Стальной удар

От автора

Уважаемый читатель, перед тобой военный приключенческий роман про советских танкистов. Несмотря на то, что история, как и в большинстве художественных произведений, в целом вымышленная, её нельзя отнести к жанру альтернативной истории, т.к. приключения героев происходят на фоне реальных исторических событий, а многие эпизоды взяты из на самом деле произошедших с различными людьми, в том числе моими родными.

Этот, пока ещё неоконченный, но надеюсь всё-таки роман, впервые появился в 2003 году в виде рассказа, в художественной форме описывающего события, представленные в сборнике с примерами тактики действий танкистов в Великую Отечественную войну. Забавным стал тот факт, что тогда большинство критики читателей относилось именно к эпизодам, взятым из сборника, а не к моему полёту фантазии.

Публикацию новых глав романа посвящаю 79-й годовщине Великой Победы советского народа в Великой Отечественной войне.

Глава 1

— Боцман! К командиру роты! — раздался из-за дороги еле слышимый крик.

— Боцман! К командиру роты! — уже ближе и отчетливее как эхо прокричал с берёзы Гришка, стрелок-радист соседнего танка. Гришка за свою обезьянью ловкость и глазастость постоянно назначается наблюдателем на привалах. Кто знает, может быть, наблюдая за воздухом и подступами к местам остановок роты, он больше провел времени сидя на деревьях, чем в своем танке.

— Не глухой, слышу, — пробурчал себе под нос Боцман, и, уже обращаясь к механику-водителю, развалившемуся в тени акации, добавил:

— Миша, остаешься за меня, чует мое сердце короткий нонче привал, готовь броненосец к бою. А ты, салага, — глядя уже на заряжающего добавил Боцман, — сгоняй на камбуз с котелками.

— Куда, куда? — спросил, приподняв брови, молодой парень в новеньком комбинезоне.

— К старшине за харчами, — ответил за Боцмана Миша.

— О, учись, салага! — подняв указательный палец к небу, пробасил Боцман, развернулся и, пригнувшись, побежал через дорогу.

— Дядь Миш, а почему нашего командира боцманом кличут? — спросил молодой танкист.

— Чего ж тут непонятного? Из моряков он, на Балтике артиллеристом служил на броненосце, а на гражданке потом на сухогрузе по Черному морю плавал. К нам, танкистам, в начале войны случайно прибился, видок у него был, я тебе доложу... — Миша улыбнулся, вспомнив первую встречу с будущим командиром, и продолжил: — настоящий боцман, вот к нему прозвище такое и приклеилось.

— А чего меня салагой обзывает?

— Эт моряки так молодых кличут. Ты у нас в экипаже второй день всего, значит — салага. После первого же боя Боцман тебя салагой перестанет называть... И, это, младший сержант Жук, за харчами бегом марш!

Жук схватил котелки и потрусил по тропинке.

Танк командира роты стоял в кустарнике, стволы двух рядом стоящих берез пригнуты друг к другу канатом так, что их кроны переплелись над танком и закрывают его от обнаружения с воздуха. Неподалеку от боевой машины ротный разложил карту на стволе старого поваленного дерева.

— Товарищ гвардии капи... — Боцман не успел доложить о прибытии, как ротный, не отвлекаясь от карты, махнул ему рукой, указывая на неё:

— Ладно, ладно, времени мало, — сказал ротный, — подойди. От комбрига мотоциклист приехал, левофланговый дозор вступил в бой с группой противника недалеко от этой деревни, — капитан показал ручкой сигнального флажка на карте.

— Бой прошёл успешно, противник отошел, однако наш боковой дозор задержался и отстал. Задача головной походной заставы, то бишь нашей роты, остается прежней: захватить и удерживать переправу на реке Быстрая, что в пятнадцати километрах на запад. Смотри сюда: мы находимся на опушке этого леса, — ротный обвел зеленый участок вокруг извилистой коричневой ленты, обозначающей дорогу, которую перебегал Боцман, и продолжил: — За лесом перекресток дорог. Поскольку сзади немцы уже получили по зубам, они обязательно будут искать, где бы получить по зубам в другом месте. Тактика у них такая. Улавливаешь, Боцман, к чему я клоню?

Головная походная застава (ГПЗ) выделяется от бригады, батальона или полка в составе, как правило, танковой роты. Может быть усилена сапёрами, артиллерией, пехотой. Задача ГПЗ на марше при встрече с разведкой противника уничтожить её быстрыми и решительными действиями, при встрече с превосходящими силами противника — сковать их боем и обеспечить организованный ввод в бой основных сил бригады на выгодном участке местности. От ГПЗ выделяется головной дозор в составе взвода и разведка (танк, бронеавтомобиль или 1-2 мотоцикла). — Улавливаю, сменят курс и на всех парах пойдут по другой дороге.

— Правильно! И эта дорога может быть здесь, — ручка флажка прошла вдоль дороги, перпендикулярно пересекающей направление движения роты. — Поскольку слева никого из наших нет, слушай, Боцман, боевой приказ: выдвинуться на два километра южнее и оседлать эту дорогу, чтобы по ней через тебя ни одна мышь не проскочила...

На дороге послышался звук мотоциклетного двигателя. Танкисты замерли и стали прислушиваться. Звук быстро приблизился, показался мотоцикл с коляской. Мотоциклист не сбавляя скорость резко свернул с дороги, дважды чудом увернулся от практически неминуемой встречи с деревьями и лихо с заносом затормозил возле ротного и Боцмана. На мотоцикле сидел вечно улыбающийся казах Артакулов.

— Товарищ капитан, командир дозора просил передать, что деревня впереди совсем пустая. Взвод находится на западной окраине деревни.

— Артакулов, будешь мне на матчасти кренделя выделывать — пересажу с мотоцикла на танк десантником, — привычно пригрозил ротный, — а командиру взвода передай, чтобы на восточной окраине наблюдательный пост выставил. Как увидит, что рота пересекает перекресток дорог, пусть продолжает движение. Дистанцию между головным дозором и ротой держать километр. Всё, вперёд.

