Стапелия. Музыкальная трагедия

EP 1. Удар

«Бойся света, бойся сделать вдох, всегда бойся чего-то другого»[1]

Что это за место? Почему мне надо быть здесь? Тут тревожно, еще пиликает что-то. Впереди есть свет, узкая полоса света стоит столбом, а за ней проплывают белые силуэты. Вот бы посмотреть, куда они идут. Хочется уйти отсюда, но я не чувствую руку. Ее словно накачали водой, и если уколоть кожу иглой – прыснет, как из продырявленного шланга. Да в этой руке уже много дырок и синяки на сгибах! Или нет, никакая она не рука?

Какое тяжелое ватное тело завалялось посреди комнаты. Тело мне не принадлежит, кто-то просто забыл его убрать. Или я должна была сделать это? Почему тогда просто смотрю на него? А если не смотреть, то становится так легко, словно я невесомое облако.

Ох, а с другой стороны еще одна рука. Кто-то оставил? Может, если взять ее, то я смогу уйти? Могу ли я одолжить ее? Вроде тут нет никого, кто мог быть против, только это ватное тело. Рука хорошая. На ней, правда, тоже синяки, но ее не кусают змеи, не прыскают под кожу бесцветный яд. Подумаю об этом позже. Мне еще надо найти ноги, без них я не смогу поменяться руками.

Какая я невнимательная. Вон там, в сторонке еще один. Еще одно тело. Наверно, это его рука. Не будет ли он против, если я одолжу ее? Какое-то отверстие разинулось в самом верху меня, и странное гудение вырвалось наружу. Что это было?

О, он заметил. Как-то суетливо затрясся, вытянулся темной тенью и исчез в полоске света. Вошел прямо в сияющий столб, на секунду сделав его шире. Куда он? Мне нужна помощь! Может, его напугало то гудение? Оно и правда звучало жутко. Надо хорошенько оглядеться, может я пропустила еще тела, и одно из них мне точно поможет.

Сияющий столб снова расширился и через него просочились белые силуэты. Их привело то тело? Они окружили меня и что-то невнятно бормотали. Им удалось освободить мою руку из змеиного плена: просто вытащили ее длинный блестящий клык из-под кожи. Выглядело легко, почему я сама не догадалась? О, нет! Что они делают? Подносят ко мне новую змею, которая от голода прыснула вверх слюной, и теперь ее клык снова под моей кожей. Разве эти изверги не видят, что рука скоро лопнет от натуги и забрызгает их белые силуэты?

Становится страшно. Я не понимаю где я, что происходит. Кто вокруг меня, и что за бурлящее бормотание исходит от них?

♪ Её имя♪

Девушка с перебинтованной головой только открыла глаза, как сощурилась от ослепительной чистоты ледяных сталагмитов, за которые приняла медицинские халаты врачей, выстроившихся вокруг больничной койки. Целый консилиум слетелся к тяжелому пациенту, пришедшему в сознание спустя сутки после серьезной операции, и под общее неразборчивое бормотание разбрызгивал по палате яркий солнечный свет. Он то и щипал до слез глаза, привыкшие к сумраку наркозного сна.

Она попыталась осмотреться снова, найти себя в незнакомом месте среди бормочущих незнакомцев, но каменная усталость от легкого движения головой буквально вдавила её в постель. Кто-то из врачей тут же оживился: проявил особое внимание к пациентке, от которого та пугливо зажмурилась. За его вниманием не последовало ничего плохого. Только появилось странное ощущение на подушечках пальцев, будто влажная теплота скользнула по ним и слегка прикусила. Оно оказалось таким приятным, что невольно заставило девушку посмотреть на свою руку. Врач сжимал длинные, тонкие пальцы, наверно выражая невербальную поддержку, и долго не отпускал. На что получил ответ. Очень слабый, как прикосновение к ладони первого луча весеннего солнца, вмиг скрывшегося за рассеянными облаками. Для такого простого действия понадобилось много сил: все, какими располагала девушка по пробуждении. Потому - сразу после, она уснула и не увидела, как врачи единогласно и удовлетворенно кивнули головами.

Сколько времени прошло после первого осознания себя в незнакомом месте, она не могла сосчитать. Следующие пробуждения стали такими же внезапными и тяжелыми. Один незнакомец в ослепительно белом приходил регулярно и долго-долго массировал каждый сантиметр залежавшегося андрогинного тела, отчего девушка обычно и просыпалась. Она устало бодрствовала то дольше, то меньше. Ее кормили с ложки чем-то теплым, скользким. Достаточно было глотать, а то и вовсе просто дать питательной жиже стекать по пищеводу. Периодически она мучилась от головокружения и ощущения свободного падения, когда ее садили на каталку и увозили в помещение, состоявшее, как казалось, из маленьких квадратиков. Там девушка чувствовала стекающую свежесть, пробивающую до бодрящей дрожи.

Каждый приходящий следовал определенной программе, выполнял прописанную роль, соблюдая очередность, которую она вскоре смогла запомнить, даже дала свое уникальное название. Но все посетители, как по сговору, неустанно бормотали. Был даже один незнакомец в ослепительно белом, который приходил только для этого – бормотать, пристально глядя пациентке в глаза, явно желая, чтобы та забормотала в ответ.

Слух девушки не мог зацепиться ни за одно слово, если они вообще были, и вместо понимания она сталкивалась с еще более странными, загадочными образами. Разговоры врачей не просто звучали какой-то мелодией. В ее голове они становились целыми мюзиклами на незнакомом языке, сюжеты которых виделись весьма чудаковатыми.

По отдельности голоса, как музыкальные инструменты, приносили с собой разную игру образов. Один был с медным оттенком духовых и представлялся подпрыгивающей крышкой на кастрюле с кипящей водой. Другой – с дребезжащим гонором струнных походил на заевшую молнию олимпийки. Третий отыгрывал низкую трель клавишных и выглядел, как зачесавшаяся вислоухая собака, тарабанящая лапой по полу. Когда же врачи собирались вместе вокруг больничной койки, тогда образы их голосов сплетались между собой, и девушка видела музыкальное представление, тонущее в сюре, которому не хватало субтитров. Вислоухая собака в олимпийке грызет заевшую молнию и случайно бьет лапой по кастрюле с кипятком. Ей не хватало текста, чтобы разобрать: хорошую она видит песню о себе или плохую. То, что песня именно о ней – не было никаких сомнений. В мелодию часто прорывались две лишние ноты, укалывающие слух диссонансом. Две ноты, которые были ее именем.

«Я родилась без сердца, в холоде, в темноте»[2]

Эйприл “Стапелия” Мэй. Имя, которое я взяла себе сама. Зловонный цветок, рожденный между апрелем и маем, когда снег млеет под лучами солнца, но еще недостаточно тепло для взрыва почек на деревьях. Другого имени у меня не было.

Но я вру.

Было еще одно, подобранное для неотложного пациента сердобольной медсестрой, посчитавшей, что младенцу оставаться без имени – дурная примета. Ее выбор не звучал по канцелярски избито, несмотря на обстоятельства не был на скорую руку сляпан из имен знаменитостей или коллег, первых пришедших в голову. Она подошла очень лично к заполнению первых пунктов стандартного бланка.

НелюбимоеИмяНеизвестно

2500 грамм, 50 сантиметров.

Умеренная гипотермия.

То имя, наверно, единственное проявление любви ко мне за всю жизнь. Только я все равно его ненавижу. Оно всегда значило для меня лишь одно - я выжила, и это основная причина всех бед.

Но вот я здесь. В комнате ожидания, в которую не смогла попасть в младенчестве. Верующей я точно никогда не была, но на этой стороне и правда есть ангелы. Они сложили белые крылья на плечах и стали обычными людьми в шинелях. Или, скорее, в халатах. Один часто стоит у изголовья с какими-то бумагами в руках. Апостол Петр, читающий записи моей жизни и решающий пропустить ли через врата? У него должны быть крылья?

Хочется спросить его: почему я? Все то, что он видит в тех записях - за что мне досталось с самого рождения? Наверно, скажет: «Таков замысел божий». Мое мнение на этот счет (и вряд ли Петру оно интересно), что замысел касается лишь тех, кто может как-то повлиять на людей. Я же оставалась всю жизнь незамеченной ими. Как, думаю, и богом. Он просто проглядел мое рождение, и теперь один из его пернатых не может найти мое имя. На лице у апостола застыла растерянность: нет такого человека в книге учета душ.

♪ Забытый голос♪

Перина подушки от влаги сбилась в верблюжий горб и болезненно упиралась между лопатками. Спина Эйприл немела без движений, а тянущая боль соблазняла свернуть себе шею и услышать спасительный хруст позвонков. В ватном теле все еще мало сил, ноги не слушались, – хоть им уделялось очень много внимания со стороны врачей, одна из них оставалась парализована – а сидящая у койки медсестра сейчас плохой союзник. В эту самую минуту главная обязанность женщины в ослепительном белом – запихнуть в тощую девушку всю плошку овощного пюре, орудуя неподвижной рукой пациентки с зажатой в ней ложкой. Роль же последней была до унизительного проста: не оказывая сопротивления, открывать рот навстречу неопознанной летящей конечности и глотать. Это то немногое, что ей оставалось по силам.

В тарелке растекалось страданий еще на половину порции питательной жижи, когда в палату явился тучный мужчина, сверкая залысиной. Он тоже был в ослепительно белом халате, накинутом на плечи поверх полосатого костюма. Прежде среди постоянно мельтешащих лиц врачей он не появлялся. Не был тем, кто щупал ее тело, купал, крутил руки, заставлял стоять на бесчувственных ногах. Абсолютно свежая внешность, свежая мелодия голоса и человек без имени. Девушка воспользовалась вмешательством внезапного посетителя в трапезу и отвернулась от неопознанной конечности с ложкой, в руках заботливой медсестры.

− Эйприл, − огорчительно присвистнула та знакомые диссонансные ноты, отставив тарелку с недоеденным обедом на специальную тележку.

− Эй-прил, − обрывисто повторил толстяк, вынудив девушку посмотреть на него.

Его слова приветствия (наверняка за именем последовали они, иначе чем еще сопроводить первый пристальный взгляд друг другу в глаза) потонули в ужасной какофонии. Посетитель звучал грузно, медленно и с отдышкой толстяка, отчебучившего твист. Непонятно отчего язык Эйприл словно обожгло теплым бренди. Привиделось, будто сухой осенью желтые резиновые сапоги нагреваются от яркого солнца, и на носках засыхает не пойми откуда взявшаяся грязь. Слушать его было тяжело. Аккомпанемент незнакомца продолжился, к нему добавилась свиристель медсестры, отбивающей ритм стальной ложкой по тарелке. Ее голос был тем лживым признаком весны, когда сырая от осенних дождей земля пахнет молодыми побегами под гниющими листьями.

Эйприл передернуло от взгляда на питательную жижу, а губы едва разомкнулись, выпуская звучный вздох, и толстяку это странным образом понравилось. Он согнал со стула у койки женщину-кормилицу в ослепительно белом, опустился на него и потянулся к пациентке переменившимся лицом. Если по приходу оно выражало усталость человека, явившегося на каторгу, то теперь сияло фанатичным интересом. Жестикулируя руками, мужчина спародировал вздох. Девушка хмуро встретила запах жухлой листвы изо рта незнакомца. Она сделала жалкую попытку отодвинуться от него, насколько позволяли неподвижные ноги и вялое тело, но толстяк подпрыгнув вместе со стулом, придвинулся ближе и еще раз пародийно вздохнул.

Кисть его руки описывала в воздухе круги, изображая зацикленность. Он снова завел свою неблагозвучную мелодию с выраженной вопросительной интонацией и указал на тарелку с недоеденным обедом. Эйприл не отреагировала. Тогда он поднял невзрачное блюдо с тележки, помешал содержимое и протянул пациентке, словно предлагая доесть. Девушка отвернулась от него.

Мужчина не сдавался и легонько коснулся ее мочки уха, но уже молча. Та рассердилась и резко посмотрела на него. Он прижимал к губам палец и только отрицательно кивал головой. Он дал этому действию название. Короткое, в одну ноту. И повторял его несколько раз. Эйприл запомнила это слово, только не могла произнести вслух. Толстяк добродушно сжал кисть неопознанной конечности и ушел в сопровождении какофонии собственного голоса, завершившейся двумя знакомыми диссонансными нотами. Наверняка перед ее именем следовали слова прощания – очевидный ритуал перед завершением столь внезапного явления.

Он приходил еще и еще. Всегда после обеда, а уходил так скоро, что с губ Эйприл не успевал сойти вкус больничной пищи. Толстяк словно опасался утомить ее присутствием, хотя она уставала, только завидев тучную фигуру в дверях палаты. Ведь мужчина всегда приходил с неизменной какофонией голоса, от которого уши буквально вяли, и неизменным видением желтых резиновых сапог, испачканных грязью.

Он оказался врачом, ответственным за то, чтобы вернуть ей возможность говорить. Приносил с собой карточки с какими-то картинками, закорючками, некоторые из которых выглядели знакомыми, но с уст толстяка звучали не так, как в голове Эйприл. Иногда она хотела поправить его, продемонстрировать, как на самом деле называются те или иные закорючки, но не могла. Словно забыла, как заставить себя звучать.

«Замолчать навсегда, испепеляя своё сердце»[3]

В этой комнате ожидания запахло цветами. Кто-то неизвестный принес букет, пока я спала. Развел могильник посреди обители спасения!

Ждать очень утомительно. Самый главный из пернатых не может разобраться в своих бумагах. Каждый раз приходит, делает какие-то пометки, мелодично напевая невнятную трель, а после уходит.

За ним приходят другие, те что попроще. Начинают лапать меня, ворочать из стороны в сторону. Наверно по его указке ищут метки и подсказки, по которым Петр сможет отыскать информацию обо мне. Только так у меня есть шанс получить билет на поезд. А куда я еду? За этими бюрократическими проволочками я совсем забыла о пункте назначения.

Дважды меня протирают влажной холодной губкой. Наверно стирают изученный слой, на котором ничего не нашли. Потом снова приходит Петр, делает пометку – что-нибудь из разряда «не обнаружено» – и все начинается заново.

Сколько уже времени прошло? В клетке за стеной комнаты ожидания бьется огненный шар. Несколько раз он гаснул, а потом разгорался с новой силой. Надо пересчитать: оранжевый, Д, Тыква, Черепаха... Сколько вышло? Надо разделить и помножить на усталость.

Оставьте меня в покое! Что вы хотите от меня?

Я беспомощно лежу в комнате ожидания, пропахшей цветами, прицепленная проводами к звуковой карте – ох, эти родные регуляторы, кнопочки, лампочки. Так и манит покрутить и настроить. На маленьком экране отображается трек, что застрял у меня под грудной клеткой. Выглядит рвано, много лишних шумов издает искалеченное сердце. Причесать бы его, вылизать, добавить еще инструментальных дорожек и вышла бы песня.

Тут исполняют последние желания? Мне нужны мощные мониторы для работы. Хочу снова услышать свой голос. Подключите микрофон напрямую к голове, засадите “джек” поглубже в ухо, и я спою вам музыкальную трагедию. Если вспомню слова…

И хороший сабвуфер, чтобы задушить дробью басов какофонию Голосопеда.

♪ Порванная нить♪

Ослепительно белые халаты потеряли авторитет после девятого дня от первого пробуждения. Безымянные лица угнетали Эйприл, и она перестала реагировать на их появление. Она притворялась спящей и не открывала глаза, даже когда чужие руки вновь принимались трогать ее беспомощное тело. Если кому-то из врачей удавалось застать ее неприкрыто бодрствующей, то стоило только в палате зазвучать неразборчивому бормотанию, как она тут же опускала веки.

Единственный букет, принесенный неизвестным, увял, как и тяга к воле, без которой девушка оставалась лежачим камнем на постели. Чувствуя, что срастается с простынями, она рассчитывала однажды полностью слиться с ними и быть вынесенной из палаты вместе с грязным бельем. Словно последний весенний снег, Эйприл тихо таяла, стекая слезами на подушку. Очень скоро, она верила, ей удастся обхитрить незнакомцев в ослепительно белом, ускользнуть водой между пальцев их дотошных рук, и все для нее наконец закончится.

Она оставила попытки заговорить, как того ждал Голосопед. Ему удалось добиться от девушки нескольких отдельных слогов, но она быстро сдалась, когда не смогла сказать ни одного цельного слова из тех, что роились в ее поврежденном мозгу. Тогда взгляд Эйприл совсем потух.

Как снова зажечь в нем пламя? У врачей имелся ответ, но они все равно оставались беспомощными. С точки зрения медицины незнакомцы в ослепительно белом сделали многое: спасли жизнь и теперь старались вернуть пациента к самостоятельной жизни. Большинство утерянных способностей, в том числе и речь, можно вернуть в первые полгода после травмы. Но без желания и активного участия самого пациента прогресс будет незначительным или вообще отсутствовать. Тут помогла бы прививка от одиночества: человеку попавшему в тяжелую жизненную ситуацию важна поддержка близких. К сожалению, про родных Эйприл медики ничего не знали, в ее карте не было никакой информации о родителях, о муже, а в ее 32 года она не имела детей. Единственная ниточка, за которую они могли потянуть, вела к человеку, оказавшемуся рядом с девушкой, когда ее жизнь раскололась надвое. Он лишь раз прибыл в больницу, чтобы узнать о ее самочувствии и перспективах на восстановление, а после ниточка оборвалась. Он больше не появлялся в больнице.

Телефона при Эйприл бригада скорой помощи тогда не нашла.

«Ты снова совсем одна у самого начала?»[4]

Букет сбрасывал засохшие лепестки. Пернатые несколько раз порывались вынести его из комнаты ожидания, но я не разрешала. Мне нравился этот увядающий веник. Он стал символом того, что кто-то заметил мое отсутствие, или… просто заметил меня. Он источал внимание. Увядающее, но внимание.

Его вынесли, пока я спала. Просувшись я устроила мычаще-ревущую истерику, не обнаружив цветы на привычном месте. Больницу подняли на уши. В конце концов их вернули, благо не успели отправить отходы на утилизацию. Теперь этот букет стал символом меня - цветка, вернувшегося с помойки. Стапелии.

Это неправда, что мой мозг повредился, только когда какой-то слабый сосуд надорвался и стал наполнять кровью черепную чашу. Он повредился давно, когда женщина, потугами которой я появилась на свет, завернула меня в полиэтиленовый пакет и вынесла из дома, как мусор. Это определило мою жизнь.

В воспитательных целях или просто из циничной неприязни мне рассказали об этом факте. Местный психолог, такой уж он был специалист, показал личное дело, где короткой заметкой фигурировали обстоятельства появления в приюте. Конечно, об этом быстро узнали все сироты. Я стала мусором, помойной крысой, вонючкой, всем тем, что ставят в дальний угол или на заднем дворе, чтобы не забыть донести до урны. Одним словом - изгоем. Я перестала быть человеком.

От невыносимой жизни и плохого отношения ко мне со стороны других детей я сбегала дважды. Первый раз лет в девять. Каким-то чудом мне удалось улизнуть из детского дома незамеченной. Хотя, догадываюсь каким: впервые мое главное проклятье − быть никем, игнорируемой всеми − сыграло мне на руку. Я сбежала. По той же причине мне удалось прожить на улице целых восемь месяцев, ночуя на чердаках и питаясь краденной на рынке едой. Те восемь месяцев я ощущала себя куда счастливее, чем в том доме, полном озлобленных брошенок. Потом все же меня поймали. Вернули в старый ад.

Второй раз я решилась сбежать только через несколько лет, когда мне исполнилось пятнадцать. И, правда, всего на пару дней, но они полностью изменили меня.

В тот роковой (хех!) день Грымза читала мне нотации. Она тот самый детский психолог, чьими стараниями я стала изгоем. Наши беседы всегда шли по одному сценарию: она отчитывала меня за то, чего я не делала, и вдавливала мысль о том, что все издевательства надо мной происходят исключительно по моей вине. Ее мобильный телефон зазвонил в самый разгар моего угнетения. Она с гордостью и чувством превосходства над сиротой – явно стремилась вызвать у меня зависть – достала пиликающую диковинку из сумки. Ответила и вышла из кабинета. Видимо, на другом конце линии поднялась интимная тема, и ей не хотелось греть подробностями чужие уши.

Я осталась наедине с приоткрытой сумочкой. Разговаривала Грымза негромко, но с чутким слухом, коим обладала видимо с рождения, я бы сразу услышала, как закончится телефонная беседа. Из преступного любопытства я покинула «стул позора» и пошуршала содержимым. Духи, косметичка, красный портмоне, золотое обручальное кольцо: базовый набор любой нормальной женщины.

Я вынула из кошелька пару купюр, планируя уже сегодня покинуть стены чертового приюта. Сразу после дневного отбоя, я пересекла границы детдома и укатила в ближайший город на попутке.

Украденных денег оказалось не так много, чтобы разгуляться на полную катушку. Но их хватило мне на первую дозу…

Что бы я сделала, если знала, что подсяду с первого раза? Хех, прихватила бы еще и кольцо.

♪Язык печали♪

Прячась от врачей и внешнего мира, Эйприл с головой куталась в одеяло. Ее не волновали стремительно закачивающийся запас кислорода и удушающее тепло. Лишь темнота и ограниченное пространство имели значение. Сомнительная защищенность. Но одной по-детски наивной уверенности – если ей никого не видно, то не видно и ее саму – хватало, чтобы на время сбежать от реальности. Убежать по-настоящему с парализованной ногой девушка не могла.

Незнакомцы в ослепительно белом не оставляли попыток поговорить с Эйприл, и она принимала их чуть ли не за врагов, которые появляются только для того, чтобы продемонстрировать свою полноценность поломанному человеку. Под тяжелое шерстяное одеяло их голоса проникали притупленными, но чуткий слух девушки выхватывал образы выученных мелодий, и в воображении тут же рисовались лица, которым они принадлежали. Все равно, что вести одностороннюю беседу, с глазу на глаз с утомительным посетителем. Оставалось только спать или притворяться. С некоторыми срабатывало: обнаружив пациентку спящей, врачи покидали палату. Голосопед действовал настойчивее. Даже когда приходилось иметь дело с вздыбленным одеялом, он уверенно продолжал говорить. Эйприл радовало одно – встречи с ним длились недолго.

Совсем скоро о ней должны забыть. Так всегда происходило, и впервые ей этого хотелось. Девушка слишком долго ждала внимания к себе, что получить его сполна, будто с ней расплачивались за долги, скопившиеся за годы одиночества, оказалось болезненным. Толпа незнакомцев, собравшаяся у койки, ждет от Эйприл каких-то действий. Ждет, чтобы она сделала шаг навстречу, сжала руками какой-то предмет или назвала объект, изображенный на карточке. В конце они поаплодируют и забудут. Забудут все ее песни. Песни?

Шаркающая поступь послышалась за дверью. Тучный Голосопед снова приближался к палате, и одна мысль о нем вгоняла Эйприл в сон. Она спряталась под одеялом. Одной рукой схватилась за край койки и изо всех сил подтянула тощее тело, чтобы перевернуться на бок. Глаза тут же устало закрылись.

Вошли двое, шепотом переговариваясь.

Под одеялом разгорелась знакомая сухая осень, посреди которой желтые резиновые сапоги с грязью на носках сверкали в лучах яркого солнца. Голосопед раньше времени принес с собой запах жухлых листьев и ощущение прилипшей к руке гнильцы. Но вот под листвой, звеня шипящим хвостом, извивается «белоухий» уж. Он ползет под крыльцо, прячется в сырой тени и прикусывает кончик языка яблочной кислинкой. С врачом пришел кто-то еще, его голос Эйприл раньше не слышала в стенах палаты.

Незнакомец подошел к койке, шурша одеждами, и осторожно прикоснулся к неопознанной конечности, которая безвольно выступала за край постели, оказавшись зажатой под телом. Голосопед отчебучил короткую какофонию, и некто второй коснулся одеяла в том месте, где предположительно находилось плечо другой конечности.

Эйприл на секунду высунулась из-под шерстяного укрытия. Перед ней стоял тощий парень со светлыми патлами в странном прикиде. Мешковатую футболку он для чего-то натянул прямо поверх темной водолазки. Но когда девушка пригляделась, то заметила, что его руки и шею полностью покрывали хаотичные рисунки. Какая-то лампочка зажглась в сознании, и она узнала посетителя. Девушка нерешительно и неловко попыталась приподняться, чтобы рассмотреть его получше, но ничего не вышло. Помог Голосопед, усадив ее на постели и подложив под спину подушку.

Имя посетителя вертелось на языке, но произнести его вслух не удалось: губы Эйприл беззвучно приоткрылись. Парень улыбнулся, кажется, вздохнул с облегчением, сжав ее бесчувственную руку. Уселся рядом. Пару минут он обсуждал что-то с врачом. Голос его лился чешуйчатой мелодией, словно парень говорил шепотом со звенящими шипящими. Вскоре тучный Голосопед покинул палату, оставив их наедине.

Новый посетитель натянуто улыбался и остерегался долго смотреть в глаза Эйприл. Он явно чувствовал себя некомфортно, не зная, как подступиться. Наверняка, прежде, чем прийти сюда, врачи рассказали ему о всех проблемах девушки: о безвольных ногах, неопознанной руке, замершем голосе, забытых словах и воспоминаниях, утерянной самостоятельности.

Через пару минут молчаливых переглядов нога парня задергалась, словно держала ритм какой-то песни. Или отсчитывала секунды? Он явно предпочел бы уйти прямо сейчас, но что-то его задерживало. Он провел рукой по губам и подбородку, стирая с них сковывающую нерешительность, и начал свой рассказ.

Его предложения разбивались на слова, слова – на буквы, буквы – на ноты, из которых строилась единая мелодия без внятного смысла. Эйприл пристально смотрела, как менялась мимика на лице парня, на оживленную жестикуляцию. Она буквально заглядывала ему в рот, словно язык мог описать звуки текстом из знакомых ей закорючек, тем самым позволив нащупать понимание сказанного. Но в услышанном она видела только странные образы «белоухого» ужа с маракасом на хвосте и узнавала две диссонансные ноты. Парень часто называл ее по имени.

Девушка не знала, сколько времени прошло, прежде, чем парень засобирался. Ей показалось, что слишком мало. Пришла медсестра с тележкой больничной пищи и предложила посетителю то ли отпробовать желтую жижу, то ли покормить Эйприл с ложки. Он решительно отказался, стараясь сохранить на лице достоинство. Однако губы и лоб едва сморщились от брезгливости, а от наигранно вежливой интонации его голоса погремушка на хвосте змеюки сбивчиво потрещала. Девушка сделала вывод, что она знакома с парнем, но они не были достаточно близки. Хотя ее удивило бы обратное.

Его появление оживило больничную жизнь Эйприл. Он приходил через день-два, где-то на час. В этот час она много улыбалась. Иногда, правда натянуто – зная, что скоро он уйдет, а когда придет в следующий раз - неизвестно. Девушка вернулась к реабилитационным занятиям, участвовала в них активнее, научилась уверенно стоять без посторонней помощи. Голосопед задерживался дольше – пациентка сама не отпускала его, явно намереваясь скорее вернуть голос или хотя бы понимание чужой речи. Но видимых успехов не было.

Однажды патлатый парень принес и установил в палате телевизор, чтобы Эйприл вечерами могла пассивно слушать живую речь. Он сразу включил музыкальный канал, где с экрана мельтешили клиповые сюжеты с кучей незнакомых лиц и звучными ритмами.

Голоса и мелодии захватили внимание Эйприл в плен. Она не успевала следить за сменой образов, которыми являлись каждые песни. Если бы она знала о картинах Босха, то наверняка сравнила видимое с ними. Не всё смотрелось гармонично, скорее сюрреалистично, но пробивало до мурашек. Девушка замирала перед телевизором, как жертва перед хищником, очарованная его мерцающим глазом: целый рок фестиваль для нее одной! Ну, и еще одного случайного зрителя.

Укоризненным намеком на отдых от буйствующих образов головная боль укалывала виски, но Эйприл не поддавалась. Она вдруг поверила, что если долго не отрываться от музыкального ящика – очень скоро удастся разгадать шифр загадочных видений.

Когда очередная бойкая песня сменилась новой, дерзкой, то ленту беспорядочных образов будто отрезало невидимыми ножницами. На экране Эйприл увидела своего посетителя с непроизносимым именем. Она перевела на него удивленный взгляд, словно патлатый парень нарушал все законы мироздания, находясь в двух местах одновременно. В клипе его пальцы скользили по гитарному грифу, проигрывая вступительную мелодию, которую девушка непроизвольно замычала, повторяя каждую ноту – настолько та была ей знакома. То был клип, снятый на песню, написанную когда-то ею самой. На следующем кадре она увидела себя, пританцовывающую у микрофона. Хотя танцем те телодвижения до жути тощей, угловатой Эйприл в черных джинсах и майке с рокерским принтом назвать было трудно, даже если бы язык повернулся. От второго удивления она погладила пальцами губы, те же самые, которые на видео зашевелились, выпуская на волю голос. Ее голос.

− С..ст..апелия, − тихо и хрипло вдруг сказала она первое слово, и парень задергался.

Он выбежал из палаты и вернулся уже с Голосопедом. Долго о чем-то говорил ей, и на лицах обоих замерло ожидание. Чего-то они хотели от нее. И Эйприл наугад повторила:

− Ст-апелия.

Врач довольно закивал головой, сделал новые пометки в медицинской карте. А парень с того времени начал атаку воспоминаниями. Он показывал архивные записи, на которых их музыкальная группа выступала в небольших клубах, какие-то видеозаметки дорожных поездок по городам. Эйприл смотрела всё заподряд, невнятно подмурлыкивая знакомым до боли мелодиям.

Из-за случившегося с девушкой группа приостановила концертный тур, но в социальных сетях поддерживала видимость тихой деятельности. Мол, пишется новый альбом, ждите, следите за новостями. Эйприл ничего не понимала из этого, кроме того, что ей больше не суждено вернуться к музыке. Она не понимала людей, не говорила, плохо ходила и вообще не могла обойтись без посторонней помощи в элементарных вещах. А еще ее этот странный голос – пустой, в котором она не слышала никаких картин.

Но активная страничка на сайте поддерживала иллюзию жизни «Стапелии» (группа звалась вторым именем Эйприл, которое она взяла себе сама). И поклонники их творчества нередко оставляли подбадривающие или нетерпеливые комментарии. Кто-то записывал небольшие ролики с увлеченным разбором - чего стоит ждать и какие были намеки на будущий материал. К сожалению, девушка все еще не понимала ни слова. Только временами волнительно задыхалась от дружеских интонаций, которые звучали в тех записях. Однажды даже не сдержалась и заплакала, отталкивая руку парня, сжимавшую телефон. Тот растерялся, поторопился отключить бормочущие видео, но вместо этого – пролистал плейлист далеко вперед, и телефон заглючило, сенсор экрана перестал реагировать на прикосновения. Он сердито бросил мобильник на одеяло и занялся Эйприл, стараясь ободрить ее и успокоить. Она прятала заплаканное лицо в ладонях, игнорируя змеиное шептание больничного гостя.

Спустя пару минут телефон наконец вышел из оцепенения и начал проигрывать случайное видео. Чужой голос разразился в палате, отчего парень вздрогнул и метнулся за телефоном, чтобы отключить звук. Эйприл резко его остановила, вслушиваясь в то, что говорят. Она понимала. Впервые понимала каждое слово и широко заулыбалась. Парень то смотрел на нее ошарашено, то переводил взгляд на мобильник. Он лично не понимал ни слова, так как ролик был записан на другом языке. На языке Страны печали.

«Никто тебя не понимает, но не унывай, ведь музыка с тобой»[5]

Больничный звукорежиссер, Голосопед, заметил одну забавную вещь: термины, касающиеся музыки – названия инструментов, имена групп, жанры – запоминались мной быстрее, чем имена людей, времена года, названия животных и городов. Я даже произносила их лучше и четче, а остальное - сминала в невнятную кашу.

Винил он во всем телевизор, который сутки напролет вещал для меня музыкальный канал. Музыка из него играла всегда. По двум причинам.

Первая. Клиповые сюжеты казались мне простыми: мне по силам было уследить за трехминутным развитием событий. Поврежденный мозг долгое время оставался неспособен понимать полнометражные фильмы.

Вторая причина: музыка помогала чувствовать себя живой. Она мотивировала меня не сдаваться сильнее, чем толпа специалистов.

Я просыпалась с музыкой и с ней засыпала. Телевизор вещал без перерыва. Спустя какое-то время пернатые запретили оставлять его на ночь включенным – мой сон из-за тяжелой музыки, которая часто сменяла собой попсовые мелодии, постоянно прерывался. Я просыпалась и чувствовала себя потеряно. А днем клевала носом на процедурах.

Преобразовательница с печали (языка, который я понимала) однажды появилась в моей жизни и торчала в палате практически постоянно. Она часто переключала каналы, когда думала, что я сплю, и смотрела какие-то мелодрамы. Я не любила их. В них все далеко от правды. Реальность не такая, по крайней мере, моя.

Другой пернатый, я звала его Чернодуркой из-за схожести с таким красивым животным. Да, он был красив, но я не понимала, что он вообще за специалист. Так вот, он заметил, что музыкальный канал положительно влияет на мое эмоциональное состояние, в то время как просмотр фильмов, которые могли помочь быстрее восстановить речевые функции, действовали на меня угнетающе. В итоге пернатые пришли к мнению, что полдня, на радость Преобразовательницы, телевизор будет вещать фильмы, а до отбоя – проигрывать музыку. На ночь запретили его вовсе включать.

Я не сдавалась так легко. Вечерами, оставаясь без присмотра, мне приходилось самостоятельно подниматься с постели и включать заветную плазму. Так что первое, чему я заново научилась - переключать каналы, чтобы в палате музыка играла гораздо чаще.

Чернодурка что-то знал о моих успехах, хоть и не говорил об этом прямо. Но если между делом наши беседы затрагивали эту тему, он загадочно улыбался.

♪Связка мыльных пузырей♪

Когда выяснилось, что пациентка родом из Страны печали и начисто забыла иностранный язык, врачи озадачились поиском специалиста, которого она сможет понимать. Так среди лиц в ослепительно белом появилось еще одно. Оно принадлежало женщине средних лет с необычайно низким, бархатным голосом, похожим на душистое мыло, пушисто пенящееся между влажными ладонями.

Женщину привел Чернодурка в разгар встречи с Голосопедом. Последнего так воодушевили ее игривые кудри, что вспыхнувшая желтизна сапог его какофонии больно ужалила глаза Эйприл. Она зажмурилась и до слез растерла веки пальцами одной руки, а когда снова смогла видеть, то уткнулась взглядом в одну из карточек с закорючками, протянутую врачом. На ней были изображены две противоположности – кукла с крутыми локонами и кукла с прямыми волосами. Толстяк с довольной физиономией указывал пальцем то на нового специалиста, то на пациентку, что-то бормотал и махал перед носом девушки учебной карточкой, как каким-то документом, удостоверяющим личность.

