Стану твоей тенью
Глава 24
Эва…
Сильная. Держится ровно. Находит в себе силы улыбаться, смеяться, что-то без конца говорить. Кривясь, пережёвывает гречку, усиленно стараясь не подавать виду, насколько ей не нравится.
Наблюдаю за ней каждую секунду, всё замечаю. И думаю. Очень много думаю о том, что же такое на самом деле «мечтать».
Раньше и представить невозможно было, что она будет сидеть в убежище, что-то говорить, касаться постоянно, целовать Тень. Плакать, потому что скоро это закончится. Хотеть вернуть свою жизнь, быть как все, вернуться в мир, где Эва сидела бы вот так же со мной за столом, трещала, не думая о том, что будет завтра — мечта? Чтобы это был не заброшенный особняк, а обычная квартира в той жизни, к которой она привыкла. Где ей не грозит опасность из-за того, кем являюсь и на что способен.
Эва не должна была оказаться тут. Она не должна была видеть, как обрывается жизнь, даже если эти подонки могли причинить ей боль. Она не должна смотреть на меня так, как смотрит сейчас — смесь интереса, грусти и какого-то незнакомого доселе тепла, чувствующегося в каждом её касании.
– Демьян, – её тихий шёпот, как ток в открытую рану, заставляет дёргаться каждый раз, когда зовёт по имени. Настолько непривычно, неестественно, что реакции тела тоже не поддаются контролю. – Я пойду, а ты поешь.
– Эва…
Она тянется через стол, притрагивается кончиками пальцев к руке и ободряюще улыбается.
– Как бы я ни хотела увидеть твоё лицо, голодом тебя морить не собираюсь.
Поднимается, обходит стол и останавливается сбоку. Кладёт ладони на плечи, смотрит внимательно. Обхватываю за спину одной рукой и прижимаю. Мне так нравится её чувствовать рядом. Она наклоняется, целует в висок и произносит приглушённо:
– Когда-нибудь ты сдашься. Я подожду.
Слежу, как она выходит и скрывается в коридоре. Она знает, что ждать бессмысленно — времени нет. Как только дождь прекратится на два дня, она вернётся домой, а я покину город. Моя одержимость останется со мной, но придётся её подавить, заглушить. Меня не должно быть в жизни Эвы. Эва не должна желать остаться в моём мире, где человеческая жизнь ничего не стоит, а любое неосторожное действие приводит к ужасающим последствиям.
Ловлю себя на том, как перестраиваются собственные мысли, упорядочивается сознание, всё реже случается путаница. Каждая минута вблизи Эвы делает меня всё человечнее. А у людей, как известно, слишком много желаний, и не всегда получается с ними справляться.
Скорей бы закончился дождь, пока не слишком поздно.
Быстро съедаю порцию гречневой каши, перебивающей вкус Куколки. В несколько глотков выпиваю чай, как слышу шум.
Секунда, и я уже на ногах, крадусь к дверному проёму. Если пришли за Эвой, отлично. Если за мной… Буду убивать всех, кто способен ей навредить.
Беззвучно передвигаюсь к выходу. Выглядываю в окно и… выдыхаю. Эва тащит наполненное ведро. Маленькая такая, хрупкая, тяжело ей, но не сдаётся. Едва входит в дом, перехватываю ведро, Эва взвизгивает с перепугу.
– Не носи тяжёлое, – рычу, сверля её взглядом.
– Я хотела немного прибраться в комнате. Хоть чуточку уютней сделать, – бормочет, дуя губы.
Блять. От одного взгляда на её пухлые губки кровь приливает к паху. Поцеловать её хочется. Вспомнил как. Понравилось. И Эве нравится.
Оборачиваю поясницу и притягиваю её в упор. Её ладошки ползут по груди на плечи. Проворные пальчики пробираются под воротник, гладят шею. Эва закрывает глаза, ждёт.
Опускаю голову, выдыхаю на её губы сквозь ткань. Она слегка вздрагивает и выдавливает:
– Я не смотрю.
– Нет, Эва, – отказываюсь, отпуская её и хватая ведро.
Шагаю в комнату с печкой. Куколка врезается сзади, обхватывает за рёбра, к спине прижимается. Ощущаю, как её губы касаются шейных позвонков.
– Прости, – лепечет, отстраняясь. – Я слишком навязчивая. Больше не буду. Просто со мной впервые такое, что хочется постоянно обниматься и целоваться. Этот особняк проклятый какой-то.
Усмехаюсь, накрыв её руки своими. Мне тоже хочется. Как человеку. И гораздо большего хочется.
Что сотворила эта девочка с мёртвым солдатом, в котором человек умер гораздо раньше? Одними своими глазами и улыбками греет.
Поставив воду, поворачиваюсь к ней. Щурюсь. Эва опускает глаза, нервно потирает пальцы. Беру в ладони лицо и задираю вверх. Она несмело вскидывает взгляд.
– Закрой глаза, – прошу шёпотом.
Она подчиняется, сама тянется к маске. И я позволяю. Потому что эти несколько дней наедине с Эвой — единственный кусок жизни, который удалось вырвать из когтей своего дерьмового существования, где я — тень, призрак, убийца без чувств и эмоций, без желаний и надежды.
Накрываю её рот. Эва дрожит, губки размыкает, впуская мой язык. Обнимает за шею, прижимается вся. Робко своим касается, встречает. Сильнее в себя вдавливаю. Она потирается, пальцами массирует.
Как же хочется другой жизни…
– Демьян, – выдыхает, отрываясь, глаза открыть готова.
Толкаю её назад и прижимаю к стене. Эва прогибается в пояснице, проводит языком по моим губам. Закидывает ногу на бедро. Перехватываю под коленом, выше поднимаю. Куколка тихо стонет. В паху давит, горит. Частота пульса и дыхания нарастает. В висках стучит кровь. Спускаюсь ртом по шее. Прижимаюсь кончиком языка к трепыхающейся под кожей вене. Эва сгребает волосы в пальцах.
Остановиться. Необходимо прекратить это немедленно. Нельзя её.
Рывком отворачиваюсь, не давая ей увидеть лицо, и ухожу под дождь. Бегать. Подтягиваться. Отжиматься. Любыми способами переключиться с мыслей об Эве и неизведанного ранее возбуждения, сексуального желания, вызванного одним её поцелуем.
Задираю голову к серому небу с тяжёлыми низкими тучами и скрежещу зубами.
– Скорей бы закончился дождь. Иначе будет поздно, и я сломаю Эве жизнь.
***
Ночью становится хуже. Эва снова не спит. Весь день наблюдал из тени, как таскает вёдра, выливает грязную воду. Не понимаю её цели. Но и не вмешиваюсь. Лучше не приближаться. Только вернуться приходится, иначе дрова перегорят, печь потухнет, Куколка замёрзнет.
Наверху переодеваюсь в сухую одежду. Окидываю взглядом стену с фотографиями. Трогаю ту, где Эва улыбается. Даже не верится, что раньше этого было достаточно — смотреть на неё с расстояния, знать, что у неё всё хорошо, часами пялиться на снимки, даже не представляя, как однажды перевернётся устоявшийся мир, как одно мгновение слабости способно всё изменить и запустить механизм человечности, медленно разъедающий бездушную машину.
