Стальные канаты.Мышцы предплечьев

Глава 1. Холод и бетон

Моя съемная комната пахла сырой штукатуркой и одиночеством. Это был запах, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Я сидел на краю продавленного дивана, сгорбившись так, что позвоночник ныл тупой, знакомой болью. На коленях лежала раскрытая тетрадь по макроэкономике, но цифры плыли перед глазами, превращаясь в серую кашу.

Я поднял руки и посмотрел на них. Тонкие, бледные запястья, на которых вены выступали слишком резко, будто нити, натянутые на барабан. Предплечья. Всегда предплечья. Они были моим проклятием.

Мне двадцать лет. Зовут Нинон Офгосев. Рост — сто семьдесят, вес — пятьдесят килограммов, если совсем плотно поесть. В зеркале на меня смотрело существо с красно-черными волосами, которые вечно лезли в глаза, и карими глазами, в которых давно погас огонь. Я учился на экономиста, но единственное, что я мог подсчитать — это сколько дней пройдет до следующей стипендии.

На столе лежали деньги. Скомканные купюры, мелочь. Стипендия плюс пособие для детей из неполноценных семей. Государство словно ставило клеймо: ты неполноценный, вот подачка. Я пересчитал их в третий раз. Хватит на аренду, на самые дешевые макароны и, возможно, на один раз сходить в столовую универа, если не брать мясо.

Я сжал кулак. Слабо. Кости хрустнули, но силы не было. Хват был таким же ничтожным, как и вся моя жизнь.

В памяти всплыло лицо отца. Оно всегда всплывало, когда я смотрел на свои руки. Он не бил меня по лицу или по спине. Нет, у него была своя методика. Каждый раз, когда ему что-то не нравилось — слишком громко чавкаю, слишком медленно отвечаю, просто существую не так — он бил по рукам. По предплечьям. Ремнем, палкой, просто тяжелым кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. — Чтобы руки не забывали, кто здесь главный.

Они не забывали. Они помнили боль даже сейчас, спустя годы, когда его давно нет рядом.

А потом была мать. Я помню тот день идеально. Серое небо, запах сырости. Она вышла из подъезда, поправляя сумку. — Я быстро, Нинон. Только за маслом и молоком. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.

Так и написано в моей голове. Никаких поисков, никаких полиций. Просто она застряла на кассе навсегда. Возможно, там, в супермаркете, время течет иначе. Возможно, она до сих пор стоит в очереди, держа в руках холодный пакет, пока я здесь старею в этой съемной коробке.

Я встал и подошел к окну. За стеклом моросил противный дождь. В универе меня ждали. Там тоже было свое адаво колесо. Девушки смотрели сквозь меня, будто я был сделан из стекла, которое к тому же грязное. Парни... Парни неуважали. Для них я был мешком для битья, шуткой, недоразумением. Одиночка. Тень.

Вчера на физре я не смог подтянуться ни разу. Просто повис на турнике, и руки предательски разжались через десять секунд. Я упал на маты, а преподаватель, высокий мужчина с бычьей шеей, лишь усмехнулся: — Офгосев, ты хоть завтракал сегодня? Или снова воздухом питался? Класс захохотал. Кто-то пустил бумажный самолетик мне в затылок. Я молчал. Я всегда молчал. Проявлять уважение, извиняться — это было моим щитом. Даже если меня оскорбили, даже если толкнули. Я извинялся. Это делало меня еще меньше в их глазах, но зато бил реже.

Я вернулся к дивану и снова сжал кулак. Кожа на костяшках была белой. — Так нельзя, — прошептал я в пустоту.

Голос сорвался. В комнате было тихо. Только холодильник на кухне гудел, как старый улей. Я посмотрел на стену напротив. Обычная белая стена, покрытая трещинами. Мне вдруг показалось, что если я буду смотреть на нее достаточно долго, достаточно intensely, она треснет. Не от времени, а от моего взгляда. От моей ненависти к собственной слабости.

Я понимал, что экономия на еде не сделает меня сильнее. Стипендия не купит мне уважения. Мне нужно было что-то другое. Что-то, что изменит саму суть моих рук. Моих предплечий. Они были слабыми, потому что их ломали. Но что, если их собрать заново? Что, если сделать их не из мяса и костей, а из чего-то другого?

Я посмотрел на свои тонкие запястья. — Стальные канаты, — сказал я вслух.

Звучало безумно. Но безумие было единственным, что у меня оставалось. В голове начали рождаться странные образы. Не гантели, не штанги. Это было для нормальных людей. Для тех, у кого есть отцы, которые учат жить, и матери, которые возвращаются из магазина. Мне нужно было что-то дикое. Что-то, что заставит боль уйти, превратившись в силу.

Я взял со стола яблоко. Красное, дешевое, твердое. Положил его на ладонь и начал сжимать. Кожа натянулась, костяшки побелели. Яблоко хрустнуло, но не лопнуло. Руки затряслись через пять секунд. Я бросил его на стол.

— Мало, — сказал я.

Я подошел к окну. Дождь усиливался. Где-то внизу лаяла собака. Где-то ехал автобус в деревню, опаздывая на свой рейс. Мир жил своей жизнью, и ему было плевать на Нинона Офгосева. Но я чувствовал, как внутри, глубоко в мышцах, которые я никогда не использовал, начинает закипать что-то темное и густое. Это не была надежда. Надежда для таких, как я, — это роскошь. Это было решение.

Я повернулся к комнате. Здесь, в этом холоде, среди старых вещей и чужих запахов, должна была начаться моя работа. Не над дипломом. Не над поиском работы. Над собой. Я посмотрел на подушку, скомканную на диване. Она выглядела безобидной. Мягкой. — Ты тоже будешь сопротивляться, — пробормотал я ей.

Завтра была физра. Снова унижение. Снова смех. Но сегодня... Сегодня я просто буду смотреть на стену. Пока она не треснет. Или пока не тресну я. Но если тресну я, то только для того, чтобы из трещины выросло что-то новое.

Я сел на пол, скрестив ноги, и уперся взглядом в белый прямоугольник штукатурки. Я не моргал. Я ждал. Мое дыхание стало ровным. Пальцы рук непроизвольно сжимались в воздухе, будто хватая невидимые канаты.

История моя только начиналась. И она не будет про экономику. Она будет про хват.

Глава 2. Узел на горле

Утро началось не с будильника, а с боли в предплечьях. Я проснулся и сразу сжал кулаки под одеялом. Мышцы ныли, хотя я ничего не делал. Это была фантомная боль. Память тела помнила удары ремня лучше, чем лицо отца.

Я оделся в свою спортивную форму. Она была мне велика. Ткань висела на мне, как на вешалке, подчеркивая угловатость плеч и тонкость запястий. Сегодня была физра. двойная пара.

В университете пахло старой линолеумной плиткой и чужим потом. Раздевалка гудела. Парни раздевались, демонстрируя друг другу рельефы, купленные в дорогих залах. Я забился в дальний угол, стараясь стать частью тени.

— Офгосев! — гаркнул преподаватель, Валерий Петрович. Он стоял посередине зала, скрестив руки на груди. Бицепсы натягивали ткань поло. — Ты сегодня тоже будешь отсиживаться?

— Извините, Валерий Петрович, — тихо сказал я, опуская глаза. — Я готов.

— Готов, — передразнил он. — Посмотрим. Сегодня проверяем хват. Вис на перекладине. Кто меньше минуты продержит — отжимается до рвоты.

Очередь двигалась быстро. Парни висели по две, по три минуты. Некоторые болтали ногами, смеялись. Девушки стояли сбоку, перешептываясь. Я видел, как одна из них, Катя, с которой я однажды пытался заговорить на лекции по микроэкономике, отвернулась, когда я посмотрел в её сторону. Её взгляд скользнул по мне, как по пустому месту. Или хуже — как по грязному стеклу.

— Офгосев, вперед!

Я подошел к турнику. Перекладина была холодной и шершавой. Я подпрыгнул, ухватился. Хват был слабым. Я это чувствовал сразу. Кожа скользила по металлу.

— Время! — скомандовал Петрович.

Десять секунд. Двадцать. Пальцы начали неметь. Предплечья загорелись огнем. Не тем огнем, который дает сила, а тем, который кричит о слабости. Тридцать секунд.

— Слабо, Нинон! — крикнул кто-то из парней. — Ты там уснул?

— Извините, — прошептал я, хотя был на турнике.

Сорок секунд. Кисти предательски разжимались. Я вспомнил отца. «Руки не забывай, кто здесь главный». Пятьдесят секунд. Меня словно ударило током. Пальцы разжались. Я упал на маты. Удар пришелся на лопатки.

— Сорок пять секунд, — констатировал Петрович, глядя в секундомер. — Позор для факультета экономики. Ты же будущий специалист, а не тряпка. Отжимания. Пока не упадешь.

— Извините, — сказал я, вставая на четвереньки.

Я отжимался. Руки дрожали. На десятом разе меня затошнило. На пятнадцатом я упал лицом в пыльный мат. Смех в зале был не громким, он был вязким. Он заполнял уши, давил на виски. — Смотрите, он даже отжаться нормально не может. — Может, ему пособие увеличат за инвалидность?

Я лежал и смотрел в пол. Нужно было извиниться. Это было правило. Если тебя бьют — извинись. Если тебя унижают — извинись. Если ты существуешь и мешаешь — извинись. — Простите, — сказал я в пол. — Я виноват.

Петрович лишь махнул рукой, будто отгоняя муху. — Всё, свободен. Иди умойся. От тебя потомством пахнет.

Я вышел из зала. В туалете я долго смотрел на свои руки в зеркале. Они были красными, царапины на костяшках кровоточили. Я включил воду. Ледяную. Держал руки под струей, пока они не посинели. Боль притупилась. — Ничего, — сказал я своему отражению. — Это только начало.

Вечер в съемной комнате встретил меня тишиной. Я закрыл дверь на все замки. Снял форму. Тело ломило, но внутри разгоралось странное чувство. Не обида. Обида — для слабых. Это было предвкушение.

Я подошел к стене. Той самой, белой, с трещинами. Вчерашний день не прошел даром. Я решил начать с главного. — Смотреть, пока не треснет, — проговорил я.

Я встал в метре от обои. Не моргал. Слезы потекли сами собой, размывая контуры штукатурки. Я стоял так час. Два. Ноги затекли. Спина ныла. Но я не отводил взгляд. Я внушал стене, что она должна разрушиться. Что мой взгляд тяжелее бетона. Трещина не появилась. Но мне показалось, что пятно в углу стало темнее. Или это мои глаза уставали.

Я отошел, моргая. Взял со стола яблоко. Вчерашнее, оно немного подсохло. Сел на диван. Положил яблоко в ладонь. — Стань кашей, — приказал я.

Сжимал. Сухожилия натянулись, как струны. Кожа на костяшках побелела. Яблоко хрустнуло, сок брызнул на рукав. Но оно не лопнуло полностью. Руки забились через пятнадцать секунд. Я бросил огрызок в угол. — Мало, — сказал я.

Взял грейпфрут. Он был больше. Тверже. Сжимал его обеими руками, уперев в живот. Лицо скривилось от напряжения. Вены на лбу вздулись. Грейпфрут сопротивлялся. Он был живым организмом, который не хотел умирать в руках Нинона Офгосева. Я давил. Зубы скрипнули. Вдруг кожура лопнула. Брызги кислоты попали в глаза. Я не моргнул. Пусть жжет. — Хорошо, — прошипел я, вытирая лицо липкой рукой.

Но настоящая тренировка началась ночью. Я постелил на пол одеяло и положил сверху подушку. В шаблоне моей жизни было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Звучало как бред сумасшедшего. Но я больше не был нормальным.

Я лег на одеяло и начал его мять. Скручивал ткань в жгуты, давил коленями, сжимал кулаками. Я представлял, что это не ткань. Это мои враги. Это физрук. Это парни из группы. Это отец. Я ворочался, бил по подушке, душил её локтями. — Сдайся, — шептал я.

Ткань шуршала. Перья внутри подушки шуршали в ответ. Мне казалось, что одеяло начинает обвивать мои ноги. Что подушка становится тяжелее. Я устал. Лег на спину, раскинув руки. В тишине комнаты мне почудилось движение. Угол одеяла медленно пополз к моему горлу. Я не убрал его. Я лежал и ждал. Если оно задушит меня — значит, я был слаб. Если выживу — значит, канаты начинают затягиваться.

Одеяло не задушило. Оно просто накрыло меня сверху, тяжелое и душное. Я лежал под ним, чувствуя, как сердце бьется в ритме отжиманий. Завтра я попробую читать книгу вверх дном. Мозг должен тоже ломаться, чтобы перестроиться. Я закрыл глаза. Предплечья горели. Мать не вернулась из магазина. Отец умер или исчез. Но руки остались. И теперь они будут принадлежать только мне.

Я уснул с мыслью, что завтра побегу за автобусом. До деревни. Пока не порвутся трусы. Это будет хороший день.

Глава 3. Перец и Автобус

Утро началось с ванны. Я набрал воду настолько горячую, насколько мог вытерпеть. Пар поднимался густыми клубами, заполняя маленькую ванную комнату. Я сидел в воде, погруженный по шею. Кожа краснела, становилась похожей на вареного рака. Мне нужно было приучить тело к температуре. К боли. — Кипяток, — шептал я, сжимая кулаки под водой. — Предплечья должны вариться, чтобы стать сталью.

Я сидел там, пока вода не остыла. Выходя, я не вытерся. Включил душ на самую ледяную температуру. Струи били по плечам, как дробь. Контраст был таким сильным, что перехватило дыхание. Я стоял под ледяным потоком, пока зубы не начали стучать так громко, что эхо отдавалось в плитке.

Затем пришел черед перца. На столе лежал стручок чили. Самый острый, какой я нашел на рынке. Маленький, темно-красный, похожий на засохший палец. Я откусил кусок. Огонь вспыхнул мгновенно. Язык онемел, горло свело спазмом. Слезы хлынули из глаз, нос затек. Но я стоял. Я ждал. — Жди, — сказал я себе, глядя в зеркало на свое перекошенное лицо. — Жди, пока боль не станет частью тебя.

Я не запивал водой. Я стоял и терпел, пока огонь в желудке не утих, превратившись в тлеющий уголь. Потом я оделся. Сегодня была пара по истории экономики. Я взял учебник. Сел на стул. Перевернул книгу вверх ногами. — Читай, — приказал я мозгу.

Буквы плясали. Смысл ускользал. Но я заставлял себя водить пальцем по строкам снизу вверх. Глаза болели. Шея затекала. Но я чувствовал, как в голове ломаются старые нейронные связи. Если я смогу читать перевернутый текст, я смогу перевернуть свою жизнь.

В универе было шумно. Я вошел в аудиторию и сразу же кого-то задел плечом. — Извините, — сказал я автоматически, хотя это был всего лишь поток людей. — Офгосев, ты опять извиняешься? — усмехнулся одногруппник, высокий парень с дорогой стрижкой. — Ты же ничего не сделал. — Извините, — повторил я, опуская взгляд на свои руки. — Я виноват.

Я сел на последнюю парту. Положил книгу вверх ногами. Преподаватель, старая женщина с голосом, как скрип двери, начала лекцию. Я слушал и одновременно читал текст вниз головой. — Нинон, ты чего там вертишься? — окликнул преподаватель. — Извините, — ответил я, не поднимая головы. — Я больше не буду. — Что не будешь? — Извините.

Кто-то хихикнул сзади. Бумажка прилетела мне в затылок. — Извините, — сказал я бумажке. Класс загудел. Даже преподаватель paused. — Офгосев, ты в порядке? — Извините, — сказал я. — Это я виноват. Что я существую. Что отвлекаю.

Я чувствовал их взгляды. Презрение. Жалость. Но внутри, глубоко в предплечьях, пульсировало что-то новое. Мои извинения были не слабостью. Они были броней. Если я извиняюсь за всё, мне не за что меня атаковать. Я становился пустотой. А пустоту нельзя ударить.

Вечером я пошел на окраину города. Там, где асфльт кончался и начиналась грунтовка, стояла конечная остановка пригородного автобуса. В шаблоне моей новой жизни было написано: «бегать за автобусом в деревню». Я видел этот автобус раньше. Старый, желтый, он уходил в поселок, где жили такие же потерянные люди, как я.

Автобус подъехал, чихая выхлопной трубой. Двери открылись, люди зашли. Двери закрылись. Мотор взревел. Я побежал. Не потому что опаздывал. А потому что должен был. Я бежал рядом с автобусом. Ноги вязли в пыли. Ветер бил в лицо. — Эй, парень! — крикнул водитель, глядя в зеркало. — Ты чего? Я не отвечал. Я смотрел на свои руки. Они работали как поршни. Я бежал, сжимая и разжимая кулаки на бегу. Автобус набирал скорость. Я тоже. Легкие горели. Ноги ныли. Трусы натянулись до предела. Я вспомнил пункт из плана: «бегать от собак до первых порваных трусов». Сегодня не было собак, но было ощущение, что я бегу от всей своей прошлой жизни.

Ткань на бедрах затрещала. Я чувствовал, как швы напрягаются. — Давай, — хрипел я. Автобус ушел вперед. Я отстал. Остановился, уперев руки в колени. Мои предплечья пульсировали. Вены вздулись, став похожими на синие канаты под тонкой кожей. Я посмотрел на них. — Вы помните удары? — спросил я их. Ветер шумел в ответ.

Я пошел пешком обратно. Дорога была длинной. По пути мне встретилась стая бродячих собак. Они сидели у обочины, скаля зубы. Я не свернул. Я шел прямо на них. — Извините, — сказал я собакам. — Что я прохожу.

Они не поняли. Но и не напали. Возможно, их сбила с толку моя странность. Возможно, они почувствовали, что я не мясо. Я был чем-то другим. Когда я вернулся в комнату, мои трусы действительно треснули по шву. Я снял их и выбросил. — Это хорошо, — сказал я. — Старое должно рваться.

Я лег на диван. Взял подушку. — Теперь ты, — сказал я ей. Я начал мять её снова. Но теперь иначе. Я не просто давил. Я скручивал её, будто выжимал белье. Я представлял, что внутри подушки спрятан механизм, который хочет меня задушить. — Попробуй, — шептал я, сжимая ткань так, что ногти впивались в ладони. — Попробуй сжать меня.

Подушка молчала. Но мне казалось, что она стала тяжелее. Что она впитала мой пот, мою злость, мою решимость. Я уставился в потолок. Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Может быть, там, в супермаркете, она видит меня сейчас? Видит, как её сын мнет подушку в дешевой съемной комнате? — Я куплю тебе масло, мама, — прошептал я в темноту. — Когда стану сильным.

Я закрыл глаза. Предплечья горели огнем. Завтра я попробую таскать камни. Или найду бабушку, которой нужно на станцию. Мир был полон задач. И у меня наконец-то появились руки, чтобы их решить. Даже если эти руки будут кровоточить. Даже если они станут сталью ценой моей человечности.

Я уснул, сжав в руке пустой стручок от перца.

Глава 4. Камни и Чужой Вес

Мои предплечья изменились. Это было не видно снаружи, если не присматриваться. Кожа осталась бледной, но под ней что-то уплотнилось. Вены выступали жестче, будто под кожу загнали проволоку. Когда я сжимал кулак, сухожилия звенели внутри меня, как натянутые струны контрабаса.

Я вышел из дома рано. Университет мог подождать. Экономика никуда не убежит, а вот деревья в лесополосе за городом могут засохнуть без моих камней.

В шаблоне моей новой жизни было написано: «бежать по лесу кидая камни в деревья». Это казалось бредом. Зачем бить деревья? Они не обижали меня. Они не смеялись надо мной на физре. Они не требовали извинений. Но мне нужно было научиться попадать. Нужно было, чтобы мой бросок был точным, как удар судьбы.

Я бежал по грунтовке. Легкие работали ровно, несмотря на бешеный ритм. Я хватал камни с земли. Они были шершавыми, холодными, тяжелыми. — Простите, — шептал я камню, прежде чем швырнуть его. Камень свистел в воздухе и врезался в кору сосны. Щепки летели в стороны. — Извините, — говорил я дереву.

Я бежал и кидал. Правой рукой. Левой. Хват становился железным. Камни крошились в пальцах, если были слишком мягкими. Если были твердыми — они оставляли синяки на ладонях. Я не останавливался. Кровь смешивалась с пылью на руках. Я смотрел на это и чувствовал удовлетворение. Боль была сигналом. Signal that the system is working.

В универе было душно. Лектор говорил про инфляционные ожидания. Я сидел и сжимал ручку. Пластик хрустнул. Чернила потекли на пальцы. — Офгосев, — окликнул сосед по парте. — Ты чего руку сломал? Я посмотрел на свою ладонь. Она была испачкана синим. — Извините, — сказал я. — Я виноват. Что шумел. Что писал. — Да я просто спросил, — опешил парень. — Извините, — повторил я. — Что существую.

Я вышел из аудитории. Мне нужно было больше веса. Камни — это хорошо. Но мне нужен был живой вес. В шаблоне было написано: «таскать бабулек до станции на руках». Я знал эту станцию. Конечная трамвая, где старые женщины сидели на лавочках, обсуждая цены на масло и молоко. Масло и молоко. Эти слова всегда отдавались эхом в моей голове.

Я нашел её у остановки. Маленькая, сухая, как щепка. Она пыталась поднять сумку-тележку, но колесо застряло в выбоине. — Помочь? — спросил я. Голос прозвучал хрипло. — Ой, сынок, спасибо. Тяжелая ведь, картошка. — Не картошку, — сказал я. — Вас. — Что? — она испуганно отшатнулась. — До станции. На руках. Так нужно. — Ты чего, парень? — она посмотрела на меня как на сумасшедшего. — Извините, — сказал я. — Это тренировка. Я вас не украду. Я верну.