− Он считает, что мы очень похожи на них, − заговорила женщина с теплой улыбкой на лице.

Эйприл слегка вздрогнула, будто физически ощутила понимание каждого слова. Женщина стала для нее чем-то вроде звукоснимателя: благодаря ей неразборчивое бормотание врачей преобразовывалось в совершенно новый сигнал. Сигнал проходил небольшую обработку. Медицинские термины обрезались, убирались и шумы из слов, которые Эйприл не могла пока вспомнить даже на родном языке. Только после этого уста переводчицы покидала уже упрощенная суть.

Девушка наконец узнала, что пережила какой-то тяжелый “удар”, с последствиями которого можно и нужно бороться, главное – скорее вступить в новый бой, чтобы наверстать время, потерянное из-за языкового барьера. Помимо нарушенной координации и парализованных ноги и руки, были повреждены участки мозга, отвечающие за речь, чтение и память.

Понимание происходящего внесло ясность и стало положительным моментом. Но принесло и новую проблему. Эйприл замкнулась от ужаса осознания сколько навыков и умений потеряно и что шанс вернуться в прежнюю жизнь невообразимо мал.

Для поднятия духа Гибсон пел ей песни. Гибсон, да. Эйприл смогла произнести имя патлатого парня спустя три недели после его первого появления. Это произошло случайно. Он пришел с гитарой, чтобы сыграть и спеть кое-что из старого репертуара «Стапелии». Как вокалист он был ужасен, звучал противнее Голосопеда, к тому же по-девчачьи нежно. Девушка морщилась от фальши, но заряжалась мелодией и подпевала. Только вместо слов выходило гудящее мычание. Переводчице, которую парень ласково звал Кёрлис, его музыкальные данные, кажется, нравились больше, из чего Эйприл сделала вывод, что у той врожденная тугоухость.

Гибсон стал заходить чаще и задерживался дольше обычного, что радовало пациентку. Правда иногда девушке казалось, что он приходит вовсе не к ней.

Стоило между ними установиться взаимопониманию, пусть и через посредника, парень посчитал важным напомнить Эйприл об одном судьбоносном дне, который изменил их жизни.

− Ты помнишь нашу первую встречу? − Гибсон вдруг засмеялся, видимо в красках вспомнив какие-то детали.

Девушка неуверенно наклонила голову к плечу неопознанной конечности. В голове крутились какие-то сэмплы[6] воспоминаний, но всё не склеивались в единую композицию. Как с полнометражными фильмами, Эйприл не могла соединить между собой отдельные фрагменты, не видя между ними связи.

Гибсон взял восстановление хронологии событий на себя. Он развернулся всем телом к переводчице, рассказывая историю в первую очередь ей, чтобы она уже пересказала ее для Эйприл на доступном языке.

− Эта такая популярная детская мечта – стать звездами рок-н-ролла. Она не обошла нас стороной, поработила от пяток до кончиков пальцев, на которых болели мозоли от каждодневных многочасовых попыток освоить музыкальный инструмент. Мы с парнями – я, басист, барабанщик – быстро нашли друг друга, словно жили в одном дворе и по щелчку засевшей в голове идеи вдруг организовались, собрались и вот уже таскаемся по гаражам, подвалам, репетиционным базам. Тарабаним что-то, пытаясь записать приличную демку. А вот вокалиста искали очень долго, больше года. Прослушали человек семь, но все было не то. Или голос, или характер, амбиции. Один прямо горел сценой, но выглядел не благонадежной капризной барышней. Чуть что не по нему – сразу истерика и саботаж. Кто-то готов был собираться только по выходным и не грезил славой. Для него музыка оказалась простым хобби, которым он разбавлял напряженные учебные будни.

Кёрлис переводила достаточно подробно, почти слово в слово. Только когда Эйприл хмурилась, не разбирая отдельных слов, тогда женщина перекраивала историю, упрощая до короткой сути. Гибсон рассказывал задорно, активно жестикулируя и даже отыгрывая роли кандидатов в вокалисты. По его пантомимам стало ясно, что «капризная барышня» был импозантным пухляшом с бородой, который отжигал по полной, когда демонстрировал мощь и сочность своего голоса, а другой кандидат – типичный хорошист и пай-мальчик в очках и брюках на подтяжках сладко пел балладные мотивы.

Кёрлис хохотала над историей и тем, как парень украшал рассказ короткими миниатюрами. В этих звонких нотках девушка-без-голоса видела связку мыльных пузырей, похожую на букет из воздушных шаров, медленно приближающуюся к носу и разом лопающуюся, из-за чего глаза щипало до слез. Может это иллюзия? И Эйприл на самом деле до горечи обидно из-за взаимопонимания двоих, где она - мешающий свидетель.

− Как-то прибегает на репетицию барабанщик, − Гибсон продолжил повествование, изображая одного из членов группы нервным сорвиголовой. – Трясет перед нашими носами телефоном, в котором просидел всю ночь, ползая по разным сайтам. Он был так перевозбужден, и я подумал, что это были порно сайты. Но он открывает один из них, там объявление о поиске группы с прикрепленной демкой вокала. Мы послушали, звучало многообещающе. Списались с автором, договорились о встрече. В назначенный день сидим, значит, с парнями в условленном месте. Ждем. Тут к нам подходит тощая девчушка без признаков взросления, − он поводил рукой вдоль торса, намекая на плоскую грудь Эйприл; Кёрлис заулыбалась, но перевела его слова без этой обидной детали. − Я тогда еще подумал: «Какого хрена пустили школьницу в бар?». Подошла, значит, к нам и что-то шепчет еле слышно. Никто ничего не понял. Переспросили ее, мол чё надо, говори громче. А эта малявка как-то вся сжалась, напряглась, отвечает сипло так и еще тише: «Я по объявлению. Договаривались с вами встретиться, и я вокалист, которого вы ищете». Мы очумели от такого заявления. Ты вообще слышала, как она поет?

Последний вопрос Гибсон задал уже переводчице, и та покачала головой. Он достал телефон, нашел одну из композиций «Стапелии»: на фоне чисто роковой мелодии мужским вокалом исполнялась грубая, экспрессивная песня.

− На демке голос звучал точно так же, − парень заглушил песню, когда получил желаемый эффект: Кёрлис пораженно смотрела то на мобильный, откуда надрывался суровый голос, то на хрупкую девушку. − Мы серьезно ждали мужика. Какого-нибудь прокуренного сорокалетнего торчка. Да, кого угодно, короче, но не школьницу.

Он засмеялся, и Эйприл инерционно заулыбалась ему, слушая пересказ в переводе. Сама же история казалась ей чужой. Как она могла когда-то петь не своим голосом, когда сейчас вообще не способна говорить?

− Все выглядело, как дурная шутка, − на этом Гибсон закончил.

− Шутка школьника! − подхватила Кёрлис на чужом языке, потом перевела для Эйприл.

− В точку, − парень снова посмеялся, прищелкнув пальцами. − Так и хотелось сказать: «Позови брата или папу, мы тут для серьезного дела собрались». Правда, потом она спела. Вернее, мне сначала показалось, что какой-то накуренный мужик орал на нас матом. Но когда понял, что эта девочка - источник необычного голоса, то А-Ч-У-М-Е-Л. Мы все очумели. Сомнений больше не было. Так появилась «Стапелия».

− Почему «Стапелия»? – с искренним интересом спросила Кёрлис.

− Эйприл знает, − парень пожал плечами.

Вдвоем они одновременно посмотрели на девушку. Она виновато опустила взгляд, потому как не могла рассказать им.

− Эй, Эйприл, − позвал ее Гибсон и взял за неопознанную конечность. − Ты уже сделала это однажды. Научилась писать музыку, научила себя звучать. Ты сделаешь это снова. Повторять - это же не делать с нуля. Верно?

Он говорил красиво, думала девушка. Но делать придется именно с нуля. Словно только родился: учиться ходить, говорить, писать, заново осваивать программу для звукозаписи, вновь искать голос...

Слезы побежали по впалым щекам. Она хотела бы заразиться верой Гибсона, но некоторые нотки в его словах звучали слабо: он сам не убедил себя до конца, что восстановление Эйприл возможно. Девушка глубоко вздохнула и задержала дыхание, тем самым намереваясь задушить в себе сомнения. После чего кивнула.

− Вот и славно, − парень похлопал ее по плечу неопознанной конечности.

«Найди ритм во всем, что видишь, он прямо перед тобой»[7]

Музыканты, должно быть, самые настоящие торговцы вдохновением. Откуда в них самих разгоралась творческая эйфория, тогда я еще не знала: может слушали гладкое легато ветра, колкое пиццикато дождя или рондо крови по венам[8]. Но их мелодии пронзали меня электрическим импульсом, вызывая привыкание. Мне нужна была новая доза.

Рок музыка клешнями вырвала меня из реальности в тот второй побег из приюта и унесла в параллельный мир, где я стою на сцене большого клуба… Нет! Стадиона! А десятки тысяч голосов поют вместе со мной. Мурашки бегали по коже от одной только мысли об этом. Я представляла так ярко, так живо. Безумно хотелось попасть в ту иную жизнь.

Когда музыкальной дозы стало не хватать, я решила стать «курьером».

Прежде, чем покинуть стены приюта, я узнала адреса местных учебных заведений и отправилась за будущим своей мечты. Я планировала стать дилером вдохновения: хотела заниматься музыкой, хотела делать ее, петь, выступать, как группы, поразившие меня звучанием.

В одном из высших учебных заведений нашлась подходящая специальность и для поступления не требовалось музыкальное образование. Так я воспользовалась сиротским правом на бесплатное обучение и выбрала направление звукорежиссуры.

Днем я пропадала на учебе, а вечерами подрабатывала музыкальным «курьером»: волонтёрила в ночном клубе за билеты и могла бесплатно посещать несколько концертов в год. Как-то раз попала на выступление одной зарубежной группы и влюбилась в звучание чужого языка. Их музыка стала для меня Королевской! Голос вокалиста мелодично лился даже в самой жесткой манере исполнения. Так на мой слух должна звучать настоящая музыка, пробивающая до мурашек!

♪Уж на сковородке♪

С появлением переводчицы реабилитация наконец стала давать заметные результаты.

Под руководством Голосопеда пациентка понемногу начинала говорить. Конечно, врач больше не выступал на первых ролях, так как говорил на забытом языке, но он активно консультировал Кёрлис. Она в свою очередь работала с девушкой напрямую, и спустя пару месяцев плотной работы с афазией та уже строила простые предложения и даже отвечала на некоторые вопросы не только «да» или «нет», а еще и отдельными словами «хочу», «буду», «знаю».

Ранее парализованная рука больше не воспринималась, как неопознанная конечность. Эйприл признала ее своей и теперь могла шевелить пальцами, каждодневно работая над моторикой. Успех настиг и в восстановлении навыка ходьбы. Девушка давно научилась сохранять равновесие в положении стоя и перешла к упражнениям на передвижение. Пока только со смущающими ходунками.

Но больше всего Эйприл обожала игровую комнату, где уделялось внимание повседневной деятельности, занятиям на тренировку памяти и усваиванию новой информации. Внутри этой комнаты царило беззаботное детство, которого у девушки никогда не было. Вместе с врачами и переводчицей, а иногда и Гибсоном, она играла в лото и домино. Собирала паззлы и мозаики. Лепила фигурки из пластилина, рисовала яркими восковыми карандашами и цветными мелками.

Еще в той комнате имелся уголок с тренировочной квартирой, где девушка вспоминала, как готовить, стирать, убираться и работать с компьютером. Спустя больше тридцати лет жизни ее наконец обучали тому, чему не обучили в приюте. «Лучше поздно, чем никогда»: думала Эйприл.

За это время Гибсон и Кёрлис стали отличной командой. Парень приходил вечерами, когда все реабилитационные занятия оставались позади, и развлекал уставших за день подруг пустой болтовней и песнями. Часто втроем они смотрели по телевизору какое-нибудь кино, за которым, правда, забывалось присутствие Эйприл. Фильм всегда шел на забытом языке, переводчица первые минут пятнадцать пересказывала выдержки из сюжета, а потом так увлекалась, что хохотала и обсуждала забавные моменты с парнем, будто они остались наедине.

Со стороны кому-нибудь на первый взгляд могло показаться, что они дружная семья. Но Гибсон и Кёрлис настолько сблизились, что скорее походили на папочку и мамочку, которые передумали усыновлять проблемного ребенка с особенностями развития, но пока опасаются открыто признаться ему в этом.

− Не говори Эйприл, что я сейчас скажу, − одним из вечеров вдруг заявил парень, отрываясь от телефона, неустанно вибрирующего от частых уведомлений. − Можешь минут через десять выйти, будто по делам?

− В чем дело? – Кёрлис бросила обеспокоенный взгляд на девушку, который та не успела заметить: ее внимание привлекли две знакомые диссонансные ноты, и она пристально смотрела на губы Гибсона.

− Наш басист решил навестить ее. У него язык без костей. Будет нести всякую грубую хрень. Еще заденет ее каким-нибудь словечком.

Эйприл терпеливо ожидала перевода, наблюдая за их мимикой. Губы парня растянулись в глупой улыбке, а глаза слегка сощурились. Он заметно напрягался, чтобы выглядеть непринужденно. Кёрлис же хмурилась, как если бы ей что-то не нравилось.

− Я должна быть здесь постоянно до отбоя. Попробую как-нибудь смягчить его грубость в переводе.

− Тебе придется полностью переиначивать его слова. Кёрлис, пожалуйста. Иначе все зря.

− Ш-то…? – напомнила о себе Эйприл.

Несколько секунд молчания переводчицы длились напряженно долго. Она смотрела на Гибсона сурово, парень на нее – уже с мольбой.

− Он просил тебе не говорить, − женщина наконец заговорила на понятном языке, − но я честно скажу: он с чего-то вдруг решил, что может позвать меня на свидание.

Девушка потупила взгляд, услышав, как душистое мыло заскрипело в сухих руках.

− Па…а-йдешь?

− Разумеется нет, − Кёрлис старалась врать уверенно, все еще буравя парня сердитым взглядом. – Я пришла сюда ради тебя, а не к нему в компанию. И его наглость меня злит! Извини, я выйду ненадолго, надо остыть.

Женщина соскочила с места и выключила телевизор, бросив пульт на койку. После схватила сумочку, оставленную по приходу на подоконнике, и покинула палату.

Гибсон что-то сказал после ее ухода. Одно какое-то слово, знакомое. Похожее на «прости», но Эйприл не была уверена, к кому оно было обращено. После него – только молчание. Наедине без переводчицы, которая была связующим звеном в их общении, говорить было бессмысленно, и каждый занялся своим делом. Парень с виноватым видом уткнулся в телефон и активно тыкал пальцем в экран. Эйприл тем временем достала из-под подушки учебную карточку, украденную из колоды, которую вечно таскал с собой Голосопед. Ту самую, с изображением двух антонимов, которая ознаменовала первый день знакомства с Кёрлис.

Капающие звуки электронной клавиатуры в телефоне затихли, и Гибсон прошептал что-то на своем змеином.

«Сейчас вернется преобразовательница»: предположительно перевела для себя девушка, с тоской изучая изображение кукол с разными прическами.

Кёрлис действительно походила на симпатичную куклу с картинки. Привлекательная, обаятельная, с необычным голосом. Тогда как Эйприл… Было неприятно додумывать эту мысль до конца, и девушка непроизвольно начала выцарапывать ногтем изображение второй куклы.

Когда дверь в палату резко распахнулась, она преступно перевернула учебную карточку изображением вниз и спрятала ее под ладонями, ожидая увидеть на пороге переводчицу. Но там стоял высокий парень в черных очках, со смолистыми, будто влажными космами и легкой небритостью на лице. Вместо белого халата на нем болталась распахнутая кожаная куртка, которую он отказался сдать в местный гардероб. Она подчеркивала его небрежный вид рокера, сбежавшего с музыкального канала.

− О, парнишка, здорóво! − поприветствовал он громко, широко улыбаясь Эйприл. – Давно не виделись. Как сам-то?

Он по-хозяйски упал всем телом поперек койки и похлопал ноги девушки, укрытые плотным одеялом.

В ответ она неуверенно, едва заметно закивала, не понимая ни слова. Резкость нового голоса обжигала слух, как горячее масло кожу, но сочные нотки искренней страсти манили прислушиваться. Эйприл перевела взгляд на Гибсона, словно на его лице возникнет перевод, раз уж Кёрлис оставила свой каждодневный пост по его вине.

− Она не понимает тебя, − доложил он, поняв ее взгляд по-своему.

− Чего? – незваный посетитель резко сел и, приподняв черные очки, ошарашено посмотрел на парня. − Это какое-то временное явление?

Его громкий голос насторожил девушку, она поморщилась.

− Все будет зависеть от реабилитации, − Гибсон говорил сдавленным полушепотом: присутствие старого знакомого его явно напрягало и тревожило. – Какие последствия ты ожидал увидеть после кровоизлияния в мозг? Поврежден участок, отвечающий за речь. Она вообще не понимает наш язык.

− Ты шутишь надо мной? Это какой-то бред. Эй, Эйприл, парнишка! Это же я, самый дикий и безбашенный басист, − он изобразил, как играет на невидимом инструменте.

Девушка улыбнулась, вспомнив, что видела незваного посетителя в клипах и концертных хрониках «Стапелии», а заодно и его имя:

− Фер…нандес, прив.

− Что-то она помнит, − язвительно отметил парень, поражаясь, с каким трудом ей дались два слова. − Она серьезно не понимает? Ее можно послать милым голосом, а она будет добродушно вилять хвостом, как собака?

− Не перегибай, − спокойно попросил Гибсон все с той же глупой улыбкой. Просил не напористо, чтобы для девушки их разговор не послышался конфликтным. – Но в целом, ты прав. Обычно мы общаемся с ней через переводчика, только у той сейчас перерыв. Без нее Эйприл может только реагировать на интонацию.

− Ты шутишь надо мной? – негодующе повторил Фернандес.

Не дожидаясь ответа, он потянулся к девушке, чтобы дружественно накрыть рукой ее руки, прятавшие учебную карточку с антонимами, и со светлой улыбкой во все зубы обратился уже к ней:

− Парнишка, ты ведь в курсе, что нахрен никому не сдался? Никто не будет подтирать твои слюни и возиться с тобой. А этот утырок тут только потому, что серьезно налажал.

Эйприл слушала внимательно, как Фернандес напрягает связки, чтобы звучать по-доброму. Когда он закончил говорить, она кивнула в ответ, будто поблагодарив за слова поддержки.

− Обалдеть, − басист выпрямился и повернулся к приятелю: – Ты, кусок говна, даже не попытался заткнуть меня.

− Я же сказал, она не понимает, − Гибсон, не выражая никаких эмоций, потянулся за пультом от телевизора, чтобы включить для Эйприл любимый музыкальный канал.

Она притворилась, что увлеклась происходящим на экране, а сама, вычленив из буйства образов только два нужных, продолжила следить за интонациями в разговоре двух посетителей.

− Чувак, да она же почти овощ, − приняв фишку с тоном голоса и улыбками на вооружение, Фернандес говорил теперь непривычно спокойно. − Так какого хрена ты тут забыл? С ней и группой покончено.

− Врачи обещают, что она может еще вернуться в строй.

− Ты сам сказал, что мозги у нее набекрень. Ей придется всему заново учиться. Собрался ждать, пока песок из штанов не посыплется?

− Ты видишь другое решение?

− Да навалом. И одно из кучи - собираемся, ищем вокалиста и в тур.

− И с каким материалом?

− Со старым. Ей же все равно.

− Она не умерла.

− Как вокалистка умерла.

− Попробуй доказать это ее представителям. У нее все права на название группы и песни.

− Мы должны кучу бабла лейблу. Они держат нас всех за яйца. Они и музыку заказывают.

Гибсон посмотрел на Эйприл, как она пристально следила за топом самых горячих клипов дня.

− Фанам нужна она. Не мы. Без нее наши усилия не покроют долг. Парни из лейбла, думаю, это прекрасно понимают, а ты? Врачи обещают через год, может чуть больше, вернуть ее к самостоятельности.

− Ну, удачи, чувак. Только вот уже без меня. Хотите – ждите. Я уматываю с этого тонущего корабля. Пока, парнишка, − он улыбнулся Эйприл, помахал рукой на прощание.

Она улыбнулась в ответ, повторив жест рукой.

В дверях Фернандес столкнулся с Кёрлис, которую заела совесть и она решила вернуться в палату.

− О, вы должно быть та самая, − он окинул ее взглядом с ног до головы. – Передайте Эйприл, что ее группа развалилась.

Он чуть-чуть отодвинулся, пропуская женщину внутрь, но сам не торопился уходить. Ждал, когда исполнят его просьбу.

Эйприл услышав две знакомые диссонансные ноты, посмотрела сначала на басиста, а потом на Кёрлис. Та кивнула парню и в чрезмерно вольной интерпретации перевела его слова:

− Он пожелал тебе скорейшего восстановления и жаждет вернуться к совместной работе.

− У-ууу, ребятки, − завыл Фернандес, скорчив осуждающую мину, когда увидел довольную улыбку Эйприл, − ну и мутки тут у вас, удачи.

Его спину проводили молча, и никто не заметил, как Эйприл смяла спрятанную под руками учебную карточку.

«Когда ложь наполняет твои вены, ты единственная, кто виновата»[9]

Многие уверены, что могут контролировать себя, свои эмоции, поведение, что умеют искусно врать. Это не так. Мне неизвестна природа этого явления, но я читаю мысли людей.

Только вот я вру. Снова. Я не владею этим, как его… телекинезом?

После пережитого удара я начала видеть музыку как картины. Когда ноты собираются в мелодию, в голове рисуется некий образ. Объект. Животное или предмет, пейзаж или блюдо, что угодно. Он всегда очень плотный, со своим цветом и вкусом.

Голос – та же мелодия. У каждого человека уникальный образ, своя мизансцена. Когда кто-то лукавит, врет, нервничает, испытывает радость, грусть или злость – детали образа меняются. Меняются цвета, положение объекта, иногда искажается вкус, и правда пестрым поплавком всплывает на поверхность.

Не разбирая ни слова, я понимала чувства по интонациям. Чутко улавливала тончайшую ноту, с которой налажали. Видела и слышала все, что люди на самом деле думали обо мне, как бы они не прятались за улыбающейся маской.

Голос Фернандеса всегда звучал, как скворчащий на сковородке жир, куда попало несколько капель воды. Перед самым своим уходом, когда он наклонился ко мне и дружелюбно улыбнулся, то заговорил тише, мягче, будто сковородку, плюющуюся жиром, накрыли крышкой. Он пытался казаться добродушнее, но в его голосе проступала горечь подгоревшего масла.

А под крышкой юлил и извивался «красноухий» уж с притихшим маракасом на хвосте.

♪Подростковая драма♪

С каждым днем доверие к переводчице угасало. Гибсон и Кёрлис отлично спелись, судя по голосам, которые Эйприл не только слышала, но и видела. Только песня их звучала для нее неприятно. Будто они что-то не договаривали. Не стесняясь присутствия девушки, открыто шушукались между собой. Все равно она не понимала их язык. Конечно, со временем Эйприл запоминала отдельные слова, звучащие в речи чаще, даже могла их с горем пополам произнести. Но слепить из них картинку заговора пока не представлялось возможным. Это как сочинять музыку на щербатом рояле, у которого осталось только несколько черных клавиш.

Может, заговора никакого и не было. Просто двое нашли друг друга и не могли прекратить любовное щебетание даже на тот короткий час, когда парень появлялся в больнице. Беседы их пестрили нежностью друг к другу и изредка прерывались натянутой добротой к девушке.

Зачем парень вообще приходил? Гибсон и Кёрлис могли свободно встречаться в другом месте, проводить совместные вечера и ночи, наслаждаясь полноценной жизнью. Но какое-то дело приводило гитариста. Может долг по старой дружбе и общему делу? Какая-то миссия? Вопросы оставались без ответа.

Недоверие к Кёрлис медленно перерастало в раздражение и злость. Учебная карточка с антонимом, которую потерял из своей колоды Голосопед, но никоим образом не унывал, используя вместо нее различия дам в палате, потеряла прежний вид. Теперь это не учебная карточка, а тест Роршаха, и куда больше заинтересовала бы Чернодурку, если бы он нашел ее, заглянув под подушку. Как-то в игровой комнате Эйприл взяла шариковую ручку и долго выводила грубые линии по изображению куклы с прямыми волосами, пока та вовсе не скрылась за чернилами. Тогда из-под пера вышли не все эмоции. Только какая-то капля, которой хватило, чтобы закрасить треть картонки, размером с игральную карту. Остальное вылилось, когда чаша терпение переполнилась от очередной подростковой драмы по телевизору.

В светлый час дня, когда по настоянию врачей было запрещено смотреть музыкальный канал, Кёрлис включила сериал про девушку-изгоя. Большая часть сюжета прошла мимо понимания Эйприл, даже несмотря на то, что переводчица озвучивала почти каждую реплику. Единственные моменты, которые болезненно укололи сознание девушки: издевательства одноклассников над главной героиней и эпизод, когда симпатичный парень пригласил ее на школьный бал, где готовилась очередная жестокая, унизительная шутка.

− Вы-кчи, − с трудом произнесла Эйприл, не желая дальше наблюдать за драмой.

− Повтори, пожалуйста? – вежливо переспросила Кёрлис, не отрываясь от экрана.

− Вык-лючи, − приложила максимум усилий ради одного слова.

− Сейчас, да. Немного осталось до конца серии.

Эйприл взяла со столика стакан с водой и бросила его в телевизор. Он угодил в стену, расплескав в полете накопившиеся эмоции, и со звоном разбился.

− Ты чего? – перепуганная Кёрлис соскочила с места и выключила телевизор.

Опасливо поглядывая на девушку, она ретировалась из палаты. На короткое время оставшись одна, Эйприл сползла с кровати, поднялась на ноги и нащупала ими равновесие, чтобы как можно увереннее стоять. Сердито схватила тарелку с недоеденным обедом, повалив остатки на пол, и поковыляла к телевизору. Жгучая злость подговаривала ее разбить черный экран. Медсестра вбежала в палату, когда девушка уже замахнулась посудиной, но не решалась нанести удар. Без этой техники она потеряет возможность слушать любимый музыкальный канал.

За медсестрой в палату вернулась переводчица. Она же привела за собой и Чернодурку. Эйприл встретила его холодно.

− Намана всё, − буркнула она на чужом языке и поковыляла обратно к постели.

Врач хотел помочь, но она грубо оттолкнула его руку помощи:

− Сама!

Добравшись до постели, Эйприл тяжело рухнула.

− Хочешь поговорить об этом? – за добрым голосом Чернодурки запенилось душистое мыло, принеся на себе перевод его слов.

Девушка качнула головой и бросила хмурый взгляд на Кёрлис, проклиная за то, что привела этого болтуна.

− Оставите нас наедине? – мужчина обратился к переводчице и медсестре.

Обе женщины хотели возразить ему. Одна, потому что без нее Эйприл не поймет и слова, а другая – потому что успела собрать только осколки разбитого стакана, но не убрала с пола остатки обеда.

− Мы справимся, спасибо, − ответил он первой, а второй: − Это пока подождет.

Эйприл и Чернодурку оставили в палате одних. Девушка свернулась калачиком и натянула одеяло на голову, протестуя против беседы с врачом. Только ее оппонента это никоим образом не смутило. Мужчина зашуршал ослепительно белым халатом, вынимая из кармана телефон. Он запустил приложение – запрещенный врачами онлайн переводчик, который свяжет их взаимопониманием.

− Расскажи, что тебя беспокоит, – электронный сухой голос вырвался из слабого динамика телефона. – Я постараюсь помочь.

В конце послышался гудок: Чернодурка зажал кнопку, чтобы записать ответ и перевести его на свой язык.

− Я не хочет… слушать этот… речь теперь.

Переводчик не помог. Эйприл заговорила на чужом для себя языке, слепив ответ из слов, которые смогла вспомнить. Жирную точку в разговоре она поставила, накинув на голову подушку, тем самым ограждаясь от любых посторонних звуков, но случайно открыла взору врача смятую, исчерканную чернилами учебную карточку. Чернодурка осторожно рассмотрел ее и, кажется, понял внезапный протест.

− Твоя злость связана с переводчицей? Вы не ладите? – снова заговорил электронный сухой голос.

Эйприл выскочила из-под одеяла и сердито махнула в сторону мужчины. Сиди он чуть ближе, она выбила бы из его рук телефон.

− Не хочет!

Он долго смотрел ей прямо в глаза, словно мог найти в них причину гнева. Информации было совсем мало, но с этим ему придется что-то поделать. Найти верное решение. Он начал печатать новое обращение, зная, что сильнее разозлит Эйприл. Она, увидев его действия, тут же завернулась обратно в одеяло.

− Мы пока плохо понимаем друг друга. Надеюсь, это временно. Мне понадобится твоя помощь, все силы, какие у тебя есть. Скорее всего будет тяжело, но я знаю – ты справишься.

С последним словом, произнесенным электронным сухим голосом, Чернодурка оставил ее.

«Иди вперед, дай себе волю, забудь, что было раньше»[10]

Я опасалась, что с уходом преобразовательницы, Гибсон исчезнет из моей жизни. Так и произошло. Нет, он не исчез сразу навсегда. Изредка заходил. Может раз в неделю, потом через две. Партия его голоса в моей музыкальной трагедии постепенно затухала, и совсем скоро я останусь в полной тишине.

Его миссией было прийти и показать мне прошлую жизнь, где я успешный фронтмен рок-группы, а сейчас - бесполезный мусор, которому большого труда стоит связать пару слов во внятное предложение. Или он отыгрывал роль благородного принца, который не оставит без внимания старую знакомую, оказавшуюся в тяжелой жизненной ситуации, лишь для того, чтобы впечатлить даму своего сердца.

Гибсон прекрасно понимал, глядя на меня, что для "Стапелии" это смерть. По крайней мере, для той прежней, какой она успела расцвести. Особенно сейчас, когда я отказалась от языка печали, который приносил с собой много плохих воспоминаний. Его звучание не просто резало слух, оно возвращало меня в то место, где всегда невыносимо больно.

Благо мне не отказали в капризе. Чернодурка как-то уговорил Голосопеда изменить апелляционную пр…ммм, как ее? В общем программу по моему камбэку. Как только тот не упирался, доказывая, что для меня лучше сначала уверенно овладеть речью на родном языке, а потом изучить иностранный, но под натиском пернатого красавца сдался. Больничный звукорежиссер предупредил меня о неприятных последствиях такого подхода к восстановлению, только я хотела лишь одного – навсегда забыть все, что связывало меня со Страной печали, какой бы ни была цена.

♪Гребаный день♪

Прошло почти восемь месяцев, как девушка очнулась после пережитого удара. Гибсон редко навещал ее. Порой не появлялся неделями.

Однажды Эйприл потеряли и не могли найти всей больницей. День был дождливым. Нутро реабилитационного центра кишело пациентами и белыми халатами. А одна из палат пустовала. Девушка исчезла.

Медсестра, которую закрепили за пациенткой, перевернула вверх дном каждый больничный угол, кроме одного, но так и не смогла найти подопечную. В последний угол, кабинет Чернодурки, она заглянула с лучиком надежды, который, впрочем, сразу потух. Эйприл не оказалось и там. Выяснив обстоятельства такого неожиданного визита, врач присоединился к поискам. Вместе они еще раз обошли медицинское учреждение, убежденные в том, что без вещей и одежды пациентка уйти не могла.

Впоследствии Чернодурка все же разочарованно посмотрел в окно, за которым шуршала ливнем весенняя непогода, и пришел к выводу, что в порыве эмоций девушка могла сделать все, что велит разочарованное жизнью сердце. И тут, за акварельными разводами серого ненастья на окне он заметил маленькое белое пятнышко. Врач резким порывом распахнул створки, чтобы воочию убедиться в страшной догадке. Да, Эйприл сидела во дворе больницы на последней металлической ступеньке пожарной лестницы, игнорируя холодные тычки неугомонного дождя по всему телу. Он рванул к ней, по пути заскочив в свой кабинет за курткой. Медсестра бежала следом, обнимая руками толстую связку сухих полотенец.

Девушка не отреагировала на железный лязг распахнувшейся двери запасного входа. Она словно окоченела, застыв бледной, мраморной статуей.

− Эйприл! – воскликнула медсестра с порога, не решаясь выйти под дождь. – Что ты там делаешь? Вернись срочно в палату!

Пациентка не обернулась на знакомый голос.

− Может позвать санитаров? – уже шепотом медсестра обратилась к врачу.

− У нас не психиатрическая лечебница, − напомнил он.

− И не детский сад. Вы поговорите с ней и уйдете спокойно домой, а мне потом возиться с ее пневмонией.

Чернодурка посмотрел на коллегу с осуждением и ступил под дождь. Он лился с неба не сильно, но капли все равно быстро проникали под одежду. Девушка в легкой пижаме давно промокла насквозь и промерзла до костей, но, кажется, это волновало ее меньше всего. Эйприл с ожидающей тоской смотрела в сторону калитки, за которой заканчивалась территория больницы и начиналась свободная городская жизнь. Там машины рассекали лужи будто катера, а прохожие походили на оливки, нанизанные на разноцветные коктейльные зонтики.

− Я был уверен, что тебе нравятся занятия в игровой комнате, − Чернодурка накинул куртку девушке на плечи, – и не поверил, когда мне сказали, что ты прогуливаешь. Да и для прогулок сегодня дурная погода. Хмурое начало мая.

− Уже мэй? – слабым голосом промямлила девушка, все еще неважно изъясняясь на чужом языке. − Что за день сегод-я?

− Вторник, третье мая.

Эйприл сжала кулак и пальцем другой руки пересчитала побелевшие костяшки. Потом еще раз и еще.

− Три-цать или три-цать один?

− Сколько в месяце дней? В мае тридцать один, а в апреле тридцать, − Чернодурка тщетно пытался понять, что беспокоило пациентку.

Она разжала кулак, перевернула обе руки ладонями кверху и стала пересчитывать фаланги, большим пальцем прикасаясь к каждой дважды. Процесс занял у нее какое-то время, а в конце она разочарованно спрятала лицо в ладонях.

− Я пересчиталась… гребаный день…

− Пойдем внутрь, Эйприл, пожалуйста. Беспокоюсь, как бы ты не простыла.

− Хех, − встретила его заботу скептически, но встала со скамьи и пошлепала босыми ногами по лужам. – Вам плевать, как всех.

Походка выдавала ее неуверенность в твердости земли под ногами, ей все еще не давалась ходьба без дополнительной опоры. Чернодурка поддерживал ее за руку, ведя к служебному входу, где суетилась медсестра, чуть ли не встречая их, развернув полотенца, как флаги.