Артакулов резко газанул, развернулся на месте, обдав стоящих землей и выхлопом, и рванул в обратную сторону.

— Вот засранец, — ротный улыбнулся одновременно стряхивая песок. — Да, Боцман, задача ясна, вопросы есть?

— Долго на этой дороге якорь держать?

— До подхода бокового дозора. Роту догонишь на переправе через реку Быстрая.

— Задача ясна. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Боцман козырнул и побежал к своему танку...

* * *

Тридцатьчетвёрка отошла от указанного ротным перекрестка на семьсот метров. Сидя на башне командир танка внимательно осматривал окрестности.

— Миша, видишь рощицу в двух кабельтовых прямо по курсу?

— Боцман, опять за своё? — осуждающим тоном спросил механик.

— Да ладно, ты же понял. Короче, в этой рощице остановись в кустах.

Танк проехал триста метров и свернул вправо с дороги. Перед самой рощицей Боцман нырнул в люк, а тридцатьчетверка, ломая ветки и молодые деревца въехала в березнячок и затормозив остановилась. Двигатель продолжает приглушенно работать на холостых оборотах, танк слегка подрагивает, готовый в любой момент сорваться с места.

Боцман опять вылез на башню. Внимательно осмотрел местность впереди. Дорога идет по открытому холмистому месту, справа вдоль дороги широкая канава. Примерно в полутора километрах впереди у дороги хутор, домов десять. От хутора вправо идет какая-то насыпь высотой метра полтора-два.

Осмотрев панораму глазами, поднял бинокль. Прошло минуты две тишины, нарушаемой цикадами, жаворонком и негромким урчанием двигателя. Боцман опустил бинокль, поскреб ногтями подбородок и неразборчиво что-то пробурчал себе под нос.

— Командир, ну что?

— Ничего, штиль полный... Жди бурю... Миша, выруливай на дорогу и потихоньку двигай к хутору. Всем быть начеку.

Ломая молодые березки танк выполз из рощицы, прибавил скорость, преодолел придорожную канаву и вышел на дорогу. Не успела машина пройти пятисот метров, как Боцман увидел в окне одного из домов характерную вспышку. Реакция была мгновенной — командир танка кубарем упал в люк и прильнул к прицелу.

— Полундра! Свистать всех наверх! По местам стоять! К бою! — прокричал Боцман, вращая башню влево-вправо.

Со стороны хутора последовал еще один выстрел, снаряд по касательной ударился о башню и с характерным для рикошета воем полетел кувыркаясь дальше. Одновременно навстречу тридцатьчетверке, ломая стены скрывавших их домов, вышли три немецких танка и, выстроившись в боевую линию, начали набирать скорость.

— Прямо, три танка тэ четыре, восемьсот, — скороговоркой заучено прокричал заряжающий.

— Вижу... Бронебойный давай! Миша, отступать некуда, в канаве стой!

Танк резко свернул вправо, нырнул в канаву и остановился. Снаружи осталась видна только башня.

— Бронебойным готово! — доложил заряжающий.

— Вот сучата, с ходу бьют! На испуг берут. Ничего, щас мы вам спеси-то да убавим... — пробубнил Боцман себе под нос и уже громко: — Выстрел!

Танк дернулся, раздался глухой удар выстрела, звонко упала стреляная гильза.

— Бронебойным готово! — снова доложил заряжающий...

После второго выстрела средний танк остановился и задымил. Остальные начали расходиться в стороны, стало понятно, что они хотят атаковать с флангов, вынуждая подставить им борт или корму.

— Жук, следи за тем, что справа, а я этим займусь...

Танк противника двигался быстро и маневрировал непредсказуемо, скрываясь за холмами и снова показываясь. После четвертого выстрела он потерял левую гусеницу и начал разворачиваться, описывая дугу. Боцман выдержал паузу и, дождавшись, пока фашист развернется, всадил в кормовую часть правого борта два снаряда подряд. Из немецкого танка вырвался дым, а за ним пламя.

— Где третий?

— Последний раз видел его на три часа, пятьсот, у холма.

При целеуказании в часах задаётся направление на цель, при этом считается, что циферблат часов двенадцатью и шестью часами расположен на продольной оси танка (12 часов – направление прямо вперед, 6 часов – назад), тогда 3 часа – 90° вправо, 9 часов – 90° влево. Боцман развернул башню вправо. Сначала ничего не видно и тут из-за холма показалась башня фашистского танка, он выскочил на холм, выстрелил с ходу в направлении тридцатьчетверки и, обнаружив, что остался один на один с советским танком, резко свернул в сторону и начал быстро уходить за возвышенность.

— Миша! Не выпускай гада! Полный вперед! Обороты, обороты давай!

Тридцатьчетверка повернула вправо, взревев двигателем вылезла из канавы и рванула вперед.

— Гони, Миша, гони, родимый!

Ревя двигателем и лязгая гусеницами танк не разбирая дорогу помчался за уходящим противником. Обогнув холм, увидели немца в пятистах метрах впереди приближающегося к насыпи.

— Командир, дорожка! — доложил механик.

Когда механик сообщает «дорожка», это говорит наводчику о том, что начинается ровный участок пути, на котором раскачивания танка будут минимальны, это позволяет произвести выстрел сходу. Напротив, если наводчик командует «дорожка», тогда до выстрела механик поддерживает скоростной режим без торможения и ускорения, чтобы танк не раскачивался, а так же сохраняет заданное направление движения. — Короткая! — выкрикнул Боцман.

Танк остановился в ожидании выстрела, несколько раз качнулся и замер. Несколько секунд показались вечностью, пауза затянулась.

— Почему не стреляешь? Ведь сейчас за насыпь уйдет!