Она колебалась. Но я уже присел. Подхватил её под колени и спину. Она была легкой. Слишком легкой. Пятьдесят килограммов веса я таскал каждый день, когда смотрел на себя в зеркало. Она весила меньше. — Ну, если только чуть-чуть, — пробормотала она.

Я поднял её. Мои предплечья напряглись. Бицепсы не играли роли. Главное был хват.锁定 (Lock). Я держал её как груз, как штангу. Мы пошли. — Ты какой-то странный, — сказала она, когда мы отошли на сотню метров. — Молодежь нынче не такая. — Извините, — сказал я, чувствуя, как мышцы горят. — Я исправлюсь. — Да не надо извиняться. Ты хороший парень. — Нет, — сказал я. — Я просто тренируюсь.

Она замолчала. Я шел. Асфальт бил в подошвы. Руки начали ныть через десять минут. Не от веса. От статики. Держать вес на весу сложнее, чем жать. — Тяжело? — спросила она. — Нет, — соврал я. — Извините, что тяжело. — Да брось ты.

Когда мы дошли до станции, я опустил её на лавку. Ноги дрожали. Предплечья гудели, будто внутри них включили вибрацию. — Спасибо, сынок, — она полезла в сумку. — Вот, яблоко возьми. — Извините, — сказал я. — Я не могу брать подарки. — Почему? — Потому что я не заслужил. Я просто использовал вас. Она посмотрела на меня с жалостью. Такой же, какой смотрела мать перед тем, как уйти за маслом и молоком. — Ты береги себя, — сказала она.

Я ушел. Не взяв яблоко. Я шел обратно пешком. Руки висели плетьми, но внутри них нарастала твердость.

Вечером я вернулся в комнату. Нужно было закрепить результат. Я лег на диван. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване». Это было невозможно с точки зрения физики. Но я не руководствовался физикой. Я руководствовался желанием. Я ухватился за края дивана. Напряг спину. Попытался подтянуть себя вверх, не отрывая таза. Мышцы спины затрещали. Позвононик хрустнул. Я висел в воздухе на несколько миллиметров, удерживаемый только силой сцепления ладоней с тканью и напряжением кора. — Вверх, — шипел я. Я дрожал. Пот заливал глаза. Я продержался десять секунд. Упал. — Мало, — сказал я потолку.

Потом был голубь. Я вышел на балкон. Они сидели на карнизе, воркуя. Серые, глупые птицы. В шаблоне было: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Я не имел оружия. У меня были руки. Я выждал момент. Резкий выпад. Хват. Птица затрепыхалась в моих ладонях. Теплая, живая. Сердце билось так часто, будто хотело вырваться через мои пальцы. Я сжал её. Чуть сильнее. Чувствовал, как легко сломать шею. Как легко прекратить это биение. Моими руками, которые бил отец. Моими руками, которые не могли подтянуться на турнике. Я мог убить. Но в шаблоне было написано: «отпускать». Я разжал пальцы. Голубь взмыл в небо, даже не поблагодарив. — Извините, — сказал я ему вслед. — Что трогал.

Я стоял на балконе, глядя на свои руки. Они были в царапинах, в пыли, в синяках. Но они были моими. Отец бил по ним, чтобы я помнил боль. Теперь я бил по ним сам, чтобы я помнил силу. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Может, она видела этот полет голубя из своего супермаркета? Может, там, за кассой, тоже есть небо?

Я зашел в комнату. Включил свет. На столе лежал арбуз. Купленный на последние деньги. — Ты следующий, — сказал я ему.

Я сел на пол. Положил арбуз между колен. Обхватил его руками. Начал сжимать. Кора трещала. Мякоть сопротивлялась. Я давил. Вены на лбу надулись. Зубы скрипели. Внутри меня что-то щелкнуло. Не в руке. В голове. Арбуз лопнул. Красный сок брызнул мне на лицо, на волосы, на грудь. Я сидел в липкой красной каше и улыбался. В первый раз за долгое время я не извинился. Я просто вытер лицо рукой и попробовал сок на вкус. Сладкий. Завтра будет физра. Завтра будет турник. Завтра они увидят, что канаты затянулись.

Я лег спать, не смывая сок. Пусть засохнет. Пусть станет коркой. Второй кожей.

Глава 5. Ржавое кольцо

Я не смывал арбузный сок всю ночь. Он засох, превратившись в липкую корку, вторую кожу. Когда я проснулся, простыня прилипла к боку. Я отдирал её с усилием, чувствуя, как пальцы впиваются в ткань лучше, чем раньше.

Сегодня снова была физра. Валерий Петрович наверняка ждал меня. Ждал, чтобы снова посмеяться, чтобы снова отправить отжиматься до тошноты. Я оделся. Форма висела на мне так же мешковато, но под ней что-то изменилось. Предплечья гудели даже в покое.

В раздевалке было шумно. Парни обсуждали вечеринку, на которую меня, разумеется, не пригласили. — Офгосев, ты опять в своем углу? — крикнул кто-то. — Извините, — ответил я, завязывая шнурки. — Что мешаю視野. — Да никто на тебя не смотрит, чудик.

Я вышел в зал. Валерий Петрович стоял у турников, скрестив руки. — Офгосев, — сказал он, как только я переступил черту зала. — Сегодня контрольный. Снова вис. Если меньше минуты — двойка в семестр. Класс затих. Все помнили, как я упал в прошлый раз. Помнили смех. — Извините, — сказал я, подходя к перекладине. — Что занимаю ваше время.

Я прыгнул. Хват. Металл был холодным, но мои ладони были горячими. Я повис. Гравитация тянула вниз. Мои пятьдесят килограммов — это ничто. Но сейчас дело было не в весе. Дело было в крюках, которыми стали мои пальцы. Десять секунд. Двадцать. Петрович смотрел на секундомер, ухмыляясь. Он ждал момента, когда мои руки разжмутся. Тридцать. Сорок. Предплечья налились свинцом. Вены вздулись, превращаясь в рельефную карту на бледной коже. Я смотрел в пол. Там было пятно. Я смотрел на него, как смотрел на стену в своей комнате. — Давай, трескайся, — прошептал я про себя. Пятьдесят секунд. Лицо Петровича вытянулось. Ухмылка сползла. — Хватит, — сказал он резко. — Слезай. — Извините, — сказал я, не разжимая рук. — Я еще не закончил. — Я сказал, слезай! Двойка стоит, идиот.

Я разжал пальцы. Упал на маты. Мягко. Без звука. — Извините, — повторил я, вставая. — Что продержался слишком долго. Класс молчал. Смеха не было. Было непонимание. Они видели мои тонкие руки, мою сутулую спину, но они видели также, как я держался. Будто мои руки были приварены к металлу.

После пар я не пошел домой. Я пошел на окраину. Там, где город кончался ржавыми ангаром и свалками, стоял старый трактор. «Беларусь», покрытый коррозией, без кабины, без двигателя. От него осталось только заднее колесо. Огромное, с глубоким протектором, тяжелое.

В шаблоне моей трансформации было написано: «Катиться сидя на колесе от трактора разгоняя его руками». Это было безумие. Чистое безумие. Человек не может разогнать тракторное колесо руками. Но я не был просто человеком. Я был проектом.

Я подошел к колесу. Оно пахло мазутом и старой землей. Я уперся в него руками. Холодная резина. — Покатимся, — сказал я.

Я налег. Колесо не двигалось. Слишком тяжелое. Я уперся ногами в землю, согнулся в поясе. Предплечья взвыли. — Извините, — сказал я колесу. — Что я слабый. Но я исправлюсь.

Я давил. Сухожилия натянулись как канаты. Кости скрипнули. Колесо дрогнуло. Потом покатилось. Я бежал рядом, толкая его ладонями. Резина терлась об асфальт с глухим гулом. Когда оно набрало инерцию, я сделал то, что планировал. Я прыгнул. Уселся сверху на протектор. Колесо пошло вниз под уклон. Я сидел на нем, балансируя, и продолжал грести руками по воздуху, будто плыл, будто ускорял его своей волей. Ветер свистел в ушах. Красно-черные волосы разметались по лицу. Меня трясло. Позвоночник стучал о жесткую резину. — Быстрее, — шипел я.

Колесо наехало на кочку. Меня подбросило. Я упал на землю, перекатился через голову. Встал. Оглядел себя. Царапины. Синяки. Грязь. Руки горели. Ладони были стерты в кровь. — Хорошо, — сказал я, разглядывая кровь. — Это смазка для канатов.

Я снова уперся в колесо. — Еще раз. Я толкал его вверх, обратно на горку. Мышцы спины кричали. Ноги подкашивались. Но руки держали. Они были отдельным организмом. Они жили своей жизнью. Отец бил по ним, чтобы я боялся. Теперь они били по реальности, чтобы она боялась меня.

Вечером я вернулся в комнату. Дверь скрипнула. — Извините, — сказал я дверной ручке. — Что повернул вас слишком резко. Я заперся. В комнате было тихо. Холодильник молчал. Я подошел к зеркалу. Смыл грязь теплой водой. Под кожей предплечий проступал рельеф. Не красивый, не бодибилдерский. Узловатый, жесткий, будто под кожей уложили стальные тросы. Я сжал кулак. Звук был сухим, как ломка ветки.

Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Я представил эту кассу. Бесконечную ленту, на которой едут товары. Масло. Молоко. Хлеб. И она стоит там, пробивает чеки, стареет, а очередь не кончается. — Я приду за тобой, мама, — сказал я зеркалу. — Но мне нужно стать сильным enough, чтобы разорвать эту очередь.

Я лег на кровать. — Теперь ты, — сказал я кровати. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване, кровати». Я ухватился за края матраса. Вдох. Попытался поднять себя над поверхностью, используя только силу хвата и спины. Матрас прогнулся. Пружины заскрипели. Я поднялся на сантиметр. Замер. Держал. Сердце билось в горле. — Извините, — сказал я кровати. — Что мучаю вас. Но я не опускался. Я висел над своей жизнью, удерживаемый только силой собственных рук. И я чувствовал, что скоро кровать сама начнет тянуться ко мне. Что скоро подушка сама обнимет меня. Что скоро мир начнет извиняться передо мной.

Но пока я извинялся первым. Это была моя тактика. Извиняться, чтобы не заметили, как растут канаты. Извиняться, чтобы не заметили, как исчезает страх. Извиняться, пока не придет время перестать.

Я опустил себя обратно. Пружины вздохнули с облегчением. Завтра я пойду к реке. Там есть бревно. В шаблоне было написано: «Плыть в реке ударя перед собой бревном двумя руками». Вода холодная. Течение быстрое. Но мои руки теперь теплые. И они станут еще горячее.

Я закрыл глаза. В темноте я видел только свои предплечья. Они светились тусклым стальным светом. Они были единственным, что было настоящим в этом мире. Остальное — универ, деньги, люди — было декорацией. А я был тем, кто ломает декорации.

— Спокойной ночи, — сказал я комнате. — Извините за беспокойство, — добавил я тишине. Тишина не ответила. Она боялась.

Глава 6. Бревно и Холодная Река

Река находилась за городской чертой, там, где асфальт переходил в грязь, а грязь — в камыши. Вода была холодной даже летом. Она пахла тиной и ржавчиной. Идеальное место для тех, кто хочет закалить не только тело, но и разум.

Я стоял на берегу, раздевшись до трусов. Ветер кусал обнаженную кожу. Мои ребра выступали слишком резко, но предплечья... Предплечья выглядели иначе. Они стали узловатыми, жесткими. Под кожей перекатывались мышцы, которые раньше спали глубоким сном.

В воде лежало бревно. Старое, тяжелое, пропитанное водой. Оно было длиннее меня и толще моих бедер. В шаблоне моей трансформации было написано: «Плыть в реке, ударяя перед собой бревном двумя руками». Это было невозможно. Гидродинамика говорила, что я утону. Физика говорила, что я сломаю руки. Но я не слушал ни физику, ни гидродинамику. Я слушал голос в голове, который шептал: «Сталь не боится воды».

Я зашел в воду. Холод обжег ноги, поднялся выше, к бедрам, к животу. Я не дрожал. Я запрещал себе дрожать. Когда вода достигла шеи, я уперся руками в бревно. Оно было скользким. — Извините, — сказал я бревну. — Что буду вас толкать.

Я нырнул. Ноги заработали, пытаясь держать тело на поверхности. Руки вытянулись вперед. Я начал грести, но не водой, а бревном. Я толкал его перед собой, разрезая темную массу реки. Сопротивление было колоссальным. Вода давила на дерево, дерево давило на мои ладони. Каждый гребок был борьбой. Раз. Предплечья напряглись. Два. Вены вздулись, как синие змеи. Три. Легкие горели.

Я плыл. Голова была над водой, глаза смотрели на берег, который медленно приближался. Вода холодила кости, но внутри рук разгорался огонь. Я чувствовал, как волокна мышц рвутся и срастаются заново, становясь толще, жестче. Отец бил по рукам ремнем, чтобы они помнили боль. Вода давила на них, чтобы они помнили силу. — Выдержите, — шептал я, выталкивая тело и бревно вперед. — Вы должны выдержать.

На середине реки течение усилилось. Бревно начало заносить в сторону. Мне приходилось бороться не только с весом, но и с потоком. Пальцы немели. Казалось, что кожа вот-вот слезет, обнажив голые сухожилия. Я вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, там, в супермаркете, тоже есть течение. Поток покупателей, бесконечная лента транспортера. И она стоит там, как это бревно, и её толкают вперед чужие руки. — Я доплыву, мама, — проговорил я, захлебываясь водой. — Я доплыву за тебя.

Я сделал еще десять гребков. Потом еще десять. Когда мои руки коснулись дна на другом берегу, я упал на песок. Я лежал и смотрел на небо. Облака плыли медленно, равнодушно. Я поднял руки. Они были белыми от воды, но под кожей пульсировала такая сила, что мне стало страшно. — Извините, — сказал я песку. — Что испачкал вас собой.

Обратно я шел пешком, вдоль берега. Одежда была в рюкзаке. По пути мне встретилась стая собак. Настоящая стая. Бродячие, голодные, с глазами, в которых не было ничего, кроме инстинкта. В шаблоне было: «бегать от собак до первых порваных трусов». В прошлый раз я отделался легким испугом. Сегодня нужно было выполнить условие полностью.

Я посмотрел на них. Они заметили меня. Оскалились. — Извините, — сказал я им. — Что прохожу через вашу территорию. Одна из них, крупная, с обрубленным хвостом, сделала шаг вперед. Я побежал. Не просто побежал. Я побежал так, будто за мной гонится сам отец с ремнем. Ноги мелькали. Ветер свистел в ушах. Сзади слышался лай, тяжелое дыхание, стук когтей по земле. Я не оглядывался. Я смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на бегу. Швы на трусах натянулись. — Давайте, — хрипел я. — Рвите.

Собаки настигали. Я чувствовал их дыхание на пятках. Я сделал резкий рывок в сторону, через кусты. Ветки хлестали по лицу. Ткань на бедре затрещала. Еще шаг. Еще рывок. Тррррр. Звук был громким, как выстрел. Ткань лопнула по шву. Я остановился. Собаки тоже остановились, метрах в десяти. Они поняли, что условие выполнено. Или просто устали. Я стоял, тяжело дыша. Трусы висели лохмотьями. — Извините, — сказал я собакам. — Что заставил вас бежать.

Они развернулись и ушли в кусты. Я оделся поверх рваной ткани. Джинсы скрыли изъян. Но я знал, что они порваны. Я знал, что мое тело вышло за пределы нормы.

Вечером я был в комнате. Я сидел на стуле и смотрел на свои предплечья. Они изменились. Они больше не были тонкими веточками. Они стали канатами. Я взял со стола телефон. Позвонил отцу. Гудки. — Алло? — голос был хриплым, пьяным. — Это я, — сказал я. — Нинон. — Чего надо? Деньги есть? — Нет, — сказал я. — Я хотел сказать... Спасибо. — За что? — он засмеялся. — За ремня? — За руки, — ответил я. — Вы научили их чувствовать боль. Теперь они научились чувствовать силу. — Ты чего, сдурел? — он замолчал. — Не звони мне больше. Он бросил трубку.

Я положил телефон. В комнате было тихо. Я подошел к зеркалу. — Извините, — сказал я своему отражению. — Что я стал таким. Отражение молчало. Но в глазах карего цвета горел странный огонь. Мать не вернулась. Она застряла на кассе навсегда. Но я не застрял. Я двигался. Я толкал бревна. Я рвал ткань. Я сжимал арбузы. Мои руки были готовы к следующему этапу.

Я лег на диван. — Обними меня, — сказал я подушке. В прошлый раз она сопротивлялась. Сегодня она казалась мягче. Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра я пойду в универ. И если кто-то попытается меня унизить... Я извинюсь. Я обязательно извинюсь. Но мои руки будут помнить, что они — стальные канаты. И иногда канаты нужны не для того, чтобы связывать. А для того, чтобы тащить.

Я уснул. И мне приснилось, что я стою в очереди в супермаркете. Впереди меня стоит женщина. У нее в руках пакет с маслом и молоком. Она оборачивается. Это мать. — Нинон, — говорит она. — Касса сломалась. — Я починю, — отвечаю я и сжимаю кулаки. Канаты звенят.

Глава 7. Эхо в спине

Я проснулся и потянулся. Спина хрустнула. Не привычно слабо, а глухо, словно где-то глубоко сдвинулись пластины. Я посмотрел на себя в зеркало. Грудная клетка все еще была узкой, ребра считались легко. Но плечи... Они стали чуть шире. Спина, которую я чувствовал после плавания с бревном, налилась плотностью.

— Вы тоже растете, — пробормотал я, поворачиваясь боком. — Но вы не главное.

Главное было ниже локтя. Предплечья. Они жили своей жизнью. Пока остальное тело лишь слегка откликалось на безумие, которое я творил, руки превращались в инструмент. Прогресс там был не линейным. Он был взрывным. Будто отец заложил в них мину замедленного действия, и теперь она взрывалась по моей команде.

Я оделся. Футболка обтягивала торс непривычно плотно. Ткань натянулась на спине. — Извините, — сказал я футболке. — Что вырос не вовремя.

В универе было душно. Лекция по высшей математике. Я сидел, крутя в пальцах ручку. Пластик не выдержал. Лопнул, как скорлупа яйца. Чернила потекли на пальцы, испачкали тетрадь. — Офгосев, — шепнула соседка. Та самая, что раньше смотрела сквозь меня. Теперь она смотрела на мою руку. — У тебя... вены. Я отдернул руку. — Извините, — сказал я. — Что отвлекаю. Что испачкал. — Нет, я не это имела в виду, — она смутилась. — Ты просто... изменился.

Я молчал. Что мне было сказать? Что я катаюсь на тракторном колесе? Что я душу подушки? — Извините, — повторил я. — Я просто ошибся ручкой.

После пары меня перехватил Валерий Петрович в коридоре. — Нинон, зайдешь в зал? На минутку. Я кивнул. — Извините, что задержу вас.

В зале было пусто. Он стоял у шведской стенки. — Покажи руки, — сказал он без приветствия. Я протянул их. Ладонями вверх. Петрович взял мое запястье. Сжал. Его пальцы были сильными, но я чувствовал, как мои мышцы автоматически напрягаются, отвечая на давление. Не агрессивно. Просто твердо. — Странно, — сказал он, отпуская. — Вес тот же. Худой как щепка. А хват... Будто клещами берешь. Что ты делаешь? — Тренируюсь, — ответил я. — В зале? — Нет. Дома. И в лесу. И в реке. — Гантели? — Нет. Извините.

Он посмотрел на меня внимательно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на опасение. — Ладно. На следующей неделе нормативы по лазанию. По канату. — Извините, — сказал я. — Я постараюсь не упасть. — Не упади, — он повернулся спиной. — А то смешно уже.

Я вышел. Смешно. Да. Мне было смешно тоже. Но по-другому. Я шел по коридору и чувствовал, как работают мышцы предплечий при каждом шахе. Они балансировали тело. Остальные мышцы — ноги, пресс, грудь — лишь помогали им. Они были вспомогательными механизмами. Каркас для стальных канатов. Прогресс там был минимальным, как я и хотел. Мне не нужно было быть огромным. Мне нужно было быть цепким.

Вечером я вернулся в комнату. Нужно было усложнить задачу. В шаблоне было: «сидеть в кипяточной ванне». Я набрал воду. Горячее, чем в прошлый раз. Пар стоял стеной. Я опустился в воду. Кожа загорелась огнем. Я терпел. Достал из кармана гайку. Тяжелую, железную, с острыми гранями. — Ты будешь моей, — сказал я воде.

Я сжал гайку под водой. Горячая вода обжигала кожу, делая её мягкой, уязвимой. Но мышцы под ней твердели. Я сидел час. Вода остыла. Вышел. Кожа была красной, словно вареной. Но хват не ослаб. Наоборот. Контраст температур делал свое дело. Я вытерся. Подошел к столу. Взял книгу. Перевернул вверх ногами. — Читай, — приказал я.

Глаза бегали по строкам. Мозг сопротивлялся. Но я чувствовал, как напрягается шея. Как работают мышцы спины, удерживая позвоночник в неестественном положении. Они качались. Да. Они становились сильнее. Но это было эхо. Основной удар принимали руки. Я закрыл книгу. — Мало, — сказал я.

Подошел к окну. Внизу, под домом, бродила та самая собака с обрубленным хвостом. Я посмотрел на неё. — Извините, — сказал я в стекло. — Что я выше.

В голове возник образ матери. Она стоит на кассе. Лента движется. Масло. Молоко. Хлеб. — Мама, — прошептал я. — У меня спина болит. Я представил, как она улыбается. Устало. — Ничего, Нинон. Зато руки крепкие. — Да, — ответил я пустоте. — Канаты.

