы.

Эта версия, предложенная Клинтвудом, повисла в тишине кабинета, и фон Мейер вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг. Это было удобное и, что самое главное, логичное в своей безумности объяснение. Оно было элегантным. Оно снимало с него, генерала фон Мейера, клеймо некомпетентного дурака, одураченного одним-единственным оперативником. Нет. Он не был дураком. Он был жертвой могущественной, инопланетной силы, с которой не смог бы справиться никто.

Но что еще важнее, эта версия еще больше демонизировала Менгска. Она выставляла его тираном, чьи преступления и внутренняя грызня настолько ослабили Доминион, что в его дела, как стервятники, начали вмешиваться внешние, чужеродные силы. Это был идеальный предлог. Идеальное знамя, под которым можно было собрать недовольных.

Клинтвуд видел, что фон Мейер все понял. В глазах генерала страх за свою карьеру сменился холодной, расчетливой яростью. Он нашел нового врага. И этот враг сидел на троне в Августграде.

— Нас обоих ждет трибунал, Эрих, — голос Клинтвуда стал тише, почти доверительным, и он впервые назвал генерала по имени. Это был жест, который значил больше, чем любой приказ. — Тебя — за потерю «Одина», государственную измену и преступную халатность. Меня — за то, что я, командующий Пятым флотом, позволил этому случиться в моем секторе и в подотчетном мне объекте. Менгск не прощает таких провалов. Он не может себе этого позволить, не сейчас.

Он сделал паузу, его холодные глаза, казалось, видели будущее с безжалостной ясностью. — Эта трансляция... она — яд в крови Доминиона. И Менгск начнет чистку. Он проведет анализ биографий всего высшего командования. И каждый, кто, как мы, потерял семью на Тарсонисе, станет угрозой. Потенциальным предателем. Нас не просто снимут с должностей. Нас тихо отправят в Новый Фолсом на «переобучение» или мы погибнем в «несчастном случае» во время учений. Он уберет нас, Эрих. Уберет, как свидетелей своего величайшего преступления и своего нынешнего позора.

— Или же, — продолжил Клинтвуд, и его голос, до этого тихий, наполнился холодной, как сталь, решимостью, — мы можем выбрать свой собственный путь. Путь сопротивления. Путь чести и, скорее всего, изгнания.

Он сделал еще один шаг к голограмме фон Мейера, и теперь они стояли почти лицом к лицу, два старых волка, решающие судьбу своей стаи. — Я соберу своих капитанов. Тех, кто помнит Тарсонис. Тех, кто, как и мы, потерял там все, и по незнанию был вынужден служить убийце. Ты сделаешь то же самое со своими старшими офицерами на «Валгалле». Нам следует начать сверху. Каждый из нас поговорит со своими самыми доверенными людьми. Те, в свою очередь, — со своими. Это будет цепная реакция, Эрих, построенная не на страхе перед Менгском, а на старой, забытой верности человечеству. Верности друг другу.

Он на мгновение замолчал, его взгляд стал жестким. — А те, кто останется верен мяснику... их придется изолировать. Тихо, без лишнего шума. Ради их же безопасности. И ради нашей. У нас будет только один шанс. Мы не можем позволить себе провал.

В последующие часы на флагмане «Владычество» и на базе «Валгалла» разворачивалась тихая, напряженная драма. Клинтвуд и фон Мейер, каждый на своей территории, собрали своих самых доверенных старших офицеров. Это были не молодые карьеристы, взращенные пропагандой Корхала. Это были седовласые полковники, майоры и капитаны, чьи лица были испещрены морщинами, а верность принадлежала не столько блестящему фасаду Доминиона, сколько старому, похороненному под руинами Тарсониса чувству долга и боевому товариществу. Они входили в запечатанные залы для брифингов по одному, их шаги гулко отдавались в тишине, и садились за столы, обмениваясь молчаливыми, вопросительными взглядами.

В запертых залах для брифингов, в полной, гулкой тишине, они произносили короткую, выверенную речь. Они говорили не о предательстве императора, а о долге. Но не о долге перед режимом, а о том, священном долге, который каждый солдат дает жителям сектора Копрулу — своим семьям, друзьям, простым людям, которых они клялись защищать.

А затем они просто включали запись.

Офицеры, ветераны десятков сражений, люди, чьи лица превратились в непроницаемые маски под тяжестью лет и потерь, молча смотрели на зернистые кадры с Тарсониса. Их профессиональное хладнокровие, их цинизм, их усталость — все это трескалось и осыпалось, как старая краска. В глазах этих закаленных в боях мужчин и женщин шок сменялся неверием, а затем — холодной, тихой, всепоглощающей яростью.

Каждый из них потерял на Тарсонисе кого-то — жену, детей, родителей, лучшего друга, целый мир. Пять лет они жили с этой болью, считая ее трагической, но неизбежной ценой войны. И теперь, слушая спокойный, расчетливый голос Менгска, они узнали, что их горе было не трагедией. Это был спланированный, хладнокровный акт геноцида, совершенный человеком, которому они присягнули на верность. Их мир рушился во второй раз.

— Я не буду служить мяснику, который скормил мою семью и ваши семьи зергам, — тихо сказал Клинтвуд, обводя своих капитанов тяжелым взглядом. Его голос не дрогнул, в нем не было ни ярости, ни скорби. Лишь холодная, как вакуум, констатация факта. — Я слишком долго носил этот мундир, закрывая глаза на его преступления. Больше не буду.

Он выпрямился, его силуэт на фоне звезд в иллюминаторе казался высеченным из камня. — Мы уходим. Заберем с собой наши корабли, наше оружие и наши семьи. Мы создадим свой флот. Флот, который будет сражаться за людей, а не за трон тирана, построенный на костях миллиардов.

Он посмотрел в глаза каждому из них, и его вопрос был не приказом, а предложением. — Кто со мной?

Ответом ему была тишина. А затем, один за другим, седовласые, покрытые шрамами ветераны, молча, медленно и тяжело, кивнули. Это не было радостным согласием. Это было принятие неизбежного. Принятие своей судьбы. В этом зале только что родился мятеж, и он был скреплен не словами, а общей болью и общей, холодной яростью.

Заговор, как вирус, начал расползаться по жилам флота. Каждый капитан и полковник, покинувший тот брифинг, находил своего самого верного подчиненного, своего старого друга, того, с кем он прошел огонь и воду. Разговоры происходили не в залах. Они велись в тихих, личных каютах за стаканом виски, в гулких оружейных под предлогом инспекции, в технических коридорах под шум вентиляции.

Подходы были разными. Один седовласый капитан, глядя на своего старпома, просто тихо спрашивал: «Майор, вы помните небо Тарсониса в тот день?». И, видя в глазах подчиненного ответную боль, молча клал на стол датапад с записью. Другой, более молодой и резкий, прижимал своего лейтенанта к стене в пустом коридоре и, глядя ему в глаза, говорил: «Мы меняем курс. Мы больше не подчиняемся Корхалу. Ты с нами или против нас?».

Но результат был почти всегда один. Офицеры, ветераны десятков сражений, смотрели на зернистые кадры, слушали холодный голос Менгска, и их мир рушился. Каждая такая встреча была риском, игрой в русскую рулетку. Но цепная реакция, построенная на старой верности и общей, похороненной боли, была запущена. И остановить ее было уже невозможно.

Большинство соглашалось. Их глаза, до этого пустые и усталые, загорались холодным, мстительным огнем. Но не все. На борту крейсера «Неумолимый» молодой капитан, идеалист, чья карьера была построена на безупречной службе и вере в пропаганду Доминиона, в ужасе отшатнулся от своего командира, седовласого полковника.

— Сэр, это... это измена! — прошептал он, его лицо было бледным. — Вы призываете нас предать Императора! Предать все, за что мы сражались!

Полковник, стоявший перед ним, тяжело, с горечью вздохнул. Из-за переборки бесшумно вышли два сержанта из его личной охраны, их пистолеты были уже наготове.

— Нет, сынок. Это правосудие, — тихо сказал полковник, и в его голосе была вся тяжесть мира. — Мы слишком долго сражались за ложь. Пора сразиться за правду.

Он кивнул сержантам.

— Проводите капитана в его каюту. Он будет находиться под арестом до дальнейших распоряжений. Обеспечьте ему полный комфорт, но никакой связи.

Так, тихо и без единого выстрела, с помощью старой дружбы, общей боли и холодной, как сталь, необходимости, целый флот и гарнизон сверхсекретной базы переходили на сторону мятежников.

Одним из первых приказов нового, мятежного командования «Валгаллы» был: «Изолировать всех пси-оперативников. Немедленно». Призраки, с их вживленными чипами подчинения и прямой связью с Корхалом, были бомбой с часовым механизмом в самом сердце заговора. Пол и еще четыре Призрака, находившиеся на базе, были без лишних слов выведены из своих комнат и помещены в одиночные камеры в блоке усиленного содержания. Стены камер гудели от работающих пси-подавителей, создавая в воздухе ощущение вязкой, давящей пустоты, которая глушила дар, как вата глушит звук.

Позже к ним пришел один из офицеров-мятежников — седовласый майор, чье лицо было серым от усталости и тяжести принятых решений. Он пытался говорить с ними, взывать к их разуму. Четверо Призраков, чья воля была надежно заперта за непробиваемой стеной ингибиторов, смотрели на него пустыми, безжизненными глазами. На все его уговоры, на все доказательства предательства Менгска они отвечали лишь заученными, фанатично-лояльными лозунгами, которые звучали, как запись с поврежденного носителя: — За Императора! Смерть предателям! Доминион превыше всего!

Пол молчал. Пока офицер-мятежник взывал к его чести и разуму, он сидел на койке в своей камере, глядя в стену пустыми, нефокусирующимися глазами. Но за этой маской безразличия бушевал ад. Его разум был полем битвы, где две армии схлестнулись в смертельной схватке. С одной стороны — недавно восстановленные, болезненно-яркие воспоминания: лицо Макса, их общее прошлое, правда о Тарсонисе, которую он видел в записи. С другой — пятнадцать лет ежедневной, методичной промывки мозгов, въевшаяся в кости верность Доминиону, гордость за свою службу и образ Императора, как символ порядка и силы.

Он не знал, чему верить. Он не знал, кто он теперь. Единственное, что он знал — голос Макса в его голове "Никому не давай себя сканировать, я отключил твой чип ингибитор. Дал тебе свободу выбора". И он молчал. Он симулировал глубокий посттравматический шок, превратив свое лицо в непроницаемую маску. Молчание было его единственным щитом, его последним укрытием в этой войне, которая теперь шла внутри его собственной головы. Офицер, не добившись от него ни слова, разочарованно вздохнул и вышел.

Когда флот мятежников исчез в варп-прыжке, их освободили оставшиеся техники которых не стали заперать. Затем пару дней спустя на «Валгаллу» прибыла следственная группа Доминиона, Пола и остальных Призраков вызвали на допрос. Следователи — холодные, проницательные специалисты из Отдела Внутренней Безопасности — допрашивали его несколько часов. Он сидел в стерильной комнате для допросов, под ярким светом лампы, и придерживался своей легенды. «Ничего не знаю. Дежурство прошло как обычно. Никаких аномалий. Я ушел спать. А на следующий день генерал приказал готовить „Одина“ к отбытию».

Его история, подкрепленная показаниями других ничего не подозревавших сотрудников базы, идеально ложилась в общую картину, которую мятежники, очевидно, намеренно оставили после себя. Картину дерзкой аферы Рейдеров, проведенной при содействии предателя генерала фон Мейера и его офицеров. Пол играл свою роль безупречно. Он был верным, но травмированным солдатом, который просто выполнял приказы и оказался не в том месте не в то время. Никто не заподозрил, что за его пустым, шокированным взглядом скрывается разум, который больше не принадлежал Доминио

Однажды ночью, в стерильной тишине его новой каюты, когда он лежал, глядя в потолок и пытаясь заглушить хаос в своей голове, он почувствовал это. Это был не звук и не мысль. Это был тончайший, как нить паутины, псионический след, который развернулся как пакет в его разуме. Голос Макса прозвучал в его мыслях: «Забудь, что видел меня. Это был просто сон. Но когда ты вспомнишь... не давай себя сканировать. Никому. Я отключил чип-ингибитор в твоем мозгу. Это даст тебе свободу от поводка Доминиона. Свободу выбора. Если ты когда-нибудь решишь расстаться с ними или узнаешь правду о злодеяниях режима Менгска, ты сможешь сделать этот выбор сам»

А затем — тишина.

И это стало последней каплей. Стена индоктринации, которую он с таким трудом пытался удержать, рухнула. Он сел на койке, и его плечи затряслись от беззвучных, судорожных рыданий. Решение было принято. Он останется. Бежать сейчас, под пристальным, параноидальным взглядом следователей из Внутренней Безопасности, было бы самоубийством. Его поймали бы еще до того, как он добрался до доков. Но это была лишь половина правды. Другая половина, более глубокая и личная, заключалась в том, что он больше не хотел бежать. Он хотел понять. Но мысль о побеге, посаженная Максом, пустила глубокие, крепкие корни.

Он вспомнил, как в суматохе после ухода мятежного флота он, помогая следователям, увидел списки подтвержденных дезертиров. И среди сотен имен он нашел одно, которое заставило его сердце пропустить удар. Кэтти. Та самая медсестра-хохотушка с лучистыми глазами, с которой он флиртовал у кофейного аппарата. Она ушла с ними. Эта мысль, эта потерянная возможность, стала для него не просто сожалением. Она стала целью. Он останется. Он будет играть роль верного, травмированного солдата. Он будет их надежным агентом. До тех пор, пока не настанет день, когда он сможет найти свой собственный путь. Путь к ней.

Он будет играть роль верного, травмированного солдата — идеальная маска для Призрака, чей разум действительно был полем боя. Он будет ждать своего шанса, своего идеального момента для удара. И он будет поглядывать по сторонам, собирая информацию. Он больше не был слепым винтиком в машине Доминиона. Макс, сам того не зная, снял с его глаз повязку. И теперь, впервые в жизни, Пол собирался смотреть. По-настоящему. И запоминать.

Пространство у Корхала, столицы Доминиона, разорвалось беззвучной вспышкой слепящего, сине-белого света. Из рваной раны варп-разлома, как кит, выныривающий из глубин, вырвался массивный корпус линейного крейсера «Возмездие». За ним, один за другим, появились еще четыре. Пятерка самых мощных кораблей флота Клинтвуда застыла на орбите, игнорируя стандартные протоколы связи и запросы от патрулей.

Не теряя ни секунды, по их корпусам пробежали огни посадочных палуб. С лязгом открылись створки десантных отсеков, и из их гудящего нутра вырвались десятки транспортников. Они, словно огненные иглы, устремились к сияющей, застроенной до самого горизонта планете внизу. В каждом тесном, пахнущем потом и оружейной смазкой десантном отсеке, помимо пилота, сидели трое морпехов. Их лица были мрачны и сосредоточены. Они не летели завоевывать. Они летели спасать. Их задача — прикрыть эвакуацию семей, чтобы в руках у Менгска не осталось рычагов на их коллег по бунту.

Капитан Элиас Торн, командир линейного крейсера «Возмездие», неподвижно стоял у тактического стола. Мостик его корабля был тихим, почти безмолвным. Здесь не было ни суеты, ни громких криков. Лишь ровный гул консолей и тихие, деловые переговоры офицеров по внутреннему каналу. Торн смотрел на гололитическую карту, где рой дружественных зеленых иконок, похожих на светлячков, расходился от его флота к заранее намеченным точкам на поверхности сияющего Корхала. Каждая иконка была не просто транспортником. Это была чья-то жена. Чьи-то дети. Целые семьи, которых они сейчас пытались вырвать из пасти льва.

В его голове, как заевшая пластинка, снова и снова звучал голос адмирала Дюгаля с того экстренного, короткого брифинга, состоявшегося всего несколько часов назад. Голос, лишенный всяких эмоций, холодный, как сталь: «Мы — последняя линия обороны не для Доминиона, господа. А для его народа. Действуйте быстро. Действуйте тихо. И да поможет нам Бог, потому что никто другой уже не поможет».

Флешбэк.

В запертой, звуконепроницаемой комнате для совещаний на «Владычестве» стояли двадцать пять капитанов линейных крейсеров. Воздух был спертым и холодным. Их лица, испещренные шрамами и морщинами, были каменными, непроницаемыми масками. Они только что увидели запись, которая уничтожила фундамент их мира.

— Джентльмены, — голос Клинтвуда был холоден, как вакуум между звездами, и резал тишину, как скальпель. — Мы даем им один шанс. Один. У вас есть ровно один час, чтобы по зашифрованным каналам связаться со своими семьями и семьями ваших самых доверенных старших офицеров. Никаких долгих прощаний. Только инструкции.

Он коснулся панели на столе, и в центре комнаты ожил гололит. На нем вспыхнули десятки точек на разных планетах сектора. — Координаты точек эвакуации — вот они. — его палец скользнул по карте. — Никаких крупных городов или космопортов. Только заброшенные аванпосты Конфедерации, окрайны городов и поселков, в другие отдаленные места. Места, где вас не будут ждать. Группы должны быть не больше, чем вмещает один стандартный десантный транспортник. Мы будем призраками. Вошли, забрали, вышли.

Он обвел взглядом своих капитанов, и в его глазах не было ни капли сомнения. — На вызовы местных властей не отвечать. В перестрелки не вступать, если это не вопрос жизни и смерти. Используйте хаос, который посеяли Рейдеры. Сейчас вся служба безопасности Доминиона стоит на ушах из-за Корхала. Это наше окно. Но не медлите. Оно не будет открыто вечно. Доминион может опомниться быстрее, чем мы рассчитываем. Выполнять.

— Капитан, «Сокол-3» на связи, — прервал его воспоминания ровный голос офицера связи. — Группа Альфа на борту. Потерь нет. Возвращаемся на «Владычество».

— Принято, — коротко кивнул Торн, его взгляд не отрывался от тактической карты. Первая галочка в списке. Первая спасенная группа.

Но тут же в эфир ворвался другой, более молодой и тревожный голос.

— «Сокол-7», сэр. У нас проблема. Группа Гамма не в полном составе. Семья сержанта Риггса… они не вышли на точку сбора. Ждать?

Торн на мгновение замер, его кулак на подлокотнике кресла сжался. Он представил себе лицо сержанта Риггса — здоровенного, добродушного ветерана, который сейчас стоял на его мостике, в секторе связи, и, без сомнения, слышал этот доклад. Он представил его жену и двоих маленьких детей, которые, возможно, просто опоздали, застряли в панике на улицах. Но приказ адмирала Клинтвуда был абсолютен. Жесток, но необходим.

— «Сокол-7», — его голос был ровным, лишенным всяких эмоций, — у вас есть пятнадцать минут на ожидание. Не больше. Затем тридцать секунд на отход. Выполнять.

Не успел он закончить фразу, как эфир взорвался новыми докладами.

— Сэр! «Сокол-9»! Нас блокирует планетарная полиция! Они угрожают открыть огонь! В динамиках раздался треск предупредительных выстрелов. Торн уже открыл рот, чтобы отдать приказ, но тут же доклад сменился облегченным криком: — Они отступают, сэр! Путь свободен!

Но облегчение было недолгим.

— «Сокол-12» под огнем! Тяжелым огнем! — голос пилота срывался от напряжения и грохота боя. — Местные морпехи! Нас прижали у точки эвакуации, мы не можем взлететь! Нужна поддержка! Торн не колебался ни секунды.

— Всем «Баньши» эскадрильи Дельта, — его голос прорезал хаос, как лазер. — Цель — позиция «Сокола-12». Подавить огневые точки противника. Обеспечить коридор для эвакуации. Живо!

Он смотрел на тактическую карту, и перед ним разворачивалась молчаливая, цифровая драма их исхода. Зеленые иконки транспортников, отрывающиеся от поверхности Корхала и устремляющиеся к его флоту, — это были успешные эвакуации. Красные вспышки в городских кварталах, где местные силы правопорядка вступили в бой с его морпехами, — это были перестрелки. А серые, погасшие точки, оставшиеся на земле, — это были семьи, которые не смогли пробиться, которых пришлось оставить позади.

И это была лишь первая планета. А впереди их ждали еще две. По всему сектору его коллеги-мятежники, капитаны и полковники, с которыми он заключил этот рискованный пакт, сейчас проводили точно такие же отчаянные операции. Они, как и он, сейчас смотрели на свои карты, принимая жестокие решения и молясь, чтобы их ставка окупилась. Они поставили на кон все: свои жизни, свои карьеры и, что самое страшное, жизни своих семей.

За день до этого эвакуация рейдеров с Корхала была такой же хаотичной и яростной, как и сама атака. Пока «Один» под управлением хохочущего Тайкуса, превратившись в мобильную крепость, сдерживал стягивающиеся к площади силы Доминиона, превращая танки и «Голиафы» в груды дымящегося металла, транспортные шаттлы Рейдеров один за другим садились в самом центре этого ада. Они забирали раненых, техников Свонна и захваченные в пылу хаоса секретные данные.

Макс и его «Призрачная пятерка» действовали как хирурги в этом хаосе. Они не лезли в пекло. Они заняли позиции на крышах окружающих зданий, и их винтовки Гаусса с глушителями методично выбивали самые опасные цели: офицеров, пытавшихся скоординировать атаку, гранатометчиков, снайперов. Когда один из шаттлов при посадке попал под огонь засевших в окне напротив снайперов-призраков, Макс, даже не отдавая приказа, увидел, как его отряд среагировал. Три винтовки одновременно, с трех разных точек, ударили по одной цели. Окно вместе со снайперами просто перестало существовать.

Они уходили последними, на последнем челноке, прикрывая отход техников Свонна. Когда их транспортник, набирая высоту, закладывал вираж над ночным Августградом, Макс смотрел вниз. Он видел зарево пожаров, хаос на улицах и далекий, исполинский силуэт «Одина», действующий частично на автопилоте и частично под дистанционным управлением техников. Он все еще вел свой смертоносный рок-н-ролльный концерт. Тайкус уставший, весь в копоти, заляпанный в жидкости из лопнувших шлангов в кабине Одина, сидел прямо на полу эвакуационного траспортника откинувшись на металлическую стену. Глаза его были прикрыты, лицо расслабленно, но Макс мог ощутить полноту удволитворения полученную этим великаном в ходе этой операции. При помощи Одина Тайкус смог сразиться с целой армией в одиночку. В своих мыслях он представлял себя настоящим богом войны. Постепенно его мысли поплыли и он уснул прямо там где сидел. Усталость взяла свое, и Макс легко признавал что сегодня Тайкус отличился.

Они улетали на последнем транспортнике. Они оставили за собой столицу Доминиона в огне, панике и, что самое главное, — в семенах сомнения, которые уже начали прорастать в сердцах миллионов.

В последующие часы, а затем и дни, волна от трансляции Рейнора, как чума, прокатилась по всему сектору Копрулу. В прокуренных, залитых дешевым пивом барах на «Мертвецком порту» и в нижних ульях Корхала, где обычно беззвучно крутили лишь клипы и спортивные матчи, воцарилась непривычная тишина. Завсегдатаи — наемники, работяги, мелкие бандиты — молча, с открытыми ртами, смотрели на зернистую запись с Тарсониса. Их пьяные, циничные ухмылки медленно сползали с лиц, сменяясь сначала недоумением, а затем — мрачным, тяжелым молчанием.

В стерильных казармах на отдаленных гарнизонных мирах, где молодые солдаты, выросшие на пропаганде о Менгске-освободителе, чистили свое оружие, произошло то же самое. Они в ошеломленной, гробовой тишине слушали холодный, расчетливый голос своего Императора, обрекающего миллиарды на смерть, чтобы захватить власть. Они смотрели на своих сержантов, ища в их глазах привычную уверенность, но видели там лишь тот же шок и растерянность.

Запись не вызвала мгновенного бунта. Она сделала нечто худшее. В умах миллионов людей, от шахтера на задворках сектора до офицера на мостике линейного крейсера, было посеяно семя сомнения. И оно уже начало прорастать в тихих, испуганных разговорах в курилках и за закрытыми дверями кают. «Ты это видел?..», «Это не может быть правдой...», «А что, если?..»

А затем на мостике «Гипериона» начали происходить чудеса.

Первый вызов поступил через час после того, как они покинули Корхал. Он прошел по зашифрованному каналу старой Конфедерации, который не использовался годами. Мэтт Хорнер, сначала принявший его за помеху, ответил. На экране появилось лицо седовласого капитана, командующего небольшим конвоем снабжения у Тирадора. Его голос дрожал от ярости. «Мы видели трансляцию. Мы помним Тарсонис. Мы больше не служим Менгску. Каковы ваши приказы, командир Рейнор?»

Рейнор, до этого молча смотревший на звезды, резко обернулся. А затем пришел второй вызов. Командир гарнизона на заброшенной астероидной базе. Затем — капитан научного судна, который поклялся передать Рейдерам все свои исследования. Один за другим, по каналам, которые, казалось, были давно мертвы, начали поступать вызовы. Это были мужчины и женщины, чьи семьи погибли на Тарсонисе, и которые все эти годы верили в ложь.

И кульминацией стали они. Четыре капитана линейных крейсеров не состоящих ни в каком флоте. Это были крейсеры охраны объектов или ресурсодобывающих комплексов. Четыре могучих «Минотавра», которые заранее соглосовав свое прибытие с Хорнером вышли из варпа рядом с «Гиперионом». Они видели правду. Они были готовы дезертировать. Вместе со своими кораблями. Вместе с верными им экипажами. Ручеек недовольства, который Рейнор годами пытался превратить из ручейка во что-то большее, за один день, благодаря одной трансляции, превратился в полноводный поток.