Теперь всего так… много. Не успеваю свыкаться с вновь приобретёнными эмоциями, ещё не все определяю точно. Наверняка уверен только, что не все они нравятся. Но меньше всего нравится сдерживаться, прижимая её, такую горячую, послушную, податливую, к себе. Целовать её вкусные губы, шею, за ушком, где ей очень нравится, когда приказа не поступало. Потому что хочется. Потому что Эве тоже хочется, ей нравится, ей приятно. И она хочет большего. И я хочет… хочу. Только запрещено дальше заходить. И поцелуев быть не должно было. Но она так близко…
Переведя дыхание, сжимаю кулаки и зубы. Пора научиться сущностям одной химеры сосуществовать. Человек, машина, зверь… все во мне. Все — я. Чувства, что испытываю, касаются только Эвы. Я не чувствую ничего по отношению к тем, чьи жизни забирал. Мне не жаль смертников, решивших поиздеваться над моим Ангелом. Но мне жаль, что она это видела.
Противоречия преследуют на каждом шагу. Так хочу её, но не позволяю этим желаниям вырваться из-под контроля. Нельзя. Понимаю, что уже поздно, не изменить ничего. Обнимать её не надо было, целовать, позволять смотреть на меня так, как не смотрела ни на кого на свете. Не жалость, как тогда, четыре года назад. Совсем другое.
То, что она вернётся к родителям девственницей, не значит, что останется невинной. Слишком поздно. Так почему не дать ей то, чего она так хочет?
Противоречия…
Спускаюсь по ступеням, они — след в след. Здравый разум твердит, что не стоит идти к ней, а та, человеческая часть, тянется.
В комнате царит полумрак, лишь догорающие угольки в печи отбрасывают слабые блики на стены и заблестевшие потёртые полы, на замотанную в одеяло фигурку на подоконнике.
Приказываю себе молча уйти, но… противоречия.
Подхожу к Эве. Она медленно поворачивает голову. Её улыбка вымученная, а белки глаз покрасневшие, ресницы мокрые, слипшиеся. Плакала.
Присаживаюсь перед ней на корточки, касаюсь костяшками влажной щеки. Голубые глаза наполняются новыми слезами, и Эва быстро, постоянно сбиваясь, шепчет:
– Демьян, я понимаю, что это ненормально, но меня тянет к тебе. Я хочу быть твоей, понимаешь? Навсегда. Я знаю, насколько странно, безумно это выглядит. И сама думаю, что сошла с ума. Но я… кажется… – всхлипывает, притискивая мою руку к своей щеке, потираясь о неё. – Я не хочу возвращаться домой. Хочу остаться с… тобой. И неважно, где и как. Просто…
– Ложись спать, Эва, – отрезаю, вставая.
Докидываю дрова, слушая её тихие, жалобные всхлипы и слова:
– У тебя огромные проблемы, знаю. И не только с законом. Я же вижу, что иногда ты ведёшь себя так, будто сам не знаешь, что и зачем делаешь. И мне не страшно. Слышишь, Демьян, я не боюсь.
С обречённым вздохом возвращаюсь к Эве и рефлекторно, на самых первобытных инстинктах, прижимаю к груди и хриплю на грани слышимости:
– Тебе не место в моём мире, Эва. И не потому, что… я не хочу. Ты не выживешь.
– Ты не знаешь меня.
– Знаю Систему. Она беспощадна. Ты — моё слабое место. Из-за тебя меня убьют. И на этот раз окончательно.
Куколка вздрагивает, цепляется в ткань на боках, прячет лицо на плече. Смыкаю веки, вдыхая её тонкий запах, будоражащий кровь и мужское начало.
Знал бы, что надо говорить — успокоил бы. Но приходится держать её, пока тихо плачет, а у самого не остаётся сил бороться. Когда выдыхается, поднимаю на руки и укладываю на матрас. Накрываю одеялом. Эва отворачивается к печке. Направляюсь к противоположной стене и скатываюсь по ней, вытянув ноги. Абстрагируюсь от холода, просачивающегося под одежду, и смотрю на тонкую спину. Закрываю глаза.
Надо спать. Отдых необходим даже самому закалённому телу и организму.
– Будешь сидеть там всю ночь? – спрашивает ворчливо, перекатываясь на другой бок. – Демьян, я не кусаюсь. Там холодно и неудобно.
Свет падает на неё сзади, лица не разглядеть, а спутанные волосы отливают золотом. Впитываю её образ, приоткрыв один глаз и делая вид, что сплю.
Не понимает, как сильно искушает? Намеренно провоцирует?
– Дэм, пожалуйста. Если у нас всего пара дней… Подари мне их.
Не реагирую. Эва вздыхает и отворачивается. Поднимаюсь, снимаю ботинки и ложусь сзади. Она тонко выдыхает, придвигается ближе, соблазняя своим доступным телом, и шёпотом просит:
– Обними меня. Мне так хорошо, когда обнимаешь.
Рука сама оборачивает и тянет ещё ближе, вплотную. Её сочная попка упирается в твёрдый пах, но Эва не отстраняется. Она знает, как хочу её. Она не боится. Накрывает мою кисть и проталкивает свои пальцы между моими. Бормочет тихо-тихо:
– Так хорошо.
Улыбаюсь, касаясь губами её волос.
Мало. Не хватает.
Стягиваю маску и снова прижимаюсь. Эва мелко, но выразительно дрожит, сильнее пальцы стискивает.
– Спи, Ангел, – проговариваю глухо.
Дыхание Эвы быстро становится равномерным, спокойным, глубоким. Она засыпает, а я так и лежу, слушая её дыхание, сердцебиение и собственные реакции.
Как же хочется быть «как все». Для неё. С ней. Только невозможно это. Мир не примет такого, как я. Он отверг меня ещё ребёнком, а тот, кем стал, ему и подавно не нужен. А так хочется…
Не замечаю, как погружаюсь в сон. Будит шевеление. Рефлексы, инстинкты убийцы, вбиваемые годами, срабатывают быстрее мозга.
Перехватываю запястье, перекатываюсь, впившись пальцами в горло противника и придавив его к земле. Слабый хрип ласкает слух. Пока зрение не проясняется достаточно, чтобы увидеть под собой испуганную Эву. Губы начинают синеть. Глаза закатываются.
Эва…
– Демьян, – беззвучно зовёт.
– Блять! – вскакиваю и вылетаю из комнаты.
Едва не убил её. Едва не задушил. Эва… Ей не место рядом с чудовищем. Слишком опасно.
Глава 25
Не знаю, сколько времени лежу, держась за горло и слепо глядя в потолок. Меня даже не трясёт, только полный упадок сил, шок и паралич.
Я проснулась от того, что его эрекция давила в копчик. Потёрлась о него, ощутив, как горячо стало в животе. Мне жутко хотелось завести его настолько, чтобы потерял разум и свой проклятый контроль!