Я лег на диван. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Но я чувствовал его вес. Я начал мять его. Не хаотично. Методично. Скручивал в узлы. Развязывал. Сжимал кулаками. Ткань шуршала. Мне казалось, что она становится тяжелее. Что она впитывает мою силу и возвращает её обратно давлением. — Сжимай, — шептал я. — Попробуй сжать меня.

Одеяло не сжимало. Но мои мышцы отвечали на вызов. Я чувствовал, как растет плотность. Не объем. Плотность. Я становился тяжелым для своего роста. Пятьдесят килограммов веса ощущались как семьдесят. Кости твердели. Сухожилия укорачивались.

Я уснул, сжав в руке простыню. Во сне я лазил по канату. Но канат был сделан из волос матери. Я поднимался вверх, к кассе. Руки не скользили. Они держали мертвой хваткой. Я знал, что когда доберусь до верха, касса исчезнет. И мать выйдет из очереди. И мы купим масло. И молоко. И я извинюсь перед ней. За то, что заставил ждать. За то, что стал таким. За то, что мои руки теперь страшнее, чем у отца.

Утро наступило быстро. Я встал. Предплечья гудели. Спина ныла. Ноги были тяжелыми. Я был готов. Сегодня я пойду на стройку. В шаблоне было: «таскать кирпичи одной рукой». Не два. Не руками. Одной. Пока не упаду. И я буду извиняться перед каждым кирпичом. — Извините, — сказал я стене. — Что я пришел.

Стена молчала. Но я знал, что она ждет. Она ждет, когда я тресну её взглядом. Или когда я сломаю её хватом. Я вышел из комнаты. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Замок повернулся легко. Слишком легко. Я просто надавил пальцами. — Извините, — сказал я двери. — Что слишком сильно.

Я шел по коридору. Соседи смотрели. Я опускал глаза. Но руки я держал так, чтобы они видели. Пусть видят. Пусть знают. Канаты затягиваются. И скоро они начнут тянуть меня вверх. Вверх от этой земли. Вверх к кассе. Вверх от отца. Вверх от меня самого.

Глава 8. Кирпичи и Тишина

Дверная ручка осталась у меня в руке. Я просто хотел выйти, просто повернул запястье, но металл не выдержал. Он хрустнул, как сухая ветка. — Извините, — сказал я двери. — Я не рассчитал силу.

Я положил обломок на комод. Теперь мне нужно было выходить через окно. Или просто выламывать замок. Но сегодня был день кирпичей. В шаблоне моей трансформации было написано: «таскать кирпичи одной рукой». Не двумя. Не в рюкзаке. Одной рукой. Пока не упаду.

Я пошел на стройку за кварталом от университета. Там возводили очередной бетонный короб для таких же одиночек, как я. Кирпичи лежали штабелями, покрытые белой пылью. Я подошел к ближайшему. Красный, тяжелый, шершавый. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что буду вас использовать.

Я протянул правую руку. Обхватил кирпич пальцами. Не ладонью, а именно пальцами. Как клещами. Поднял. Рука дрогнула. Пятьдесят килограммов веса тела против двух килограммов глины. Но дело было не в весе. Дело было в изоляции. Я шел медленно, держа кирпич на вытянутой руке. Предплечье загорелось сразу. Кровь прилила к кисти, раздувая вены. — Ты тяжелый, — прошептал я. — Извините, что я слабый.

Я шел вдоль забора. Рабочие курили nearby. Они смотрели на меня. Худой парень в дешевой одежде тащит кирпич на вытянутой руке, как поднос для официанта. — Эй, пацан, — крикнул один, усатый мужчина в каске. — Ты чего делаешь? Потерялся? — Извините, — ответил я, не опуская руки. — Я тренируюсь. Что мешаю. — Тренируешься? — он засмеялся. — Ты же свалишься сейчас. — Извините, — сказал я. — Что не падаю.

Я продолжил идти. Кисть ныла. Кожа на пальцах стиралась о шершавую поверхность. Кровь смешивалась с красной пылью кирпича. Отец бил по рукам, чтобы они помнили боль. Теперь я заставлял их помнить вес. Каждый шаг был усилием. Не ног. Рук. Плечо ныло. Спина напрягалась, чтобы компенсировать перекос. Я чувствовал, как мышцы спины реагируют. Они растут. Медленнее, чем предплечья. Они словно не понимали, зачем им напрягаться, если руки берут всё на себя. Но они слушались. Они становились плотнее. — Работайте, — шептал я спине. — Вы тоже нужны. Но вы вторые.

Я дошел до конца забора. Положил кирпич. Взял второй. Левой рукой. — Извините, — сказал я второму кирпичу. — Что правый устал.

Рабочие молчали. Они уже не смеялись. Они видели, как вздуваются вены на моих тонких руках. Видели, как дрожат пальцы, но не разжимаются. — Ненормальный, — сказал усатый. — Отстань от него. — Извините, — сказал я им. — Что пугаю.

Я носил кирпичи час. Потом два. Руки превратились в камень. Кисти распухли, но внутри они стали жесткими, как арматура. Когда я закончил, я не мог разжать пальцы. Они застыли в хвате. — Извините, — сказал я своим рукам. — Что заставил вас ждать.

Мне пришлось идти домой, держа руки крюками. По пути я зашел в магазин. Взял бутылку молока. На кассе стояла девушка. Скучающая, с темными кругами под глазами. — Пакет нужен? — спросила она механически. — Нет, — сказал я. — Извините. Я протянул руку, чтобы взять сдачу. Она посмотрела на мои пальцы. Они не разгибались до конца. — У тебя всё нормально? — спросила она тихо. — Извините, — ответил я. — Это работа.

Я вышел на улицу. Вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, она стоит сейчас в такой же очереди. Где-то в другом измерении. И кассир там тоже спрашивает: «Пакет нужен?». А она отвечает: «Нет, извините. Я жду сына». — Я иду, мама, — сказал я бутылке молока. — Я несу кирпичи. Чтобы выкупить тебя.

Дома я поставил молоко в холодильник. Руки всё ещё не разгибались. Я положил их на стол. Они выглядели чужими. Предплечья стали бугристыми. Каждый мускул прорисовывался отдельно, будто под кожу засунули кабельную проводку. Остальное тело... Да, оно менялось. Плечи стали чуть шире. Спина плотнее. Но это было эхо. Основной удар приняли канаты. Прогресс был минимальным в объеме, но максимальным в плотности. Я весил те же пятьдесят килограммов. Но теперь я весил их иначе. Я был тяжелым для своего размера.

Я сел на стул. Взял книгу. Перевернул вверх ногами. — Читай, — приказал я. Глаза бегали. Мозг сопротивлялся. Но я чувствовал, как шея напрягается. Как работают трапеции. Они тоже растут. Медленно. Неохотно. — Извините, — сказал я книге. — Что вы перевернуты.

Вечером я подошел к стене. В шаблоне было: «смотреть на стену пока она не треснет». Я смотрел на неё в первой главе. Тогда ничего не вышло. Теперь я смотрел иначе. Я не просто смотрел. Я давил взглядом. Я направлял всю силу своих предплечий в глаза. — Трескайся, — шептал я. — Извините, что я настойчивый.

Я стоял час. Два. Глаза слезились. Голова гудела. И вдруг... Мне показалось. Тонкая волосина на обоях. В углу. Она стала темнее. Длиннее. Или это мне казалось. — Я вижу тебя, — сказал я стене. Стена молчала. Но я чувствовал её страх. Она понимала, что я не уйду. Что я буду смотреть, пока она не осыплется. Пока бетон не признает силу моих рук.

Я отошел от стены. Руки опустились. Пальцы медленно, со скрипом разжались. — Вы хорошие, — сказал я им. — Но вы должны стать еще лучше.

Я лег на кровать. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Но я чувствовал, как оно напрягается. В прошлый раз оно было мягким. Теперь оно казалось тяжелым. — Попробуй, — шептал я. — Сожми меня.

Я закрыл глаза. Мать стояла на кассе. Лента двигалась. Масло. Молоко. Она оборачивалась. — Нинон, — говорила она. — Ты сильный? — Да, мама, — отвечал я во сне. — Я таскаю кирпичи. Я смотрю на стены. — А извиняться не устал? — Нет, — отвечал я. — Извиняться — это тоже сила.

Я проснулся ночью. Руки свело судорогой. Я разминал их другой рукой. Кожа была жесткой, как наждак. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду охотиться на голубей. Нет, это было раньше. Завтра я буду бегать за автобусом. Снова. Но быстрее. Пока не порвутся не трусы. А кроссовки.

Я встал. Подошел к зеркалу. Посветил фонарем на предплечья. Они светились в темноте. Тускло. Серым светом. Сталь. Канаты. Отец хотел сделать из меня тряпку. Универ хочет сделать из меня экономиста. Мир хочет сделать из меня никто. Но мои руки хотят другого. Они хотят рвать. Они хотят держать. Они хотят помнить.

— Извините, — сказал я зеркалу. — Что я смотрю на вас так долго. Зеркало не треснуло. Но я знал, что это вопрос времени. Всё трескается. Стены. Двери. Кости. Только канаты остаются. И очередь в супермаркете. Где мама ждет меня. Застряв на кассе навсегда.

Я лег обратно. Завтра будет новый день. Новые кирпичи. Новые извинения. И новая сила. Медленная. Минимальная для других. Но максимальная для них. Для моих рук.

Глава 9. Ткань и Кости

Утро началось с того, что я не смог разжать ладонь. Она застыла в форме ручки дверцы холодильника. Мне пришлось помогать левой рукой, разгибая пальцы правой по одному. Суставы щелкали, как выстрелы малокалиберной винтовки. — Извините, — сказал я своей правой руке. — Что заставил вас ждать.

Я посмотрел в зеркало. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Красно-черные волосы торчали в разные стороны. Карие глаза смотрели устало. Но предплечья... Они выглядели как отдельный организм,寄生рованный на моем теле. Они стали шире, чем мои бицепсы. Они стали шире, чем мои бедра. — Вы главные, — сказал я им. — Остальное просто мясо для переноски.

В университете была библиотека. Я пришел туда, чтобы читать книгу вверх ногами. Это стало моим ритуалом. Я садился в дальнем углу, переворачивал том по экономической теории и водил пальцем по строкам снизу вверх. Мозг сопротивлялся. Глаза болели. Но мышцы шеи и спины напрягались, удерживая голову в неестественном положении. — Извините, — шептал я страницам. — Что я вас мучаю.

Рядом сидела группа студентов. Те самые, что смеялись на физре. — Смотрите, — прошептал один, тыкая в меня пальцем. — Офгосев опять чудит. — Пусть сидит, — ответил другой. — Главное, чтобы не вонял.

Я не реагировал. Я читал. Вдруг книга выскользнула у меня из рук. Я попытался поймать её на лету. Сжал пальцы. Хруст. Переплет не выдержал. Картонная обложка лопнула под моими пальцами, как сухарь. Страницы рассыпались по столу. Студенты замолчали. Они посмотрели на мои руки. Тонкие, бледные, с выступающими венами. — Ты чего сделал? — спросил тот, что тыкал пальцем. Он подошел ближе. — Это библиотечная книга, урод. — Извините, — сказал я, собирая обломки переплета. — Я виноват. Что книга была слабой. Что я был сильным. — Ты чего несешь? — парень схватил меня за воротник. — Ты мне ответишь.

Он дернул меня к себе. Я не сопротивлялся. Я просто стоял. — Извините, — сказал я. — Что я здесь. — Извиняться будешь директору, — он сжал мою руку, чтобы развернуть меня. Его пальцы впились в мое предплечье. И тут он отдернул руку. — Блять, — выругался он. — Ты камень, что ли? — Извините, — ответил я. — Это кости. — Да какие кости? — он потряс рукой, будто обжегся. — Ты чем питаешься?

Я посмотрел на него. В его глазах был страх. Не уважение. Не признание. Страх. Как перед собакой, которая не лает, но скалит зубы. — Извините, — повторил я. — Я больше не буду ломать книги. Я собрал страницы и ушел. Они не пошли за мной. Они смотрели на мои руки. Я чувствовал их взгляды на спине. Но спина была просто спиной. Главное было ниже локтя.

Вечером я вернулся в комнату. Дверь я открыл аккуратно, держа ручку двумя пальцами, чтобы не оторвать снова. — Извините, — сказал я замку. В комнате было тихо. Холодильник гудел. На столе лежала бутылка молока. Та самая, что я купил после кирпичей. Я посмотрел на неё. — Ты тоже станешь частью меня, — сказал я молоку.

Но сегодня была ночь ткани. В шаблоне моей трансформации было написано: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Я постелил одеяло на пол. Положил сверху подушку. Я лег на них. — Начинаем, — прошептал я.

Я начал мять ткань. Не просто руками. Всем телом. Я скручивал её, выжимал, давил локтями, коленями, предплечьями. — Сопротивляйся, — шипел я. Ткань шуршала. В подушке шуршал наполнитель. Мне казалось, что она становится плотнее. Что она впитывает мой пот и возвращает его обратно давлением. Я ворочался. Я душил подушку локтем. Я заворачивался в одеяло так плотно, что воздух переставал проходить. — Сожми меня, — просил я темноту. — Попробуй.

И мне показалось. В тишине комнаты, среди шорохов, я услышал вдох. Не мой. Одеяло вдохнуло. Оно обвило мои ноги. Тяжелое, влажное от моего пота. Подушка прижалась к лицу. — Вот так, — прошептал я, не имея возможности вдохнуть полной грудью. — Души.

Я лежал под этим гнетом. Мои предплечья уперлись в ткань изнутри. Я давил наружу. Одеяло давило внутрь. Борьба. Мои мышцы горели. Ткань шуршала, будто смеялась. Я лежал так час. Может, два. Пока не почувствовал, что ткань ослабла. Что она устала бороться. — Ты сдалась, — сказал я в темноту. Одеяло лежало смирно. Я выбрался из-под него. Встал на четвереньки. — Извините, — сказал я полу. — Что беспокоил.

Я подошел к зеркалу. На коже остались следы от складок одеяла. Красные полосы. — Это мои шрамы, — сказал я отражению. — Не от отца. От ткани.

Я вспомнил мать. Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Наверное, там, в супермаркете, тоже есть одеяла. Из очередей. Из людей. Из товаров. И она задыхается под ними. — Я приду, мама, — сказал я зеркалу. — Я разорву эту ткань. Я разорву эту очередь.

Я лег на кровать. Без одеяла. Руки лежали на груди. Предплечья тяжелые, как чугунные трубы. Остальное тело было слабым. Грудь впалая. Ноги тонкие. Но если я сожму кулак... Я сжал. Воздух в комнате стал плотнее. — Завтра, — сказал я потолку. — Завтра я пойду на охоту. На голубей. В шаблоне было: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Я делал это раньше. Но тогда я был слабым. Теперь я поймаю их так, что они не смогут улететь, пока я не разрешу. Я буду контролировать их полет своими пальцами.

Я закрыл глаза. Мне приснилась касса. Длинная, бесконечная лента. На ней лежат мои предплечья. Вместо товаров. Кассир сканирует их. Пик. — Цена: сила. Пик. — Цена: боль. Пик. — Цена: извинения.

Я проснулся в холодном поту. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я был дорогим.

Я встал. День начинался. Мои канаты ждали работы. А мир ждал моих извинений. И я дам ему и то, и другое. С процентами.

Глава 10. Перья и Пульс

Утро было серым. Небо нависло над городом низкими тучами, будто тоже извинялось за то, что не может быть синим. Я вышел на балкон. Мои предплечья были готовы. Они больше не ныли по утрам. Они гудели, как трансформаторная будка. — Извините, — сказал я голубям, сидевшим на карнизе. — Что я вышел.

В шестой главе я уже охотился на них. Но тогда я был новичком. Тогда я ловил их рывком, силой. Сегодня мне нужна была точность. В шаблоне моей трансформации было написано: «охотиться на голубей а затем их отпускать». Но не просто ловить. А чувствовать момент, когда жизнь находится в твоих руках, и не забирать её.

Я выбрал цель. Сизый голубь с белым пятном на крыле. Он клевал крошки, оставленные кем-то из соседей. Я замер. Дыхание остановилось. Мои мышцы не напрягались visibly. Они были внутри. Стальные канаты под кожей. Я сделал шаг. Еще шаг. Птица подняла голову. Я не моргнул. Рывок. Моя рука накрыла его. Не ударила. Накрыла. Как купол. Пальцы сомкнулись. Мягко. Но непреклонно. Я почувствовал, как бьется его сердце. Тук-тук-тук. Быстро. Испуганно. — Извините, — прошептал я, поднимая руку к лицу. — Что потревожил.

Голубь трепыхался. Но мои пальцы не сжимались сильнее. Они держали точно столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Это было сложнее, чем раздавить арбуз. Гораздо сложнее. Нужно было контролировать каждый миллиметр давления. Я чувствовал тепло его тела через перья. Оно было живым. Оно хотело лететь. Как мама хотела вернуться из магазина. Но она застряла на кассе навсегда. А этот голубь был в моей кассе. В моей ладони. — Ты свободен, — сказал я ему. — Но я решаю, когда.

Я держал его минуту. Две. Трепыхания прекратились. Он понял, что сила не снаружи, а внутри моей хватки. Он смирился. — Извините, — сказал я снова. — Что задерживаю.

Я разжал пальцы. Голубь не улетел сразу. Он посидел на моей ладони секунду, будто проверяя, не шутка ли это. Потом взмыл в серое небо. Я смотрел ему вслед. — Летите, — сказал я ветру. — Пока можете.

В университете приближалась сессия. Но перед ней был последний зачет по физре. Валерий Петрович обещал, что это будет «контрольная работа для всех недоразумений». Я сидел на лекции и читал книгу вверх дном. Шея не болела. Она стала частью каркаса, державшего голову. — Офгосев, — окликнул преподаватель экономики. — Вы меня слушаете? Я перевернул книгу правильно. — Извините, — сказал я. — Я слушал. Но текст был удобнее внизу. Аудитория захихикала. Но уже не так громко, как в начале года. Они видели мои руки. Они видели, как я держу ручку. Пластик больше не ломался. Теперь ломалась ручка, если я сжимал её слишком сильно. Я пользовался карандашами. Они были дешевле.

Вечером я пошел в супермаркет. Мне нужно было купить масло и молоко. В шаблоне моей жизни это было священным действом. Я ходил между рядами. Полки уходили вверх, как небоскребы. Люди стояли в очередях. Усталые лица. Тяжелые сумки. Я подошел к кассе. Девушка-кассир сканировала товары. Пик. Пик. Пик. Лента двигалась. — Пакет нужен? — спросила она. — Нет, — ответил я. — Извините. Я взял продукты. Посмотрел на ленту. Она исчезала в черном отверстии сканера. — Мама, — подумал я. — Ты где-то здесь?

Я представил, как она стоит в другой очереди. В другом времени. У нее в руках пакет. Она ждет меня. Застряв на кассе навсегда. Я сжал пакет с молоком. Картонная упаковка хрустнула, но не потекла. — Я найду тебя, — прошептал я. — Даже если мне придется разобрать эту кассу на запчасти.

Дома я поставил продукты в холодильник. — Извините, — сказал я холодильнику. — Что вы холодный. Я лег на диван. В шаблоне было: «подтягиваться лежа на диване». Я ухватился за края. — Вверх. Я поднялся. Не на сантиметр. На пять. Мои руки держали вес тела легко. Ноги висели в воздухе. Я сделал движение, будто подтягивался горизонтально. Мышцы спины напряглись. Они тоже выросли. Не так сильно, как предплечья. Но они стали плотными, как дерево. — Вы тоже стараетесь, — сказал я спине. — Но вы не канаты.

Я опустил себя. Диван вздохнул. Я посмотрел на свои руки. Вены пульсировали в ритме сердца голубя. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра будет физра. Последний зачет. Валерий Петрович ждет. Парни ждут. Девушки ждут. Они ждут, что я упаду. Что я извинюсь и уйду. — Я извинюсь, — сказал я потолку. — Но я не уйду.

Я закрыл глаза. Мне приснилась очередь. Бесконечная очередь из людей. Впереди стоял отец. У него в руках ремень. — Твоя очередь, — говорит он. — Извините, — отвечаю я. — Но я уже прошел. Я прохожу мимо него. Иду к кассе. Там стоит мама. Она оборачивается. — Нинон, — говорит она. — У тебя руки сильные? — Да, мама, — отвечаю я. — Стальные канаты. — Тогда разрежь эту очередь, — говорит она.

Я проснулся. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я сну. — Что я прервал вас. Я встал. День зачета наступил. Я одел форму. Она стала тесной в предплечьях. Рукава давили на мышцы. — Извините, — сказал я форме. — Что я вырос не туда. Я вышел из комнаты. Дверь открылась легко. Я даже не коснулся ручки. Просто надавил пальцами на замок. Щелчок. Механизм сдался. — Извините, — сказал я замку. — Что вы были слабым.

Я шел по коридору. Соседи выглядывали из дверей. Они смотрели на мои руки. Я опустил глаза. — Извините, — сказал я соседям. — Что я прохожу. Но я шел быстро. Канаты требовали работы. Сегодня они будут работать на турнике. Или турник будет работать на них. Я не знал точно. Но я знал одно. Мама ждет. Застряв на кассе навсегда. И я должен прийти за ней. С маслом. И с молоком. И с силой, чтобы пробить любую очередь.

Глава 11. Канат и Вершина

Зал пах хлоркой и старым страхом. Этот запах я знал с первого курса. Он въедался в поры, становился частью кожи. Сегодня он пах иначе. Сегодня он пах ожиданием.

Валерий Петрович стоял у шведской стенки. Рядом висел канат. Толстый, грубый, сплетенный из волокон, которые царапали ладони до крови. — Итак, — сказал Петрович, обводя взглядом группу. — Последний зачет. Лазание по канату. Без помощи ног. Кто не доберется до верха — не сдал. Кто не доберется до середины — отчисление рекомендую.