— Разговорчики на мостике! Там-то мы его тепленьким и достанем, он дисциплинированный, гад, по колее идет, вот там-то... — в этот момент Т-4 подъехал к насыпи и, взбираясь на нее, задрал нос вверх, подставив крышу. — Выстрел!

Раздался последний выстрел, снаряд пробил крышу моторного отделения, фашистский танк по инерции поднялся еще на один метр и, не успев перевалиться за насыпь, скатился назад...

Тридцатьчетверка снова рванулась вперед и начала быстро приближаться к насыпи.

В немецком танке открылись люки командирской башенки и в борту башни. Из люков почти одновременно выскочили три танкиста. Заговорил молчавший до того пулемёт стрелка-радиста. Три коротких очереди и два трупа в черной униформе упали с брони на землю. Третий успел спрыгнуть с танка и драпанул к спасительной насыпи. Четвертой длинной очередью, уже практически в упор, с дистанции метров в пятьдесят стрелок срезал бегущего немца. Тот сделал еще два шага, споткнулся, упал и завертелся волчком на земле...

Тридцатьчетверка остановилась метрах в пяти от немецкого танка. Боцман достал пистолет и высунулся из люка. Кроме раненного, истошно кричащего немецкого танкиста, больше признаков жизни никто не подавал. Боцман спрыгнул на землю и осторожно подошел к дергающемуся немцу. Несколько сквозных пулевых ранений в туловище были страшными, кровь хлестала во все стороны, немец хрипел и не обращал внимания на происходящее вокруг.

— Эко ты, Иван, его покромсал. Живого места нет. Ну ничего, спи, сердешный, с миром. — Произнеся эти слова, он вытянул руку с пистолетом, прицелился и выстрелил врагу в голову. Нога немца несколько раз конвульсивно дернулась и навеки застыла...

— Отбой боевой тревоги! — сказал Боцман и повернулся к своему танку, лицо его было красным от крови.

— Бо... Бо... товарищ командир, вы ранены? — заикаясь, прокричал Жук.

— Да ты на свою рожу посмотри. Фрицы нам два раза по башне саданули, вот окалиной кожу и посекло. Умыться надо.

Заряжающий провел рукой по лицу и посмотрел на окровавленную ладонь:

— Ой, а я думал, что вспотел так. Два раза?! Только один помню...

— Жук, проверь вражескую машину, там два фашиста еще должно быть. Будь начеку, гранату прихвати на всякий случай. Иван, — крикнул Боцман в сторону открытого люка водителя, — займи мое место, понаблюдай за теми коптилками. — И указал в направлении первых двух подбитых танков. — Как бы оттуда какой гад в спину не пальнул. А я посмотрю, что за насыпью делается.

Боцман взял бинокль, залез на насыпь, устроился под кустом и начал осматривать окрестности в поисках подходящего места для засады.

Слева от дороги начинается лес. Дорога видна еще метров на восемьсот, где она уходит влево за опушку. Справа продолжается открытое холмистое место с редкими деревьями и кустами. В двухстах метрах от хутора из леса на дорогу выходит просека, именно оттуда, судя по нанесенной на рабочей карте командира роты обстановке, и должен выйти боковой дозор.

Боцман перевел взгляд на хутор. Два дома, в которых прятались немецкие танки, перекосились, третий полностью рухнул. Еще два дома и четыре сарая внешне кажутся нетронутыми. Ни одной живой души не видно — ни людей, ни животных...

Неожиданно сзади кто-то вскрикнул, раздался приглушенный выстрел-хлопок. Боцман обернулся и увидел, что Жук присел рядом с немецким танком и судорожно отгибает предохранительные усики гранаты, вот усики поддались, он, что есть силы, дернул кольцо, резко выпрямился, бросил гранату в люк, упал на землю и на карачках, быстро-быстро перебирая руками и ногами, посеменил к своему танку.

Из люка раздались похожие на ругань крики на немецком языке, удар металла о металл, видимо немец безуспешно попытался выбросить гранату наружу и еще через пару секунд приглушенный броней танка взрыв. Крики прекратились, из люков начали выползать ленивые белые струи дыма.

Заряжающий остановился, перевернулся и сел на землю, широко разбросав ноги. Он приподнял руки ладонями вверх и стал смотреть на трясущиеся пальцы.

Из тридцатьчетверки выскочил Миша с автоматом в руке, в три прыжка оказался на немецком танке и быстро нырнул в люк. Боцман опустил готовый к открытию огня пистолет и перевел взгляд с того места где только что был Миша на заряжающего:

— Ну, Жук, и повезло же тебе на приключения в первом бою. Что там у тебя произошло?

Жук оторвал взгляд от рук, поднял круглые, еще удивленные глаза на командира и заикаясь ответил:

— Это... й-я-а туда, а там, это, он... Уф! — Жук закрыл глаза, помотал головой, посмотрел на командира более осмысленным взглядом и продолжил:

— Ну, заглянул я в люк, там темно. Вдруг щелчок, как будто пистолет перезарядили. Я испугался, начал спрыгивать и закричал, а он, сволочь, выстрелил... О! Да он мне комбинезон прострелил! — Жук оттянул левый рукав с рваной дырой, заглянул в дырку и продолжил: — и кожу поцарапал, фашист.

— Ты в следующий раз этому фашисту гранату в люк забрасывать будешь, отпусти планку заранее, посчитай про себя раз-и-два, и тогда бросай. Тебе сейчас повезло, что у него выбросить гранату не получилось. А в следующий раз если выбросит?.. Понял?

— Понял.

Из люка в башне показался Миша.

— Оба готовы. Первого видать сразу снарядом убило, а второй, как пулемёт услышал — затаился.

— Миша, проверь-ка, как там у него пушка и прицел, в исправности?

Механик снова исчез в люке. Через некоторое время башня медленно повернулась влево, затем вправо, поднялся и опустился ствол. Миша вылез на башню:

— Оптика и пушка в исправности, клин открыт, накатник цел, в пулемёте лента.