Если с Сергеем мне было хорошо, он возбуждал меня своими поцелуями и ласками, то с Демьяном я лишилась рассудка, превратившись в какую-то похотливую, нескромную девку, мечтающую любой ценой заполучить этого мужчину. Даже если он так и не откроет лицо, я готова отдаться ему с завязанными глазами. Была готова.
Теперь же… Я даже не соображаю, что именно произошло. Вот я трусь о него попкой, чувствуя, как его половой орган отзывается, слегка подрагивает. А через секунду — хватка на горле, перекрывающая доступ кислорода, и его глаза. Холодные, безумные, нечеловеческие глаза. И всё. Лишь этот блеск сумасшествия, прежде чем сознание поплыло, а перед глазами начало темнеть.
Лежу и слушаю подозрительную тишину, в которой раздаётся лишь треск дров и моё бешено колотящееся, на пределе своих возможностей, сердце.
Провожу пальцами по шее, кожа слабо пульсирует и горит в местах, где его пальцы пережимали трахею.
Демьян… Он… чуть не убил меня!
– Боже, – всхлипываю, и слёзы наконец прорываются, настигает запоздалая истерика.
Больше я не смотрю в потолок, а рыдаю, сжавшись в клубочек на скомканном матрасе. Меня трясёт, зубы стучат. Дыхание рвёт грудь. Это не просто плач — громкие, во весь голос всхлипы, эхом отражающиеся от стен.
Нос закладывает, глаза слепнут, а голову словно кувалдой расплющить пытаются. Я всё всхлипываю, жалобно, болезненно, пока не начинаю настоящим образом задыхаться. Включается паника — не могу дышать, воздух не поступает.
Выжить… Выжить… Не умирать вот так.
Глаза не видят, ноги слабые, слушаются плохо. Судорожные, влажные звуки разносятся по коридору. Пытаюсь выровнять дыхание, перестать захлёбываться, но не могу.
Добираюсь до кухни, сама не понимая как. Дрожащими руками откручиваю с бутылки крышку, роняю воду. Падаю на колени, поднимаю почти пустую бутылку и подношу ко рту. Горлышко стучит по зубам, пока делаю несколько крошечных, рваных глотков. Внутренности перестают подскакивать, звуки становятся тише, но не стихают полностью.
Сил подняться нет. Доползаю до стены и облокачиваюсь на неё спиной. Ничего нет. Только колотить не перестаёт. Время застывает, пространство плывёт, начинает вращаться. Глаза огнём горят. Я закрываю их, и сразу вижу ледяной и острый, как клинок, взгляд серых глаз. Всего на секунду успела заметить в них проблеск осознанности, когда пыталась достучаться до него.
Время идёт. Колотун постепенно переходит в дрожь, дышать становится легче. Я всё сижу на ледяном полу, чувствуя, как сквозняк сочится между досками. Демьян не приходит, даже когда возвращаюсь в «спальню» и сворачиваюсь на матрасе в позе эмбриона.
Весь день проходит в прострации. Я лежу, ничего не видя и ни о чём не думая. Только безумие в глазах, к которым так привыкла, преследует и наяву, и во сне.
В себя прихожу лишь на следующее утро. Переворачиваюсь на спину и прислушиваюсь к ощущениям. Шея болит — первое, что могу разобрать. А дальше мысли, понимание и осознание превращаются в снежный ком, растущий прямо на глазах.
Огонь не горит. Печь остыла. Мой сталкер не приходил даже ночью.
Тишина. Гнетущая. Пугающая. Такая же, как и вчера. Потому что дождь не идёт второй день.
И почему-то это осознание пугает сильнее всего прочего.
Я не ищу Дэму оправданий. Но в тот момент это словно был не он. Или он, но не тут, не со мной. Такое часто случается у людей с ПТСР. Особенно у тех, кто вернулся из горячих точек. Много случаев, когда мужчины душили жён во сне, а иногда и убивали.
Мне было жутко страшно. И сейчас не особо легче. Только всё это не заставит меня отказаться от своего сталкера. Я видела и знаю, каким он может быть. Страстный, но сдержанный, никогда не переходящий черту. До прошлого утра. Которое наверняка станет нашим последним.
Снежный ком нарастает, в носу першит.
Он не пришёл.
Безуспешно прождав полдня, понимаю, что не ощущаю голода, но вот холод и сырость пробирают до костей. Попытки распалить печь не венчаются успехом. Впервые за эти дни я скучаю по цивилизации, отоплению, электрическому чайнику, микроволновке и полному холодильнику маминой еды. А ещё я скучаю по родителям, Смайл и Лере. И я схожу с ума в одиночестве без Демьяна.
Чтобы хоть как-то согреться, пробегаю до кухни и ставлю на газ небольшую кастрюльку с водой. Чая нет. Приходится пить кипяток в прикуску с сухарями.
К ночи картина не меняется. Дождь стих. Ещё день, и я вернусь домой. Если, конечно, Демьян не оставит меня здесь навсегда.
Лежу в темноте, скрючившись на матрасе под одеялом. От озноба трясёт, зубы клацают. Пальцы уже не слушаются. Даже тёплая куртка не спасает. Прячусь с головой, сжимаюсь, пытаюсь уменьшиться. Уснуть не получается. Снова эта давящая и пугающая тишина, как в первую ночь. Каждый шорох, как выстрел, заставляющий вскакивать. Пару раз мне даже мерещится звон кандалов, хлопающие двери или завывания призраков.
Ненавижу оставаться одна. Особенно в этом огромном заброшенном, стоящем на болотах доме посреди леса. На грани паники и без особой надежды, что мой сталкер выведет меня отсюда.
В очередной раз хлопает дверь, а за ней — бесконечная тишина.
Не могу! Я больше так не могу! Я схожу с ума!
Вскакиваю на ноги и выбегаю из «спальни», буквально влетев в стальную грудную клетку, от которой пахнет лесом и печёт глаза.
– Демьян, – скулю, схватившись за него, как за единственную возможность пережить эту ночь. Я уже забыла обо всём, что случилось прошлым утром. – Только не оставляй меня одну. Не оставляй больше, – плачу, не давая ему и шага ступить.
Дэм на мгновение обнимает. Или мне так кажется. Потому что через секунду он, не произнеся ни слова, достаточно жёстко отрывает меня от себя и идёт в комнату. Топит печку. А я стою, облокотившись на поведённый от времени косяк, переминаюсь с ноги на ногу и пялюсь в его спину, хмурый лоб и мелькающий в огненных бликах ледяной, отстранённый взгляд. Кожей чувствую его холодность. Он закрылся.
– Демьян, – зову тихо, но он не реагирует. Подхожу немного ближе. – Дэм, – ноль реакции. Ещё приближаюсь, протягивая руку. – Не молчи.