Тонкий ручеек добровольцев, до этого едва пополнявший ряды Рейдеров, за несколько последующих недель превратился в полноводную реку. Ангары «Гипериона» и примкнувших к нему крейсеров были постоянно забиты прибывающими шаттлами. Это были не только одиночки. Целые взводы бывших солдат Доминиона, с нашивками, сорванными с формы; экипажи грузовых кораблей, объявившие своих капитанов «сторонниками Рейнора»; даже отряды корпоративной охраны с оружием и в броне своих бывших нанимателей. Все они стекались под знамена Рейдеров.

По всему сектору разгорались пожары. На десятках планет, вдохновленные правдой о Тарсонисе, вспыхивали восстания. Местные силы самообороны захватывали правительственные здания и вывешивали старые флаги Конфедерации или новые — с местной планетарной символикой. Сеть новостей Доминиона захлебывалась в попытках опровергнуть запись, называя ее то «грубой подделкой», то «провокацией», но было уже поздно.

Восстание Джима Рейнора из локального бунта горстки идеалистов и наемников, который Менгск мог позволить себе игнорировать, превратилось в настоящую, полномасштабную гражданскую войну. Теперь у него был флот, армия и, что самое главное, — поддержка народа. Сектор Копрулу был расколот надвое. И впереди была только кровь.

Глава 14

Кают-компания «Гипериона» гудела, как растревоженный улей. После дерзкой и унизительной для Доминиона победы Рейдеров на Корхале, экипаж, пополнившийся сотнями новых лиц, наконец, позволил себе расслабиться. Воздух был густым от запаха пива, сигар и жареной еды. Из музыкального автомата ревел старый рок-н-ролл, смешиваясь с хохотом, руганью игроков в карты и стуком бильярдных шаров.

В самом центре этого праздника жизни, как бог войны на своем троне, восседал Тайкус Финдли. Его фигура подавляла. Закованный в массивный, гудящий сервоприводами скафандр морпеха модели CMC-400 — грязно-синего цвета, испещренную царапинами и копотью, — он казался монолитом, вырубленным из стали и плоти. Он был огромен даже по меркам генно-модифицированных солдат: на две головы выше любого в этой комнате и вдвое шире в плечах. Бронеплиты его костюма, местами протертые до голого металла, скрипели при каждом движении, а гидравлика тяжело вздыхала, удерживая вес этой горы мышц. Когда он смеялся, вибрировала не только его грудная клетка, но и стол, на который он опирался локтем, грозя раздавить столешницу в щепки.

Он был плотным кольцом окружен бывшими солдатами Орлана — пестрым сбродом, который война выплюнула на порог «Гипериона». Здесь не было уставной выправки: плечом к плечу сидели вчерашние фермеры с Агрии, чьи лица задубели от солнца и ветра, сутулые жители нижних уровней мегаполисов с бледной, нездоровой кожей и мозолистые шахтеры с Кел-Мории, у которых угольная пыль въелась в поры навсегда. Одетые в разномастную, собранную с трупов или купленную на черном рынке броню, они смотрели на Тайкуса с благоговейным восторгом. Для них, привыкших быть пушечным мясом, этот гигант был не просто солдатом. Он был стихией, диким, непредсказуемым зверем, которого удалось приручить лишь отчасти. С зажатой в зубах дымящейся сигарой, чей едкий дым смешивался с запахом машинного масла, и литровой кружкой пенистого пива, которая в его бронированной перчатке казалась наперстком, он громко и красочно, перемежая слова смачным матом, описывал свои приключения в кабине «Одина».

— ...и вот, выкатывается на меня этот «Круцио», весь такой из себя, ствол задирает, думает, напугал! — проревел он, и его бас легко перекрыл шум толпы. — Я даже корпус доворачивать не стал. Просто дал навскидку с левого калибра — ХРЯСЬ! От этой консервной банки только дымящаяся воронка и осталась! А его дружок на «Голиафе» так затрясся, что у него, похоже, гидравлика сфинктера отказала раньше, чем ходовая!

Он загоготал, и этот звук, похожий на камнепад в ущелье, тут же подхватила остальная стая. Эти люди никогда не знали строгой дисциплины — они были детьми трущоб, рудников и пиратских станций, — но даже для них Тайкус был перебором. Гигантский, сквернословящий, пропитанный насилием монстр казался им королем этого хаоса. Он был абсолютным хищником, тем самым зверем, которым каждый из них мечтал стать, если бы хватило духу и калибра.

В другом, более тихом углу кают-компании, Рори Свонн и его лучшие инженеры, напрочь забыв о пиве и празднике, склонились над портативным гололитическим проектором. Свонн, коренастый гигант в промасленном рыжем комбинезоне с бесчисленными карманами и подсумками, нависал над столом как скала. Его густые усы подковой и вечно сдвинутые защитные очки на лбу делали его похожим на старого байкера, но вместо левой руки у него был сложный, грубый механизм — мощная гидравлическая клешня с надписью «SCREW IT!» («К ЧЕРТУ!»), которая сейчас с удивительной деликатностью вращала модель.

Они с почти юношеским восторгом изучали чертежи, скопированные Максом на Валгалле. — Посмотри на эту схему био-стали! — возбужденно прогудел Свонн, тыча металлическим манипулятором в мерцающую 3D-модель. — Это не просто сплав, это чертова магия! Металлическая кристаллическая решетка переплетена с органическими полимерами на молекулярном уровне. Видите эти узлы? Это микрокапсулы с активной биомассой. При повреждении брони они лопаются, и эта дрянь начинает жрать энергию и восстанавливать структуру металла, как живая ткань затягивает рану! Если мы сможем нанести этот материал даже тонким слоем на броню «Мародеров», они смогут заращивать пробоины прямо под огнем!

— Шеф, это, конечно, красиво, но посмотри на требования к питательному гелю, — возразил один из техников, коренастый мужчина с гладко выбритой головой, бородкой-эспаньолкой и тяжелым взглядом из-под козырька кепки с эмблемой крысы. На его плечах висели массивные наушники, а лицо выражало вечный скепсис человека, который слишком часто чинил то, что ломали другие. — Его состав... у нас и половины этих катализаторов нет. А энергопотребление? Регенерация сожрет реактор «Мародера» быстрее, чем зерглинг — морпеха. Минута работы — и костюм встанет колом.

— Но если мы сможем упростить формулу? — тут же встряла другая, молодая техник с короткими темными волосами, выбивающимися из-под такой же кепки. Ее лицо, обычно испачканное смазкой, сейчас сияло энтузиазмом, а глаза лихорадочно бегали по схеме. — Зачем нам полная регенерация? Давайте использовать плазменный инжектор для точечной подпитки, а не тянуть напрямую от реактора! Сама концепция-то... перспективная! Мы можем заставить броню «потеть» охладителем при перегреве!

К их столику, привлеченный сложными схемами, подошел Эгон Стетманн. В своем неизменном лабораторном халате поверх мятой рубашки и с датападом в руке он выглядел как заблудившийся студент. Его взлохмаченные волосы торчали во все стороны, а за желтыми стеклами защитных очков лихорадочно блестели глаза гения, балансирующего на грани безумия. Он заглянул в голограмму, и его рот приоткрылся от научного восторга.

— Поразительно! — пробормотал он, поправляя очки. — Это не просто регенерация, э-эм, мистер Свонн. Посмотрите на эту клеточную матрицу! Это же гибридный металло-органический каркас! Они используют ретровирус зергов с купированным геном мутации, чтобы внедрять углеродные нанотрубки прямо в кристаллическую решетку стали. Это позволяет металлу вести себя как псевдоживая ткань: он «чувствует» стресс и перестраивает свою плотность в точке удара. Это... это контролируемая, оружейная версия эволюции Роя! Мы можем создать броню, которая становится прочнее каждый раз, когда в нее попадают!

Свонн на мгновение замолчал, и единственный звук в этом углу был тихий, ритмичный скрип сервоприводов его клешни, сжимающей и разжимающей воздух. Он смотрел на вращающуюся модель вируса с профессиональной жадностью, смешанной с легким отвращением.

— Контролируемая мутация, био-матрица... — наконец прохрипел он, словно выплевывая невкусное слово. — Мне плевать, как ты это назовешь, док. Хоть магией протоссов. Главное — чтобы эта штука держала удар осадного танка и не пыталась сожрать пилота на обед.

Он резко выпрямился, и его голос загремел, перекрывая музыку: — Всё, хватит пялиться! Майло, Джен — тащите эмуляторы нагрузки, живо! А ты, «профессор», — он тяжелой здоровой рукой хлопнул Стетманна по плечу так, что тот чуть не сложился пополам, — будешь их мозгами. Переведи свою научную тарабарщину на язык сварки и молотка. Мне нужны рабочие симуляции к утру, или я вас всех отправлю драить дюзы зубными щетками!

В этот момент музыкальный автомат, до этого изрыгавший бодрый рок-н-ролл, захлебнулся и смолк с противным электронным визгом. Резкая тишина ударила по ушам. Громоподобный хохот Тайкуса оборвался на полуслове, а жаркие технические споры инженеров мгновенно испарились. В воздухе, густом от табачного дыма, повисло электрическое напряжение. Все обратиливнимание на то что Рейнор держал в руке пульт от монитора висящего посреди кают-компании.

Все взгляды, как по команде, прикипели к главному монитору над барной стойкой. Экран, покрытый тонким слоем жирной копоти, моргнул, пошел рябью помех, словно неисправный кардиостимулятор, и, наконец, стабилизировался. На нем возникло лицо Донни Вермиллиона — бледное, с бисеринками пота на лбу, которые не мог скрыть даже грим. Под ним зловеще пульсировала красная бегущая строка: +++ ЭТО UNN +++ ИМПЕРАТОР ОБРАЩАЕТСЯ К ДОМИНИОНУ +++ ОТРИЦАЕТ ОБВИНЕНИЯ +++.

Картинка сменилась, перенеся зрителей из прокуренного трюма в стерильную роскошь пресс-центра на Корхале. Полированная стойка трибуны для пресконференции, тяжелые бархатные знамена и золото имперских гербов слепили глаза. В центре этой помпезной декорации за трибуной стоял Арктур Менгск. Его осанка была безупречной, мундир не имел ни единой складки, а лицо выражало скорбное величие отца нации, которого незаслуженно оскорбили неблагодарные дети.

— Эти грязные инсинуации против трона бессодержательны и опасны, — его голос, усиленный динамиками, резал спертый воздух кают-компании, как холодный, полированный нож.

Камера сместилась, выхватив из толпы журналистов Кейт Локуэлл. Она поднялась, и в ее позе не было ни страха, ни подобострастия — только хищная готовность нанести удар.

— Сэр, вы по-прежнему стоите на том, что самоотверженная преданность народу — основа вашей власти?

Менгск позволил себе легкую, снисходительную улыбку — идеально отрепетированную маску добродетели.

— Разумеется, — мягко произнес он. — Личная власть никогда не была моей целью.

— Тогда как вы охарактеризуете это? — отчеканила Кейт.

Она нажала кнопку на пульте. В мертвой, звенящей тишине, воцарившейся на корабле, из динамиков вырвался звук, от которого у ветеранов пробежал мороз по коже. Сквозь треск статики пробился безэмоциональный, металлический тембр адъютанта Конфедерации — голос мертвеца, выкопанного из могилы.

«…Меня не остановят. Ни вы, ни Конфедерация, ни протоссы, — никто. Я буду править сектором, даже если мне придется видеть, как он горит вокруг меня…»

Эти слова, произнесенные молодым, полным безжалостных амбиций голосом Менгска, повисли в воздухе, пахнущем пеплом сожженного мира. Маска добродетели на экране треснула.

Зал для прессы взорвался. Вспышки камер замелькали, как стробоскопы, репортеры повскакивали с мест, выкрикивая вопросы. Менгск забыл про улыбку. Его лицо пошло красными пятнами, исказившись в гримасе чистой, животной ярости загнанного в угол диктатора. Он навалился на трибуду всем телом, и его голос сорвался на рычащий крик:

— Я этого не потерплю! Шакалы! Вы пришли сюда и смейте меня допрашивать — он рванулся прочь от трибуны, расталкивая охрану.

«Интервью закончено!»

Экран погас, погрузив кают-компанию в полумрак.

На долю секунды в кают-компании повисла такая плотная, ватная тишина, что стало слышно натужное гудение рециркуляторов воздуха под потолком. Люди замерли с открытыми ртами, боясь моргнуть, не в силах поверить, что этот колосс на глиняных ногах действительно пошатнулся.

А затем тишина лопнула. Помещение взорвалось. Это был не просто радостный крик. Это был утробный, яростный, торжествующий рев, вырвавшийся из десятков глоток одновременно — звук, от которого задрожали переборки, а недопитые стаканы заплясали на столах. В едином порыве слились все: старые Рейдеры с обветренными лицами, годами копившие желчь и жажду мести; желторотые рекруты, впервые почувствовавшие вкус настоящей крови врага; перемазанные смазкой техники и суровые пехотинцы. Все они только что увидели невозможное: их неприкасаемый враг, всемогущий «Император», был раздет, унижен и втоптан в грязь на глазах у всей галактики.

Металлический стол жалобно взвизгнул и прогнулся, когда на него с грохотом, игнорируя вес брони, вскочил Тайкус. Возвышаясь над морем голов как синяя стальная башня, он вскинул вверх свою огромную кружку, расплескивая пену на шлемы и лица товарищей. Его лицо, искаженное гримасой дикого, пьянящего триумфа, сияло в свете аварийных ламп.

— «ЗА СВОБОДУ!» — взревел он так, что его бас ударил в грудь каждому присутствующему.

Толпа подхватила его крик, превратив его в оглушительное скандирование, от которого, казалось, вот-вот разойдутся швы корабельной обшивки.

Рейнор, стоявший у липкой от пролитых напитков барной стойки, одним резким движением ударил по сенсору, отсекая звук трансляции. Рев толпы за его спиной никуда не делся, но ядовитый голос с экрана больше не осквернял воздух. Джим смотрел на своих людей — пьяных от счастья, кричащих, обнимающихся — с той самой кривой, лишенной веселья улыбкой, которая появляется у человека, слишком хорошо знающего цену, заплаченную за этот минутный праздник.

— Люблю смотреть, как он извивается, — сказал Джим, не оборачиваясь. — Но Доминион опять все перекрутит, как обычно.

Хорнер, не отвечая, наклонился за стойку, туда, где в тайнике хранилось то, что было для них дороже золота или оружия. На свет появилась небольшая, потертая коробка из настоящего кедра — артефакт мертвого мира. Внутри лежали две толстые, темные сигары. То, что могло считаться символом их странной, упрямой войны. Редкие, баснословно дорогие Тарсонисские сигары — листья, выращенные под солнцем планеты, которой больше не существовало. Это был пепел их прошлого, скрученный в тугие цилиндры.

— Не в этот раз, — сказал Мэтт и, привычным жестом откусив кончик, прикусил один из толстых цилиндров. — Годы он вертел медиа-шоу как пушку. Теперь мы развернули ее на него. Один этот эфир стоит сотни наших побед.

Он с сухим металлическим лязгом щелкнул старой бензиновой зажигалкой. Язычок оранжевого пламени выхватил из полумрака его лицо, углубив тени под глазами и высветив сетку ранних морщин. На какую-то долю секунды в этом теплом свете промелькнул тот мальчишка-идеалист, которым он был когда-то, прежде чем война выжгла из него наивность. Не то чтобы молодость ему шла — она просто казалась чужой на этом лице. Огонек погас, и перед Рейнором снова стоял просто уставший капитан, на секунду позволивший себе быть человеком.

— Может, ты и прав, — Рейнор кивнул на мертвый экран. — Ради этого мы и начали. Дорога была длинной, но сегодня, черт побери, мы ее наконец куда-то дошли.

Он взял предложенную сигару. Едкий, горький запах настоящего табака забрался в голову, вытесняя вонь машинного масла и дешевого алкоголя. Это был вкус старого мира, странно очищающий мысли. Где-то на периферии памяти, как фантомная боль, вспыхнул Тарсонис: запах озона, горящего пластика и предательства. Но сегодня к этому привычному коктейлю примешивалось что-то еще: удивительное, почти забытое чувство — не просто победы, нет, — а направления. Ощущение, что колеса наконец-то коснулись твердой земли.

Хорнер слегка повернул голову, выпустив струйку сизого дыма в потолок, и в полутьме бара устало, но тепло блеснули его глаза.

— Сердца и умы, Джим. Как ты всегда говорил.

— Когда-нибудь, ты поведёшь эту шайку сорвиголов. — усмехнулся Рейнор, глядя на своего друга сквозь табачную дымку.

— О нет, — скривился Хорнер, и в этом жесте было искреннее ужасание от такой перспективы. — Для этого у меня есть вы… сэр.

Они рассмеялись — коротко, хрипло, без пафоса «героя и его адъютанта»; это был смех двух выживших, которые позволили себе на десять секунд сбросить броню чинов и ответственности.

А Макс, неподвижно стоявший в своем темном углу, наблюдал за всем этим сквозь визор шлема. За ревущей, празднующей толпой, за тихим, полным глубокого смысла ритуалом двух командиров в облаке дыма. И он понимал, что видит перед собой нечто большее, чем просто повстанческую армию. Он видел семью, скрепленную не приказами, а общей верой и общей болью.

В это же время, вдали от пьяного угара кают-компании, в медотсеке «Гипериона» царила мертвая тишина. Здесь пахло не перегаром и потом, а резким, холодящим ноздри антисептиком. Единственным звуком, доказывающим, что время здесь не остановилось, был мерный, ритмичный писк кардиомонитора — электронный пульс жизни, будто висящей на волоске.

Эйва приходила в себя мучительно медленно. Её сознание всплывало из черной, вязкой смолы небытия, как утопленник, которому не хватает воздуха. Первое, что ударило по её чувствам, был свет — нестерпимо яркий, белый, стерильный. Он резал глаза даже сквозь закрытые веки. Затем пришло ощущение тела: оно казалось чужим, свинцовым, но лежащим на чем-то пугающе мягком и теплом. Чистые простыни. Это было неправильно. Её мир должен был быть твердым и холодным.

На мгновение она зависла в блаженном непонимании, не зная, кто она и где. А затем память вернулась.

Она не втекла ручейком — она обрушилась лавиной битого стекла. Эйва судорожно зажмурилась, но тьма под веками мгновенно заполнилась образами из ада. Она снова почувствовала спиной ледяной холод инопланетного стола из черного камня, высасывающий тепло из костей. Услышала гулкое, влажное бульканье насосов, перекачивающих светящуюся синюю кровь в колбах. Увидела остекленевшие глаза парня на соседнем столе — её сокамерника, чей череп был вскрыт, как консервная банка.

И боль. Фантомная, но от этого не менее реальная боль пронзила её виски. Она вспомнила ощущение кристаллических игл Талдаримов — тонких, вибрирующих щупов, которые впивались не в плоть, а в саму суть её разума, скребя по ней, пытаясь вырвать, выскоблить её дар вместе с рассудком.

Она сделала резкий, свистящий вдох, словно вынырнула из ледяной воды. Глаза распахнулись, полные безумного ужаса. Размеренный писк монитора сорвался в истеричную дробь. Белый потолок медотсека поплыл, исказился, и в тенях по углам ей померещились высокие, безликие фигуры в балахонах, тянущие к ней свои когтистые руки.

Крик застрял в горле, вырвавшись наружу сдавленным, полным животного ужаса хрипом. Она рванулась, пытаясь сесть, сжаться в комок, спрятаться, убежать — куда угодно, лишь бы подальше от игл. Но чьи-то руки — огромные, твердые, как камень, и горячие — легли ей на плечи. Они не давили, но держали с непреодолимой силой, пригвождая к реальности.

— Тихо, тихо, малышка. Ты в безопасности. Все хорошо.

Голос был низким, рокочущим, похожим на далекий гром или урчание крупного зверя. Но в нем не было угрозы. Наоборот, он был пропитан такой густой, непривычной, почти болезненной нежностью, что Эйва замерла, парализованная диссонансом.

Она, дрожа всем телом, медленно подняла взгляд.

Над ней нависла гора мышц и темной кожи. Габриэль Тош. Но это был не тот легендарный фантом-убийца, именем которого пугали кадетов в Академии. Его лицо, обычно застывшее непроницаемой маской вудуистского идола, сейчас было пугающе живым и человечным. Глубокие морщины прорезали лоб, губы были искусаны, а в глазах — тех самых глазах, что обычно горели пугающим мистическим огнем, — теперь плескалась бездонная растерянность и боль.

Он смотрел на неё так, словно она была сделана из хрупкого стекла, и он боялся, что один его вздох разобьет её на осколки. Он пытался улыбнуться — ободряюще, по-отцовски, — но мышцы лица, привыкшие к оскалу или бесстрастию, не слушались. Губы дрогнули, уголок рта дернулся, и вместо улыбки вышла гримаса чистого, невыносимого страдания человека, который нашел самое дорогое сокровище в мире, но боится, что опоздал.

В кают-компании Макс ощутил эту перемену физически, словно резкий перепад давления перед грозой. Пси-поле Тоша, которое обычно напоминало мутный, кипящий котел из вудуистских образов и сдерживаемого бешенства, вдруг замерло. Весь этот хаос не исчез — он сжался. Сгустился в одну-единственную, звенящую струну, натянутую до предела и уходящую сквозь переборки корабля прямо в медотсек. Это была забота, но тяжелая, свинцовая, смешанная с чувством вины человека, который смотрит на самое дорогое, что у него есть, и боится, что своими грубыми руками уже все сломал.

Но Эйва не чувствовала этой связи. Для нее нависающий гигант был лишь кошмаром во плоти. Она видела не отца, а гору шрамированного мяса с безумными глазами. В ее воспаленном сознании этот образ наложился на лица инструкторов Академии — тех, кто учил ее боли. Она вжалась в койку, сбивая простыни в комок, и ее сердце забилось о ребра в рваном, паническом ритме. В ее взгляде Тош прочитал тот же животный, первобытный ужас, который видел в глазах своих жертв за секунду до удара ножом.

Поняв, что словами тут не помочь, Спектр сделал единственное, что умел хорошо. Он потянулся к ней разумом. Не грубым рывком, а мягкой, обволакивающей волной он накрыл ее сознание, гася панику принудительным покоем. Веки девушки дрогнули и отяжелели. Дыхание, только что бывшее всхлипывающим хрипом, выровнялось. Тош погрузил ее в глубокий, искусственный сон, давая единственное лекарство, которое у него было — забвение.

Макс, наблюдавший за этой немой сценой сквозь стены, мысленно кивнул. Жестокое милосердие. Овощу помощь не нужна, а сломленного человека можно собрать заново, если есть время. Главное — она вернулась. Он свернул свои ментальные щупальца, обрубая связь, и отлепился от стены, оставляя отца сторожить сон дочери.

Тенью скользнув к барной стойке, он встал по левую руку от Рейнора. Не спрашивая разрешения, потянулся к початой бутылке. Янтарная жидкость плеснула в грязный стакан. Бурбон пах сивушными маслами и дешевой бочкой. Макс молча поднял стакан, коротко салютуя командирам, и одним глотком влил в себя обжигающее тепло, смывая с языка металлический привкус чужого отчаяния.

***

Спустя несколько дней, когда эйфория победы выветрилась вместе с запахом алкоголя, «Гиперион» вернулся к своему привычному ритму: низкому гулу двигателей и деловитому лязгу ремонтных бригад. Праздник закончился, оставив после себя лишь горы мусора и похмельную тишину в коридорах.

Тош нашел Рейнора в пустой кают-компании. Командир сидел за дальним столиком, сгорбившись над стаканом виски, в котором таяли последние кубики льда. Он не пил, просто смотрел на янтарную жидкость, как будто пытался прочесть в ней будущее. Услышав тяжелые шаги, Джим поднял взгляд, ожидая увидеть привычную картину: дикий блеск глаз, ухмылку безумца и ауру хаотичной пси-энергии.

Но перед ним стоял другой человек.

Хаос в глазах Тоша утих, словно шторм, скованный внезапным морозом. На его месте появилась холодная, режущая ясность. Отцовство не сделало Спектра мягче — оно закалило его. Раньше он был анархистом, играющим с огнем ради самого процесса. Теперь у него появилась цель, осязаемая и хрупкая, которую нужно было защищать любой ценой. Это сделало его в десять раз опаснее.

— Брат, — произнес он. Его голос, обычно напоминавший рокот вудуистского барабана, звучал пугающе ровно и твердо. — Моя дочь в безопасности. Она спит спокойно, впервые за годы.

Он сделал паузу, и Рейнор заметил, как напряглись мышцы на его шее.

— Спасибо тебе. И твоему новому Призраку. Передай ему: я помню долги. Кем бы он ни был, он купил мою верность.

Тош выдвинул стул и сел напротив, глядя Джиму прямо в душу своим немигающим взглядом.

— Теперь пора закончить то, что я начал. Пора брать Новый Фолсом. — Он наклонился вперед, и тени на его лице сгустились. — Твоя трансляция с Корхала подожгла фитиль. Доминион горит, Менгск в панике латает дыры, перебрасывая флоты с окраин. Оборона тюрьмы сейчас тоньше яичной скорлупы. Мои братья гниют там, Джим. Мы должны ударить сейчас, пока Император не пришел в себя. Другого шанса не будет.

***

Спустя сорок восемь часов режима радиомолчания флотилия Рейдеров зависла в «слепой зоне» на окраине системы. Они прятались в гравитационной тени газового гиганта — чудовищной планеты цвета гнилого апельсина и старых синяков, чьи радиационные пояса надежно скрывали сигнатуры кораблей от дальних сканеров Доминиона. На мостике «Гипериона» свет был приглушен до боевого режима, и лица экипажа казались серыми в отсветах мониторов.

В соседнюю систему, рискуя быть сбитым, ушел лишь один-единственный разведчик — дрон класса «Ворон», перекрашенный в матовый черный цвет, чтобы сливаться с пустотой. Сейчас его «глаза» транслировали изображение на главный экран. Картинка шла с легкой рябью помех, но того, что она показывала, было достаточно, чтобы даже у ветеранов пересохло в горле.