− Это неправда, − врач спокойно отреагировал на обвинение Эйприл в его безразличии.

− Сейчас нет правды, − упрямо твердила она.

Девушку вернули в палату, и медсестра тут же затащила ее в ванную, где помогла отогреться и отмыться. Чернодурка проводил их с тревожными мыслями. Его занимал «гребаный день» и то, как пациентка сидела в парке, ожидая чего-то. Или кого-то. Увиденное напоминало ему поведение ребенка, ждущего в детском саду задержавшихся родителей. Он узнал, что последний раз посетитель у пациентки был пару недель назад и с тех пор не появлялся. Возможно, именно это в очередной раз подкосило ее эмоциональное состояние.

− Покиньте палату, − услышал за спиной требовательный голос медсестры. – Нам надо переодеться.

− Да, конечно.

Вернулся он уже после обеда. В свое обычное время по расписанию – сразу после Голосопеда. Встретился с ним в дверях, и тот, скорчив недовольную мину, дал знать, что пациентка сегодня «трудная». Кивком поблагодарив коллегу за предупреждение, Чернодурка закрыл дверь, когда тот вышел из палаты.

− Как твое самочувствие?

Эйприл кивнула, усаживаясь за небольшой столик, который специально поместили в палате, чтобы обучаться письму. Неуклюже взявшись за карандаш, она несколько раз перекладывала его между пальцами – искала положение, в котором сможет уверенно вести линию. Но в любом положении он лежал, как необъятное полено. Эйприл сдавливала пальцами деревянную основу почти у самого кончика, словно собиралась выводить буквы маленького размера, и такой захват прибавил бы ювелирной точности. Мышцы руки окаменели от напряжения, а результат выходил все равно кривым, как если бы девушку били током каждый раз, когда грифель касался листа бумаги. Она сопела, молча пылая от злости.

− У тебя пропал аппетит? − Чернодурка заметил нетронутый остывающий обед на тележке. – Удели мне немного времени, пожалуйста, давай поговорим. Я правда беспокоюсь.

Эйприл отвлеклась от прописей и взглянула на врача, словно у нее мало свободного времени, но так уж и быть – готова выделить минуту. У мужчины оказалось в распоряжении только 60 секунд, чтобы выбрать один единственный вопрос, который разговорит девушку. В противном случае, его выпроводят за дверь, и он будет вынужден наблюдать со стороны, как его пациент утопает в собственных тревогах.

60-59-58… Что такое «гребаный день»? 47-46-45… Что она делала на улице? 34-33-32… Повздорили с посетителем? 21-20-19… Или стоит отвлеченно поговорить о музыке? 8-7-6… Нужно сделать выбор. 3-2-1.

− Меня расстроили твои слова о том, будто ты считаешь, что безразлична мне. Это не так. Я хочу быть тебе другом.

Он заметил по хмурому взгляду, как она рассердилась.

− Периоднавещания вечером, – Эйприл не тратила сил на правильный подбор слов для ответа, и употребила те, что первыми приходили на ум. – В конце работы. Друзья приходить в личное время. А вам читать там.

Она указала на больничную карточку, висевшую на спинке кровати, поставив точку в разговоре, и вернулась к прописям.

Чернодурка провалил задание. Перед уходом взял упомянутую карточку, где поставил отметку о своем посещении, и на секунду задержал взгляд на первых пунктах.

«Эйприл Мэй… 32 полных лет… 30 апреля».

Резко поднял голову, когда в лампочку осознания поступил ток, и она защебетала раскаленной вольфрамовой нитью. Чернодурка стоял посреди обычной палаты: тумбочка для личных вещей пациента, кресла для посетителей, столик, кровать и телевизор. Медицинское оборудование для оказания срочной помощи на случай повторного «удара», который вполне мог произойти. Еще засохший, запылившийся букет на подоконнике – предмет ненависти медсестер, мечтающих избавиться от него вот уже почти восемь месяцев.

И больше ничего. Ничего, говорившего о том, что несколько дней назад Эйприл исполнилось тридцать три.

«Гребаный день».

«Я не верю, что смогу освободиться от этого ада, который живет внутри меня»[11]

В детском доме мало пеклись об индивидуальности. Ты родился в апреле? Тебя нашли в апреле? Ты вообще непонятно кто и откуда! Но давайте похлопаем всем апрельским именинникам.

Я завидовала пареньку, оказавшемуся в те года единственным, у кого день рождения выпал на февраль. Как его поздравляли! Он был в центре всеобщей любви и тепла, насколько это вообще возможно в приюте.

Стоит ли говорить, что в массе весенних детишек меня словно и не было? Меня не существовало в обычные дни, ничего не менялось и по весне в, казалось бы, самый важный день для каждого человека. Я мечтала выйти из приюта и иметь свой особенный день. Когда красная рамочка обведет его на календаре, то я услышу море поздравлений, люди будут называть мое имя, желать счастья и хлопать по плечу, может даже вручат подарок. Тогда я бы знала, что действительно родилась и живу, а не являюсь фантомной болью несуществующей жизни в голове младенца, брошенного умирать.

Но меня отвадили от этой мечты. Буквально выбили ее из меня.

Во время застолий – праздничных чаепитий, когда несколько огромных тортов разрезали в честь именинников и делили между всеми детдомовцами – я сидела на особой безуглеводной диете. Вернее, меня насильно на нее посадили сверстники. Моя порция торта съедалась еще до того, как я подходила к столу, а вместо нее на блюде из года в год возвышалась горка из объедков. Главная заводила всех издевательств с насмешкой говорила, что для меня в такой особенный день специально приготовили уникальный деликатес, который соответствовал всем стандартам того места, где меня нашли. Удивительное внимание к деталям.

Первые несколько лет было до горечи обидно. Потом я перестала ходить на чаепития. Пропускала все праздничные мероприятия, отсиживаясь в излюбленном укрытии под лестницей. К отбою возвращалась в спальню, где уникальный деликатес теперь дожидался меня прямо на постели. Кучи мусора и объедков – все с фанатичной страстью размазывалось по подушке, одеялу и простыни.

Я возненавидела весну, хоть и взяла ее имя. «Обратила ненависть к весне в ненависть к себе»: что-нибудь такое сказал бы мне Чернодурка.

В тот день в больнице он выглядел по-настоящему обеспокоенным. Кто-то видимо сказал ему, что я пропала. Мне правда хотелось пропасть, уйти, исчезнуть из-за роящихся в голове мухслей. Их было так много, они жужжали, скребли лапками. И все одно да потому.

Чернодурка кажется понимал, из каких личинок они вылупились. Потому как не спрашивал о беспокоящих меня вещах, не вынуждал говорить о них вслух. Вместо этого назвал себя моим другом. Смешно. У меня нет друзей и никогда не было.

Я прогнала его. Раз он друг, то пусть приходит после рабочей смены. Потратит личное время, как делает это со своими настоящими друзьями. И он ушел.

А потом вернулся. Тем же вечером.

♪Самурай и стапелия♪

Вечером того же дня, как Эйприл вывели из-под дождя и вернули в палату, она все же побывала в игровой комнате, занятия в которой очень любила. Но нынче просидела там без удовольствия: безынициативно смотрела в стену, будто путешествовала призраком в потустороннем мире, куда чувствовала сильное желание упорхнуть. Гребаный день довлел над ней, хоть давно прошел и без неприятных инцидентов наподобие тех, что происходили с ней в приюте. Только тревога сдавливала горло. Что мешало старым издевкам нагнать ее сейчас, раз уж девушка обсчиталась и приняла сегодняшний день за тот самый?

После занятий, закончившихся чуть раньше обычного из-за ее рассеянности, Эйприл возвращалась в палату. Стук трости, на которую она опиралась при ходьбе, шел не в ритм с больничной жизнью, готовившейся к ужину. Эта музыкальная разрозненность прибавляла тревожности моменту, когда девушке чудилось, что мир вокруг враждебно настроен и приближается невидимая опасность. Сердце беспричинно бахало в груди, кровь в венах бежала студеная, обжигая конечности ледяным пламенем, и окружение двигалось будто в слоумоушене. Снова захотелось убежать, спрятаться под какой-нибудь лестницей и в этот раз так, чтобы никто не смог ее найти.

Она резко остановилась, когда до палаты оставалась пара десятков метров. Кто-то слонялся напротив двери, явно ожидая ее возвращения. Эйприл вначале приняла посетителя за Гибсона, давно не заходившего, но когда разглядела лицо, то собралась развернуться и пойти прочь. Но ее заметили раньше и приветливо махнули рукой. Чернодурка. Она не признала его без ослепительно белого халата.

− Опоздали на работе, док? – сухо спросила Эйприл, подходя ближе.

− Нет, я не задержался на работе, – он повторил ее вопрос в качестве ответа, чтобы исправить неверную формулировку. – Я к тебе.

Он приподнял руку, в которой держал два пакета: яркий бумажный и обычный, как из продуктового магазина.

– Ты наверно сыта по горло больничной едой? Я решил заглянуть с чем-нибудь повкуснее, если ты не против.

− Сыта по горло? – она не поняла, о чем речь, и ответила невпопад: – Еще не ела.

− Я имел ввиду…

− Намана все, док, − перебила его, уверенная, что мужчина пришел только потому, что днем Эйприл не стала говорить с ним. – Вечерняя… помощь от вас не нужно.

− Мне нужна помощь, − вдруг признался Чернодурка и вяло улыбнулся. – У меня был трудный рабочий день, я устал и очень голоден. Составь мне компанию.

Голос его звучал искренне, и она неуверенно кивнула, позволив войти в палату. Почти сразу за ними забренчала тележка с больничным ужином. Медсестра вкатила ее, бормоча под нос, что пациентка уже может ходить самостоятельно и пора бы перебираться в общую столовую. Она удивленно глянула на коллегу, обнаружив его в такой час в стенах больницы, но ей никто ничего не пояснил, не поддержал негодование, и она удалилась, продолжая ворчать себе под нос.

− Не люблю людские места, − для чего-то оправдалась Эйприл, когда за медсестрой закрылась дверь.

Она вдруг растерялась, не находя себе места. В этот час дня девушка еще не оставалась наедине с Чернодуркой, и ее преследовала иррациональная тревога. Мужчина же своими действиями подсказал, что надо делать. Когда он опустил пакеты у одного из кресел, который стоял ближе к письменному столу, то возникло сильное желание навести порядок, и Эйприл бросилась расчищать рабочую поверхность от бумаг и карандашей.

− Не любишь людные места? – он снова повторил за ней, акцентируя интонацией правильное употребление слов. – Ты же выступала на сцене перед публикой.

Складируя принадлежности для письма в дальнем углу стола, она задумалась о прошлом.

− Похоже на сон, − Эйприл пожала плечом. − Другой человек…

Она оборвалась на полуслове, стесняясь формулировать мысли на чужом языке, так как все еще выходило очень плохо. Девушка боялась выглядеть нелепо и смешно, особенно рядом с человеком, свободно говорившим все, что угодно.

− Музыка тебя преображает, − мужчина относился к ее проблеме с пониманием, как бы вовсе не замечая. − Как ты относишься к морепродуктам? – он зашуршал одним из пакетов. – С голоду зашел в первый попавшийся ресторан и не подумал, что эта кухня не всем по душе.

Она неуверенно покачала головой, больше из-за непонимания. Мужчина разложил перед ней пластиковые контейнеры с квадратиками риса и рыбными добавками, рядом с которыми красовался цветок с сердцевиной из зеленой пасты и розовыми лепестками. Эйприл не представляла, как это есть.

− После больничной еды это наверно выглядит для тебя слишком экзотично, − Чернодурка глянул на невзрачный ужин на тележке. − Хотел принести вино, но тогда меня бы не пустили на порог. Выпьем как-нибудь потом, ладно?

Эйприл натянуто улыбнулась. Хоть его голос не пестрил ложью или наигранной вежливостью, она все равно не верила, что в ее жизни возможно такое развитие событий.

Орудуя деревянными палочками, напомнившими девушке карандаши без грифеля, мужчина загрузился первым рисовым квадратиком. Эйприл даже не успела проследить за его действиями. Только пару месяцев назад она наконец научилась заново использовать ложку и вилку, а теперь снова ощутила себя беспомощной, столкнувшись с непривычным столовым прибором.

− Ммм, − Чернодурка заметил ее растерянность и замычал, не успев дожевать, − ща помоху.

Он взял второй набор деревянных палочек, подцепил ими маленькую долю зеленой пасты и поместил на верхушку рисового квадратика. Потом накрыл розовым лепестком и обмакнул это все в черный соус.

− Так, готовься, − стряхнув излишки соуса, он приподнял готовое к употреблению блюдо, чтобы Эйприл удобнее было захватить.

Неуверенно наклонившись, она приоткрыла рот навстречу неопознанной летающей еде. Состыковка вышла неудачной. Рисовый квадратик в последний момент выскользнул из палочек и полетел вниз. Эйприл сконфузилась от собственной неповоротливости и ожидала, что сейчас услышит смех или осуждение.

− Ох, блин, − вместо ожидаемой от него реакции Чернодурка сам виновато смутился и поспешил достать побольше салфеток, чтобы скрыть следы гастрономической катастрофы. − Извини. Надо было брать вилку. Хотел покрасоваться, какой я ловкий самурай, хотя сам ни черта не умею пользоваться этими палками.

Он бросил непривычный столовый прибор обратно в пакет и с пачкой салфеток полез под стол за сбежавшим рисовым квадратиком. Оттуда услышал, как смеется Эйприл. Когда мужчина вылез, она резко замолчала и прикрыла губы рукой, продолжая улыбаться. Чернодурка приятно удивился ее реакции: восемь месяцев ему не удавалось застать такой искренней эмоции.

Решив воспользоваться больничным инструментом, он взял с тележки вилку и завис над остывшим блюдом. Чтобы медсестра не заметила, что к ужину никто не притрагивался, мужчина преступно сдвинул гарнир на одну половину тарелки.

− Я в детстве часто использовал этот прием, − пояснил он свои действия, − когда не хотел есть склизкую кашу, а меня принуждали съесть хотя бы половину. Это работало.

Девушка интенсивно закивала: такое проделывали дети в приюте, но некоторые, бывало, просто сваливали всю порцию в ее тарелку.

Вооружившись вилкой, мужчина проделал с новым рисовым квадратиком те же кулинарные манипуляции, что и раньше, но теперь более уверенно пилотировал неопознанное блюдо по направлению к Эйприл. Она с осторожностью приняла его, и когда начала разжевывать, то зашлась слезами. В этот раз не от нахлынувших эмоций, а от жуткой остроты, прожегшей носоглотку. Тяжело выдохнув, она замахала руками у лица, надеясь таким образом остудиться.

Чернодурка торопливо зашуршал пакетом, выуживая оттуда бутылку с газированной водой. Отвинтил крышку до щелчка и протянул девушке. Она сделала несколько жадных глотков, пока не потушила внутренний пожар, распространившийся, казалось, до самого мозга.

Эйприл невольно взглянула на тележку с больничным ужином, как если бы над ней вдруг распустился конус света. Надоевшая своим однообразием еда теперь стала желанной.

− Я окончательно испоганил вечер, − с разочарованием подытожил Чернодурка, закрывая пластиковые контейнеры с недоеденными рисовыми квадратиками.

Тут же Эйприл хлопнула его по рукам, вынуждая одернуть их. Она почувствовала вину, что не смогла должным образом оценить старания мужчины, и предприняла последнюю попытку распробовать неопознанное блюдо. Отодвинув в сторону розово-зеленый цветок, девушка взяла один рисовый квадратик прямо пальцами, как какой-то троглодит, и закинула его в рот. Теперь незнакомая кухня пришлась ей по вкусу, о чем она дала знать довольным мычанием.

− Действительно, к чему этот столовый этикет? − завороженный кулинарным варварством, Чернодурка последовал примеру, и вот они уже вдвоем поочередно макали рисовые квадратики в черный соус, стараясь совсем уж не погружаться в него пальцами. – Кштати, де-то щитал, фтофкуснее, когда ешь руками. Теперь я знаю, фто это правда.

Таким образом они довольно быстро опустошили пластиковые контейнеры, насытившись до распирающей тяжести в животах.

− Я хотел извиниться перед тобой, − неожиданно сказал Чернодурка, пряча остатки ресторанного ужина в пластиковый пакет.

Эйприл разом помрачнела.

− А, уже пора идти? Всего доброго, − попрощалась с ним, даже не выслушав до конца.

В голове зародилась мысль, что она наивно поддалась его широкому жесту. Пришел, вечером, как она и велела. Притворившись будто друг, а на деле просто задержался на работе, чтобы довыяснить то, что не смог выяснить днем.

− Погоди прогонять меня, − растерялся мужчина. – Я вовсе не это хотел сказать.

Поднял пакет из плотной бумаги и протянул Эйприл. Она напряглась, ожидая от такого жеста чего-то нехорошего. Он напоминал неприятный розыгрыш из прошлого.

− Что это? – нахлынула новая волна тревоги, и девушка недоверчиво уставилась на Чернодурку.

− Посмотри! − он добродушно улыбался, а глаза заблестели от нетерпения.

С особой осторожностью она развернула пакет и заглянула внутрь. Знакомые зубчатые стебли тянулись навстречу ей - молодая стапелия в горшке.

− Я знаю, что так называется твоя группа. Подумал, цветок окажется символичным подарком. Извини, что забыл о твоем дне.

− Первый… знающий, − аккуратно достала подарок из пакета и поставила на колени. – …за весь время – первый…

− За всё время? – переспросил он и вдруг замолчал, не решаясь уточнить, отмечала ли она этот день раньше.

Эйприл обняла горшок ладонями, любуясь пучком зубчатых стеблей.

− Дня не существует. Ни другим, ни мне. Он выдуманный, чтобы быть… нормальной, как все. Я произведена в апреле без точного…номера? Плюс-минус день, как писали белые халаты. Хех, новое рождение опять встречаю с белыми халатами. Скоро заново вернут в дом для забывшихся детей?.. Для задолголетившихся детей есть такие дома? Спасибо за куст.

Она легко улыбнулась, но взгляд остался затуманен печалью.

− Трудносопротивляемое желание удалить себя... – она задумалась, силясь вспомнить правильное выражение, − удавиться в гребаный день. Благодаря ему вспоминаю о дне без календаря.

− Желание правда столь непреодолимое? Тебе исполнилось тридцать три, − Чернодурка не пытался уличить Эйприл во лжи или в чрезмерной драматичности рассказа, просто хотел подвести беседу к тому, что есть вещи, ради которых она готова задержаться на земле.

− Мне мешали. Альбомы, концерты… Сегодня - ты.

− Ты много лет выступала на сцене с одной группой. Разве никто…

− Они не знают. Спрашивали раз, а я им: «долго еще». И забыли. Не спрашивали после. Им надо я поющая. Сейчас говорю с трудностью. Никому не нужна.

− Если это действительно так, то в этом их большая ошибка, − мужчина не стал развеивать ее опасения.

Невозможно игнорировать тот факт, что девушку редко навещали, как и убеждать в былой востребованности. Но кое-что ему было под силу – заставить Эйприл снова поверить в себя.

− Как-то я увидел ваш клип по телевизору. Музыка настолько зацепила меня, что не заметил, как оказался в плену социальных сетей, прыгал по новостям о группе, читал интервью, с головой погрузился в твое творчество. Ты – единственный создатель и вдохновитель «Стапелии». Удар, каким бы сильным он ни был, не зацепил творческое зерно в тебе, не лишил способности чувствовать музыку. Он украл у тебя только некоторые механические навыки и умения, которые ты постепенно возвращаешь себе обратно. Твой путь труден, но когда ты дойдешь до конца, то снова поведешь музыку туда, куда чувствует сердце. Фанаты «Стапелии», и я в их числе, очень ждем твоего возвращения. А если остальные участники группы вдруг решили, что Эйприл Мэй им больше не нужна, то очень скоро, помяни мое слово, они поймут, что остались в огромном проигрыше.

Эти слова подействовали на девушку, хоть она и пропустила из-за незнания некоторые из них, но посыл остался ясен. Чернодурка прав. Музыка все еще с ней. И теперь она видит ее куда четче, чем раньше.

«Моё будущее словно копия прошлого, ты остался со мной, не оставив выбора»[12]

Я неплохо стала говорить на чужом языке. Он буквально стал родным мне. Правда я продолжала допускать речевые ошибки, употреблять неправильные по смыслу слова, изредка коверкать окончания, называть вещи чужими именами. Такая оказалась плата за нетерпение, о которой предупреждал Голосопед.

Последние три месяца Чернодурка приходил каждый будний вечер, а все выходные сидел со мной от рассвета до заката. Пару раз он выводил меня за территорию больницы, прогуляться по городу и поужинать в люксовой столовой. Когда он впервые предложил такой досуг, то я оказалась не готова к столь внезапному возвращению к людям, будто вросла в стены комнаты ожидания и не мыслила своего существования за ее пределами. Тревожило еще и другое. Вдруг кто-нибудь узнал бы меня. Спросил бы что-нибудь невинное, а я бы ответила какую-нибудь глупую дичь. Но Чернодурка успокаивал меня, убеждал, что мой иностранный заметно окреп и в разговоре нет и тени давних проблем.

Он вел себя так, словно у него совсем не было личной жизни. Я стала его личной жизнью. Его единственным другом.

Хотя, конечно все не так. Как раз наоборот. Его жизнь была связана со мной лишь тем, что он тратил на меня слишком много времени. И его настоящая, забольничная жизнь медленно разрушалась. Это стало заметно по его взгляду, вымотанному виду, когда он порой будто вовсе не замечал меня. Мухсли Чернодурки витали где-то за пределами моей комнаты ожидания.

Как-то быстро пришло осознание, что все это фарс. Хотя я всегда это знала, но мне нравилось думать иначе. Существовать в иной вселенной, обманываясь, что кому-то вдруг стала интересна, кто-то захотел делить со мной вечера. На деле же Чернодурка просто всегда отключал мобильник, чтобы не соблазняться желанием ответить и посвятить себя действительно личным и важным вещам.

Наверно он искренне верил в свой подход. Фанатичный профессионализм. Думал ли он о моих чувствах и что произойдет, когда я выйду из больницы? Видимо, цель состояла только в том, чтобы я скорее ушла из этой комнаты ожидания, тогда его совесть очистится. А уже там, вне зоны его ответственности, мне придется жить в мире, который воспринимает меня, как обузу или вовсе не замечает.

Когда это стало очевидно и в его голосе, я покинула больницу.

♪Другой голос♪

Чернодурка появился с легкой улыбкой на лице, но что-то в его взгляде говорило, что эта улыбка дается ему с трудом. Он только зашел в палату и коротко поздоровался. Застыл, как вкопанный, у двери и отстукивал пальцами по бедру. Эйприл узнавала этот ритм, он отлично ложился на слова: «Я ненадолго, и ты не уговоришь меня задержаться». Но она все же попыталась.

− П-посмотри, я правильно написала? − она нетерпеливо ринулась к столу и взяла заполненные прописи. – Ждала тебя, чтобы показать.

Чернодурке надо было уйти, но долг вынуждал его остаться. В конце концов, он поддался желанию девушки, понимая, насколько ей важна сейчас поддержка. Он небрежно развалился в кресле у стола, чтобы его вечернее присутствие выглядело обычным. Получилось грузно, да и во время короткого падения он потерял непринужденную улыбку. Эйприл заприметила пропажу и услышала, как в кармане у мужчины беззвучно завибрировал мобильный телефон.

Вместо того, чтобы ответить на звонок, Чернодурка взял из рук девушки прописи и изучил содержимое.

Она старательно выполняла все упражнения. Выходило по разному. Угловатые буквы получались слишком круглыми, круглые же норовили вытянуться в линию, ломанную не там, где положено. Многие из них «покрывались» рябью, выдавая неуверенное движение руки, а какие-то намеревались сбежать за границу отведенной строки. И лишь единицы выглядели идеальными, точно, как в примере. Эйприл с удовольствием обводила их в кружок чернилами зеленого цвета и в дальнейшем ровнялась уже на них. Ряды с буквами «М», «С» и «Э» заканчивались ее именем:

«Май Эприл Стапелийя»

Девушка написала его, проговаривая вслух буквы и подсматривая в пример, чтобы правильно вывести нужные закорючки. Смотрелось до жути криво, но она собой гордилась и теперь ждала мнения Чернодурки.

− Почти, − заговорил мужчина в сухой преподавательской манере и взял ручку с красными чернилами, чтобы наглядно исправить ошибки. – Здесь ты букву пропустила. И Мэй пишется через «э». В Стапелии всего восемь букв, ты расщедрилась, разложив последнюю на звуки – тут «я», а не «йа».

Эйприл озадаченно промычала, внимательно следя за движением ручки. Чернодурка записал ее имя в три строки в самом краю чистого листа и предложил повторить. Она взяла карандаш и стала выводить буквы, одну за другой. Все это время мобильный телефон вибрировал у мужчины в кармане, прерываясь на недолгие секунды молчания, а его продолжали игнорировать. Когда девушка закончила, то разгладила мозоль на среднем пальце, успевшую образоваться от излишних стараний.

− Хорошо получилось, − с той же преподавательской сухостью похвалил мужчина. – До идеала далековато, но ты не так давно этим занимаешься.

Девушка посмотрела на него. Он не смеялся над ней, улыбался, будто искренне гордился. Его выдавал только голос. Сегодня голос стал другим, не таким, как последние месяцы.

− У тебя телефон звонит, − Эйприл решила обратить его внимание на неугомонное урчание из кармана.

− Ничего срочного, − неуверенно отмахнулся Чернодурка, делая вид, что больше заинтересовался листом бумаги, на котором стал выводить новые буквы. − Напишешь мое имя?

Он в две строки написал два слова, такие же короткие, как имя девушки, и очень похожие друг на друга. Эйприл склонилась над листом и только теперь поняла, что впервые узнала, как зовут мужчину.

− Вот теперь я волнуюсь, − смутилась она, взявшись за карандаш. – Боюсь, как бы не вышло криво.

− Обязательно так выйдет, − посмеялся он.

Его смех смутил Эйприл, и она напряглась. Возможно, его слова должны были быть доброй шуткой, но с тем настроением, с которым пришел Чернодурка сегодня, они прозвучали, как едкая издевка. Едкая издевка из далекого прошлого.

− Почему люди смеются надо мной? – грустно спросила она, сдавливая пальцами карандаш.

− Никто не смеется над тобой, − он сначала растерялся, а когда понял, что оказался неосторожен в выражениях, то попытался оправдаться. – Я так сказал, чтобы ты расслабилась и не беспокоилась о конечном результате.

− Сначала врут, а потом смеются над тем, как я доверчиво принимаю их доброту за правду, − девушка пропустила его слова мимо ушей. − Я вижу это в голосах.

− Ты слышишь в голосах? – аккуратно поправил слово, которое посчитал, что она использовала неправильно.

− Вижу, − в этот раз исправила она, надавив интонацией на слово, − вижу каждую ложь в голосе. Все. Каждый, кто входит в эту палату, постоянно обманывает меня. Даже вы, док. Но вам это простительно, наверно. Это ваша работа играть роль друга, родителя, возлюбленного, кого потребуется, для пациента, который никому не нужен. Только это бесполезно, как мокрому полотенце.

Чернодурка не осмелился поправить речевую ошибку. Ему оставалось только слушать, слушать все, что ему скажут.

– Ваши слова проникают сюда, в самое сердце. Вселяют надежду. А потом вы выходите за дверь, и ваш голос меняется. Бах.

Эйприл выставила кулак, изображая удар под дых. В груди закололо, будто сломалось одно из ребер, и осколки опасно уперлись в нежную ткань легкого и сердца. Девушка сдавленно выдохнула, безвольно опустив руку.

− Больно, − она украдкой глянула на него и заметила тревогу на лице. – Хех, забудьте, док. Мне тридцать три, а я продолжаю верить, будто у меня могут быть друзья. Казалось бы, люди не знают кто я и откуда, что тогда их может отталкивать? Видимо, я не могу отмыться от прошлого, как бы не молчала о нем, куда бы не бежала. Такая, видимо, моя природа. Настоящая стапелия. Хотя даже ее цветки привлекают мух.

− Эйприл, − Чернодурка обеспокоенно выпрямился, − поговори со мной.

− Разве сейчас я говорила недостаточно откровенно? − в голосе прозвучала искренняя озадаченность, после чего она странно посмеялась. – Или я заговорила на другом языке? Похоже на срочный звонок, док. Вы сегодня забыли его выключить?

Мужчина торопливо выудил из кармана жужжащий телефон и пару секунд смотрел на имя абонента и количество пропущенных. На лице мелькнула легкая озабоченность, но он уверенно сбросил вызов.

От обиды Эйприл тяжело дышалось, но она умело скрыла нахлынувшие эмоции. Все же когда-то она выступала на сцене, перед публикой, где не место слабости и личным проблемам. На концерте ты обязан только улыбаться и зажигать, отдаваясь без остатка незнакомцам, которые заплатили за шоу.

Чернодурка посмотрел на нее с врачебной жалостью. У него было такое же лицо, как у белых халатов, собравшихся вокруг койки, когда Эйприл впервые очнулась после удара.

− Я хотела у вас узнать, док. Могу ли уже вернуться домой? Я здесь почти год. Думаю, я готова заботиться о себе сама. Я хочу домой.

Он ничего не сказал в ответ, восприняв ее слова, как нежелание продолжать беседу. Молча покинул палату, как-то даже быстро, словно давно ждал разрешения, сжимая в руке запиликавший телефон.

«Я бы проползла по битому стеклу, чтобы быть той, кто смеется последней»[13]

В подростковом возрасте, как раз в тот период, когда я во второй раз сбежала из приюта, у сирот, девушек и юношей, закипала кровь, и жизнь после отбоя тоже начинала кипеть.

Ребята пробирались в комнаты девочек через балконы и окна. Преступно крались по коридорам детдома, прикрытые полуночными тенями.

О сне в такие ночи можно было забыть. Я сидела на кровати и украдкой поглядывала, как мои сверстники в другом конце комнаты выстраивались в круг и почти интимно развлекались. Сироты вырывали из тетради листок бумаги, несколько раз складывали его пополам, отрывали лишнее по проглаженным линиям, оставляя только небольшой квадратик. Они прикладывали этот бумажный огрызок к губам, присасывая дыханием, и передавали друг другу без помощи рук. Игра – проявитель симпатии: случайно ли, намеренно ли, но листок мог упасть, и тогда губы соседствующих игроков соприкасались в невинном поцелуе.

Звонкий смех и ликующие вопли сотрясали тихие ночи, но, кажется, не долетали до ушей воспитателей.

Мне тоже хотелось оказаться в этом кругу. Стоять рядом с мальчиком, с которым однажды познакомилась в изоляторе, но наша дружба в дальнейшем не сложилась. Даже зная его отношение ко мне (он поддерживал остальных в групповой травле меня), я все равно мечтала стоять рядом с ним. Я влюбилась в мечту о том, что в другой жизни, будь я другим человеком, то была бы сейчас там, с остальными. В моем воображении мы целовались много-много раз. И никто не мог лишить меня этого мнимого удовольствия.

Сирот бесило, что я подглядываю за их весельем. Тогда они отвлекались от игр и заводили любимую забаву, для которой у меня была отдельная, главная роль. Сколько чести!

– Че пялишься, вонючка? – говорила мне та, которая стала любовным интересом мальчика из изолятора. Он обожал перебирать ее дикие кудри. Как уж она их крутила, понятия не имею.

– Вы – раздражители моих слуховых рецепторов, – довольно смело для изгоя отвечала я.

– Что ты там мямлишь? – огрызнулся кто-то другой из круга, даже лица его не помню. – Вонючка!

– Мусор! – подхватили все остальные.

– Сиди тихо и не воняй, – скомандовала та кудряшка.

– Вам бы стоило быть тише, – я не сдавалась. – Грымза прибежит на ваши вопли и задаст всем по первое число. Мы все для нее одинаковый мусор.

– Тебя, между прочим, на помойке нашли, – та самая смаковала каждое слово моего старого унижения, будто она его только вчера узнала.

– Это детали. Предки от тебя тоже избавились и торчишь здесь не меньше моего. Я уже лет пятнадцать, благодаря вам, знаю, кто я, а тебе только предстоит узнать. Выйдешь отсюда через пару лет и во всех красках узнаешь, каково это быть мной, когда весь мир повернется к тебе спиной. А я стану мусором, которому будут аплодировать!

Я прям так и сказала!

В своем воображении.

На деле, после требования заткнуться, я поступила как самая настоящая помойная крыса: встала и вышла из общей спальни, бросив перед уходом угрозу, что расскажу Грымзе, чем тут остальные занимаются после отбоя.

До нее я так и не дошла. Даже не планировала. Просто нашла повод покинуть место, кишащее мерзкими мухами. Я спряталась под главной лестницей и наблюдала, как по стене, куда из окна падала полоска света, мельтешили тени разбегающихся по комнатам сирот. И мечтала. Мечтала.

Я стану той, кому будут аплодировать!

________________________________________________

[1] TOOL - Fear Inoculum

[2] Fit For Rivals - Novocain

[3] Rashamba - Тишина

[4] Dream on Dreamer - Don't Lose Your Heart

[5] Korn - Twisted Transistor

[6] Сэмпл (англ. Sample - «образец») - относительно небольшой оцифрованный звуковой фрагмент.

[7]InFlames - The Chase

[8] Лега́то (итал. legato — связанно, плавно); Пиццика́то - звук извлекается не смычком, а щипком струны, отчего звук становится отрывистым и более тихим; Рондо (фр. rondeau — «движение по кругу», «круговой танец»).

[9] Cult To Follow - Lies

[10] Asking Alexandria - Run Free

[11] Like A Storm - The Devil Inside

[12] Slipknot - Duality

[13] Downplay - The One Who Laughs Last

EP 2. Голос

♪Коробка с хламом♪

Дом, в который вернулась Эйприл Мэй спустя год, проведенный в реабилитационном центре, не был дворцом, коттеджем, норой или берлогой. Скорее коробкой, куда скидали старый хлам. Небольшой, одноэтажный, с подвалом. Девушка приобрела его сразу, как получила первый крупный гонорар: тогда еще не существовало «Стапелии», но Эйприл заработала неплохие деньги, продюсируя треки[1] для музыкантов разной величины. Она могла позволить себе дом просторнее, в два-три этажа, с несколькими спальнями и ванными комнатами, отдельным спортзалом, бассейном и гаражом на пару машин. Но Эйприл купила эту компактную Коробку из кирпича “восемь-на-семь”, с бледной черепицей и панорамными окнами в запущенный сад.

Коробка, которую девушка всегда считала большой и уютной, по возвращению из больницы теперь казалась пугающе тесной. Она будто села после стирки в горячей воде, а виновниками этому стали трое лишних людей. Специалисты реабилитационного центра, так называемые трудотерапевты, оценивали ее жилище на безопасность. Столько гостей разом этот дом еще никогда не принимал.