Он молниеносно разворачивается, перехватив за запястье, и отталкивает с такой силой, что делаю несколько шагов назад, но на ногах устоять не удаётся, и я приземляюсь на пятую точку. Больно бьюсь копчиком. Слёзы уже не просто наворачиваются на глаза, а текут по щекам, когда смотрю на этого абсолютно незнакомого, чужого мужчину, цедящего:
– Что тебе не ясно, Эва, в приказе «не касайся»? Хочешь умереть? Ты нарываешься. Если завтра дождь не возобновится, следующую ночь будешь встречать в своей постели, со своим мусором. Не лезь ни в мою жизнь, ни в мою голову, – лишь на мгновение его ровный тон сбивается, но Демьян продолжает, и мне снова кажется, что я выдаю желаемое за действительное. – Держи дистанцию, Эва, если хочешь увидеть семью, а не сгнить на дне болота. Больше повторять не стану.
Уходит. Я сижу на полу, плачу, дрожу, но он даже не смотрит на меня.
Закрываю лицо ладонями, но не позволяю себе поддаваться слабости и опять рыдать до полного отупения. Хватит уже!
Я же никогда плаксой не была. Видимо, всё случившееся с момента отъезда от Сергея так повлияло на мою психику.
Спокойствие, Эльвира, спокойствие. Ты справишься. Ты это переживёшь. Завтра не будет дождя, а послезавтра ты уже будешь обнимать маму и рыдать. Только бы не было дождя. Подумаешь, схватила стокгольмский синдром, решила, что влюбилась в маньяка, преследующего тебя. Глупая, глупая Эва.
Сжав зубы, поднимаюсь и подхожу к печке. Отогреваюсь, глядя, как в щёлках из-за дверцы пляшет пламя. Не вслушиваюсь в шаги и скрип половиц.
Ещё немного, и весь этот кошмар закончится. Будет сложно вернуться, но я справлюсь. Демьяна не выдам, как-нибудь отмажусь, придумаю что-то. Скажу, что познакомилась с парнем, он предложил прокатиться на мотоцикле, а я согласилась. Он повёз меня в лес, начал домогаться, я отбивалась, и он бросил меня там. Пересидела в какой-нибудь хибарке, в которых специально оставляют одежду, еду и спички для заблудившихся охотников и грибников. Когда закончился дождь, пошла, куда глаза глядят. Сама своему счастью не поверила, выйдя на дорогу.
Потом выслушаю папин монолог о том, что он с детства вбивал мне в голову правила безопасности, чтобы никуда не ходила и не ездила с незнакомцами. Поплачу вместе с мамой, буду соглашаться, что они чуть не свихнулись, что уже похоронили меня. Слезливо попрошу прощения. Пойду к психологу. Зачем? Лечиться от болезни, захватившей меня в момент, когда сталкер прижал к стене подъезда, попросил остановить, поцеловал и… навсегда остался в моих снах. Буду врать и изворачиваться.
Не осталось больше милой, честной, открытой девочки Эли. Она умерла в том переулке. Но и Эвы не будет. Она останется в этом лесу. Будет ходить призраком по пустым комнатам. Сидеть на кухне, мечтая о кусочке сахара. Лежать на сбившемся матрасе, мечтая о ласках другого призрака, изнывая от желания его поцелуев.
Не знаю, кто вернётся в Москву. Но ни одна из них. Кто-то третий. Кто-то чужой. И этот кто-то изо всех сил постарается, чтобы близкие ни о чём не догадались.
А пока глупая, глупая Эва смотрит в окно, желая увидеть там сталкера. Ждёт, что он войдёт, остановится за спиной. Не обнимет — на это нет надежды. Но он будет близко, а она будет его чувствовать. Повернётся. Закинет руки на шею. Коснётся губами его рта сквозь маску. Увидит, как почернеют его глаза. Закроет свои, когда он об этом попросит. И растворится.
Глупая, глупая Эва.
И я убеждаюсь в этом, когда утром на кухне меня ждёт гречка и… кофе. Горький, чёрный, без сахара, но кофе.
Видимо, из той же сторожки. Интересно, кто-то приходил туда в эти дни, решив, что заблудившимся грибникам кофе просто необходим, или Дэм не трогал его и принёс специально для меня, когда кончился чай?
У меня нет ответов. Что бы ни происходило в его двинутой голове, он заботится обо мне так, как это возможно в наших условиях. Так, как умеет. И пускай больше не обнимает ночью, не целует за ушком, заставляя сердце пойманной птичкой разбиваться, он заботится. Держит дистанцию, контроль, но не оставляет.
Занять себя тут нечем. Совсем. Ни книг, ни телевизора, ни даже грязной посуды. Приходится бессмысленно шастать по дому, открывать дверь за дверью, шкаф за шкафом. Матерюсь словами, о которых раньше и не подозревала, найдя в комнате с фотографиями такую аптечку, что больница позавидует. Там нет Анальгина, Аспирина или Парацетамола. Ампулы, шприцы, перевязочный материал. Я несильна в медицине, но по названиям понимаю, что всё это серьёзные препараты, возможно, наркотические.
Меня передёргивает. Обхватываю себя руками, на минуту поверив в то, что торчу тут с наркоманом. Но логика срабатывает быстрее. Наркоманов я видела часто. Их выдают глаза. У Демьяна они не пьяные, не дурные. Иногда холодные, иногда потерянные, иногда реально будто под кайфом, но таким он был только в самые интимные моменты.
Следующая находка выбивает почву из-под ног. Вещей у него очень мало. Всё чёрное или хаки, не выделяющееся. Толстовка. Армейские штаны с кучей карманов. Зачем-то проверяю их все. Переворачиваю ящик с трусами и носками. Именно ящик. Картонный. Стоящий в шкафу. Розовое пятно среди всего этого чёрно-зелёного режет глаз. В секунду внутри меня вспыхивает что-то новое, незнакомое, но такое жгучее. Ревность. Ревность к той, кому эти трусы принадлежат.
Только и это длится недолго, когда вспоминаю, как искала трусики из любимого комплекта. Мама смеялась, что не только папиными носками питаться стиральной машине. Я хохотала до слёз, а папа в шутку ворчал, что не виноват, что его носки самые вкусные.
И вот они нашлись. В логове сталкера. Мне бы испугаться, как адекватному человеку. Но вместо этого на меня накатывает эйфория. Мой сталкер. Мы одержимы друг другом. И как бы там ни было, не выйдет вылечиться.
Из этой странной одержимости выросло что-то иное. Невозможное, запретное и такое притягательное.
Прижимая к центру груди чистое бельё, представляю, как здорово было бы полноценно помыться и надеть его. Рассеянно подхожу к окну и поднимаю взгляд к светлому небу с редкими облаками.
– Вот бы пошёл дождь. Я ещё не сдалась. Небо, пожалуйста, дай нам ещё время.
Глупая, абсолютно нелогичная просьба будущей пациентки психдиспансера. Но я хочу верить в то, что у нас может что-то получиться. Возможно… Как-то… Когда-то…
На следующее утро меня будят солнечные лучи, заливающие всё вокруг тёплым, жёлтым светом.
Глава 26
Нельзя дольше оставаться в сторожке. Опасно. Даже по такой погоде сюда могут забрести случайные свидетели. Придётся убрать.
Возвращаться к Эве ещё опаснее.