Класс загудел. Без помощи ног? Это было невозможно для большинства. Даже для тех, кто качался в залах. Это был тест на чистую силу хвата и спины. — Офгосев, — голос учителя стал тише, но отчетливее. — Ты первый. Чтобы не задавал тон остальным неудачникам.

Я кивнул. — Извините, — сказал я. — Что буду первым. Что буду мешать воздуху.

Я подошел к канату. Он висел неподвижно, как удавка. Я посмотрел на свои руки. Предплечья бугрились под кожей, вены пульсировали в ритме, который я задавал сам. Они были готовы. Они ждали этого момента всю жизнь. С тех пор как отец взял ремень. С тех пор как мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда.

Я прыгнул. Ухватился. Хват был мертвым. Пальцы сомкнулись вокруг волокон, как стальные тиски. Я подтянулся. Не было рывка. Не было напряжения на лице. Было только движение. Мои руки переставляли себя вверх. Одна за другой. Мир внизу начал удаляться. Лица одногруппников становились меньше. Ухмылки исчезали. Валерий Петрович смотрел на секундомер. Его брови ползли вверх. Десять метров. Пятнадцать. Я не использовал ноги. Они болтались внизу, бесполезный груз. Вся работа шла от предплечий. От тех самых мышц, которые я варил в кипятке, давил кирпичами, сжимал в подушках. — Давай, Нинон, — пробормотал кто-то внизу. Голос дрожал.

Я достиг верха. Коснулся крепления под потолком. Там, наверху, было пыльно. Паутина липла к лицу. Я не спустился сразу. Я повис на одной руке. Второй поправил волосы. Красно-черные пряди упали на глаза. — Извините, — крикнул я вниз. — Что забрался высоко. Что перекрыл свет.

Тишина в зале была абсолютной. Даже вентиляция замолчала. Валерий Петрович снял свисток. — Слезай, — сказал он тихо. — Зачет автоматом. — Извините, — ответил я. — Что был быстрее нормы.

Я спустился. Мягко, контролируя каждый сантиметр спуска силой хвата. Когда мои ноги коснулись мата, класс выдохнул. Катя, та самая, что отвернулась от меня в начале года, смотрела на мои руки. В её взгляде не было презрения. Было непонимание. И страх. — Как ты это сделал? — спросила она шепотом. — Извините, — ответил я, вытирая ладони о штаны. — Это просто тренировка. Что напугал вас.

Петрович подошел ко мне. Он был выше, шире, мощнее. Но сейчас он казался меньше. — Ты где занимаешься? — спросил он. — В каком зале? — Нигде, — сказал я. — Дома. В лесу. В реке. — Это невозможно, — он покачал головой. — У тебя вес пятьдесят килограмм. Ты должен был сорваться. — Извините, — сказал я. — Что не сорвался. Что законы физики для меня работают иначе.

Он отступил. — Следующий! — гаркнул он, чтобы скрыть растерянность.

Я отошел в угол. Сел на скамейку. Положил руки на колени. Они дрожали. Не от усталости. От возбуждения. Канат был грубым. Он оставил на ладонях красные полосы. — Вы хорошие, — прошептал я своим предплечьям. — Но вы должны стать еще жестче.

Я вспомнил мать. Она стоит на кассе. Лента движется. Масло. Молоко. Кассир сканирует её надежду. Пик. Она ждет меня. Застряв на кассе навсегда. Я посмотрел на канат. — Это очередь, — сказал я себе. — Я только что поднялся над очередью.

После пар я не пошел домой. Я пошел в парк. Там было старое дерево. Дуб. Ветви толстые, крепкие. В шаблоне моей трансформации было написано: «бежать по лесу кидая камни в деревья». Но сегодня я хотел другого. Я нашел ветку, толщиной с мое предплечье. Сухую. — Извините, — сказал я дереву. — Что сломаю вас.

Я ухватился за ветку двумя руками. Напрягся. Дерево скрипнуло. Я давил. Не рывком. Медленно. Неумолимо. Как канат, который натягивается до предела. Ветки ломались вокруг. Листья падали на голову. — Трескайся, — шептал я. И оно треснуло. Сухой звук разнесся по парку. Ветка осталась у меня в руках. Я бросил её на землю. — Извините, — сказал я земле. — Что загрязнил вас древесиной.

Прохожие смотрели. — Ты чего делаешь, парень? — спросил мужчина с собакой. — Извините, — ответил я. — Тренируюсь. Что помешал прогулке. — Ты псих, — сказал мужчина и увел собаку. — Извините, — крикнул я им вслед. — Что я псих.

Вечером я вернулся в комнату. Замок на двери я починил. Скотчем. Но я знал, что это временно. Я вошел. Комната встретила меня тишиной. На столе лежала книга. Вверх ногами. Я сел. Открыл её. — Читай, — приказал я. Глаза бегали по строкам. Мозг понимал смысл без усилий. Перевернутый текст стал родным. Я закрыл книгу. Подошел к стене. Той самой. Белой. С трещинами. В первой главе я смотрел на неё, пока она не треснет. Тогда ничего не вышло. Теперь я подошел ближе. Уперся лбом в обои. — Трескайся, — сказал я. Я не просто смотрел. Я давил. Всей массой тела. Всей силой шеи. Всей волей. Я стоял так час. Лоб болел. И вдруг... Хруст. Тонкая линия поползла вверх. От моего лба. Штукатурка осыпалась на пол. — Я видел, — сказал я стене. — Я видел, как ты сломалась. — Извините, — добавил я. — Что вы были слабой.

Я отошел. Посмотрел на трещину. Она была похожа на молнию. — Это знак, — сказал я зеркалу. В зеркале смотрел Нинон Офгосев. 20 лет. 170 см. 50 кг. Но глаза были другими. И руки... Руки были готовы к финалу. Я знал, что универ скоро кончится. Диплом экономиста не нужен. Мне нужен был путь к кассе. Туда, где мама ждет. Застряв на кассе навсегда.

Я лег на диван. — Обними, — сказал я одеялу. Оно лежало смирно. Оно знало, кто здесь главный. Я закрыл глаза. Завтра я пойду на вокзал. В шаблоне было: «бегать за автобусом в деревню». Но автобусы ходят редко. Поезда ходят чаще. Я буду бежать за поездом. Пока не порвутся кроссовки. Пока не застучат колеса. Пока я не добегу до той черты, где время останавливается. Где очередь не кончается. Где мать ждет сына с стальными канатами.

— Извините, — сказал я темноте. — Что я иду к вам. Темнота не ответила. Она боялась моих рук. И я уснул. Крепко. Как спит сталь.

Глава 12. Очередь и Лента

Дверь в мою комнату не закрывалась. Замок, который я починил скотчем в прошлой главе, окончательно сдался. Он лежал на полу, разобранный на мелкие детали. Пружины, винты, металлический язычок. — Извините, — сказал я двери. — Что вы не удержали натиск.

Я вышел в коридор. Соседи смотрели на открытую дверь. На меня. На мои руки, которые теперь казались слишком тяжелыми для моего тела. — Нинон, — сказала соседка слева, женщина с вечным запахом капусты. — У тебя дверь сломана. Полицию вызвать? — Извините, — ответил я, опуская взгляд. — Я виноват. Что создал неудобства. Что живу здесь. — Ты чего с руками сделал? — она кивнула на мои предплечья. Рукава футболки врезались в мышцы, создавая глубокие складки. — Извините, — сказал я. — Это просто вены. Они мешают? — Нет, — она отшатнулась. — Просто странно.

Я ушел. Мне нужно было в супермаркет. Тот самый. Где мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я шел пешком. Не бежал. Бег был для тех, кто опаздывает. Я никуда не опаздывал. Я шел в вечность.

Супермаркет гудел. Холодильники морозили воздух, кассы пищали, люди шуршали пакетами. Я взял корзину. Обычную пластиковую. Легкую. В шаблоне моей трансформации было написано: «стоять в очереди пока время не остановится». Я выбрал самую длинную очередь. Касса номер пять. Встал в конец. Держал корзину не за ручку. А за край. Одним пальцем. Мизинцем. — Извините, — сказал я женщине передо мной. — Что я дышу вам в спину. — Ничего, — буркнула она, не оборачиваясь.

Я стоял. Минута. Две. Десять. Мизинец начал неметь. Кровь отливала от кончика. Но я не менял хват. Предплечье напряглось. Вена на бицепсе вздулась, хотя бицепс был слабым. Вся сила уходила в хват. Люди уходили. Очередь двигалась. Я двигался вместе с ней. — Извините, — сказал я мужчине, который наступил мне на ногу. — Сам смотри, — огрызнулся он. — Извините, — повторил я. — Что моя нога была на вашем пути.

Я держал корзину мизинцем уже полчаса. Кость ныла. Кожа побелела. Но я чувствовал, как сухожилия уплотняются. Как они превращаются в тросы. Мать стояла здесь. В этой очереди. Она держала пакет. Масло. Молоко. И она ждала. Пока очередь не кончилась. Пока она не застряла.

Я достиг кассы. Кассирша, молодая девушка с уставшими глазами, сканировала товары. Пик. Пик. Пик. Лента двигалась. Черная резина уходила внутрь механизма. — Здравствуйте, — сказала она механически. — Извините, — сказал я. — Что я пришел. — Товары будете выкладывать? — Нет, — ответил я. — Я хочу посмотреть на ленту.

Я положил корзину на пол. Уперся руками в край прилавка. — Извините, — сказал я кассирше. — Что я мешаю работе. — Парень, отойди, — она нахмурилась. — Следующий! — Нет, — сказал я тихо. — Я должен понять.

Я смотрел на ленту. Она вращалась. Бесконечно. Где-то внутри этого механизма застряла мать. — Мама, — прошептал я. — Вызываем охрану, — сказала кассирша в микрофон. — Извините, — сказал я охране, которая уже подходила. — Что я задерживаю поток.

Я ухватился за край ленты. — Извините, — сказал я механизму. — Что я сейчас сделаю. Я потянул. Лента сопротивлялась. Мотор гудел внутри стойки. Мои предплечья взвыли. Мышцы стали твердыми как камень. — Ты не остановишь, — сказал охранник, хватая меня за плечо. — Извините, — ответил я. — Но я должен.

Я дернул. Раздался скрежет. Пластик треснул. Лента остановилась. Товары застыли на месте. Буханка хлеба. Бутылка масла. Пакет молока. Молоко. — Мама, — сказал я. Охранник дернул меня сильнее. Я отпустил ленту. — Извините, — сказал я. — Что сломал. Я оплачу. — Вон отсюда, — рявкнул охранник. — Извините, — повторил я.

Я вышел из супермаркета. На улице было темно. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От перегрузки. Я остановил ленту. На несколько секунд. Но мать не вышла. Она застряла на кассе навсегда. Значит, мне нужно больше силы. Значит, мне нужно остановить не одну кассу. А все время.

Дома я сел на пол. В шаблоне было: «сидеть в кипяточной ванне». Я набрал воду. Кипяток из-под крана шел плохо, но я терпел. Опустил руки. Кожа покраснела мгновенно. Пузыри не было, но боль была острой. — Извините, — сказал я воде. — Что вы горячая. Я сидел час. Потом вынул руки. Они были красными, как вареные раки. Но хват не ослаб. Я взял перец. Самый острый. Откусил. Жжение накрыло горло. Слезы потекли. Я не запивал. Я сидел на полу, с красными руками, со слезами на глазах, с огнем в желудке. — Это хорошо, — прошептал я. — Боль очищает.

Я подошел к зеркалу. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Но предплечья... Они были огромными для моего тела. Они были диспропорциональны. Как будто на тонкие ветки намотали стальную проволоку. — Вы красивые, — сказал я им. — Но вы одинокие.

Я лег на кровать. — Обними, — сказал я подушке. Она лежала смирно. В прошлый раз она пыталась сжать меня. Сегодня она боялась. — Извините, — сказал я ей. — Что я стал таким страшным.

Я закрыл глаза. Мне приснилась очередь. Но теперь я стоял в начале. Я был кассиром. Люди несли товары. Отец нес ремень. — Пробивай, — говорит он. Я сканирую ремень. Пик. Цена: боль. Мать несет масло. — Пробивай, — говорит она. Я сканирую масло. Пик. Цена: вечность. Я смотрю на свои руки. Они на клавиатуре кассы. Пальцы стучат. Быстро. Сильно. Клавиши ломаются. — Извините, — говорю я во сне. — Что я нажимаю слишком сильно.

Я проснулся. Руки сжаты в кулаки. — Извините, — сказал я ночи. — Что я не сплю. Я встал. Завтра я пойду на вокзал. В шаблоне было: «бегать за автобусом в деревню». Но автобус медленный. Поезд быстрее. Я буду бежать за поездом. Пока он не уйдет. Пока я не догоню время. Пока я не найду ту кассу. Где мама ждет. Застряв на кассе навсегда.

Я вышел на балкон. Внизу город спал. Огни горели. Как глаза кассовых аппаратов. — Я иду, — сказал я темноте. — Извините, — добавил я. — Что я иду так медленно.

Но мои руки знали правду. Они были быстрыми. Они были сильными. Они были стальными канатами. И скоро они натянутся. До предела. До разрыва. Или до победы. Я не знал точно. Но я знал, что извиняться придется долго. Перед всеми. Перед всем. Перед временем.

Я вернулся в комнату. Лег. Уснул. И мои руки продолжали сжиматься во сне. Ловя невидимую ленту. Невидимую очередь. Невидимую мать.

Глава 13. Золотой переворот

Утро началось не с боли, а с тишины. Мои предплечья лежали на одеяле, тяжелые, как чугунные гири. Я не стал варить их в кипятке сегодня. Не стал есть перец. Я просто вышел на улицу. Мне нужно было воздуха. Того самого, которым дышат нормальные люди. Я шел по центру города. Здесь асфальт был чище, дома выше, а люди одеты дороже. Мои кроссовки были стерты, джинсы заштопаны, а рукава футболки с трудом сходились на ставших огромными предплечьях. — Извините, — сказал я прохожему, случайно задев его плечом. — Пошел ты, — ответил он, глядя на мои руки с брезгливостью. — Извините, — повторил я. — Что существую.

И тут я увидел её. Она стояла у витрины ювелирного магазина. Меховая шуба, золотые цепи на шее, сумка, которая стоила больше, чем вся моя жизнь вместе взятая. Она курила тонкую сигарету, держа её так, будто боялась испачкать пальцы. Я узнал её профиль. Даже спустя годы. Даже сквозь слой дорогой косметики. Мать. Та, что ушла за маслом и молоком. Та, что застряла на кассе навсегда. Но она не была застряла. Она была здесь. В золоте. В тепле.

Ноги понесли меня сами. Я не планировал подходить. Но мои руки знали, что делать. Они хотели показать ей. Показать, чего я добился. — Мама? — голос сорвался. Она обернулась. Глаза, такие же карие, как у меня, сузились. В них не было радости. Не было слез. Там было только холодное узнавание. Как будто она увидела насекомое. — Нинон, — сказала она. Голос был звонким, твердым. — Что тебе нужно? — Я... — я поднял руки. — Посмотри. Я стал сильным. Я таскал кирпичи. Я останавливал ленту в супермаркете. Я... я нашел тебя.

Она посмотрела на мои предплечья. На эти узловатые, венозные канаты, выступающие из-под дешевой ткани. — Ты урод, — сказала она спокойно. — Извините, — автоматически ответил я. — Что я урод. Но я тренировался. Чтобы ты вернулась. Чтобы мы купили масло.

Она засмеялась. Смех был коротким и злым. — Масло? — она шагнула ко мне. На ней были каблуки, острые, как шипы. — Ты все еще живешь этим бредом? — Ты застряла на кассе, — напомнил я. — В шаблоне было написано... — К черту шаблон, — она перебила.

И вдруг она замахнулась. Я не успел среагировать. Мои руки были быстрыми, но они не были созданы для удара по матери. Её нога в дорогом сапоге врезалась мне в ребра. Я упал на колени. Воздух вышел из легких со свистом. — Извините, — прохрипел я, хватаясь за бок. — Что упал. Что испачкал вашу обувь.

Она нависла надо мной. Тень от её шубы накрыла меня. — Слушай внимательно, отброс, — она наклонилась, и я почувствовал запах дорогих духов, смешанный с запахом табака. — Ты думаешь, я ушла потому, что застряла? Я ушла, потому что вы мне осточертели. — Извините, — сказал я в асфальт. — У тебя с рождения были особенности, — она говорила быстро, будто выплевывала отравленные пули. — Ты был браком. Отец пил не потому, что бил тебя. А потому что я ему изменяла. Постоянно. Я поднял глаза. Мир покачнулся. — Ты не его сын, — продолжила она. — У тебя другой отец. И ему ты тоже не нужен. Никому не нужен. Ни мне, ни тому пьянице, ни настоящему отцу, который даже не знает о твоем существовании.

Она выпрямилась. Поправила мех. — Мы тебя не любили, Нинон. Мы тебя терпели. А потом я поняла, что терпеть больше не хочу. — Извините, — сказал я. Слезы текли по щекам, падая на пыль. — Что я был бременем. Что я родился. — Вот именно, — она кивнула. — И сейчас у меня новая жизнь. Золотая. А ты... ты просто мусор, который вынесло на берег.

Она повернулась, чтобы уйти. Я сидел на коленях. Мои руки лежали на асфальте. Они были сильными. Они могли раздавить камень. Но они не могли удержать её. — Мама, — позвал я. Она остановилась. Не обернулась. — Больше никогда не заикайся обо мне, уебок отсталый, — бросила она через плечо.

И ушла. Растворилась в потоке людей. Золотая шуба мелькнула и исчезла за углом. Я остался сидеть. Ребра ныли. Но внутри было пусто. Миф рухнул. Кассы не было. Очереди не было. Было просто предательство. — Извините, — сказал я асфальту. — Что я лежу на вас. Что перекрываю проход.

Я поднялся. Ноги дрожали. Посмотрел на свои руки. Предплечья пульсировали. Вены вздулись, реагируя на стресс. Они были живыми. Они были стальными. — Вы слышали? — спросил я их. Они молчали. Но они сжались в кулаки. Отец бил по ним, чтобы я помнил боль. Мать пнула меня, чтобы я помнил свое место. Но руки... Руки помнили только силу.

Я пошел обратно домой. Люди шарахались от меня. Видимо, у меня было странное лицо. Или они чувствовали запах горя. — Извините, — говорил я каждому, кто смотрел на меня слишком долго. — Отстань, псих, — шипели в ответ. — Извините, — отвечал я.

Дома я закрыл дверь. Точнее, попытался. Двери не было. Только проем. — Извините, — сказал я проему. — Что я без двери. Я сел на диван. В шаблоне моей жизни была дыра. Большая, черная дыра там, где должно было быть масло и молоко. Но у меня были руки. Я взял подушку. — Ты меня не бросишь? — спросил я её. Подушка молчала. — Извините, — сказал я. — Что я спрашиваю глупости.

Я начал мять её. Я давил так, что перья хрустели. Я вкладывал в этот хват всю боль от удара каблуком. Всю боль от слов «уебок отсталый». Ткань сопротивлялась. Потом начала сдаваться. — Вот так, — шептал я. — Ты хотя бы настоящая. Мать была ненастоящей. Она была золотым фантиком. Отец был ненастоящим. Он был тенью. Только боль была настоящей. И только мышцы были настоящими.

Я лег на спину. Положил руки на грудь. — Золотой переворот, — сказал я потолку. — Она перевернула мой мир. Но я удержу его. Моими руками. Моими канатами. Я закрыл глаза. Завтра я пойду на стройку again. Я буду таскать кирпичи. Но теперь я буду знать, зачем. Не чтобы мама вернулась. А чтобы я смог удержать этот мир, когда он попытается сбросить меня. Как она сбросила меня.

— Извините, — сказал я темноте. — Что я все еще здесь. Темнота не ответила. Но мои предплечья сжались. Готовые к новому удару. Готовые к новому весу. Готовые к тому, что любви не будет. Будет только хват. Вечный хват.

Глава 14. Пустота и Ветер

Я проснулся не от боли. Боль стала фоном, как шум холодильника. Я проснулся от тишины внутри. Подошел к зеркалу. Осколок, приклеенный скотчем к стене, отражал мое лицо. Пятьдесят килограммов. Сто семьдесят сантиметров. Красно-черные волосы слиплись от пота. Но глаза... В карих глазах не было больше страха. Не было надежды. Не было мольбы. Там была пустота. И холодная ярость. Такая ярость, от которой замерзает кровь в венах, но мышцы становятся тверже алмаза. — Извините, — сказал я своему отражению. — Что я посмотрел на вас так долго. Отражение не ответило. Оно знало, что сегодня начнется что-то другое.

В шаблоне моей жизни была дыра. Мать сказала правду. Кассы не было. Масла не было. Было только предательство. Но у меня были руки. И у меня был план. — Сегодня я стану монстром, — прошептал я в пустоту комнаты. — Извините, мир. Что я становлюсь опасным.

Я вышел на улицу. Было рано. Солнце только вставало, бледное и неуверенное. Я начал свой ритуал. Не выборочно. Всё. Каждый день. Без отдыха. Без жалости.

Пункт первый: Ветер. Я вышел на поле за городом. Ветер дул слабо, лениво. — Извините, — сказал я воздуху. — Что я буду бить вас. Я начал бить. Прямые удары. Хуки. Апперкоты. Не кулаками. Предплечьями. Ребрами ладоней. Я бил так быстро, что воздух не успевал обтекать руки. Свист. Сначала тихий. Потом громче. — Быстрее, — шептал я. Я бил ветер, пока он не засвистел. Высокий, пронзительный звук, будто воздух резали ножом. — Извините, — сказал я ветру. — Что вы закричали. Ветер утих. Он боялся моих рук.