Пока трое незваных чужаков (в этот раз без белых халатов) по-хозяйски суетились вокруг и выдавали нелестные комментарии, Эйприл держалась в стороне, скромно вжавшись в стену и слившись лицом с выцветшими обоями. В такой неуютной обстановке ее единственным союзником оказалась стапелия, которую девушка заботливо обнимала за горшок и слышала в ответ ободряющий шепот: «Скоро они уйдут, потерпи».

Отсутствие второго этажа у Коробки – то немногое, что удовлетворило пристальное внимание трудотерапевтов. Так исключалась необходимость пользоваться лестницей и это огромный плюс для Эйприл, которая все еще не была готова расстаться с тростью, временной деталью ее реабилитационного имиджа. Во всем остальном скромное жилище получило единогласное осуждение.

Гостиная как таковая в доме отсутствовала. Хоть кухня и была объединена с одной из самых больших комнат, но девушка считала, что вряд ли когда-нибудь ей придется встречать у себя посторонних и тем более устраивать вечеринки или праздничные мероприятия. А для чего обустраивать гостиную в доме, где не бывает гостей? Поэтому там, где заканчивалась обеденная зона, начиналась комната досуга, а за ней - спальня в закутке, отделенном высокими стеллажами.

Досуг Эйприл до удара заключался в музыке: она писала и слушала ее круглыми сутками. Она выделила для этого отдельную комнату – единственную изолированную во всей Коробке. Там был ее музыкальный храм. От тесной близости с мелодиями порой требовался отдых, особенно когда звуки начинали смешиваться друг с другом в скворчащий белый шум. Тогда-то она и выходила из храма музыки и оказывалась здесь – в обители всех прочих интересов. И взгляды трудотерапевтов на эту обитель как бы говорили, что все прочие интересы девушки состояли исключительно из мусора.

Хлама, по мнению незваных гостей, оказалось действительно много.

Там, где у обычных людей принято встречаться в кругу семьи, Эйприл держала в заложниках символы двух ярких праздников. Искусственная елка, припозднившаяся с прошлогодней зимы, выглядела неуместной в конце лета. Совершенно обнаженная, без мерцающих гирлянд и стеклянных шаров, она стояла на старом студийном мониторе и будто парила под потолком, как инсталляция Рождества, покончившего с собой. Под ее хвойной юбкой водила хороводы банда корзинок в виде тыквенных голов, набитых просроченными сладостями, и явно планировала злую пакость. Уверенности в этом вызывали жуткие улыбки, которыми они одаривали трудотерапевтов.

Отдельное удивление специалистов вызвала стопка настенных календарей с вырванным апрелем в каждом. В году для Эйприл существовало только одиннадцать месяцев, и она безжалостно избавлялась от двенадцатого, имя которого носила. Один из специалистов предложил нанять клининговую компанию, чтобы убрать старый хлам. Хозяйка дома решительно отказалась, дав обещание прибраться самостоятельно, и для убедительности прикрыла все стремлением полностью обслуживать себя без посторонней помощи.

Осторожно перешагивая бумажные свидетельства неполноценных лет, прожитые девушкой в этом доме, трудотерапевты утыкались носом в два высоких стеллажа, до отвала забитые хламом. Забавные безделушки, блестящие CD-диски, винил и толстые дневники поклялись продавить своим весом хлипкие полки, если кто-нибудь вдруг посмеет сдвинуть их с места. Опасаясь дыхнуть на них, незваные гости по одному пробирались в закуток «за шкафом» и пристально оценивали маленькую спальню.

Пыльный букет, уставший от бремени увядания, скорчился на широкой тумбе, где стоял плоский телевизор, и привалился одним боком к экрану, закрывая собой его добрую четверть. Под ним прямо на полу плюшевым Эверестом возвышалась груда мягких игрушек, посеревших от времени. В сумраке ночей, когда блеклый уличный свет попадал в комнату из панорамного окна, эта груда превращалась в самый страшный детский кошмар.

После ряда неодобрительных замечаний, Эйприл будто ужалило током, когда трудотерапевты сухо удовлетворились ее спальным местом: низкая одноместная кровать оказалась на их взгляд удобной для малогабаритной пациентки.

Кухня, по мнению специалистов, представляла опасность. Плита, стол для готовки, раковина, холодильник и посудомоечная машина находились на возвышении, на своего рода сцене для рок-кулинарного шоу, которое никто не увидит. Так как Эйприл пока тяжело давались ступеньки, то ей рекомендовали установить пандус. Маленький обеденный столик с единственным стулом, за которым девушка иногда быстро перекусывала, тоже подвергся критике. Тонкие трубчатые ножки могли легко заскользить на полу, а пациентка при попытке усесться – потерять равновесие и удариться головой о кухонную сцену.

В ванной специалисты предложили вкрутить ручки, за которые можно было бы ухватиться для безопасности при выходе из мокрой зоны. Дополнительно рекомендовали постелить коврики с резиновой поверхностью, чтобы избежать несчастных случаев на скользком кафеле.

Когда трое незнакомцев ворвались в закрытую комнату – ее музыкальный храм – сердце Эйприл сжалось. Там находилась святая святых – домашняя студия звукозаписи. Космическая комната, поглотившая огромный бюджет: лучшее оборудование, роскошный интерьер с живой акустикой, сияющая светомузыка. В ней трудотерапевты безжалостно предложили разместить тренажерный зал. Девушка настаивала разместить его в подвале, но специалисты синхронно и строго закачали головами. Лестница – источник повышенного риска. Все необходимое для реабилитации на дому сейчас лучше разместить на основном этаже, предварительно устранив беспорядок.

Возможно, Эйприл действительно жила как в мусорном баке, но менять она ничего не собиралась. Это был ее дом. Разозлившись на специалистов, она согласилась только на ручки безопасности в ванной и прогнала непрошенных гостей. Она осталась одна в пустой Коробке, которая, наконец, свободно выдохнула и снова стала большой и уютной.

От дыхания дома скрипнула незакрытая дверь в музыкальный храм. Скрип походил на поскуливание щенка, брошенного на улице. Вернувшись из реабилитационного центра, Эйприл боялась переступить порог этой комнаты. Ее сковал страх, что за дверью она встретит чужой мир, в который невозможно вернуться. Мир, куда она однажды попала, проделав долгий путь, а теперь напрочь забыла, как сделать первый шаг.

______________________________

Knock-Knock

Ау? Когда новый альбом?

42 нед. 4 тыс. “Нравится” Ответить

Chir-ring

Как можно просто так исчезнуть? *шокирован*

27 нед. 2,5 тыс. “Нравится” Ответить

Gurgle

@Chir-ring, ХЗ чем они занимаются, может готовят *бомба*?

Fonk

Страница мертва уже несколько месяцев, целый год сплошные перепосты *злой*

15 нед. 7 тыс. “Нравится” Ответить

Gurgle

@Fonk, за это время можно было бы запилить альбом. А за полтора года ни одного сингла!

baBoom

Когда концерт? Очень *грустный* Скучаю *сердечко*

7 нед. 3,5 тыс “Нравится” Ответить

Посмотреть 201 ответов

Palunk777

Хочется верить, что группа жива. Их музыка *огонь*

7 нед. 1,7 тыс “Нравится” Ответить

Посмотреть 122 ответов

________________________________________________________

«Безмозглая, беспомощная, безбожная, безгласная»[1]

Гибсон бросил вести официальную страницу «Стапелии» без объявления, и группа ушла в оглушительное молчание. Кто не молчал, так это фанаты.

Я читала комментарии и оставляла их без ответа. Вот, например: «ЭМ, ты родилась для того, чтобы делать музыку. Другим для этого приходится потрудиться».

Родилась, чтобы делать музыку? Что тут сказать? В моей голове прошла генеральная уборка, после которой в мусорной корзине оказались многие воспоминания и абсолютно все знания и умения. Другим человеком я от этого не стала. Всё тот же апрельский цветок, зловонный и никому не нужный. Только теперь не могу предложить людям музыку – то единственное, что делало меня значимой года полтора назад.

Или вот это: «*палец вниз* Жаль. Песни у них качёвые. Может Эйприл ищет в себе новые таланты? *ржака*». Прямое попадание. Правда новые таланты нашли меня сами. И, к сожалению, не просто приносили массу неудобств, но и мешали найти себе применение.

Однажды я вышла из аптеки и забыла дорогу домой. Иронично, что в пакете в тот день лежали таблетки для памяти. Я подходила к прохожим, называла адрес, а они надолго задумывались и виновато извинялись, не в силах помочь. Блуждая по городу, в котором прожила больше десяти лет, я не узнавала улицы. Они выглядели чужими, незнакомыми. Признать Коробку помогла прохудившаяся крыша. Я самолично заколотила в ней дыру досками пару лет назад. При виде строительной заплатки у меня так заныл большой палец, что я взвыла, вспомнив, как заехала по нему молотком. С такими навыками ориентирования на местности карьера журнальона - разносчика писем и газет – завела бы меня в глубокие дебри города, где можно сгинуть навсегда.

В продажничестве тоже ждал крах. Как-то раз в мясницком отделе я попросила отвешать мне кило дымпальчиков. Название полуфабриката вылетело из головы, а мелодия его образа звучала совсем иначе: дымящийся на костре длинный розовый червь с копченой горечью на моих устах уместился в одно слово - «дымпальчики». После этого инцидента я перестала ходить за продуктами. Заказывала все необходимое через интернет по картинкам. Этому меня научили еще в реабилитационном центре.

Я стала беспомощней девятилетней себя, сбежавшей из приюта и умудрившейся прожить на улице восемь месяцев. Если для того, чтобы вернуться к музыке мне придется потратить столько же лет, сколько прошло между первым побегом и началом карьеры в Стране рока, то «Стапелия» снова заговорит к моим 45 годам.

Кто из нынешних фанатов будет ждать триумфального возвращения группы двенадцать лет (именно столько потребовалось, чтобы из мелкой вонючки вырасти до профессионального музыканта)? Никто. Уже сегодня счетчик подписчиков день за днем отсчитывал убыль. Люди отписывались от «Стапелии», не дожидаясь объяснений. А я не хотела, чтобы кто-то знал про мой вытекший мозг, и рассчитывала, что бывшие участники группы об этом тоже умолчат.

Допустим пофиг на фанатов из прошлого. Какова вероятность, что почти 50-летняя бабёха сможет привлечь новую публику? Какую музыку она будет писать со слабыми связками, осипшими без практики и выступлений? Перспектива не фонтан.

Разве что поискать талант в роли дворецкого? Взять метелку в руки и сгребать в кучу сигаретные окурки у тротуаров дело не хитрое. Но это постыдная для меня роль, как и другая роль в сфере обслуживания. После десяти лет выступлений на сцене и ведения музыкальных дневников в социальных сетях для широкой публики я боялась встретиться с кем-то из фанатов лицом к лицу, собирая смятые салфетки со столиков.

Для остальных сфер требовалось образование, которого у меня никогда не было, а все мои успехи музыкального самоучки канули в сточную канаву. Если и учиться чему-то, то я бы снова выбрала музыку. Может, мне удастся однажды просто вспомнить, как писать треки? Надо только найти нужную кнопку перезапуска.

♪Кнопка перезапуска♪

Долгие шесть месяцев после возвращения из больницы, ровно до середины тридцать третей зимы своей жизни, Эйприл бесцветным призраком бесцельно шаталась между спальней и кухней. Таращилась в телевизор и питала поврежденный мозг кашей из иностранных слов. Она, как и всегда, избегала мелодрам и, впервые, музыкальные каналы: рόковые мелодии легко натягивали внутренние струны и, как марионетку, пытались затащить девушку в студию, где ее ждала только пугающая огромная дыра, в которую обратились все ее знания о работе со звуком. Потом она поймала себя на мысли, что викторины держат ее за дуру, юмористические шоу насмехаются над ней, а магазин на диване душит даже самыми смешными ценами на бесполезное барахло. Смотреть оставалось нечего. Можно смело продавать “плазму” и выкроенную монетку внести в счет долга, в котором девушка увязла, словно в зыбучих песках.

В одночасье ранее успешный музыкант вдруг скатился до банкрота. Все сбережения, скопившиеся за годы концертной деятельности, практически обнулились, когда бутоны «Стапелии» завяли. Парни бросили ее. Ушли восвояси, строить карьеру, играть другую музыку, оставив на шее фронтмена петлю, стоимостью в пару сотен тысяч. Лейбл, на который она честно проработала десятилетие, отказался от дальнейшего сотрудничества с группой в силу туманных перспектив. Представителям Эйприл удалось добиться, чтобы лейбл получал прибыль со старых песен в счет уплаты долга, но более не ждал от нее новых работ, как того требовал старый контракт. Это наименьшее из зол. О роялти с продажи треков следовало забыть – каждую монетку жадно и причмокивая поглотит долг, а жить придется только на пособие для инвалидов и, может, на пособие по безработице, если не удастся найти дело, посильное поврежденному мозгу.

Денег едва хватало на оплату коммунальных услуг и скупой рацион, поэтому Эйприл решительно отказалась от наставников из реабилитационного центра. Конечно, с их участием она быстрее бы освоилась во внешнем мире, куда вернулась с чувством, будто люди в нем стали куда враждебнее к ней и нетерпимее. С большинством бытовых задач, временами казавшимися непосильными, было бы легче справиться с посторонней помощью. Только помощь требовала вознаграждения. Ужаться в тратах, угомонить желание скорее снять с себя петлю долга, и ей бы удалось наскрести достаточную сумму на специалиста в белом халате. Только Эйприл не считала это первостепенной необходимостью. Она поставила себе цель быстрее расквитаться с лейблом, и ради этого могла сколько потребуется грызть сырые макароны или переселиться в старенький трейлер на колесах, где жила до того, как приобрела Коробку.

В жизни до удара интересы Эйприл четко делились на музыкальные и все остальные. И только ради первых она тратила все заработанные средства. Так повелось со студенчества. В свои восемнадцать лет она горела мечтой, думая, что все только впереди. Она покинула ненавистный приют, и во внешнем мире о ней не знали – это казалось временным преимуществом. Она с энтузиазмом взялась за музыку, изучила все тонкости звукозаписи. Теперь же, она думала, что все уже позади. Ей тридцать три и смысла браться за все заново будто не было. Тот обрыв в знаниях, который она однажды преодолела одним большим прыжком, не успев задуматься о глубине возможного провала, сейчас ее пугал. Начать все с нуля – звучало как приговор. Сейчас и ноги для прыжка не те, мозг перепрошит, да и голос – полный отстой.

Кнопка перезапуска стала навязчивой идеей. Она искала ее всю тридцать третью зиму своей жизни. Хоть Эйприл и избегала музыкальные каналы, но однажды все же потратила несколько дней на то, чтобы дождаться клипа "Стапелии", надеясь, что взгляд на себя прежнюю даст какой-то толчок. Но эффект оказался обратным: она увидела перед собой чужака, укравшего ее плоть, ее голос, ее музыку.

За другую кнопку перезапуска Эйприл приняла кнопку включения компьютера. Набравшись смелости, она наконец зашла в студию, светлую, как больничная палата.

В небольшом музыкальном храме девушку встречала теплая упругая тишина. Ее специально изолировали здесь от посторонних шумов, приставив неумолимых стражников. Ими были басовые ловушки с элегантными панелями из темного дерева, которые задерживали низкие частоты во всех углах комнаты. Высокие и средние частоты ловили декоративные элементы из черного поролона. Они висели на белых стенах, как вертикальные картины в галерее, подсвеченные по контуру светодиодной лентой. Последними блюстителями тишины были диффузоры, размещенные на потолке и на центральной стене по обе стороны от большого телевизора. Эти акустические панели, состоявшие из ячеек разной глубины и тем напоминавшие застывший трехмерный эквалайзер, прогоняли звуковые волны и порхающее эхо.

Главным местом в комнате, где рождались треки, был огромный стол. На этом полигоне для звукозаписи уже полтора года покрывалось пылью оборудование, среди которого – компьютер, главный экран, звуковая карта, микрофонный предусилитель, миди-клавиатура на четыре октавы и микшерный пульт. Руки так и тянулись подвигать бегунки, покрутить рычажки, перенажимать все кнопки, но какой эффект от этого будет – Эйприл забыла. Вместе с ней студийные мониторы, стоящие по обе стороны от стола, позабыли, что значит изливать из своих электронных связок роковые мелодии. Да и микрофон, стыдливо прятавшийся за акустическим экраном, тосковал по вибрациям.

Впервые за многие годы, студия, созданная для того, чтобы петь, потеряла дар речи: она молчала, не мычала, не рычала и словно разучилась дышать, потому что никогда не осмеливалась на это без приказа. Приказы ей отдавала только Эйприл. Она как настоящая королева звука, часами восседала на своем троне – мягком кресле, заботливо подпиравшем угловатые изгибы тощего тела, – и писала новые треки, один за другим. Но в этот раз девушка переступила порог комнаты будто гость в чужих владениях. Она нерешительно подкралась к покинутому престолу и опустилась на самый краешек.

Долго разглядывала надписи на оборудовании. Сами по себе такие слова, как “канал”, “вход”, “выход”, “сила”, “уровень”, “безмолвный” уже что-то значили для Эйприл еще со времен реабилитации. Но какая последовательность действий сложит мелодию из этих слов и многих других, похожих на набор случайных букв, она не понимала.

А вот черный ящик под столом выглядел знакомым. В игровой комнате больницы ее научили работать с такими штуками. Она нажала на самую большую кнопку, и ящик мощно загудел, обдавая босые ноги холодным ветерком. Когда гул стих, на экране и телевизоре одновременно моргнули информационные надписи, а потом картинка зависла на окошке с паролем. Эйприл смотрела то на строку для ввода, то на клавиатуру, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. В ее голове вывернулось наизнанку хранилище со словами. В этой сумбурной кипе букв, слогов, цифр и символов ей надо было найти те, которые ответят на запрос бездушной машины.

Разрешила ситуацию девушка просто - зажала большую кнопку на черном ящике. Экран и телевизор погасли, после чего началась новая загрузка. Так она надеялась, что компьютер вдруг вспомнит, что они заодно и славно работали вместе, и не станет задавать трудные вопросы. Но на экранах вновь появилось окошко для ввода пароля.

Эйприл перерыла ящики стола в поисках листка для заметок, где когда-то в прошлом могла оставить заветные символы, сложенные в нужном порядке. Ничего.

Следующие несколько дней она подбирала пароль из слов, которые ласкали слух: “Стапелия”, “металл”, “Хэллоуин”, “шоколад”, “сосиска”, “музыка” и “рок”. Попробовала даже “вонючку”, хоть оно и было для нее неприятным. Где-то рядом со старым, унизительным приютским прозвищем теперь стоял и “Гибсон”. Эйприл напечатала его имя по одной единственной причине: при первой встрече с ним в больнице она испытала крайне теплое чувство. Будто они были близки. Разумеется, не как любовники, нелепо о таком даже думать. Скорее, как родственники.

В «Стапелии» у девушки действительно возникли наитеснейшие за всю жизнь отношения с людьми, которых она могла бы считать своей семьей. Мысль об этом глухо ударила изнутри по черепной коробке, прямо под залысиной от шрама, оставшегося после трепанации. Эйприл посчитала это за знак: потерянное слово-пароль дало о себе знать! Она в который раз побежала к компьютеру и неистово печатала имена экс-музыкантов группы в разных регистрах. Гитариста Гибсона компьютер отверг, солидарно разделив с девушкой ее новые чувства к нему. Отверг он и басиста Фернандеса вместе с барабанщиком, как и множество вариаций аббревиатуры из имен всех участников «Стапелии».

Когда собственный словарный запас иссяк, а он продолжал оставаться довольно скудным, Эйприл обратилась за помощью к прошлой версии себя.

Она давно поглядывала на полку с дневниками, но оттягивала путешествие назад во времени. Страницы в кожаном переплете содержали память, часть которой она утратила после удара, и чернила на них смешались со слезами. Почти каждый день сознательной жизни, от дня выпуска из приюта до госпитализации, девушка конспектировала просто потому, что ей не с кем было обсудить тревожные мысли, волнующие темы, неизгладимые впечатления.

Одна пузатая тетрадь, близкая к левой стенке стеллажа, выступала из ровного ряда остальных. Приняв это за предложение, Эйприл взяла ее и открыла на случайной странице. Первое впечатление – это дневник незнакомца: кривые и неровные строки, неуклюжие буквы, слова, которые трудно разобрать. Во время реабилитации, когда она училась заново писать, врачи предупреждали, что почерк изменится, и старые записи это подтверждали. Но было что-то еще, что мешало ей прочитать написанное. Взгляд скользил по воспоминанию и останавливался, только когда встречал знакомые символы. Они были рассыпаны по странице, обращая сплошной текст в неразгаданный кроссворд. Девушка сначала цеплялась за них и пыталась расшифровать неразборчивые слова, пока не признала, что перед ней – язык печали, на котором она так и не научилась заново читать.

Бросив эту тетрадь на пол, она взяла другую, затем еще одну.

– Да что ты за человек то такой? – рассердилась Эйприл на саму себя. – Какой теперь толк в этом мусоре?!

От злости она дернула за полку. Что-то хрустнуло, и все содержимое с грохотом повалилось на пол. Одна тетрадь, упавшая последней, раскрылась. Судя по дате, которая стояла заголовком к одному из воспоминаний, этот дневник велся уже в Стране рока и на местном языке. Эйприл опустилась на корточки и погрузилась в чтение.

Она заново знакомилась с собой и, если от чего-то покалывало в голове, бежала в студию и пробовала подобрать пароль. Многие из описанных событий сохранились и в ее поврежденной памяти. Девушка узнавала воспоминания так хорошо, будто их не зацепило ударом, просто невидимая рука успела переложить их из погибающей ячейки мозга в другую. Поэтому находя их в неожиданном месте, она могла на секунду приятно удивиться, прежде, чем осознавала, что прочитанное ее нисколечко не радует. И лучше бы то или иное событие врачи откачали из черепной коробки вместе с кровью.

В дневниках нашлось место истории, рассказанной Гибсоном в больнице – о первом знакомстве Эйприл с другими членами группы. Правда, ее рукою тот день не был описан как-то уморительно, чтобы вызвать задорный смех Кёрлис. Наверно парень рассказал что-то еще, что ускользнуло от ее внимания и навсегда кануло в забытье.

Старая Эйприл более уверенно, чем нынешняя, считала, что «Стапелия» - это ее семья. Конечно! Дела тогда шли хорошо, группа набирала популярность. Она просто еще не знала, как с легкостью парни откажутся от фронтмена, когда возникнет безнадежная ситуация, и скинут на ее плечи многотысячный долг.

Очень много воспоминаний было связано с именем Маки. Эта девушка владела студией звукозаписи в Стране рока, куда однажды пригласила работать старую Эйприл, разглядев в ней преуспевающего продюсера треков.

Одной из последних дневниковых записей оказалась коротенькая заметка, где говорилось о последнем недописанном альбоме «Стапелии». Он был готов процентов на восемьдесят, прежде чем случилось непоправимое. Старая Эйприл успела обозначить его как «нечто нестандартное», «сюрприз», и обещала в ближайшие дни показать парням. А главное - «все новые треки уже закачаны на флешку».

Дочитав до конца, девушка захлопнула тетрадь и бросила к остальным, сгрудившимся на полу. Устало осмотрела комнату. В ней мало что изменилось после ухода трудотерапевтов. Она не исполнила ни одного обещания, данного специалистам: елка и тыквоголовые корзинки со сладостями оставались на своих местах, как и старые календари без апреля, придавленные отвалившейся полкой и перечитанными дневниками.

Флешка. Где-то в этой Коробке валяется флешка с треками, которыми старая Эйприл, судя по воспоминанию, очень гордилась. Эта маленькая штучка и есть ее кнопка перезапуска.

Девушка перерыла все рюкзаки, карманы джинсов и верхней одежды. Заветное устройство нашлось во внутреннем кармане куртки с рукавами на резинке. Кажется, именно в ней ее увозила скорая помощь в злосчастный день.

– Так, Вонючка, – настраивала она себя, разглядывая разные разъемы на обоих концах устройства. – Ты делала это тысячу раз. Кубик суем в квадратную дырку, конус - в треугольную. Это не сложнее.

Для одного конца флешки нашелся подходящий слот в системном блоке, который без пароля оставался бесполезным кирпичом. Другой конец – тоже выглядел знакомым. Девушка рассмотрела мобильный телефон и поднесла металлическую коробочку к слоту для зарядки. Должно было сойтись. Рискнула вставить.

Телефон сообщил о новом устройстве и тут же предложил ознакомиться с содержимым. Открывшаяся взору дюжина папок хранила сотни аудиотреков. Любую новую идею старая Эйприл всегда записывала на диктофон и давала файлам беспорядочные названия:

Новый сильный в норм тональности Новый сильный трек с вступлением

Концовка в новый сильный Ритм вступл

Ритм припев! Старый припев Второй трек рыба

Мелодия проигр Середина в хит бит Голос002 Рифом ок Новприпевч целиком и с эхом

Риф хита Ммрачный

Потыкав наугад в несколько папок, девушка сходу не разобралась, где именно лежит заветный недописанный альбом. Старая она не удосужилась обозначить его как-то приметно, видимо, прекрасно ориентируясь в своей музыкальной барахолке.

– Значит, придется слушать все подряд, – поставленная вслух цель упала тяжким грузом посреди большой комнаты, Эйприл осмотрела ее и приуныла: – Так, Вонючка, куда ты положила свои наушники?

«Теперь осталось либо тонуть, либо плыть дальше, но у меня нет ничего,

кроме этой напрасной песни»[2]

Когда я прочитала в своих воспоминаниях о почти готовом альбоме, то увидела хорошую возможностью уйти из музыки красиво. Или хотя бы не молча, как сейчас, когда только и делаю, что читаю в соцсетях комментарии утекающих восвояси подписчиков. Выкинула бы в общий доступ несколько композиций без сведения, на которое я теперь не способна, без доработки (по той же причине), с пустым голосом. Они стали бы моей утиной песней. Придумала бы отговорку, мол, мои каналы опустели, вдохновение исчерпано, и навсегда распрощалась бы со «Стапелией».

Парни списали меня как немощную. Отправили в утиль, увидев перед собой мычащий овощ, не признающий собственных конечностей. Видимо, они так и не успели познакомиться с будущим альбомом, который я несла им в день, когда мой мозг решил принять кровавый душ. До сих пор не могу вспомнить, что его к этому побудило. Гибсон так и не рассказал о случившемся, а я не спросила. Помню только, как приехала в студию с какой-то забавной историей на уме.

Теперь их скоропостижный побег из увядающей «Стапелии», казался хоть и подлым, но оправданным. Может, если бы парни знали о существовании в моих запасах материала, который прикрыл бы паузу в концертной деятельности, то задержались бы подольше?

Если бы да кабы. Но…

Сухой, как краска, застывшая на щетине кисти. Сырой, как тряпка под протекшим холодильником. Вялый, как горсть гнилых ягод. Грубый, как заветревшийся ломтик сыра. Тусклый, как радужка глаза у старика. Дырявый, как кукольная голова без волос. Чвакающий, как голодные опарыши на теле мертвой птицы. Чем только гордилась старая я, загружая материал на флешку? Я не услышала на ней ничего готового на восемьдесят процентов. «Нечто нестандартное»? Да! Такого хлама я никогда не продюсировала. Если бы этот недоальбом услышала Маки, то обрадовалась, что я вовремя свалила из ее студии.

Рано или поздно это должно было произойти, верно? После пятнадцати лет в музыкальной индустрии, когда день за днем качаешься на невидимых звуковых волнах, тебя рвет бездарным вакуумом и вот ты уже никто. Можно попробовать убедить себя и фанов, что всего лишь ищешь новый стиль, свежее звучание. Но всем и без того ясно – тебе конец.

Может, слабый материал был первым звоночком грядущего удара?

Если бы да кабы. Но…

Все альбомы «Стапелии» походили на фуршет вокруг конвейера для сортировки мусора. Он изобиловал фруктовыми огрызками и кожурой, обглоданными костями с ошметками мяса, черствыми корочками хлеба. Тут же были и упаковки из-под пирожных с кремовыми мазками и бисквитными крошками на дне, пластиковые стаканчики с засохшими каплями йогурта на порванной золотинке и выжатые бутылки с соусами, разбавленными водой. Все написанное «до удара» звучало как помойка, и я кормила из нее преданных слушателей. Удивляет, как группа смогла продержаться более десяти лет с подобным материалом. Песни явно создавались глухим музыкантом и покупались такими же глухими фанатами.

Было бы проще не спаси меня врачи. Вступила бы в клуб мертвых талантов и стала бы местечковой легендой, а все старые альбомы получили бы бонусную звездочку к уже имеющейся оценке.

Если бы да кабы. Но…

Я мечтаю о стадионе, забитом публикой, пришедшей ради живого исполнения моих песен. И хочу добиться этого честно. Не посмертной наградой или чествованием того мужества, благодаря которому я нашла в себе силы выйти из состояния овоща. Я мечтаю, чтобы стадион заполнился людьми, потому что я создала действительно классные вещи.

Но из-под моей руки выходит только хлам.

♪Квест, чтобы услышать гудки♪

К середине тридцать третьей зимы в жизнь Эйприл ворвалось понимание, что чуда не произойдет: кнопка перезапуска не появится вдруг из ниоткуда, если ничего не предпринять. Тогда она нашла в интернете магазин компьютерной техники и целую неделю готовилась к телефонному разговору.

В подготовке ей помогали несколько простых истин, которыми поделился Чернодурка во время реабилитации. Он поставил перед собой задачу – избавить Эйприл от страха общения с незнакомыми людьми. Она и раньше неохотно контактировала с ними, а после удара, когда появились проблемы с речью и подбором слов, вовсе предпочла избегать всяких разговоров.

Первая истина гласила: надо убедить себя, что общение имеет смысл.

Самостоятельно решить проблемы с компьютером Эйприл так и не смогла. Она выписала на листке бумаги все трудности, с которыми столкнулась при включении строптивого черного ящика. Тут же живо представила, как медленно зачитывает каждое предложение по слогам, которые еще и путаются между собой, и как менеджер магазина пыхтит в трубку, силясь разгадать шараду от странного клиента. Она пораженно смяла исписанный лист бумаги, отбросив всякое желание начинать этот разговор.

Следующая истина предлагала четко обозначить цель общения.

Через пару дней Эйприл расправила бумажный комок с заметками и внимательно перечитала. Она не собиралась в первом же самостоятельном разговоре выглядеть глупой, потому перечеркнула все записи, сведя их к одному слову, которое обвела жирным кружком. Оно и стало ее главной целью предстоящего разговора.

Последняя истина от Чернодурки казалась самой трудной: от Эйприл требовалось спланировать общение.

Еще несколько дней она расписывала тщательный диалог с вопросами от менеджера и возможными ответами. Затем написала несколько встречных вопросов. К концу недели она еще раз изучила сделанные заметки и тяжело вздохнула, принимая неизбежность разговора с незнакомцем, и связалась с магазином.

– Добрый день, – кто-то ответил сразу, Эйприл даже не услышала гудков, и с натянутой радостью поприветствовал ее. – Вы позвонили в компанию «Клик&Пык».

– Д-добрый, – взволновано ответила она, не говорившая с людьми уже более полугода.

День у собеседника видимо начался не очень, что ощущалось в нотках его голоса. Он нехотя зачитывал с листа положенные фразы и принужденно улыбался. Значит, читать с листа они будут вместе. Это придало уверенности Эйприл, и она забегала взглядом по заметкам:

– Я…я хотела…

– Если вы хотите подобрать комплектующие, нажмите один, – продолжил тот же голос, игнорируя ее попытку перейти к делу.

Эйприл сокрушалась от собственной глупости и залилась краской, сообразив, что с ней говорил автоответчик. Голос робота тем временем продолжал:

–… сервисное обслуживание, нажмите два.

– П-подожди, приятель, много слов. Куда нажать? – она оторвала телефон от уха и посмотрела на загоревшийся экран.

А автоответчик, приглушенно, будто через газетный листок, не унимался, выдавая все новые инструкции:

– …дождитесь ответа оператора. После разговора, пожалуйста, оставайтесь на линии, чтобы оценить качество...

На экране телефона из небольшого набора иконок Эйприл нажала на первую попавшуюся кнопку. Сердце колотилось от волнения, словно она обезвреживала бомбу, а на том конце линии послышалось длинное, издевательское: «Уууу… ууу».

– Вот так квест, чтобы только услышать гудки, – она прикрыла глаза, запрокинув голову, ставшей невыносимо тяжелой. Под шрамом от трепанации больно закололо. – Соберись, Вонючка. Ты ведь делала это когда-то. Уже много раз.

– Добрый день. Компания «Клик&Пык». Чем могу помочь? – новый голос заговорил из динамика телефона.

Рабочий день только начался, поэтому он звучал бодро, открыто. Немного шелестел, как исписанная бумага, и пах свежими чернилами и кремом для бритья.

– Алло? Вас не слышно, – он вежливо напомнил о себе, когда ответ Эйприл задержался на долгие полминуты.

– Да-да, добрый день. К-компьютер, – она схватилась за записи, ища взглядом обведенное жирным кружком слово-цель. – Могли бы вы помочь мне с выбором?

– Хотите приобрести новое оборудование? Да, конечно. Под какие цели подберем машинку?

– Что? Какая машинка? – она запуталась в терминологии: в ее заметках среди запланированных вопросов от менеджера не оказалось ничего про машину. – Нет, мне необходим только компьютер. Для домашней студии звукозаписи.

– Я вас понял, дайте мне минутку.

Сотрудник компании говорил с улыбкой, но интонация его голоса не понравилась Эйприл. По ней она «видела», как разговор превращается в анекдот. Надо было вовремя прервать его, сократить до минимума и при этом добиться цели.

– Так, смотрите, – менеджер магазина работал оперативно, за короткое время подобрав несколько подходящих вариантов. – Могу предложить Вам…

– Вообще-то у меня есть уже один, – она не дала ему договорить, зная, что он засыплет ее наименованиями товаров, которые для Эйприл прозвучат как незнакомые, бессмысленные слова. – Только он… эм, сломался. Но пока работал, вполне меня устраивал. Возможно собрать точно такой же?

– Да, конечно, – собеседник заметно расстроился, кажется, он хотел прорекламировать новому клиенту самое лучшее и дорогое оборудование. – Уточните, пожалуйста, какое именно железо в нем установлено?

На этот вопрос в голове у Эйприл возник только один ответ – «железное». Тут она вспомнила, что где-то в подвале хранятся коробки из-под техники.

– Я могу прислать фотографии.

– Так будет лучше, да. Направьте их нам по электронной почте, указанной на сайте, и мы подберем вам комплектующие. Можем попробовать даже оживить Вашу машину.