Мэтт Хорнер шагнул к центральному гололиту. Его лицо, подсвеченное снизу красным свечением тактической карты, выглядело жестким и уставшим. Он набрал команду на консоли, и над столом развернулась детальная, вращающаяся модель цели. Картина была, мягко говоря, безрадостной.

— Новый Фолсом — это не просто тюрьма, Джим. Это крепость, выдолбленная в расколотом планетоиде, — начал Мэтт. Его голос был ровным, сухим и деловым, как у патологоанатома, описывающего причину смерти.

На голограмме возник уродливый, неправильной формы кусок скалы, дрейфующий в космосе. Но это был не просто астероид. Он был похож на гнилой зуб, в который вбили стальные штифты. Поверхность камня была покрыта язвами ангаров, лесом сенсорных антенн и башнями орудий ПКО. Вокруг этого каменного уродца, словно кольца Сатурна, но сделанные из стали и смерти, висело кольцо из десятка тяжелых бронированных платформ. Они были соединены между собой пульсирующими нитями силовых мостов, образуя единую сеть.

— Это осиное гнездо, — Мэтт провел пальцем по периметру обороны, и на карте вспыхнули красные конусы зон обстрела. Они перекрывали друг друга, не оставляя ни единой бреши. — Каждая платформа прикрывает соседнюю, создавая сплошные, перекрещивающиеся зоны поражения. Прямой штурм, даже с ослабленным флотом Доминиона в секторе, приведет к колоссальным потерям. Мы увязнем в их обороне еще на подлете, и нас разберут на запчасти перекрестным огнем.

На дальней орбите газового гиганта, где «Гиперион» и его скромная флотилия прятались в радиоактивной тени, напряженное тактическое обсуждение было разорвано пронзительным воем сирены боевой тревоги. Этот звук, похожий на крик раненого зверя, мгновенно переключил экипаж из режима планирования в режим выживания.

Все взгляды метнулись вниз, в «яму» операторов, к станции сканеров дальнего действия. Молодой лейтенант, дежуривший за пультом, сорвал с головы наушники, и даже в красном аварийном освещении было видно, как с его лица сошла вся краска.

— Сэр! Зафиксирован массовый выход из варпа на границе системы! — крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. Пальцы лейтенанта с лихорадочной скоростью забегали по клавишам, пытаясь отфильтровать лавину входящих данных. — Десять отметок... нет, восемнадцать... поправка, больше тридцати крупных объектов! Сигнатуры подтверждены... Боже, это Пятый флот Доминиона в полном составе!

Все взгляды метнулись к главному обзорному экрану. То, что они увидели, заставило даже бывалых ветеранов затаить дыхание.

Ткань пространства, до этого спокойная и черная, начала рваться. Беззвучно, одна за другой, в реальности вспыхивали ослепительно-белые дыры варп-воронок. Из этих разломов, окутанные остаточными разрядами энергии, выныривали массивные, хищные силуэты линейных крейсеров класса «Минотавр». Они выходили из прыжка с пугающей, неестественной синхронностью, сохраняя идеальный строй, что говорило о высочайшем, почти фанатичном мастерстве их навигаторов.

Но самым странным была не их точность, а их построение. Вместо того чтобы развернуться в атакующий клин «Молот», нацеленный на горстку кораблей Рейдеров, эта армада начала формировать широкий, многослойный оборонительный периметр «Черепаха». Они перекрывали сектора обстрела друг друга, создавая непробиваемую стену стали и орудий. Они не готовились к нападению. Они готовились держать оборону против всего мира.

На мостике «Гипериона» воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь учащающийся, панический писк сканера, фиксирующего всё новые и новые цели. Рейнор и Хорнер обменялись тяжелыми взглядами. Тридцать линейных крейсеров. Это была не патрульная группа и не карательный отряд. Это была сила, способная сжечь планету до основания.

— Но, сэр... — оператор поднял на Хорнера растерянный, полный искреннего непонимания взгляд. — Они не скрываются. Их транспондеры работают в открытом режиме, они не используют никаких средств РЭБ или маскировки. Они идут так, будто это не боевая операция, а парад на Корхале. Я... я не понимаю логики.

— Нас вызывают, сэр! — доложил оператор связи, и в его голосе звенело напряжение натянутой струны. — Сигнал с флагмана «Владычество». Личный код адмирала. Они запрашивают защищенный видеоканал.

Мэтт Хорнер бросил на Рейнора быстрый, вопросительный взгляд. Ситуация была патовой. Ответить на вызов означало выдать свои точные координаты и раскрыть себя. Не ответить — могло быть расценено как враждебный акт, и тогда эта армада превратит их в космическую пыль за один залп. Рейнор, стоявший у гололита с непроницаемым лицом, едва заметно кивнул. Риск был колоссальным, но альтернативой была немедленная смерть.

— Принять вызов. Вывести на главный экран, — отдал распоряжение Хорнер. Его голос был тверд, как всегда, но костяшки пальцев, сжимавших край консоли, побелели.

Изображение уродливой тюремной станции на главном экране дрогнуло, пошло полосами помех и исчезло, сменившись картинкой высокой четкости. На мостик «Гипериона» словно повеяло арктическим холодом.

На экране появилось лицо адмирала Иста Клинтвуда. За его спиной виднелся безупречный, стерильный порядок мостика флагмана «Владычество». Там не было ни свисающих проводов, ни пятен смазки, ни граффити на переборках — только полированный металл и офицеры, застывшие за консолями, как манекены. Сам Клинтвуд выглядел как оживший памятник эпохи Конфедерации: седой, жесткий, с глазами цвета старого льда. Рейнор и Хорнер прекрасно знали, кто это. Это была не просто легенда — это был учебник истории во плоти, один из самых уважаемых и, что важнее, самых опасных тактиков, когда-либо носивших мундир.

Рейнор, не меняя расслабленной позы, оперся бедром о тактический стол и скрестил руки на груди. Его лицо оставалось спокойным, но Макс видел, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Чем можем быть полезны, адмирал? — поинтересовался Рейнор. Его тон был обманчиво-расслабленным, с той фирменной ленцой, будто к нему на огонек заглянул старый приятель, чтобы пропустить стаканчик, а не командующий армадой, способной превратить их в облако радиоактивной пыли за один залп.

Голограмма Клинтвуда медленно, с грацией поворачивающейся башни главного калибра, повернула голову.

— Рейнор. — Он коротко кивнул ему, признавая его статус лидера — жест скупой, но от такого человека стоящий больше, чем медаль. Затем его холодные, как лед, глаза скользнули дальше и остановились на Мэтте. — Капитан Хорнер.

Мэтт вздрогнул. Это было рефлекторное движение, вбитое в подкорку годами муштры. Он инстинктивно выпрямился, каблуки щелкнули бы, если бы он не сдержался. На секунду он перестал быть лидером повстанцев и снова стал молодым курсантом перед своим первым, богоподобным командиром.

— Адмирал. Сэр, — по привычке отчеканил он. Годы службы под началом этого человека, еще во времена старой Конфедерации, въелись в его рефлексы глубже, чем он думал. Клинтвуд был его ментором, его идеалом офицера, и видеть его сейчас по другую сторону баррикад, в прицельной сетке орудий, было сюрреалистичным и болезненным опытом.

— Господа, — начал Клинтвуд. Его голос, лишенный всяких эмоций, звучал глухо и тяжело, как удары молота. Это был голос человека, который принял окончательное, бесповоротное решение и теперь был готов нести его тяжесть до конца. — После вашей трансляции, которая вскрыла правду о Менгске, мы покинули его сторону. Мой флот — двадцать пять линейных крейсеров Пятого флота — больше не подчиняется Корхалу.

На мостике «Гипериона» кто-то судорожно выдохнул. Заявление повисло в воздухе, меняя расстановку сил во всем секторе в одно мгновение.

Клинтвуд сделал паузу. Его взгляд на экране сместился, найдя в тени фигуру в черном доспехе. Он смотрел на Макса.

— К нам также присоединились пять крейсеров из гарнизона «Валгаллы» под командованием генерала фон Мейера. Уверен, вы его помните, майор, — в голосе адмирала проскользнула тень сухой, профессиональной иронии. — Хоть ваша афера и не оставила им выбора, они на вас не в обиде. Наоборот. Они благодарны, что вы провернули все без единого выстрела. Открытое насилие и кровь своих солдат оттолкнули бы многих колеблющихся. А так... вы дали им возможность сохранить лицо.

В ответ Рейнор, стоявший у стола, лишь криво усмехнулся и молча, уважительно кивнул в сторону Макса, давая адмиралу возможность продолжить. Это была молчаливая дань уважения хитрости и профессионализму Призрака — признание того, что иногда скальпель действительно лучше молота.

— Нам нужно безопасное место для наших семей, Рейнор, — не дождавшись ответа, продолжил Клинтвуд. В его голосе, до этого звеневшем ледяным официозом, вдруг проступила ржавчина глубокой, смертельной усталости. — Мой флот — это не просто тридцать боевых кораблей. Это ковчег. На борту каждого крейсера, в трюмах и переоборудованных каютах — сотни гражданских. Жены, дети, старики. Мы вырвали их из пасти Доминиона, но теперь они — заложники вакуума. Нам нужна твердая земля. Планета, которую мы сможем укрепить и превратить в дом, а не в братскую могилу.

Он посмотрел прямо на Рейнора — взгляд не просителя, а партнера, выкладывающего карты на стол.

— В обмен я кладу на чашу весов меч Пятого флота. Тридцать линейных крейсеров класса «Минотавр», тысячи ветеранов, полная огневая мощь армады. Мы признаем твое верховенство в этой войне, Джим. Но наши семьи должны быть вне линии огня. Это мое единственное, но нерушимое условие.

На мостике «Гипериона» повисла тишина, плотная и тяжелая. Предложение адмирала было одновременно даром богов и логистическим кошмаром. Рейнор медленно прошелся перед гололитом, стук его тяжелых сапог гулко отдавался в тишине. Его лицо оставалось непроницаемой маской игрока в покер, но Макс, стоявший в тени, ощущал, как разум командира работает на предельных оборотах, с бешеной скоростью просчитывая риски, ресурсы и варианты.

Наконец, Джим остановился и поднял голову, встречая взгляд голограммы.

— У меня есть такое место, — произнес он, и в его голосе звучала гранитная уверенность. — Хэйвен. Планета на краю сектора, где мы разместили беженцев доктора Хэнсон. Она изолирована, богата ресурсами и пригодна для жизни. Мы только что вычистили оттуда угрозу. Там уже есть базовая инфраструктура, но ей нужна жесткая рука. Ваш генерал фон Мейер — гений фортификации и управления. Он превратит эту колонию в неприступную крепость, о которую Доминион сломает зубы.

Лицо Клинтвуда не дрогнуло, но глаза сузились, став еще холоднее.

— Хэйвен... Я видел отчеты разведки до того, как мы ушли в тень. Планета подверглась вирусной атаке зергов. Вы предлагаете мне поселить наших детей на чумном кладбище? Вы уверены, что земля там не отравлена?

— Абсолютно, — вмешался Хорнер, его пальцы уже выводили на соседний экран спектральный анализ биосферы планеты, окрашенный в успокаивающие зеленые тона. — Вирус локализован и выжжен. Доктор Хэнсон разработала вакцину, купирующую заражение. Атмосфера чиста, биосфера стабильна. На данный момент это самое безопасное место в секторе, адмирал.

Рейнор коротко кивнул, подтверждая слова своего капитана и принимая на себя ответственность за это обещание.

— Мы поможем вам с материалами и строительством укреплений. Ваши семьи будут спать спокойно, — твердо произнес Рейнор. — Но, как вы понимаете, адмирал, в этом секторе благотворительность — дефицитный товар. Это улица с двусторонним движением.

— Я понимаю правила игры, — холодно, без тени обиды ответил Клинтвуд. — Назовите цену.

Рейнор подался вперед, нависая над столом. Его взгляд стал жестким, как дуло гаусс-винтовки.

— Ваш флот поможет мне с одной деликатной операцией. Нам нужно вскрыть нарыв, который гноится уже слишком давно. Мы идем штурмовать Новый Фолсом.

На лице Клинтвуда впервые за весь разговор промелькнула тень эмоции. Уголок его рта дернулся в едва заметной, горькой усмешке — словно он увидел карту, которую противник держал в рукаве, и оценил её изящество. Это длилось долю секунды. Затем маска вернулась, сменившись холодным, расчетливым блеском в глазах. Он взвешивал риски. Он оценивал политический ущерб для Менгска.

— Новый Фолсом... Я так и думал что после информационной бомбы о деяниях Менгска тебя стоит искать где-то рядом с этой системой. — произнес он, — Главная тюрьма Доминиона. Символ страха. Ожидаемо, Рейнор. Это дерзко, но логично. Падение этой крепости ударит по авторитету Менгска сильнее, чем потеря дюжины планет.

Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.

— Так что я согласен. Но это орешек, о который можно сломать зубы. У вас есть план проникновения?

— У нас есть свои призраки, — коротко ответил Рейнор, кивнув в сторону темного угла, где неподвижно стоял Макс.

Клинтвуд проследил за его взглядом. Его холодные, выцветшие глаза на мгновение встретились с непроницаемым визором Макса. В этом взгляде была оценка — адмирал смотрел на оружие, которое помогло ему принять решение на «Валгалле».

Адмирал медленно, тяжело кивнул, признавая этот аргумент.

— Хорошо, Рейнор. Но послушайте старого тактика: не спешите открывать огонь, как только мы выйдем из варпа, — веско произнес Клинтвуд. — Гарнизон Фолсома деморализован, как и весь флот. Увидев мою армаду, они могут сложить оружие без боя. Попробуем решить это малой кровью. Нынче у нас... временный союз. — Он сделал паузу, словно ставя гербовую печать на договоре. — Мой флот в вашем распоряжении для этой операции.

Затем его ледяные глаза сместились, сфокусировавшись на капитане «Гипериона», и тон мгновенно сменился с партнерского на требовательный тон старшего офицера, принимающего парад.

— Хорнер. Жду от тебя и твоей команды должной организации взаимодействия наших сил. Мои навигаторы привыкли к флотской дисциплине, а не к пиратской анархии. Не разочаруй меня.

Мэтт вытянулся в струнку так резко, что, казалось, стал выше ростом. Для него это был не просто совместный маневр. Это был сложнейший выпускной экзамен перед самым строгим преподавателем в галактике.

— Мы немедленно займемся организацией протоколов, сэр! — отчеканил он идеальным уставным голосом.

Не меняя осанки, Хорнер медленно, с выражением "только попробуйте меня опозорить", повернул голову к своей команде в операционной яме. Техники, привыкшие к расслабленной атмосфере «Гипериона», под перекрестным огнем взглядов своего капитана и легендарного адмирала синхронно, с громким звуком сглотнули.

В яме началась тихая паника. Навигатор судорожным движением смахнул крошки от сэндвича под консоль, оператор связи попытался незаметно застегнуть верхнюю пуговицу кителя, которой там не было уже года два, а кто-то пинком задвинул банку с газировкой подальше в тень. Они напоминали школьников, к которым в класс неожиданно зашел директор с проверкой.

Связь прервалась, экран погас, но тяжесть заключенного пакта — и страх экипажа перед необходимостью соответствовать высоким стандартам — остались висеть в воздухе. Временный, но сокрушительный союз был заключен.

***

Пространство на орбите Нового Фолсома не просто открылось — оно лопнуло, не выдержав чудовищного давления массы, пробивающейся сквозь ткань реальности. Беззвучно, но с визуальной яростью сверхновой, в пустоте одна за другой вспыхнули тридцать ослепительно-белых варп-воронок.

Из этих рваных ран, окутанные остаточными разрядами ионизированного газа, вынырнули они — левиафаны из стали и композита. Двадцать пять линейных крейсеров V флота Клинтвуда шли авангардом — безупречные, темно-серые хищники класса «Минотавр», чья броня не знала ни ржавчины, ни поражений. Они двигались с пугающей, нечеловеческой синхронностью, единым организмом занимая боевой порядок «Стена Щитов».

Рядом с ними, замыкая фланги, вышла пятерка Рейнора во главе с «Гиперионом». Этот корабль выглядел иначе: его корпус был картой прошлых войн, испещренный шрамами от когтей зергов и ожогами плазмы, с наспех приваренными листами брони разного оттенка. Но если корабли Клинтвуда излучали имперскую мощь, то от эскадры Рейнора исходила аура злой, упрямой живучести старых волков. Вместе эти две силы образовали безжалостное стальное кольцо, взяв тюремную станцию в мертвую хватку, из которой не было выхода.

На мостике управления Нового Фолсома рутинная скука сменилась гробовой тишиной ровно на одну секунду — время, необходимое мозгу, чтобы осознать масштаб катастрофы. Затем эту тишину разорвал панический, срывающийся на визг вопль оператора сканеров. Он смотрел на свой экран, и его лицо было белее мела, которым очерчивают трупы. Он ожидал увидеть диверсионный отряд. Вместо этого он смотрел в дула целой армады.

На мостике крейсера «Немезида», флагмана гарнизона, царила атмосфера склепа, нарушаемая лишь истеричным, захлебывающимся писком датчиков приближения, фиксирующих десятки захватов целей. Контр-адмирал Харрисон, обрюзгший мужчина с землистым лицом, изъеденным годами кабинетного стресса и страха перед проверками, вцепился в поручни тактического стола. Его челюсть была сжата до скрежета, а на виске пульсировала жилка.

Главный экран пошел рябью и сфокусировался. На нем возникло лицо Иста Клинтвуда — холодное, спокойное и неизбежное, как айсберг, идущий на столкновение. Рейнор и Хорнер благоразумно остались в тени, решив доверить ведение переговоров человеку, чей авторитет в имперских войсках был непререкаем. Один вид легендарного адмирала действовал на офицеров гарнизона сильнее, чем любой выстрел.

— Адмирал, — голос Харрисона был хриплым, он с трудом проталкивал слова через пересохшее от страха горло, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Вы находитесь в ограниченном пространстве Доминиона. Ваше присутствие здесь расценивается как акт агрессии. Я требую, чтобы вы и ваш флот немедленно изменили курс.

Клинтвуд даже не моргнул. Он смотрел на Харрисона не как на коллегу, а как на досадную помеху в навигационном листе.

— Контр-адмирал, — его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем слышался лязг затвора. — У нас нет никаких враждебных намерений по отношению к вам или вашим людям. Наша цель — исключительно тюремный комплекс. Мы вежливо просим вас не вмешиваться.

Харрисон бросил затравленный взгляд на тактическую карту, и эта проекция показалась ему эпитафией. Пять зеленых иконок его крейсеров против двадцати пяти красных меток армады вторжения. Это был не бой. Это была казнь.

Но хуже того, что было снаружи, было то, что происходило внутри. Его взгляд скользнул на вспомогательный монитор состояния экипажа. Сектора, отмеченные желтым — «Карантин» и «Нарушение субординации». Он знал правду: после трансляции Рейнора его флот гнил изнутри. Почти треть личного состава — инженеры, канониры, даже младшие офицеры — сидели под замком в своих каютах, отказавшись выполнять приказы «Императора-мясника». Харрисон чувствовал спиной взгляды тех, кто остался на мостике. В них не было решимости умереть за Доминион. В них был страх и безмолвная мольба. Он был слаб, его меч был тупым и ржавым, и Клинтвуд, старый морской волк, видел это насквозь.

— Я присягал на верность Доминиону, — с горечью произнес Харрисон. Слова давались ему с трудом, они царапали горло, как битое стекло. Это была не попытка угрозы, а жалкое оправдание перед самим собой.

— Мы все присягали, — отрезал Клинтвуд, и его голос звучал как приговор военного трибунала. — Но некоторые из нас помнят, чему мы присягали до этого. Кроме того, каждый порядочный солдат в душе дает клятву служить человечеству, а не режиму.

Это был последний удар, пробивший остатки его офицерской гордости. Харрисон закрыл глаза, пытаясь отгородиться от слепящего света тактического стола. Он был в ловушке, стены которой сжимались с каждой секундой. Сражаться — означало превратить своих людей в космическую пыль ради тирана, который даже не узнает их имен. Отступить — означало покрыть себя несмываемым позором, потерять звание и, вероятно, закончить жизнь перед расстрельной командой. Но, глядя в темноту под своими веками, он понял, что не может отдать приказ открыть огонь.

Он выбрал жизнь.

Харрисон открыл глаза. Они были тусклыми и пустыми.

— Всем кораблям гарнизона, — он выдавливал из себя слова, скрепя сердце, и каждый слог был признанием поражения. — Отступить на безопасную дистанцию. Не вступать в бой. Повторяю, не вступать в бой.

На мостике «Немезиды» произошло нечто осязаемое. Воздух, до этого натянутый до предела, вдруг разрядился. Раздался коллективный, едва слышный выдох — звук десятков людей, которым только что вернули право на будущее. Плечи офицеров опустились, пальцы разжались на рукоятях управления.

На главном экране лицо Клинтвуда осталось бесстрастным, высеченным из камня. Он не улыбнулся, не выказал торжества. Он просто медленно, весомо кивнул, принимая капитуляцию как должное. Путь к Новому Фолсому был свободен.

Лишившись прикрытия своего «карманного» флота, Новый Фолсом остался наг, как черепаха без панциря. Это было уродливое, монументальное зрелище, от которого веяло могильным холодом. Гигантский, расколотый в незапамятные времена кусок планеты, испещренный глубокими кратерами и геологическими шрамами, был насильно закован в корсет из темного металла и грязно-серого бетона. Из его каменистой плоти, словно ядовитые грибы-паразиты, росли башни автоматических турелей, медленно вращались тарелки сенсорных решеток, и зияли чернотой, подсвеченной аварийными маячками, зевы ангарных отсеков.

Вокруг планетоида, словно сложная паутина, сплетенная безумным инженером, была натянута сеть из десятка тяжелых бронированных платформ. Они висели в пустоте, соединенные между собой тускло гудящими, синеватыми нитями энергетических мостов и транспортных труб, по которым, как кровь по венам, перемещались капсулы с заключенными и персоналом.

От этого места физически исходило ощущение тяжелой, бездушной, бюрократической жестокости. Это была не просто тюрьма. Это был монумент подавлению, гигантский завод, сырьем для которого служили человеческие души. Здесь ломали волю, стирали личности и перепрошивали мозги, превращая людей в послушных, пускающих слюни «ресоциализированных» морпехов — пушечное мясо для передовой. Это было место, где надежда умирала еще на подлете, задушенная полями пси-ингибиторов.

Тридцать линейных крейсеров — двадцать пять безупречных «Минотавров» Клинтвуда и пятерка потрепанных в боях кораблей Рейнора — безмолвно заняли свои позиции. Они двигались с грацией глубоководных хищников, заслоняя собой звезды и беря крепость в идеальное, смертельное полукольцо. Тень от их корпусов легла на станцию, как саван.

По команде Хорнера с «Гипериона» операция перешла в активную фазу.

Это не был хаотичный обстрел, к которому привыкли пираты и наемники. Это была вивисекция. С бортов крейсеров не ударили главные калибры, которые совместно были способны расколоть планетоид. Вместо этого активировались батареи тактических лазеров и ракет. Десятки тонких, как иглы, когерентных лучей пронзили вакуум. Они били методично, хирургически точно, следуя данным сканирования, которые Макс и его группа добыли ранее. Без лишнего шума и вспышек, лучи впивались в уязвимые узлы обороны, мгновенно испаряя металл и превращая сложную электронику в кипящий шлак.

Первый залп был беззвучным, но ослепительным. Десятки лучей когерентного света ударили в унисон, и главные сенсорные решетки на оборонительных платформах мгновенно испарились, превратившись в облака перегретого газа. Станция ослепла. Второй залп ударил секундой позже — в генераторы щитов. Броня закипела, и защитные поля схлопнулись с выбросом жесткого излучения. Третий залп прошелся по турелям, как огненная коса, превращая грозные орудия в бесполезные, оплавленные куски шлака, дрейфующие в невесомости.

Затем лазеры, управляемые холодным расчетом корабельных искинов, сосредоточились на самом планетоиде. Один за другим взрывались батареи ПКО, обрушивались своды ангаров, погребая под собой истребители, и, наконец, главный силовой узел, питавший пси-подавители, превратился в миниатюрную сверхновую. Все это произошло за пятьнадцать минут. Без единого промаха. Без единой лишней жертвы среди заключенных. Орбитальная крепость, веками внушавшая ужас, была вскрыта, как консервная банка, из которой выпустили воздух.

Путь для десанта был свободен.

Высадка Рейдеров на станцию не была тонкой инфильтрацией. Это был удар кузнечного молота по наковальне. Штурмовые челноки с ревом ворвались в главный док, сбивая обшивку и сминая остатки баррикад. Их носовые орудия заливали огнем уцелевшие автоматические турели, превращая их в искрящий мусор. Рампы с тяжелым лязгом упали на палубу еще до полной остановки, высекая искры, и из чрева кораблей хлынула волна закованной в сталь смерти — морпехи в тяжелой штурмовой броне.

Их встретил гарнизон. Но это были не солдаты. Это были «ресоциализированные» — сломленные люди, чьи личности были стерты и заменены примитивными боевыми скриптами. Их офицеры, спасая свои шкуры по приказу Харрисона, уже сбежали, бросив своих "кукол" умирать. Оставленные без командования, ведомые лишь вшитым в подкорку протоколом «Уничтожить врагов Императора», они не знали страха и тактики. С дикими, фанатичными воплями «За Менгска!», с пустыми, остекленевшими глазами, они бросились в атаку — не строем, а беспорядочной, бурлящей массой, стреляя от бедра.

Рейдеры Рейнора, ветераны, чьи души были закалены в горниле Чара и Тарсониса, встретили их с холодной, профессиональной жестокостью. Они видели перед собой не людей, а бешеных псов, которых милосерднее пристрелить. Заняв позиции за контейнерами и опорами, они открыли шквальный, перекрестный огонь.