— Так-так-так, — пробасил себе под нос Боцман, о чем-то задумавшись, и хитро прищурив глаз.

Командир снова перевернулся на живот, несколько секунд понаблюдал за местностью, вскочил на ноги, быстро сбежал с насыпи и громко отдал приказание:

— Жук, готовь концы! Берем эту лохань на буксир! Миша, проверь, чтобы у фашиста гусеницы не заклинило и подгоняй к нему кормой. Быстро, быстро! Времени в обрез! — и сам бросился отсоединять трос, уложенный на тридцатьчетверке.

Жук, следуя примеру командира, отсоединил второй трос и потащил его к немецкому танку. Пока Боцман и Жук подсоединяли тросы к корме немецкой машины, Миша из нее вылез и сел за рычаги тридцатьчетверки. Танк быстро развернулся и отъехал метров на двадцать. Тут подбежал Боцман, уже подсоединивший тросы к корме Т-4, встал перед тридцатьчетверкой чуть впереди и жестами стал показывать механику как подогнать машину.

Наконец коуши тросов наброшены на буксирные крюки, экипаж на своих местах. Боцман прижал ларингофоны плотнее к шее и негромко сказал:

— Миша, слушай меня внимательно. Тащи эту лохань вдоль насыпи к хутору. Там я тебе скажу, как ее поставить. Вперед!

Двигатель взревел, танк резко дернуло, нос слегка приподнялся, накрест пересекающиеся тросы натянулись как струны и обе машины тронулись с места...

Через десять минут Т-4 стоял рядом с одним из домов кормой к дороге. Переднюю часть немецкой машины скрывал дом, башня развернута в сторону кормы и чуть левее, так, что пушка направлена на дорогу. Тридцатьчетверку загнали в соседний сарай, при этом Боцман философски заметил: «А чем мы хуже фрицев?» В стене сарая напротив пушки вырвали несколько досок.

— Теперь слушаем замысел предстоящего боя. Миша, ты изображаешь фашиста. Пилотку немецкую наденешь, и торчи из люка. Если появятся немцы, можешь помахать им ручкой, веди себя уверенно и спокойно. Будет колонна — подпускать поближе, пусть их побольше из-за поворота вылезет. Сделаешь два выстрела. Понятно? Только два, не больше! Как только второй раз выстрелишь, сразу драпай через передний люк. Даю на все две минуты. Через две чтобы был на своем месте. Открой заранее десантный люк, через него и заберешься.

— А если наши появятся?

— Появятся наши — драпай сразу, пока они тебя сгоряча не прихлопнули. Всё, задачи ясны, вопросов нет. По машинам!

Глава 2

Прошло полчаса тишины. Боцман с башни залез на чердак сарая, устроил себе на соломе наблюдательный пункт и через щели между досками следит за дорогой. Миша, порывшись в укладке немецкой машины, заранее подготовил четыре снаряда — два бронебойных и два осколочных...

Солнце только час, как прошло зенит, его прямые лучи так нагрели броню, что она уже начинает обжигать пальцы. Мишу разморило, хочется спать, в теле слабость после боя. Он постоянно вздрагивает — из-за марева удаленные предметы шевелятся, и все время кажется, что на дорогу кто-то вышел.

Наконец дунул легкий ветерок, зашелестели листья стоящей неподалеку яблони, по мокрой спине пробежался холодок. Миша опустил на шею бесполезные наушники разбитой осколком немецкой радиостанции, приподнял пилотку, растрепал волосы и ладонью вытер пот со лба. Открыл глаза... что-то не то, что-то изменилось. Прикрыл глаза ладонью от солнца и пригляделся: из-за леса появились две черных точки и, приближаясь, начали увеличиваться. Миша торопливо надел пилотку и наушники, левой рукой взялся за откинутую крышку люка, правой сделал козырек над глазами и принял важную осанку. Точки приблизились, и превратились в мотоциклы, на каждом по два фашиста — водитель и пулемётчик в коляске.

Осталось метров четыреста, мотоциклы остановились. Пауза, видимо немцы о чем-то совещались, они заметили свой танк, но развернутая башня показалась им подозрительной. Миша поднял высоко руку и помахал немцам. Один из них тоже поднял руку, но не помахал, а выстрелил вверх белую ракету, быстро опустил руку, снова поднял и выстрелил красную.

— Так, это сигнал и я должен на него ответить, — процедил сквозь зубы Миша, — а если я должен на него ответить, то... — не договорив, он быстро нырнул вниз.

— Где-то, где-то тут я видел... я видел... — бормотал Миша, беспомощно хлопая после солнца в полумраке глазами, — ага, вот он!

Миша вытащил из чехла сигнальный пистолет и схватил первый попавшийся сигнальный патрон.

— Какая разница, авось угадаю, — уже громко сказал Миша и снова вылез из люка.

Немцы стояли там же в ожидании. Миша быстро открыл пистолет, а в него уже кто-то раньше вставил сигнальный патрон.

— Даже так?! — Миша бросил в люк, патрон, который хотел зарядить, снова закрыл пистолет. — Ну, что скажете? — с этими словами он поднял пистолет и выстрелил. В небо взлетели две зеленых ракеты.

Фигуры немцев расслабились, стволы наведенных на танк пулемётов поднялись. Водитель переднего мотоцикла повернулся, махнул рукой и, видимо, что-то сказал. Второй мотоцикл развернулся, быстро поехал назад и скрылся за лесом. Миша с облегчением выдохнул, помахал еще раз фашисту и опустился вниз. Танкист прильнул к прицелу и начал медленно поворачивать башню. Вот видно худощавое, даже сухое лицо немца с большим хищным носом, сидящего за рулем мотоцикла, каска надвинута и своей тенью скрывает глаза в глубоких глазницах...

Рассмотрев фашиста и поиграв желваками, Миша навел пушку правее, на место выхода дороги из-за леса.

Прошло минут пять, немец за это время устроился поудобнее, бросил руль и закурил...