Всё это время, стоит немного расслабиться, вижу её закатывающиеся глаза и синеющие губы. Правильно сделал, оттолкнув её, пусть внутри что-то сжималось и болезненно пульсировало. Даже ранение о себе напомнило.
Эва…
Со своими огромными голубыми глазами и дорожками слёз на щеках. С этим обиженным взглядом, в котором читалась растерянность, когда толкнул. Она не понимает, почему отгораживаюсь, что защищаю её. Глупая. Наивная. Но часто говорит правильные вещи, видит куда больше остальных. Догадалась о ПТСР, но не понимает, насколько всё серьёзнее.
Посттравматическое стрессовое расстройство… Можно ли так назвать состояние того, кто недавно осмыслил себя как живого человека, с эмоциями и желаниями, а не бездушной машиной, работающей исключительно по приказу? Сходства есть, но эта дрянь сидит глубже. Когда мальчишке приходится убивать друзей, чтобы не убили его, ломается само восприятие морали и человечности. Эва этого не поймёт. И не узнает. Система не должна прознать о ней.
Дождь закончился. Завтра вечером Куколка вернётся домой. От этой мысли появляется не только дискомфорт, но и ощущение потери чего-то жизненно важного. Чего-то такого, без чего дальнейшее существование утратит смысл.
Жил ради её защиты и безопасности, но больше приближаться нельзя, даже издалека смотреть. Вкусил её. Распробовал. Понимаю, что уже не будет так, как было раньше. От желания прижаться к её спине, обернуть руками, потереться лицом о волосы начинается ломка.
Необходимо вернуться, растопить ей печь. Эва должна спать. А если нет, сохраню дистанцию. Функции солдата никто не отменял.
Смотрю на пакет с леденцами, оставленный для заблудившихся грибников. Уголок губ дёргается в улыбке. Раньше брал лишь необходимое, а теперь думаю, что Эва захочет конфет, она ведь сладкое любит.
Осознаю, какую опасность для неё создаёт очеловеченная версия того, кем был раньше. С эмоциями жить куда сложнее, чем без них. Раньше не коснулся бы её. А теперь… так хочется.
Скрипнув зубами, отрываюсь от стены, около которой просидел последние несколько часов. Разминаю затёкшие суставы. Поздно. Идти надо. Эва замёрзнет.
Знакомая болотная сырость ударяет в тело, едва ступаю за порог. Ботинки утопают в кашеобразной грязи. По такой земле мотоцикл не проедет. Сегодня было солнце. Завтра должно подсушить достаточно, чтобы избавиться от Эвы раз и навсегда.
Не знаю, что дальше. Куда двигаться. Где искать цель. Выследить командиров? Убрать? Отомстить за мальчишку, у которого отобрали имя, и который теперь не приспособлен к жизни, коей так желает? Невозможно существовать бесцельно. Иначе вернусь в состояние того разлагающегося трупа, каким был до улыбки и протянутой руки Эвы.
«Меня зовут Эля. Я могу помочь».
Смотрел тогда на неё, полулёжа на земле. Один сплошной, оголённый нерв, покрытый ранами. С бородой, прячущей дыру от осколка. Практически ослепший от запёкшейся крови.
Всем было плевать. Люди шарахались, шептались и говорили: «Фу, урод, только тут не сдыхай, а то менты дорогу перекроют, пробки будут».
Забился тогда в подворотне, накрылся брезентом и желал смерти. Закалённая воля и вбитая в голову правда о выживании не давали так просто распрощаться с жизнью, но сил не было.
Услышал быстрые шаги, но не открывал глаз. Много дней не ел, пил из лужи, цепляясь за жизнь, что не оборвалась по плану командиров. Всё болело, но внимания не обращал — привык.
А потом тихий, ласкающий слух голосок:
– Вам плохо? Вызвать скорую? Что случилось?
Не смотрел, но чувствовал, как стянули брезент. Тёплые, такие нежные пальцы коснулись запёкшейся кровью раны на лбу. Поднял веки и увидел встревоженную девочку с ангельской внешностью и сосредоточенным взглядом. Она кусала губы, глядела с искренним переживанием. Достала влажные салфетки и протараторила:
– Они со спиртом. Может быть больно. Потерпите.
Приложила прохладную салфетку к глазу, дышала часто, резко. Руки её слегка дрожали.
– Что произошло? Вас избили? Надо вызвать полицию, скорую помощь.
Смотрел на неё и не понимал, отчего сердце стучит быстрее. Её голос, глаза, беспокойство за Тень. Что-то происходило в организме, перекраивались мысли.
Она потянулась за телефоном, и тогда прохрипел:
– Нет.
Девочка вскинула взгляд, полный неодобрения. Но телефон убрала. Сидела на корточках, стирала кровь.
– Хотите пить?
Не дожидаясь ответа, приложила к губам бутылку с чистой прохладной водой. Пил жадно, с наслаждением, ощущая слабый привкус апельсина, понимая, что это вкус её помады, её губ.
– Надо что-то сделать, – говорила она, не переставая касаться. – Вызвать помощь.
– Нет.
– Хоть что-то…
– Ухо… ди…
– Нет. Не могу же я вот так вас оставить.
Оглянулась по сторонам и поднялась. На её губах заиграла слабая, но такая яркая улыбка.
– Меня зовут Эля. Я могу вам помочь. Только скажите, что я могу сделать, – проговорила, протянув руку.
Я видел лишь эту маленькую светлую ладошку с аккуратными пальчиками и розовыми ноготками.
– Поесть… надо, – ответил, вложив свои изуродованные взрывом пальцы в её крошечную руку.
Она не отпрянула, а с осторожностью сжала и помогла подняться. Встать на ноги. В тот момент понял, что моя цель — её защита.
Вспоминая это сейчас, осознаю, что в тот момент зародились первые ростки человечности. Меня учили, что в мире нет бескорыстия и доброты, всем что-то надо. Но Эва не была такой. Она накормила супом, поругавшись с администратором кафе из-за того, что Тень не пустили внутрь. Ещё несколько раз предложила помощь, но отказался. Тогда она пообещала прийти завтра, вдруг передумаю. А ещё написала свой номер телефона, сказала, что её отец генерал в Москве, что у него есть возможности помочь. Такая наивная и доверчивая.
И на следующий день она пришла, только Тени там не было. Как и следующие восемь дней, в которые она с упорством возвращалась и искала. Оставляла еду и уходила. А я наблюдал за ней. И когда пришло время ей возвращаться в Москву, последовал за ней в грузовом поезде.
За неделю окреп под её неустанной заботой, пусть она об этом и не знала. Но еда и вода оживляли. Как и пакеты с лекарствами: обезболивающие, бинты, Лидокаин, дезинфицирующие средства. Она заботилась вопреки всему, даже не подозревая, как много сделала. Не ожидая благодарности. Просто Эва… она такая. У неё огромное, доброе сердце. И сейчас хочется, чтобы в этом сердце всегда было место для чудовища, родившегося от её улыбки и старающегося стать лучше. Для неё.
Но инстинкты, бесчеловечные догмы оказались сильнее. Я навредил единственному человеку во всём мире, которого поклялся защищать.