Винтовки Гаусса, калибром 8мм, ревели, выплевывая сверхзвуковые иглы. Самоубийственная атака ресоциализированных захлебнулась в крови. Их броня лопалась, тела разлетались на куски, превращаясь в кровавое месиво, но они продолжали идти по трупам своих товарищей, пока не падали сами. Это был короткий, односторонний бой. Рейдеры не брали пленных — брать было некого. Они просто перешагивали через дымящиеся груды тел и шли вперед по коридорам, залитым маслом и кровью, методично зачищая сектор за сектором, пока последний фанатичный крик не сменился тишиной морга.

Когда последний ресоциализированный охранник, дергаясь в предсмертных судорогах, затих на полу, в главном распределительном зале Нового Фолсома повисла тяжелая, звенящая тишина. Но продлилась она не дольше удара сердца. Ей на смену пришла лавина звука. Из сотен камер, расположенных ярусами в уходящей вверх и вниз шахте, вырвался единый, многоголосый вой. Это был не крик о помощи — это был рев зверя, почуявшего, что клетка открыта. Удары кулаков и металлических мисок о бронестекло сливались в оглушительную канонаду. Заключенные, увидев трупы охраны, требовали свободы.

Тош, чья черная броня была забрызгана чужой кровью, двинулся к центральному терминалу управления. Его движения были резкими, полными адреналина. Глаза горели фанатичным, почти безумным огнем — огнем человека, который видит, как рушится храм его врага.

— Время пришло, брат! — пророкотал он, не оборачиваясь к Рейнору. Его палец уже завис над большой, мигающей красным сенсорной панелью «Аварийный сброс блокировки». — Дадим этим бедолагам то, ради чего мы сражаемся!

Его рука уже начала движение вниз, чтобы ударить по кнопке, но не достигла цели. Другая рука, облаченная в черную перчатку и усиленная сервоприводами протосского доспеха, перехватила его запястье. Хватка была железной.

— Нет, — спокойно остановил его Макс.

Это был первый раз, когда он открыто, физически встал на пути Спектра.

Тош замер. Он медленно, с грацией разворачивающейся башни танка, повернул голову. В его расширенных зрачках плескалась опасная смесь раздражения от помехи и наркотического возбуждения от близкого триумфа. Воздух вокруг них сгустился, запахло озоном — псионические поля двух ментатов соприкоснулись, высекая невидимые искры.

— Спокойно, приятель, — невозмутимо ответил Макс, не ослабляя хватки ни на миллиметр. Его голос был холодным душем для разгоряченного Тоша. — Ты не понимаешь, кто здесь сидит. Я лично отправлял сюда людей по приказу Доминиона. Да, здесь есть диссиденты и борцы за свободу. Но здесь также есть серийные убийцы, которых Корпус использовал для грязной работы, а потом прятал здесь концы в воду. Маньяки. Насильники. Это не просто «жертвы режима». Это монстры. Открыть все камеры — значит выпустить чуму на ближайшие колонии.

— Он прав, сэр, — вмешался Хорнер, глядя на экраны мониторинга, где камеры показывали лица заключенных. Некоторые из них действительно напоминали скорее зверей, чем людей. — Мы не можем рисковать. Нужна система.

Рейнор, стоявший чуть поодаль с винтовкой наперевес, перевел тяжелый взгляд с фанатичного лица Тоша на ледяную маску Макса. Он видел логику в словах Призрака. Свобода — это прекрасно, но хаос, который они могут породить, будет на их совести. Он принял решение.

— Хорошо. Мы не будем играть в бога, — его голос был твердым, ставящим точку в споре. — Но и выпускать маньяков мы тоже не будем. Тош, ты и твои люди... и ты, майор. Вы будете нашим фильтром.

В главном распределительном зале, где воздух был густым и спертым от запаха тысяч немытых тел, застарелого страха и озона, они возвели свое импровизированное чистилище. Шесть «фильтрационных коридоров» были наспех собраны из мобильных силовых заграждений, гудящих на низкой, вызывающей мигрень частоте. Заключенные — серая, безликая масса в одинаковых робах — тянулись к ним длинной, молчаливой змеей. В их глазах, привыкших к полумраку камер, читалась смесь животной надежды и парализующего ужаса перед судом, который вершился не по законам кодекса, а по шепоту в чужих головах.

На выходе из каждого коридора, словно церберы у врат Аида, стояли пары морпехов Рейнора. Их винтовки смотрели в пол, но пальцы лежали на спусковых крючках. Одно слово судьи — и человек отправлялся направо, к свету ангаров и свободе. Другое — налево, обратно в холодную, пахнущую плесенью и безнадежностью утробу тюрьмы.

Этот процесс напоминал жуткий, сюрреалистический конвейер по сортировке душ.

Макс сидел на своем посту неподвижно, как статуя из черного композита. Его лицо было скрыто за глухим визором шлема, в котором отражались искаженные страхом лица проходящих мимо. Он был безмолвным механизмом правосудия, холодным и беспристрастным.

Рядом с ним, в соседних коридорах, расположился «суд присяжных» Тоша — коллекция сломленных, перекованных и опасных личностей, которых Доминион пытался спрятать в самой глубокой норе.

Сам Тош восседал на шатком пластиковом стуле так, словно это был трон из черепов. Он расслабленно откинулся назад, широко расставив ноги в тяжелых ботинках, и судил с выражением хмурого, брезгливого недовольства, лениво поигрывая своим ножом-бабочкой.

Его товарищи были парадом фриков, каждый со своим уникальным безумием.

Молодой Риз был похож на оголенный провод под напряжением. Он не мог усидеть спокойно: его нога отбивала бешеный ритм по металлическому полу, пальцы выбивали дробь на колене, а пси-поле вокруг него ощущалось как колючее облако статического электричества, от которого у проходящих мимо волосы вставали дыбом.

Никс была его полной противоположностью. Лысая женщина с кожей цвета пепла и сложной сетью ритуальных шрамов на лице сидела в позе лотоса прямо на стуле. Она была абсолютно, пугающе неподвижна, как храмовое изваяние. Ее глаза были закрыты, но каждый заключенный, проходящий мимо нее, вздрагивал, чувствуя на себе ее невидимый, всепроникающий взгляд.

Дикон, самый старший из них, выглядел как человек, несущий на плечах тяжесть целой планеты. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а в глазах застыла вековая усталость. После каждого ментального сканирования он тяжело вздыхал и тер виски, будто грязь чужих мыслей физически пачкала его, и эта процедура высасывала из него жизнь быстрее, чем любая битва.

И Джинкс. Нервная женщина с бегающим взглядом и руками, перепачканными в смазке и графите. Она постоянно что-то бормотала себе под нос — быстрый, неразборчивый поток цифр и проклятий. Ее пальцы, живущие своей жизнью, непрерывно теребили и переплетали маленькую, уродливую куклу, скрученную из разноцветных проводов и микросхем, словно этот талисман был единственным, что удерживало ее якорь в реальности.

Перед Максом остановился следующий — человек-тень, чья тюремная роба висела на выступающих костях, как на вешалке. Его кожа была цвета старого пергамента, а руки мелко тряслись, перебирая край одежды. Он не смел поднять глаз, словно ожидая удара.

— За что ты здесь? — вопрос прозвучал глухо из-под визора шлема.

Мужчина открыл рот, пытаясь выдавить из себя ответ, борясь с въевшимся в подкорку страхом перед допросами. Но Максу не нужны были его слова. Он уже был внутри.

В разуме этого доходяги не было тьмы. Там была лишь ослепительная, болезненная вспышка несправедливости. Макс увидел тесную комнату, заваленную датападами, мерцание экрана с текстом статьи, критикующей коррупцию в торговых гильдиях, и выбитую ударом сапога дверь. «Двадцать лет», — эхом отдалось в голове. Двадцать лет каторги за слова.

Макс медленно кивнул морпехам. — Правый.

Следующим к барьеру шагнул гигант. Его лицо и шея были покрыты татуировками — грубой синей вязью тюремных наколок, обозначающих количество «ходок» и убитых. Он смотрел на Макса исподлобья, с тяжелым, свинцовым вызовом, скрестив руки на груди.

— За что ты здесь?

Человек ухмыльнулся, собираясь солгать, но его разум предал его раньше, чем язык. Ответ пришел не словами, а тошнотворным, вязким образом. Запах мокрого асфальта и дешевых духов. Блеск ножа в лунном свете. Женский крик, оборвавшийся булькающим хрипом. И волна густого, липкого возбуждения, смешанного с запахом свежей крови. Этот зверь не раскаивался. Он смаковал это воспоминание долгими ночами в камере.

Макс не дрогнул. Его лицо под маской осталось безучастным, но ментальный щит стал жестче, отсекая эту грязь. — Левый.

И так, час за часом, они просеивали этот человеческий ил, отделяя сломленных жертв от затаившихся хищников.

Процесс был изматывающим. Воздух в блоке сгустился от концентрации пси-энергии и эмоций тысяч людей. Неудивительно, что молодые, эмоционально нестабильные Фантомы начали ломаться.

Первым не выдержал Риз. К нему подвели неприметного коротышку с бегающими глазками. Едва коснувшись его разума, Риз дернулся, как от удара током. Он увидел подвал. Увидел детские игрушки, забрызганные...

— Тварь! — взревел Риз, вскакивая со стула. Его контроль лопнул.

Псионическая волна, окрашенная в багровые тона чистой ярости, ударила в заключенного. Это не был телекинез. Это был прямой удар по сосудам. Маньяк схватился за голову и закричал, но крик захлебнулся. Из его глаз, ушей, носа и рта одновременно хлынула густая, черная кровь. Внутри его черепа что-то влажно хрустнуло — мозг просто вскипел от перегрузки. Дергающееся в агонии тело морпехи молча оттащили в сторону, даже не пытаясь оказать помощь.

Никс отреагировала иначе. Перед ней стоял серийный душитель, который в мыслях уже примерялся к шее самой женщины-псионика. Никс, до этого сидевшая неподвижно, как каменный идол, открыла глаза. В них не было зрачков — только белая пустота.

Она не кричала. Она встала — плавным, текучим движением, похожим на разворачивающуюся змею. Шагнула к заключенному, преодолевая силовое поле, которое, казалось, расступилось перед ней. В ее руке блеснул тяжелый вибро-меч, который ей доверил Тош. Одно слитное, едва уловимое глазом движение. Голова насильника отделилась от тела и с глухим стуком упала на бетон, пока туловище еще продолжало стоять.

Никс так же молча села обратно, положив окровавленный клинок на колени, и снова закрыла глаза. Конвейер продолжил работу.

Когда людской поток иссяк, настал черед «особого контингента». Морпехи, чьи доспехи уже были забрызганы чужой кровью, вывели троих последних. Это были Фантомы, чей рассудок Тош пометил маркером «безнадежен». Их подвели к Максу, так как лишь его протосская ментальная стабильность могла служить волнорезом для их безумия.

Первый — гора мышц с перекошенным лицом — едва увидев черную броню Макса, замер. В его воспаленных глазах вспыхнула искра узнавания, которая мгновенно разгорелась в пожар ненависти.

— ТЫ! Страйк! — взревел он, и от его псионического крика у стоящих рядом заломило зубы. — Я помню тебя! Это ты засадил меня сюда!

Он не стал тратить время на концентрацию энергии. Он просто бросился вперед, как бешеный бык, намереваясь разорвать Макса голыми руками.

Реакция охраны была мгновенной и безжалостной. В тесном коридоре грохот винтовок Гаусса прозвучал как удар молота по перепонкам. Сверхзвуковые иглы прошили тело Фантома насквозь, отбросив его назад. Он рухнул, превращенный в кровавое решето, так и не дотянувшись до горла своего врага.

Второй был полной противоположностью первого. Щуплый, с бледной, почти прозрачной кожей, он смотрел на труп товарища с мягкой, блаженной улыбкой.

— Забавно, — прошептал он, глядя прямо в визор Макса. — Умрем все вместе.

Воздух в блоке мгновенно стал тяжелым и вязким. Макс почувствовал, как Фантом превращает свое собственное тело в живой реактор. Он втягивал в себя всю доступную пси-энергию, собираясь высвободить её в одном чудовищном, суицидальном взрыве, который превратил бы мозги всех присутствующих в кашу.

Реакция Макса была быстрее мысли. Инстинкт Кхусар взял верх.

— Узы Пустоты!

С его вытянутой руки сорвались невидимые для обычного глаза, но осязаемые ментально жгуты темной энергии. Они оплели светящуюся ауру смертника, стягивая её, запечатывая взрыв внутри его собственного тела. Кокон захлопнулся. Фантом беззвучно закричал, когда его сила, не найдя выхода, ударила внутрь, разрывая его органы и выжигая нервную систему. Макс, не давая этому продлиться дольше секунды, шагнул вперед. Фиолетовый росчерк пси-клинка милосердно оборвал агонию, пронзив сердце и кокон одновременно.

Третья — женщина-Фантом с растрепанными волосами и хищным, но усталым лицом — наблюдала за этой бойней с циничным спокойствием. Когда её подтолкнули к Максу, она даже не пыталась сопротивляться. Она подняла руки, показывая пустые ладони.

— Я не дура, — хрипло произнесла она. — Ведите обратно в камеру. Или стреляйте.

Но Макс жестом остановил конвоиров. Он шагнул к ней и всмотрелся в её глаза. Она инстинктивно попыталась возвести ментальный барьер, закрыться, спрятать свою суть, но Макс мягко, но неумолимо удержал «дверь» открытой. Он заглянул внутрь.

Там не было жажды убийства или суицидального нигилизма. Там был хаос, но иного рода. Макс увидел бурлящий котел из гипертрофированного либидо, жажды острых ощущений и темных, извращенных фантазий — побочный эффект стимуляторов и изоляции, который превратил её в гедонистку без тормозов, но не в маньяка. Она была опасна для морали, но не для общества. Её безумие было направлено на получение удовольствия, а не на причинение боли.

Макс вынырнул из её разума. Её нахождение в рядах армии Тоша не принесет проблем — возможно, даже наоборот, поможет снять напряжение в казармах определенного толка.

Он посторонился, убирая клинок, и указал рукой на правый проход — туда, где уже грузились на транспортники свободные люди.

— Свободна, — коротко бросил он.

Женщина моргнула, не веря своим ушам. Затем на её губах появилась кривая, многообещающая ухмылка. Она подмигнула Максу и, покачивая бедрами, направилась к свету, перешагивая через трупы своих менее удачливых коллег.

Когда последняя ментальная проверка была завершена, суровая арифметика псионической сортировки предстала во всей своей неприглядной наготе. Из тысяч, гнивших в утробе Нового Фолсома, право на небо получила лишь треть.

Эту группу — истощенных, моргающих от непривычно яркого света ангаров людей — построили в колонну. Политические диссиденты, чьи лица были серыми от тюремной пыли, смотрели на десантные корабли с ошеломленной, почти религиозной радостью, не веря, что кошмар закончился. Несправедливо осужденные, чьи жизни были сломаны бюрократической машиной, рыдали, не стесняясь слез, размазывая грязь по щекам. Мелкие преступники, которым Рейнор решил дать второй шанс, нервно озирались, понимая, что вытянули счастливый билет в лотерее, где ставкой была жизнь.

Остальные две трети — убийцы с пустыми глазами, маньяки, смакующие чужую боль, закоренелые пираты и садисты — остались за чертой. Под прицелами тяжелых винтовок Гаусса, дула которых недвусмысленно смотрели им в грудь, их погнали обратно. В этот раз не было ни бунта, ни криков. Их провожало тяжелое, свинцовое молчание, полное концентрированной ненависти и черного отчаяния. Они знали: дверь закрывается навсегда.

Гулкий, многотонный лязг закрывающихся гермостворок тюремных блоков прозвучал в тишине станции как удар молота по крышке гроба. Новый Фолсом снова проглотил своих демонов.

Рейдеры, забрав с собой освобожденных Фантомов, ценных специалистов и тех, кого совесть не позволила бросить, начали сворачивать операцию.

Перед тем как подняться на борт шаттла, Рейнор нашел коменданта тюрьмы. Тот, бледный, с трясущимися руками, стоял в углу разгромленной диспетчерской, стараясь слиться со стеной. Джим навис над ним, отбрасывая длинную тень.

— В вашем отчете будет написано, что произошел бунт, который вы подавили с помощью „неизвестных союзников“, — произнес Рейнор. Его голос был тихим, но в нем звучала угроза страшнее, чем грохот орбитальной бомбардировки. — Потери среди заключенных спишете на бунт. Если вы попытаетесь связаться с командованием Доминиона раньше, чем через шесть часов, мы вернемся. И тогда я не буду так вежлив. Вам ясно?

Комендант, чувствуя, как по спине течет холодный пот, судорожно, часто закивал, не в силах выдавить ни слова. Бразды правления тюрьмой были ему возвращены, но теперь он чувствовал на своей шее короткую, невидимую удавку страха, конец которой был в руках у Рейнора.

***

На Хэйвене, в наспех собранном, но уже гудящем от напряжения командном центре, который генерал фон Мейер развернул в реквизированном здании администрации, собрался совет нового альянса. Обстановка была спартанской: голые стены, пучки кабелей, змеящиеся по полу к серверам, и тяжелый запах влажной тропической жары, который не могли перебить даже мощные кондиционеры.

За простым металлическим столом, исцарапанным за годы эксплуатации, сидели ключевые фигуры восстания: Рейнор, развалившийся на стуле с привычной небрежностью; Хорнер, прямой как струна; Макс, сливающийся с тенью в углу; и двое высших офицеров Доминиона — адмирал Клинтвуд и генерал фон Мейер, чьи безупречные мундиры казались чужеродными в этом штабе полевой войны.

За панорамным окном разворачивалась картина грандиозного исхода. Небо было расчерчено инверсионными следами: тяжелые транспортники мятежного флота, похожие на груженых шмелей, один за другим опускались на поверхность. Они несли модули жилья, генераторы и турели. На глазах у командования джунгли отступали перед сталью и бетоном — рождался новый дом для тысяч семей.

Разговор начал Клинтвуд. Он не стал тратить время на пустые формальности или светские беседы. Он стоял у окна, наблюдая за высадкой, затем резко повернулся к столу.

— Командир Рейнор, — начал он, и его голос был ровным, твердым, как корабельная обшивка. — Вы выполнили свою часть сделки. Вы предоставили моим людям убежище, когда другие отвернулись бы. И более того — я видел, как вы действовали на Новом Фолсоме. Эффективно. Жестко. Пусть и неортодоксально.

Адмирал обвел взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом лице.

— Мои капитаны доверяют мне. А я, — он сделал вескую паузу, словно взвешивая каждое слово на весах истории, — пожалуй, доверюсь вам. Временный союз — это уже ненужная полумера, костыль для неуверенных. Я предлагаю полное объединение наших сил. Но с одной оговоркой: не гоняйте весь флот туда, где хватит одного «Гипериона». Мы — молот, а не скальпель.

Рейнор медленно кивнул. Его лицо было серьезным, но в уголках глаз залегли новые морщины — следы груза ответственности, который становился все тяжелее.

— Я согласен, адмирал. Вместе мы — сила, с которой Менгску придется считаться, хочет он того или нет, — ответил Джим. Он подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Но есть один вопрос, который может потопить нас быстрее, чем пушки Доминиона. Командование.

Он посмотрел на Клинтвуда, затем на своих людей.

— Ваш флот — это механизм, привыкший к строгой иерархии, субординации и уставу. Мои ребята... — он криво, понимающе усмехнулся, — ...это пираты, наемники и идеалисты. Они не очень любят, когда им отдают приказы те, кто не пил с ними в одном баре и не глотал ту же пыль. Если ваши офицеры начнут муштровать моих парней, мы получим бунт на корабле еще до первого боя. Нам нужна единая командная структура, которая устроит всех.

— Я не собираюсь становиться адмиралом флота, — продолжил Рейнор, жестко, предвосхищая любые возражения со стороны Клинтвуда. Он откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что кресло главнокомандующего жмет ему в плечах. — Мое место — на земле, в грязи, с моими парнями. Я партизан, а не флотоводец. И я не прошу вас, адмирал, подчиняться бывшему маршалу колонии, который половину жизни провел в розыске.

Джим медленно повернул голову и посмотрел на Мэтта Хорнера. Тот стоял рядом, привычно заложив руки за спину, молчаливый и надежный, как несущая балка «Гипериона».

— Но у нас есть человек, который является мостом между нашими мирами, — голос Рейнора стал серьезным. — Он безупречный офицер старой закалки, знающий устав лучше, чем собственное имя. Но при этом он пользуется абсолютным, безграничным доверием Рейдеров. Человек, который знает, как управлять флотом, и, что важнее, понимает, за что мы сражаемся, а не просто против кого.

Все взгляды за столом, тяжелые и ожидающие, обратились на Хорнера. Мэтт замер. Он нахмурился, переводя растерянный взгляд с Рейнора на ледяное лицо Клинтвуда, и впервые за долгие годы его легендарная выдержка дала трещину.

— Джим, нет... сэр, — он запнулся, и это «сэр» прозвучало не как уставное обращение, а как мольба о рассудке. — Я не могу. Я всего лишь капитан. У меня нет выслуги, нет опыта управления эскадрой такого масштаба. Я не...

— Ты лучший капитан, которого я знаю, Мэтт, — мягко, но непреклонно перебил его Рейнор. — И ты единственный, кто может удержать эту разношерстную армаду вместе.

Хорнер побледнел. Он медленно повернулся к Клинтвуду, ожидая увидеть на лице старого адмирала гнев или презрение к такому вопиющему нарушению субординации. Ведь по всем законам флота, именно Клинтвуд должен был принять командование.

Но старый адмирал лишь медленно, весомо кивнул.

В его холодных глазах не было уязвленного самолюбия. Он смотрел на Мэтта и видел не «выскочку-повстанца». Он видел в нем отражение того, чем когда-то был флот Конфедерации до того, как сгнил изнутри — честь, компетентность и горящее сердце. Он видел офицера, который сохранил мундир чистым в грязной войне.

Клинтвуд медленно поднялся со стула. Он выпрямился во весь рост, одернул китель и, глядя Мэтту прямо в глаза, отдал честь — четко, резко, как на плацу.

— Я почту за честь служить под вашим командованием... адмирал Хорнер, — произнес он с формальной точностью, и в его голосе не было и тени иронии.

Мэтт застыл, ошеломленный этим жестом больше, чем любым сражением. Признание от легенды флота весило больше, чем любые погоны.

— С этого дня, Мэтт, ты — адмирал объединенных сил нашего флота, — с усталой, но гордой ухмылкой подытожил Рейнор, хлопая ладонью по столу. — Так что привыкай к новому званию. И к головной боли, которая идет с ним в комплекте.

***

Сделка была скреплена не чернилами, а суровой необходимостью. Распределение ролей прошло быстро, как смена караула. Адмирал Клинтвуд принял командование «Щитом Хэйвена» — так они окрестили новую эскадру — с мрачным удовлетворением старого волка, которому вернули его стаю. Генерал фон Мейер, блестящий администратор, но посредственный полевой командир, с нескрываемым облегчением сменил капитанский мостик на кресло коменданта. Управлять строительством планетарной крепости, возводить бастионы и налаживать логистику — это была стихия, в которой он был богом. Восстание Джима Рейнора на глазах обретало скелет, мышцы и броню. Оно превращалось в армию.

Шум празднования давно стих, растворившись в корабельных коридорах. На мостике снова воцарилась тишина — не мертвая, а сосредоточенная, гудящая от напряжения работающих умов.

Рейнор, Хорнер и Макс стояли у центрального гололитического стола. Они молча смотрели на светящуюся карту сектора, которая еще неделю назад казалась эпитафией их делу. Раньше там, в бесконечном море агрессивных красных символов Доминиона, одиноко и обреченно мерцала одна-единственная синяя иконка — «Гиперион».

Теперь карта горела синим огнем.

Десятки новых меток — тяжелые крейсеры Клинтвуда, трофейные корабли с базы Орлана, примкнувшие суда дезертиров — выстроились в сложный, многослойный боевой порядок вокруг Хэйвена. Планета больше не была беззащитной мишенью. Она превратилась в неприступный бастион, ощетинившийся орудиями.

Хорнер смотрел на эту картину с благоговейным трепетом, и в отсветах голограммы его лицо казалось почти мальчишеским. На губах, обычно сжатых в тонкую линию забот, играла тень улыбки. Это была его мечта, начерченная светом в воздухе. Их маленькое, отчаянное восстание, державшееся на честном слове и изоленте, наконец-то обрело мускулы, способные сломать хребет Менгску.

Рейнор, напротив, не улыбался. Он стоял, уперевшись тяжелыми руками в край стола, и смотрел на этот новый, могучий флот не как на триумф, а как на приговор. Его плечи опустились, словно на них положили невидимую плиту. Раньше он отвечал за несколько сотен головорезов, которые знали, на что шли. Теперь на карте горели тысячи жизней. За каждой синей точкой стояли семьи, дети, судьбы целой планеты. Цена ошибки выросла с «мы погибнем» до «мы утянем за собой в могилу целый мир».

Макс стоял чуть поодаль, в густой тени у переборки, скрестив руки на груди. Его взгляд скользил по карте, но видел он не просто тактическую диспозицию. Он видел Силу. Он видел инструмент, способный не просто царапать броню Доминиона, а вскрыть её, как консервную банку.

И впервые за всю свою жизнь, состоявшую из чужих приказов, стертой памяти и одиночных камер, он почувствовал странное, пугающее тепло в груди. Он больше не был просто деталью механизма, курком, на который нажимают другие. Он был частью чего-то большего. Частью дела, в которое он — циничный, сломленный и пересобранный заново убийца — возможно, впервые начинал верить.

Восстание Джима Рейнора перестало быть локальным бунтом кучки идеалистов и наемников. В эту ночь оно превратилось в реальную, осязаемую и смертельную угрозу для самого существования Доминиона.

Глава 15

Раскопки.