Когда появились мотоциклисты, Боцман спустился в машину и стал наблюдать за ними через прицел. Он видел, как они остановились, посовещались и выстрелили из сигнального пистолета.

— Все, приплыли!.. — палец лег на спуск спаренного пулемёта.

Спаренный пулемёт – пулемёт, устанавливаемый в башне танка соосно со стволом танковой пушки. Наведение спаренного пулемёта на цель осуществляется через те же прицелы, что и основного вооружения танка. Пулемёт, установленный в башне рядом с пушкой и наводимый независимо от неё через свои прицельные приспособления, спаренным не считается.Боцман не видел, как Миша выстрелил немцам в ответ. Но когда они подняли стволы пулемётов и расслабились, понял, что механик сумел выкрутиться и немцы признали его за своего.

— Уф... — Боцман откинулся, вытер рукавом мокрое лицо и снова прильнул к прицелу...

— Командир! Смотрите на просеку! — взволнованно выкрикнул заряжающий.

— Полундра! Ваня, скорее переходи на частоту комбрига! Какой позывной у командира бокового дозора? — выкрикнул Боцман.

У выезда с просеки на дорогу стоял наш бронеавтомобиль БА-64. От немцев он находился метрах в двухстах, и благодаря деревьям и придорожному кустарнику остался незамеченным мотоциклистами.

— Позывной «Клён»... — небольшая пауза. — Командир, мы в радиосети комбрига.

— Клён, Клён! Это Боцман, повторяю это Боцман, приём! — Боцман отпустил тангенту, прислушался, несколько секунд пауза, снова нажал. — Клён, Клён! Мать вашу! Это Боцман, как слышите? Приём!

— Боцман, это Клён, слышу тебя. Ты откуда свалился? Приём!

— Клён! Слушай внимательно! Назад! Повторяю: назад! Вижу ваш броневик, слева от него в двухстах метрах разведка противника, повторяю: от броневика на девять часов разведка противника, двести. Ожидаю появление колонны немцев. Ложитесь на дно и ждите моего сигнала. Как поняли меня? Прием!

— Боцман! Понял тебя. Разведка противника слева, двести. Лечь на дно, ждать сигнала. Прием...

Бронеавтомобиль медленно сдал назад и скрылся в просеке. Боцман перевел взгляд на мотоцикл. Мотоциклисты, похоже, ничего не подозревали и мирно курили...

Еще две минуты напряженного ожидания показались вечностью. Из-за поворота снова появился мотоцикл, за ним стала вытягиваться колонна. Выполз танк Т-4, окрашенный так же, как и те три, с которыми час назад вели бой — коричневый фон с бесформенными темно-зелеными пятнами, на башне крупные красные цифры в белой окантовке. За танком вышел полугусеничный бронетранспортер с пушкой на буксире и пулемётом в открытой десантной рубке, за ним следуют три крытых брезентом грузовика. Замыкает колонну точно такой же бронетранспортер с пушкой на буксире. Дистанция между немецкими машинами метров пятьдесят.

Когда колонна начала выходить из-за поворота, курившие мотоциклисты бросили свои сигареты и поехали вперед. У выхода с просеки они остановились. Боцман снова положил палец на спуск пулемёта. Однако и на этот раз немцы ничего не заметили и после короткой остановки поехали дальше. «Все, черт с ними с мотоциклистами», — решил Боцман и навел пушку на приближающийся немецкий танк.

— Клен, Клен! Я Боцман, прием!

— Боцман, я Клен, слышу тебя, прием.

— Клен, вижу шесть утюгов, из них один чугунный, два жестяных. Всего до роты противника. Мой сигнал — выстрел из пушки. Как поняли, прием!

— Понял тебя: шесть утюгов, сигнал — выстрел. Прием.

Боцман скомандовал заряжающему:

— Бронебойным!

Жук, державший уже наготове снаряд, загнал его в казенник.

— Бронебойным готово!

Головной танк миновал просеку. Казалось, что он почти полностью закрыл собой поле зрения прицела, до него осталось метров двести.

Боцман скорее почувствовал, чем услышал Мишин выстрел. Осколочный снаряд взорвался прямо под днищем последнего бронетранспортера. Фашист, торчавший до этого из люка танка, исчез. Он увидел, что по колонне стрелял свой же танк и башня начала разворачиваться в сторону танка, в котором находился Миша.

— Врешь, не успеешь, — сказал Боцман, подведя угольник прицела прямо под ствол вражеской машины. — Выстрел!

Машина дернулась, пушка почти в упор отправила смертоносную сталь под башню вражеского танка, проделав в броне аккуратное черное отверстие.

— Бронебойным!

Из машин с криками посыпались вражеские солдаты. С первого бронетранспортера застрочил пулемёт, бронетранспортер свернул с дороги и, петляя между пригорками, начал уходить вправо.

Раздался второй выстрел по последнему бронетранспортеру. Снаряд, пробив тонкую противопульную броню, попал в двигатель и взорвался. Переднюю часть бронетранспортера разворотило полностью, из рубки вылетело несколько фигурок, один немец зацепился за край рубки и повис вниз головой.

— Бронебойным готово!

Второй выстрел чуть ниже, в район смотрового прибора немецкого механика-водителя в лобовой части корпуса, довел дело уничтожения вражеской машины до конца.

— Осколочным! — подал команду Боцман. Навел пушку на остановившиеся вражеские машины и, не дожидаясь пока Жук загонит в пушку снаряд, открыл по ним огонь из пулемёта.

Из просеки во фланг немецкой колонне на высокой скорости выскочили две тридцатьчетверки. Они с ходу стреляют из курсовых и спаренных пулемётов по машинам противника. Немецкий мотоциклист решил драпануть назад, прикрывшись машинами колонны. Он чуть не врезался в выскочивший советский танк и от неожиданности так резко свернул в сторону, что мотоцикл перевернулся, немцы из него вылетели и покатились по дороге.

— Осколочным готово!