И теперь иду к ней по лесу, дабы позаботиться, не дать замёрзнуть и не ожидая благодарности, как не ждала Эва. Она научила, что доброта существует. Что в самом тёмном существе есть свет. Что чувства нельзя убить. Что тот, кто никогда не знал любви, полюбит пятнадцатилетнюю девочку за её самоотверженность и навязанную заботу.
Небо затянуто облаками, луна слабо подсвечивает изученный наизусть путь. Сегодня проделываю его в последний раз. Потом… потом отправлюсь туда, где смогу приглушить свою одержимость и выстроить план мести.
Ещё на подходе к особняку чувствую неладное. Что-то не так. Замираю за стволом дерева, вслушиваясь в лесную тишину.
Вода. Где-то льётся вода. Душ.
Шланг прохудился? Чужие не могли пройти. Эва не полезла бы ночью под ледяную струю. Она же такая нежная и чувствительная.
Приобретённые за годы службы Системе навыки срабатывают на все сто. Ветки не хрустят под ботинками, вода не хлюпает. Передвигаюсь бесшумно, не спугивая ночных зверей и птиц. Останавливаюсь около кабинки. Прислушиваюсь. За шумом воды разбираю дыхание и как стучат зубы.
Глупая Эва! Чем она думает?
Распахиваю дверь, и срабатывают уже совсем другие инстинкты.
Эва визжит, прижав локти к груди и забившись в угол. Глаза распахнуты от ужаса. По её обнажённому телу стекает пена. Цепляется за лёгкую щетину на лобке. Кровь накачивает член, он пульсирует. Горло пересыхает. Как во сне, протягиваю руку и касаюсь её бедра, размазывая пену. Шагаю к ней под струю воды и вдавливаю в стену. Обхватываю руками и притягиваю к себе. Толкаюсь членом в живот. Эва трясётся, зубы клацают от холода и испуга. Её пальцы дёргано проходят по грудным мышцам на шею.
– Демьян, – выдыхает, пытаясь прикрыться. – Уйди. Я… Я…
Голая. Мокрая. Прекрасная в своей наготе. Такая желанная. Такая…
– Демьян, нет! – кричит, когда развожу ноги коленом и трогаю её нежную плоть пальцами. – Прошу! Не так!
– Блять! – выплёвываю, осознавая, что делаю.
Вылетаю из кабины, слышу, как зовёт, просит не уходить, и… иду в дом. Поднимаюсь наверх, оставляя по пути потоки воды. Раздеваюсь быстро, механически. Спустив трусы, сжимаю эрекцию и откидываю голову назад, закрыв глаза.
Эва… Её тело… Идеальная. Прекрасная. Возбуждающая. Невыносимо. Сука, невыносимо всё это!
Сцепив зубы, одеваюсь. Дискомфорт в паху уже настолько ощутимый, что невозможно его терпеть. Хочу её. Чёрт, как сильно я её хочу!
Эва просила сделать её моей. Я бы мог. Вспомнил бы, как надо. Научился бы с ней. Только нельзя. Нельзя! Окончательно сломаю, она жить нормально не сможет.
– Демьян! – раздаётся с первого этажа её истошный, полный страха крик. Топот. – Дэм, пожалуйста! Не прячься! Не уходи! Давай поговорим!
Искушение так велико. Нельзя. Не могу контролировать свои порывы, инстинкты и желания. Уйти надо. Но она замёрзнет. После ледяной воды. Чёрт!
Рваными движениями растираю лицо ладонями. Зажмурившись, вою в них в попытке сбросить часть напряжения.
Как не тронуть её? Как не навредить настолько, что эта рана никогда не заживёт? Она не понимает. Ничего не понимает. Слишком маленькая и неопытная. Думает лишь о своих желаниях — не о последствиях.
Если позволю себе… Если возьму её… Если сделаю женщиной… Она моей будет. В опасности. С постоянным риском, что однажды меня обнаружат, и Эва пострадает. Нельзя, дьявол всё забери!
– Демьян, – шепчет Эва, появляясь на пороге.
Мгновенная боевая готовность срабатывает на рефлексах. Это наш последний бой. Мой с ней. Мой с самим собой.
Она подходит медленно, несмело. На ней лишь ботинки и огромная куртка. Ноги голые, мокрые. Покрытые мурашками.
– Не подходи, Эва, – отчеканиваю с угрозой, но она не останавливается, пока между нами не остаются считанные сантиметры. – Эва…
– Я просто от неожиданности испугалась, – выталкивает, глядя в глаза. – Ты хочешь меня, я знаю. И я… – сглатывает, опустив взгляд в пол. – Я не против. Тоже тебя хочу. Мне не страшно, честное слово, – вскидывает взор, и в глазах вспыхивает вызов. – Завтра меня тут не будет. Я понимаю, что это будет всего один раз, а потом ты исчезнешь. Но я хочу, чтобы ты стал моим мужчиной. Моим первым. Демьян, сделай меня своей полностью. Я и так уже твоя, это ничего не изменит.
Её настойчивость рушит выдержку. Рывок вперёд, и вжимаю девочку в себя. Рычу, понимая, что должен оттолкнуть, уйти, не позволять себе того, что она предлагает.
Эва поднимается на носочки, касается губами подбородка. Поддевает пальцами маску, медленно стягивая её.
Нельзя.
– Закрой глаза, Эва.
Она роняет ресницы на щёки. Делает шаг назад и расстёгивает куртку. Сбрасывает её на пол, оставаясь лишь в розовых трусах. Тех самых, что забрал из её спальни. Провожу пальцами по её соскам. Эва тихо вздыхает. За окном ударяет гром, пространство вспыхивает молнией, и сразу за ней на землю падают первые массивные капли дождя.
Там снова льёт. Мы заперты тут. Эва обнажена, открыта, доступна. А мне так хочется…
Обнимаю её, притянув к себе. Пробегаю ладонью по спине и оставляю поцелуй на лбу.
– Прости, Ангел, но я не могу, – говорю тихо, а мысленно добавляю: «Потому что монстр, едва не задушивший тебя, не имеет права даже на минуту наслаждения».
Глава 27
Демьян касается губами лба и уходит, а я остаюсь стоять посреди комнаты в одних трусиках и дрожать.
Боже мой, о чём я вообще думала, предлагая сталкеру стать моим первым?
Слёзы жгут глаза, в носу першит, а в груди давит от желания разреветься.
Почему я такая? Почему Сергея боялась подпустить слишком близко, а на Демьяна вешаюсь, как какая-то доступная девка?
Все эти мысли проносятся за несколько секунд, а после меня рывком разворачивают.
– Подними руки, – командует хриплый, низкий голос, но я и шевельнуться не могу. – Эва… Чёрт…
Не понимаю как, но Дэм умудряется натянуть на меня свою толстовку, мешком свисающую почти до колен. Она тёплая и пахнет им.
Вернулся.
Обрадоваться не успеваю, как он кладёт свою большую, сильную ладонь на мой затылок, наклоняется, дёргает на себя и впечатывается в мой рот. Раздвигает губы языком и пробирается внутрь, быстро и размашисто гладя мой.