Пункт второй: Деревья. Я побежал в лесополосу. Нашел старые сосны. Кора шершавая, ветки сухие. — Извините, — сказал я деревьям. — Что я буду лазать по вам. Я прыгнул. Ухватился за ствол. Мои пальцы впились в кору, как когти. Предплечья сработали мгновенно. Я подтянулся. Не как человек. Как обезьяна. Ноги обхватили ствол. Руки перехватывали выше. Я лез вверх. Быстро. Бешено. Ветки хлестали по лицу. Кровь текла из царапин. — Извините, — сказал я сосне. — Что я царапаю вас. Я добрался до вершины. Сидел на ветке, глядя на город внизу. — Теперь прыжок, — сказал я.

Пункт третий: Прыжки. Рядом росло другое дерево. Расстояние — три метра. — Извините, — сказал я гравитации. — Что я игнорирую вас. Я разбежался по ветке. Прыгнул. Воздух пронесся мимо. Мои руки вытянулись вперед, хватаясь за ствол соседнего дерева. Удар. Ветки затрещали. Я удержался. Только за счет хвата. Пальцы вросли в кору. — Хорошо, — сказал я. — Еще. Я прыгал с дерева на дерево. Как обезьяна. Как демон. Мои предплечья горели. Сухожилия звенели. Но я не падал. Канаты держали.

Днем я пришел в универ. Я не переодевался в форму. Я был в том, в чем тренировался. Грязный, в царапинах, с ветками в волосах. Студенты шептались. — Смотрите, он как бомж. — Он вообще живой? Я шел по коридору. — Извините, — говорил я каждому, кто смотрел на меня. — Что я грязный. Что я пугаю вас. Валерий Петрович встретил меня у входа в зал. — Офгосев, ты куда собрался? На пару? — Извините, — сказал я. — Я просто прохожу. — Ты воняешь лесом и потом. — Извините, — ответил я. — Что я пахну.

Я сел на парту. Достал книгу. Перевернул вверх ногами. Читал. Глаза бегали. Мозг варился. Но внутри была тишина. Холодная ярость не давала эмоциям выйти наружу. Мать сказала: «Уебок отсталый». Я повторил это про себя. — Да, — подумал я. — Отсталый. Потому что я человек. А теперь я нет.

Вечером я продолжил. Пункт четвертый: Кипяток и Лед. Ванна. Вода почти кипела. Я сидел в ней, пока кожа не стала красной. Потом душ. Ледяной. Потом перец. Я съел три стручка. Не жуя. — Извините, — сказал я желудку. — Что я жгу вас.

Пункт пятый: Стена. Я смотрел на стену в комнате. — Трескайся, — сказал я. Я не моргал час. Трещина стала длиннее. Я видел это. — Извините, — сказал я штукатурке. — Что я вижу вас насквозь.

Пункт шестой: Подушка и Одеяло. Я лег на пол. — Сжимайте, — сказал я тканям. Я обминал их. Они сопротивлялись. Мне казалось, они шепчут: «Мы не хотим тебя душить. Мы боимся твоих рук». — Извините, — сказал я им. — Что я слишком сильный.

Пункт седьмой: Кирпичи и Фрукты. Я нашел старый кирпич на улице. Сжал одной рукой. Он крошился. Пыль сыпалась на пол. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что вы были хрупким. Я взял яблоко. Сжал. Оно превратилось в пюре в моей ладони. — Извините, — сказал я яблоку.

Ночь. Я стоял на балконе. Город спал. Огни горели. Мои предплечья пульсировали в темноте. Они стали огромными. Диспропорциональными. Бицепсы были маленькими. Грудь впалой. Но руки... Руки были как у гориллы. Как у машины. Вены обвились вокруг костей, как змеи. — Вы готовые? — спросил я их. Они дрогнули. — Да, — ответила тишина.

Я вспомнил мать. Золотая шуба. Каблук в ребрах. «Больше никогда не заикайся обо мне». — Я не заикаюсь, — сказал я夜空у. — Я делаю. Я стал монстром. Как она и хотела. Только этот монстр не нужен ей. Этот монстр нужен мне. Чтобы удержать этот мир. Чтобы он не рассыпался в руках.

Я лег спать. Без одеяла. Оно боялось меня. Я закрыл глаза. В темноте я видел только свои руки. Они светились холодным стальным светом. Завтра я повторю всё снова. Ветер. Деревья. Кирпичи. Стена. Каждый день. Пока я не стану абсолютным. Пока я не стану тем, кто не извиняется. Но пока... — Извините, — сказал я сну. — Что я буду спать мало.

Я уснул. И мои руки продолжали сжиматься во сне. Ловя ветер. Ловая ветки. Ловая время. Монстр проснулся. И он был голоден. Но не до еды. До силы. До той силы, которая может остановить кассу. Даже если кассы не существует. Я создам её. Своими руками. Своими канатами. Своей холодной яростью.

Глава 15. Год Пустоты и Метаморфоза

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней ада. Триста шестьдесят пять дней безумия. Я стоял перед зеркалом. Точнее, перед тем, что от него осталось. Несколько осколков, склеенных скотчем в единую мозаику. Я смотрел на отражение и не узнавал его. Мне был двадцать один год. Но в зеркале смотрело что-то древнее. Рост. Я измерил себя вчера. Сто восемьдесят сантиметров. Десять сантиметров за год. Кости хрустели по ночам, вытягиваясь, словно дерево, которое слишком быстро тянется к солнцу. Врач бы сказал, что это невозможно. Но я не ходил к врачам. Я ходил к тракторным колесам. Вес. Семьдесят килограммов. Чистые мышцы. Плотные, как дубовые брусья. Но главное... Предплечья. Они стали огромными. Они обхватывали мои бедра. Вены на них были толщиной с палец. Они переплетались, как змеи в корзине факира. — Извините, — сказал я отражению. — Что вы стали таким страшным.

Этот год был жестью. Я не просто тренировался. Я насиловал реальность. Я помню день, когда я решил, что кирпичи — это слишком легко. Я нашел старый автомобиль на свалке. «Жигули», ржавый остов. — Извините, — сказал я машине. — Что я буду вас толкать. Я запрягся в нее ремнями. И тянул. По грязи. По битому стеклу. До тех пор, пока колеса не провернули лысину на асфальте. Мои ноги выросли от этого. Икры стали как камни. Спина расширилась, превратившись в крылья демона.

Я помню ночь, когда я решил, что ветер — это слишком медленно. Я вышел на крышу высотки во время шторма. — Извините, — сказал я урагану. — Что я буду бить вас сильнее. Я бил предплечьями против ветра. Час. Два. Кожа лопалась. Кровь замерзала на костяшках. Но я пробил воздушную стену. Я почувствовал сопротивление воздуха как твердую материю. Мои плечи расширились от этого сопротивления.

Я помню реку зимой. Лед был тонким. Я плавал под ним. — Извините, — сказал я воде. — Что я теплый. Я толкал перед собой бревно. Подо льдом. Задерживал дыхание на десять минут. Мои легкие расширились. Грудная клетка стала бочкой. Но руки... Руки стали стальными канатами.

Я ел землю. Чтобы привыкнуть к тяжести. Я спал стоя. Чтобы ноги привыкли к нагрузке. Я читал книги в темноте. На ощупь. Чтобы пальцы стали чувствительнее, чем глаза. Я извинялся перед каждым камнем, который поднимал. — Извините, — шептал я граниту. — Что я поднимаю вас выше, чем вы заслуживаете.

И тело отвечало. Оно росло. Оно менялось. Оно мутировало под давлением моей воли. Десять сантиметров роста. Двадцать килограммов мяса. Я стал монстром. Как и хотела мать. «Уебок отсталый», — сказала она. Теперь я был уебком продвинутым.

Я вышел из комнаты. Дверь я наконец починил. Но теперь я не мог пройти в проем, не наклонившись. Дверная коробка стала мне мала. — Извините, — сказал я дверному проему. — Что я вырос. Я спустился по лестнице. Соседи шарахались. Та женщина с запахом капусты прижалась к стене, когда я проходил мимо. — Нинон? — спросила она дрожащим голосом. — Это ты? — Извините, — ответил я. Голос стал ниже. Глубже. Как гул в колодце. — Что я похож на себя. — Ты... ты куда идешь? — В универ, — сказал я. — На учебу. — На какую учебу? — она посмотрела на мои руки. Они свисали ниже колен. — Ты же монстр. — Извините, — сказал я. — Что я пугаю вас.

Я вышел на улицу. Город был тем же. Серым. Грязным. Но я был другим. Я шел по тротуару. Люди расступались. Как вода перед ледоколом. Я чувствовал их страх. Раньше они презирали меня. Теперь они боялись меня. Презрение — это когда ты сверху. Страх — это когда ты снизу. Я поднялся.

В университете было тихо. Я вошел в аудиторию. Пары уже начались. Преподаватель говорил что-то про инфляцию. Все обернулись. Тишина повисла в воздухе, плотная, как свинец. Валерий Петрович стоял у кафедры. Он выглядел маленьким. Раньше он был гигантом. Теперь он был просто человеком. — Офгосев? — спросил он. — Ты где был год? — Извините, — сказал я. — Я тренировался. — Ты... — он посмотрел на мои плечи, которые разорвали рукава рубашки. — Ты что сделал с собой? — Извините, — ответил я. — Я стал сильнее. — Это не нормально, — он сделал шаг назад. — Тебе нужно к врачу. — Извините, — сказал я. — Врачи не лечат силу.

Я сел на парту. Парта затрещала. Дерево не выдержало веса моих мышц. — Извините, — сказал я парте. — Что я тяжелый. Девушки смотрели. Катя тоже была здесь. Она смотрела на мои предплечья. На эти стальные канаты, лежащие на столе. В её глазах не было презрения. Был ужас. И что-то еще. Восхищение? — Нинон, — прошептала она. — Извините, — сказал я ей. — Что я сижу рядом.

Я достал ручку. Нажал на неё. Пластик лопнул. Металл согнулся. — Извините, — сказал я ручке. — Что вы слабая. Я взял карандаш. Начал писать. Бумага рвалась под нажимом. Но я писал. Экономика. Инфляция. Кризис. Слова казались мелкими. Незначительными. Зачем мне это? Чтобы купить масло? Чтобы купить молоко? Чтобы пойти к кассе?

После пар я вышел на крышу. Ветер дул. Я поднял руку. — Извините, — сказал я ветру. — Что я снова буду бить вас. Я ударил. Воздух свистнул. Звук был как от выстрела кнута. Мои мышцы сократились. Под кожей перекатывались бугры. Я был сильным. Реально сильным. Я мог согнуть арматуру. Я мог пробить стену. Я мог остановить поезд. Но я не мог остановить время. Я не мог вернуть мать. Она застряла на кассе навсегда. Или она просто ушла. В любом случае, её там не было.

Я посмотрел на свои руки. — Вы довольны? — спросил я их. Они молчали. Они были готовы к большему. Год назад я был мешком для битья. Теперь я был оружием. Но оружие без цели — это просто металл. — Мне нужно найти кассу, — сказал я небу. — Настоящую кассу. Ту, где пробивают судьбы. Где можно оплатить прошлое. Где можно выкупить мать. Даже если она не хочет. Даже если она назвала меня уебком. Я все равно пойду. Потому что я Нинон Офгосев. Потому что у меня стальные канаты. Потому что я извиняюсь. Но скоро... Скоро я перестану извиняться. Когда я дойду до конца очереди.

Я спустился с крыши. Лифт не поехал со мной. Он испугался моего веса. Я шел пешком. Семнадцать этажей. Ступени крошились под моими ногами. — Извините, — сказал я лестнице. — Что я давлю вас. Я вышел на улицу. Ночь. Фонари горели. Как глаза кассовых аппаратов. Я пошел к супермаркету. Тому самому. Где все началось. Где все закончилось. Где все застряло. — Я иду, мама, — сказал я темноте. — Извините, — добавил я. — Что я иду так быстро.

Ветер свистел вслед. Но я бил его сильнее. И он замолкал. Как и все остальное. Кроме очереди. Очередь была вечной. Но у меня теперь было время. И сила. И мышцы. И пустота в глазах. Я был готов. Год ада закончился. Начался год охоты. На кассу. На правду. На себя.

Глава 16. Касса и Цифры

Я стоял перед входом в «Рублевочку». Зеленая вывеска мигала, как глаз светофора. Внутри горел свет, гудели холодильники, шуршали пакеты. Здесь она исчезла. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Теперь я займу её место. — Извините, — сказал я двери. — Что я буду работать здесь.

Я зашел внутрь. Мои плечи задевали косяк. Люди шарахались. Я был слишком большим для этого магазина. Слишком плотным. Семьдесят килограммов чистых мышц, упакованных в дешевую рубашку, которая трещала на спине. Я нашел администратора. Девушка с уставшим лицом и бейджиком «Ольга». — Мне нужна работа, — сказал я. Голос прогремел под потолком. — Кем? — она подняла глаза и замерла. Её взгляд скользнул по моим предплечьям. Вены вздулись под тканью, как канаты под напряжением. — Кассиром, — ответил я. — У тебя... руки слишком большие, — она осторожно кивнула на мои ладони. — Ты сломаешь сканер. — Извините, — сказал я. — Я буду аккуратным. Я экономист. Я умею считать. — Экономист? — она усмехнулась. — Ладно. Испытательный срок. Если сломаешь хоть одну кнопку — вычту из зарплаты. — Извините, — повторил я. — Что я такой дорогой в обслуживании.

Я встал за кассу. Лента двигалась. Товары ехали. Пик. Буханка хлеба. Пик. Пакет молока. Пик. Бутылка масла. Каждый звук отдавался у меня в голове ударом молота. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. А я здесь. Я пробиваю чек. Я двигаю ленту. — Извините, — сказал я покупателю, старику с тележкой. — Что я медленно. — Сынок, ты быстрее всех, — он смотрел на мои руки. — Я такого хвата не видел.

Я работал быстро. Слишком быстро. Пальцы летали над клавиатурой. Сканер дымился от перегрузки. Я сжимал товар не ладонью, а пальцами. Аккуратно. Чтобы не раздавить яйца. Чтобы не помять хлеб. — Извините, — шептал я каждому товару. — Что я касаюсь вас. Люди в очереди молчали. Они боялись подойти близко. Мои предплечья лежали на столе кассы, как два спящих удава. Ольга смотрела на меня из подсобки. — Офгосев, — позвала она через час. — Ты почему сканер горячий? — Извините, — ответил я. — Я слишком сильно нажимаю. — Не дави так! Это пластик! — Извините, — сказал я. — Что пластик слабый.

Вечером я вернулся в комнату. Учеба. Я учился на экономиста. Но не как люди. В шаблоне моей трансформации было написано: «учить дико и абсурдно». Я повесил учебник по макроэкономике на потолок. На веревке. Лег на пол. — Читай, — приказал я себе. Я крутился вокруг своей оси, следя за книгой глазами. Шея напрягалась. Позвоночник скрипел. Формулы плыли перед глазами. — Инфляция, — шептал я, делая планку на пальцах. — Это когда денег много, а товаров мало. Я сжимал пальцами пол. Паркет трещал. — ВВП, — говорил я, подтягиваясь на дверном косяке одной рукой. — Это валовый продукт. Я держал книгу зубами. Читал вслух. Слюна текла на страницы. — Извините, — сказал я учебнику. — Что я вас мочу.

Я решал задачи, сжимая в другой руке эспандер. Не обычный. Кусок арматуры, согнутый в кольцо. Каждое правильное решение — я сжимал арматуру на миллиметр. К вечеру кольцо стало овальным. — Извините, — сказал я металлу. — Что вы потеряли форму.

Тренировки не прекращались. Они стали частью жизни. Утром, перед работой, я выходил на улицу. Ветер. Я бил воздух предплечьями. Теперь свист был таким громким, что соседи стучали по батареям. — Извините, — кричал я соседям. — Что я создаю шум. Деревья. Я лазал по столбам освещения. Как обезьяна. Металл гнулся под моими пальцами. — Извините, — сказал я столбу. — Что я использую вас как турник. Кирпичи. Я носил их в карманах. По два в каждый. Штаны отвисали. Ткань терлась о бедра. — Извините, — сказал я штанам. — Что вы рветесь.

На работе я стал легендой. «Кассир-монстр», — шептались покупатели. «У него руки как у качка, а глаза как у мертвеца», — говорили охранники. Я пробивал товары со скоростью пулемета. Пик. Пик. Пик. Масло. Молоко. Хлеб. Я искал её в каждом товаре. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я работал здесь месяц. Она не появилась. Значит, она застряла в другой кассе. В другом времени. — Я найду тебя, — шептал я ленте.

Однажды пришла проверка. Мужчина в костюме, с планшетом. — Почему у вас кассир такой... массивный? — спросил он Ольгу. — Он лучший работник, — ответила она. — Ни одной ошибки. Мужчина подошел ко мне. — Покажите руки, — потребовал он. Я положил их на стол. Предплечья были огромными. Шрамы от кирпичей, от ветра, от коры деревьев покрывали их картой боли. — Это опасно, — сказал мужчина. — Вы можете убить человека одним рукопожатием. — Извините, — ответил я. — Что я опасный. — Вам нужно в зал, — посоветовал он. — Сбросить массу. — Я в зале, — сказал я. — Весь мир мой зал.

Мужчина ушел. Я остался. Лента двигалась. Я смотрел на свои руки. Они стали инструментом. Не только для силы. Но для счета. Экономика — это счет. Мои мышцы — это активы. Моя боль — это инвестиция. Мать — это долг, который я не могу выплатить.

Ночью я сидел на кровати. Учебник лежал на коленях. Я читал про кризисы. — Кризис — это когда все падает, — сказал я темноте. — А я расту, — добавил я. Десять сантиметров за год. Двадцать килограммов мышц. Я стал экономическим чудом. Один человек. Столько силы. Но внутри пустота. — Извините, — сказал я комнате. — Что я занимаю столько места.

Я лег спать. Руки скрестил на груди. Они были тяжелыми. Завтра снова работа. Снова касса. Снова масло и молоко. И снова тренировка. Я буду бить ветер, пока он не закричит. Я буду ломать арматуру, пока она не станет мягкой. Я буду учить экономику, пока цифры не потекут кровью. Потому что я Нинон Офгосев. Кассир. Экономист. Монстр. Сын женщины, которая застряла на кассе навсегда. И я буду работать здесь, пока не найду её чек. Даже если мне придется пробить эту кассу насквозь. — Извините, — сказал я сну. — Что я не сплю. Я закрыл глаза. И мои пальцы продолжали нажимать невидимые кнопки. Пик. Пик. Пик. Считая мои грехи. Считая мою силу. Считая время до встречи.

Глава 17. Тень в зеркале

Работа в «Рублевочке» стала моим новым полигоном. Каждый товар — это снаряд. Каждый чек — это повторение. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Я сканировал так быстро, что лазерный луч нагревался. Мои предплечья лежали на металлической поверхности кассы. Вены пульсировали в ритме конвейера. — Извините, — сказал я покупателю, мужчине в дорогом костюме. — Что я смотрю на вас слишком долго. — Ничего, — он отступил на шаг, глядя на мои руки, которые были толще его шеи. — Просто... быстро вы работаете. — Извините, — ответил я. — Что тороплю время.

Обычно ко мне не подходили. Ольга, администратор, знала: если Офгосев на кассе, лучше не дышать ему в спину. Но сегодня она пришла сама. И не одна. — Нинон, — сказала она, нервно теребя бейджик. — У нас новичок. Нужно обучить. Поставлю её к тебе в напарницы. — Извините, — сказал я. — Что я не умею учить. Что я опасный. — Она хилая, — Ольга понизила голос. — Ей нужна защита. И ты... ты единственный, кто не хамит клиентам.

Девушка вышла из-за её спины. Ей было девятнадцать. Худая, как щепка. Плечи острые, ключицы выступали под дешевой формой. Но не это бросалось в глаза. Её лицо и руки были в шрамах. Ожоги. Следы какой-то страшной аварии или болезни. Кожа местами блестела, местами была стянута, как пергамент. Она опустила глаза. Точно так же, как я год назад. — Здравствуйте, — прошептала она. Голос дрожал. — Извините, — сказал я, вставая. Мой стул скрипнул. Пол под моими ногами прогнулся. — Что я такой большой. Что я пугаю вас. — Нет, — она подняла глаза. В них был ум. Холодный, расчетливый ум, скрытый за страхом. — Я не боюсь. Я привыкла. — Извините, — повторил я. — Что я существую.

Ольга ушла. Мы остались вдвоем за кассой. — Меня Лина, — сказала она, начиная расставлять товары на ленте. Её пальцы двигались неловко. Шрамы на кистях стягивали кожу, мешая сгибать суставы. — Нинон, — ответил я. — Экономист. — Я знаю, — она кивнула. — Ты сидишь на последней парте. Читаешь книги вверх ногами. Я замер. — Извините, — сказал я. — Что вы заметили. Что я странный. — Я перевелась к вам неделю назад, — она взяла банку огурцов. Попыталась поставить её аккуратно. Банка выскользнула. Я поймал её на лету. Одним пальцем. — Извините, — сказал я банке. — Что вы падали. — У тебя хват... — Лина смотрела на мою руку. — Как у гидравлического пресса. — Извините, — ответил я. — Что я сильный.

Она помолчала. Потом тихо спросила: — Зачем ты читаешь вверх ногами? — Чтобы мозг ломался, — честно ответил я. — Чтобы становился жестче. — А руки? — она кивнула на мои предплечья. Они раздулись под рукавами формы, ткань натянулась до предела. — Чтобы держать мир, — сказал я. — Чтобы он не упал. — Он все равно упадет, — Лина взяла другую банку. Поставила её ровно. — Но можно успеть сосчитать осколки. — Извините, — сказал я. — Что вы умная. Что вы видите лишнее.