– К сожалению, я не знаю, что с ней, – соврала Эйприл, и ее шея и уши загорелись от новой волны стыда.

– Для нас это не проблема. Наш мастер приедет к вам и поверит все самостоятельно.

– Звучит неплохо… Запишите адрес? 2504 Индастриал-авеню, Западный Дарквейв.

Повисла долгая пауза, в которую телефонный собеседник должно быть регистрировал заявку. Эйприл не слышала цокот клавиш, только фоновое шушуканье менеджеров, обслуживающих других клиентов. Вскоре с ней снова заговорили, в этот раз озадаченно:

– Могли бы вы повторить адрес?

– Я пришлю метку вместе с фотографиями, – предложила она, вдруг засомневавшись, что опять могла перепутать запад и восток.

– Спасибо. Мы дополнительно свяжемся с вами, чтобы согласовать дату и время прибытия нашего специалиста. У вас еще остались вопросы?

– Буду ждать звонка, всего доброго, – Эйприл бросила трубку и почувствовала облегчение, что телефонный разговор наконец закончился.

Мастер приехал уже на следующий день. Молодой человек с чемоданчиком инструментов и добродушной улыбкой зашел в студию и присвистнул:

– Ого, да у вас тут звездолет! Занимаетесь профессионально?

– Нет, – она старалась, чтобы голос звучал убедительно, – досталось по наследству от прошлой хозяйки дома.

Она поправила шапку на голове, которую специально натянула к приходу незнакомца, чтобы скрыть шрам. Но он больше был увлечен студией, с детским любопытством разглядывая каждое оборудование.

– Видимо, жизнь у нее пошла в гору, раз она оставила вам такое сокровище.

– Ее жизнь скорее похожа на качели, – Эйприл хмыкнула. – Сокровище, говорите? Может, тогда продать все. Как думаете, наберется на две сотни тысяч?

– Да запросто! – без доли сомнения подтвердил он, но для уверенности заглянул в заявку. – У вас и комплектующие из дорогого сегмента. Подобраны явно профессионалом.

– Она точно разбиралась в этом лучше меня, – тоскливо согласилась и почувствовала зависть к своей прошлой жизни.

Мастер тем временем снял боковую крышку с системного блока и заглянул внутрь, а его рука на автомате потянулась к кнопке включения. Компьютер в ответ охотно загудел.

– Он работает! – воскликнул парень и удивленно уставился на Эйприл.

– Верно.

– Но в заявке сказано о проблеме с компьютером.

– Так точно.

– И какого же рода проблема?

Эйприл тянула с ответом, но в конце концов сдалась под тяжестью его взгляда и кивнула на мониторы, где зависло коварное поле с вводом пароля.

– И... все? – в этом коротком вопросе она услышала, какой дурой выглядит со стороны. Его тональность так и напевала, что Эйприл теперь новый анекдот в копилке мастера.

– Угу.

Последующие манипуляции отняли у мастера не много времени, и он избавился от пароля. На большом экране, дублирующем основной, распахнулся рабочий стол, захламленный сотнями иконок. Сердце Эйприл бахнуло, будто она увидела что-то родное и в тоже время пугающе незнакомое.

– Можно работать, – довольный собой, мастер похлопал в ладоши, стряхивая с них невидимую пыль. – Будете писать песни или подкасты?

– Возможно, – ответила она, не понимая значения второго слова, потом быстро добавила: – Пока не знаю. Надо еще разобраться в этом всем.

– В интернете много полезных видео, – его голос засиял заразительным участием, парень буквально чувствовал своим долгом помочь Эйприл всем, чем возможно. – Пошарьте там, найдете ответы на все вопросы.

Его слова стали для нее озарением.

– Пожалуй, с поисков ответов на вопросы стоит начать. Но перед этим... Можете еще помочь… как ввести новый пароль?

Он охотно исполнил просьбу, на экране загорелось окошко для ввода пароля, а парень вежливо отвернулся. Эйприл пару раз бросила на него взгляд, точно ли он не подсматривает, а потом ввела несколько символов, которые наверняка не забудет.

– Еще раз спасибо за помощь, – поблагодарив, она дала понять, что больше не нуждается в его услугах.

Она заплатила за работу мастера какую-то символическую сумму, не сильно ударившую по ее финансам.

Эйприл вернулась к компьютеру и углубилась в изучение рабочего стола. Полсотни папок, прямо как в телефоне. Что в них, для чего, сколько наработок стоят внимания, а на что у нее не поднялась рука своевременно удалить из памяти – на эти вопросы ответов было не найти даже на просторах интернета.

Все материалы для песен в прошлой жизни записывались в одной программе. Когда та запустилась на экране, Эйприл рассеяно водила взглядом по десятку вкладок с сотнями функций и безграничными возможностями, и даже не знала с чего начать. Единственное, с чем она справилась быстро – нашла кнопку запуска треков. На то, чтобы прослушать их, ей хватало поврежденного мозга.

Последовав совету мастера, Эйприл полезла в интернет за ответами. Вводила в строку запроса банальные вопросы: «как записать трек», «с чего начать запись», «как обрабатывать звук». Искала самоучители по программе, установленной на компьютере, и смотрела видео вводных уроков. Чтобы изучить ее досконально требовалось купить курс, обещавший за несколько месяцев сделать из нее настоящего профи. Но лишних денег у Эйприл не было.

Опираясь только на первые шаги в звукозаписи, которые она подчерпнула из коротких обучающих видео Эйприл хотела раскочегариться самостоятельно и интуитивно, буквально методом «тыка» нащупать все необходимые навыки. Все чаще в мыслях всплывало имя Маки и воспоминания о ее студии. Вдруг в атмосфере места, где она когда-то работала, ее посетит озарение?

«Добро пожаловать в высший свет!»[3]

Удивительно, как мне, не имеющей опыта обращения с деньгами, удалось воспользоваться сиротским миллионом с пользой. Брошенки вроде меня за пару месяцев спускали в ноль все скопленные средства, особенно если рядом оказывался ушастый взрослый.

Меня спасало мое проклятье – даже шесть нулей на личном счете не делали зловонный цветок привлекательнее. Другим сиротам везло меньше. Они всё свое добро скармливали чужакам, хех. Да, я сейчас расплылась в довольной улыбке.

Конечно, безденежное напряжение было и у меня. Я хотела оказаться в Стране рока, где процветала тяжелая музыка, где она родилась и развивалась почти целое столетие. Потому лавинную долю сиротского миллиона, который скопился за 18 лет заточения в приюте, я потратила на первую аппаратуру, программы звукозаписи и курсы иностранного языка.

Кайф от музыки достигал таких пределов, что на университетских занятиях меня мучала ломка – хотелось больше разнообразной практики, больше свободы в творчестве. Ко второму курсу методом клика я самостоятельно освоила несколько музыкальных редакторов, а потом закрепляла полученные умения на местных исполнителях. Находила их по объявлениям. Работала за гроши, иногда – бесплатно. Заказов набралось на несколько месяцев вперед и мне пришлось бросить учебу, полностью посвятить себя работе. Я писала аранжировки, ловко сводила вокал с минусом и готовила треки к последующему тиражированию, чтобы они сносно звучали на любом проигрывателе. Так выросла до мелкого продюсера. Дешевого, но с узнаваемым именем.

Крысиный король. Это имя было выбрано для музыки, которую я не ощущала своей, от которой легко могла отказаться, продать и не чувствовать угрызений. За этим именем я пряталась: никто не знал мой пол, возраст, как я выгляжу. По этому имени меня находили рыбы покрупнее. Но не в Стране рока.

Все заработанные деньги тут же спускались на покупку нового оборудования и плату за доступ к безграничным возможностям звукозаписи. Моя библиотека сэмплов пополнялась так стремительно, будто я черпала звуки ковшом изобилия.

Когда мой иностранный окреп, я начала ползать по зарубежным сайтам в поисках, где бы показать себя. Спамила треками в иностранные лейблы, студии, рассылала их исполнителям (как знаменитым, так и не очень). Моя музыка не получала отклика, словно летела сразу в корзину. Но я продолжала работать, заниматься делом, которое заставляло чувствовать себя живой.

И однажды меня заметили.

Маки, владелица маленькой студии звукозаписи в Стране рока, заинтересовалась моим музыкальным портфолио и связалась со мной. Я рассказала ей все, что она хотела услышать. Может, где-то приврала, уже и не припомню. Однако пришлось признаться, что живу в другой стране и не имею возможности приехать (мне так и не удалось скопить денег на внушительный переезд). Она перевезла меня в долг, так как очень хотела видеть в своей студии. Оформила на меня рабочую визу и помогла обустроиться на новом месте.

И вот я перебралась в Страну рока, став ближе к музыкальной мечте.

♪Рубильник в голове♪

В Дарквейве весна сильно отличалась от той, какой ее привыкла видеть Эйприл: куда мягче, чем в Стране печали, без серого пейзажа и привкуса озерной тины. Но даже здесь, в ее городе музыки, с первым днем марта она чувствовала, как под ногами хлюпает невидимая грязь, подобно зыбучим пескам втягивая в себя всю волю к жизни. Приближался тридцать четвертый день ее рождения.

В замкнутом пространстве Коробки беспомощность кусала Эйприл за пальцы, а стопка старых календарей давила на нее отсутствующим апрелем, который из года в год сжигался, как сухая трава по весне. Только на ее месте не вырастало ничего нового. Никогда. Суета рабочего процесса, туры по городам, записи альбомов – все это когда-то отвлекало от дурных мыслей. К тридцать четвертому Гребанному дню не осталось ничего, что могло бы помешать сделать шаг в пропасть. Поэтому она сбежала из Коробки в первый же весенний день, в самый ранний час, чтобы в последний раз испытать удачу и попробовать найти себя там, где когда-то стала «Эйприл Мэй».

В городе царила обычная будничная суета, и центральная часть Дарквейва кишела людьми. Кафешки обещали накормить завтраком и напоить кофе, вкусным, как первая любовь, бутики – придать уверенности в себе, аптеки – излечить от всех болезней, а парикмахерские и салоны красоты – подарить ослепительный вид и скрыть любой изъян. Эйприл уклонялась от их приглашений, а мимо последних – буквально пробегала, каждый раз нервно поправляя шапку на голове. Она лучше всего скрывала один из ее изъянов и практически ничего не стоила, в отличие от услуг, намеревавшихся сбить девушку с пути. А путь лежал в студию звукозаписи, где начиналась ее музыкальная карьера.

− Вы прибыли в пункт назначения, − в наушниках прозвучал голос телефонного навигатора, и девушка впала в ступор.

Место, в котором она оказалась, совершенно не походило на то, куда она планировала попасть. Первым делом проверила адрес: все в точности, ошибки не было. Но там, где в глубине дворов должна находиться неприметная дверь в полуподвальную коморку, ее встретила аккуратная входная группа, над которой растянулась вывеска «ПсихóтрияРекордс» с логотипом в виде сочных губ из двух алых лепестков.

Пока Эйприл топталась на месте, размышляя, что какой-то бордель занял помещение студии (хотя слово «рекордс» на вывеске толковалось ею весьма однозначно), из двери вывалилась девушка, поспешно зажигая сигарету. Она очень походила на саму Эйприл: кожа да кости, угловатая, но чувствовавшая себя комфортно в своем теле. Она заворачивала его в удобную одежду плюс-сайз и разрисовывала руки от запястья до ключиц в цветные татуировки, не заморачиваясь о внешнем виде, из-за чего походила скорее на уличного бродягу, чем на девушку «за тридцать», успешно развивающую собственный музыкальный бизнес.

− Мэй? – Маки вынула изо рта тлеющую сигарету, выпучив на старую знакомую и без того выпученные глаза. – Ты чего тут шатаешься?

− Шла мимо, − ответила Эйприл, продолжая удивленно разглядывать обустроенный фасад студии. – Что ты сделала с моей любимой дырой?

− Это называется ремонт, Мэй, − Маки приветливо похлопала ее по плечу и затянулась дымом. – Попробуй как-нибудь сделать его в своей ржавой халупе на колесах, будешь в восторге.

− Я давно переехала в дом, − отстраненно ответила девушка, не в силах оторвать взгляд от сочного логотипа, потом будто поняла, о чем речь, и возмутилась: − Эй, чем так плох мой трейлер?

− Так ты правда мимо проходила? Или заглянешь в гости?

− Да-нет, − неуверенно качнула головой, одновременно пожимая плечами. – Но с удовольствием зайду, если не помешаю.

Маки докурила сигарету, выбросила окурок в урну у входа и пригласила внутрь. Как оказалось, ремонту подвергся не только фасад, но и комната ожидания. Голые кирпичные стены теперь прикрывал окрашенный в черный гипсокартон. Старую софу с протертыми подушками заменил мягкий кожаный диван. Вместо ламп накаливания коридор засиял светодиодами как звездное небо.

− Театр начинается с плечиков? – Эйприл оценила изменения.

− С вешалки, − поправила Маки.

− В чем разница? – попыталась выглядеть непринужденно.

Техническая сторона студии осталась прежней. Она и при Эйприл уже была продвинутой: дорогая аппаратура, отличная звукоизоляция, полный набор инструментов для «голых» музыкантов. Маки придерживалась мнения, что в треках каждая нота должна излучать профессионализм музыкального продюсера, потому не жалела денег на качественную технику, а когда дела пошли в гору, решила преобразить стены, в которых по всей видимости стали чаще появляться исполнители.

− Это место было моим первым домом, − с тоской в голосе заключила Эйприл, встав у кресла напротив микшерского пульта, где провела немало рабочих часов.

− Первый дом здесь? – спросила Маки, явно имея ввиду Дарквейв.

− Ммм, да, − уклончиво ответила девушка.

Она никогда не говорила с Маки о семье. Только однажды соврала, что ее несуществующая родня поддерживает переезд в другую страну ради исполнения музыкальной мечты.

− Что-то изменилось?

− Само место. Я его не узнаю. Были кое-какие надежды, до того, как я увидела тот разбухший вантуз на логотипе.

− Что с тобой? – Маки вгляделась повнимательней. – Творческий кризис? Разругалась с группой? Кошмарит лейбл и теперь тебе нужна работа? Приму тебя обратно под старый оклад.

Маки будто ждала случая излить старую обиду: Эйприл, можно сказать, бросила ее, уйдя в вольные исполнители, когда музыкальный бизнес только-только начал набирать обороты и посыпалось много работы. Но голос ее выдавал добрую шутку. Она перечислила все актуальные беды, но перечислила с иронией, явно не веря, что у девушки могут быть проблемы с карьерой и что та захочет променять свободу сцены на кресло в студии.

– Грабеж! – воскликнула Эйприл, шаря взглядом по оборудованию. – Когда я работала в долг, пятерка за час была справедливой ценой. А сейчас….

Она заставила себя замолчать, но фраза все равно прозвучала до конца, уже в ее голове: «я ничего не стою». Эти слова странно резонировали с легкой улыбкой на лице Маки.

− Что? Попросишь десятку?

− Я теперь бесполезный мешок с костями.

− Помню другую Эйприл Мэй. Пылающую от музыки, берущуюся за любой заказ и изнывающую от тоски без работы.

− Я хочу работать сильнее, чем раньше, вот только, − она посмотрела на микшерский пульт: − Я за рулем летящего вниз самолета. Его надо мягко припарковать, но какой рубильник потянуть?

Она развела руками, охватывая множество кнопок, регуляторов неизвестного теперь назначения. Потом поднесла палец к случайной кнопке и вопросительно посмотрела на Маки.

− Даже не думай нажимать на нее, − та ответила с юморком, но во взгляде читалось беспокойство.

− Не спрашивай, как так вышло. Я и сама не знаю, зачем притащилась сюда. Отнимаю твое время-деньги. Может, рассчитывала, что нужный рубильник в голове щелкнет сам по себе.

В этой студии теперь все не так. Шпаклевка и обои скрыли за собой ностальгию по месту, которое она очень любила и называла домом. Его больше не было, как и старой Эйприл. Теперь она пришла в новую студию, с новыми правилами, новым распорядком и владелицей, горящей новыми идеями. Затея не увенчалась успехом.

− О, это же Мэй!

− Кто?

− Эйприл Мэй! Фронтмен «Стапелии»! – за спиной послышалось громкое перешептывание.

В студию пришли молодые музыканты. Совсем юные, только ступившие на творческий путь. Под давлением их интереса Эйприл беспокойно поправила шапку на голове.

− Привет, − к ней подлетел один из участников. − Классно вот так увидеться с тобой. Ваш последний альбом у меня на повторе.

Парень был значительно моложе ее и, видимо, сильно взволнован неожиданной встречей с кумиром, так что покрылся пóтом и напоминал тесто для имбирного печенья - теплое, маслянистое с шоколадными каплями. Может, такое сравнение возникло у Эйприл из-за его смуглой кожи и мелкой россыпи темных родимых пятен по всему лицу, шее и рукам от плеч до кончиков пальцев, а может из-за голоса. Он гармонировал с его десертной внешностью: хрустящий на первых нотах и чуть влажный к середине фразы, как не пропекшееся до конца печенье, и слегка пощипывал горло теплой жгучестью маринованного имбиря.

– Почему ты здесь? Заинтересовалась независимым лейблом? От «Стапелии» полтора года ни слуху, ни духу.

− Лейбл? – Эйприл удивленно посмотрела на старую знакомую. – Ты теперь и продвижением исполнителей занимаешься?

− Давайте работать, парни! – Маки пропустила ее вопрос мимо ушей, загоняя всех пришедших в комнату для записи. – Время идет, и мы теряем деньги. Вперед.

− Послушаешь нас? – не унимался самый активный из группы, доставая из рюкзака барабанные палочки. – Очень интересно твое мнение.

Эйприл замялась с ответом и нерешительно глянула на Маки. Та в ответ дернула плечом, садясь за микшерский пульт, и справедливо заметила:

− Уши же у тебя на месте.

В комнате звукозаписи парни настраивали музыкальные инструменты, а Маки хозяйничала за пультом. Глядя на ее спину, Эйприл вспомнила заразительную увлеченность делом, которая всегда исходила от девушки в период их совместной работы. Владелица студии, тогда еще маленькой и неизвестной, вдохновляла Эйприл, благодаря чему она быстро выросла как профессионал.

− Знаешь, я понимаю, почему они попросили меня послушать, − ностальгия по прошлому вызвала и воспоминания о старых шутках, которые тут же попросились наружу. – Твои треки же сплошной замиксованный шум. Я бы не доверила свою музыку твоему слуху.

− Закрой рот и развесь уши, − пробурчала та в ответ, даже не повернувшись.

В голосе не звучали обида или злость. Наоборот, Маки нагрубила ей с доброй улыбкой на лице.

Композиция, выбранная группой, обещала Эйприл прогулку с ветерком на байке по пустому скоростному шоссе вдоль влажного летнего леса. Она началась бодро с тучного вступления из партии голой ритм-секции: жирный рык басовой гитары отзывался вибрацией под правой ладонью, а барабанная партия вырисовывала четкий орнамент протектора на широких колесах, которые вот-вот вгрызутся в асфальт. Но уже в куплете, когда вступили гитары и запел вокалист, Эйприл ощутила жгучее трение на внутренней части бедер, будто битый час крутила педали велосипеда с жесткой сидушкой. Какая-то плоскость в мелодии делала песню сухой и скучной. Девушка посмотрела вниз, на свои ноги, но видела под собой не байк, а самый обычный велосипед, рама которого намертво прикручена к полу, и колеса крутились в холостую – совсем не соприкасаясь с землей. Она огляделась вокруг и обнаружила себя в душном спортивном зале, оседлавшей велотренажер перед плоским телевизором. С его экрана, обдавая спертым воздухом, дышала в лицо реклама горящих туров.

Эйприл не заметила, как закончилась песня. Мелодия крутилась в ее голове, заставляя блуждать по противоречивым образам. Только две диссонансные ноты, которыми было ее имя, вернули в реальность.

− Ты вообще слушала? – спросила Маки, насторожившись.

По всей видимости от нее не ускользнул взгляд Эйприл, устремленный в никуда.

− У меня к тебе похожий вопрос. Где были твои уши?

Только после ее слов парни выглянули из комнаты для записи и, как маленькие дети, очевидно ожидали глухих оваций.

− Что скажешь? – нетерпеливо спросил барабанщик.

Ворочая на языке имбирную крошку его голоса, девушка засомневалась рубить с плеча и прямо признаваться, что песня на ее слух выполнена из рук вон плохо.

− Продюсировал кто-то один? – она начала издалека, чтобы выиграть для себя немного времени и найти способ исправить услышанные образы.

− Нет, − взял слово вокалист. − Каждый внес свой вклад.

− Мало кому удается слепить трек из разных вкусов.

Эйприл произнесла это без какой-либо интонации и надолго замолчала, будто сказала все, что хотела, потому музыканты приняли ее слова за похвалу.

– Ритм-секция на «четыре», барабанная партия – «пятерка», – продолжила она, но, опасаясь перепутать слова, говорила медленно и судила кратко, школьными оценками. – Я бы взяла себе такие барабаны.

Барабанщик засиял от восторга и взглядом забегал по лицам собравшихся. Он искал кого-нибудь, кто бы подтвердил, что не он один слышал слова девушки. Но все смотрели на Эйприл.

Пристальное внимание сконфузило ее, и она снова поправила шапку на голове. Где-то под ней, глубоко в памяти, дребезжала хлипкими колесами библиотечная тележка. Она мчала на помощь по извилинам мозга, везя в себе беспорядочную груду выученных слов. Из них Эйприл предстояло сложить мнение и публично его озвучить.

– В остальном песня желает много лучшего. У вас велосипед прикручен к полу, колеса без резины и духота в зале. На барабанах песня еще как-то держится. Но в целом она просто фарш, который тухнет к середине. После вступления можно выключать. Достаньте из гаража сломанный байк. Может он заведется, потарахтит минутку, выкашливая из трубы пыль, но даже в этом будет больше свободы, о которой вы поете, чем в вашей рекламе горящих туров.

− И как это сделать? – Маки глянула через плечо, отвлекшись от монитора, чтобы проверить все ли в порядке с Эйприл - настолько ее речь казалась безумной.

− Это же ухослышно. Басовую партию оставить, но сделать рваной с середины песни. Одну гитару перевести в дисторшн, постепенно усиливая к обрыву[1].

− Ухослышно? Что это значит? – зашептал один из гитаристов.

− Может, «очевидно»? – смышленым оказался второй гитарист. – Оче-видно. Ухо-слышно. Сечешь?

Их голоса Эйприл едва замечала: они звучали слабым эхом где-то за кулисами ее подсознания. А на его главной сцене она дирижировала оркестром, исполняющим новую аранжировку песни.

– Перед вторым куплетом бас и гитары заглушить на пару тактов. Оставить только бочку и вокал – емкая пауза выйдет перед долгой дорогой. Во вступлении пусть постонет сирена, как песочный ветер, пригнавший пузатые от дождя тучи. Их же продублировать перед обрывом.

Может парням и не хотелось играть музыку, которая пришлась бы по душе Эйприл, но она так увлеченно рассказывала, что никто не стал с ней спорить. Музыканты молча обдумывали услышанное. А вот Маки проявила особый интерес.

− А что с вокалом? – спросила она так, будто все остальное не оставило вопросов, и теперь готова работать над следующей дорожкой.

− На вокале у вас девчонка в полосатых лосинах с рваными коленками. Твоему малышу там не тесно? – она осмотрела парня ниже пояса, гадая, что скрывают мешковатые джинсы, и пожала плечами, когда он послал ее к черту, как ей послышалось, без явной обиды. – Акамич… комично… академичность в исполнении явно лишняя. Не балет же тут у вас. Можно добавить…

− В балете не поют, − перебил ее фронтмен, и тон его изменился, стал резче.

− Ммм? – растерялась Эйприл и в поисках защиты глянула на Маки, но та задумчиво изучала один из мониторов, где цветными волнами дрожали звуковые дорожки.

− Тебе знакома разница между балетом и оперой? – вокалист устал ее слушать и нашел за что зацепиться и осадить.

Библиотечная тележка в голове Эйприл совершила крутое пике в пропасть незнания, раскидав все содержимое по темной бездне: разницу она забыла.

− Ну, и добавить небрежности, − она постаралась невозмутимо продолжить, но речь ее еще больше замедлилась, пока она подбирала слова. − Какой-нибудь выкрик «мимо нот» между основной линией голоса.

– Да кто ты вообще такая, чтобы учить меня? – парень разозлился не на шутку. – Что-то не видел тебя, собирающую стадионы! Говоришь еле-еле, несешь бредятину.

«Старая Эйприл» нашлась бы, что ответить ему, но «Эйприл сегодняшняя» притихла и потупила взгляд. Она сомневалась в себе как никогда прежде.

– Эй, осади, приятель! – заступилась за нее Маки. – Мэй играла на гитаре, играла соло, писала барабаны, бас и продюсировала треки задолго до того, как впервые зашла в мою студию. И она играла активную роль в создании музыки для исполнителей разного жанра. Вам бы прислушаться к ее советам, если хотите добиться успеха.

– Ты тогда нам на что? – огрызнулся фронтмен. – Нам нравится наша музыка, а твоя задача делать все для ее продвижения. Очевидно… пф, «ухослышно», – с издевкой повторил он странное слово, – ты на это не способна. Пойдемте парни, к черту эту дыру!

– Удачи, – сдержано проводила их владелица студии, не поведя и глазом.

Эйприл явно переусердствовала. По-хорошему, следовало извиниться перед Маки за потерянного клиента, но она не могла заставить себя произнести нужных слов, ком стоял в горле. Все потому, что она не считала себя виноватой: песня действительно была плоха, и новоиспеченный, независимый лейбл столкнулся бы с трудностями в ее продвижении.

– Это самый странный разбор, который я слышала, – заговорила Маки, когда музыканты шумно покинули стены студии. – Кажется, ты нашла свой рубильник.

Эйприл посмотрела на нее вопросительно.

– Может для тебя это самолет, – девушка обвела руками микшерский пульт, – но музыку ты все еще чувствуешь исключительно по-своему. К слову, держи, послушай, – она порылась в ящике стола и выудила CD-диск. – Пару лет назад прибиралась на жестких дисках и…

– Решила избавиться от мусора? – Эйприл взяла диск, от руки подписанный ее именем.

– Да, но кое-что сохранила. Здесь все треки, над которыми ты когда-то работала. Или собиралась. Может, они помогут снова поверить в себя. Некоторые из них в свое время озолотили нас обеих.

«Мне нужно сделать шаг назад и наполнить легкие воздухом, попытаться оживить человека, что умер внутри»[4]

Я никогда не выглядела, не вела себя и не звучала, как типичная женщина, которая «должна» возглавлять рок-группу.

И знаете, идите к черту! Никто не идеален, все ненормальные.

Наверняка, Маки перетащила меня через океан только потому, что она жёноактивистка: ее привлекают женщины-профессионалы в той индустрии, где обычно мужчины главные.

Я почти честно упахивалась для нее за гроши, которые она мне платила. Почти? Да, о Крысином короле Маки не знала. А он зарабатывал чуть больше, мимо кассы, пользуясь доступным оборудованием на ее студии. Крупных контрактов у нее не было, а вот группы-однодневки и музыканты, поющие для души или по приколу, – таких шла толпа. Я слушала их, плевалась, но записывала и хотела оказаться по ту сторону стекла, в кабинке звукозаписи. Писать свой трек, свою песню.

Иногда после закрытия студии я задерживалась допоздна, чтобы состряпать на профессиональном оборудовании собственный материал. Задумок к тому моменту скопилось много. Не хватало только вокала. Слух у меня был, но голос… Голоса не было. Нет, я могла попадать в ноты, но звучали они слабо. Я всегда говорила тихо, меня не слышали (или просто не слушали), часто просили повторить громче. Конечно, с таким голосом можно было записываться. В студию приходили исполнители с откровенно странными, глухими голосами, писали целые альбомы, построенные на слабом вокале. Но я хотела звучать как рок-музыканты, с тем экстремальным надрывом. Звучать, как мужчина.

Я рвала связки, крича в кабинке для записи, когда студия пустовала по ночам. И я нашла его, нужный голос. Он принадлежал сорокалетнему торчку, звучал с прокуренной хрипотцой, чуть небрежно фальшиво, но шел из меня. Прямиком из моих легких, через мои истерзанные связки.

В нашу последнюю встречу я ушла из студии Маки, узнав нечто новое о себе. Она заставила задуматься об одной важной вещи. Абсолютно кто угодно может записать трек. Абсолютно кто угодно. Абсолютно любой трек. А вот записать особенный трек – дело для моих ушей.

«Чувствовать музыку исключительно по-своему». Этому не научиться на курсах в интернете и не купить как услугу в студии. Мне это стоило части мозга.

Многие треки на диске, который отдала Маки, были тем же хламом, что я писала для «Стапелии». Но, похоже, этот хлам замечаю только я. Все из-за способности видеть музыку. Благодаря ей я могу узнать любую песню, к которой когда-либо приложила руку. Мои мелодии уникальны! Я впитала в себя всю мерзость тех мест, куда меня бросили, и сливала ее в музыку. Пусть даже неосознанно.

Раньше мои треки собирались вслепую. Я верила, что чем смелее аранжировка, тем лучше. Это имело определенный успех. «Стапелия» продержалась на таком подходе почти десятилетие. Благодаря новой особенности я буду по-иному собирать песни, рисовать целые картины, может не всегда приятные глазу, но мои слушатели слепы. Фанатам доступна исключительно музыка, а уж я добьюсь того, чтобы она раскачала их ушные перепонки.

Надо только найти новый голос и понять, как записать трек с нуля.

♪Прокисшее молоко♪

Эйприл проснулась от звуков мрачного рока. По телевизору шел рекламный ролик грядущего фильма «В ушах Сатаны играет скрим и биты́». На экране мелькали лица, знакомые ей со времен работы на лейбл, должником которому она оставалась до сих пор. Главные роли достались не профессиональным актерам, а участникам музыкальных групп – все как один старые коллеги «Стапелии» по сцене.

− Придумали интересный проект, как только избавились от меня, да? − заговорила она с телевизором. − Чтоб вам прокатиться в провале.

По отдельным кадрам Эйприл едва могла разобраться в сюжете: что-то о музыкантах, заключивших сделку с дьяволом и получивших от него мировую известность.

− Дайте телефончик. Подпишу не читая.

Музыку для фильма подобрали беспроигрышно – рок-хиты прошлого столетия, но переделанные на новый лад. Она невольно отбивала ритм пальцами и покачивала головой.

− Забуксовали сочинить что-то свое? Ну да, у вас же там одни глухари остались. И принцессы на вокале. Даже Берингеру не дали своим голосом петь, ха.

Парня, исполнившего роль обаятельного, раскрепощенного и смазливого вокалиста, на песнях озвучивал другой человек, чье лицо Эйприл даже удалось припомнить. Тот был менее привлекательным, но голос его ей всегда казался сильным.

«А сама то? У тебя вообще ни внешности, ни голоса»: одернула она сама себя и обиженно выключила телевизор.

Несмотря ни на что, она собиралась глянуть этот фильм. Он выходил в начале осени, а за окном палило августовское солнце. Эйприл только сейчас опомнилась, что тридцать четвертый день рождения остался позади, задвинутым в угол непривычными для нее заботами и хлопотами.

На кухне брякнула посуда, а затем послышалась тихая протяжная нота. Перед глазами возник пальмовый остров, к ногам будто прилип пляжный песок, а прибрежные волны уютно завывали как струны экзотической гитары.

Она с удовольствием бы вернулась обратно под одеяло и проспала до полудня, а может ещё пару часов после. Вчерашний день оказался насыщен делами, и таких дней позади осталось много. Эйприл с головой ушла в возвращение «Стапелии» на сцену. Ей нужен альбом, чтобы выбраться из долгов. Новый, сильный, нестандартный. На него слетятся спонсоры, или достаточно будет одного, и тогда она потребует аванс. Расплатится с лейблом и уйдет к новому «хозяину». План был хороший, но она затормозила на самых первых его позициях.

На старых альбомах вокал публикой был принят хорошо, но ей самой он больше не нравился. Когда-то давно она с восторгом и гордостью исполняла песни мужским тембром, грубым экстрим-вокалом. Теперь же он перестал ее впечатлять. Она не могла разглядеть в нем образ, который видела у других вокалистов. Её голос был как пустой лист, смятый и брошенный в урну. Блеклая пустышка, несмотря на всю пронзающую мощь.

Пришлось начать с простого. Эйприл училась петь, держать голос, тренируясь на песнях групп, которые ей нравились. Она «воровала» голоса вокалистов, заставляя связки с точностью копировать высоту, тембр, хрипоту или дефективную ноту. Видение образов помогало ей в этом. Она смотрела на образы и старалась воспроизвести их. Из интереса Эйприл попробовала имитировать голосом и музыкальные инструменты, городской шум, звуки природы. Выходило сносно.

Раз ей удавалось повторять любые звуки, дело оставалось за малым − придумать какую-то картину для собственного голоса. Сначала она думала, что чем суровее образ, более кровавый, жестокий или мужественный, тем удачнее будет вокал. Но песни других исполнителей показали, что так бывает не всегда. Голодные щенята в мятой коробке могли звучать пугающим скримом, если добавить на их шерстку немного сальной грязи. Она попробовала изобразить стапелию. Звучало красиво, скрипучей нежностью, с хлопками на глухих согласных. Такой звук разочаровал Эйприл. Она хотела петь, как поют мужчины, а ее второе имя оказалось нестандартно женственным.

За полгода она устала. Сегодня ей хотелось просто лежать, но «пальмовый остров» на кухне настойчиво звал, пришлось покинуть постель.

Звездой кулинарной сцены и источником экзотической ноты оказался обычный кот. Он купался в солнечном свете, лежа на кухонном столе. Эйприл откопала его, когда возвращалась домой от Маки. Бродячий кот болезненно мяукал под пакетами мусора, весь израненный, облезлый, на редких островках его шерсти копошились блохи. Она не смогла пройти мимо. Принесла его домой, очистила, отмыла, выходила. Когда шерсть отросла, кот преобразился в маленького бурого тигра в белых носочках и белой маске с розовым носом. Эйприл смотрела на темные полосы, и некоторые из них, особенно те, что над фисташковыми глазами, напоминали ей нотный стан.

− Моцарт, − позвала она.

Кот отвлекся от кошачьих дел, повинуясь привлекательному цокоту звуков, и взглянул на хозяйку.

− Мо-царт, − повторила она и почесала мохнатое ухо.

Кот требовательно мяукнул. Девушка покорно полезла в холодильник и наполнила миску сочными мясными кубиками. Аппетит питомца напомнил, что ей самой не помешало бы подкрепиться, и Эйприл развела кофе в большой кружке, в которую помещалась половина воды из чайника.