Боцман, было, собрался выстрелить по вражескому грузовику, как с тем стало происходить что-то странное. Грузовик начал двигаться боком, накренился, завалился на бок, колесами вверх и тут над ним показалась башня нашего Т-34. Танк вылез на загоревшуюся машину, от него бросились врассыпную фигурки вражеских солдат. Вторую машину превратила в кучу металлолома другая тридцатьчетверка.

Боцмана кто-то дернул за ногу, он посмотрел вниз и увидел довольную физиономию механика-водителя. Миша, еще в немецкой пилотке, поднял большой палец вверх...

— На один час, противотанковое орудие! Четыреста! — доложил заряжающий.

Боцман увидел пушку почти сразу. Пока внимание было сосредоточено на колонне, немцы успели отцепить пушку, и открыли огонь по уже пустому, хорошо видимому им Т-4. Нижняя часть пушки скрыта небольшой возвышенностью. Первый выстрел, снаряд взорвался на возвышенности перед пушкой. Очередь из пулемёта. Второй выстрел, снова промах. Пушка поздно перенесла свой огонь на сарай, где спряталась тридцатьчетверка. Прямым попаданием третьего выстрела ее уничтожил осколочный снаряд.

За это время другие наши танки разделали оставшийся грузовик и, обнаружив за холмом сбежавший бронетранспортер, оставили от него только гусеницы и валяющиеся вокруг листы брони. Вдоль разгромленной колонны ездил БА-64 и поливал из своего ДТ оставшихся в живых фашистов смертоносным свинцом.

Вышедшая за танками пехота осмотрела остатки колонны. Трех немцев, пытавшихся оказать сопротивление, уничтожили, а четверых взяли в плен. Пленные были ошарашены нападением на их колонну, они не ожидали увидеть в своем тылу русские танки и считали, что их направили на операцию по прочесыванию местности в поисках просочившейся накануне советской разведки.

В последнем бронетранспортере были сложены ящики со снарядами к буксируемой им, оказавшейся целой, пушке. Если бы Миша попал в рубку, представлял бы из себя немецкий полугусеничник такую же груду разбросанного металла, как его собрат, успевший вступить в бой.

Прошло несколько минут. Танки дозора замаскировались в хуторе, заняв круговую оборону. Пехотинцы-десантники начали стягиваться после осмотра места боя.

— Боцман, так ты здесь откуда? — спросил гвардии-лейтенант Ерохин, командир взвода, выделенного в боковой дозор, и обнял старого боевого товарища.

— Да вот, прослышали про ваши подвиги, решили в соцсоревнование вступить, — улыбнулся Боцман.

— Какие там подвиги? Нарвались по глупости на немцев, хорошо хоть, что те не сразу поняли, кто мы такие, а то бы нам несдобровать. Мы на них с ходу налетели, все завертелось, ни хрена не поймешь где свои, где чужие. В общем, уничтожили несколько машин, бетеэров и сотни полторы фашистов успели положить. У меня один танк и два грузовика сгорели. Третий грузовик с раненными в тыл отправил, а два отделения десантом на броню посадил.

— Понятно... Вот что, лейтенант, нам ротный наказал вас встретить и догонять своих. Мы тут перекусим, машину осмотрим и в дорогу. Выделишь двух бойцов для охраны, пока мы своими делами заниматься будем?

— Конечно, какие вопросы!

— Кстати, пушку немецкую я бы на твоем месте прихватил — сгодится.

— А как же, конечно прихвачу. Спасибо тебе за трофей. Ну, я еще подойду. — Ерохин развернулся и быстрым шагом пошел к группе пехотинцев. Он дал распоряжения, и несколько бойцов отправились их исполнять, двое из них направились к танку Боцмана.

— Воздух! — послышался крик с другого конца хутора.

— Чего орешь, дура, это разведчик, — посмотрев в небо, ответил скорее себе, чем кричавшему, один из двух приближающихся бойцов. Над хутором завис разведывательный двухфюзеляжный «Фоке-Вульф», за характерную форму именуемый бойцами «рама».

— Да, командир, если «рама» — жди беды, — сказал Иван, глядя вверх.

— Ничё, скоро отчаливаем, — ответил Боцман и обратился к двум подошедшим бойцам:

— Привет, товарищи пехота! Будем знакомы, я — Боцман. Окажите братскую помощь в охране и обороне нашего броненосца, а мы в свою очередь, как в сказке сказывается, вас накормим, напоим, ну и... мда, в общем, будем вам весьма признательны. Времени нам надо полчаса, после чего вы свободны. Вопросы будут?

— Да вроде все понятно, — ответил боец, который постарше, и добавил: — Товарищ старший сержант, а Боцман это фамилия такая?

— Боцман, это боцман — должность на корабле. Если других вопросов нет, приступайте к несению службы.

Боцман выдержал небольшую паузу, наморщил лоб, как будто о чем-то задумался, сам себе кивнул и выпрямившись подал команду:

— Экипаж, к машине!

Танк всё ещё стоял в сарае и носовой частью практически упирался в его стену, поэтому экипаж выстроился в свободном пространстве слева от машины. Боцман продолжил:

— Через тридцать минут машина и экипаж должны быть в полной готовности к выходу. Даю пять минут на личные вопросы и надобности. Через пять минут приступить к контрольному осмотру машины. Миша, уточнишь и доложишь расход топлива и масла, проверь работу двигателя и трансмиссии. Жук, уточни расход боеприпасов, заряди башенный пулемёт, проверь накатник, переложи снаряды из дальней укладки поближе. Иван, подготовишь свой пулемёт к бою, вытащи паек и приготовь перекусить. Про бойцов-пехотинцев не забудь. Радиостанцию проверю сам. Время на осмотр машины — пятнадцать минут и десять минут на прием пищи. Вопросы есть? Разойдись!..