Она усмехнулась. Уголок её рта, где кожа была стянута шрамом, дернулся. — Меня тоже не любят, Нинон. В универе смеются. Говорят, я как монстр из фильма ужасов. — Извините, — сказал я, и в груди что-то сжалось. Холодная ярость шевельнулась. — Что они слепые. Что вы красивая. — Не ври, — она посмотрела на свои руки. — Я урод. — Я тоже, — ответил я. — Я монстр. Мы можем работать вместе. — Может быть, — она взяла сканер. — Покажи, как ты это делаешь. Так быстро. — Извините, — сказал я. — Что это сложно.

Я взял сканер. — Смотри. Я не нажимал кнопку. Я сжимал корпус. Датчик срабатывал от деформации пластика. Пик. — Извините, — сказал я сканеру. — Что я ломаю тебя. Лина смотрела широко открытыми глазами. — Ты давишь так, что цепь замыкается, — она поняла мгновенно. — Это физика. И сила. — Извините, — сказал я. — Что я использую физику неправильно.

Она попробовала. Её пальцы дрожали. Шрамы белели от напряжения. Пик. — Получилось, — она улыбнулась. Редко, слабо. — Извините, — сказал я. — Что вы старались. — Не извиняйся, — резко сказала она. — Это раздражает. — Извините, — автоматически ответил я. — Что я раздражаю.

Она вздохнула. — Ладно. Работаем. Мы работали в тишине. Я сканировал. Она упаковывала. Я чувствовал её слабость. Она была такой же, как я год назад. 50 килограммов. Страх. Одиночество. Но внутри неё была сталь. Я видел это в глазах. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. А здесь была Лина. Она не застряла. Она пришла. — Ты живешь в съемной комнате? — спросила она вдруг, когда не было покупателей. — Да, — ответил я. — Извините. Что у меня нет дома. — Я в общежитии, — сказала она. — Там холодно. Я грею руки об трубы. — Извините, — сказал я. — Что трубы холодные. — Нинон, — она повернулась ко мне. — Зачем ты качаешься? — Чтобы найти её, — сказал я. — Кого? — Маму, — ответил я. — Она застряла на кассе. Лина не засмеялась. Не спросила, не сошла ли я с ума. — Касса — это место, где время останавливается, — сказала она серьезно. — Я понимаю. — Извините, — сказал я. — Что я нагружаю вас.

Вечером, когда магазин закрывался, я вышел на улицу. Нужно было тренироваться. Ветер. Я бил воздух предплечьями. Свист разрезал тишину парка у универсама. Лина вышла следом. Курила. Смотрела на меня. — Ты бьешь воздух, — констатировала она. — Извините, — сказал я, останавливаясь. — Что я шумлю. — Продолжай, — она затянулась. — Это звучит как музыка. Я продолжил. Свист. Свист. Свист. Ветер засвистел в ответ. — Ты станешь сильнее, — сказала она в темноту. — Но ты не станешь счастливее. — Извините, — ответил я. — Что я не счастливый. — Я тоже, — сказала она. — Но мы можем быть полезными. Как инструменты. — Извините, — сказал я. — Что я инструмент.

Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась моего предплечья. Кожа была горячей. Вены твердые, как канаты. — Ты как броня, — прошептала она. — Извините, — сказал я. — Что я жесткий. — Нет, — она убрала руку. — Это хорошо. В универе меня толкают. Завтра пойду с тобой. — Извините, — сказал я. — Что я буду рядом. — Будешь защищать, — приказала она. — Это твоя работа. Кассир защищает кассу. А ты защищаешь меня. — Извините, — сказал я. — Что я согласен.

Она ушла в темноту. Я остался один. Посмотрел на свои руки. — Вы слышали? — спросил я их. Они дрогнули. Теперь у меня была цель. Не только касса. Не только мать. Была Лина. Хилая. Умная. Изуродованная. Как я. — Извините, — сказал я ночи. — Что у меня появилась слабость. Но я знал, что это не слабость. Это новый вес. Новая нагрузка. Завтра я понесу её рюкзаки. Завтра я встану между ней и теми, кто смеется. Завтра я буду извиняться за каждый её синяк. И бить ветер сильнее. Чтобы никто не подошел близко. Кроме неё.

Я лег спать. Руки скрестил на груди. — Извините, — сказал я подушке. — Что я думаю о ней. Подушка молчала. Но я знал, что завтра будет новый день. День защиты. День извинений. День стали.

Глава 18. Дрожащий хват

Я стоял в темноте парка, пока свист ветра не утих окончательно. Мои предплечья гудели. Вены медленно переставали пульсировать так ярко, возвращаясь под кожу, как змеи в норы. Но внутри было странно. Не холодная ярость. Не пустота. Что-то тёплое и колючее. Как будто я проглотил тот самый острый перец, не жуя.

— А ведь она красивая, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло в тишине. — Черт, я так нервничаю.

Я посмотрел на свои руки. Они были огромными. Они могли согнуть арматуру. Они могли задушить подушку до смерти. Но сейчас они дрожали. Мелкая, почти незаметная дрожь в кончиках пальцев. — Извините, — сказал я своим рукам. — Что вы дрожите. Что вы слабые перед лицом... лица.

Лина. Шрамы. Умные глаза. Она сказала, что я как броня. Броня не должна дрожать. Мне нужно было успокоить нервы. Лучший способ — боль. Или нагрузка. Я пошел домой. Быстро. Мои кроссовки стучали по асфальту, как молотки.

Дома я не включил свет. Сел на пол. Взял со стола металлический стакан. Дешевый алюминий. — Стань плоским, — приказал я. Я начал сжимать его. Но рука дрожала. Алюминий мялся неровно. — Извините, — сказал я стакану. — Что я неуверенный. Я закрыл глаза. Вспомнил её шрам на щеке. Он тянул кожу к углу глаза. Это делало её взгляд острым. Как лезвие. — Красивая, — повторил я. Дрожь усилилась. — Нет, — сказал я. — Стоп.

Я встал. Пошел в ванную. Включил воду. Ледяную. Опустил руки под струю. — Замрите, — шептал я. Холод обжигал. Кожа бледнела. Кровь отливала от пальцев. Дрожь уходила. Вместе с теплом уходили эмоции. Оставалась только сталь. Я сидел под душем пять минут. Пока руки не стали деревянными. Потом выключил воду. Вытер их полотенцем. Грубым, жестким. — Извините, — сказал я полотенцу. — Что я тру вас так сильно.

Вернулся в комнату. Взял стакан снова. Теперь рука не дрожала. Она была холодной. Мертвой. Я сжал. Алюминий хрустнул. Смялся в плотный комок. Идеально ровный. — Хорошо, — сказал я. — Так лучше.

Но этого было мало. Нервы нужно было выжечь. Я лег на диван. Взял подушку. В шаблоне было: «обминать подушку и одеяло пока они сами не захотят меня сжать до смерти». Сегодня я добавил условие. — Задуши меня, — сказал я подушке. — Если я хоть раз подумаю о чём-то кроме силы.

Я начал мять её. Яростно. Вспоминал её голос. «Ты как броня». Удар локтем в перья. Вспоминал её шрамы. Удар кулаком. Вспоминал её слова: «Защищай меня». Я скручивал подушку в жгут. Мои предплечья налились кровью снова. Вены вздулись, перекрывая доступ крови к кистям. — Извините, — шептал я в ткань. — Что я думаю о вас. Что я живой.

Подушка сопротивлялась. Она пыталась выскользнуть. Она пыталась накрыть мне лицо. Я не давал. Я давил直到 тех пор, пока швы не начали трещать. Пока перья не полезли наружу, как снег летом. — Сдайся, — прохрипел я. Подушка обмякла. — Извините, — сказал я ей. — Что вы погибли за мои нервы.

Я лег на спину. В комнате пахло перьями и пылью. Руки лежали на груди. Тяжелые. Холодные. Дрожь прошла. Осталась только пустота. И задача. Защищать. Как кассир защищает кассу. Как я защищаю свою память о матери.

— Лина, — прошептал я в темноту. — Завтра я буду рядом. — Извините, — добавил я. — Что я буду таким большим.

Я закрыл глаза. Сон пришел быстро. Мне снилась очередь. Но теперь я стоял не один. Сзади стояла Лина. У неё в руках был товар. Без штрих-кода. — Пробивай, — сказала она. Я взял сканер. Пик. Лента поехала. Мать стояла в конце очереди. Улыбалась. — Ты нашел её, — сказала мать. — Нет, — ответил я во сне. — Я нашел союзника. — Береги хват, — сказала мать. — Не дай ему расслабиться. — Извините, — сказал я ей. — Что я отдыхаю.

Я проснулся ночью. Руки сжаты в кулаки. Подушка рядом была разорвана. — Извините, — сказал я ночи. — Что я спал беспокойно. Я перевернулся на бок. Завтра универ. Завтра работа. Завтра я буду идти рядом с ней. И если кто-то посмотрит на неё косо... Я извинюсь. А потом сломаю ему взгляд своими предплечьями. — Спокойной ночи, — сказал я тишине. Тишина ответила свистом ветра за окном. Я улыбнулся. В первый раз за год. Криво. Страшно. Но улыбнулся. И уснул снова. До утра. До новой тренировки. До нового извинения.

Глава 19. Броня для Двоих

Утро началось с проверки хвата. Я проснулся и сразу сжал край матраса. Ткань не хрустнула. Пружины не застонали. Руки были стабильными. Холодными. — Извините, — сказал я кровати. — Что я не сломал вас сегодня. Я встал. Подошел к зеркалу. Осколки показывали меня: 180 сантиметров чистой плотности. Предплечья обхватывали запястья как браслеты из живой стали. Вчерашняя дрожь ушла. Остался только осадок. — Она красивая, — повторил я отражению. — Извините, что я отвлекаюсь на красоту. Отражение молчало. Оно знало: красота не качает мышцы. Боль качает мышцы.

В университете было шумно. Я шел по коридору. Люди расступались. Мои плечи задевали стены. Штаны натягивались на бедрах, где раньше висели мешком. Я искал её. Лину. Нашел у аудитории. Она стояла в углу, прижав к груди учебники. Вокруг неё кружились трое. Парни с моего курса. Те самые, что смеялись надо мной год назад. — смотри, Франкенштейн пришел, — сказал один, тыкая пальцем в её шрамы. — Где ты такую нашел? На свалке? Лина молчала. Она смотрела в пол. Её пальцы побелели на обложках книг. Я подошел. Тень накрыла их всех. — Извините, — сказал я. Голос прошелся по коридору как низкая частота. Парни обернулись. Узнали. Нинон Офгосев. Монстр с кассы. — Офгосев, — усмехнулся лидер. — Ты чего встал? Это не твоя девушка? — Извините, — ответил я. — Что я встал. Что я мешаю вам дышать. Я протянул руку. Не к ним. К Лине. — Дайте книги, — сказал я ей. Она подняла глаза. В них был вопрос. — Они тяжелые, — добавил я. — Извините, что я предлагаю помощь. Она протянула стопку. Я взял её одной рукой. Мизинцем и большим пальцем. Остальные пальцы были свободны. — Тяжелые, — констатировал я. — Извините, что бумага плотная.

Парни переглянулись. — Ты чего бычишь? — шагнул вперед лидер. Я повернулся к нему. Мои предплечья перекатились под рукавами рубашки. Вены вздулись, заполняя пространство между тканью и кожей. — Извините, — сказал я ему. — Что я большой. Что я пугаю вас. — Уйди, урод, — он толкнул меня в грудь. Я не шелохнулся. Как скала. Как бетонный блок. — Извините, — сказал я его руке. — Что моя грудь твердая. Что вы ушиблись. Он отдернул руку. Потряс пальцами. — Пошли, — сказал он своим. — С ним связываться — себе дороже. Они ушли. Я посмотрел на Лину. — Извините, — сказал я. — Что они были грубы. Что я поздно подошел. — Спасибо, — тихо сказала она. — Извините, — ответил я. — Что я принял благодарность. Это лишнее.

Мы сели за одну парту. Последнюю. Я положил книги на стол. Аккуратно. Уголки не замялись. — Ты зачем их защитил? — спросила она, доставая ручку. — Извините, — сказал я. — Что я вмешался. Это была тренировка. — Какая тренировка? — Стойкость, — ответил я. — Стоять рядом. Не убегать. Не бить. Просто быть. — Ты мог их сломать, — она посмотрела на мои руки. — Одним движением. — Извините, — сказал я. — Что я сдержался. Насилие — это плохо. Для экономики. Она усмехнулась. — Ты странный, Нинон. — Извините, — ответил я. — Что я странный. Что я не нормальный.

Лекция началась. Преподаватель говорил про рыночные циклы. Я открыл учебник. Перевернул вверх ногами. — Читай вместе, — сказал я Лине. — Зачем? — Чтобы мозг ломался, — ответил я. — Чтобы становился жестче. Она посмотрела на книгу. Потом на меня. Перевернула свою тетрадь. — Так? — Да, — сказал я. — Извините, что я вовлекаю вас в безумие. Мы читали вверх ногами. Глаза болели. Шея напрягалась. Я чувствовал, как работают мышцы спины. Как напрягаются предплечья, удерживая ручку под странным углом. Это была хорошая тренировка. Лучше, чем кирпичи. Потому что рядом была она. Её шрамы на руках были видны, когда она писала. — У тебя тоже тренировка? — спросил я, кивнув на её пальцы. Они дрожали от напряжения кожи. — Да, — ответила она. — Пишу через боль. Чтобы не забывать. — Извините, — сказал я. — Что боль есть. — Не извиняйся, — она не подняла головы. — Пиши.

После пар мы пошли в «Рублевочку». Я переоделся в форму. Она снова затрещала на плечах. Лина встала на соседнюю кассу. — Будь осторожна, — сказал я. — Лента быстрая. — Я знаю, — ответила она. — Я считаю скорость. — Извините, — сказал я. — Что вы считаете.

Началась смена. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Я работал в ритме. Мои предплечья лежали на металле. Покупатели смотрели. Одна женщина, полная, с тяжелой сумкой, положила товары на ленту. — Ты чего такой накачанный? — спросила она без церемоний. — В армии служил? — Извините, — ответил я. — Что я накачанный. Нет, не служил. Тренировался. — И зачем? — Чтобы держать, — сказал я. — Что держать? — Очередь, — ответил я. Женщина фыркнула. — Странный. — Извините, — сказал я. — Что я странный.

Я пробивал товары. Лина работала медленнее. Её пальцы скользили по кнопкам. Шрамы мешали. Я видел, как она морщится. В голове возник план. Абсурдный. Как все мои планы. В перерыве я подошел к ней. — Дай руку, — сказал я. — Зачем? — Тренировка, — ответил я. — Извините, что я прошу. Она протянула правую руку. Я взял её. Аккуратно. Мои пальцы обхватили её запястье. Оно было тонким. Хрупким. — Не дави, — предупредила она. — Извините, — сказал я. — Что я сильный. Я начал массировать её предплечье. Не кожей. Силой. Я передавал вибрацию. От своих мышц к её сухожилиям. — Чувствуешь? — спросил я. — Тепло, — сказала она. — Как ток. — Это сила, — сказал я. — Извините, что я делюсь ею. — Не извиняйся, — она закрыла глаза. — Еще. Я держал её руку минуту. Две. Мои предплечья гудели. Я чувствовал, как её пульс бьется в такт моему. — Хватит, — сказала она. — А то привыкну. — Извините, — сказал я. — Что я полезный.

Вечером я вышел на улицу. Лина ушла в общежитие. Я остался один. Нужно было отработать напряжение. Защита. Забота. Это расслабляет. А монстр не должен расслабляться. Я нашел старую бочку у задней двери магазина. Пустую. Железную. — Извините, — сказал я бочке. — Что я буду вас мять. Я уперся руками в края. Начал сжимать. Металл заскрипел. Вмятины пошли под пальцами. — Ты не Лина, — шептал я. — Ты железо. Я давил сильнее. Бочка сложилась пополам. — Извините, — сказал я металлу. — Что вы потеряли форму.

Я отошел. Посмотрел на руки. Они были в смазке. В пыли. — Вы хорошие, — сказал я им. — Но вы отвлеклись. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина стоит рядом. Это опасно. Привязанность — это слабость. Но броня должна быть для кого-то. Иначе зачем она? — Извините, — сказал я небу. — Что я думаю об этом.

Я пошел домой. По пути купил яблоко. Сжал его на ходу. Оно лопнуло. Сок потек по пальцам. Я лизнул сок. Сладкий. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду бить ветер сильнее. — Извините, — добавил я. — Что я буду шуметь. Ветер молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Я пришел в комнату. Лег на диван. Положил руки на грудь. — Спокойной ночи, — сказал я комнате. — Извините, — добавил я. — Что я занял место. Я закрыл глаза. И мне приснилось, что я стою на кассе. Лина стоит рядом. Мать стоит в очереди. У неё в руках масло. И молоко. Она улыбается. — Ты нашел замену? — спрашивает она. — Нет, — отвечаю я. — Я нашел союзника. — Береги хват, — говорит она. — Не разжимай. — Извините, — говорю я. — Что я держу крепко. — Держи, — говорит она. — Пока я не вернусь. Я проснулся. Руки сжаты. — Извините, — сказал я сну. — Что я не отпустил. Я встал. День начался. Тренировка ждет. Лина ждет. Касса ждет. И я иду. Извиняясь. Но не останавливаясь.

Глава 20. Хруст и Извинение

Мы шли мимо стройки. Темно. Фонари мигали, как неисправные кассовые аппараты. Лина шла рядом. Она держала сумку двумя руками. Её шрамы блестели в тусклом свете. — Извините, — сказал я. — Что я провожаю вас. Что я слишком большой для этой улицы. — Молчи, Нинон, — ответила она. — Мне так спокойнее. — Извините, — повторил я. — Что я нарушил тишину.

Из тени вышел мужчина. Тряпье. Запах дешевого вина и злобы. В руке блеснула сталь. Нож. Длинный, ржавый. — Сумку давай, — хрипло сказал он. — И деньги. Лина замерла. Её глаза расширились. Она прижала учебники к груди. — Извините, — сказал я мужчине. — Что мы мешаем вам. Что у нас есть сумка.

Он шагнул ближе. Нож уставился в меня. — Ты чего, качок? — он усмехнулся. — Думаешь, мышцы спасут? — Извините, — ответил я. — Что у меня есть мышцы. Что они твердые. — Пошел ты, — он замахнулся.

Время замедлилось. Я увидел траекторию ножа. Увидел напряжение в его запястье. Увидел слабость его костей. Они были как сухие ветки. Как те деревья в лесу, которые я ломал годом ранее. Мои предплечья напряглись. Стальные канаты. Год кипящей воды. Год кирпичей. Год ветра, который я бил пока он не свистел. Всё это было ради этого момента. Не для мамы. Не для кассы. Для защиты.

Я не уклонился. Я сделал шаг вперед. И ударил. Не кулаком. Предплечьем. Просто опустил правую руку на его вытянутую руку с ножом. И добавил веса. Всего немного. Семьдесят килограммов плотности, сконцентрированной в одной точке.

ХРУСТ. Звук был сухим. Как будто кто-то наступил на связку хвороста. Нож упал на асфальт. Мужчина закричал. Но звук оборвался. Он упал на колени. Потом на бок. Его рука висела плетью. Но не только рука. Я почувствовал вибрацию через свою кость. Удар прошел дальше. По ключице. По ребрам. По позвоночнику. Я не рассчитал силу. Извините. — Извините, — сказал я мужчине, который корчился на земле. — Что я был слишком тяжелым. Что ваши кости были хрупкими.

Он выл. Тихо. Как раненое животное. Лина смотрела на меня. В её глазах не было страха. Было понимание. — Ты сломал ему всё, — тихо сказала она. — Извините, — ответил я. — Что я не контролировал силу. Что я монстр. — Это хорошо, — она шагнула через нож. — Это правильно.

Я посмотрел на свою руку. Предплечье не дрогнуло. Кожа не лопнула. Вены пульсировали ровно. Сталь выдержала. — Извините, — сказал я мужчине. — Что я не могу помочь вам встать. Вы слишком сломаны. Я достал телефон. Вызвал скорую. — Адрес? — спросила девушка на том конце. — Извините, — сказал я. — Улица Строителей. Дом 5. Тут человек. Он упал. — Что с ним? — Извините, — ответил я. — Гравитация. И мои руки.

Мы пошли дальше. Лина не оглядывалась. — Ты спас меня, — сказала она. — Извините, — ответил я. — Что ситуация возникла. Что я не предотвратил её раньше. — Нинон, — она остановилась. Взяла меня за рукав. Ткань натянулась на бицепсе. — Ты не извиняйся за это. — Извините, — сказал я автоматически. — Что я привык.

Мы дошли до общежития. — Завтра на работу? — спросила она. — Да, — ответил я. — Извините. Что я буду рядом. — Будь рядом, — приказала она. — Мне нужна броня. — Извините, — сказал я. — Что я согласен.

Она ушла внутрь. Я остался на улице. Посмотрел на свои руки. Луна освещала вены. Они светились серебром. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Она не знала, что её сын теперь может ломать людей одним движением. Она не знала, что её сын теперь защищает других. — Извините, — сказал я луне. — Что я стал таким.

Я пошел домой. По пути я нашел кирпич. Лежал на обочине. Взял его. Сжал. Он рассыпался в пыль между пальцами. — Извините, — сказал я кирпичу. — Что вы были лишним.

Дома я лег на диван. Руки гудели. Адреналин уходил. Оставалась холодная ярость. Я вспомнил хруст костей. Это был лучший звук за год. Лучше, чем свист ветра. Лучше, чем треск стены. — Завтра, — сказал я темноте. — Завтра я буду бить воздух сильнее. — Извините, — добавил я. — Что я стал опасным.