− Не мурчи, белые халаты разрешили мне кофе! − заверила она Моцарта, хотя тот ни на секунду не отвлекся от миски. – Только с молоком и не больше трех чашек в день. Это же чашка? Ну не мурчи! Да, супница. Но кофницы в магазине не было.

Эйприл забренчала ложкой по керамике, размешивая пять ложек сахара. Звук представился утренней пробкой в центре города, в которой несколько машин нервно сигналили задремавшей за рулем плюшевой сове, возвращавшейся домой с ночной смены. Она снова полезла в холодильник и опрокинула в кофе остатки молока. Напиток зацвел неприятными творожными хлопьями.

− О, кислое молоко моей мамки! − хмыкнула Эйприл, надеясь, что кот оценит шутку. − Ладно, вру. Понятия не имею, каким оно было на вкус.

Досадуя на испорченное утро, она опорожнила кружку в раковину. Водосток захлебывался паршивым кофе, жадно похрюкивая от удовольствия. И Эйприл осенило.

«Держись за свои воспоминания, потому что они не угаснут»[5]

Врачи строго настрого запретили мне переживать, перевозбуждаться и перетруждаться. И я едва строго следовала всем «пере». Когда я покинула студию Маки, то забыла включить навигатор. В наушниках стояла тишина, но я все равно слышала музыку: в голове продолжал играть трек молодой группы.

Я включилась в работу и загналась - продюссировала, продюссировала, продюссировала. Перебирала аранжировки, меняла инструменты, тональность и ноты, накладывала эффекты. С каждым тактом песня больше становилась моей или даже становилась мной. Стены спортивного зала рассыпались на кирпичики, и сменились ущельем дворов. Реклама пожарных туров опуталась паутиной помех, а потом телевизор, заметно растолстевший, с хлопком отрубился, плеснув с экрана электрические искры. Теперь он походил на разбитый ящик из-под фруктов. Велотренажер сорвался с креплений, нарастил пару дополнительных колес и капюшон, и стал скрипучей коляской, перегородившей мне путь. От одного ее вида сдавило в груди и разболелась голова. Я прошла мимо, не заглядывая внутрь.

Шум города оказался моей веревочной лестницей, по которой я выбралась из музыкальной нереальности. Я увлеклась и затерялась на незнакомой улице, понятия не имея в какой стороне дом. Пока я вводила в навигатор нужный адрес, случайный, пронзительно плаксивый писк за спиной вкопал меня в землю.

Звучало так неправильно. Нет, не в смысле фальшиво. Ошибочно! Почему этот писк всегда звучит в это время года? Почему не оставит меня навсегда? Ведь я сбежала от него. В Страну рока, в мой город музыки. В этом городе не может быть этого звука. Не должно быть! Но я его слышала.

Оглянулась, уверенная, что снова увижу ту коляску из песни, которая существовала только в моей голове. Но нет. Ее там не было. Вместо нее - несколько мусорных контейнеров, откуда доносился неприятный писк.

Кто-то был там, такой же как я.

“Забей и проваливай, - велела я себе и сделала шаг прочь. – Не совершай ошибку дурака, спасшего тебя. Дай несчастному спокойно умереть».

Но писк, еще более жалобный и сделанный будто из последних сил, заставил меня передумать, и я бросилась открывать один контейнер за другим.

Каждую весну меня душит лживое воспоминание о моем чудачливом спасении. Вру. Разумеется, я ничего не помню. Но это не мешает мне думать о том, как меня обнаружили. Ухослышно, по плачу. Какой-то дядька, может, как и я, шел мимо, но его остановил жалобный писк. А может, целенаправленно лез в контейнер, чтобы поживиться остатками чужой жизни. Нетерпеливо распахнул крышку так, что она брякнула о кирпичную стену и задребезжала. Внутри – темнота, под его руками зашуршали пакеты и зазвенело стекло. Несло гниющей пищей.

Мне, тогда еще голому младенцу, первый день жизни представился такой же смердящей темнотой. О чем был мой первый плач? Было ли мне страшно? Может, какой-нибудь старый ботинок упирался тогда в нежную кожу, вызывая пугающий дискомфорт? Чувствовала ли я тогда себя уже одинокой? Брошенной? Боролась за жизнь или готовилась умереть? Может просто солнце, ворвавшееся в мусорное чрево, обожгло мне глаза? И тут дядька увидел его, мой плач. Жалкий бутон стапелии, оторванный от пуповины, что тянулась когда-то из пучка зубчатых стеблей. Зловонный цветок, успевший распуститься и привлечь зеленобрюхих мух-опылителей на мохнатые лепестки, слегка обмякшие без влаги, но все еще источавшие трупный смрад. Их жужжание отражалось от стенок контейнера глухим металлическим рычанием.

И вот, из чувства гурманности дядька вытащил меня из мусорного чрева. В который раз я родилась.

Писк, который застал меня был другим. Тоже жалобным, но тёплым, как пальмовый остров.

Так я нашла Моцарта.

И свой новый голос. На вкус он был, как прокисшее молоко.

__________________________

[1] Cult To Follow - 10 Seconds From Panic

[2] Architects - A Wasted Hymn

[3] Five Finger Death Punch - The Pride

[4] Ascendant Stranger - Take A Step Back

[5] Annisokay - Life Cycles

EP 3. Весна

♪Эйприл Мэйталл♪

«Мне нужа помош. Можешь дать совет старой знакомой?».

Эйприл смотрела на электронное письмо, адресованное Маки, и вдруг откинулась на спинку кресла, как обиженный ребенок, которому сказали, что он снова напортачил.

− Мне нужна помощь, − прочитала она вслух, и от вежливой просьбы в письме несло болотной гнилью. – Жлаблотно. Я будто клянчу монетку в подземке…

«Нужон совет»: вслед за цокотом клавиш на экране компьютера появились новые слова.

Теперь письмо засвистело воздушным шариком в виде тюленя, а в ногах появилась такая тяжесть, словно они увязли в сыром бетоне.

− Не то, все не то, − Эйприл схватилась за голову и потрепала себя за волосы.

«Даш совет?»: еще одна попытка звучала почти бесцветно, но все еще щекотала ноздри пушистой плесенью.

«Дай совет»: на этих словах она остановилась – кратко, требовательно, без предварительных ласк в виде приветствий, уважительных прощаний и пустых надежд, что тебе ответят.

Лето закончилось, началась осень. За месяц бесплодных попыток довести новый трек для феноменального возвращения, она признала, что стоит обратиться за помощью к действующему профессионалу, а не притворяться им самостоятельно.

Заставив изрядно понервничать, проклясть все на свете и почти окончательно сдаться, Маки ответила ей через пару дней. Также сухо и по делу: «Четверг, вечер после девяти».

В назначенное время Эйприл снова оказалась у входа в изменившей ей студии. Правда, о том, кто кому наставил рога, можно было долго выяснять отношения. В вечерних сумерках губы-логотип Психотрии Рекордс горели горячим алым, все больше напоминая бордель. С мыслью о том, что студии следует сменить арт-директора (даже если им окажется сама владелица), девушка зашла внутрь.

− Заваливайся, Мэй, – Маки встретила ее без приветствия, продолжая работу над музыкальной дорожкой на огромном экране.

Она не отвлеклась от дела даже когда девушка оказалась рядом с микшерским пультом и оперлась о край стола. В этот час студия закрылась для остальных музыкантов и здесь ждали только Эйприл. Ждали двое. Маки и какой-то тип. Здоровый, лысый темнокожий мужчина лет сорока в больших наушниках сидел на диване и изредка бурчал себе под нос так увлеченно, что не заметил вечернего посетителя.

− Не обращай внимания, − Маки наконец закончила работу и махнула на мужчину рукой. – Он по уши в “эйприл мэйталл”. Ну так что, как там твой самолет?

− Знаёт о себе дать, − мрачно ответила девушка, смутившись от диссонансных нот своего имени, которые прозвучали с уст старой знакомой как-то иначе. – “Эйприл мэйталл”? Он что…

− Класс название? – Маки засияла в восторге от самой себя. – Новый жанр для салатных песен, где дыня с ветчиной, вокал горчит как рукола, а вместе – съедобно. И это “эйприл мэйталл”.

− Ага-ага, неплохо! − вдруг громче и четче произнес тип и закивал головой, никак не замечая беседу в двух шагах от себя.

Его присутствие расстраивало Эйприл. Она рассчитывала поговорить с Маки наедине, без лишних ушей, которые, тем более, не разбирались в музыке. То, что мужчина не разбирался в музыке она поняла, когда он характерно затопал ногами, играя на невидимой бас-бочке. По тем отголоскам мелодии, что долетали до ее слуха, несмотря на плотные наушники, она не слышала никакой “бочки”, только рабочий барабан и высокие гитары.

− Не против, что я посадила его за твои треки? Выгнать его не смогла, да еще проболталась, что ты придешь. Слово за слово, рассказала ему про парней, которых ты разнесла в щепки. И он захотел послушать.

Голос Маки подозрительно смягчился – такие вещи теперь не ускользали от чутких ушей Эйприл, у которых, кажется, появились собственные глаза: старая знакомая пыталась впарить ей плохо отрепетированную легенду. Для чего? И кто этот тип? Почему интересуется ее треками? Одно о нем девушка знала наверняка – он точно не парень Маки. Во всех отношениях был не в ее вкусе.

Ещё больше расстраивало, что мужчина слушал её старые работы. Те самые, которые хлам. От чего слова Маки "по уши в эйприл мэйталл" означали "по уши в дерьме". Да, Эйприл была против, чтобы этот незнакомый тип оценивал её треки, но вслух об этом не сказала, переживая, что тогда ей откажут в помощи. Только повела плечом.

− Так что за совет тебе нужен? – напомнила Маки о письме, выражая искренний интерес всем своим видом и голосом.

Помедлив, как если бы принимала судьбоносное решение, Эйприл молча протянула ей флешку с записанной демкой и заметила, как у типа в наушниках звук стал на порядок тише.

Она сотню раз слушала эту композицию дома, бесконечно переставляя дорожки, инструменты, меняя местами отдельные фрагменты мелодий, отбирая сильные моменты у других нерожденных песен. Достигла того, что гордилась тем, как все встало на свои места, хоть и звучало сыро. Не хватало грамотного сведения. Но почему-то сейчас новая песня увядающей «Стапелии», звучавшая из таких же студийных колонок, что и у нее дома, обратилась настоящим позором. Нет, по образам она осталась прежней – все в точности, как задумывала Эйприл, только теперь они ей не нравились.

До самой последней ноты на лице Маки не дрогнул ни один мускул. В конце она задумчиво повела бровью и скривила губы, что могло означать «неплохо», и после долгой паузы наконец спросила:

− Кто на вокале?

− Мой кот, − буркнула Эйприл, обидевшись такому вопросу.

− Точно не ты, − Маки озадаченно уставилась на экран, на ломанный рисунок вокальной партии и искала на нем наложенные эффекты. – Серьезно, Мэй, никакой обработки голоса?

− А у тебя мониторы попердывают на низких, − как бы между делом отметила Эйприл, не собираясь давать на ее вопрос очевидный ответ.

Мельком она глянула на мужчину и заметила, что один наушник он отвел за ухо, но все еще будто не интересовался их беседой.

− Исключено, я недавно заменила усилитель.

− Но я определенно слышу пердеж.

− Тогда должна и видеть, что у тебя вокальная дорожка на туалетный ершик похожа.

Эйприл вздрогнула, будто тонкая игла пронзила затылок и уколола мозг. Так дали знать о себе забытые воспоминания. Она уставилась на экран, соглашаясь с обидным сравнением Маки: общее впечатление от трека действительно портилось из-за вокальной дорожки, “распушившейся” местами от громкого экстремального пения. Почему она не слышала этого перегруза в звуке у себя дома? Наверняка приняла его за белый шум в голове, который обычно возникал от долгой работы в студии.

− Почисти им зубы, − сердито ляпнула Эйприл и тут же пожалела.

Кому надо было почистить зубы туалетным ершиком, так это ей, чтобы не было желания их разжимать, когда не попадя.

− Ты и раньше не умела воспринимать критику, сцена это только усугубила, − Маки говорила строго, но без обиды в голосе. Просто говорила прямо, всю правду в глаза. − Чего тогда ты от меня ждёшь, если не критики?

Надо было извиниться, но Эйприл не могла разжать зубы. Правильные слова сдавили горло, как капкан, и она процедила сквозь его острые зубья только то, ради чего пришла:

− Чтобы ты свела трек. Я не наследница, потому не бесплатно, конечно... С деньгами напряг, рояль от старых песен уходит лейблу. Но назови цену, и я что-нибудь придумаю. Деньги будут.

− Ты же не доверила бы свою музыку моему слуху, − старая знакомая припомнила ей слова, брошенные в прошлую встречу.

Она сказала это в дружественной шутке и с хитрой улыбкой на лице, но Эйприл приняла ее слова за отказ.

− Ай, забей, − она сдалась и вырвала флешку из системного блока, намереваясь уйти.

− П-погоди, Мэй, − Маки растерялась, когда компьютер булькнул коротким ругательством о потерянном устройстве. – Я не отказываюсь… Маршалл, ну?

Она призвала на подмогу типа, к тому моменту полностью стянувшего с себя наушники. Он поднялся с дивана, и теперь Эйприл смогла всецело оценить насколько он оказался здоровым – от макушки его лысой головы до самых пят. Мужчина встал за спинкой кресла, на котором сидела Маки, возвышаясь над ней как гора. Огромная гора мышц. Только две его руки казались Эйприл больше, чем она и ее старая знакомая. Этими руками он легко мог взять и связать в узелок двух щуплых девушек.

− Знаешь, что стало с песней про байк? – он заговорил теплым басом.

Тёплым, как несколько капель воска, упавшие на язык и слипшиеся в мягкий комок. Настолько мягкий, что можно было растереть о нёбо. Запахло подпаленным фитилем.

– Она не родилась, – предположила Эйприл и попала в яблочко.

– Да, после того как ты поработала над ней.

– Ты их папочка что ли? – она недоверчиво смотрела на него исподлобья: не хватало еще оправдываться перед каким-то типом за неумелый молодняк, сбежавший из студии после первой же критики.

– Могу стать и твоим, если продам эту песню, – Маршалл коснулся плеча Маки тыльной стороной ладони. – Дай ей послушать.

Та открыла на большом экране программу с треком, над которым работала перед приходом Эйприл.

Когда песня заиграла, из колонок на девушку тут же ринулся байк. Теперь это был именно байк, который в прошлый раз обещал прокатить ее с ветерком по скоростному шоссе. Инструментал зазвучал мощнее, эпичнее, даже городские сирены завыли там, где она того хотела. Маки удалось изобразить музыкой образ близкий к тому, что описывала Эйприл. Все портила вокальная партия, оставшаяся почти без изменений – все та же девочка в лосинах. Только теперь она изредка повизгивала в припеве, будто боялась бешеной скорости байка, несущегося куда-то в пропасть из молчаливых куплетов.

Эйприл пробилась сквозь видимые только ее глазам картинки и глянула на музыкальные дорожки. Их было много, но по количеству инструментов и длине пауз она легко определила какая из них кому принадлежит. Нашла и вокальную линию «в лосинах». Под ней оказалась еще одна дорожка, которая не звучала в треке – на ней специально убавили громкость.

– Не продашь, – ответила Эйприл, когда музыка стихла. – Песня дырная, как сыр. Но попробуй расклеить листовки на столбах с объявлением "ищем слушателя". Глядишь, кто клюнет.

− Трек не доделан, − начала оправдываться Маки. − Вокалист не вытянул экстрим партию, так что наверно нужен кто-то другой.

Эйприл хмуро смотрела на старую знакомую и ее не покидало чувство, что та чего-то недоговаривает. Это звучало и в ее голосе: она говорила так, будто разобидевшиеся в их последнюю встречу музыканты вдруг вернулись в студию и переписали песню. Возможно, этот тип, Маршалл, и убедил их вернуться. Тогда он отличный менеджер, кем, по предположению Эйприл, он и работал в Психотрии Рекордс. Но молчаливая дорожка в треке не давала ей покоя.

− Размьють второй вокал, – она ткнула на экране в нужном месте и услышала, как старая знакомая жалобно пискнула. – Кто там? Ты?

– Нет, ты чего. Нет! “Экстрим” же не мой профиль, – активно отпиралась Маки, но быстро поняла, что ее взяли с поличным и дала задний ход: – Лишь разочек попробовала.

− Раз уж ты спродюсировала трек, как насчет того, чтобы и вокальную партию взять на себя? – подключился Маршалл, и теперь Эйприл совершенно точно расслышала в его голосе нотку настоящего дельца.

− Я лишь наболтала бреда, − она отказалась принимать эту песню за свое детище. – Хочешь нянчиться с бездарями? Твое право. Нужен мой вокал? Вот демка.

Она вытянула перед собой флешку, как драгоценную реликвию. Неприятное чувство скоблило нутро. Чувство, что на ее шее хотят затянуть удавку.

− Предлагаю совместный трек, − Маршалл наконец говорил прямо. – Для молодой группы это хороший старт. Для тебя – вернуться и напомнить о себе. У тебя ведь патовая ситуация, верно?

Эйприл не узнавала слово, так что не могла ни согласиться, ни опровергнуть.

− Звучит так, словно пачка денег упала в деревенский сортир, − выкрутилась она после непродолжительной паузы. – Не очень, согласна.

− Сколько ты должна лейблу?

− Почти двести штук.

Маки присвистнула – сумма была тяжеловата даже для ее кармана. Маршалл же слегка повел головой, словно на лысой макушке у него стояли невидимые весы, на которых он взвешивал выгоду и риски, и вторую чашу только что едва качнуло вниз. Но он все равно продолжил наседать с расспросами:

− Какие у них права на новые песни?

− Никаких. Возвращаю долг и наш контакт закрыт.

− Помимо этой демки еще есть материал?

− Навалом, − она отвечала с короткой задержкой, щепетильно ворочая слова, чтобы убедиться, что правильно поняла суть вопроса.

− Полгода хватит, чтобы записать альбом?

Эйприл посмотрела на Маршалла, как загнанный зверь. Очевидно, он не музыкант, но в бизнесе хваток, как акула. Это слышалось в каждом вопросе. Он знал, о чем спрашивать.

− Нет, я в этом плохо шарю, − она кивнула на микшерский пульт.

− А если Маки поработает ручками?

− Дело пойдет быстрее.

− Полгода? – надавил Маршалл.

− За глаза, − Эйприл была полна уверенности, на которую наступала легкая тень страха.

− Договоримся об авансе? − он сразу выложил перед ней предложение. – Им выплачиваешь долг, закрываешь контракт с лейблом. И добро пожаловать в новую команду.

Он протянул руку, чтобы скрепить соглашение. Сердце Эйприл бахнуло в груди, будто исполнилось заветное желание, и она чуть не захлебнулась от прилива крови. Шанс того, что кто-то еще придет к ней с подобным предложением или даже лучше, был чудовищно ничтожным, но она не спешила отвечать рукопожатием, хотя ладошка зачесалась. Раньше она нырнула бы в обещания с головой, хватаясь за любую возможность, а чтением договоров, как и до удара, занялись бы уже другие люди. Они же предупредили бы о подводных камнях, нашли бы компромиссы и договорились о приемлемых условиях. В нынешнем состоянии Эйприл боялась даже дать понять, что согласна на все, только дайте вернуться на сцену.

− Направь мне предложение в письменном виде. Мои представители посмотрят и… может быть мы потреплем друг другу руки.

– Предупреждаю - она невыносима, – шепнула Маки и заулыбалась, припомнив старые деньки.

− Грамотный подход, − Маршалл опустил руку, а в его голосе не слышалось разочарование.

«Вернувшись в игру, как ураган, я двигаюсь вперед, и хорошие времена следуют за мной»[21]

Маки во второй раз тащила меня со дна. Как оказалось, она с первого моего визита заливала в уши Маршаллу, что хочет взять меня в команду. Это развязывало мне руки - могу стать самым скандальным исполнителем ПсихотрииРекордс.

Конечно, я не собиралась наглеть. Все же на мне оставался долг в двести штук. Просто другим людям. Но теперь я в окружении тех, кто считается с моим мнением. Дело пойдёт в гору, «Стапелия» снова зацветет, а я буду только преувеличивать и преувеличивать долг, чтобы у Маки не было желания избавиться от меня слишком быстро.

Мои представители добились приемлемых условий. Закрылся контакт со старым лейблом. «Стапелия» набирала цвет. Маршалл обещал подобрать новую команду и довольно быстро нашел барабанщика и басиста. Что насчет гитариста? Я сказала, что приду «со своим».

Почему я так уверена, что Гибсон вернется?

Фернандес талантлив, у него тонкий слух, отличный вкус на мелодии, высокая техника игры на басу. И у него поразительный царизм. Этот парень не пропадет. На одних только селфи и коротких видосиках он держит под подошвой огромную публику, которая его кормит. Плюс, он безмерно горделив: раз он принял решение уйти из группы – это окончательное решение. Даже контакт на миллион не заставит его передумать. Такова его горячая кровь.

Гибсон не такой. Он слаб в написании мелодий. Его рифы чудовищно избиты, прямо как его руки. Техника игры деревянная, как кочерга. На быстрых переборах струн он легко ломает пальцы. Я часто писала треки так, чтобы учитывать его недоразвитые навыки, а в начале нашей совместной работы мне действительно было важно и его участие, и мнение. Хотелось как-то упростить ему жизнь (может еще и поэтому мне не нравятся старые песни?). Поразительным царизмом Фернандеса он тоже не обладал. С публикой контактировал со сцены редко – все внимание было приковано только ко мне и басисту, и последний часто перетягивал покрывало под себя.

Единственное в чем хорош Гибсон, так в роли шута картофельного. Его тупые шутки веселили фанатов, вызывали обсуждения в сети и запускали нелепые флешмобы. Тут он бесспорно best’ья-of-зе-бит.

Его никуда не возьмут. Только начинающая группа, случайно слышавшая что-то о «Стапелии» и впечатленная этим фактом, захочет приобщить ее гитариста в свою компанию. Правда, быстро разочаруется и распрощается с ним. А уж группы того уровня, до которого мы доросли за годы работы и до которого я еще намереваюсь подняться, уж точно не посмотрят в его сторону.

Видимо, он это прекрасно понимал. Потому и принуждал себя наведываться ко мне в больницу. Мол, вот такой я верный, всей душой болею за тебя, ЭМ. Но когда ошибочно подумал, что я больше ни на что не способна – пошел искать новую работу.

Вот отсюда у меня такая уверенность, что как только патлатый уж услышит новый сингл, мой голос, то тут же приползет с тупыми идеями. Которые мне, правда, не нужны.

К чему мне такой гитарист? Да ни к чему, в общем-то. Но он будет моим топливом. Моя музыка стала тяжелее, и одной только злости на Гибсона хватит, чтобы пылать на сцене ярче сверхновых.

♪Бутон стапелии♪

В четыре уха, две руки и полторы головы Эйприл с Маки снова работали вместе. Первая накидывала идеи, напевала, объясняла куцыми словами, как должен звучать трек. Другая – училась понимать ее и воплощать все безумства в музыке. Новый сингл «Стапелии» готовился к выходу. Маки состригала с музыкальных дорожек шумы, выстраивала композицию, двигая инструменты по невидимой сцене: барабаны и бас поближе к декорациям, гитару между ними, а голос «Стапелии» – на край помоста. Теперь многое зависело от неё. Эйприл оставалось лишь наблюдать за работой профессионала. Но чтобы и она не бездельничала, Маршалл довольно скоро подкинул ей работу: надо было вернуться он-лайн, напомнить о себе и показаться публике.

Она заперлась в домашней студии на несколько часов, чтобы ластящийся в ногах Моцарт не отвлекал ее пляжными нотами. С надетыми на голову наушниками, но в полной тишине она листала в интернете странички знакомых артистов и музыкантов, силясь вспомнить, что значит быть известной.

Социальные сети не были ее стихией. Раньше она общалась с фанатами только со сцены, а весь движ за ее пределами шел от парней и менеджера. Прошлый лейбл, имевший полное право диктовать любые условия и принуждать Эйприл быть социальной активной, тем не менее поддерживал ее пассивность. Ее замкнутость вносила куда больший вклад в постоянные обсуждения группы, что способствовало росту популярности: сколько велось споров о том парень Эйприл или девушка – на одном только этом топливе «Стапелия» могла вечно гореть в новостной ленте.

На страницах ее любимых музыкальных групп фронтмены чуть ли не каждый день общались с фанатами. Вокалист "А роза Азора" выпускал короткие видео закулисной работы над новым материалом и много-много видео игры на фортепиано, на котором исполнял лёгкие версии их тяжёлых песен и его сольного проекта. Иногда он самовыражал себя в ином творчестве – публиковал фотографии улиц и животных, портреты сексапильной жены и разных знакомых. Вокалист "Свайнсоны" вёл дневник мотивационных настроений, моментов будничной жизни, призывал к здоровому образу жизни и заражал личным примером, выкладывая минутные и потные истории прямо из спортзала. Вокалистка ещё одной группы, с которой когда-то успела поработать Эйприл и записать совместную песню, каждый выходной устраивала многочасовые трансляции с игрой на гитаре, в компьютерные игры и болтовней обо всем и ни о чем. А вот Маки любила спамить собственными песнями, которых было не так уж и много, по кругу повторяя одни и те же посты, видимо, в надежде, что хоть кто-нибудь дослушает ее треки до конца.

Все эти обращения к публике были пронизаны духом уверенных в себе музыкантов. Всё чем могла наполнить свое обращение Эйприл – разве что душком. И то дурно пахнущим. Эта мысль заставила её глянуть на единственный цветок в горшке, стоявший на столе рядом с рабочим монитором.

Живая стапелия набирала цвет. Плотный бутон тянулся из пучка толстых зубчатых листьев. Скоро он распустится, обдав студию тошнотным запахом гниющего мяса.

И Эйприл осенило. Она схватила телефон, открыла социальную сеть и записала коротенькое видео. Накинула коротенькую мелодию и… палец застыл перед кнопкой «опубликовать».

Сердце бахало в груди, как от выпитой залпом банки энергетика, в котором растворили три ложки кофе. Руки окоченели, стали чужеродными, неопознанными. Эйприл забыла, как дышать. С трудом выдохнув, она, зажмурившись, тыкнула пальцем в экран.

«Может, она – лишь то, кем меня хотят видеть»[21]

«Хей, чё у вас такие кислые лица?»: вещал мой цифровой двойник с экранов пары сотен тысяч пользователей, что преданно оставались в подписчиках группы.

«Вы как следует заскучали? А я сегодня с подарочком!»

Камера чуть поворачивается: я обнимаю горшок с цветком и стараюсь, чтобы мы оба попали в кадр.

«Посмотрите на эту вонючку! Через пару дней бутон «Стапелии» хлопнет. И когда это произойдет…»

Тут я загадочно замолкаю. Лицо скорчилось в какой-то хитрой физиономии. Или это приступ? Выглядит отстойно, словно меня хватил очередной удар. Следовало нанести макияж, прежде чем записывать видеообращение. Я проорала в голос, представив, как после удара оказалась в больнице в клоунском гриме. Ладно, к черту.

«Что же тогда? Пробейте дно в комментах своими версиями, а я оставлю подсказку. Засуньте себе это в ушную дырку!»

Я скрываюсь за кадром, оставляя цветок наедине с невидимыми зрителями, и запускаю обрезанный трек. Десятисекундный отрывок будущего сингла, где слышен давящий бас, склизкие гитарки и мой новый голос.

_____________________________________

byБулочка-с-проулочка

*молния молния молния*: Свершилось! Новый сингл «Стапелии»!

Год или даже больше без концертов. Столько же – скучные посты, а потом вдруг «бух» и невнятное видеообращение от самой ЭМ, обещающей нечто особенное. Что в итоге? Нам бросили обглоданную кость.

Вроде все в новом сингле, как и в старые добрые. Та же музыка, тот же вокалист. Но что-то все равно не то. Появилась жесткость. Будто ЭМ ничего больше не сдерживает, никто не тянет ее за поводок и не говорит, чего нельзя делать. Влияние "ЗингиберРекордс", лейбла, с которого она ушла, было сильным. Они говорили, что и как она должна петь, и лаять по команде. Теперь она лает, когда ей вздумается и на протяжении всей песни.

Кажется, у ЭМ непростой период в жизни и это сказывается на её творчестве. Сначала уход от крутого лейбла к каким-то ноунеймам (что за вантуз у них на лого?), а теперь еще и этот сингл.

Кто-то скажет, что новое звучание её голоса стало агрессивнее, мужеподобнее. Но я определённо слышу в нем неприкрытую ранимость. Сможет ли она выдать такое на живом выступлении? Не думаю. Покойся с миром еще одна любимая группа.

1 дн. 3,2 тыс “Нравится” Ответить

Посмотреть 122 ответов

_____________________________________

♪Погремушка на хвосте♪

− Ты читал это? – Эйприл ткнула в экран телефона, обращаясь к Моцарту.

Уже несколько дней подряд ее утро начиналось с чтения комментариев к новой песне, релиз которой состоялся в скором времени после видеообращения. Она не вставала с постели, пока недовольные отзывы не потонут в потоке восхищенных мнений. Это происходило довольно скоро: изголодавшиеся по новостям и любимой музыке фанаты тепло встречали «Стапелию», вновь заговорившую после долгого молчания, но каждый следующий неприятный комментарий требовал новой порции оваций.

– Ранимость? Драчуны диванные, которые аккорды с баррэ и без него друг от друга отличить не смогут, даже если сломают об него пальцы.

Вместо кошачьего ответа послышался стук в дверь. Она вздрогнула, совсем не желая встречать в Коробке гостей. Пусть даже зная, что эта встреча принесет ей немного удовольствия.

− Помяни сломанные пальцы, и они уже ломаются тебе в дом. Оценил карамбур?

Моцарт хрипло мяукнул, будто давал совет хозяйке не пытаться больше шутить.

Стук стал настойчивее, и в его ритме Эйприл читала явное нежелание раннего посетителя уходить восвояси. Пришлось сбросить с себя одеяло вместе с утренней сонливостью и сердито протопать от кровати до входной двери. Она распахнула ее и совершенно не удивилась тому, кто оказался на пороге.

− Я думала мы встретимся…не здесь, и на пару часов позже, − выпалила она вместо дружественного приветствия.

− Тоже рад тебя видеть, ЭМ, − «белоухий» уж заизвивался и проскользнул в дом.

Гибсон прошел прямо на кухню, так уверено, словно бывал уже здесь раньше, и заприметил все, что слишком выделялось на фоне обыденных дней.

− Не рановато для ёлки? До Рождества ещё три месяца.

− Не люблю опаздывать, − её голос не дрогнул, словно она давно заготовила ответочку.

Парень занял единственный стул за столом, а Эйприл поднялась на кухонную сцену, где приготовила себе одной кофе в любимой полулитровой кружке.

− Я не угочаю, нет свободной тары, − отказала она в элементарном гостеприимстве.

− Ты и к Хэллоуину подготовилась! Не представляю тебя, раздающей сладости детям. Я возьму парочку? − спросил он, заглянув под елку, и без разрешения достал горсть конфет из тыквенной головы.

Она дождалась, когда он снимет фантик и засунет конфету в рот, и только тогда ответила:

− Угу. Они вчерагодние… Ненавижу детей.

Гибсон тут же выплюнул сладость обратно в упаковку, чуть свернул и положил на стол.

− Неплохо выглядишь, − парень впервые поднял на нее глаза. – В смысле, тебе стало лучше.

− Белые халаты свою работу знают.

Эйприл сдерживала себя, чтобы случайно не задеть тему музыки, группы и того, как старые компаньоны бросили ее, когда она остро нуждалась в поддержке. Она не собиралась помогать Гибсону и первой поднимать разговор, который он хотел завести на самом деле. «Белоухий» уж его голоса превратился в земляного червя и боялся пошевелиться, чтобы погремушка на хвосте не выдавала заветных желаний: забота и участливость в словах парня – фальшивые ноты, из которых он строил такую же фальшивую мелодию.

«Ты ведь не навестить меня пришел. Ну же, будь честным со мной, Гибсон»: думала она, оставляя гостя наедине с неуютной тишиной.

− Классный трек, − наконец он сам взялся за эту тему. – Кого пустила за микрофон?

− Намекаешь, что кто-то может спеть лучше меня?

− Нет! – Гибсон поспешил с ответом, а погремушка на хвосте земляного червя тихо дрогнула, выдавая сожаление о сказанном. – Совсем нет. Но звучит как другой вокалист. Ты же следишь за мнениями? Там всякое городят. Фанаты не любят смену вокала.

− Не многие поймут, и еще меньше оценят. У меня тут не песни на заказ. На записи и на концерте будет звучать так, как нужно мне.

− Где записывалась?

− Здесь у себя, − кивнула в сторону домашней студии.

− Мейер уже связался с тобой?

− Кто?

− Ты чего? Мы с ним столько лет проработали. Наш менеджер из «Зингибер». Помнишь шутку? «Мэй и Мейер – тают во рту, а не в руках».

− Наш? – удивилась такой формулировке: какое теперь отношение Гибсон имел к «Стапелии». – А куда Фернандес запровалился?

Она посмотрела на входную дверь, будто ожидала, что в нее вот-вот постучится следующий посетитель. Но очереди на аудиенцию с ней не наблюдалось.

− Ему поступило другое предложение. Ушел в попсу.

− Значит, в задницу, − еще до удара Эйприл считала не случайным созвучие самого популярного музыкального направления и ягодиц, теперь она еще и видела, как одинаково они звучат. Как пузыри в луже. − И Ремо с ним?

Она с трудом припомнила имя барабанщика, уходу которого она оказалась рада: Маршалл пообещал ей найти нового, самого лучшего.

− Сам давно не видел его. Спился наверно. Ты уже собрала команду?

Ее позабавило, как этот «белоухий» уж снова заюлил: он осторожничал, украдкой выглядывая из-под камня.

− Барабаны и бас, − соврала она.

Маршалл, конечно, обещал найти новых музыкантов, но ее еще ни с кем не знакомили. Работа, очевидно, шла полным ходом, только незаметно для Эйприл.

− А гитара? – «уж» вытянулся в какой-то надежде, что стал походить на медную струну.

Гибсон пощекотал воздух пальцами, зажимая лады на невидимом грифе. Эйприл едва удержалась, чтобы не закатить глаза: игра на невидимом инструменте у парня выходила такой же деревянной, как и на настоящей гитаре.

− Ну-у, − наиграно задумчиво затянула Эйприл.

− Ни на что не намекаю, − он не дал ей продолжить, а она и не собиралась говорить что-то конкретное, − мы столько лет проработали вместе и…

− На записи и на концерте должно звучать так, как нужно мне, − повторила она свои слова, но уже с напором.

Необыкновенным удовольствием было дразнить Гибсона и видеть, как он извивается всем телом и змеиным голосом.