Эйфория от победы на Новом Фолсоме и исторического объединения флота держалась недолго — она выветрилась быстрее, чем запах шампанского в кают-компании. На смену праздничным тостам пришла тяжелая, рутинная работа по сшиванию лоскутного одеяла новой армии.

Следующие несколько недель «Гиперион» и корабли 5-го флота работали в режиме челноков. Сотни бывших заключенных, прошедших фильтрацию, вливались в ряды Рейдеров. Это был болезненный, скрипучий процесс. Бывшие «ресоциализированные», чей разум еще не до конца оправился от химии Доминиона, учились заново держать инструменты не как рабы, а как свободные люди. Ветераны Рейнора, жевавшие пыль Мар Сары, смешивались с ухоженными, привыкшими к уставу офицерами Клинтвуда. В столовых то и дело вспыхивали драки — «пиратская вольница» против «имперской муштры», — но, к удивлению Хорнера, они быстро затихали. Общая ненависть к Менгску оказалась клеем покрепче дисциплинарного устава.

С гражданскими было сложнее. Журналисты, опальные политики и интеллигенция, вытащенная из камер Фолсома, не умели и не хотели воевать. Для них Рейнор организовал «подпольную железную дорогу». Используя связи в Умоджанском Протекторате и каналы наемников Миры Хан, их группами переправляли в «серые зоны» — на нейтральные станции и независимые колонии, где длинные руки Императора не могли их достать. Каждое такое отправление стоило Джиму нервов и кредитов, но он лично жал руку многим улетающим, зная, что их слова и статьи ударят по режиму сильнее, чем гаусс-винтовка.

Однако главным врагом новой армии стал не Менгск, а снабжение.

Реальность войны ударила по Рейдерам со всей беспощадностью. Тридцать тяжелых крейсеров были прожорливыми чудовищами. Они требовали реки топлива, горы боеприпасов, запчасти для сложной электроники и тонны продовольствия.

Производственная база на Хэйвене только разворачивалась под жестким руководством генерала фон Мейера. Джунгли планеты огласились ревом тяжелой техники. Сотни КСМ — Космических Строительных Машин — вгрызались в недра планеты, но процесс шел мучительно медленно.

Чтобы обеспечить такую армаду, пришлось выстраивать сложнейшую технологическую цепочку, адаптируя ресурсы 26-го века под нужды военного времени. Пышная и местами агрессивная растительность Хэйвена стала источником углеводородов. Огромные комбайны перемалывали биомассу, из которой в химических реакторах синтезировали всё: от синтетической ткани для униформы и биопластика для корпусов гранат до тяжелых технических масел и смазок для гидравлики экзоскелетов. Местная «нефть» была не только под землей но и росла прямо на деревьях, и заводы работали круглосуточно, наполняя воздух запахом перегретой органики.

Знаменитые синие кристаллы, найденные в жилах планеты, не были просто «деньгами». Это была основа металлургии и материаловедения будущего. В плавильнях их кристаллическая решетка расщеплялась, служа уникальной присадкой для создания неостали — сверхпрочного сплава, из которого печатались листы корабельной брони и каркасы танков. Без этих кристаллов обычная сталь плавилась бы от одного попадания плазмы. Мобильные фабрики, используя технологии молекулярной 3Д сборки, «выращивали» запчасти прямо на месте, но аппетиты флота росли быстрее, чем добыча.

Самый ценный ресурс. Зеленые гейзеры веспена, прорывающиеся сквозь кору Хэйвена, немедленно накрывались куполами перерабатывающих заводов. Этот газ не сжигали, как бензин. В условиях высокой компрессии он служил катализатором для термоядерных реакторов крейсеров, эгзокостюмов, наземной и летающей техники повышая их энергоотдачу в тысячи раз. Без очищенного веспена крейсеры Клинтвуда превратились бы в дрейфующие куски металла — их реакторы просто не смогли бы питать щиты и варп-двигатели.

Но даже при наличии сырья, экономика восстания трещала по швам. Не всё можно было напечатать или добыть. Сложные чипы наведения, нейроинтерфейсы, медицинские наниты и редкие изотопы приходилось покупать на черном рынке, где цены после обнародывания правды о сути императора и последовавших после этого бунтов взлетели много кратно.

Кредиты, захваченные у Орлана и накопленные за годы рейдов, таяли, как лед, брошенный в жерло вулкана. Тайкус Финдли, который теперь проводил больше времени за изучением счетов стоя за плечем у Джимма, чем за чисткой пулемета, не упустил момента напомнить об этом.

***

— Джимми, твою мать, мы теперь не революция, мы — бродячий цирк с очень дорогими билетами! — громыхал Тайкус, нависая над консолью в арсенале «Гипериона». Он тыкал толстым пальцем в голографическую смету, где красные столбцы расходов стремились в стратосферу. — Твой новый друг адмирал жрет ресурсы так, будто завтра не наступит. Топливо, запчасти, пайки для тысяч ртов... Мы ушли в минус еще вчера.

Финдли тяжело вздохнул, почесал щетинистый подбородок и, словно невзначай, перелистнул страницу на планшете.

— Знаешь, я тут ломал голову, где нам раздобыть наличность, пока мы не начали продавать корабли на металлолом... И вспомнил про наших старых знакомых. — Он вывел на экран разведданные от Фонда Мёбиуса. — Они уже неделю долбятся в наши каналы связи. Предлагают круглую сумму за очередной инопланетный булыжник. На этот раз — на планете Зил. И что самое вкусное — нам не нужно лезть в пекло. Они говорят, там уже работает их команда инженеров, всё подготовлено. Просто прилететь, забрать и получить чек. Легкие деньги, Джимми. Как раз то, что нам сейчас нужно, чтобы заткнуть дыру в бюджете.

Рейнор, сидевший на ящике с боеприпасами и протиравший воспаленные от бессонницы глаза, лишь устало вздохнул. Он откинул голову назад, упираясь затылком в прохладную стену.

— Легких денег не бывает, Тайкус. Мы оба это знаем, — хрипло отозвался он. — Но ты прав. Нам нужно платить по счетам. Я позже гляну данные от Мебиусов на мостике вместе с Мэтом.

Джим на секунду замолчал, глядя на своды ангара, забитого техникой.

— Слушай, а ведь смешно, да? — вдруг произнес он, и в его голосе проскользнула горькая усмешка. — Посмотри на нас. Два старых преступника, которые еще вчера грабили поезда на Мар Саре и бегали от законников. А сегодня... Тридцать линейных крейсеров. Армия. Целая планета с колонистами за спиной. Мы влияем на судьбы целых звездных систем, Тайкус. Какого черта так вышло?

Тайкус хмыкнул, доставая сигару, но не прикуривая её — привычка беречь фильтры костюма.

— Жизнь — штука странная, партнер. Кто бы мог подумать, что из двух разыскиваемых преступников получатся спасители человечества?

— Я устал, Тайкус, — признался Рейнор, и эта фраза прозвучала тише обычного. Он потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него груз последних недель. — Честно. Все это... так непривычно. Адмиралы, генералы, политика, ответственность за тысячи семей. Я простой маршал, парень с винтовкой. Иногда мне кажется, что я просто самозванец, который надел чужой мундир и ждет, когда его разоблачат.

Финдли посмотрел на друга долгим, неожиданно серьезным взглядом. В его глазах, обычно полных цинизма, мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Не неси чушь, Джимми, — пророкотал он. — Знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, что ты здесь случайно. А я смотрю со стороны и вижу другое. У тебя это в крови. Вести за собой людей, заставлять их верить в невозможное... Это врожденный талант, черт подери.

Тайкус шагнул ближе, его броня тихо гудела сервоприводами.

— Подумай сам: если бы ты родился в каком-нибудь дворце на Корхале, носил фамилию Менгск и имел родословную длиной в километр, никто бы даже бровью не повел. Все бы говорили: «О, конечно, это же генерал Рейнор, прирожденный лидер, элита». Твое нынешнее положение кажется удивительным только потому, что ты вылез из той же грязи, что и мы все. Но ты на своем месте, брат. Больше, чем любой из этих напомаженных адмиралов.

Он хлопнул Рейнора по плечу тяжелой рукой, едва не сбив того с ящика.

— Так что не парься, Джимми. Скоро всё уляжется. Народ привыкнет. И очень скоро все станут воспринимать тебя так же, как этого ледяного Клинтвуда — как само собой разумеющееся. Ты — лидер! Просто смирись с этим и давай заработаем немного денег, чтобы этот банкет продолжался.

***

Когда пару дней спустя объединенный флот вышел из варпа в системе Зил, стало ясно, насколько Тайкус ошибался насчет «легкой прогулки».

На орбите планеты царила атмосфера склепа. Зил выглядел именно так, как его описывал Финдли в своих самых мрачных метафорах: «Это место — морг. Кто бы тут ни жил, они сдохли миллионы лет назад, и даже призраки отсюда сбежали».

Поверхность планеты представляла собой бесконечную пустошь, окутанную ядовитым зеленовато-желтым туманом. Из пыльных бурь выступали не просто скалы, а скелеты древней цивилизации. Огромные, изогнутые каменные ребра, похожие на грудные клетки гигантских левиафанов, торчали из земли, образуя естественные и искусственные барьеры. Повсюду виднелись руины храмовых комплексов — почерневшие от времени обелиски и пирамидальные структуры с таинственными геометрическими узорами, в которых все еще теплилась тусклая, болезненная энергия. Это был мир-кладбище, где само время застыло, охраняя тайны, которым не место в мире живых.

Но мертвую тишину космоса нарушало присутствие тех, кто считал себя стражами этого некрополя.

Флот Талдаримов висел на высокой орбите, заслоняя собой тусклое солнце. Это не была полномасштабная армада вторжения, но огневой мощи здесь было достаточно, чтобы нанести объединенным силам Рейдеров и Клинтвуда фатальные потери.

Четыре величественных Авианосца, в отличие от золотых кораблей кхалаев, были цвета темной бронзы и оружейной стали. Они напоминали зловещие, шипастые осиные гнезда, вокруг которых уже роилась мошкара из полусотни истребителей «Феникс». Шесть «Излучателей Пустоты» начали разворачиваться в боевой порядок. Их призматические ядра уже гудели, накапливая заряд, и линзы фокусировались на точке выхода флота людей.

Но самым пугающим был центр их строя.

Там, словно король в окружении свиты, висел модифицированный «Излучатель Пустоты» чудовищных размеров. Он был вдвое больше стандартного корабля этого класса. Его корпус был не просто темным — он был абсолютно черным, матовым, поглощающим свет звезд, словно вырезанным из куска самой бездны. Острые, хищные грани его «крыльев» были покрыты алыми рунами, пульсирующими в такт невидимому сердцебиению.

В центре, там, где у обычных кораблей сияет синяя призма, у этого левиафана горел огромный, кроваво-красный кристалл. Он не просто светился — он источал густой, тяжелый свет, похожий на свернувшуюся кровь. Казалось, что это «око» смотрит прямо в душу каждому, кто осмелится взглянуть на него через обзорный экран. От корабля исходила аура такой концентрированной угрозы и псионической мощи, что даже сенсоры «Гипериона» на секунду пошли рябью помех.

На мостике «Гипериона» взвыли сирены боевой тревоги, заливая пространство пульсирующим красным светом.

— Боевая тревога! Всем постам, код красный! Энергию на передние щиты! — голос Хорнера перекрыл вой сирен. Его пальцы летали по тактической консоли. — Фиксирую сигнатуры Талдаримов! Класс «Авианосец» и «Излучатель Пустоты». Они блокируют планету жестким ордером.

Он бросил быстрый взгляд на данные с поверхности.

— Судя по биосканерам, группа Мёбиуса на поверхности уничтожена. Тепловых сигнатур живых людей нет. Только холодные тела и остывающие обломки.

Мэтт переключился на общефлотский канал, его голос стал стальным:

— Внимание всем кораблям объединенного флота! Готовность номер один. Орудийным палубам — прогреть конденсаторы. Эскадрильям «Викинг» и «Мираж» — запуск двигателей, ожидайте вектора атаки. Держать строй, не открывать огонь без команды.

Он посмотрел на экран связи, где ожидало бесстрастное лицо командующего авангардом.

— Флот готов к бою. Адмирал Клинтвуд, передаю вам тактический контроль над ордером. Построение на ваше усмотрение.

— Принято, адмирал Хорнер, — коротко кивнул Клинтвуд.

На обзорном экране было видно, как тяжелые крейсеры класса «Минотавр», подчиняясь командам Клинтвуда, начали медленно, величественно перестраиваться. Они выдвигались вперед, формируя широкую дугу «Стены Щитов», закрывая собой более уязвимые транспорты и «Гиперион». Маневровые двигатели вспыхивали яркими звездами, когда многотонные махины разворачивались бортовыми батареями к врагу.

Пока в космосе разворачивался этот балет смерти, на мостике «Гипериона» Рейнор быстро собрал ключевых офицеров у тактического стола.

— Так, план меняется, — Джим ударил кулаком по гололиту, на котором красные точки врагов окружали планету. — Мы не можем просто спуститься и постучать. Нам придется пробиваться.

Он обвел взглядом свою команду: Тайкус в полной броне, Свонн с гаечным ключом, торчащим из кармана, и молчаливый Макс в своей экипировке цвета хитина.

— Я остаюсь на мостике, буду координировать действия с Клинтвудом. Мне нужно видеть всю картину, — решил Рейнор. — Высадка на вас. Тайкус, ты обеспечиваешь огневую мощь. Свонн, ты нужен там, чтобы заставить эту чертову Дрель работать. Макс... ты прикрываешь их от всего, что не берут пули. Ваша задача — оценить обстановку. Если Артефакт можно забрать — забираем. Если там слишком жарко или Дрель не подлежит ремонту — не геройствуйте. Эвакуируйтесь немедленно. Мы не будем менять жизни людей на кусок камня.

— Что по шансам наверху, Мэтт? — спросил Джим, кивнув на экран.

Хорнер быстро прогнал симуляцию боя, его пальцы порхали над тактической клавиатурой.

— Флота Талдаримов не так много, сэр. Четыре Авианосца и этот аномально огромный Излучатель Пустоты во главе — это серьезно, но у нас тридцать крейсеров. Мы превосходим их по чистой огневой мощи в три раза, — Мэтт указал на голографическую схему, где синие клинья окружали красные сферы. — Если Клинтвуд все сделает правильно, мы победим. Главное — тактика. После первых залпов «Ямато» нельзя пытаться перестреливаться с ними на дистанции. На расстоянии рой перехватчиков с Авианосцев и дальнобойные лучи Излучателей разберут наш флот по винтику, пока мы будем перезаряжать конденсаторы.

Хорнер провел линию, показывающую агрессивный маневр сближения.

— Нужно лезть в ближний бой. Прорваться внутрь их ордера и снести «больших мальчиков» в упор. Особенно важна ротация: корабль с просевшей поляризацией брони уходит во второй эшелон, его место занимает свежий борт с полным энерго-насыщением. Повреждений корпуса не избежать — наша броня будет деградировать от их лучей, — но мы никого не потеряем. День останется за нами.

Рейнор кивнул, принимая этот рискованный, но расчетливый расклад. — Хорошо. Значит, постараемся забрать артефакт сами.

Он повернулся к экрану связи, выводя изображение Клинтвуда на главный монитор.

— Адмирал Клинтвуд, адмирал Хорнер. Небо за вами. Мэтт, твоя задача — обеспечить коридор для шаттлов и поддержку наземных сил огнем, когда они попросят. Клинтвуд, свяжите их боем. Мне нужно, чтобы вы оттеснили этих фанатиков и их проклятый флагман как можно дальше от орбиты высадки. Удержите их подальше от наших голов.

— Будет исполнено, командир, — отозвался Клинтвуд. — Мы выжмем их из гравитационного колодца.

Рейнор повернулся к своей наземной команде, которая уже проверяла оружие. — Тайкус, Свонн, Макс — живо в челноки. «Геркулесы» уже прогреты. Удачи, парни. И не дайте им себя прикончить.

Экран связи погас. Адмирал Клинтвуд на мостике своего флагмана выпрямился, окинув взглядом экипаж. Его лицо превратилось в маску холодной решимости.

— «Щит Хэйвена», к бою! — скомандовал он. — Перехватчики на взлет. Приоритетная цель — Флагманский Излучатель.

Адмирал подошел к тактическому столу, наблюдая, как из чрева темных талдаримских Авианосцев начинают вырываться рои дронов.

— Внимание всему флоту. Приказываю принять атакующее построение «Клин». Уплотнить строй, дистанция между бортами — двести метров. Инженерам — перевести энергию реакторов на обшивку! — Голос Клинтвуда стал жестким. — Максимальная поляризация молекулярной решетки брони. Насытить неосталь энергией до предела! Мы должны выдержать первые удары их лучей, пока металл не начнет терять структуру.

Он сделал паузу, оценивая дистанцию до врага. Черный гигантский Излучатель в центре вражеского строя уже наливался зловещим багровым сиянием.

— Главный калибр — к бою. Зарядить орудия «Ямато».

По корпусам тридцати стальных левиафанов прошла глубокая, низкочастотная дрожь. В носовых частях крейсеров раскрылись массивные магнитные заслонки. В недрах пушек начали раскручиваться гравитационные катушки, сжимая перегретую плазму в нестабильные шары чудовищной разрушительной силы. Это были не ракеты, это были маленькие, яростные рукотворные звезды, готовые вырваться на свободу.

— Целеуказание: распределить цели. Звено «Альфа» — сосредоточить весь огонь на Флагмане. Звенья «Браво» и «Чарли» — цели по Авианосцам. Огонь по готовности!

Космос озарился ослепительными вспышками. Сгустки концентрированной плазмы прочертили вакуум, врезаясь в золотистые щиты протоссов, заставляя их кипеть и схлопываться под чудовищным напором. Но Клинтвуд знал — это только начало.

— Теперь — полный вперед! — рявкнул он. — Машинное отделение, форсаж! Мы идем на таранную дистанцию!

На экранах было видно, как тучи вражеских дронов-перехватчиков устремились навстречу людям.

— Зенитные расчеты, слушайте мою команду! Активировать системы точечной обороны. Режим заградительного огня. Эти твари внутри Авианосцев штампуют новых дронов каждые двадцать секунд. Если мы не создадим стену огня, этот рой облепит нас и начнет резать обшивку. Сбивайте всё, что меньше фрегата!

Сотни лазерных турелей на бортах крейсеров ожили, сплетая в пустоте смертоносную сеть.

— Ракетные палубы! — продолжал дирижировать боем Клинтвуд. — Зарядить бронебойные «Торнадо». Дайте залп по курсу! Нам нужно пробить коридор для наших «Викингов» прямо к корпусам Излучателей. Прикройте бомбардировщики! Вторая линия — следите за уровнем насыщения брони! Как только поляризация упадет до тридцати процентов и металл начнет греться — немедленный отход во второй эшелон для охлаждения и перезарядки. Свежий корабль занимает место поврежденного. Давим их массой и координацией! Вперед, парни!

Безмолвный вакуум над мертвой планетой Зил мгновенно превратился в ревущий ад.

По команде Клинтвуда тридцать стальных левиафанов Доминиона, выстроившись в смертоносный клин, дали первый залп. Носовые части крейсеров озарились ослепительными вспышками, затмившими далекие звезды. Тридцать сгустков перегретой плазмы — маленьких рукотворных звезд, порожденных орудиями «Ямато» — прочертили пространство. Они преодолели разделяющую флоты пустоту за секунды и с чудовищной силой врезались в золотистые энергетические щиты передовых кораблей Талдаримов.

Космос задрожал от беззвучных взрывов. Щиты протоссов вспыхнули лазурным и фиолетовым пламенем, выгибаясь под ударами, кипя и схлопываясь, обнажая темный металл корпусов. Несколько «Фениксов», оказавшихся слишком близко к эпицентрам взрывов, просто испарились.

Ответ Талдаримов был мгновенным и безжалостным.

Чрева гигантских Авианосцев раскрылись, словно разтревоженные ульи, извергая из себя бесконечный поток беспилотных перехватчиков. Тысячи мелких, юрких машин, сияющих золотом и синей энергией, слились в единый, гудящий рой. Эта живая туча смерти устремилась к терранским кораблям, намереваясь облепить их и разобрать обшивку лазерными лучами.

Одновременно с этим шесть «Излучателей Пустоты» вышли на огневую позицию. Их призматические ядра раскрутились до предела, и в космос ударили копья концентрированной энергии.

Небо над Зилом оказалось расчерчено тысячами огненных трасс. Бортовые лазерные батареи крейсеров, работающие в режиме заградительного огня, плели сложнейшую сеть из красных лучей, пытаясь проредить наступающий рой перехватчиков. Каждую секунду десятки дронов вспыхивали крошечными огненными шарами, превращаясь в облака обломков, но на их место из чрева носителей вылетали новые.

Ракетные палубы «Минотавров» изрыгали залпы тяжелых ракет «Торнадо», которые оставляли за собой дымные хвосты, маневрируя среди хаоса битвы в поисках крупных целей. Бортовые и ходовые орудия делали множество залпов небольших плазменных зарядов.

Но самым страшным зрелищем были лучи Пустоты, вгрызающиеся в терранскую броню. Там, где они касались кораблей, поляризованная неосталь начинала нестерпимо сиять. Молекулярная решетка брони, насыщенная энергией реакторов, боролась с чужеродной мощью, пытаясь рассеять жар. Металл раскалялся добела, затем до оранжевого свечения, с него срывались снопы искр и струи расплавленного шлака.

Особенно жутким был удар флагманского гиганта. Его толстый, кроваво-красный луч ударил в борт одного из крейсеров авангарда, «Висбаден». Поляризация брони не выдержала и секунды. Луч прожег многометровую толщу металла, как паяльник масло, вызвав серию внутренних взрывов и декомпрессию целых отсеков. Крейсер начал заваливаться на бок, из его ран в космос вылетали обломки и тела экипажа, но он продолжал вести огонь из всех уцелевших орудий.

Под прикрытием огненного шторма, который бушевал в верхних слоях атмосферы, звенья тяжелых десантных транспортов класса «Геркулес» рванули к поверхности. Их теплозащитные экраны раскалились добела, продираясь сквозь плотные слои облаков. Корабли трясло так, что казалось, заклепки вылетят из пазов, но пилоты Рейдеров знали свое дело. Включив тормозные двигатели в последний момент, махины с воем и грохотом обрушились на каменистое плато, поднимая тучи рыжей пыли.

Аппарели с тяжелым лязгом упали на грунт.

Место раскопок, открывшееся их взору, представляло собой туманное кладбище. Ядовитая желтоватая дымка стелилась по земле, скрывая ужасы недавней бойни, но запах гари и разложения пробивался даже сквозь фильтры шлемов. Лагерь Мёбиуса был не просто уничтожен — он был выпотрошен. Изуродованные тела техников и наемников, рассеченные пси-клинками надвое, валялись среди дымящихся остовов техники и разброранного оборудования. Здесь не было выстрелов — только следы чистой, холодной резни.

Единственное, что уцелело в этом хаосе, — гигантская, массивная конструкция Лазерной Дрели. Она возвышалась над руинами лагеря как памятник человеческому упрямству, нацелив свое длинное дуло на цель их визита.

Впереди, сквозь марево жары, проступали очертания Храма. Это было зрелище, от которого перехватывало дыхание.

Вход в комплекс преграждали циклопические ворота, высеченные не руками человека и не технологиями протоссов. Материалом служил странный, матовый серый камень, на ощупь напоминающий окаменевшую кость левиафана. Он казался вечным, нетронутым эрозией за миллионы лет. По всей поверхности врат и уходящих ввысь стен храма змеились сложные узоры — геометрически безупречные линии и руны. Они слабо, ритмично пульсировали тревожным, бледным изумрудным светом, словно внутри камня циркулировала какая-то живая энергия, реагирующая на присутствие чужаков. Сама архитектура давила на психику, заставляя людей чувствовать себя муравьями у подножия горы.

Но времени любоваться древностью не было.

— Живо, живо! Шевелитесь, парни! — голос Свонна перекрыл гул двигателей.

Из чрев «Геркулесов» потоком хлынули КСМ — пилотируемые строительные экзоскелеты. Они прыснули в стороны, как механические крабы. Их пилоты, матерясь в эфире, тут же принялись за работу: буры вгрызались в каменистую почву, сварочные аппараты сыпали искрами — возводились стальные стены бункеров и основания для ракетных турелей. Периметр нужно было закрыть до того, как Талдаримы поймут, что происходит.

Свонн, кряхтя, забрался на платформу управления Дрелью. Он смахнул с консоли липкую лужу подсыхающей крови — всё, что осталось от предыдущего главного инженера — и подключил свой диагностический планшет.

— Вот черт, — прохрипел он, бегая глазами по красным строкам отчета об ошибках. — Так, что у нас здесь? Питание идет от геотермальных генераторов глубоко под землей — это хорошо, реактор нам не понадобится. Но эти фанатики знали, куда бить. Они перерезали главные силовые кабели подачи энергии на излучатель и повредили систему фокусирующей линзы.

Главный механик Рейдеров сплюнул и повернулся к Тайкусу и Максу, вытирая масло со лба.

— Мне нужно время, ковбой, чтобы спаять магистрали и откалибровать линзу до микрона, иначе эта крошка взорвется нам в лицо, а не прожжет дверь!

— У нас нет времени! — рявкнул Тайкус, с лязгом передергивая затвор своего тяжелого пулемета. Он всматривался в туман, где датчики его шлема уже фиксировали первые тепловые сигнатуры. — Гости скоро будут здесь!

Из ядовитого, молочно-зеленоватого тумана и дрожащего марева жары, со стороны величественных руин храма, показался передовой отряд Талдаримов.

Это были не те благородные золотые воины, с которыми люди привыкли ассоциировать протоссов. Эти существа казались порождением ночных кошмаров. Их угловатая, шипастая броня была выкована из черно-серого металла, поглощающего свет, и окаймлена зловещим багровым сиянием. Фанатики-зилоты шли тяжелой поступью, их лица были скрыты за глухими масками, напоминающими черепа их народа, а из запястий вырывались не синие, а кроваво-красные пси-клинки, гудящие от нестабильной энергии. За ними, перебирая механическими лапами, двигались Сталкеры — их черные панцири были украшены острыми шипами, а в центре корпусов пульсировали рубиновые ядра.