Сидя на башне Боцман продолжал машинально улыбаться — пять минут назад экипаж тепло попрощался с лейтенантом Ерохиным. Боцман с Ерохиным тяжелой осенью 41-го сражались в одной роте, состоявшей тогда, как грустно шутили танкисты, из двух с половиной танков — в одном из трех танков сгорел двигатель, отремонтировать возможности не было, и его закопали по башню как неподвижную огневую точку. Этой огневой точкой Ерохин тогда и командовал…

Танк миновал поле, на котором осталось два подбитых немецких танка, березнячок слева от дороги, скоро подъехали к перекрестку, на котором сворачивали в сторону от направления движения роты. Из кустов выскочил боец, стал лицом к танку и поднял в правой руке красный флажок.

— Командир? — в голосе Миши прозвучал вопрос и ожидание указаний как действовать.

— Миша, стой. Это свой, я его видел среди наших десантников.

Танк остановился, пропустив вперед поднятую пыль.

— Что скажешь, пехота? — с башни спросил Боцман.

— Мне велено бригаду дожидаться с донесением, а их ни слуху, ни духу. Уже с час, как должны были появиться...

— Да, действительно, странно, что-то видать не в порядке. Мне ротный что-нибудь передать велел?

— Просил, чтоб не задерживались. Место встречи без изменений... — солдат посмотрел немного в сторону, приподнял руку ко лбу, сделав ладонью козырек, — товарищ сержант, кажись «лаптежники»! — сказал он и показал рукой на юго-запад.

Боцман повернулся и поднял бинокль к глазам:

— Точно, «лаптежники». Мимо идут. — Боцман опустил бинокль и, проследив взглядом направление полета немецких бомбардировщиков, добавил: — На наш хутор. Запоздали маненько, Ерохин уже должен был отчалить.

Группа Ю-87 достигла хутора, перестроилась в круг и приступила к бомбежке.

Гул разрывающихся бомб не дал расслышать тарахтение приближающегося мотоцикла. Только когда Артакулов резко затормозил перед танком, на него обратили внимание.

Миша, выглядывая из своего люка, не имел возможности посмотреть назад на карусель бомбардировщиков и первым увидел мотоциклиста:

— Ба! Сын степей и кумыса, ты здесь откуда и куда путь держишь? — шутливо спросил он.

— Из бригады с пакетом. Нехорошие наши дела…

— Может, наши дела плохи?

— Может и плохи, но нехорошие — точно. Немец нас окружить хочет, наступление отменяется и бригада назад отходит.

— Черт возьми! — возмутился Боцман — Мы же их оборону как нож по маслу прошли, неужели зазря всё?

— Мой дедушка говорил, зазря ничего не бывает, — как всегда улыбаясь, многозначительно заметил Артакулов.

— Знаешь что, аксакал? Скачи-ка со своим пакетом, а мы следом, — угрюмо съязвил Боцман.

Артакулов посмотрел снизу вверх на Боцмана, добавил оборотов и, не сказав ни слова, поехал дальше. Боцман повернулся, еще несколько секунд понаблюдал за пикирующими бомбардировщиками и обратился к пехотинцу с флажком:

— Ну ладно, пехота, как бы нас не заметили, поехали мы. Может, скоро возвращаться будем — встретимся. — Боцман, как будто забыв про переговорное устройство, нагнулся вперед, на полкорпуса высунулся из люка и, глядя вниз, крикнул: — Миша, вперед!

Танк тронулся, достиг перекрестка, повернул влево на запад и начал набирать скорость…

Глава 3

Проскочили пустую деревню, о которой утром докладывал Артакулов командиру роты. Боцман продолжал наблюдать за бомбардировщиками. Они уже отбомбились и начали вытягиваться на северо-запад и в скором времени должны пересечь дорогу, по которой идет наш Т-34. Боцман прижал ларингофоны к горлу:

— Миша, давай переждем в тенечке, тут «лаптежники» неподалеку.

Танк свернул с дороги, выехал на левую обочину и остановился в тени двух больших тополей. Вражеские самолеты в километре впереди пересекли дорогу и повернули на запад. Вдруг один из них выпал из общего строя, вошел в пике, от него отделилась еле заметная черная точка. Когда самолет, выйдя из пике, начал набирать высоту, донесся звук взрыва. На доли секунды на лице Боцмана отразились сомнение, неуверенность и смятение. Доли секунды, решение принято, все сомнения позади, взгляд командира танка стал жестким и целеустремленным:

— Вперед! Миша, полный вперед! Не время пережидать!

Полторы минуты, поднимая столбы пыли, танк несся на полной скорости вперед. За это время вражеский бомбардировщик успел сделать два захода и с пологого пикирования обстрелять дорогу из пулемётов. Жук первым увидел цель вражеского бомбардировщика.

— Командир, смотрите! Это же наш мотоцикл! — Жук, сидя на башне, схватился левой рукой за открытый люк, а правую вытянул вперед, указывая на перевернутый мотоцикл.

Посреди дороги лежал перевернутый мотоцикл с коляской, в десятке метрах от мотоцикла у обочины дороги дымилась свежая воронка от бомбы. Перед мотоциклом лежал наш боец. На первый взгляд боец казался неподвижным, но когда появился танк, он из последних сил на локтях пополз навстречу.

Ю-87 с набором высоты пошел на новый разворот. Боцман оценивающе посмотрел на вражеский самолет, на ползущего на локтях бойца:

— Миша, это Артакулов, скорее наезжай на него!

— Есть наезжать на Артакулова!

— Командир! Он же живой, зачем наезжать?! — удивленно посмотрев на Боцмана округлившимися глазами, выкрикнул заряжающий.

— Не дрейфь, танкист. Тебя за ведром клиренса видать не посылали, — с лукавинкой в глазах произнес Боцман, — будет наш Артакулов живее нас с тобой.

Клиренс – дорожный просвет, расстояние от земли до днища корпуса танка. Посылать молодого танкиста с пустым ведром на склад за клиренсом – старая любимая шутка танкистов.С приближением танка Артакулов перестал перебирать локтями и прижался к земле. Когда он исчез между гусениц, тридцатьчетверка резко затормозила и замерла на месте.