− Я справлюсь! – возликовал Гибсон, будто услышал однозначное согласие. – Когда я тебя подводил?

«А вот это уже наглость, заявлять мне такое в лицо», − рассердилась в сердцах Эйприл, но вслух сказала совершенно другое.

− Придется пахать, как трактор…

− Как конь! – он неожиданно вскочил, подлетел к девушке и грубо обнял. – Супер. Напиши, когда репетиция.

Он согнул руку в локте, выпучивая невпечатляющий бицепс. И не прощаясь покинул ее дом.

− Козлина, − разозлилась Эйприл в пустоту дома, а внутри чувствовала жгучее удовлетворение.

Теперь этот белоухий червь с погремушкой на хвосте у нее под подошвой.

«Если ты не хочешь крови, тогда свали с моего пути, потому что мир будет выкрикивать мое имя»[23]

В даблуанобре я подписала контакт с лейблом Маки. Подписывала его одна как Эйприл «Стапелия» Мэй - лицо, голос и музыка группы. Два других музыканта и Гибсон подтвердили участие, подписав свои бумаги. По ним они считались наемными исполнителями.

Зингиберы поприсутствовали на той встрече, прислав на нее менеджера, с которым группа проработала почти десять лет, но имя которого я так и не признала. Он протянул мне визитную карточку, и закорючки букв на ней в такой же последовательности я видела только однажды – в медицинской карте он значился как человек, сдавший меня в больницу. Там он узнал о моих шансах на восстановление и исчез, так ни разу и не навестив.

На встрече мистер-визитная-карточка, видимо по указке «Зингибер», предпринял вялую попытку уговорить меня подписать контакт на новых условиях. Но быстренько сдался, когда я спросила, откуда взялся долг в двести штук, если группа пахала, как трактор, мотаясь из клуба в клуб, «подметала» сцену на каждом захудалом фестивале, не делая ничего грандиозного и дорогого на шестизначную сумму.

Со старым лейблом мы распрощались полюбовно. Пусть он был крупнее и выгоднее, чем Психотрия, вот только Маршалл и Маки обещали притворствовать моему творчеству. Дать свободу мне и моей музыке. Этого уже было достаточно, чтобы, не глядя, поставить роспись. Но я пошла в-банк. Сказала, если они не соберут мне стадион, то я залью сцену кровью и оставлю долг покрупнее того, что сейчас на мне. Правда оказалось, что в контакте было что-то про обязательные медицинские осмотры несколько раз в год и гигиеническое питание. Мило.

Ливень букв на страницах договора вызывал у меня панику. Я боялась больших текстов, боялась, что могу что-то упустить, не так прочитать и неправильно понять. По собственной глупости и с поврежденным мозгом завести себя в клетку, из которой уже никогда не выберусь. Мои представители прочитали все за меня. Я лишь повыцепляла отдельные слова, не нашла среди них «стадиона» и все равно расписала.

Внизу последней страницы ляпнула роспись и легкими резкими движениями, едва касаясь листа перечеркнула ее пятью чернильными полосами.Встревоженный этими движениями Маршалл заглянул в лист через мое плечо и увидел мелодию весеннего имени, написанную на нотном стане.

«У нас ведь не возникнет с этих проблем?»: неуверенно спросил он юристов, но в его голосе я уловила нотки восхищения.

Он оценил мой стиль.

♪Ба-дум-тсс♪

Эйприл в четвертый раз вернулась на студию Психотрии Рекордс, чтобы увидеть наконец новых участников «Стапелии» и попробовать сыграться с ними на первой репетиции. На ее первой репетиции после реабилитации.

Уже на подступах к студии Маки слышались глухие удары: кто-то усердно упражнялся, отрабатывая ритмические рисунки.

В изолированной комнате звукозаписи, которая на ближайшие два часа будет играть роль репетиционной базы, теснились гитарные усилители, микрофонная стойка с мониторами, стойки для инструментов, синтезатор и барабанная установка. На полу – серый затоптанный ковролин, на стенах – приколотая белыми кнопками ужасно красная ткань. Эйприл терялась в догадках отчего так болит голова: от этой дикой расцветки или от того, что она начала забывать, как громко и пронзительно звучат тарелки.

По ним как раз от души колошматил уже знакомый ей парень. Когда она вошла, он заглушил металлический звон, прихватив тарелки за край, и соскочил с табуретки. Протянул ей руку и широко заулыбался.

− Мы уже встречались здесь, помнишь? Я Ди Драм! – Представился он. – Можно просто Диди. Рад стать частью команды!

От его голоса перед глазами Эйприл возникло не пропекшееся до конца печенье с шоколадными каплями, щипавшее горло ноткой маринованного имбиря.

− Сколько тебе лет? – поинтересовалась она, зацепившись слухом за влажные нотки голоса.

− Двадцать семь! – заявил он, а Эйприл увидела образ, в котором шоколадные капли в печенье начали таять.

Он врал.

− Восемнадцать хоть есть? Или моего барабанщика даже в клуб не пустят?

− Двадцать один исполнилось зимой, − Диди потупил взгляд.

Эйприл услышала первоначальную мелодию голоса и ей остро захотелось какой-нибудь сладости. Буквально жуткий голод одолел ее.

− Еще раз соврешь, сразу “ба дум тсс”.

Она довольно точно изобразила звук, которым барабанщики сопровождали каждую плохую шутку. Он верно расшифровал ее музыкальную метафору, обозначавшую незамедлительное прощание с тем, кто намерен водить ее за нос, потому раскраснелся и опустил руку, так и не дождавшись приветливого рукопожатия.

Чтобы разглядеть лицо нового бас-гитариста, Эйприл пришлось сильно задрать голову. Парень оказался долговязым. Поэтому ее знакомство с ним началось снизу-вверх. Веселые, пестрые носки с каким-то зеленым овощем на желтом фоне могли оказаться либо визитной карточкой его прикида, либо он стащил их у своей сестры или девушки, так как не нашел собственных целых. Эйприл пообещала себе посчитать, сколько таких пар она увидит за неделю, и перешла к штанам. Непримечательные и черные, они заканчивались выше щиколотки, будто не нашлось брюк нужной длины, а на поясе их туго стягивал то ли платок, то ли шарф.

− Хм, − хмыкнула она, − тоже проблема с ремнями?

Она задрала на себе футболку, под которой кожаный ремень на джинсах был просто завязан в узел.

− Тебе не холодно там наверху? – она подняла взгляд выше и сощурилась от ярких ламп на потолке, лицо басиста так и осталось для нее загадкой.

− Эштон, − представился он и что-то в его голосе показалось ей странным.

Парень словно украл для себя весь воздух, чтобы выложиться в одно только слово. Но на этом его приветственная речь закончилась.

− Много букв, − Эйприл иронично оценила его многословность. – Ты тот еще болтун. Или мама запрещает говорить с незнакомками?

Эштон ответил с задержкой. Его губы предприняли несколько попыток, но какая-то сила не давала свободу нотам его голоса.

− Н-н-нет, − это короткое слово далось ему с трудом. После него от сделал небольшую паузу, глубоко вдохнул и продолжил нараспев: − Н-наоборот, просила н-найти группу и бренчать н-на гитаре за п-пределами дома.

Эйприл увидела голос, дрожащий на кончике секундной стрелки в заводных часах. Время они не показывали. Все цифры опали с циферблата и, шелестя как конфетти в закрытой банке, шептали только одну веху: «потом».

Она забылась, заметив, что в голосе Эштона мог быть потенциал, если бы не существенный изъян, из-за которого становилось скучно уже на середине первого слога.

В последнее время ей порой казалось, что окружающим также тяжело слушать ее. Каждый раз, когда она что-то говорила, люди смотрели на нее так пристально, будто разгадывали шараду, а некоторые только из жалости дослушивали до конца - те немногие, которым скажи А, они уже знают, что будет Б.

− Уже познакомились? – резкий голос Маки, зазвучавший из колонок, вовремя нарушил неловкое молчание.

Она спустилась из своего кабинета на втором этаже студии и говорила с ними через микрофон, стоя у микшерского пульта. Через небольшое звукоизоляционное окно в стене ей хорошо было видно новоиспеченную группу.

– Вижу на лицах восторг, да. Не переживайте, парни. Чувство такта у Мэй есть только в музыке.

Эйприл сразу ответила ей, показав в окно средний палец и тем подтверждая сказанное о себе.

− Она невыносима. − Маки заулыбалась. – Вы теперь головная боль Маршалла, он ваш менеджер, я зашла только поздороваться и настроить на работу. Ваша задача за три месяца сыграться в крепкую группу. Дату концерта сообщит Маршалл, когда договорится с организаторами.

− Супер! – возликовал Диди. – Я знаю все песни «Стапелии». Когда можно будет потрогать новые партии?

От неуемной энергии, бьющей из него ключом, он отстучал на барабанах короткую сбивку, в битом ритме которой Эйприл узнала фрагмент из последнего сингла. Или это было простое совпадение. Но она осталась впечатлена.

− Как только Мэй выберет три-четыре трека, которые прозвучат на концерте, и перестанет уже вносить в них бесконечные правки, − Маки неодобрительно покачала головой, определенно устав от щепетильного отношения старой знакомой к каждому звуку.

− Все должно звучать идеально, − прошептала Эйприл, как одержимая.

Эштон только согласно кивнул. Может у него и были вопросы, сомнения, прочие мысли, но он решил оставить их при себе, осторожничая лишний раз говорить вслух.

− Раз всем все ясно, тогда удачи нам, − Маки хлопнула в ладоши, − нас ждет много работы.

Гибсон вдруг непристойно присвистнул:

− Девчонки за рулем. Пристегните ремни, парни, и наденьте шлемы.

Он не стал откладывать шутку на более подходящий случай, когда девушек не будет рядом: за их спинами, в компании одних парней, наверно, шутка могла бы иметь больший успех. А сейчас, вместо смеха и оваций Гибсона встретила гробовая тишина. Эйприл даже отвернулась, закрыв лицо рукой.

− Верно, я у руля. − Маки не полезла за словом в карман. – Эта студия моя. Мой лейбл. Все это создано мной с нуля, без чьей-либо поддержки, долгой и упорной работой. И у работы, замечу, женское имя. И раз уж я плачу деньги, заработанные большим трудом, то и команду выбираю я. Ты здесь, потому что Мэй попросила. Я не обязана ее слушать. Но сейчас сделаю вид, что этого не слышала.

Гибсон топтался на месте как нашкодивший ребенок. Не встретив возражений и более ценных предложений, Маки отключила микрофон и ушла, не попрощавшись.

− “Ба дум тсс”, − повторила Эйприл тот самый звук, но уже для Гибсона, а потом поспешила за старой знакомой.

Она нагнала Маки на улице, у входа в студию, когда та уже закурила сигарету. Она не выглядела рассерженной или расстроенной. Скорее собиралась сюда изначально, но по пути сделала остановку, чтобы пообщаться с группой.

− В извинениях не нуждаюсь, − предупредила Маки прежде, чем Эйприл успела что-то сказать. – На два часа студия ваша, время за пустыми разговори не теряйте. Хотя познакомиться поближе не помешает. Как тебе барабаны и бас?

− Школьник и зайка, − Эйприл хотела сказать “заика”, но даже не поняла, что ошиблась. – Серьезно, какую реакцию ты ждешь?

− Послушай их для начала. С Диди ты немного знакома. У Эштона есть много классных идей.

− Чужие идеи меня не интересуют, − Эйприл ревностно отмела мысль о том, что кто-то будет вклиниваться в ее музыку.

– Хорошо, он техничен и схватывает на лету, − Маки тут же нашлась, чем ответить, будто припасла в рукаве лишние козыри. − Сейчас для нас главное время. Альбом почти записан, скоро релиз и надо готовиться к выходу на сцену. Эти ребята разучат партии быстро. Если они разочаруют тебя после первого же выступления… обсудим это позже. Только будь с ними помягче, прошу. Не хочу, чтобы они сбежали после часа наедине с тобой.

− Насчет Гибсона…

− Я говорила серьёзно, − Маки не дала ей договорить. − То, что он здесь - это твоя идея, от которой я не в восторге.

− Да хоть выпори его, − отмахнулась Эйприл, не собираясь спорить с ней или защищать гитариста. − Подкинь ему что-нибудь из своих гитарных партий. Что-нибудь быстрое и кудрявое.

− Ты ведь никому не разрешаешь лезть в свои песни, − Маки удивилась такой неожиданной просьбе.

− Гибсону пока об этом знать не обязательно. Потеряем немного времени, о котором ты говоришь, но зато научим работать в команде и, может, прокачаем его технику.

«Ты увидишь настоящую меня, катастрофу.

Секреты, которые я храню, заперты как монстр»[24]

В самом начале, когда фанаты почти ничего не знали о группе, многие постоянно спорили о том, кто я: обаятельный парень или не очень симпатичная девушка? Зингиберы сделали это фишкой группы. Подогревали интерес публики, размывая мою и без того неопределенную личность двусмысленными приемчиками.

До удара я держала себя в форме, занимаясь в зале раза три в неделю. Качала выносливость, чтобы как можно дольше прыгать на сцене. От нагрузки высушенное тело обретало рельеф, я еще больше становилась похожа на парня, и мужская одежда смотрелась на мне, как влитая. Зингиберы подбирали мне нейтральный гардероб, который скорее подошел бы рэперу, чем рокеру. Огромные футболки поверх водолазок с высоким воротником, висячие штаны. А если вдруг одежда находилась по размеру, то в обтягивающие брюки обязательно подкладывались «аргументы» для новых сплетен. Сплетен о том, чей «гриф» длиннее: мой, Гибсона или Фернандеса? Последний уверено держался на первом месте. Жгучий перец стал фаворитом, активно общаясь с публикой. Его соцсети регулярно обновлялись новостями, постами о веселой жизни рок-музыканта, коллекциями гитар, как он сладко проснулся утром и совершенно спонтанно щелкнул селфи, получившееся намеренно сексуально.

Мои соцсети наоборот урчали от скудности. Интерес к Эйприл Мэй, которую тогда знали по одной фамилии, не утихал. Почти никому не разрешалось упоминать мое имя, ко мне обращались исключительно «Мэй». Только Фернандесу было позволительно отходить от этого правила. Он начал звать меня «парнишкой», быстро свыкся с этим прозвищем, и не смог отделаться даже когда его стали приписывать мне в любовники.

Ну, и конечно, главный козырь Зингиберов - мой голос. Благодаря именно ему фанатов удавалось водить за ухо достаточно долго. Многие обманчиво верили в то, что у мужчин более грубый голос просто потому, что в их гортани застрял кусок яблока. Кто-то верил, что женский вокал звучит иначе при любой манере исполнения и что их слух совершенен. Но все они оказались неспособны услышать хрупкость в моих экстрим-партиях. У песен «Стапелии» всегда был мужской, резкий тембр.

Споров было много. Некоторые продолжаются до сих пор.

Не спорила только я.

Не спорила с Зингиберами, запрещавшими мне быть собой. Не из-за контакта, который вынуждал делать все, что они велят. Нет. Просто я всегда мечтала быть другим человеком. Кем угодно, только не собой - апрельским цветком, помойной крысой, вонючкой. Размывание личности от Зингибер тоже было временами обидным, но все равно лучше, чем моя правда.

Если Маки следила за моей карьерой после ухода со студии, то наверняка осуждала эту покорность. По ее мнению, я должна в полный голос и на каждом шагу заявлять о своем поле. Но спасибо и на том, что сейчас, когда мы снова работаем вместе, она не заставляет меня носить платья.

После удара я давненько не появлялась в зале, не прыгала на сцене. Рельеф сгладился, и ко мне вернулась неопределенность. Отражение в зеркале выглядело некомфортным. Кому это может прийтись по душе?

♪Подожжённая петарда, разъяренная кобра♪

«Зайди ко мне. Есть новости»: это январское сообщение от Маршалла взбудоражило Эйприл больше, чем его же рождественское поздравление. Последнее она даже не прочитала. Слишком длинное, с изобилием прилагательных и слов, которые и произнесенными вслух ей не удавалось понять. Диди и Гибсон тоже прислали поздравления, что-то про исполнение всех желаний. Она так и не нашла способа заблокировать их номера – единственное желание, которое ее заботило в рождественскую полночь, наполненную не звоном колокольчиков, а телефонными уведомлениями.

На приглашение Маршалла она не ответила. Сразу заявилась в один из вторников, когда у группы была назначена очередная репетиция. Эйприл прошла мимо комнаты звукозаписи, в которой парни уже разогревались. Промчалась так стремительно, что осталась неуловима для фальшивой радости от встречи и фальшивых нот.

В кабинете Маршалла едва умещался письменный стол, стеллаж для бумаг, да и сам верзила Маршалл. Единственное окошко прямо под потолком почти не пропускало солнечный свет, а теплый свет от нелепого торшера в углу комнаты придавал домашнего уюта.

Эйприл заглянула в приоткрытую дверь, скрипнувшую от легкого касания, когда она собиралась вежливо постучаться. Мужчина говорил по телефону и отвлекся всего на секунду, чтобы жестом пригласить ее войти.

− Отлично, увидимся в апреле. Я еще позвоню, чтобы утрясти все детали, − он закончил один разговор и тут же переключился на Эйприл. − Какое счастье, что ты пришла.

Маршалл мог выразить радость, облегчение или восторг. Отметя в сторону настоящие значения слов, Эйприл услышала в интонации совсем иной посыл. Напряженная музыка его голоса как бы говорила: «явилась, наконец-то!».

− Еще пара дней и я, ей-богу, выехал бы к тебе со спасателями. Можешь хоть изредка отвечать на сообщения, чтобы я мог не волноваться?

Эйприл почти не слышала, что говорил мужчина, и соглашалась, кивая на каждой интонационной паузе. Маршалл сказал что-то еще и протянул ей красивую коробочку, которую она неуверенно взяла в руки. Ее заботили две диссонансные ноты из телефонного разговора.

− И что же произойдет в апреле?

Эйприл сразу похоронила надежду, что тот разговор был не деловым. А значит, Маршал договаривался о дате концерта.

− В году еще одиннадцать месяцев, а ты выбрал именно этот? – она пошарила взглядом по кабинету и наткнулась на настенный календарь.

Лист с апрелем пока скрывали три ближайших месяца, но Эйприл все равно слышала его злобный смех. Этот слякотный гад уже пускал капель по ее душу.

− Есть время подготовиться. И выйдет весьма символичное возвращение.

− Символичное? – она переспросила так, будто не знала этого слова, но на самом деле не была уверена о каком именно символизме идет речь.

− Эйприл Мэй на сцене между апрелем и маем. М? Как тебе? – Маршалл был очень доволен задумкой.

− Ясно, − она без интереса встретила его воодушевление, которое было таким сильным, что сегодня любые доводы против назначенной даты отскочат от него, как от стенки горох. Потому она отложила спор на другой день. – А это что?

Она наконец обратила внимание на коробочку в своей руке и потрясла. Что-то забренчало внутри.

− Открой.

Она открыла и увидела детские часы мятной расцветки.

− С этой штукой я буду меньше волноваться за тебя. И ты будешь на связи постоянно.

− Ты садишь меня на поводок? – она сильно возмутилась такому подарку.

− Там есть экстренная кнопка, сможешь моментально дозвониться до меня, если почувствуешь себя плохо или понадобится помощь, а я узнаю где тебя искать.

− Ты менеджер или мой папочка? – она буквально вскипела. – Я не ребенок, Маршалл!

− Но ведешь себя, как ребенок. Пропускаешь репетиции, не отвечаешь на звонки. До тебя невозможно дозвониться. Ты будешь носить их, не снимая. Когда спишь, уединяешься с парнем, принимаешь душ. Всегда. Это мое условие, Мэй.

Когда он назвал ее по фамилии, она поняла, что разговор окончен. Под его пристальным взглядом, Эйприл покорно нацепила часы на руку.

− Доволен?

Он коротко кивнул, как если бы разговор был окончен, но один его хмурый взгляд говорил о том, что вопросы у Маршалла еще остались. Стоя перед ним в Эйприл невольно припомнила деньки из приюта, когда так же повинно сидела в кабинете детского психолога и выслушивала, какой она ужасный ребенок.

− Как дела у группы?

Вопрос менеджера казался обычным, только образ подожженной петарды, вместо привычного и куда более теплого голоса-свечки заставил Эйприл напрячься. Что именно хотел от нее услышать Маршалл она не знала, потому постаралась ответить почти честно.

− Парни разучивают партии.

− Их я вижу, стабильно каждый вторник. А тебя нет.

Подожжённый конец на петарде подался вниз. Вот-вот и прогремит взрыв.

Первый месяц Эйприл редко задерживалась на репетициях, многие их них нагло прогуливала. Она не могла сосредоточиться на вокале, когда слышала, как кто-то из музыкантов то и дело ошибается. Это сбивало образы, из которых она собирала песни, и любая неправильная нота могла больно ужалить глаза, сдавить горло, ударить под дых или обжечь язык перцовкой.

Маки не врала. Диди и Эштон действительно хорошее приобретение для группы. Гибсон от них разительно отставал. Часто сбивался с ритма, путал рифы, мазал по струнам и ладам. Звучало не идеально, и Эйприл злилась. Но больше всего она злилась из-за гитарной партии Маки, которая втиснулась инородным предметом в одну из новых песен по просьбе самой Эйприл. На ней Гибсон спотыкался чаще всего.

− Жду, когда они будут готовы. Если что я тоже без дела не сижу.

Эйприл подобрала для себя более мягкий голос и старалась не дерзить рассерженному Маршаллу. Она должна стать стаканом ледяной воды, который потушит искру.

Пока группа доводила свою технику до совершенства, Эйприл приводила себя в форму. Танцевала под домашнюю аэробику, которую круглые сутки крутили на одном из телевизионных каналов. Только танцевала под свою, тяжелую, музыку: счастливые мелодии и улыбки ведущих в этих передачах сбивали весь настрой.

− А когда они будут готовы?

Мягкий голос Эйприл никак не повлиял на Маршалла. Все сказанное тут же использовалось против нее. Лучше было ничего не отвечать, и она молча пожала плечами.

− И кто должен сказать, что они готовы, если тебя нет на репетициях?

− Я не могу их слушать... Не могу слышать, как они лажают.

Она не собиралась обсуждать с ним свою способность видеть музыку. Мысль об этом даже звучит странно, а обсуждать её с кем-либо, значит взять билет до психиатрической лечебницы. Так она думала.

− Придётся. На каждой репетиции, от начала и до конца. Это у тебя абсолютный слух. Но советую снизить требования. Ты выступала на разных площадках и знаешь, что никогда ничего не идёт и не звучит идеально. И даже не думай увиливать, если что, я узнаю.

Маршалл постучал по пустой коробке от часов, которую она оставила на его столе. Новая побрякушка на руке Эйприл позволяла не только экстренно связаться с менеджером, но и последнему отследить местоположение девушки. Так уязвимо себя она еще никогда прежде не чувствовала. И она находила странным то, что эта уязвимость тепло покалывала запястье: кто-то невидимый держал ее за руку, ведя по пешеходному переходу, и приглядывал за ней, как если бы её жизнь была хоть сколько-то ценной.

− На двести штук вообще-то, − пробубнила она вслух.

В ту же минуту Маршаллу кто-то позвонил, и он не расслышал ее слов. Посчитав, что Эйприл попыталась возразить, он не стал переспрашивать и строгим шепотом велел идти на репетицию. Она показала ему средний палец на руке, на которой теперь красовался новый аксессуар, и отправилась туда, куда ее послали.

Ещё до того, как Эйприл успела зайти в комнату звукозаписи, она услышала восклик радости и глухие аплодисменты. Парни чем-то были невероятно довольны, и ей захотелось испортить всем настроение.

− Сыгрались? − первое, что спросила она, присоединившись к ним.

− Да, − кинул Гибсон, − только тебе не кажется, что звучит грязно? Будто гитарная партия не из этой песни.

− Удивлена, что ты заметил, − хмыкнула она. – Так и есть. Я попросила Маки дать тебе ее для разогрева, чтобы расшевелить ветки, что у тебя вместо рук. И показать, что девчонка куда круче играет на гитаре.

− Ты издеваешься? – он вскипел, тело его дернулось, словно Гибсон в последний момент сдержался и не рванул к Эйприл, чтобы выписать знатного леща. – Я месяц учил партию!

− Теперь ты знаешь, как тяжело держать ложку, − она почти что обвиняла его в пережитом ударе и тех трудностях, с которыми пришлось столкнуться. – И впереди еще три.

Она несколько секунд перебирала воздух пальцами, считая сколько это будет, и показала парням. Вышла не очень уверенная «тройка»: мизинец и большой палец соединились в кольцо, а остальные с трудом могли выпрямиться. Среди всех очень выделялся «средний», и те, кто хорошо знал Эйприл, сказали бы, что она сделала это намеренно.

− Концерт назначен на апрель, − передала она не очень приятную новость.

− Круто! – громко обрадовался Диди и клацнул по тарелке, отзвучавшей также искрометно.

− От-тлично, − согласился Эштон и сделал вид, что настраивает гитару, пряча вину за то, как много времени потратил на одно слово.

− Но мы должны сыграться за один месяц, − у Эйприл теплилась надежда уговорить Маршалла перенести дату.

В этот раз она не стала объяснять план на пальцах, но парни переглянулись с удивительно одинаковыми ухмылками, будто уже ожидали ее излюбленного жеста.

− Ты можешь идти домой, − объявила она Гибсону. − Учи партии, не жуя мои уши. Если пропустишь две репы подряд, найду тебе замену.

− Тебя самой не было месяц! − парень остро отреагировал на эту несправедливость.

«Белоухий» уж взвился коброй, раздувшей капюшон. Эйприл сделала осторожный шаг назад, чтобы оказаться подальше от змеи, готовой накинуться на нее, впиться клыками в сонную артерию. Столько сдерживаемого гнева выдавал голос Гибсона.

− Больше года, − уточнила она спокойным тоном. – И смотри сколько всего долбилась за это время. А ты старые партии вспомнить не можешь, которые играл дестьцать лет.

− Сказала та, которая слова не может правильно произносить.

Разъяренная кобра таки накинулась на нее, укусив прямо в руку, которая ненадолго онемела от локтя до кончиков, став неопознанной конечностью. Эйприл схватилась за нее другой рукой и сильно сжала. Только когда почувствовала боль, поняла, что это иллюзия.

− Ты прекрасно знаешь из-за чего все это, придурок! − рассердилась она.

Ей хотелось напомнить ему о вытекшем мозге, как ей пришлось многому учиться заново. Что она, в каком-то смысле, годовалый ребенок, который только-только начал познавать мир. Но говорить об ударе в присутствии Диди и Эштона она не собиралась. Для нее будет лучшим, если они никогда не узнают о ее проблемах со здоровьем.

– Тебе три дестьцатки! Половину из которых лабаешь по струнам. Но ты все еще такой же не ахтительный, как и в первый день знакомства.

В локте очень сильно закололо. Она посмотрела на руку, которую все еще очень сильно сжимала. Эйприл не понравилось, какой уязвимой выглядит ее поза, будто она снова в приюте в окружении гогочущих детей. Она хотела уйти, убежать, спрятаться где-нибудь под лестницей. Ее остановил только жалостливый взгляд Диди, от которого она только больше разозлилась.

− Я серьезно, Гибсон. Хочешь быть здесь – работай. Круглосуточно. Если нет, уступи место молодым.

Он все же ушел, разобижено хлопнув дверью. А Эйприл спокойно вздохнула: как минимум самый лажающий в группе музыкант сегодня не будет портить ее мелодии и вызывать непредсказуемые образы.

«Эта история наполнена большей болью, чем я думала»[25]

Я приструнила голос, завязала узелки на руках и ногах и стала собственной марионеткой - дергаю за ниточки и тело подчиняется. Переписала музыку, записала сингл и выпустила новый альбом. Подписалась на лейбл и собрала новую «Стапелию». Все благодаря пережитому удару. Да, он принес много проблем. Но после него, моя музыка стала лучше, она теперь не воняла, а благозвучала. Только моя способность видеть образы почти в каждом звуке делала невозможным выступления. Я сбивалась, прекращала петь, если Эштон, Диди или Гибсон лажали. Даже едва заметно. Обычный слушатель не понял бы, что что-то сыграно не по нотам. А я… Я могла скорчиться от зубной боли, от подступающей рвоты, ноги могли внезапно подкоситься от усталости.

Ни Маки, ни Маршалл не знали, что со мной. Заставили пройти обследование, и оно ничего не показало. Белым халатам я тоже не признавалась в странной способности, а все прочие показатели моего организма были в пределах нормы. Мне советовали больше отдыхать, сбавить нагрузку, чего я не могла себе позволить – до концерта оставалось меньше месяца.

Еще и пришедшая весна наступила на горло. Маршалла не удалось уговорить перенести дату. Он вообще готов был вовсе все отменить из-за моего состояния. Потому я отступила. Я не должна была потерять единственную возможность вернуться на сцену. Пусть и в последний раз. Пусть я скончаюсь от болевого шока. Но скончаюсь как «Стапелия» прямо на выступлении, а не как Эйприл Мэй, где-то в коробке или больнице. Или как та, кем я была до Страны рока, в контейнере.

Я испробовала беруши, которые никак не помогали, все равно что заткнуть уши пальцами. Пробовала вакуумные наушники, через которые слышала только барабаны, потому что Диди лажал меньше остальных. Но все равно лажал. Попробовала даже противошумные наушники, которые полностью отрезали меня от любых звуков, даже звуков собственного голоса, и этим мешали петь.

Помогло только обезболивающее. Пол таблетки перед репетицией и вся боль притуплялась. С ним я могла, как и прежде, отдаться музыке. Видеть образы со стороны, как на какой-нибудь открытке или фотографии, а не быть их частью. Репетиции проходили успешнее, мы наконец сыгрались. Маршалл решил, что во всех странностях со мной виновато волнение: я очень давно не выступала и грядущий концерт после удара это все равно, что первый раз в жизни выйти на сцену.

♪Между апрелем и маем♪

К весеннему выступлению, носившего на афишах название нового альбома «Между апрелем и маем», все было готово.

В гастрольном гардеробе Эйприл появился белый пиджак, укороченный до талии, с алым воротником. Ему в тон подобрали широкие спортивные штаны на резинке, которые в первую примерку оказались великоваты. У нее не было настроения ради тряпок во второй раз добираться через весь город, чтобы одеваться и раздеваться тысячу раз, и она просто заправила длинные штанины в носки. Подруга Маки, Мелоди - свободная художница, стилистка и визажистка, такое решение назвала смелым, и отмела в сторону тяжелые ботинки, заменив их на высокие светлые кеды.

Эйприл сделали дерзкую стрижку. Побрили один висок и зачесали остальные волосы на другую сторону, скрывая тем самым шрам после операции. Такой прическе требовалась постоянная укладка. Для все той же Мелоди это дело двух движений расческой. Для Эйприл - проще натянуть шапку.

Все билеты на концерт в одном из клубов Дарквейва удалось продать в первую же неделю, как объявили дату выступления. Обрадованный Маршалл быстро договорился о еще двух выступлениях в Кранккоре и Скримо.

Вся команда «Стапелии» была готова выйти на сцену. Диди и Эштон отлично ориентировались в репертуаре группы, будто именно они ее первый и неизменный состав с самого основания. Их можно было прервать в любой момент и попросить сыграть середину второго куплета из другой песни, и они без заминки продолжат играть с нужного такта.

К всеобщему удивлению даже Гибсон начал неплохо справляться с гитарными партиями. Возможно, влияние двух других музыкантов помогло ему стать лучше. Или давящей мотивацией для него оказался пункт в договоре, жестко каравший за плохую игру.

Единственной не готовой оказалась Эйприл. Каким бы желанным для нее не было возвращение на сцену, последний день апреля все равно оставался Гребаным. И когда от нее требовалась максимальная самоотдача и собранность, она разваливалась на части. В этот день с ней никогда не случалось ничего хорошего.

− До выступления больше двух часов, а все уже устали до чертиков.

Голос Гибсона Эйприл уловила правым ухом как приглушенное шипение. Без микрофона он не смог покинуть сцену и вырваться в просторный зал клуба, где вот-вот должен был состояться первый за долгое время концерт группы. В полном составе «Стапелия» проводила финальную репетицию, а местные работяги помогали настроить аппаратуру на чистое звучание каждого инструмента.

− Все? Или ты один? – Эйприл спросила это прямо в микрофон и услышала себя так четко и громко из колонок у края сцены.

Не самый идеальный звук ее голоса заблудился между стенами клуба, разгулялся и ударил в виски. Она повременила с обезболивающим до выступления, и надеялась, что редкое, хоть и сильное недомогание от неправильных мелодий отвлечет ее от Гребаного дня.

− Нам ведь всегда хватало пятнадцати минут, − все также тихо ворчал Гибсон, а его «белоухий» уж теперь походил на стекающую воду из крана. – А мы уже час упарываемся с саундчеком[1].

− М-можно п-приходить со своими н-настройками.

Часики затикали в левом ухе Эйприл, все повторяя «потом, потом, потом». Эштон по всей видимости тоже слегка утомился, но не стал заявлять об этом прямо, как Гибсон.

− Мы так и делали, − она продолжала отвечать в микрофон и все присутствовавшие в клубе слышали ее так, будто она одновременно разговаривала наедине с каждым. – Приезжали со своим пультом или шлефкой с выстроенной сценой, и заводили в местную систему.

− У нас была своя аппаратура и свой звукарь, − обиженно напомнил Гибсон, и его голос, как струя воды из крана, разбрызгивался в стороны.

Эйприл почувствовала несуществующие капли на правой щеке. Стерев это ощущение ладонью с лица, она сурово глянула на гитариста.

− И куда все это делось?

− Осталось у Зингиберов! – громко возмутился парень и теперь весь клуб знал, что Эйприл точно разговаривала не сама с собой.

− А тебя походу выронили, − на этом она поставила точку и обернулась назад, найдя взглядом барабанщика. – Диди, давай сначала «Убийственную мелодию».

Он будто этого и ждал - единственный, кто готов был барабанить сутки напролет.

− Стоп-стоп-стоп, ЭМ, тормозни! − не выдержал Гибсон и стянул с плеча гитару. – Дай отдышаться.

− Это твоя работа! – сердито прорычала в микрофон Эйприл, сокрушая стены зала мощным гроулом. – Не хватает силенок, вали протирать штаны в другом месте.

− Ты говоришь мне это в день концерта?

− Эй-эй, − услышав ссору, Маршалл поторопился к ним из-за кулис. – Успокойтесь. Вы все на взводе. Волнение, понимаю. Есть еще пара часов до встречи с фанатами. Сделайте перерыв.

− Я прогуляться, − Эйприл спрыгнула со сцены и выбежала из клуба.