Их было немного — карательная группа, пришедшая ранее и ликвидировавшая группу Мебиуса. Но ситуация стремительно ухудшалась. В небе, прорвавшись сквозь заслон флота Клинтвуда, уже снижались призмы искривления. Эти кристаллические конструкции разворачивали свои энергетические пилоны прямо в воздухе, и пространство вокруг них начало искажаться, готовясь исторгнуть подкрепления прямо за спинами приблежающихся Талдаримов.

Десант только высадился. Бункеры еще не были построены — КСМ лишь размечали лазерами фундамент. Танки еще не разложили свои опоры в осадный режим. Люди были открыты, как на ладони.

Авангард Талдаримов уже выстроился для атаки. Их вел высокий протосс, чья аура давила на сознание даже обычных людей тяжелой плитой.

Асцендент.

Он возвышался над своими воинами, облаченный в массивную, богато украшенную броню с высоким воротником-гребнем, защищающим шею. Его лицо было скрыто за сложной маской, из прорезей которой били лучи яркого алого света — признак глубокого насыщения терразином. Вокруг него воздух дрожал от переизбытка пси-силы.

Макс, стоявший в авангарде, прикрыл глаза, активируя свое пси зрение. Он ментально потянулся к фигуре лидера, и их разумы столкнулись с оглушительным беззвучным треском.

Это был не просто воин. Макс почувствовал мощь уровня седьмого, возможно, даже восьмого класса по шкале Призраков. Талдарим мгновенно ощутил касание. Он не закрылся щитом, наоборот — он грубо, с садистским удовольствием ударил в ответ. В голове Макса прозвучал чужой смех, похожий на скрежет металла по стеклу, и ощущение липкой, наркотической эйфории терразина. Асцендент определил Макса не как угрозу, а как деликатес. Как жертву, чей разум будет приятно сломать перед убийством.

Но Макс смотрел глубже. Используя опыт Кхусар — древней памяти о боях и спарингах, вшитой в его подсознание, — он анализировал движения врага. То, как Асцендент держал корпус, как распределял вес, как лениво и высокомерно поигрывал сгустками энергии в руках. «Слишком уверен в себе. Полагается на грубую силу и щиты. Техника боя агрессивная, размашистая. Открыт для контратак с левой стороны».

Макс открыл глаза. Анализ занял долю секунды. Он понял главное: через две минуты их просто сомнут.

Он обернулся, окидывая взглядом своих товарищей. Даже закаленные ветераны Рейдеров выглядели бледно. Молодой морпех рядом с ним судорожно сжимал цевье винтовки, его костяшки побелели, а по виску из-под шлема текла струйка пота, оставляя дорожку на грязном лице. Техники, пытавшиеся помочь Свонну, роняли инструменты; их движения были дергаными, лихорадочными. В воздухе висел тяжелый, кислый запах страха — запах людей, которые понимают, что смерть стоит в ста метрах и уже заносит косу, пока они совершенно беззащитны.

Свонн все еще возился с проводами, проклиная всё на свете. Обороны не было. Нужно было купить время. Любой ценой.

Пока остальные переглядывались, проверяя магазины и нервно сглатывая, Макс вышел вперед, покидая зыбкое укрытие недостроенных баррикад.

На фоне красного песка Зила его фигура выглядела чужеродной и пугающей. На нем был надет экспериментальный костюм проекта «Гештальт» — вершина человеческой инженерной мысли, вдохновленная самыми страшными врагами человечества. Это была не просто броня, а хищный, многослойный экзоскелет. Гладкие, обтекаемые композитные пластины песочного цвета идеально сливались с ландшафтом пустынной планеты. В зазорах между ними виднелся черный, ребристый подкостюм, напоминающий обнаженную, переплетенную мускулатуру. Шлем был глухим, лишенным человеческих черт, без визора — лишь три синих оптических сенсора горели холодным треугольником, придавая ему вид безликого хищника из глубокого космоса.

Макс чувствовал своим даром, как броня живет. Пластины слабо, на грани восприятия, «жужжали» на органической частоте. В памяти всплыл образ главного инженера лаборатории — человека в белом халате, с фанатичным блеском в глазах. Макс вспомнил его мысли, считанные когда-то касанием разума: восторг от украденной у зергов идеи. «Био-сталь... самовосстанавливающийся полимер... при подаче питательного геля заращивает пробоины, как живая плоть».

Но самой странной деталью его облика была правая рука. Поверх высокотехнологичной терранской био-стали был надет массивный, древний наруч. Он был выкован из неизвестного темного металла, покрытого вязью светящихся рун с фиолетовым кристалом в центре, которые пульсировали в такт сердцебиению Макса. Артефакт Кхусар. Он казался произведением исскувства в сравнении с ним костюм выглядил почти варварским.

Макс остановился в десяти метрах от авангарда врага.

— Стой! — его голос, усиленный псионикой, прогремел над полем боя, перекрывая гул ветра.

Он говорил на кхалани, языке протоссов, но его произношение было резким, шипящим, с грубым гортанным акцентом, характерным для Неразимов — тех, кто отринул свет Кхалы.

— Я вызываю тебя на поединок чести, слуга Падшего!

Авангард Талдаримов сбился с шага. Зилоты и Сталкеры замедлились, оглядываясь друг на друга в немом недоумении. Это было неслыханно. Жалкий, короткоживущий терран говорит на языке Перворожденных? Знает титул их темного бога?

Асцендент поднял руку, останавливая строй резким, властным жестом. Он посмотрел на Макса с презрением, достойным божества, взирающего на насекомое, но в его позе сквозило и острое любопытство.

В голове Талдарима проносились сложные вычисления. Рефлексы, вбитые тысячелетиями культуры, требовали ответить на вызов. Честь — это валюта в их обществе. Но принять вызов от животного? Не унизит ли это его? Или, наоборот, демонстративная казнь дерзкого псайкера укрепит его авторитет перед подчиненными? Он решил прощупать почву.

— Ты смеешь обращаться ко мне, грязь? — голос Талдарима прозвучал прямо в голове Макса, холодный и тяжелый, как могильная плита. — Ты всего лишь ошибка эволюции. Твой разум — открытая книга, которую я сожгу.

— Я — тот, кто носит дар Творцов, которого вы недостойны, — спокойно ответил Макс.

Он резко вскинул правую руку. Древний наруч вспыхнул. С низким, плотным гудением, от которого заложило уши, из эмиттера вырвался пси-клинок.

Это было не дрожащее, нестабильное лезвие, какое бывает у рядовых зилотов с трудом удерживающих фокус. Это был идеальный, метровый луч насыщенного фиолетового цвета — цвета Пустоты. Он гудел ровно и мощно, свидетельствуя о том, что пси потенциал владельца сравнима с потенциалом высших тамплиеров.

Макс направил острие клинка в грудь гиганта.

— Я вызываю тебя на Рак-Шир! Право сильного! Или твоя вера так же слаба, как твой щит?

Эти слова ударили сильнее, чем плазменный разряд. В культуре Талдаримов, построенной на бесконечной «Цепи Вознесения», где каждый стоит на плечах слабого и держится за ноги сильного, обвинение в слабости веры и щита было смертельным оскорблением. Отказаться от вызова теперь, когда его слышали подчиненные, означало признать, что слова «низшего существа» задели его. Это посеяло бы зерно сомнения. А сомнение в силе лидера — это приговор в обществе Талдаримов.

Это был блеф, самоубийственный и наглый. Формально Макс, не будучи Талдаримом, не имел права участвовать в священном ритуале Рак-Шир. Но Макс сделал ставку на их главный порок — гордыню.

Асцендент замер на секунду, а затем рассмеялся — сухим, шелестящим звуком, похожим на осыпающийся песок.

— Ты хочешь умереть с честью? Я дарую тебе это, гибрид.

Он шагнул вперед, выходя из строя, и небрежным жестом приказал своим войскам ждать. Призмы в небе зависли, их пилоны перестали мерцать, откладывая высадку подкреплений. Битва остановилась. Все взгляды — и многоглазые оптические сенсоры драгунов, и испуганные глаза людей — были прикованы к центру площадки.

— Что он творит? — прошипел Тайкус в комм-канал, не опуская пулемет. — Решил поиграть в рыцаря?

— Тянет время, — огрызнулся по связи Рейнор, мгновенно оценив ситуацию. — Он дает нам шанс подготовиться. Свонн, живо чини эту чертову пушку! Инженеры, турели по периметру! Живо, живо!

Макс медленно, почти демонстративно шагнул за периметр наспех возводимых заграждений. Красная пыль Зила скрипела под его сапогами. Между ним и строем Талдаримов лежала полоса «ничьей земли» шириной метров в полтораста — пространство, простреливаемое насквозь, но сейчас замершее в ожидании ритуала.

Он шел не спеша, каждый шаг отдавался глухим стуком сердца. Макс использовал это время, чтобы изучить врага. Строй протоссов был безупречен и страшен. Зилоты стояли неподвижно, как статуи, высеченные из обсидиана, лишь их красные пси-клинки тихо гудели, нарушая тишину. Сталкеры перебирали механическими ногами, их корпуса слегка покачивались, готовые к прыжку. А в центре, возвышаясь над всеми на голову, стоял Асцендент. Его черно-красная броня, украшенная шипами и кристаллами, казалась продолжением его самого. Он не принимал боевую стойку — он просто ждал, скрестив руки на груди, излучая абсолютную уверенность в превосходстве.

За спиной Макса, в траншеях, Рейдеры нервно сжимали винтовки. Им было неуютно. Смотреть, как один человек идет навстречу целой армии инопланетных фанатиков, было сродни наблюдению за казнью. Но они верили в своего «Призрака». Они видели, что он сделал на Фолсоме. Они видели, как он говорит с командиром. Если кто и мог выжить в этом безумии, то только он.

Макс остановился. Асцендент развел руки в стороны, и с его запястий сорвались два длинных, красных пси клинка. — Начнем, — прошипел он.

Бой начался.

Это не было изящным фехтованием, какое показывают в голо-фильмах. Это было избиение, или, по крайней мере, так это выглядело со стороны. Асцендент был выше, тяжелее и накачан терразином под завязку. Он обрушил на Макса шквал чудовищных по силе ударов. Его клинки превратились в размытые красные веера, разрезающие воздух с воем турбин.

Макс едва успевал реагировать. Он уходил в перекаты, скользил по песку, пригибался в последний момент, пропуская смертоносное лезвие в сантиметре от шлема. Его гексагональный щит вспыхивал синим сиянием, принимая скользящие удары, и тут же гас, перегруженный напором.

— Слабак! — ревел Талдарим, нанося рубящий удар сверху вниз, раскалывая камень, где секунду назад стоял Макс.

На самом деле, это была сложнейшая актерская игра в жизни Макса. Внутри, под маской паники и тяжелого дыхания, его разум работал холодно и расчетливо. Благодаря наследию Кхусара и усилениям первого артефакта, он видел движения Асцендента словно в слегка замедленной съемке. Он мог бы уклониться гораздо быстрее. Мог бы использовать «Узы Пустоты», чтобы парализовать врага и снести ему голову одним ударом. Мог бы уйти в невидимость и ударить в спину.

Но он не мог этого сделать. Если он убьет их вождя за две секунды, шок сменится яростью, и вся толпа Талдаримов, наплевав на дуэль, кинется в атаку. Оборона еще не готова. Лазер молчит.

Поэтому Макс танцевал на лезвии бритвы. Ему нужно было двигаться ровно настолько быстро, чтобы не умереть, но достаточно неуклюже, чтобы Асцендент верил: «Еще чуть-чуть, и я поймаю эту крысу».

Минуты тянулись, как часы. Пять минут. Семь. Десять.

Макс совершил акробатический кульбит назад, уходя от широкого замаха, и тут же был вынужден принять удар ногой в грудь. Щит поглотил кинетику, но Макса отшвырнуло на кучу щебня. Это было больно по-настоящему. Дыхание сбилось.

— Твоя техника смехотворна, — глумился протосс, не спеша подходя к лежащему противнику. Он наслаждался своим превосходством. — Ты украл наши технологии, но не наш дух. Ты просто примат в золотых доспехах.

Макс приподнялся на локте, на мгновение открыл забрало шлема и сплюнул густую кровь на песок, чтобы вдохнуть раскаленный воздух. Периферийным зрением он уловил движение за спиной: на платформе Дрели Свонн ожесточенно искрил сваркой, соединяя последние магистрали. Еще немного. Совсем чуть-чуть.

Макс поднялся, шатаясь. Его ноги дрожали — отчасти наигранно, отчасти от реальной усталости сдерживания псионического пресса гиганта.

— Зато я не нюхаю газ, чтобы чувствовать себя мужчиной, — прохрипел он, глядя прямо в горящие глаза врага.

Оскорбление достигло цели. Глаза Асцендента вспыхнули яростным алым огнем. Шутки кончились. Он взревел и бросился в решающую атаку, намереваясь одним мощным ударом разрубить наглеца надвое, от плеча до пояса. Скорость была запредельной.

Макс понял: пора заканчивать спектакль. Вместо того чтобы отпрыгнуть назад, как он делал весь бой, он рванулся навстречу. Он намеренно подставил левое плечо. Красное пси-лезвие с треском рассекло композитный наплечник, прожгло подкостюм и рассекло плоть. Боль была ослепляющей, но Макс даже не вскрикнул.

Этот размен дал ему дистанцию. Правая рука с наручем Кхусара взметнулась снизу вверх. Фиолетовый клинок, гудя от напряжения, вонзился в сочленение доспехов на животе протосса, пробивая щиты и входя в тело.

Асцендент рыкнул — не от боли, а от удивления. Его реакция была молниеносной. От потери концентрации пси клинок погас, его рука метнулась и стальной хваткой перехватил запястье Макса, не давая фиолетовому лезвию войти глубже и добраться до жизненно важных органов.

Он начал медленно, с чудовищной силой отгибать руку Макса от себя, вынимая острие из раны. Синяя кровь протосса стала капать на песок Зила.

— Неожиданно, человек... — прохрипел он, глядя Максу в лицо с расстояния вытянутой руки. — Но это всего лишь царапина... А теперь... Ты... умрешь...

Макс почувствовал, как кости его руки начинают трещать под давлением пальцев гиганта. Он влил всю свою пси-силу в мышцы, сопротивляясь, но Талдарим был физически сильнее.

И в этот момент за спиной Макса, перекрывая шум битвы и стоны ветра, раздался нарастающий, низкочастотный гул. Земля под ногами задрожала, мелкие камни подпрыгнули в воздух.

— ГОТОВО! — вопль Свонна в эфире был слаще музыки.

В тот же миг за спиной Макса мир раскололся от звука. Лазерная Дрель ожила. Низкочастотный гул сменился пронзительным воем турбин, набирающих критические обороты. Гигантское многотонное дуло начало вращаться, разгоняясь до свиста, а фокусирующие линзы налились ослепительным рубиновым светом. Воздух наполнился запахом плазмы.

Талдаримы, увидев, что "священные врата" сейчас будут осквернены грубым механизмом терранов, мгновенно забыли о ритуале, чести и дуэли. Их фанатизм перевесил гордость.

— Убить их всех! — проревел раненый Асцендент, и в его ментальном крике смешались боль и ярость. — Не дайте им коснуться Храма!

Орда фанатиков, до этого замершая в ожидании, сорвалась с места единой черно-красной волной. В небе над ними вспыхнули синие разряды — призмы искривления раскрыли свои поля, исторгая из пустоты десятки новых воинов прямо на поле боя.

Макс понял, что его время вышло. Игра закончилась.

Он резко выдернул клинок из живота врага, одновременно пнув его кованным сапогом в колено, пытаясь разорвать дистанцию. Но Асцендент, несмотря на рану, оказался быстрее. Его пальцы, усиленные сервоприводами доспеха, стальным капканом сомкнулись на предплечье Макса, удерживая его на месте.

Талдарим занес свой сдвоенный красный клинок для казни. В его глазах горело торжество.

Макс решил больше не сдерживаться.

Он мгновенно деактивировал свое пси-лезвие. Освободившейся ладонью он перехватил запястье замахнувшегося Асцендента. — Слишком медленно, — прошептал Макс.

Он обратился к памяти Кхусара, вызывая ту же силу, которой сдержал взрыв в тюрьме. Узы Пустоты. Темная, вязкая энергия, похожая на живой дым, змеей скользнула с пальцев Макса. Она обвила руку Асцендента, мгновенно распространяясь по всему его телу. Протосс дернулся, пытаясь разорвать контакт, но было поздно. Эффект стазиса сковал его мышцы и нейронные цепи. Он застыл соляным столпом, с занесенным мечом и гримасой ярости под маской. Он был полностью парализован, заключен в темпоральную ловушку.

Макс с хрустом вырвал свою руку из ослабевшего захвата. Не теряя ни доли секунды, он снова активировал фиолетовый клинок. Косой, свистящий удар снизу вверх. Гудящее лезвие прошло сквозь шею парализованного гиганта без сопротивления. Голова Асцендента в шлеме отделилась от тела и, кувыркаясь, упала в пыль. Массивное тело рухнуло следом, так и не успев осознать свою смерть.

Но праздновать победу было некогда.

За спиной Макса прогремел гром — это осадные танки «Круцио» перешли в артиллерийский режим и дали первый залп. Земля содрогнулась от разрывов 180-миллиметровых снарядов, вздымая фонтаны песка и осколков в рядах наступающих протоссов. Затрещали гаусс-винтовки морпехов, прочерчивая воздух пунктирами трассеров, которые бессильно разбивались о мерцающие щиты зилотов.

Трое фанатиков, игнорируя обстрел, уже были рядом с Максом. Они видели смерть своего лидера и жаждали крови. Три красных клинка уже взлетали для смертельного удара. Макс, истощенный схваткой и раненый в плечо, понимал, что не успеет блокировать все три атаки.

— Ложись, призрачный мальчик! — голос Тайкуса, искаженный динамиками громкой связи, прогремел над полем боя как глас божий.

Макс не стал задавать вопросов. Инстинкт, вбитый годами тренировок, сработал быстрее мысли. Он совершил отчаянный рывок в сторону, буквально вжимаясь в землю.

Тайкус Финдли, сидевший в кресле оператора, с маниакальным хохотом дернул рычаги наведения. Вместо того чтобы направить луч на дверь храма, он развернул многотонный лазер. — Жрите свинец... то есть лазер!

С оглушительным треском, похожим на разрыв ткани реальности, из дула вырвался ослепительный рубиновый луч толщиной с бочку. Жар от него чувствовался даже сквозь термоизоляцию брони.

Тайкус провел им, как гигантской огненной метлой, прямо по тому месту, где секунду назад стоял Макс.

Над головой лежащего Рейдера пронесся ревущий поток чистой энергии. Тело обезглавленного Асцендента и три зилота, которые только что собирались нашинковать Макса, просто исчезли. Их не отбросило, не разорвало — их аннигилировало. Материя распалась на атомы за долю секунды, оставив после себя лишь дымящиеся, остекленевшие следы на песке и запах жженого озона.

Луч прошел дальше, выжигая широкую просеку в рядах наступающих Талдаримов. Сталкеры, попавшие под удар, лопались, превращаясь в лужи расплавленного металла. Щиты Призм искривления не выдержали и секунды потока лазера, взорвались во вспышке красных искр. Атака захлебнулась в стене огня.

— Ха-ха-ха! Вот это мощь! Я прожгу дыру в самой преисподней! — восторженный рев Тайкуса перекрывал грохот боя.

Макс поднялся на ноги. Его доспех дымился от близости к лучу, плечо пульсировало острой болью, но путь к своим был расчищен. Перед ним лежала дымящаяся траншея из стекловидного шлака.

Он, прижимая руку к ране, побежал к линии наспех возведенных бункеров, за которые уже падали первые горячие гильзы морпехов. Кто-то из медиков уже махал ему рукой, готовя био-пену.

— Спасибо, — прохрипел Макс в общий канал, падая за бруствер.

— Первый раз бесплатно, партнер! — отозвался Тайкус.

Дрель с натужным воем развернулась обратно. Рубиновый луч, наконец, впился в циклопические ворота Храма. Камень зашипел, начиная плавиться.

— А теперь давайте вскроем эту консервную банку! Всем занять оборону! Вечеринка только начинается!

Битва за Артефакт началась по-настоящему.

Примечание после главы: Отзывы и комментарии мотивируют лучше всего.

Глава 16

С той минуты, как тело Асцендента рухнуло в жёлтую пыль и пыль эта, медленно оседая, легла на его расколотую маску, прошло не больше десяти минут, но площадка перед воротами Храма уже окончательно приняла облик оборонительной мини базы.

Периметр держали три бункера на возвышенности и две ракетные турели с обоих концов. КСМы, закончив с турелями, оттащили в тыл последние пустые контейнеры и замерли под погрузочными платформами — тяжёлые, неповоротливые, но живые, с паром, сочащимся из стыков брони. Строить было больше нечего. Оставалось ремонтировать то что будет повреждено.

В центре периметра, врытый в камень по самые опоры, работал Бур.

Лазерный Бур Драккена меньше всего походил на горнопроходческое оборудование — он походил на присевшего на суставчатые лапы металлического зверя, которого зачем-то заковали в песочного цвета броню. Массивный корпус, опутанный кабелями и толстыми трубопроводами, покоился на бронированных опорах, глубоко вдавленных в камень, и над всем этим, задранный к воротам под крутым углом, торчал короткий толстый ствол-излучатель. Из его раскалённого жерла бил тугой белый луч, упёртый в чёрный камень створок, и камень не выдерживал: он тёк вниз медленными потёками и застывал у основания бесформенными буграми остывшего шлака. Воздух над лучом дрожал, и от него тянуло горячим камнем и озоном — резким, щиплющим ноздри запахом, который не перебивала даже фильтрация дыхательной маски.

Питание Бур брал из-под земли. Геотермальные генераторы, уходившие глубоко под скалу, были налажены ещё погибшей группой «Мёбиуса», и Свонну оставалось только срастить перерезанные фанатиками магистрали да выставить фокусирующую линзу. Он провозился с этим всё то время, пока Макс бился на Рак-Шир, матерясь на каждую пережжённую цепь, — но линзу выставил, и теперь машина грызла ворота ровно, без надрыва.

Это было единственное, что на всей площадке оставшееся от команды Мебиуса что работало как задумано.

Макс стоял у вала, опершись здоровой рукой на тёплый песок мешков, и смотрел на ворота. Дышал он ровно, хотя в груди всё ещё саднило — остаточная дрожь от перенапряжения, когда «Узы» вытянули из него едва ли не весь резерв. Алтаран, должно быть, умел тратить меньше. Но Алтаран тренировался сотни лет, а Макс — всего несколько месяцев.

«Несколько месяцев, — подумал он. — А я уже чувствую себя выжатым, как тряпка после уборки ангара».

Он усмехнулся этой мысли — криво, одним уголком губ. Потом поправил лямку винтовки и глубоко вдохнул.

— Майор, дайте я осмотрю вашу рану. Нам луше пройти в герметичное помещение.

Дарнелл подскочил с левого фланга, откуда он только что заделал плечевую броню какому-то морпеху, — мелкий, вертлявый, с лицом, обгоревшим до кирпичной красноты. На ходу он уже вытаскивал инектор стима, и одна перчатка у него болталась чужая, на два размера больше, — он поправлял её каждые несколько секунд, сам того не замечая.

Макс не успел возразить. Медик повел его в командный центр где Макс мог снять часть брони вне ядовитой атмосферы Зила. Сама броня уже затянула свои повреждения и выяснила пену экстренной гермитизации. Дарнелл уже сорвал старую лепешку заживляющего и закрывающего рану вещества которую броня нанесла на место ранения после восстановления герметичности. Медик брызнул на рану спреем-заживителем — тот зашипел, вступив в реакцию с воздухом, и схватился полупрозрачной плёнкой, закрывая рану. Под плёнкой запульсировали микро-капсулы регенератора.

— По касательной. Вам повезло сэр, — сказал он, не глядя Максу в лицо, а уже оглядываясь через плечо — туда, где у входа в командный центр двое тащили раненого. — Мышца задета слегка, пси клинок поджарил плоть. Рана в три сантиметра длинной, глубиной в один. Придется обезболить и срезать запекшуюся плоть. Не волнуйтесь стим подстегнет регенерацию и плоть срастется. Так что заживёт минут за пятнадцать.

Он обезболил область несколькими инъекциями и вырезал часть запечённой плоти. Его хирургический инструмент одновременно резал и останавливал кровь пшыками медицинского изолятора. Закончив вырезать он опрыскал рану густой массой активных микро организмов регенераторов которые меняют свою клеточную структуру под ткани пациента. Сверху все это залил очередной пеной - бинтом. По сути органическое вещество напитанное тест же микро организмами и имеющее свойство из пенной массы ужиматься в подобие пленки искусственной кожи. Дальше Дарнелл вколол два порции стима с обеих сторон раны. Это послужит и питанием для микроорганизмов и ускорит заживление. Под теперь пленкой оргкожи микроорганизмы оперативно стали меняться под клетки Макса. Рана не чесалась хотя скорее всего без обезболивающего онимаения зудела бы наверное страшно.

- Плечом не дёргать без нужды в этот промежуток. И да еще кое что, плечо может быть менее отзывчивым из-за новых регенерировавших тканей. Всего хорошего.

Он уже бежал дальше, прижимая к боку сумку, и за его спиной болталась и никак не желала садиться на руку чужая перчатка.

Макс посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на экран с картинкой с внешней камеры, но ничего не сказал.