На первом же прикосновении колени подгибаются, хватаюсь за его рёбра, отдаваясь сладкому, горячему поцелую. Языки сплетаются. Мои пальцы перебирают ткань его нательного белья, а его — намертво фиксируют голову, не давая отстраниться.
Он целует глубоко. Жарко. Несдержанно. Тихонько скулю ему в рот от разгорающегося в животе пламени. Прижимаюсь всем телом. Во рту собирается слюна, дыхания не хватает. Но я не хочу, чтобы он останавливался. Готова задохнуться, только бы не думать, что больше он никогда не коснётся, что это последний поцелуй.
За закрытыми веками темнота расплывается разноцветными разводами, голова кругом идёт.
Божечки-кошечки, как он целуется!
Только всё хорошее когда-то заканчивается. Демьян отпускает мои язык и губы. Шумно сглатываю, он повторяет. Ресницы не поднимаю. Он удерживает голову так, что наши губы продолжают смешивать слюну. Так тяжело и громко дышит, что за этим собственного дыхания не разбираю.
– Почему ты вернулся? – выдавливаю не своим дрожащим голосом.
Мой сталкер переводит дыхание. Гладит губы губами. Потирается. Это так… классно. Нежно, но горячо.
– Демьян?
Он больше не дёргается от звука своего имени, лишь оставляет ещё один короткий поцелуй.
– Не могу, Эва… Блять… Так сложно… Не могу с этим бороться. С тобой не могу, Эва.
У меня дух перехватывает от его слов. Не только со мной всё это сумасшествие творится. Просто у него выдержки больше.
– Я твоя? – выдыхаю и задерживаю дыхание в ожидании ответа.
– Нет, – выбивает резко, но не отпускает, продолжает потираться губами. – Я не могу, Эва… Не знаю, как надо… сделать, чтобы… не навредить тебе.
– Дэм, я не боюсь, – шелещу и прихватываю его нижнюю губу, скольжу по ней языком.
– Я боюсь. Не знаю… как с женщиной… без… Не сделаю больно…
Открываю глаза, понимая, что он без маски. Дэм не прячет лицо. На улице дождь, стучащий по устланной листьями земле и окнам. Мы снова в ловушке. Соприкасаемся губами и носами. И так хорошо. Не хочу думать о внешнем мире и родных. Сейчас ничего нельзя сделать, нет возможности дать им знать, что я жива и здорова. Только мозг немного набекрень, но это ничего.
Перебираю пальцами рёбра под тканью. Чувствую бинт, которым перевязана рана.
Мой сталкер. Пострадавший из-за меня. Заботящийся в этих допотопных условиях. Такой растерянный, такой горячий, такой сильный, такой… мой.
И я целую его. Провожу кончиком языка по его нижней губе. Затем по верхней. Телом ощущаю, как его мышцы становятся твёрже. И ныряю к нему в рот. Он шумно выдыхает, отвечая. Больше я не хочу, чтобы он терял контроль. Я хочу, чтобы он потерял голову.
– Эва… не надо.
Отпускает затылок и переводит руки на бёдра. Давит вниз, заставляя встать на стопы. Задираю голову вверх и стараюсь рассмотреть в темноте его черты, но ничего не разглядеть.
– Хочу увидеть тебя, – шепчу тихо-тихо, протянув руку и проведя подушечкой пальца по его губам. – Можно?
На самом деле мне неважно, как он выглядит. Я влюбилась в человека без лица, и вряд ли что-то в его внешности сможет меня оттолкнуть.
– Не понравлюсь, – сипит, отворачиваясь.
Я не переубеждаю. Бегу к стене и включаю тусклый свет, которого вполне достаточно. Он стоит спиной. Возвращаюсь медленно, неуверенно. Сердце в груди бешено бабахает. Немного страшновато.
Прикладываю ладонь к спине, но Демьян не реагирует. Обхожу его и останавливаюсь. Он отворачивает голову.
– Демьян, пожалуйста, – прошу уверенно, взяв его пальцами за подбородок. – Это ничего не изменит.
– Лучше бы изменило, – выдавливает, поворачиваясь.
Сердце ухает в пятки. Кровь стучит в ушах. Не знаю, что отражается у меня на лице, но Дэм горько усмехается и выдёргивает лицо. Проходит к окну и бросает:
– Урод.
Перевожу дыхание. Глубоко вдыхаю и следую за ним. Ныряю между его телом и подоконником и обхватываю ладонями щёки, на одной из которых красуется ужасающий шрам, часть которого видела из-под маски. Затянувшаяся дыра в районе стыка челюстей, от которой к виску и подбородку тянутся белые, глубокие, неровные полосы.
Провожу по ним пальцами, глядя в потускневшие глаза. Встаю на носочки и тяну своего сталкера вниз. С моим ростом сложно быть с кем-то на равных. Спасает только то, что до двенадцати лет занималась балетом и достаточно долго могу простоять на пальчиках. Прижимаюсь губами к дыре и смыкаю веки, пытаясь сдержать слёзы.
– Ты не урод, Демьян, – шепчу, проведя губами выше, к уху. – Ты мне очень нравишься. Спасибо, что открылся.
Всего пару секунд он позволяет себе дрожь и возвращает контроль. Снова давит на бока, ставя меня на пол. Смотрит так… затравленно. А я глажу его лицо, глажу. Касаюсь губ, скул, подбородка.
Он не эталон мужской красоты, вовсе нет. Квадратный подбородок. Нет тех выделяющихся крутых скул, как у Тихомирова. Пухлые губы. Уголки слегка опущены вниз. Широкий нос. Шрамы. Но для меня он самый красивый.
Сердце снова ускоряется. Накрывает та самая нежность, которой невозможно сопротивляться. Так хочется помочь ему, изгнать демонов сомнений, победно пляшущих в его глазах. Стереть тени, живущие в нём. Это будет трудно. Дождь рано или поздно закончится, и мы навсегда расстанемся. Но сегодня… сейчас… мы заперты непогодой в доме, где всё можно. Где нет места осуждению или стыду. Он и я. Сталкер с поломанной психикой и способностью убивать в одно движение и глупая, глупая Эва — ягнёнок, послушно шагающий в пасть к волку.
Делаю шаг назад. Опершись ладонями на подоконник, подтягиваюсь и сажусь. Холод бьёт в спину, голые ноги покрываются гусиной кожей. Протягиваю руки ладонями кверху и прошу:
– Иди ко мне.
Он снова как ребёнок, не знающий, правильно ли поступает. Стоит, опустив голову вниз. Подаюсь вперёд и ловлю его за пальцы. Тяну на себя, и Дэм поддаётся, становясь между моих разведённых ног. Обнимаю одной рукой за шею, пальцами второй не переставая трогать его лицо.
– Я бы хотела остаться с тобой, но знаю, что это невозможно. У нас слишком мало времени, чтобы растрачивать его впустую. Поцелуй меня. Сделай то, что так сильно хочешь.