Она впервые заметила какой Дарквейв теплый город: он тянул руку помощи, которую Эйприл видела в объявлениях на столбах. Он спасал от алкогольной и наркотической зависимости, предлагал ночлег, еду и работу, мог дать в долг или вовсе избавить от любых обязательств. Иногда он тоже нуждался в помощи – найти документы, котенка или человека. Даже слушателя для молодой музыкальной группы. Но отдавал город больше, чем просил для себя. Стать бродягой для Эйприл означало обрести дом и заботливую семью, которой у нее никогда не было. Приятными воспоминаниями отзывались те восемь месяцев, когда она сбежала из приюта и жила на улице. Сейчас ей снова хотелось сбежать. Исчезнуть, как она должна была исчезнуть тридцать пять лет назад. Достаточно было снять и выбросить часы, а не то ее снова найдут и вернут туда, где один только страх, боль и одиночество.

Город был теплым. А люди в нем - нет. Куда бы Эйприл не приходила, ее выпроваживали. Для них она нежеланный гость без записи, опоздавшая на собрание или пришедшая слишком рано, выглядящая сытой или недостаточно безнадежной. Уйдя глубоко в город, добравшись с окраины, где находился клуб, почти до центра, она устала напрашиваться. Рассердившись на весь Дарквейв и его равнодушных жителей, в последнюю дверь, возникшую на ее пути, она вошла чуть ли не с ноги.

− Мне нужна помощь, − она ввалилась в уютную, тихую приемную, как в неотложку.

Из-за стойки администратора, как напуганный заяц, выглянула девушка во всем белом. Появление Эйприл так ее встревожило, что она схватила телефон и набрала две из трех цифр номера службы спасения, словно перед ней не просто шумный посетитель, а особо опасная преступница.

− П-простите, это не больница!

Девушка с именем «Пин» на бэйдже старалась быть вежливой, но совладать со своим голосом в стрессовой ситуации не смогла: он как булавка под ногтем, больно жалил большой палец на ноге. Эйприл поморщилась и постучала носком ботинка о пол.

− А на входе написано «доктор», − для нее это слово означало лишь «белые халаты».

− Доктор Фокс клинический психолог. И принимает исключительно по записи.

− Клинический? – переспросила Эйприл только для того, чтобы оно коснулось языка. – Значит, это все-таки клиника.

Она навалилась на стойку администратора, беспардонно разглядывая содержимое внутреннего стола. Пин взъерошилась от такого нарушения личных границ и решительно добила номер службы спасения последней цифрой. На первый же гудок, долетевший до слуха Эйприл, из закрытого кабинета, как городской спасатель, выскочил мужчина. Довольно привлекательный, с бородой, в строгом костюме и без белого халата.

− Что происходит, Пин? – успел спросить он, первой увидев свою помощницу, прятавшуюся за спинкой кресла.

Та пальцем одной руки предусмотрительно сбросила вызов полиции, а другой - указала на Эйприл, почти лежавшую на стойке администратора.

Доктор Фрост уставился на нарушительницу спокойствия с удивлением, будто признал в ней кого-то, но быстро его взгляд сменился профессиональной обеспокоенностью.

− Отниму у тебя не больше двухдолек часа, − Эйприл первая взяла инициативу, сползая обратно на пол. – На один небольшой разговор.

− Сэр, эта девушка требует принять ее, − начала объяснять Пин, все еще стараясь держаться от нее на безопасном расстоянии, − но…

− Две дестьцатки минут, − продолжила торговаться Эйприл, глянув время на детских часах.

Она прилепила на дисплей маленькую наклейку бомбы, а сами часы назвала «детонатором»: если она опоздает или не ответит на звонок менеджера, ее запястье «взорвется» воплем Маршалла.

− У доктора Фроста сейчас перерыв, а сразу после назначен сеанс, − помощница до последнего была настроена выпроводить девушку за дверь.

− Две дестьцатки минут по цене сеанса, − не унималась Эйприл, выложив на стойку личный документ и кредитную карту.

Одним движением руки мужчина вежливо попросил обеих остановиться, а потом предложил внезапной гостье пройти в его кабинет.

На стене рядом с входом висела металлическая табличка, которую Эйприл остановилась прочитать. Строгая гравировка из двух слов, коротких и похожих друг на друга, дала ей имя человека, согласившегося на беседу с ней – Фокс Фрост. Она провела пальцем по буквам и хмыкнула, глянув на мужчину через плечо. Он ожидающе смотрел в ответ, и она поспешила внутрь.

В кабинете ее встретила уютная атмосфера, располагавшая к открытой задушевной беседе двух незнакомцев и вполне подходящая для жизни на работе. Видимо, Фрост был всецело предан делу и обустроился так, чтобы чувствовать себя, как дома. Тут и мягкие кресла у панорамных окон, за которыми развернулась маленькая оранжерея из комнатных растений. «Вышел в окно и ошпарил дымпальчики на обрывке природы, − совсем не весело подумала Эйприл и повторила: – вышел в окно…». Потом вспомнила, что кабинет Фроста находится на первом этаже и расстроено вздохнула. Тут же и мягкий диван с теплым пледом и парой цветных подушек. Выглядел он куда удобнее ее домашней кушетки и спальной полки в трейлере и очень соблазнительно зазывал развалиться и заснуть с жутким храпом. На плечи Эйприл вдруг завалилась такая увесистая усталость, а голова и тело заныли, как после двухмесячного тура: «До выступления всего несколько часов, а я уже выжата как белье». На стене за рабочим столом висело несколько красивых фотографий мотоциклов, выражавших скорее личную страсть Фроста, чем аллегорию свободы или бегства от проблем. Этой страсти также нашлось место и на самом столе в виде металлической модельки какого-то байка. Она соседствовала с лотками для бумаг, ноутбуком и открытой коробкой с лапшой, из которой торчали две бамбуковые палочки. Похоже, Эйприл застала мужчину за обеденным перерывом. Еще одно изображение мотоцикла оказалось на настенном календаре. Месяц апрель на нем подействовал на девушку, как красная тряпка на быка. Она подлетела к нему, чуть не снеся собой архивный шкаф с выдвижными ящиками. Судя по буквам на ярлычках – в нем хранились личные дела пациентов.

Девушка чудом сдержалась от импульсивного желания сорвать с календаря ненавистный лист, услышав, как стихли голоса за дверью. Фрост, о чем-то переговорив с помощницей, зашел внутрь и обнаружил незваную пациентку уже посреди кабинета, замершую здесь будто в нерешительности. Он извинился за беспорядок, пряча коробочку с недоеденным обедом куда-то в стол, и предложил Эйприл занять одно из мягких кресел. Сам сел напротив.

− Меня зовут Фокс Фрост, − вежливо представился он. − Как Вы, должно быть, уже прочитали.

Мужчина указал в сторону закрытой двери, намекая на именную табличку. Эйприл увидела тихое морозное утро посреди густого хвойного леса. На еловых ветках спал снежный лис и довольно урчал от того, что иголки чесали его голое пузо. Нос защекотала пряная корица.

− Можно просто Фокс.

− Угу, − она засмотрелась на него, отмечая на черных волосах и бороде первую ровную седину, напоминавшую утренний иней на сухой траве. − Классное имя. Лисья морда и в голосе зима.

Ее слова сами по себе были грубыми, но таковыми не звучали. Они напоминали скорее строчку из песни, которую Эйприл произнесла нараспев.

− Спасибо, − Фокс неуверенно улыбнулся. – Про голос мне еще такого не говорили. Но мы здесь, чтобы поговорить о вас, а не обо мне.

− Ну да, − Эйприл смутилась и потупила взгляд, представив, как со стороны должно быть воспринимаются ее слова. − Я просто не знаю, с чего начать...

Она ждала от него инициативного вопроса. Ей всегда было проще говорить в ответ: ведь если спрашивают, значит, хотят тебя послушать.

− Будь на вас белый халат сеанс пролетел бы как песня, − начала она с того, что первое пришло в голову. − "Что болит?", "док, у меня коли в печенке и рези в животе", "все ясно". Пощупал, помял − проблема свалила.

− Только я не врач. С радостью пощупал бы и помял, будь проблемы моих пациентов осязаемы, − он ответил шуткой, чтобы слегка разрядить обстановку.

− Так мне раздеваться? – она было улыбнулась, но вдруг стала серьезной.

Цепкий взгляд Фокса ухватился за руки девушки, которые она сложила на груди, словно пряча внезапную наготу. А вот ему самому удалось незаметно от Эйприл сделать маленькую заметку в планшете, что лежал у него на коленях.

− Я плохо спелась с дур… с вашими коллегами.

− Кто-то из моих коллег повел себя непрофессионально?

− Последний был ниче такой. Разжимал мне язык, когда меньше всего хотелось с кем-либо говорить. Проник в подкорку через щель.

Она покрутила средним пальцем повыше виска, где за отросшими волосами прятался шрам. И снова Фокс заприметил эту манеру говорить нараспев.

− Он нарушил ваши границы?

− Границы? Как у государства? Мои абсолютно открыты. Въезжай кто хочет.

− Считаете себя влюбчивой?

− Бесконечно одинокой. Я привязываюсь к людям, которые проявляют ко мне даже самое невинное внимание. Так что у меня длинный список одержимостей.

− Пытаетесь разглядеть родственную душу во всех подряд?

− Собеседника бы для начала, − его формулировка прозвучала обидной, как брошенный комок снега в лицо. – Собственно, поэтому я здесь. Люди-вашей-профессии говорят со «всеми подряд». За деньги. Хоть какая-то возможность для меня.

Мужчина понял, что задел Эйприл, когда она передразнила его, и незаметно сделал новую заметку.

− Может ли ощущение себя бесконечно одинокой мешать вам разглядеть рядом с собой кого-то, с кем вы могли бы поговорить?

− У вас вроде глаза открыты, док. Присмотритесь ко мне и вам все станет ясновидно.

− Чтобы я мог лучше понять ваши чувства, мне нужно увидеть вас вашими глазами. Можете обрисовать себя парой самых ярких слов?

− Нарисовать? – она поняла буквально. − Но я не умею…

− Нет, я хотел сказать… − он замолчал, когда его вдруг осенило, и вырвал чистый лист из планшета. – Хотя почему бы и нет. Не прошу от вас шедевра. Изобразите схематично, кем вы видите себя в повседневной жизни.

Она неуверенно взяла карандаш и нервно хихикнула. Потом вздохнула, словно готовилась окунуться под воду. Нарисовала в центре листа треугольники, с перевернутыми в разные стороны основаниями, некоторые из них определенно имели курчавые волосы и ровные грани. На них ушло много времени и старания. Фокс следил и кивал. Нарисовав несколько таких треугольников Эйприл отпрянула от рисунка, смотря со стороны на результат. Потом перенесла карандаш к самому правому краю и резкими, угловатыми линиями изобразила мусорный пакет с мухами, рядом пририсовала огромный контейнер.

− Это… пакет с…

В голосе мужчины появилась озадаченность, снежный лис перестал урчать. Он понял, что изображено на рисунке, но не хотел произносить вслух.

− Какой проникательный доктор, сразу меня нашел, − нервно посмеялась Эйприл. – Со мной, да.

Фокс задел ее. Он понимал это по напевной колкости, которой, впрочем, она стремилась скорее ранить себя, чем защититься.

− Велено было нарисовать себя. Звучало как обязаловка. Иначе я бы ушла за границу листа.

− То есть не рисовали бы вообще, − догадался он. – Вам хотелось бы исчезнуть?

− Сегодня же середина между апрелем и маем, − сказала она, словно для всех это было само собой разумеющееся.

− Эм? − растерялся Фокс и поглядел куда-то в сторону.

Он ритмично закивал головой, будто проводил в уме математические расчёты, уставившись на настенный календарь. Тот самый календарь, который в его отсутствие Эйприл намеревалась ободрать. По старой традиции вырвать из него ненавистный апрельский лист. Мужчина сбился со счета, заметив порванный краешек: с утра, когда он передвигал красный ярлычок на прозрачной ленте, такого точно не было.

− Действительно, − удивленно подтвердил он, – тридцатое апреля - середина двух месяцев.

Он уже собирался спросить, что значит этот день, как вдруг бросил взгляд на планшет. Среди его заметок находился небольшой бланк с личными данными внезапной пациентки, на скорую руку заполненный Пин.

− Простите, я не обратил внимания. С днем...

− Замьються, док. В этот гребанный день ко мне отнеслись как... к му… − Эйприл рассердилась и ткнула в рисунок, который, по ее мнению, все и так объяснял. – Думаешь, я хочу, чтобы все напоминала мне об этом? Сделай так, чтобы этот день просто исчез из моей головы, как лист календаря.

Эйприл махнула в сторону настенного календаря, почти признаваясь, что намеревалась сорвать с него апрель. Увидев, что апрель остался на прежнем месте, да еще и красный ярлычок обводил сегодняшний день как какое-то важное событие, она сдалась и застонала. Обмякла в кресле и обиженно уставилась на Фокса.

− Что произошло между Вами и родителями в ваш… гребанный день?

Он стал осторожнее подбирать слова и зазвучал так, будто пытался пройти по снегу без единого хруста под подошвой.

− Они вынесли сор из избы, − пропела она.

− Вы прячетесь за грубыми метафорами и отдаляетесь от корня проблемы. Так мне будет сложно помочь Вам. Здесь, − Фокс обвел руками кабинет, − можно говорить прямо и открыто.

− Meat-фор-ми? – повторила она незнакомое слово, подражая услышанным звукам. Получилось с резким акцентом, но узнаваемо.

− За образами, фантазиями, строчками из песен.

Сравнение с песнями озадачило Эйприл. Откуда оно родилось в его голове?

− Тогда вся моя жизнь сплошная песня, док. Хорошо, если нужны другие слова. Мне с детства говорили, что я никому не нужна, меня никто не выберет, и я до последнего буду торчать в месте, полном ненависти ко мне. Потому что я мусор.

− Так говорили ваши родители?

− Грымза, − с неприятием вспомнила Эйприл это прозвище, а на лице мужчины возникло смятение – он понятия не имел, о ком идет речь. – Ну, типа, как вы, только для малявок.

− Детский психолог?! – ее слова повергли Фокса в шок.

Кажется, он даже был готов поспособствовать возбуждению многочисленных проверок в злосчастном учреждении, скажи ему только адрес.

− Это произошло на другом углу земли, док, − Эйприл притормозила его пыл, увидев в голосе снежную бурю, хотя не верила, что ради нее он мог бы совершить подвиг.

− Пример чудовищной некомпетентности!

Он яро возмутился, и показался Эйприл милым. Такой защитник в детские годы ей бы точно не помешал. Она вдруг ярко представила, как доктор Фрост врывается в красном плаще в кабинет Грымзы, говорит что-то героическое на языке психологов, и грозит натравить разные инстанции за всю грубость в отношении выброшенного ребенка.

В груди защемило. Эйприл тяжело выдохнула: «Никто не заступится за тебя, Вонючка».

− Зато сегодня вы пожуете корку хлеба за мой счет. Судя по цене за сеанс это хлеб из рук самого Иисуса.

Фокс, осознав вдруг, что излишне вскипел, взял себя в руки и сосредоточился. Сейчас как никогда он желал помочь пациентке, которая пришла к нему в отчаянии. И он даже считал, что у него есть силы исправить ошибки другого психолога.

− Бывали ли случаи, когда вы ощущали себя чуть выше? Позволите?

Он взял карандаш и ждал разрешения внести корректировки в рисунок Эйприл.

− Прошу, док, − махнула на лист, − давайте зафитуем шедевр. Вместе нанесем непоправимый вред искусству.

Фокс подрисовал условную скамейку под мусорным пакетом. Теперь он уверено лежал на мифическом возвышении. Эйприл показалось, что это могла быть сцена, очень похоже: мусорный пакет на длинном постаменте, в стороне от толпы. Типичный рок-концерт «Стапелии».

− Хм, надо же, − удивилась она вслух.

− Что такое? − заинтересовано поглядел на нее, отложив карандаш.

− Нет, ничего. Неважно.

− О чем вы подумали? − настаивал Фокс. − Это как раз очень важно.

− Вообще-то было, может, пару раз, − лукавила она, скрывая от него правду о себе. − Есть… хм, пара человек, которые… В общем, у меня есть пустяковое занятие. И парочке человек, кажется, нравится то, что я делаю. Когда от них идет отдача, то внутри словно горячий сироп бежит, такой сладкий. Очень приятное чувство.

− С этого стоит начать. Ваши чувства − плоды ваших мыслей. Когда они искажены и далеки от реальности, Вы чувствуете не то, что происходит на самом деле. Другими словами – становитесь заложником ловушек своего разума. Зацикливаете внимание на одной негативной детали, не замечая положительные стороны вашей жизни.

Неожиданная мелодия с кислой электроникой, зазвучавшая у Эйприл из часов, прервала его мысль. Девушка глянула на загоревшийся экран.

Фокс заметно огорчился:

− Наверно, я забыл предупредить. Но в кабинете действует правило – отключать телефон на время беседы.

− Это детонатор, − она прикрыла часы рукой, чтобы противный звук стал тише, и, соскочив с кресла, направилась к выходу. − Я обещала занять чуть больше дольки часа. Время вышло.

− Вы поставили таймер? − изумлен и разочарован. − Еще есть время, мисс Мэй… Давайте вернемся к разговору. Не стоит обрывать его на полуслове.

Фокс опасался, что ему не хватило времени, чтобы помочь девушке.

− У того потока слов, который ты вылил на меня, есть ужимка? – Эйприл остановилась в дверях, чтобы украсть у психолога еще несколько секунд. – Я туго соображаю, когда сразу много слов.

− Вы подвержены когнитивным искажениям, мы могли бы начать разбирать их вместе только…

− А без лекарственных рецептов? – она не поняла ни слова. − Что за когтетивные испражнения?

− Давайте продолжим, прошу Вас, − он указал на кресло, предлагая ей задержаться. – Все сеансы на сегодня перенесены, и я могу уделить вам время.

− Какая рошкость, − она искренне улыбнулась, но, глянув на часы, все равно проследовала на выход. − Спасибо, док, что поболтал со мной. Единственный, на весь город, − Эйприл остановилась у стойки администратора и постучала по ней кредитной картой. − Обещаю подумать над своими когтетивными испражнениями.

Пин смотрела на нее неодобрительно, но с искоркой удовольствия во взгляде. Не от того, что Эйприл наконец уходит, а от того, что провела оплату по кредитной карте за полный сеанс. Даже просьба Фокса не делать этого ее не остановила.

Эйприл спешно выбежала на улицу. Впереди ее ждало еще одно большое испытание – выйти на сцену после долгого перерыва и вспомнить, что значит быть рок-звездой.

«Я закрываю глаза и представляю себя где угодно, но не здесь»[26]

Уже не вспомню, каким был наш последний концерт, но точно никогда не забуду, каким был самый первый.

Мы, молодая группа без опыта и почти без слушателей, под крылом крупного лейбла. Ясновидно, что Зингиберы не выпустят нас одних на сцену, потому что зал перед этой сценой был бы пустым. «Стапелия» первых лет выступала на разогреве у более популярных групп, моталась по всем возможным фестивалям, играя в ранние часы, пока публика ещё спит или лениво подтягивается к вечерним хедлайнерам.

Очень волнительно - это не те слова, которые вертятся на языке, когда я вспоминаю тот ужас, от которого у меня тряслись конечности и голос. На разогреве «Лилии вуду» мы должны были выйти первыми на сцену, к холодной публике, полностью состоявшей не из наших слушателей. Они пришли из-за других музыкантов, к другому вокалисту. В прошлые разы, когда я оказывалась среди такой же холодной толпы, такие встречи для меня оканчивались издевками, унижениями, иногда побоями. Уехав в Страну рока, я думала, что уехала достаточно далеко от прошлого. Но в тот день на сцене я снова чувствовала себя сиротой из приюта. На горле будто затянули колючий шарф, когда музыка уже играла.

Ситуацию спас Фернадес. Ему всегда было плевать на окружение, он везде и со всеми чувствовал себя своим. Он ляпнул что-то про музыку, что мол я всегда так кайфую от неё, что порой забываю открыть рот. И это помогло.

Я и правда всегда кайфовала от музыки. Надо было просто сосредоточиться на ней.

Музыка, это то что делает меня другим человеком.

Музыка, это то, что приносит мне удовольствие.

Музыка, это то, куда я могу спрятаться от всего мира, который против меня.

И я отдалась ей. Музыке, что играла со сцены. Моей музыке. На том концерте звезда родилась. Я зажглась и после пылала на сцене всегда. Я смогла разогреть тех, кто даже не знал меня, кто слышал наши песни впервые.

======================

(Sex)phone

Что за два новых челика? Где очаровашка Фернандес?

10 дн.4 тыс. “Нравится” Ответить

ViolaTuba

А мне нравится этот Пятнышко! *сердечко*

7 дн.3,5 тыс “Нравится” Ответить

Посмотреть 248 ответов

Imfri-man

Секс покинул эту группу *грустнотека*

6 дн.2,5 тыс. “Нравится” Ответить

Steppe_wolf

@imfri-man, все знают, что главный секс-символ Стапелии это сама Эйприл *LOL*

Посмотреть 623 ответов

Knock-Knock

Запускаем старое голосование? *баклажан*vs*пончик* Новый голос ЭМ как бы намекает, что волос в подмышках и на груди у нее (него? *LOL*) наросло.

4 дн.7 тыс. “Нравится” Ответить

Gurgle

@Knock-Knock, подпиши петицию, чтоб ЭМ совершила каминг-аут!

Посмотреть 156 ответов

(пользователь удален)

Группа переборщила с квотами на фриков.

1 дн.613 “Нравится” Ответить

Посмотреть 122 ответов

======================

♪Убийственная мелодия♪

Ее прогулка затянулась, парням пришлось заканчивать саундчек без нее, чему они несомненно были рады. Эйприл опоздала на встречу с фанатамами за кулисами перед выступлением. Опоздала совсем чуть-чуть, минут на десять, но по одному грозному виду Маршалла она поняла, что шоколада после концерта ей не видать. А шоколада ей сильно не хватало. Диета от белых халатов запрещала увлекаться кофе и сладостями, и для нее это было равносильно потере последней радости в жизни.

Фанаты, впрочем, не сильно расстроились из-за заминки. Наоборот, небольшое ожидание подогрело их волнение от встречи с той, кого они не видели и не слышали уже давненько. По сравнению со временем, которое молчала «Стапелия», десять минут – неощутимое мгновение.

На встречах с фанатами Эйприл постоянно ждала какого-то подвоха. Люди на них приходили разные: что у них на уме, в руках или карманах - никому неизвестно. Будь у неё выбор, она ограничилась бы выходом на сцену, и после сразу домой. Только на сцене она чувствовала себя в безопасности, хотя и там могло случиться и случалось всякое. Но там хотя бы между ней и возбужденной толпой есть спасательный метр-два, иногда даже грозный охранник.

А здесь... здесь всегда липкие объятия, сомнительные подарки, трофейные фотографии и признания в любви, в которую она не верила.

«Я слушаю вас с 13 лет. Как здорово, что вы возвращаетесь на сцену».

Тяжело на встречах с фанатами было до удара, еще тяжелее стало после него. И не потому, что сегодня ее Гребаный день, когда она поджидала самые жёсткие подколы, а из-за мучавших её образов. Около двадцати людей с разными голосами выстроились в очередь на короткую беседу с ней. Парочка любезных слов от них становились для Эйприл острым ножом под ребром, липкой слюной на шее, внезапной пощечиной или горькой микстурой. И, переживая все это, она обязана была улыбаться и вежливо благодарить.

«Когда у меня на работе плохой день, всегда слушаю вас! Ваша музыка делает меня таким злым, что могу горы свернуть. И шею шефу, ха-ха».

Она почти не видела людей. Не смотрела в глаза тем, в чьих объятиях вдруг оказывалась. Старалась не вслушиваться в добрые пожелания, которые по буквам читались как одобрение и поддержка, но ранили ее мелодией колючей лести. Эйприл старалась держаться только того голоса, который повторял "улыбочку" – приказной и бесцветный голос фотографа, ведущего репортаж вечера.

«Эйприл! Гибсон! Божечки! Не верю своим глазам. Надеюсь, мой малыш не родится сегодня прямо на концерте! Ха-ха, хотя это было бы здорово. Назову его Мэйсон. Поняли? Мэй+(Гиб)Сон».

Диди, кажется, было также неуютно, как и ей. Он тушевался перед девушками и фотокамерой, щелкавшей вспышкой почти без перерыва. Парень, наверняка, читал обсуждения под новостью о новых участниках «Стапелии», и нелестные комментарии били по нему также болезненно, как и резкие голоса - Эйприл. Но на личной встрече не нашлось тех, кто сказал бы что-то против. Наоборот, его смущение вызывало огромную симпатию у противоположного пола: многие просились сделать совместную фотографию наедине с Диди и шептали ему что-то приятное на ухо.

«ЭМ, твой голос просто пушка. Просто пушка! Сносит крышу, настоящий отвал башки!».

Эштон безучастно погрузился в свои заоблачные мысли. Все движение вокруг Эйприл и группы с его высоты выглядело мельтешением муравьев. Он возвышался над всеми как колонна и на всех кадрах в первую половину встречи был запечатлен в одной и той же позе, с одинаковым выражением лица. Потом уже Маршалл не выдержал и попросил его спуститься с небес на землю и присесть на стул, чтобы у людей появилась возможность познакомиться с ним поближе.

«Мэй! У меня для тебя подарок. Эту подвязку невесты я сам сшил. Наденешь? Можно я помогу? Нет? Ладно... Выходи за меня! Обещаю взять твою фамилию».

Гибсон лез из кожи вон, намереваясь занять опустевшее после ухода Фернандеса место главного секс-символа группы, и не сомневался в своем успехе. Эйприл молила, чтобы кто-нибудь дал ему под дых, не стерпев очередной неуместной шутки.

Голова от голосов начала гудеть и перед глазами возникла розовая дымка. Эйприл жалела, что не выпила обезболивающее уже сейчас. Только она собралась попросить небольшую паузу, как раз чтобы сбегать за таблеткой, оставшейся в гримерке, как её снова обняли крепкие руки и притянули к себе. Приятный одеколон сменился корицей, и по коже пробежал зимний морозец.

− Пустяковое занятие? – шепнули над ее ухом. – А еще я был двенадцатый в очереди, а сколько таких в зале?

Она отпрянула, чтобы посмотреть на обнявшего ее. Фокс Фрост. Здесь и сейчас. Она нервно сглотнула. Вместе с ним пришёл паренек, лет двенадцати, который уже пожал руку Гибсону и пробивался к Эйприл.

«Улыбочку»: вспышка фотоаппарата показалась ей выстрелом.

− Как круто, дядя Фокс! Можно я тоже?

Мужчина отпустил её, и она отработанным движением отвела одну руку. Паренек тут же нырнул под неё, чтобы обнять. А Эйприл только обеспокоенно глядела на Фокса. Он выбил из-под её ног последнюю шаткую доску, на которой она старалась удержаться весь сегодняшний Гребаный день.

«Улыбочку»: еще два выстрела вспышки фотоаппарата.

Минуты, отведенные на общение с группой, закончились, и Фокса с пареньком попросили отойти в сторонку, где потом будет сделана общая фотография фанатов с группой. Перед уходом мужчина успел передать Эйприл запечатанный конверт и шепнуть на ухо − "прочти до" − и после уступил место следующим в очереди ожидающих.

− До чего? − спросила она слишком тихо, чтобы её кто-то услышал.

− Че там? – заглянув через плечо, Гибсон сунул нос чуть ли не в конверт.

− В-валентинка? − предположил Эштон.

− Точно не трусики, − загоготал Гибсон. – У меня, кстати, появились одни.

Он похвастался неожиданным трофеем перед парнями, повертев на пальцах что-то действительно похожее на белье из трех шелковых ниточек.

− Не забудь надеть на удачу, − буркнула Эйприл, дрожащими руками пряча конверт во внутренний карман концертного пиджака.

До конца встречи она не отводила взгляда от Фокса, который общался с племянником и время от времени поглядывал в ее сторону. Он определенно ждал от Эйприл чего-то. Какого-то ответа на содержимое конверта, но у нее не нашлось свободной минутки, чтобы заглянуть внутрь: сразу после большой совместной фотографии, Маршалл погнал группу переодеваться и на сцену.

В гримерке Мелоди помогла Эйприл припудрить носик и уложила волосы, чтобы те случайно не раскрыли публике главное свидетельство удара.

− Пять минут, Мэй, − объявил Маршалл, приоткрыв маленькую щелочку в двери.

Три коротких слова и тело Эйприл как по команде парализовало, отнялись руки, и в голове словно открылась черная дыра, поглотившая все, над чем она так упорно работала. Она оказалась не в силах встать со стула. О том, чтобы выйти к публике и отыграть часовой концерт, не могло быть и речи.

− Уго-м ен я, − честно призналась Эйприл, и ей показалось, что в сказанном буквы поменялись местами.

Новый удар? Она испуганно посмотрела на себя в зеркале, а потом на Маршалла, будто он был врачом и мог знать, что с ней происходит. Он оставался сдержанно спокойным, правильно разобрав каждое слово. Зашел в гримерку и опустился рядом на корточки, чтобы не возвышаться над Эйприл пугающей горой.

− Ты справишься, − он похлопал ее по плечу. – Могу шептать тебе текст в наушник.

− Может еще пустишь караоке на заднике? – обиделась она такому унизительному предложению и почувствовала, как стало легче. Контроль над телом вернулся к ней.

− Вот теперь узнаю тебя, Мэй. А теперь на выход, пока злость не развеялась.

Маршалл покинул гримерку. Эйприл за его спиной выпила наконец спасительное обезболивающее и отправилась следом, по длинному коридору к закулисью, по которому разливалось эхо от музыкального вступления: Эштон, Диди и Гибсон уже вовсю трудились на сцене.

− На этой ноте ты выходишь, − подтолкнул ее Маршал перед самым выходом.

Эйприл поднялась на сцену. В уши тут же ударил звук глухой бочки. На втором ударе, она поняла, что стучали не барабаны. Так билось ее сердце, заглушая собой голос толпы.

Толпа ждала ее появления и, только заметив, тут же закричала и завизжала. По залу пролетела волна голосов, ни один из которых Эйприл не могла выделить и разобрать. Обезболивающее действовало, глуша все образы. Или так действовал страх? Ей снова было страшно, как в первый раз на сцене. Она боялась раскиснуть от нервов, начать путать ноты и слова или вовсе потерять голос, найденный с таким трудом. Эйприл нерешительно замерла у микрофона, смотрела на радостные лица людей и пыталась найти среди них одно, с которым познакомилась только сегодня. Она искала лицо Фокса, видевшего ее не менее уязвленной, чем сейчас. Видевшего то, что она очень хотела скрыть от фанатов. И одно его присутствие здесь мучало ее навязчивой мыслью, что Гребанный день только начинается.

Люди в зале считали, что это был такой способ подразнить их. Кто-то кричал ее имя и имя группы, кто-то уговаривал начать петь. Но молчание Эйприл неприлично затянулось.

− Может мне спеть? – кто-то сказал это прямо в микрофон, в ее микрофон.

Эйприл наконец зашевелилась, повернула голову и только сейчас заметила близко рядом с собой, буквально плечом к плечу, Гибсона. Он взял инициативу на себя и нарушил неловкое молчание.

− Ты стонешь, как девчонка, − Эйприл в ту же секунду придумала ответочку, ревниво отталкивая парня от микрофона. – Новое белье жмет?

Толпа взорвалась овациями. И это ее взбодрило, придало уверенности: люди перед ней - на ее стороне. Она забыла о страхах, о Фоксе, даже о Гибсоне. Ей и ее слушателям нужна музыка. И Эйприл здесь для того, чтобы дать им ее.

− Имбирная крошка Ди Драм! – представила она барабанщика и он, заметно смутившись, начал отбивать ритм.

− Эштон на басу, − указала на парня и подмигнула публике. – Дамы, его часики уже тикают.

Он подключился к барабанам, наигрывая весьма задорный риф, глубокий, низкий, на самой толстой струне.

− Ииииии, − она затянула, − все вы с ним уже давно знакомы, Гибс-о-оон.

Публика зааплодировала, кто-то даже засвистел, а Эйприл тут же быстро и чуть тише, но в микрофон добавила:

− Моя сучка.

Она сделала глубокий и громкий вдох, и вместе с барабанами и гитарными рифами запела первую песню. Тот самый «убийственный» сингл, с которым вновь зацвела ее стапелия.

«Мне плевать, что ты об этом думаешь. Я бы сегодня же покончила с тобой»[27]

В приюте нам отводили час на просмотр мультфильмов. Мы сидели с раскрытыми ртами и пялились в мерцающий экран. Помню только один из всех: про мальчика, который становился супергероем благодаря волшебному ремню.

Из-за своей невыносимой худобы мне постоянно приходилось стягивать на животе штаны не по размеру. Каждое утро защелкивая пряжку, я хотела, чтобы ремень превратил меня в другого человека. Не обязательно в супергероя, как ту мультяшку, просто в кого угодно другого. Чтобы моя трагедия закончила по одному щелчку, навсегда. Щелк! И Эйприл Мэй больше не Эйприл Мэй. Пусть и звали меня тогда другим именем.

Я все еще мечтаю быть кем-то другим. Но лишь изредка мне это действительно удается.

На сцене, когда меня окружает музыка, когда толпа поет мои песни, а не смеется надо мной, не дразнит Вонючкой, тогда я действительно совершенно другой человек. Он живет всего пару часов, а потом, покидает меня. Сползает с плеч, вместе с концертным пиджаком, который прячут в сундук до следующего выступления.

На сцене я особенная. Живая. Дикая. Дерзкая. Правда, совершенно другой человек! Увидев раз, как я пылаю на сцене, вы никогда не признаете меня на улице: глянете косо, отсядете подальше, раздраженно пробурчите или вовсе пройдете мимо. Но на моем концерте - вы на моей территории. В моем царстве. Вы – подданные моей музыки.

Тексты моих песен бессмысленные и бессвязные, похожие скорее на набор звуков, чем на осмысленные стихи. Но вы все равно поймёте меня без слов.

Оглянитесь вокруг!

Мы среди мусора, охваченного огнем. Горят мои владения, подданные и, самое главное, мои противники. Я сама подожгла эту помойку, подпалив кончик собственного хвоста.

Каков ваш король, м?

Беспринципный, безжалостный, безбожный... и в нем легкая томность с нежностью.

Это я. Помойная крыса, Вонючка. Выбралась из мусорного бака, поднялась на сцену во второй раз, и снова на кончике моего хвоста искрится пламя.

Я – Крысиный король.

___________

[21] Electric Callboy - Hurricane

[22] In This Moment - Big Bad Wolf

[23] Motionless In White - Untouchable

[24] Stria - The Real Me

[25] Cry Excess - The Fallen

[26] From Ashes To New - Destruction of Myself

[27] Cult To Follow - Murder Melody