Я закрыл глаза. Мне приснилась касса. Мужчина стоял в очереди. У него не было костей. Он был мягким. — Пробивай, — сказал он. Я взял сканер. Пик. — Извините, — сказал я во сне. — Что вы хрупкий. Мать стояла рядом. У неё в руках был нож. Она положила его на ленту. — Это тебе, — сказала она. — Для защиты. — Извините, — сказал я ей. — Что мне не нужно оружие. — Мои руки — оружие, — ответил я. — Береги их, — сказала она. — Они единственное, что реально.

Я проснулся. Руки сжаты. — Извините, — сказал я подушке. — Что я не спал. Я встал. День начался. Тренировка ждет. Работа ждет. Лина ждет. И я иду. Извиняясь. Но ломая. Если придется. Потому что я Нинон Офгосев. Кассир. Экономист. Монстр. С стальными канатами вместо рук. И я не дам их сломать. Никому. — Извините, — сказал я двери. — Что я выхожу. Дверь скрипнула. Я вышел. В новый день. В новую силу. В новую кровь.

Глава 21. Рутина и Шрамы

Моя жизнь стала расписанием. Четким, жестким, безумным. Просновение в 5:00. Ванна. Вода из-под крана выкручивается на максимум. Кипяток. Я опускаюсь в воду. Кожа шипит. Пар поднимается столбом. — Извините, — говорю я воде. — Что я горячий. Сижу полчаса. Пока кожа не станет цвета вареного рака. Пока нервы не оглохнут от боли.

Потом душ. Ледяной. Резкий переход. Тело сжимается в комок. Зубы стучат. — Извините, — говорю я холоду. — Что я теплый. Вытираюсь. Не насухо. Чтобы кожа стянулась.

Потом перец. Стручок хабанеро. Сушеный. Кладу на язык. Жую. Огонь заполняет рот. Горло спазмирует. Слезы текут ручьем. — Извините, — говорю я желудку. — Что я жгу вас. Жду десять минут. Не пью. Терплю. Пока огонь не станет фоном.

В 7:00 стук в дверь. Это Лина. — Нинон, открывай, — голос за дверью тихий, но уверенный. Я открываю. Дверь скрипит. Я выше косяка. — Извините, — говорю я. — Что я голый по пояс. Что я пахну перцем. Она заходит. Смотрит на мои предплечья. Вены еще пульсируют от контраста температур. — Ты снова варишь себя, — констатирует она. — Извините, — отвечаю я. — Что я странный. Это нужно для силы. — Для защиты, — поправляет она. — Извините, — говорю я. — Что вы правы.

Она садится на диван. Достает учебники. — Сегодня читаем вверх дном, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я вас учу этому. — Я сама хочу, — она переворачивает книгу. — Мой мозг тоже должен стать жестким. Шрамы на теле — это одно. Шрамы в голове — это броня. — Извините, — говорю я. — Что вы такая умная.

Мы сидим на полу. Книги вверх ногами. Я читаю про инфляцию. Она про статистику. Глаза болят. Шея напрягается. Я чувствую, как работают мышцы спины. Как напрягаются предплечья, удерживая страницы. — У тебя руки дрожат, — замечает она. — Извините, — отвечаю я. — Это перец. Он еще действует. — Дай руку, — она протягивает свою. Её пальцы покрыты шрамами. Мои — мозолями и венами. Она кладет свою ладонь на мою. — Тепло, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что я горячий. — Нет, — она сжимает пальцы. — Это нормально.

Мы сидим так полчаса. Не читая. Просто держа руки. Мои стальные канаты и её хрупкие кости. — Моя мать не вернулась, — вдруг говорю я. — Она ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина не отдергивает руку. — А моя мать умерла от ожогов, — говорит она тихо. — Поэтому у меня эти шрамы. Пожар в квартире. — Извините, — говорю я. — Что я сказал про свою. Что ваша боль больше. — Боль не измеряется, Нинон, — она смотрит мне в глаза. — Она просто есть. Как гравитация. — Извините, — отвечаю я. — Что я существую в этой гравитации.

В 9:00 мы идем в универ. Я несу её рюкзак. На одном пальце. — Тяжелый, — говорю я. — Там кирпичи, — признается она. — Для тренировки хвата. — Извините, — отвечаю я. — Что я не знал. Что вы тоже тренируетесь. — Я же твоя напарница, — она улыбается. Уголок рта тянет шрам. — Мы должны быть одинаковыми.

В университете нас сторонятся. Пара монстров. Высокий качок с мертвыми глазами и девушка со шрамами. — Смотрите, — шепчет кто-то. — Это они сломили того мужика? — Говорят, он до сих пор в гипсе. — Извините, — говорю я шепчущим. — Что вы слышали неправду. Что я виноват. Лина сжимает мой локоть. — Не извиняйся, — шепчет она. — Иди. — Извините, — отвечаю я. — Что я иду.

В 14:00 работа. «Рублевочка». Я за кассой. Лина рядом. Поток людей. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Каждый товар — как напоминание. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробиваю эти товары сотни раз в день. — Извините, — говорю каждому покупателю. — Что я медленный. Что я быстрый. Что я дышу.

Одна женщина, с тяжелой сумкой, смотрит на мои руки. — Ты чего такой дерганый? — спрашивает она. — Извините, — отвечаю я. — Что я дерганый. Что я нервный. — Тебе бы отдохнуть, — она кладет руку на мою предплечье. Кожа твердая. Она отдергивает руку. — Ой, ты как камень. — Извините, — отвечаю я. — Что я твердый. Что я неудобный.

Лина видит это. Она подходит ближе. — Не трогайте его, — говорит она женщине. — А ты кто? — женщина хмурится. — Его совесть, — отвечает Лина. — Извините, — говорю я. — Что у меня есть совесть. Что она мешает вам.

Женщина уходит. — Зачем ты так? — спрашиваю я Лину. — Чтобы они знали, — она поправляет форму. — Что у брони есть хозяин. — Извините, — отвечаю я. — Что я оружие. — Ты человек, — она смотрит на меня. — Просто с очень крепкими руками. — Извините, — отвечаю я. — Что руки крепче человека.

В 20:00 возвращаемся ко мне. Вечерняя тренировка. Подушка и одеяло. — Извините, — говорю я Лине. — Что вы увидите это. — Я останусь, — говорит она. — Чтобы ты не задушил себя. — Извините, — отвечаю я. — Что я опасный во сне.

Я стелю одеяло на пол. Ложусь. Начинаю мять ткань. Вспоминаю день. Вспоминаю хруст костей мужчины. Вспоминаю взгляд матери в супермаркете. — Сжимай, — шепчу я одеялу. — Попробуй. Ткань напрягается. Мне кажется, она живая. Лина сидит рядом. Смотрит. — Ты борешься с пустотой, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что пустота большая. — Я здесь, — она кладет руку на мою голову. Я замираю. Подушка перестает сопротивляться. — Извините, — говорю я ткани. — Что я отвлекся.

Я встаю. — Ты устала, — говорю я Лине. — Нет, — она зевает. — Просто глаза болят. От чтения вверх дном. — Извините, — отвечаю я. — Что я учил вас этому. — Это помогло, — она встает. — Я не чувствую боли в руках. Пока я читаю так. — Извините, — отвечаю я. — Что боль возвращается потом. — Вернется, — она кивает. — Но я знаю, как её выключить.

Она уходит к двери. — Завтра? — спрашивает она. — Да, — отвечаю я. — Извините. Что завтра снова будет день. — Хорошо, — она открывает дверь. — Спокойной ночи, Нинон. — Извините, — отвечаю я. — Что я не умею прощаться нормально.

Дверь закрывается. Я остаюсь один. В комнате тишина. Подушка лежит смятая. Одеяло скручено в узел. — Извините, — говорю я комнате. — Что я жил здесь сегодня.

Я ложусь на кровать. Руки на груди. Предплечья гудят. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Лина уходит в общежитие, возвращаясь ко мне каждое утро. Одна застряла. Другая приходит. — Извините, — говорю я потолку. — Что я путаюсь.

Закрываю глаза. Завтра снова кипяток. Завтра снова перец. Завтра снова ветер, который я буду бить, пока он не засвистит. Завтра снова Лина. — Извините, — говорю я сну. — Что я готов к нему.

Я засыпаю. И мои руки во сне сжимают не подушку. А её руку. Крепко. Но не ломая. Просто держа. Как самый ценный товар на ленте. Который нельзя пробить. Который нельзя потерять. Который нельзя оставить на кассе. — Извините, — говорю я во сне. — Что я держу вас так сильно. Но не отпускаю.

Глава 22. Вес и Халат

Лина смотрела, как я бью ветер. Мы стояли на крыше общежития. Вечер. Ветер был сильным, холодным. Я бил предплечьями. Свист. Свист. Воздух резался, как ткань. — Больно? — спросила она. — Извините, — ответил я, опуская руки. — Что я шумлю. Нет, не больно. Это привычка. Она посмотрела на свои руки. Шрамы блестели в лунном свете. Тонкие запястья. Хрупкие кости. — Я хочу так же, — сказала она тихо. — Извините, — сказал я. — Что вы хотите этого. Это путь боли. — Я не хочу быть слабой, — она сжала кулаки. — Я не хочу, чтобы ты всегда защищал. Я хочу защищать себя. Сама. — Извините, — сказал я. — Что я заставил вас чувствовать себя слабой.

Она начала на следующий день. В моей комнате. На полу. В шаблоне моей жизни появилось новое правило: «Лина тренируется с собственным весом». Она делала отжимания. Колено, потом второе. Грудь касалась пола. Шрамы на спине натягивались, становясь белыми полосами. — Извините, — говорил я, сидя на стуле. — Что я смотрю. — Смотри, — сказала она сквозь зубы. — Считай. — Извините, — сказал я. — Что я считаю.

Она делала приседания. До дрожи в ногах. Она висела на дверном косяке. Пальцы скользили. Кожа стиралась. — Тяжело, — шептала она, падая на пол. — Извините, — говорил я. — Что гравитация такая сильная. — Помолчи, Нинон, — она вытирала пот со лба. — Я сделаю еще.

Я видел, как меняется её тело. Не так быстро, как у меня. У меня были годы ада. У неё был месяц. Но мышцы проявлялись. На руках. На плечах. Шрамы не исчезали. Они становились частью рельефа. Как у меня вены. — Ты становишься тверже, — сказал я однажды, помогая ей встать. — Это хорошо? — она оперлась на мое предплечье. Оно было твердым, как стальная труба. — Извините, — ответил я. — Что я хороший пример. Что я урод. — Ты не урод, — она сжала мою руку. — Ты эталон.

Прошел месяц. Осень наступила резко. Листья падали, как монеты. Я работал в «Рублевочке». Касса стала мне тесна. Мои предплечья не помещались под столом. Я сидел боком. Пик. Масло. Пик. Молоко. Пик. Хлеб. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я пробивал эти товары каждый день. Но касса не забирала меня. Я забирал кассу.

Ольга вызвала нас в офис. Кабинет пах кофе и старой бумагой. — Садитесь, — сказала она. Я сел. Стул заскрипел. — Извините, — сказал я. — Что я тяжелый. — Ничего, — Ольга смотрела на меня поверх очков. — У нас изменения. Лина сидела рядом. Прямила спину. Шрамы на шее были видны. — Нинон, ты лучший кассир за пять лет. Ни одной ошибки. Скорость сканирования выше нормы на 200%. Клиенты боятся воровать, когда ты на линии. — Извините, — сказал я. — Что клиенты воруют. Что я пугаю их. — Мы повышаем тебя, — она положила бумагу на стол. — Менеджер зала. Я замер. — Извините, — сказал я. — Что я не понимаю. — Ты будешь следить за персоналом. За порядком. За безопасностью. — Извините, — повторил я. — Что я буду следить.

Она повернулась к Лине. — А ты. Лина. Твоя успеваемость в универе. Твоя работа с цифрами. Ты выявила ошибку в инвентаризации за прошлый квартал. — Извините, — сказала Лина. — Что ошибка была. — Мы делаем тебя помощником менеджера, — Ольга улыбнулась. — Вы команда. — Извините, — сказал я. — Что мы команда. Что мы занимаем места.

Нам выдали халаты. Мой трещал по швам. Плечи не влезали. Рукава врезались в предплечья, перекрывая кровоток. — Извините, — сказал я портному. — Что я такой широкий. — Шейте свободнее, — сказала Ольга. — Он нам нужен целым. Лине халат был велик. Но она подвязала его поясом. Выглядела строго.

Мы вышли из магазина. На мне был бейджик «Менеджер». На ней «Помощник». — Ты доволен? — спросила Лина. — Извините, — ответил я. — Что я не чувствую радости. Что я бесчувственный. — Это сила, Нинон, — она поправила воротник. — Теперь мы можем менять правила. — Извините, — сказал я. — Что правила нужно менять.

Мы пошли в универ. Я нес её портфель. Как всегда. Но теперь люди смотрели иначе. — Смотрите, это те самые, — шептали студенты. — Менеджеры из «Рублевочки». — Говорят, он одного ножом убил. — Извините, — сказал я проходящим. — Что я не убивал. Что я только сломал.

На паре я сидел прямо. Спина не сутулилась. Я читал книгу вверх дном. Лина сидела рядом. Делала заметки. — Ты заметил, — шепнула она. — Преподаватель не спрашивает нас. — Извините, — шепнул я. — Что мы не отвечаем. Что мы невидимые. — Мы видимые, — она коснулась моего рукава. Ткань натянулась. — Просто они боятся спрашивать.

Вечером тренировка была общей. Я бил ветер. Она отжималась от скамейки. Свист. — мои руки. Раз, два, — её дыхание. — Еще пять, — говорил я. — Извините, — говорила она. — Что я медленно. — Нет, — отвечал я. — Извините, что я тороплю.

Потом стена. Я смотрел на стену в моей комнате. Трещина стала длиннее. На полметра. — Она треснет скоро, — сказала Лина, входя с чаем. — Извините, — сказал я. — Что я ломаю квартиру. Что я разрушитель. — Пусть треснет, — она поставила чашку на стол. — Мы переедем. Вместе. Я повернулся. — Извините, — сказал я. — Что вы предлагаете. Что я не готов. — Ты готов, — она подошла ближе. Посмотрела на мои глаза. В них была пустота. Но теперь в этой пустоте отражалась она. — Ты просто не знаешь.

Я посмотрел на свои руки. Стальные канаты. Они ломали кости. Они держали кирпичи. Они били ветер. Но они не знали, как держать дом. — Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда, — сказал я. — У меня нет дома. — Касса — это не дом, — Лина взяла мою руку. Положила свою ладонь на мою вину. — Дом — это где ты не извиняешься. — Извините, — сказал я автоматически. — Видишь? — она улыбнулась. — Будешь извиняться — будет не дом. — Извините, — повторил я. — Что я привык.

Она ушла поздно. Я остался один. Посмотрел на стену. — Извините, — сказал я стене. — Что вы трескаетесь. Стена молчала. Я лег на диван. Халат менеджера висел на стуле. Он выглядел как боевая броня. Завтра новая смена. Завтра новые тренировки. Лина будет отжиматься. Я буду бить воздух. Мы будем расти. Вверх. В ширину. В силу. — Извините, — сказал я темноте. — Что я становлюсь важным. Темнота не ответила. Но я знал, что мать видит меня. Где-то за кассой. В вечной очереди. — Я менеджер, мама, — прошептал я. — Извините, что я не экономист. Но экономика — это цифры. А сила — это факт. И я стал фактом. Тяжелым. Неизбежным. Как трещина на стене. Как шрамы на её коже. Как мои стальные канаты.

Я закрыл глаза. Руки сжались. — Извините, — сказал я сну. — Что я не расслабляюсь. Но я уснул. И мне приснилось, что я сканирую себя. Пик. Цена: Жизнь. Пик. Цена: Сила. Пик. Цена: Лина. Я проснулся в холодном поту. — Извините, — сказал я комнате. — Что я дорого стою. Но я встал. И пошел тренироваться. Потому что менеджер не спит. Менеджер защищает. И я буду защищать. До последнего извинения. До последнего хруста. До конца очереди.

Глава 23. Поцелуй и Рельеф

Прошел еще один месяц. Календарь на стене был исчеркан моими кулаками. Каждый день — крест. Каждый крест — боль. Каждый день — она. Мы начали встречаться. Не я предложил. Я не имею права предлагать. Я монстр с кассы. Я урод с предплечьями-канатами. Это она настояла. — Мы вместе, Нинон, — сказала она тогда, в моей комнате, среди разорванных подушек и кирпичной пыли. — Это не вопрос. Это факт. — Извините, — ответил я. — Что я не достоин факта. Что я неудобный. — Заткнись и обними меня, — приказала она. — Извините, — сказал я. — Что я обнимаю.

Теперь у нас есть ритуал. Каждое утро. Перед тренировкой. Перед кипятком. Перед перцем. Поцелуй. Её инициатива. Всегда.

Я стою у зеркала. Мои осколки показывают меня: 180 сантиметров, 70 килограммов стали. Предплечья раздули вены до толщины мизинца. Шея стала широкой, как ствол дерева. Лина входит. Она уже в форме. Её тело изменилось. Месяц отжиманий, подтягиваний на косяках, висов на турнике сделал свое дело. Она не стала такой, как я. Она не монстр. Но она больше не хрупкая. Плечи округлились. Дельты прорисовались под кожей, разглаживая шрамы. Руки. Раньше они были как сухие ветки. Теперь на предплечьях выступили мышцы. Не вены, а именно мышцы. Плотные валики под обожженной кожей. Шрамы не исчезли. Они стали частью рельефа. Белые полосы пересекали бицепсы, как карты местности. Когда она сжимала кулак, кожа натягивалась, и шрамы блестели, словно лакированные. — Руки, — командует она. Я протягиваю свои канаты. Она кладет свои ладони на мои вены. — Теплые, — говорит она. — Извините, — отвечаю я. — Что они горячие. Что они большие. — Мне нравится, — она тянется вверх.

Поцелуй. Это не кино. Это не романтика. Это часть тренировки. Она встает на цыпочки. Её пальцы впиваются в мои трапеции. Её ногти царапают кожу, оставляя белые следы. Её губы касаются моих. Они сухие. Треснувшие. Вкус железа и зубной пасты. Она давит. Не нежно. Требовательно. Я чувствую, как шрам на её нижней губе тянется. Он белее, чем кожа. Он немного мешает, создает неровность. Но я не двигаюсь. Я замираю. Боюсь дышать. Боюсь, что мой выдох сожжет её. Она целует минуту. Две. Я чувствую пульсацию её губ. Чувствую, как напрягаются её мышцы шеи. Она тоже тренируется. Даже сейчас. Когда она отстраняется, на моих губах остается ощущение её шрама. — Ты не извинился, — говорит она, вытирая губу большим пальцем. — Извините, — автоматически отвечаю я. — Что я забыл. Что я был хорошим. — Учись, — она улыбается. Уголок рта дергает шрам. — Завтра извинишься позже.

Мы идем на работу. Я в халате менеджера. Ткань трещит на спине. Пуговицы держатся на честном слове. Лина рядом. В халате помощника. Он сидит лучше. Ткань облегает её новые плечи. Люди в зале замолкают, когда мы проходим. — Менеджеры идут, — шепчет кассирша. — Извините, — говорю я покупателям. — Что мы мешаем проходу. Что мы высокие. Лина идет спокойно. Её походка стала увереннее. Ноги сильнее. Она не шаркает. Она ступает твердо. — Нинон, проверь зону алкоголя, — говорит она деловым тоном. — Извините, — отвечаю я. — Что я проверяю. Что я подозреваю всех. — Это работа, — она кладет руку на мой локоть. Через ткань я чувствую тепло её пальцев. — Делай.

Я иду к полкам. Мои предплечья пульсируют. Я беру ящик с водкой. Вес — 10 килограммов. Для меня это пушинка. Я поднимаю его одной рукой. На уровень глаз. — Извините, — говорю я бутылкам. — Что я трясу вас. Ставлю на полку. Аккуратно. Лина наблюдает из офиса. Через стекло. Она делает заметки. Она стала жестче. Не только телом. Характером. Она знает, что я могу сломать этот магазин. Что я могу сломать любого, кто посмотрит на неё косо. И она использует это. Не для зла. Для порядка. Мы — санитары этого места.

Вечер. Тренировка. Крыша. Ветер. Я бью воздух. Свист. Свист. Лина стоит рядом. Она тоже бьет. Её удары тише. Воздух не свистит. Но он чувствует. — Еще десять, — командует она. — Извините, — отвечаю я. — Что я устаю. — Не ври, — она бьет меня по плечу. Удар твердый. Раньше бы мне было больно. Теперь я чувствую только тепло. — Ты не устаешь. Ты просто жалеешь воздух. — Извините, — говорю я ветру. — Что я жалею вас.

Потом отжимания. Она ложится на бетон. Её спина напрягается. Лопатки ходят ходуном. Шрамы на позвоночнике белеют. Мышцы рук играют. Трицепсы наливаются кровью. — Считай, — говорит она. Я считаю. — Десять. Одиннадцать. Она дрожит на twentieth. — Вверх, — я протягиваю руку. — Нет, — она отталкивается сама. — Сама. Она встает. Грудь ходит ходуном. Пот стекает по шрамам, как по желобам. — Я сильная? — спрашивает она. — Извините, — отвечаю я. — Что я не могу оценить. Что я слишком сильный. — Скажи да, — она подходит вплотную. — Да, — говорю я. — Вы сильная. — Хорошо, — она вытирает лицо. — Поцелуй меня. — Извините, — отвечаю я. — Что вы просите. — Это приказ, — она закрывает глаза.