Туман на Зиле не был туманом в привычном смысле слова — воды в нём не водилось ни капли. Он стелился низко, жёлто-серый и жирный, полз между обелисками и оседал на стекле маски мутной испариной, которую невозможно стереть изнутри. Свонн обещал, что это соли и что фильтры держат их. Соли или не соли — у всех, кто ступил на эту планету, через полчаса во рту стоял один и тот же привкус: сладковатый, приторный, как подгнивший фрукт. Он не уходил, сколько ни сплёвывай.

Псионика отзывалась глухо, издалека, будто он слушал собственный дар через толстую стену. На дне ещё что-то плескалось — на пару приёмов, не больше, — но синестезия вернулась лишь наполовину, и мир снаружи был тусклым, приглушённым, без привычного цвета и вкуса чужих мыслей.

— Восемь, — сказал в общем канале капрал Виго. — Восемь. Осталось сорок один.

Наводчик третьего «Круцио» считал вслух каждый выстрел с самого начала зачистки, и никто ему этого не приказывал, но никто и не запрещал. Постепенно весь периметр привык к его голосу — скучному, канцелярскому, будто он сидел не в осадном танке под открытым небом, а сверял накладные на складе.

— Да заткнись ты уже, — беззлобно отозвались из первого бункера.

— Сорок один, — упрямо повторил Виго, и где-то в канале коротко, сдавленно хрюкнуло — то ли смех, то ли кашель.

Справа, локоть к локтю с молодым рейдером, у которого на наплечнике был от руки намалёван белый череп, лежал сержант Тарн. Он пришёл сюда с Клинтвудом, отслужил в Доминионе девятнадцать лет, брился даже здесь, в этой песчаной яме, и до сих пор носил на вороте аккуратно споротую, но заметную по нитяному следу имперскую нашивку.

— Никогда не думал, что скажу это вслух, — произнёс он, не поворачивая головы, глядя сквозь прицел на холмы, — но я скучаю по уставному порядку. У нас на «Владычестве» за такой бруствер отправили бы весь взвод на отработку нарядов вне очереди. Вместе с командиром.

— А у нас за такой бруствер налили бы всему взводу, — отозвался рейдер с черепом. — И командиру отдельно.

Тарн помолчал. Потом сказал:

— Вот это я как раз и имею в виду.

Он произнёс это ровно, без злобы, но с той особенной интонацией человека, который всю жизнь прожил по одним правилам — и только сейчас понял, что эти правила не то чтобы неправильные, но работают они не везде.

Молодой рейдер хмыкнул, покрутил головой, разминая шею, и сплюнул в песок сквозь щиток маски.

— Слушай, сержант, а чего ты вообще к нам подался? Доминион — это ж Доминион. Пенсия, почёт, соцпакет.

— Соцпакет, — повторил Тарн так, будто пробовал слово на вкус. — У меня на Тарсонисе мать похоронена. И сестра. И племянница, которой было шесть лет. — Он помолчал. — Это мне тоже соцпакетом компенсируют?

Рейдер перестал улыбаться. Отвёл взгляд.

— Бывает, — сказал он тихо.

— Бывает, — согласился Тарн.

Повисла пауза. Подошедший на свое место Макс смотрел на них — на Тарна, на рейдера, на бойца с белым черепом на броне, — и думал о том, как странно устроена война. Месяц назад они были врагами. Через час могут стать мёртвыми. Но в эту минуту они лежали плечом к плечу за одним валом, и это было единственное, что имело значение.

Где-то над холмами, далеко и высоко, коротко вспыхнуло — раз, другой, третий. Не гром, не разрыв. Гудение энергетических полей нарастало, переливаясь кристаллическим звоном.

Макс напрягся.

И услышал — раньше, чем увидел.

Воздух над холмами натянулся и лопнул с высоким певучим звоном, будто где-то над горизонтом ударили в гигантский хрустальный колокол. Раз. Второй. Третий. В трёх местах жёлтый туман провалился сам в себя, и в этих провалах, медленно проворачиваясь вокруг оси и разводя в стороны энергетические пилоны, повисли гранёные тёмно-медные кристаллы Призм искривления.

— Опять они, — сказал Виго всё тем же скучным голосом. — Снова пойдут на приступ.

По спине Макса пробежал холодок — не страха, а того особого, знакомого каждому солдату чувства, когда заканчивается затишье и начинается работа.

Макс перевёл дух и потянулся остатками резерва к холмам.

Не через слова — слова были не нужны. Он взял образ, чистый и простой, какой подсказал Пассажир: так стоял Алтаран тысячу лет назад, обращаясь к тем, кто мог его не послушать. Единый психический импульс — не просьба, не угроза, а констатация факта, вплетённая в саму культуру талдаримов, культура которых крутилась вокруг поединка и Цепи вознесения.

«Я вызвал вашего Асцендента на Рак-Щир, он принял бой и пал от моей руки. Как победитель вашего командира я говорю — не атаковать!».

Отдача пришла сразу — тупой толчок в виски, будто кто-то ударил ладонями по голове с двух сторон. Резерв качнулся и осел ещё ниже. Макс стиснул зубы и удержал посыл, не давая ему распасться на помехи.

На холмах гребень красных клинков дрогнул.

Это было видно даже сквозь туман, потому что клинки давали свет — багровый, пульсирующий в такт сердцам, которых у этих существ не было. Гребень замер на мгновение, а потом разошёлся надвое — не отступил, а именно развалился, как полено под топором.

Примерно треть волны встала.

Эти зилоты подняли руки, скрестили клинки перед грудью, лезвие к лезвию, и держали так, пока багровый свет не погас в обеих ладонях. Потом развернулись и ушли назад, в туман, не оборачиваясь и ни перед кем не оправдываясь.

Остальные две трети рванули вперёд.

Макс выдохнул. Шум в висках стих.

— Что ты им сказал-то? — раздался в канале голос Тайкуса, приглушённый толстым стеклом кабины оператора.

— Что я забрал место их командира и велел им не нападать.

— И сколько примерно послушались?!

— Треть.

— Слушай, парень, — с искренним чувством сказал Тайкус, и в голосе его, помимо обычной насмешки, проступило нечто вроде уважения, — я живу на свете почти пятьдесят лет, и несмотря на мой титанический шарм, мало кто делает то, что я прошу, ну разве что под дулом револьвера, хе-хе. А ты одним махом целую треть уболтал и даже рта не раскрыл. Может мне и подружку поможешь подцепить когда в следующий раз будем на Хейване?

— Если доживём, — ответил Макс, передёргивая затвор винтовки.

Впереди, на склоне гряды, золотая волна набирала скорость.

Те, кого высадили Призмы, по их обычаю не обязаны подчиняться его воле. Их переместили сюда с одного из кораблей секунды назад, убитый Асцендент не был их командиром, и Рак-Шир для них не значил ничего. Так что они неслись в атаку без сомнений.

Зилоты не бегут грузно как люди — они словно плывут над землей. Всей массой, низко пригнувшись к земле так, что золотые щиты идут при этом волной, накладываясь один на другой, и издали атакующий гребень выглядит сплошной, текучей под уклон стеной расплавленного света. Земля под ними не дрожит — они слишком лёгкие, чтобы сотрясать камень. Слышно только сухой шелест накидок по песку да тот особый, высокий поющий звон, который издают на бегу десятки пси-клинков, рассекая воздух.

У Макса пересохло во рту. Он сглотнул, поправил приклад, вжался плечом в земляную насыпь и положил палец на спусковой крючок.

— Ждём, — сказал он в канал. — Не стрелять до мин.

— Первый бункер вас понял, — отозвался кто-то из левого бункера.

— Второй бункер понял.

— Третий бунк...

Голос Виго потонул в грохоте.

Поле перед валом взорвалось.

Первая линия мин сработала, когда строй достиг невидимой черты. «Стервятники» заложили мины сразу после смерти Асцендента и его отряда — остроносые машины пронеслись тогда вдоль всего поля, роняя из кормовых кассет паучьи заряды, и заряды зарылись глубоко в песок, питаемые собственными микро-реакторами. Теперь, учуяв вибрацию сотен ног, они проснулись.

Под золотым строем, в десятке мест одновременно, взметнулись фонтаны жёлтого песка и вспыхнули взрывы. Узкие лучи шрапнели ударили веером — снизу вверх, под щиты, туда, где броня тоньше всего. Первый ряд зилотов просто исчез: их разорвало в клочья раньше, чем тела успели понять, что они мертвы. Второй ряд споткнулся о тела первого, и в этот момент сработал второй эшелон мин — крупные, с кулак величиной, которые выпрыгивали из земли выше наступающей волны фанатиков. Своим взрывом они опрокидывая врагов на землю.

Виго отсчитывал так, будто читал молитву:

— Девять. Десять. Одиннадцать...

Гребень нёс потери, но не останавливался.

Следом ударили танки. «Круцио» били с закрытых позиций, из-за вала, и каждый выстрел отдавался в груди глухим, низким ударом, будто кто-то огромный колотил в подземные ворота. Снаряды приходили с той ленивой задержкой, из-за которой всегда кажется, что артиллерия опоздала и всё пропало, — а потом гряда вставала на дыбы фонтанами камня, и в этих фонтанах кувыркались тела, и туман на мгновение расступался, открывая чёрные воронки с оплавленными краями.

— Четырнадцать, — считал Виго. — Пятнадцать.

— Мародёры, гранаты! — рявкнул кто-то из центрального бункера.

Над валом поднялись приземистые фигуры в тяжёлой броне. Глухо, коротко — выстрелы из подствольников. Гранаты не пробивали протосских щитов — они для того и не предназначались. Они рвались перед строем бурыми хлопками, и в радиусе нескольких метров от каждого разрыва воздух будто густел, становясь тягучим, вязким, как прозрачное желе.

Зилоты, влетевшие в эти облака, разом теряли скорость. Движения делались плавными, замедленными — они бежали, но казалось, что по грудь в болоте, и пока они барахтались, их замедленных расстреливали морпехи.

Гребень поредел вдвое.

Но оставшиеся — не меньше трёх десятков — уже влетали на минное поле, не считая потерь, и те, кто прорывался сквозь шрапнель и гранаты, выходили на открытый камень перед валом, где им оставалось всего несколько десятков метров.

Макс поймал в прицел ближнего. Тот бежал, пригнувшись, почти касаясь земли свободной рукой, и красные клинки за его спиной чертили в воздухе дрожащие дуги. Макс выдохнул, поймал ритм бега и нажал спуск.

Короткая очередь — четыре иглы. Первые две ушли выше, пробив щит навылет, третья ударила зилота в плечо, разворачивая его на бегу, четвёртая — в шею, под край маски. Талдарим запнулся, его клинок погас и рухнул лицом в песок.

Макс перевёл ствол на следующего, снова выдохнул, снова нажал.

Справа один из морпехов, высунувшись из-за насыпи, дал длинную, бестолковую очередь — иглы взбили пыль у ног бегущего, но не задели его самого. Лейтенант с левого фланга рявкнул: «Спокойно! Короткими, мать вашу!» — и морпех убрался за насыпь, перезаряжая магазин дрожащими руками.

Пальцы у него дрожали. Макс заметил это краем глаза и вдруг подумал: «А ведь он, наверное, первый раз в настоящем бою».

Ему стало холодно от этой мысли.

— Двадцать три, — сказал Виго. — Двадцать четыре.

Они всё-таки прорвались.

Не все — может, с десяток. Но они проскочили последнюю линию мин, когда те уже израсходовали заряд в некоторых зонах, вырвались из марева от гранат Мародёров и зигзагами — и рванули на вал, набирая скорость.

Их встретили в упор.

Морпехи били с колена, гауссовки плевались иглами — одни попадали в щиты и уходили в рикошет, высекая из насыпи веера искр, другие, выпущенные почти в упор, прошивали броню насквозь, и тогда талдаримы падали, не добежав три-четыре шага, и валились прямо на земляную насыпь, обагряя её тёмно-синей, густой кровью.

Первый зилот рухнул в трёх метрах от Тарна, и его клинок, погасший на полпути к земле, черкнул по песку беспомощной красной молнией и погас совсем. Второго срезал рейдер с черепом — длинной, злой очередью в живот, от которой зилот сложился пополам и остался лежать, уткнувшись лицом в собственные колени.

Третий, четвёртый и пятый ушли выше в могучем прыжке. Один находясь в середине прыжка метнул бронзовую на вид шайбу на крышу ближайшего бункера. Раздался плазменный взрыв, крыша бункера исчезла. Второй зилот в конце прыжка влетел аккурат в это новое отверстие. Оттуда донеслись крики и вспышки от пси клинков. Короткие. Страшные.

— Сержант, в третий! — рявкнул Макс, не оборачиваясь.

Сержант с двумя морпехами понеслись к атакованному бункеру. Медик уже бежал следом — мелкий, вертлявый, с сумкой в одной руке и пистолетом в другой.

Когда морпехи подошли к двери в бункер и готовились уже было ворваться из-за бункера выбежал первый протосс который метнул ту плазменную гранату. Морпехи обернулись к нему и открыли огонь. Пришелец смешался зигзагами и неумолимо приближался. Казалось морпехи вот вот накрою его очередью из винтовок, но из отверстия на крыше бункера выпрыгнул второй зилот и влетел между бойцами. Когда он взмахнул своими клинками на запястье пару раз, перый протосс тоже присоединился к шинклванию морпехов. Им понадобилось три секунды чтобы тройка морпехов была мертва от оплавленных разрезов. Зилоты бы двинулись дальше резать людей в стесненом лагере, но их последующей атаке помешал огнеметчик. Боец в красной массивной броне просто залил то место потоком ревущего огня. Если кто либо их морпехов был еще жив, то теперь уже точно все были мертвы. Протоссы умирали со страшными криками в псионном спектре. Даже не одаренные люди услышали их последний крик. Макс же услышал их вопли будто стоял в метре от них. Виски сдавило спазмом. Пламя быстро осело. Остались посеревшие обгорелые трупы пришельцев поверх погибшие тройки морпехов.

Медик исчез в проёме бункера, и через пол минуты оттуда донёсся одиночный выстрел — глухой, тяжёлый, из пистолета. Потом ещё один и наступила тишина.

Макс стиснул зубы и заставил себя не думать о том, что сейчас происходит внутри.

Шестой зилот перемахнул вал справа, в двух метрах от Тарна. Тарн развернулся, вскинул винтовку, но ствол упёрся в пустоту — талдарим ушёл вниз, под линию огня, и вынырнул уже сбоку, занося оба клинка для удара.

— Сержант! — крикнул кто-то.

Макс бросил винтовку. Она звякнула о камни. Рука сама, без команды, взлетела вверх — и правый наруч отозвался мгновенно, щёлкнув с тем сухим, чистым звуком, от которого каждый раз становилось легче. Фиолетовое лезвие вышло из эмиттера — яркое, живое, без колебания.

Он не думал, что делает. Тело работало быстрее головы.

Шаг. Подшаг. Разворот корпуса.

Красные клинки пошли вниз, целя в стык между шлемом и нагрудником Тарна, — и Макс встретил их своим лезвием, принял на середину своего клинка. Удар был такой силы, что рука онемела до локтя, но он удержал. Вывернул кисть, сбросил клинки в сторону — и наотмашь, снизу вверх, вспорол талдарима от бедра до подмышки.

Тот ещё падал, а Макс уже разворачивался к следующему — седьмому, вынырнувшему из тумана слева, — и рубанул его по рукам на искось, разрезая наруч вместе с пальцами, а обратным движением — по горлу. Два удара. Коротких. Без замаха.

Тело сползло к его ногам, заливая песок чёрным.

Из бункера у скалы вышел Дарнелл. Руки его были покрыты кровью и дрожали. Он вытирал их о штанину, и перчатка наконец-то сидела нормально — видно, снял чужую и выбросил.

— В третьем чисто, — сказал он в канал. — двое морпехов мертвы, двое были сильно ранены — не жильцы. Избавил их от мучений.

Потом стало тихо.

Не совсем тихо, конечно. Выл бур. Где-то справа, у разбитого «Круцио», кто-то ругался матом, пытаясь запустить двигатель. Дарнелл переходил от раненого к раненому, и его голос — деловой, сухой, без паники — то и дело всплывал в канале: «Кровь остановил, теперь сиди и не рыпайся пока ткани не срастутся. Куда собрался?! Я сказал сиди!». Капрал Виго молчал — нужно было проверить, жив ли тот.

Макс погасил клинок и опустился на колено. Правую руку трясло — от запястья до самого плеча. Он сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал. Тряска понемногу отпускала.

Он посмотрел на ворота.

За то время, что шёл бой, луч выел в левой створке воронку глубиной в два человеческих роста. Её края оплыли и застыли стекловидной коркой, а на дне чернота была уже не тёплой — не нагретого камня, а холодной и глубокой, как в бездонном колодце.

— Почти, — сказал кто-то рядом.

Макс обернулся. Тарн стоял в двух шагах, держась за плечо. Сквозь разорванный рукав виднелось пятно от стимулирующего спрея. Корка образовалась, и под ней было видно немного венозной застывшей крови.

— Вы в порядке, сержант? - Макс давал ему молчаливую возможность уйти в тыл. Может в опустевший бункер.

— Царапина. — Тарн поморщился. — Спасибо, майор. Я ваш должник.

— Забудьте. - махнул рукой призрак.

— Не забуду. - упрямо поджал губы военный. - с меня причитается

Они помолчали. Макс перевёл дыхание, чувствуя, как пульс постепенно возвращается к норме, как отпускает адреналиновая дрожь, и вместе с ней приходит усталость — тяжёлая, костяная, въевшаяся в каждую клетку тела.

— Зачем вы это сделали? — спросил Тарн вдруг.

— Что?

— Пошли против Асцендента. Один на один. Вы могли отдать приказ, и мы бы просто расстреляли его из всех стволов. Вместе с его свитой и половиной их флота.

— И сколько бы мы потеряли?

Тарн открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Подумал.

— В тот момент? Когда оборона ещё была не развернута.. хмм.. Много, — признал он наконец.

— Вот поэтому, — сказал Макс.

Тарн смотрел на него ещё долгую секунду, и в глазах его было что-то новое — не уважение даже, а понимание. Потом он коротко кивнул и отошёл к медикам, придерживая раненую руку.

Макс опёрся спиной на насыпь и прикрыл глаза.

Усталость накатывала волнами. Не физическая — хотя и физической хватало, — а та, глубокая, от которой не отдыхают сном, потому что она сидит в голове, а не в мышцах.

«Двадцать три года, — подумал он. — Двадцать три года я был инструментом. Мне не нужно было думать. Мне нужно было выполнять приказы. А теперь я командир, и каждый мой приказ — это чья-то жизнь».

Он открыл глаза и посмотрел на небо. Были видны вспышки борющихся флотов. Было не понятно, кто побеждает.

Туман над холмами снова сгущался.

— Пятнадцать минут, — сказал он в канал. — Всем перезарядиться, проверить броню, доложить о потерях. Через пятнадцать минут или раньше будет следующая волна.

В канале зашумели голоса — кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то просто молчал. Напряжение постепенно спадало.

А Бур всё грыз ворота. Медленно. Неумолимо.

Камень тёк.

«Почти насквозь, — подумал он. — Ещё немного».

***

Прошло пятнадцать минут с тех пор, как Макс отдал приказ перезаряжаться и готовиться к следующей волне. Пятнадцать минут тишины, нарушаемой лишь воем Бура, который снова грыз камень, — и этого времени хватило, чтобы люди перевели дух, но не хватило, чтобы нервозность успела отпустить.

Они стояли за насыпью, вжимаясь в нагретый солнцем камень, и ждали. Макс проверил магазин в винтовке — тринадцать игл. Мало. Он вытащил магазин всунул его в авто загрузчик на поясе и маленький механизм тихо загудел пополняя магазин новыми иглами для гаус винтовки. Когда процесс был закончен он вынул заполненый магазин и вогнал его на место, дослал патрон. Металлический лязг затвора прозвучал в тишине отчётливо, как удар молоточка по наковальне. Все заняло менее 5 секунд.

— Вижу движение, — сказал Виго.

Его голос в канале был всё таким же спокойным, но в нём появилась нотка, которой раньше не было. Не страх. Удивление со смесью уважения. Он считал выстрелы честно, и его счётчик стал для всех якорем — пока он считает, всё идёт по плану.

Макс поднёс к глазам оптику винтовки и увеличил картинку. Алгоритмы его оптики без труда определили силуэты приближающихся пришельцев. Туман над холмами расступился, открывая неровную, изломанную линию горизонта, и по склону, тремя растянутыми цепями, спускался строй.

— Их вдвое меньше Но они всё равно атакуют, — прозвуча слегка удивленный голос Вино.

Зилоты бежали редко — не сплошной стеной, как в первый раз, а разреженно, с большими промежутками между бойцами. Они неслись низко пригнувшись, и золотые щиты подрагивали на бегу, переливаясь на солнце. Их было вдвое меньше, чем в прошлый раз.

Но это было не главное.

За их спинами, чуть отставая, скользили другие силуэты.

Макс задержал на них взгляд и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Шесть вытянутых, яйцообразных машин на четырёх суставчатых конечностях. Они двигались не как зилоты — не бежали, а резво переступали конечностями, и слегка отставали от зилотов, и от каждого исходила едва заметная дрожь поля искажения пространства.

Драгуны.

— Всем внимание, — сказал Макс в канал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Видите тех, на четырёх ногах? Они могут телепортироваться. Если цель пропала из вида — ищите её внутри по флангам или в тылу. Мародёры, готовьте замедляющие, огнемецкий уйди в драгунов одних на открытом месте жарьте и не дайте им исчезнуть, ну аккуратнее не заденьте своих.

— Принято, — отозвались из бункеров.

Зилоты бежали быстро, но рисунок их атаки был странным. Они не пытались прорваться — они рассредоточивались, растягивая строй по фронту, заставляя оборону распылять огонь. Каждый бежал сам по себе, без строя, без слаженности, и Макс понял: их задача — не дойти. Отвлечь.

— Танки, огонь по драгунам, — скомандовал он. — Экономьте снаряды. Зилотов бить по ходу, по ним будут работать мародёры и морпехи.

Первые выстрелы «Круцио» ударили, когда зилоты были ещё далеко. Снаряды рвались перед строем, подбрасывая в воздух фонтаны жёлтого песка, и золотые щиты вспыхивали, гася шрапнель. Несколько зилотов споткнулись и упали — но остальные продолжали бежать, перестраиваясь на ходу.

Остатки мин сработали, когда первая цепь достигла невидимой черты. Взрывы взметнули песок, вырывая из строя по одному бойцу — зилоты падали, их тела кувыркались в воздухе, и строй и так редкий редел медленно. Раньше мины своим взрывом задевали нескольких бойцов А теперь лишь одиночек.

Но те, кто уцелел, не замедлялись.

А потом телепортировались Драгуны.

Первый исчез за полторы сотни метров до вала — просто схлопнулся, без вспышки, без звука, только воздух дрогнул, и высокая, вибрирующая нота пронеслась в пси спектре. Макс уловил это чувство даже с такого расстояния — чистый кристаллический звон.

Он закричал в канал, указывая сектор, но голос потонул в грохоте.

драгун материализовался в двадцати метрах за валом, прямо между двумя бункерами. Его корпус, тёмно-медный, с голубыми светящимися линиями, казался вырезанным из цельного куска камня. Сопла-излучатели на нижней части корпуса уже разгоралась голубым — и через долю секунды заряд плазмы ударил в спину мародёра.

Солдат не успел даже закричать. Заряд пробил броню на спине, и тело рухнуло на насыпь, растянувшись.

Макс вскинул винтовку, поймал драгуна в прицел и дал очередь — иглы ушли в рикошет от поля искажения, высекая веер голубых искр. драгун уже исчезал: воздух вокруг него пошёл рябью, и через пол секунды он материализовался у центрального бункера, снова выстрелив.

— Замедляющие! — рявкнул кто-то из сержантов.

Три гранаты взметнулись над валом и рванули в десяти метрах от бункера. Облако бурой взвеси накрыло драгуна, и его движения сразу стали плавными, тягучими — он пытался телепортироваться, но поле искажения схлопывалось медленно, с трудом пробиваясь сквозь гранатную взвесь.

Из-за левого бункера вырвалась струя жидкого пламени.

Огнемётчик бил короткими, экономными очередями, накрывая драгуна с корпуса до головы. Щиты протосса схлопнулся за две секунды — поле искажения лопнуло, и плазма ударила по открытой броне. драгун дёрнулся, пытаясь уйти, но второй залп добил его. Он рухнул и замер, оплавленный и безжизненный.

Но остальные пять уже были внутри периметра.

Второй драгун материализовался на правом фланге, рядом с позицией огнемётчика. Тот не успел развернуть ствол — короткая вспышка излучателя, и у солдата взорвались баки с горючей смесью. Взрыв ослепил окружающих на несколько секунд.

Третий телепортировался прямо у входа первого бункера.

Выстрелом снес стоящего в проходе морпеха и стал вгонять выстрелы в проем один за другим. Оттуда донеслись крики — короткие, страшные, оборванные выстрелами в упор. Этого драгуна остановил выскочивший из-за командного центра головорез несущийся на своих реактивных движках он пошёл полукругом вокруг драгуна и стал обстреливать того из своих ручных пушек. драгун развернулся и стал стрелять в ответ но головорез ловко обходил его не давая по себе попасть. Всё закончилось тем что на помощь головорезу подоспел мародёр а именно капрал Бис который разбегу совершил нетипичный для носителя такой брони прыжок и с размаху догнал свой огромный топор в затылок драгуна.

Про этого капрала ходит немало историй. Говорят он насмотревшись каких-то древних научно-фантастических игр решил носить с собой огромную двустороннюю секиру сделанную для него в мастерских гипериона. Учитывая массивность доспеха мародёра сама секира была почти двухметровой длины А размах лезвий в полметра. К тому же вроде бы Свон сделал напыление или накладки из какого-то особо прочного сплава на сами лезвия, а с мономолекулярной заточкой которая позволяла разрубить даже морпеха от головы до пупка. Обычно он носил эту секиру за спиной на магнитных креплениях и кажется это был шестой раз когда ему довелось использовать своё древнее оружие. До этого оно не раз спасало ему жизнь когда приходилось отражать насколько зерглингов когда те уже подходили слишком близко и стрелять по ним гранатами становилось нецелесообразно. В такие моменты уверен Те у кого не было такой бандуры и кому приходилось ограничиваться огромными для обычного человека но обычными по размеру для доспеха солдатскими ножами, сильно завидовали капралу.