Сдвигаюсь вперёд, обернув ногами его бёдра и почувствовав твёрдую эрекцию, вжимающуюся в промежность. Мой сталкер старается отодвинуться, но я крепче скрещиваю лодыжки.
– Эва… Не могу, – выдавливает, покачав головой.
– Почему, Демьян? – спрашиваю шёпотом, как преданная собачка, заглядывая в тёмные глаза с расширенными зрачками. – Я не маленькая девочка, и понимаю, чего хочу. Как понимаю и то, что внешний мир никогда не примет тебя и ту, кем я стала рядом с тобой. Я неопытная, да, в сексуальном плане. Но я хочу заняться с тобой любовью. Чтобы ты стал моим первым мужчиной. За несколько месяцев я не смогла пересилить себя и отдаться Сергею.
Он морщится, сжав челюсти, отчего впадина шрама становится глубже и ужасающее. Мышцы каменеют. Злится. Но я продолжаю:
– С тобой желания — естественные.
– Эва… Эва… – хрипит отрывисто, склонившись и спрятав лицо на моей шее. Обнимает, сдёргивая на самый край подоконника. – Ты не понимаешь. Я не могу… контролировать себя и инстинкты. Я не знаю… Не помню… как надо. С женщиной. А ты… Ты девочка… Ты не понимаешь.
– Но ты хочешь меня, – продавливаю, в голосе проскакивают упрямо-капризные нотки.
Не знаю, почему мне так важно, чтобы он стал моим первым мужчиной. Потом придётся жить с этим, вспоминать, ложась в кровать с другим.
От одной мысли об этом меня передёргивает. Дэм прибивает ещё крепче. Водит губами по шее, словно сам не осознаёт, что делает, не даёт отчёта в действиях тела, которое куда честнее его слов.
Обхватив его голову, отрываю от шеи и смотрю в глаза. Секунды текут. Мы не разрываем зрительно контакта. Губы пересыхают. Обвожу их языком. Он наблюдает за моим действием. Облизывает свои. Кровь нагревается, вскипает. Плавится здравый смысл. Одновременно тянемся друг к другу, врезаясь ртами. Прижимаемся и застываем.
– Я не заберу твою девственность, – говорит Демьян, запуская пальцы под края толстовки и приподнимая её, поглаживая бёдра. – Слишком плохо… контролирую. Не настаивай, Эва. Я так сильно боюсь навредить тебе. А это желание… Оно мешает. Оно… сводит с ума.
Умная, хорошая, послушная девочка Эля опустила бы глаза и покраснела до кончиков ушей. Эва же совсем непослушная и, видимо, не очень умная, потому что потирается своим естеством о каменную, отзывающуюся пульсацией эрекцию и шепчет в губы своего Призрака:
– Я не знаю, как правильно это делается, но хочу помочь тебе избавиться от напряжения.
Отползаю немного назад и дрожащими пальцами расстёгиваю пуговицу и молнию на армейских штанах. Стискиваю сквозь ткань член и упиваюсь громким рваным выдохом Демьяна.
Он хватает запястье, намереваясь убрать, но медлит. Глаза в глаза смотрим. Он сомневается, мечется между тем, чего хочет и что должен. Я настроена решительно.
– Демьян, хороший мой, заботливый, – ласкаю словами, рвущимися из самого сердца. Я не вижу в нём монстра, даже зная, как он убивает. Он человек с кучей противоречивых желаний и мыслей. И именно таким я его и полюбила. – Я не хочу, чтобы ты мучался. Обещаю, что распущу только руки.
Улыбаюсь, стараясь приободрить не только его, но и себя. Уголки его губ чуть приподнимаются. Почти улыбка, от которой сердце сначала останавливается, а следом отбойным молотком стучать начинает.
– Я опасен, Эва, – выпаливает он, но в его голосе и взгляде больше нет растерянности — чистая констатация факта.
– Не для меня, – заявляю тоном, на котором обычно даже папа решает, что спорить со мной бесполезно.
– Едва не задушил.
– Это был не ты, Демьян. Такое бывает при ПТСР. И ты остановился.
Он проводит кончиками пальцев по оставленным им отметинам. Я перехватываю его руку и прижимаю ладонь к губам, продолжая удерживать взгляд.
– Не вини себя в том, в чём ты не виноват, в том, что сделали другие, – добавляю, вспоминая его слова о том, что его лишили имени и «убивали». – Доверься мне. Твоей глупой, глупой Эве.
Он смыкает веки и отпускает моё запястье. Его мгновенная капитуляция и доверие придают смелости.
Провожу ладонью по его плоти сквозь ткань, стараясь не фокусироваться на том, как у самой пульсирует между ног.
– Подскажешь мне, как правильно? – спрашиваю хрипло, облизав губы.
– Я не… знаю.
Льну к нему и целую в подбородок, прошептав:
– Научимся вместе.
– Мне страшно, – вдруг шепчет он, и я вздрагиваю. – Навредить тебе, Ангел. Страшно.
– Ты не навредишь, – уверяю, поддев пальцами резинку его боксеров и спустив их на бёдра. – Я тебе тоже доверяю.
Демьян судорожно вдыхает и тихо, сдержанно стонет, когда оборачиваю пальцами эрекцию. Саму колотит от понимания того, что делаю, ощущения его горячей, гладкой, увитой венами плоти в моей руке.
Давай, Эля, ты справишься. Ничего сложного в этом нет.
Немного сильнее сжимаю пальцы, получая ещё один стон сквозь зубы, подтверждающий, что всё делаю правильно.
Медленно веду рукой вниз, прислушиваясь к участившемуся дыханию Дэма. Его плоть подрагивает, отзываясь на мои неумелые ласки, давая ещё немного смелости. Медленно вожу туда-сюда, то крепче стискивая, то легко поглаживая. Всё это время мы не отрываем друг от друга взглядов, словно таким образом удерживая от ошибок.
– Я могу… – сглатываю, облизываю пересохшие губы. Стыд бросает краску в лицо, щёки вспыхивают, но заставляю себя закончить. – Могу посмотреть? Мне интересно.
Мой сталкер закрывает глаза, что воспринимаю как одобрение. Скатываю взгляд вниз, и жар становится нестерпимым. Смотрю, как моя рука скользит по стволу, поднимая тонкую, нежную кожу и скрывая тёмно-розовую головку. Открывает её, вызывая прилив возбуждения и влаги. Ёрзаю по подоконнику, желая хоть немного притупить дискомфорт, но Демьян у меня между ног, свести их не получается.
Частота его дыхания растёт, и он рыкает:
– Быстрее.
Послушно ускоряюсь. У самой дыхание сбивается. Член пульсирует мощнее. За две секунды до того, как руку заливает горячая вязкая жидкость, Демьян тянет за влажные волосы назад и впивается в мой рот. В него же рычит. Его тело содрогается в подаренном мною удовольствии.
Мы жадно целуемся, пока капли текут по ладони, а я продолжаю двигать рукой, размазывая сперму. Именно в этот момент моя тьма окончательно поселяется в душе, сворачивается там клубочком и закрывает глаза, ожидая своего часа.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