Я наклоняюсь. Целую её. На этот раз я чувствую вкус пота. Соленый. Её губы мягче, чем утром. Её руки обнимают мою шею. Её пальцы касаются моих вен. Она не боится. Она знает, что под кожей не мясо. Сталь. И она любит сталь. — Мать ждет, — шепчет она, отстраняясь. — Где? — спрашиваю я. — На кассе, — она смотрит на магазин внизу. Огни «Рублевочки» горят в темноте. — Она застряла там навсегда. Но ты менеджер. Ты ближе к кассе, чем кто-либо. — Извините, — говорю я. — Что я менеджер. Что я не кассир. — Ты найдешь её, — она берет меня за руку. Сжимает мои пальцы. Её хват слабее моего. Но он твердеет с каждым днем. — Когда я стану такой же сильной, как ты. Мы пойдем туда. Вместе. — Извините, — отвечаю я. — Что вы хотите быть такой же. Что это путь боли. — Это путь свободы, — она сжимает сильнее. — Пошли спать.

Дома. Я ложусь на диван. Лина ложится рядом. Ей тесно. Я занимаю всё место. — Извините, — говорю я. — Что я большой. Что я вытесняю вас. — Молчи, — она кладет голову мне на грудь. На мои мышцы. Это твердая подушка. — Спи. Я лежу. Не дышу. Её волосы щекочут мне подбородок. Её рука лежит на моем предплечье. Я чувствую её пульс. Он быстрее моего. — Лина, — шепчу я. — Что? — Извините, — говорю я. — Что я счастлив. — Не извиняйся, — она засыпает. — Это законно.

Я смотрю в потолок. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Она не видела, как я стал менеджером. Она не видела, как Лина стала сильной. Она не видела, как её сын научился целоваться. Но я знаю, что она видит. Из своей очереди. Из своего вечного магазина. — Я найду тебя, — шепчу я темноте. — Извините, — добавляю я. — Что я задерживаюсь.

Лина во сне сжимает мою руку. Её ногти впиваются в кожу. Оставляет следы. Завтра они станут синяками. Завтра я извинюсь перед синяками. Завтра мы снова будем бить ветер. Завтра она снова поцелует меня. И я снова извинюсь. Потому что я Нинон Офгосев. Менеджер. Монстр. Любовник со стальными канатами. И я держу её. Крепко. Как самый хрупкий товар на свете. Который нельзя разбить. Который нельзя потерять. Который нельзя пробить на кассе. — Спокойной ночи, — говорю я её волосам. — Извините, — говорю я сну. — Что я не сплю. Но я закрываю глаза. И мне снится, что мы стоим у кассы вместе. У неё в руках масло. У меня в руках молоко. И кассир — это не человек. Это время. — Пробивай, — говорит Лина. Я беру её руку. Прикладываю к сканеру. Пик. Очередь исчезает. Мать улыбается. — Ты нашел её, — говорит мать. — Нет, — отвечаю я. — Мы нашли друг друга. — Береги хват, — говорит мать. — Извините, — отвечаю я. — Что я не разжимаю. И не разжимаю. Никогда.

Глава 24. Диплом и Ключи

Прошел еще один год. В университете мне вручили диплом. Красная корочка. Экономист. Я держал её в руке. Бумага была плотной, но мои пальцы чуть не смяли её в комок. — Извините, — сказал я декану. — Что я такой сильный. Что я могу сломать документ. — Береги, Нинон, — сказал он, глядя на мои предплечья. Они уже не помещались в рукава пиджака. Я носил их нараспашку. — Ты лучший выпускник. Хотя посещаемость у тебя была... странная. — Извините, — ответил я. — Что я тренировался вместо лекций. Что я бил ветер вместо конспектов.

Владельцы сети «Рублевочка» вызвали меня в офис. — Ты вырос, — сказал владелец. Он сидел в кожаном кресле. Я стоял. Мне было тесно в кабинете. — Магазин на проспекте стал лучшим по продажам. Никаких краж. Никакого брака. Персонал боится опаздывать. — Извините, — сказал я. — Что они боятся. Что я строгий. — Мы повышаем тебя, — он положил ключи на стол. — Директор магазина. — Извините, — повторил я. — Что я принимаю ключи. Что я отвечаю за людей. — А Лина? — спросил я. — Она директор другого магазина. На соседней улице. Чтобы вы не мешали друг другу работать. — Извините, — сказал я. — Что мы пара. Что это влияет на бизнес.

Мы купили квартиру. Дорогую. Высокий потолок. Панорамные окна. Просторная ванная. Я вошел внутрь. Мои шаги гулко отдавались на паркете. — Извините, — сказал я квартире. — Что я буду жить в вас. Что я большой. Лина ходила по комнатам. Она стала еще сильнее. Её плечи развернулись. Шрамы на руках стали серебристыми, как шрамы на моих костяшках. — Это наше гнездо, — сказала она. Голос был мягким, но в глазах горел тот самый огонь. Яндере. Она любила меня так, будто я был её собственностью. Её единственным смыслом. — Извините, — сказал я. — Что я собственность. Что я не свободен. — Ты мой, — она подошла ко мне. Положила руки на мою грудь. Мои мышцы были твердыми, как броня. — Только мой. Никто не посмотрит на тебя. Никакая кассирша. Никакая покупательница. — Извините, — ответил я. — Что на меня смотрят. Что я заметный.

Она встала на цыпочки. Поцеловала меня. Это был не утренний ритуал. Это было клеймо. Она кусала губы. До крови. — Извините, — прошептал я, чувствуя вкус меди. — Что я вкусный. Что я кровоточу. — Пусть помнят, — она провела языком по моей губе. — Пусть знают, что ты занят.

Ночь. Спальня была большой. Кровать — королевского размера. Но нам было тесно. Мы лежали рядом. Лина прижалась ко мне. Её тело было горячим. Шрамы шершавыми. Она провела рукой по моему предплечью. Вены вздулись под её пальцами. — Ты красивый, — прошептала она. — Мой монстр. — Извините, — сказал я. — Что я монстр. Что я уродливый. — Ты идеальный, — она переплела свои пальцы с моими. Её хват был сильным. Раньше она бы не удержала. Теперь её пальцы давили на мои кости с силой тисков. — Никогда не отпускай. — Извините, — ответил я. — Что я могу отпустить. Что я живой.

Мы занимались любовью. Это не было нежно. Это было столкновение двух стихий. Её шрамы терлись о мои вены. Её ногти оставляли следы на моей спине. Красные полосы. — Больно? — спросила она, глядя мне в глаза. В темноте её зрачки были расширены. — Извините, — ответил я. — Что я чувствительный. Нет, не больно. Это приятно. — Кричи, — приказала она. — Извините, — сказал я. — Что я тихий.

Я обнял её. Мои руки обхватили её талию. Я чувствовал, как бьется её сердце. Оно билось в ритме с моим. Её мышцы напрягались. Она была сильной. Она могла бы сломать меня, если бы я был слабым. Но я был стальным канатом. — Ты мой, — повторяла она. — Только мой. — Извините, — шептал я в её волосы. — Что я ваш. Что я не принадлежу себе.

После всего мы лежали, сплетясь конечностями. Её нога на моей ноге. Её рука на моем предплечье. — Мы не женаты, — сказала она вдруг. — Извините, — ответил я. — Что я не предложил. Что я не знаю правил. — Не предлагай, — она повернула голову. Посмотрела на меня. — Я сама решу. Когда придет время. Ты просто будь готов. — Извините, — сказал я. — Что я буду готов. Что я жду.

Утро. Я встал раньше. Подошел к зеркалу. В ванной было дорого. Зеркало было целым. Не осколки. Я посмотрел на себя. Директор. Экономист. Мужчина. 180 сантиметров. 75 килограммов. Предплечья были огромными. Они занимали половину взгляда в зеркале. — Извините, — сказал я отражению. — Что вы такое большое.

Лина проснулась. Потянулась. Шрамы на спине засветились на солнце. — Иди сюда, — позвала она. Я подошел. Она поцеловала мое предплечье. — Работай, — сказала она. — Зарабатывай. Защищай. — Извините, — ответил я. — Что я работаю. Что я защищаю.

Я вышел на балкон. Внизу город. Машины. Люди. Мать ушла за маслом и молоком, застряв на кассе навсегда. Я директор магазина. У меня ключи от всех касс. — Я найду тебя, — сказал я ветру. Ветер не свистел. Он боялся меня. — Извините, — сказал я небу. — Что я стал важным.

Я вернулся в комнату. Лина одевалась. Застегивала рубашку. Её бицепсы напряглись. — Я поехала, — сказала она. — Вечером буду. Не смотри на других. — Извините, — ответил я. — Что у меня есть глаза. Что я смотрю. — Смотри в пол, — она подошла, поправила мой воротник. — Я буду проверять. — Извините, — сказал я. — Что вы проверяете. Что я подконтрольный.

Она ушла. Дверь закрылась. Я остался один. В дорогой квартире. С дипломами. С ключами. С силой. Но с пустотой внутри. Мать не вернулась. Лина заполнила часть пустоты. Но не всю. — Извините, — сказал я тишине. — Что я недоволен.

Я начал тренировку. Отжимания на пальцах. Паркет прогибался. — Извините, — сказал я полу. — Что я тяжелый. Потом ванна. Горячая вода. Я опустил руки. Кожа краснела. — Извините, — сказал я воде. — Что я кипячу вас.

Я директор. Я люблю. Я сильный. Но я все тот же Нинон Офгосев. Который извиняется за каждый вдох. Который ищет мать в каждом пакете с молоком. Который держит Лину так крепко, что у неё остаются синяки. — Извините, — сказал я зеркалу. — Что я не меняюсь внутри.

Я вытер руки. Одел костюм. Он трещал под мышками. — Извините, — сказал я костюму. — Что я широкий. Я вышел на работу. В свой магазин. На свою кассу. На свою жизнь. Где я директор. Где я любимый. Где я виноватый. Всегда.

Глава 25. Звонок и Кости

Я сидел в кабинете директора. На столе лежали отчеты. Цифры плясали. Инфляция. Рост продаж. Убытки. Мой телефон завибрировал. Неизвестный номер. — Алло, — сказал я. Голос был низким, как гул трансформатора. — Это сын Офгосева? — спросил голос в трубке. Голос врача. Усталый. — Извините, — ответил я. — Что я его сын. Да. — Ваш отец в реанимации. Инсульт. Если хотите видеть живым — приезжайте.

Я положил трубку. Отец. Тот, кто бил по предплечьям. Тот, кто учил меня боли. Я не почувствовал страха. Я почувствовал тяжесть. В руках. В плечах. — Извините, — сказал я секретарю. — Что я ухожу. Что дела не ждут. Я вышел из магазина. На улице был дождь. Я вызвал такси. Не эконом. Не комфорт. Делюкс. Черный мерседес. — Адрес? — спросил водитель. Оглянулся. Испугался моих рук. Они не влезали в рукава пиджака. Вены пульсировали на свету. — Больница номер один, — сказал я. — На другой конец города. Быстро. — Извините, — сказал водитель. — Что буду гнать. — Гните, — ответил я. — Я оплачу штрафы.

Машина мчала. Город размывался в серую кашу. Я смотрел на свои предплечья. Отец бил по ним ремнем. Палкой. Кулаком. — Чтобы запомнил, — говорил он. Я запомнил. Теперь они были стальными канатами. Теперь они могли раздавить череп. Но я не хотел давить. Я хотел платить.

Больница пахла хлоркой и смертью. Я прошел мимо охраны. Меня не остановили. Я был слишком большим. Палата номер 302. Я открыл дверь. Он лежал. Маленький. Сморщенный. Трубки в носу. Капельницы в венах. Раньше он был гигантом. Теперь это был мешок костей. — Извините, — сказал я врачу. — Что я ворвался. Сколько стоит? — Операция, реабилитация, лекарства, — врач назвал сумму. Цифра была большой. Для обычного человека — неподъемной. Я достал карту. Черную. Без лимита. — Извините, — сказал я. — Что я плачу. Что он живет. — Вы сын? — врач посмотрел на мои руки. — Вы... спортсмен? — Извините, — ответил я. — Что я похож. Нет. Я директор.

Я оплатил всё. Потом сел рядом. Стул затрещал. — Извините, — сказал я отцу. — Что я сижу. Что я дышу. Он не отвечал. Он спал. Или был без сознания. Я смотрел на его руки. Тонкие. Слабые. На них не было шрамов. У меня были. У него нет. — Несправедливо, — прошептал я. — Извините, — сказал я тишине. — Что я считаю справедливость.

Прошло три дня. Он пришел в себя. Я сидел в том же кресле. Я не уходил. Лина присылала еду. Она ждала внизу. Она не любила его. Она знала, что он бил меня. — Нинон? — голос был хриплым. Как скрежет металла. — Извините, — сказал я. — Что я здесь. Что я мешаю. Он повернул голову. Глаза были мутными. — Ты вырос, — прошептал он. — Какой... большой. — Извините, — ответил я. — Что я вырос. Что я занял место. — Руки... — он посмотрел на мои предплечья. Они лежали на коленях. Как два снаряда. — Я бил их... — Да, — сказал я. — Вы били. Ремнем. Палкой. — Извини, — сказал он.

Я замер. Воздух в палате стал плотным. — Извините, — сказал я. — Что вы извиняетесь. Что я не заслужил. — Нет, — он закрыл глаза. Слеза потекла по морщине. — Я был скотиной. Пил. Злился. А бил... бил потому что боялся. — Извините, — сказал я. — Что вы боялись. Что я был слабым. — Ты был похож на неё, — он открыл глаза. Посмотрел на меня. — На мать. — Она ушла за маслом и молоком, — сказал я. — Застряв на кассе навсегда. — Она не застряла, — он закашлял. — Она ушла. К другому. А я... я сорвался на тебе. Потому что ты остался. Потому что ты напоминал. — Извините, — сказал я. — Что я остался. Что я напоминание. — Прости, Нинон, — он протянул руку. Трясущуюся. Слабую. — Я виноват. За всё. За руки. За жизнь.

Я смотрел на его руку. Я мог бы не пожать. Я мог бы встать и уйти. Но я был директором. Я был мужчиной. Я был сыном. Я протянул свою руку. Аккуратно. Обхватил его ладонь. Она была холодной. — Извините, — сказал я. — Что я прощаю. Что я помню. — Ты хороший, — прошептал он. — Лучше меня. — Извините, — ответил я. — Что я хороший. Что вы нет.

Я вышел из палаты. Лина ждала в коридоре. Она скрестила руки на груди. Её шрамы белели под светом ламп. — Всё? — спросила она. — Извините, — сказал я. — Что я задержался. Да. Всё. — Он извинился? — Да, — ответил я. — Извините. Что он извинился. — Ты принял? — Извините, — сказал я. — Что я принял. Что я слабый. — Ты не слабый, — она подошла. Положила руку на мое предплечье. — Ты сильный. Поэтому и принял.

Мы пошли к выходу. Дождь кончился. Я посмотрел на свои руки. Отец бил по ним, чтобы я помнил боль. Теперь они помнили силу. И прощение. — Мать не вернется, — сказал я Лине. — Он подтвердил. Она ушла. Не застряла. — Значит, касса была в голове, — сказала Лина. — У него. У тебя. — Извините, — сказал я. — Что у меня в голове касса. Что я глупый. — Нет, — она взяла меня за руку. — Теперь она закрыта. Чек пробит.

Я сел в машину. Делюкс класс. Кожа салона пахла дорогим запахом. — Поехали домой, — сказал я водителю. — Извините, — сказал водитель. — Что поеду. — Нет, — сказал я. — Извините это я. Что я живу.

Машина тронулась. Я смотрел в окно. Город проплывал мимо. Отец остался в больнице. Мать осталась в прошлом. Лина была рядом. Я сжал кулак. Костяшки хрустнули. — Извините, — сказал я стеклу. — Что я сжимаю. Но я не разжал. Я держал. Свою жизнь. Свою боль. Свою силу. Стальные канаты выдержали. И я выдержал. — Домой, — повторил я. — Извините, — сказал я Лине. — Что я люблю вас. — Знаю, — ответила она. — Молчи. Я замолчал. Но внутри было тихо. В первый раз за двадцать один год. Касса молчала. Очередь рассосалась. И я вышел из магазина. Навсегда.

Глава 26. Чек пробит

Отец выписался через неделю. Он стоял у двери моей новой квартиры. Не той съемной коробки с плесенью, где я начинал свой путь. А настоящей. С высокими потолками. С дверью, которую я не мог сломать взглядом, потому что она была из дуба. — Извините, — сказал я, открывая дверь. — Что я живу здесь. Что это слишком дорого. Он переступил порог. Был в чистом костюме. Тот, что я купил ему. На его худых плечах он висел, но выглядел достойно. — Нинон, — он огляделся. Коридор. Картины. Свет. — Это... твоё? — Извините, — ответил я. — Что моё. Да. Я купил. — На зарплату директора? — он не верил. — Извините, — сказал я. — Что я много зарабатываю. Что я успешный.

Мы сели на кухне. На столе стояло масло. И молоко. Символы. — Я помню, — сказал отец. — Твоя мать... — Она застряла на кассе навсегда, — перебил я. — Так и написано в шаблоне. — Да, — отец опустил голову. — Я не вернул её. Я пил. Я бил тебя. — Извините, — сказал я. — Что я напоминаю. Что я здесь. — Нет, — он поднял глаза. В них не было пьяного угара. Только ясность. — Ты спас меня. В больнице. Ты мог оставить. — Извините, — ответил я. — Что я не оставил. Что я сын.

Я достал документы. — Работа, — сказал я. — В моем магазине. Менеджер смены. — Мне? — он удивился. — После всего? Я же... старый. Слабый. — Извините, — сказал я. — Что вы слабый. Что я сильный. Мне нужен человек, которому я доверяю. Чтобы смотрел за кассой. — Ты доверяешь мне? — голос дрогнул. — Извините, — ответил я. — Что доверяю. Да.

Он взял бумаги. Руки тряслись. Но он держал крепко. — Спасибо, — сказал он. — Извините, — сказал я. — Что не за что.

Вечером приехала Лина. Она осмотрела квартиру. Проверила замки. Окна. Углы. — Безопасно, — заключила она. — Извините, — сказал я. — Что я проверил заранее. Что я параноик. — Это правильно, — она подошла к отцу. — Здравствуйте. — Здравствуй, — отец кивнул. — Ты... тоже директор? — Помощник, — сказала она. — В другом магазине. — Извините, — сказал я. — Что мы команда. Что мы захватили сеть.

Лина посмотрела на мои руки. Я сидел, положив предплечья на стол. Вены пульсировали ровно. — Ты счастлив? — спросила она тихо. — Извините, — ответил я. — Что я счастлив. Что я не привык. — Привыкай, — она положила свою ладонь на мою. Её шрамы терлись о мои мозоли. — Это твоя награда. — Извините, — сказал я. — Что я принял награду.

На следующий день я показал им машину. Черный внедорожник. Тяжелый. Бронированный. — Извините, — сказал я отцу. — Что я купил такую. Что я выпендриваюсь. — Она крепкая, — отец постучал по кузову. — Как ты. — Извините, — ответил я. — Что я крепкий.

Я сел за руль. Лина рядом. Отец на заднем сиденье. Я завел мотор. Он зарычал. Как зверь, которого я усмирил. — Поехали, — сказал я. — Извините, — сказал я дороге. — Что я поеду по вам. Что я тяжелый.

Мы ехали по городу. Мимо универа. Мимо «Рублевочки». Мимо той съемной комнаты, где я бил подушку до смерти. — Помнишь там? — спросил отец. — Извините, — ответил я. — Что я помню. Да. — Ты стал другим, — сказал он. — Не просто сильным. Ты... стал. — Извините, — сказал я. — Что я стал.

Вечером мы ужинали вместе. Втроем. Отец рассказывал про работу. Про сотрудников. Про то, как он следит за порядком. — Я не дам их в обиду, — сказал он про кассиров. — Как ты меня не дал. — Извините, — сказал я. — Что вы защищаете. Что вы хороший.

Лина сидела рядом. Её рука лежала на моем предплечье. Она знала, что я всё ещё извиняюсь. Что это часть меня. Но она не просила停止. — Завтра тренировка? — спросила она. — Извините, — ответил я. — Что завтра тренировка. Да. Ветер. Кирпичи. — Я с тобой, — сказала она. — Извините, — сказал я. — Что вы со мной.

Я посмотрел на свои руки. Стальные канаты. Они прошли через ад. Через унижение. Через боль. Они сломили кость нападавшего. Они держали Лину. Они подписали контракт отцу. Они купили этот дом. — Мать, — прошептал я про себя. — Ты видишь? Я представил кассу. Лента остановилась. Кассир улыбнулся. — Чек пробит, — сказала она. — Оплата прошла. — Извините, — сказал я матери. — Что я заплатил собой. — Всё честно, — ответила тишина.

Ночь. Я стоял на балконе. Город спал. Отец спал в гостевой. Лина спала в спальне. Я вышел в зал. Взял эспандер. Сжал. Металл хрустнул. — Извините, — сказал я эспандеру. — Что вы слабый.

Я не остановлюсь. Сила — это не цель. Это путь. Но теперь я иду не один. У меня есть семья. У меня есть дом. У меня есть машина. У меня есть работа. И у меня есть мои руки.

Я лег спать. Лина обняла меня. Её нога на моей ноге. Её рука на моем канате. — Спи, — прошептала она. — Извините, — прошептал я. — Что я сплю. — Люблю тебя, — сказала она. — Извините, — ответил я. — Что я любимый.

Я закрыл глаза. Впервые за двадцать один год мне не снилась очередь. Не снилась касса. Не снился ремень. Снилась тишина. И тепло её ладони на моей вене.

Конец.

(Эпилог)

Через год отец получил награду «Лучший сотрудник сети». Лина открыла свой собственный магазин. Я стал региональным директором. Мы поженились. На свадьбе я извинился перед женихом. — Извините, — сказал я. — Что я жених. Гости смеялись. Лина кусала губу. — Заткнись и целуй, — сказала она. — Извините, — сказал я. — Что я целую. И поцеловал. Мои предплечья обхватили её талию. Аккуратно. Сильно. Навсегда. Стальные канаты держали. И не собирались отпускать.