Тем временем четвёртый и пятый материализовались у центрального вала, пытаясь прорваться к Буру. Морпехи встретили их плотным огнём — иглы высекали искры из полей, не пробивая их, но не давая драгунам прицелиться. Мародёры били гранатами, замедляя их движения, и под прикрытием гранат огнемётчики с двух сторон поливали драгунов плазмой.

Шестой драгун появился в десяти метрах слева от Макса и дал по нему пару залпов.

Макс принял первый выстрел на выставленный из левого наруча щит и ушёл скачком влево от второго выстрела. Он вскинул левый наруч и ударил сгустком пси-энергии, едва заметный заряд вошёл в корпус драгуна, пробивая поле насквозь. драгун исчез за долю секунды до удара, но Макс уже поставил на нём пси-метку — тонкую, невидимую нить, привязанную к его сознанию. Он не видел драгуна, но чувствовал его положение, знал, куда тот телепортируется.

Развернулся — и выстрелил снова, не глядя, на чистой интуиции.

Заряд попал, но особо не понадобился.

Драгун вывалился из телепорта уже мёртвым — его корпус дымился, и голубые линии на броне погасли. Похоже первый выстрел всё-таки достал его, хоть тот и успел телепортироваться.

Макс перевёл дыхание и осмотрелся. Бой длился семь минут. Поле перед валом было усеяно обугленными останками драгунов, перемешанными с разорванными телами зилотов. Из строя выбыли шесть морпехов, один мародёр и один огнемётчик. Третий «Круцио» стоял с разбитой гусеницей — снаряд талдаримов попал в ходовую часть, и машина потеряла ход.

— Виго, ты жив? — спросил Макс в канал.

— Жив, — ответил капрал. — Гусеницу пробили. Башня вращается, могу стрелять.

— ну раз ты остаёшься На позиции, Прикрой нас, если придётся отходить.

— Принял.

Макс посмотрел на ворота. Бур грыз камень. Медленно. Неумолимо.

— Сколько? — спросил он у Свонна, который возился с консолью на платформе управления.

— Ещё минут пятнадцать, — ответил Свонн, не оборачиваясь. — Если не будет новых сюрпризов.

— Будут, — сказал Макс.

Он оказался прав через пять минут. Третья волна поднялась из-за холмов без предупреждения.

Призмы искривления развернулись низко, почти у самой земли, и из их мерцающих провалов вышли не зилоты — вышли машины. Зилоты действительно были — четыре бойца, бегущих впереди, и пара драгунов, скользящих за ними, — но главное было позади.

Две массивные, бронированные фигуры опустились на камень с глухим, солидным стуком, будто с неба сбросили пару наковален. Они не бежали — они шагали, мерно, неотвратимо, и каждый их шаг отдавался в земле дрожью, которую Макс чувствовал даже через подошвы сапог.

Бессмертные.

Макс видел их на голографических снимках разведки, но вживую они выглядели иначе. Первое, что поражает, — это его присутствие. Это была не обычная машина в классическом понимании. Выше любого терранского осадного танка, а база шире. Его золотисто-бежевая броня не выглядит как простой металл или пластик; это древний, невероятно прочный керамический сплав, отполированный, но сохранивший микроскопические следы эонов сражений. Поверхность брони на ощупь должна быть холодной, но от нее исходит едва уловимый гул внутренней энергии. Каждый из четырех суставов его массивных ног выглядит как произведение инженерного искусства, готовое выдержать колоссальные нагрузки. Макс чувствовал, как земля слегка вибрирует при каждом его движении, когда эти ноги переступают.

Взгляд парня приковывается к центральной секции. Там где у чем то похожего терранского Голиафа была кабина, у этой древней машины был саркофаг. Вместо обзорных окон пластины лобовой брони и мутные слоенные кристалы которые должны лишь пропускать внутрь свет звезд что является пищей всякому протоссу. И лишь сложная система жизнеобеспечения поддерживает жизнь огрызку война на вечно запертого внутри. Сквозь полупрозрачный, бронированный композит можно смутно разглядеть очертания. Там, в густом, светящемся бирюзовом геле питательного раствора, покоится пилот — древний, израненный воин протоссов. Его тело почти неразличимо, окутанное сложной сетью микроскопических трубок и проводов, которые выглядят как часть самого раствора. Это зрелище одновременно внушает благоговение перед преданностью воина и легкий трепет перед необходимостью такой жизни. Макс знал, что внутри этого раствора роятся наниты, которые сейчас восстанавливают его ткани и фильтруют кровь. Этот пилот «видит» мир через датчики машины, а не через глаза.

По обе стороны от центрального ядра возвышаются две башни Фазовых расщепителей. Они выглядят как пушки, и это и были пушки фокусирующие вещество внутри поля для выстрела. Четыре сияющих, пульсирующих бирюзовых излучателя с каждой стороны. Это точки выхода колоссальной энергии. Они готовы в любой момент сфокусировать и выпустить сгустки антиматерии, которые превратят в пыль даже самую толстую неосталь. Призрак мог почти физически ощутить статический заряд воздуха вокруг этих излучателей.

Вокруг всего корпуса Бессмертного ощущается невидимое поле — плазменный щит. Воздух в нескольких сантиметрах от брони слегка преломляет свет, создавая едва заметное марево. Это активная защита. А если его щит перегружен, то за ним скрыт генератор «Барьера». Воображение рисует как при его активации вокруг машины вспыхивает мгновенная, голубая полупрозрачная стена чистой энергии, способная поглотить урон, который уничтожил бы целую армию меньших машин.

— «Круцио», бронебойными, — сказал Макс в канал. — Целить в Бессмертных. Огонь по готовности.

Танки ударили синхронно — два выстрела слились в один гулкий удар. Снаряды ударили в грудь переднему Бессмертному — его щит полыхнул голубым, поглощая удар, и тут же восстановился. Второй залп дал тот же результат. Третий — тоже.

Бессмертный даже не споткнулся.

Зилоты и драгуны двигались быстрее, прикрывая тяжёлые машины. Драгуны телепортировался дважды, сокращая дистанцию, и открыл огонь по левому бункеру — голубая плазма выела угол укрепления, и оттуда донеслись проклятья. Морпехи ответили плотным огнём, зажимая драгуна в сектор, и через несколько секунд он рухнул, прошитый десятком очередей.

Зилоты не добежали — мародеры накрыли их гоанатами на открытом пространстве, и золотые щиты погасли один за другим под градом выстрелов морпехов

Но Бессмертные продолжали шагать.

Они вошли на минное поле — мины взрывались под их ногами, взметая фонтаны песка и дыма, но щиты держали. Первый Бессмертный потерял поле за сто метров до вала, но броня его была толщиной в ладонь, и гауссовки морпехов не брали её — иглы высекали искры и уходили в рикошет. Мародёры били гранатами — замедляющий эффект работал, но урон был смешным.

Бессмертный подошёл на пятьдесят метров, остановился и открыл огонь из двух стволов, встроенных в руки. Первый заряд пробил левый бункер насквозь — бронеплита не выдержала, и внутри что-то взорвалось, выбросив столб дыма. Второй заряд ударил по насыпи, разбрасывая землю веером. Макс услышал крики — несколько морпехов не успели укрыться.

— Тайкус! — крикнул он в канал. — Бей по Бессмертным!

— Уже! — рявкнул Тайкус из кабины оператора.

Лазерный Бур дрогнул. Ствол-излучатель медленно, с натужным гулом сервоприводов, начал опускаться, прокладывая по камню дымящуюся дугу, пока жерло не упёрлось в грудь ближайшему Бессмертному.

Луч ударил.

Бессмертный успел сделать ещё три шага — его броня плавилась на глазах, текла расплавленным металлом, обнажая внутренности. Он поднял стволы для выстрела, но не успел — луч выжг его реактор, и колосс рухнул, пробитый насквозь, взметнув облако пепла.

Тугая струя света переместилась на второго. Тот продержался на четыре шага дольше — он успел выстрелить ещё раз, ударив по правому бункеру, прежде чем луч пробил его броню, и он осел, заваливаясь на бок.

— Отлично, — сказал Макс. — Возвращай луч на ворота.

— Вас понял, — ответил Тайкус.

Макс хмуро посмотрел на небо. Он знал, что следующая волна будет с воздуха, если она вообще будет.

Шесть морпехов не досчитались в бункерах. Четверо из них — те, что держали левый бункер, — не вышли. Их тела так и остались внутри, придавленные обломками.

Через минуту Бур снова зарычал, вгрызаясь в камень ворот.

Четвёртая волна не стала долго задерживаться.

Макс увидел их раньше, чем Призмы успели закрыться — четыре вытянутых, изящных силуэта, разрезающих жёлтый туман, с длинными крыльями, светящимися голубым по краям. Истребители протоссов. Они неслись низко, почти над самой землёй, и за ними, медленно всплывая из-за гребня холма, поднималась громада, от которой у Макса пересохло в горле.

Колосс.

Он видел такие только на экранах тактических симуляторов, и даже там они внушали страх. Четерёхногая конструкция, больше похожая на шагающую башню, чем на боевую единицу, — высокая, узкая, с двумя длинными, изогнутыми дугами-излучателями по бокам корпуса. Они уже разгорались оранжевым, готовясь выжечь всё живое в радиусе километра.

— Турели, огонь по истребителям! — крикнул командир расчёта ПВО.

Ракетные турели взревели, выпуская веера ракет. Первый истребитель попытался уйти манёвром, но ракеты настигли его, и он рухнул в туман, оставляя за собой дымный след. Второй заложил вираж, уходя за холм, но его достали на развороте — взрыв разметал обломки по склону. Третий и четвёртый рассредоточились, открыв огонь по турелям из лазерных пушек, и одна из турелей задымила, замолкая.

Макс следил за Колоссом.

Тот неторопливо переставлял ноги, перешагивая через разбитые обелиски, и его излучатели разгорались всё ярче. Первый залп должен был прийтись по центру периметра — Макс знал это, чувствовал, как прицел протосской машины скользит по позициям, выбирая цель.

— Танки, огонь по Колоссу! — скомандовал он.

«Круцио» дали залп — снаряды ударили в щит колосса, пошли концентрические круги от места попаданий. Колосс даже не замедлился. Второе орудие тоже не пробило.

Колосс остановился.

Его излучатели полыхнули — и две полосы раскалённой плазмы ударили по земле перед валом, взметая фонтаны камня и пепла. Раз. Другой. Третий. Земля плавилась, оставляя за собой оплавленные борозды, и Макс понял: ещё один залп — и линия обороны перестанет существовать.

— Тайкус! — рявкнул он. — Бур!

— Вижу, твою мать! — донёсся из кабины голос Тайкуса, перекрывающий вой перегретых сервоприводов. — Отвожу!

Лазерный ствол снова пополз в сторону, прожигая на камне дымящийся след. Макс смотрел, как он медленно наводится на цель — слишком медленно, — и в ушах стучала кровь.

Колосс поднял излучатели для нового залпа.

Луч ударил в ту секунду, когда плазма уже готова была сорваться.

Тугой, ослепительно белый поток света врезался Колоссу в грудь, проходя броню насквозь, как нож сквозь масло. Колосс запнулся — одна нога подломилась, и он начал медленно заваливаться на бок. Излучатели ещё разгорались, но свет в них уже мерк — луч выжигал корпус изнутри, добравшись до реактора.

Колосс рухнул.

Грохот от его падения прокатился по плато, сотрясая камень. Тайкус с трудом развернул ствол обратно к воротам и отпустил луч — тот снова впился в камень, начиная грызть ворота с новой силой.

Макс опустился на колено, тяжело дыша. Рядом кто-то мателся сквозь зубы. Последний истребитель, уцелевший, пытался уйти, но его ссадили совместным огнём турелей.

— Потери? — спросил Макс в канал, выравнивая голос.

— Пятеро лёгких, — отозвался Дарнел. — Тяжёлых нет. Бункер один и два выдержали, но третий разбит.

— Понял, — сказал Макс, поднимаясь на ноги.

Он опять посмотрел на ворота. Камень тёк. Луч выел в левой створке глубокую, оплавленную дыру, и за ней была та самая холодная, мёртвая чернота, в которую он уже смотрел раньше. И ту Макс перевел взгляд на бур а затем на останки колоса. У него в голове возник закономерный вопрос: "Почему колос не атаковал бур? Если талдаримы так хотели нас остановить били бы сразу по буру. Это машина конечно огромна, но будучи промыщленной, она не была особо бронированной. Один выстрел Колоса и даже Бессмертного и кабина вместе с Тайкусом перестала бы существовать. Вряд ли Талдаримы не додумались бы до этого".

Не нравилось ему все это. Уже со второй волны Макс почувствовал что командир сил талдаримов не особо пытался их остановить. Кончено кто-то скажет что из-за боя в космосе они не могли отправлять достаточно войск на их уничтожение, но колоса то они смогли отправить. И хватило бы отправить всех кого они отправили разом. Накопив количество несколькими переносами, а затем одним мощьным ударом раздавить их. Но не они на кой-то ляд атаковали волнами, давая людям перемолоть нападающих.

Он вновт перевел взгляд на ворота.

— Ещё немного, — прошептал он. И вот ворота Храма открылись не со звоном и не с грохотом — они просто перестали быть преградой. Луч выел в левой створке дыру, края которой оплыли и застыли стекловидной коркой, и за ней зияла чернота — не тёплая, не живая, а холодная, как взгляд из колодца.

Макс стоял перед провалом и смотрел в темноту. Сзади, за спиной, ревели двигатели шаттлов — техники уже готовили эвакуацию, разворачивали гравиплатформу, проверяли крепления. Периметр таял на глазах: людей стали спешно отводить. Джим не тратил время зря и выводил людей курсирующими бортами.

— Готовь эвакуацию, — сказал Макс в канал. — Как только выйду — уходим. Техников — двух. Морпехов — сколько есть на ногах.

— Четверо, — ответил голос Тарна. — Больше не осталось, кто может держать оружие.

— Четверых так четверых.

Они быстро добежали до отверствия проделанного буром. Слегка помедлили в нерешительности, но затем Макс шагнул в темноту а люди за ним следом.

Внутри Храм был пустым. Не звуков, не предметов, не жизни, но присутствие ощущалось. Воздух здесь стоял неподвижный, тяжёлый, плотный, и с каждым шагом он будто густел, облекая Макса в невидимый кокон. Стены — чёрный камень, гладкий, отполированный тысячелетиями, — уходили вверх, теряясь в темноте, и на них, от пола до самого верха, тянулись узоры.

Макс поднял фонарь, встроенный в наплечник, и луч света пополз по стене, выхватывая из темноты фигуры.

Огромные, светящиеся силуэты, парящие над планетой. Их тени падали на поверхность, и из этих теней поднимались ростки, тянулись вверх, превращались в леса, в города, в цивилизации. Зел-Нага. Он узнал их не глазами — Пассажир узнал их за него, отозвавшись в глубине сознания глухой, тягучей вибрацией, похожей на эхо шагов в пустом зале.

Он шёл дальше, и стены рассказывали историю.

Вот создатели опускаются на планету, окружённые свитой светящихся существ. Вот они склоняются над чем-то невидимым — и из их рук вырываются потоки света, вплетающиеся в ткань реальности. Вот они уходят, оставляя за собой цветущий мир, и на камне остаются вырезанные фигуры — протоссы, зерги и множество иных уже вымерших видов, — будто Зел-Нага сеяли жизнь, как фермер сеет зерно, и уходили, не оглядываясь, зная, что урожай созреет без них.

Следующая сцена была другой.

Те же силуэты, те же планеты — но вместо роста — увядание. Вместо света — тьма, сочащаяся из трещин в коре. Один из Зел-Нага, выше остальных, с глазами, горящими багровым, стоял над расколотой планетой, и из его рук вниз тянулись чёрные, извивающиеся нити, опутывающие всё живое.

Амун.

Макс остановился. В груди что-то дрогнуло — не страх, не боль, а узнавание. Пассажир знал эти образы. Он видел их тысячи лет назад, и сейчас, глядя на стены, Макс чувствовал, как чужая память оживает внутри, подсказывая то, что глаза не могли разглядеть.

«Бесконечный Цикл, — подумал он. — Создание. Эволюция. Слияние. Возрождение. И тот, кто захотел его прервать».

Он тряхнул головой думая "Это не мои мысли" и пошёл дальше.

Коридор вёл вглубь. Стены сужались и расширялись, потолок то опускался так низко, что можно было конутся вытянутой верх рукой, то уходил в вышину, теряясь в темноте. Ответвления расходились в стороны — но Макс знал, куда идти. Пассажир вёл его, запечатлённой в самом камне, и каждый поворот отзывался в груди слабой, но уверенной тягой.

Через полчаса они вышли в центральный зал.

Он был огромен — настолько огромен, что лучи четырёх фонарей терялись в нём, не достигая противоположной стены. Пол уходил вперёд ровной, блестящей поверхностью, и в центре этого пространства, на возвышении, парил пьедестал.

Артефакт висел внутри силового поля — полупрозрачного, золотистого, пульсирующего в такт, который улавливался не ушами, а где-то глубже, в той части сознания, что отвечала за псионику. Сам артефакт был тёмно-серый, с переливающимися гранями, и от него исходило мягкое, ровное свечение — не агрессивное, не враждебное, а приглашающее, будто он ждал именно этого момента.

Макс поднял руку, останавливая отряд.

— Ждите здесь, — сказал он. — Ближе пока не подходить.

Техники и морпехи замерли у входа. Макс шагнул вперёд один.

Каждый шаг отдавался эхом, но эхо было странным — оно не затухало, а уходило куда-то вверх, в темноту, и возвращалось уже другим, изменённым, будто зал дышал.

Он подошёл к пьедесталу. Силовое поле не сопротивлялось, когда он протянул руку, — оно просто расступилось, пропуская его, и сомкнулось за спиной, отрезая от внешнего мира.

Пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности.

И мир взорвался.

Не болью — светом. Тысячи огней вспыхнули перед глазами, и Макс на мгновение ослеп. Пси-резерв, пустой до дна, дёрнулся и начал наполняться — медленно, вязко, как маслом, поднимающаяся из скважины. Сплетённые жгуты его дара, те самые, что он впервые ощутил после контакта с Алтараном, задрожали и начали расширяться — не рваться, а именно расширяться, становясь толще, крепче, надёжнее, будто кто-то переплетал их заново, укрепляя каждое волокно.

Он стоял, прижав ладонь к артефакту, и чувствовал, как особая энергияв нем переливается в него, восстанавливая сожжённые каналы, прочищая забитые резервы, массируя ту часть мозга, которая отвечала за псионику, — мягко, настойчиво, как опытный костоправ.

Через минуту он открыл глаза.

Резерв был заполнен на четверть. И пока он стоял рядом с артефактом, чувствовал, как тот продолжает подзаряжать его — медленно, по капле, но верно, возвращая то, что было потрачено в поединке и в бою.

— Вы Живой сэр? — раздалось в канале от одного из техников.

— Живой, — ответил Макс.

Он отступил на шаг. Силовое поле за ним уже исчезла, освобождая артефакт. Тот медленно опустился на пьедестал, и золотистое свечение погасло.

— Забираем, — сказал Макс в канал. — Грузите на платформу.

Техники вышли из-за колонн, таща за собой гравиплатформу, — низкую, прямоугольную, с гудящими антигравитаторами по углам. Они осторожно сняли артефакт с пьедестала, закрепили его на платформе ремнями. Макс следил за каждым их движением, чувствуя, как от артефакта исходит слабая, но ощутимая пульсация — теперь, когда он коснулся его, связь не разорвалась полностью.

— Готово, майор, — сказал старший техник. — Можно двигать.

— Назад. Тем же маршрутом.

Они развернулись и двинулись к выходу. Макс шёл последним, прикрывая тыл, и артефакт на платформе слегка подсвечивал спины впереди идущих, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены Храма.Коридор сузился, сворачивая влево, и Макс уже знал: через триста метров — развилка, а за ней — выход. И кто-то там был..

— Стой, — сказал он резко, поднимая руку.

Морпехи замерли, вскинув винтовки. Техники прижались к платформе, прикрывая артефакт телами.

Из темноты, шагах в сорока, выступили пятеро. Силуэты с красными клинками, отражающими свет фонарей кровавыми бликами. Четверо зилотов, пригнувшихся, готовых к прыжку. И пятый — выше, стройнее, в длинной одежде, с посохом в руке, на вершине которого пульсировал голубой огонёк.

Высший Тамплиер.

— Прикрывайте груз, — сказал Макс. — Я иду первым.

Зилоты рванули вперёд без команды.

Морпехи открыли огонь — очереди ударили по коридору, высекая искры из стен и заставляя зилотов уходить перекатами. Первый рухнул, не добежав, прошитый десятком игл. Второй ушёл в сторону, вынырнул уже ближе, занося клинок, — и Макс встретил его в прыжке.

Фиолетовое лезвие вспыхнуло в правой руке, приняло красный клинок на себя, разворот корпуса — и короткий, рубящий удар наискосок, от бедра до плеча. Зилот осел, клинок погас.

Третий и четвёртый насели одновременно, пытаясь взять Макса в клещи. Он блокировал один удар, уклонился от второго, ухватил его даром и швырнул его в стену. Морпехи тутже нашпиговали его иглами. К первому Макс сделал псионный рывок, сокращая дистанцию, и двумя короткими, экономными движениями — без замаха, без лишнего — достал его. Три секунды. Два тела на камне.

Остался Тамплиер.

Он не двинулся с места, пока зилоты умирали. Стоял в двадцати шагах, опираясь на посох, и смотрел на Макса — не на оружие, не на броню, а в глаза. Прямо. Без страха. Без ненависти.

Макс шагнул вперёд, готовя левый наруч к выстрелу.

Тамплиер поднял посох — и с кончика его сорвался сгусток голубой энергии, ударивший в пол перед Максом. Пол взорвался, выбрасывая веер осколков. Макс откатился в сторону, вскочил и ответил зарядом из левого наруча — Тамплиер выставил пси-щит, и заряд рассыпался, не причинив вреда.

Завязалась дуэль.

Макс бил сгустками пси-энергии, Тамплиер отвечал — их заряды сталкивались в воздухе, взметая пыль и выжигая на стенах чёрные пятна. Макс ушёл в невидимость, попробовал зайти сбоку — но Тамплиер ударил веером по площади, выбивая его из маскировки. Макс прыгнул вперёд, сокращая дистанцию, и рубанул клинком — Тамплиер парировал посохом, и от удара по камню побежали трещины.

И среди этой схватки, в тот момент, когда клинки скрестились, Макс почувствовал нечто странное.

Сознание Тамплиера приоткрылось.

Не прорыв, не атака — щель, оставленная открытой или случайно. Макс опасался, но удержаться не мог — он скользнул внутрь, на мгновение касаясь чужих мыслей.

И увидел.

Планета, на орбите сверхновой. Храм на скале, окружённый высушенными деревьями, и в нём — четвёртый кусок артефакта, пульсирующий в такт умирающей звезде. И другой мир — огромный корабль, парящий в пустоте, где на троне из костей и кристаллов покоится пятый, последний фрагмент.

Видение длилось долю секунды. Тамплиер отдёрнул сознание — будто случайно открыл то, что не должен был показывать. Макс отшатнулся, потеряв концентрацию, — и Тамплиер отступил на шаг, опустил посох из которого вырвался молнии псионного мини шторма. Извивающиеся пальцы молний быстро приближалсь к Максу. Призрак не успевающий отскочить ногами использовал дар чтобы самому себя отбросить в сторону. Тамплиер поняв что его атака не достигла цели исчез во вспышке телепорта, оставив после себя только запах озона и тихий, затухающий звон.

— Я знаю, где следующие, — прошептал Макс, глядя в пустоту.

Он развернулся к отряду:

— Уходим. Быстро.

Дорога к выходу заняла ещё пять минут. Наружу они выбрались, когда небо над Зилом уже начало сереть — рассвета на этой планете не было, но дымка над холмами редела, открывая тёмные, усеянные звёздами небеса.

Периметр был пуст. Только дымящиеся остовы техники, воронки от взрывов и тела, накрытые термоодеялами, — люди, которые не дожили до этого момента.

Макс перевёл артефакт на борт шаттла, подождал, пока техники закрепят груз, и поднялся последним, бросив взгляд на Храм. Тот стоял молчаливый, чёрный, равнодушный — как стоял тысячи лет до них и простоит ещё столько же после.

— Взлетаем.

Шаттл оторвался от земли, пробил слой жёлтого тумана и вышел на орбиту. Макс смотрел в иллюминатор на удаляющуюся поверхность Зила, на дым, поднимающийся от развалин Храма, на чёрные, изломанные тени обелисков — и молчал.

Когда корабль приблизился к флотилии, он увидел их.

Талдаримы уходили.

Побитые, но не уничтоженные корабли — тёмные, угловатые, с багровыми проблесками на корпусах — разворачивались и один за другим исчезали во вспышках сверхсветового прыжка. Чёрный флагманский Излучатель, всё ещё дымящийся после боя, ушёл последним, разрезав пространство косой молнией варп-разрыва, и система опустела.

Макс смотрел на пустоту, которую они оставили, и молчал.

— Груз на месте, — сказал пилот. — Курс на «Гиперион».

— Принято.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Резерв пульсировал в груди — треть от полного, тёплый, живой. Напротив, на гравиплатформе, мерцал артефакт. Третий из пяти.

Впереди было ещё два. Каким-то внутреним чувством или знанием доставшимся от Алтарана он знал что им непременно нужно собрать эти артефакты. Что судьба всей вселенной зависит от этого.