— Все вниз, задраить люки! — последний раз взглянув на входящий в пикирование бомбардировщик, прокричал Боцман и сам провалился в люк, с силой захлопнув его крышку.

— Иван, Жук, быстро Артакулова на борт! — отдал команду Боцман и в этот момент по крыше башни звонко ударили пули пулемётной очереди, а через закрытые люки донесся рев пролетевшего совсем рядом самолета.

— У, гад, прицепился же. Ну, живее, живее, не копайтесь, — пробубнил Боцман, приоткрыл люк и начал искать в небе вражеский самолет.

Заряжающий и стрелок-радист быстро открыли нижний люк. Иван нырнул вниз под танк. Через некоторое время он залез обратно. Совместными усилиями довольно быстро втащили Артакулова внутрь, пришлось повозиться только с раненными ниже колен ногами, которые разгибаясь в коленях не вмещались в габариты люка и носки сапог упирались в днище танка. Артакулов скрипел зубами но молчал и улыбался...

Наконец ноги Артакулова оказались внутри, механик не дожидаясь команды бросил педаль сцепления и машина резко рванулась вперед.

— Скажи мне, Хабибула Аттакулович, — перекрикивая шум и с удовольствием выговаривая непривычные для славянского уха имя и отчество, обратился к Артакулову Иван, — ты почему всегда улыбаешься? Тебя командир отчитывает — улыбаешься, спишь — улыбаешься, тебя в ноги ранило и то улыбаешься. Странно как-то.

Артакулов сморщился от боли, но всё равно продолжая улыбаться ответил:

— Ты, Ваня, слышал, что к кобыле нельзя сзади подходить?

— Ну, слышал.

— Я маленьким был — подошёл, а она меня копытом прямо в лоб и лягнула.

— Ого, да как же ты жив остался?

— Как видишь, остался. Лошади у нас без подков, поэтому кость не проломила, но сотрясение мозга получил. С тех пор я всегда улыбаюсь. Мне один доктор сказал, что какой-то там нерв защемило.

Боцман наконец оторвался от наблюдения за воздухом:

— Ну и угораздило тебя, Артакулов, фрицу на последнюю бомбу нарваться. Пакет из бригады у тебя?

— У меня. Я его уже палить собрался, да вас увидел, — ответил казах.

— Вот и отлично. Через полчаса будем на месте, потерпи. А ты, Иван, хватит лясы точить, лучше срежь ему сапоги, да перевязку сделай…

* * *

— Товарищ гвардии-капитан, ваш приказ выполнен. Дорогу до подхода бокового дозора оседлали, ни одна мышь не пробежала. За время выполнения боевой задачи уничтожено четыре танка противника, бронетранспортер, противотанковое орудие. Экипаж здоров, машина исправна. Израсходовано: половина заправки горючего, пять осколочно-фугасных снарядов, почти все бронебойные — осталось три. По дороге подобрали раненого Артакулова с пакетом. Последний разрешите вручить, — доложил Боцман по прибытии к мосту через реку Быстрая, где было назначено место встречи с головной походной заставой бригады и вручил ротному пакет, который вез Артакулов. Боцман выдержал паузу, пока ротный раскрыл пакет и пробежался глазами по первым строчкам. Не выдержав, он спросил:

— Что, опять двадцать пять? Снова фрицевскую оборону взломали, а наш успех никто развивать не собирается?

— Разговорчики! За проявленную доблесть и героизм хвалю, слышал тебя и Ерохина по радио, но ты не зарывайся! Вот что, пока поступай в распоряжение своего взводного командира, займи свое место в боевом порядке, Артакулова передай санитарам, подостынь минут эдак двадцать, у меня с тобой еще будет беседа на эту тему. Все, свободен… Да, и через двадцать минут ко мне, — напомнил ротный и вернулся к изучению полученного пакета.

Пока экипаж Боцмана выполнял свою боевую задачу, рота сходу уничтожила немногочисленную охрану моста и организовала его круговую оборону. Два взвода танков и отделение сапёров переправились на правый берег и заняли позиции там. Взвод Боцмана, две противотанковых пушки и пехотинцы остались на левом берегу, к ним прибывший Т-34 и присоединился.

Артакулова передали санитарам, танк поставили в указанном взводным месте на опушке рощи. За заботами двадцать минут, отведенные командиром роты, пролетели как одно мгновение. Боцман пребывал в угрюмом настроении — столько за целый день потрачено усилий, добились невероятного успеха, с ходу прорвали ещё слабую неподготовленную оборону противника, углубились на двадцать километров в немецкий тыл и… все напрасно. Обидно, одолевает злость и желание набить морду первому попавшемуся штабному офицеру за то, что не продумали операцию, напрасно и без толку потратили силы на бесполезный прорыв. С такими невеселыми размышлениями Боцман прибыл к танку командира роты.

Судя по всему, ротный торопился, от него только что разбежались командиры взводов. Несмотря на это, он предложил Боцману кружку горячего чая. Ротный не сразу начал, почти минуту он одновременно что-то обдумывал и оценивающе смотрел на Боцмана.

— Ну что ж, Эдуард Юрьевич, — неожиданно по имени и отчеству обратился к Боцману ротный, — знаю, о чем думаешь, знаю и в чем-то понимаю.

Боцман, было, набрал воздух в грудь и открыл рот, но ротный резким движением руки остановил его.

— Помолчи! Выслушай, чего я тебе скажу. Времени мало, потом ежели что неясно спросишь, а сейчас слушай. Мы с тобой старые боевые товарищи, в бою ты неоднократно проверен. Не хочу я поручать тебе новую боевую задачу до тех пор, пока ты в угрюмом расположении духа, поэтому расскажу тебе то, о чем не должен был бы...

Бригада наших героев находилась в тылу на доукомплектовании и прибыла на фронт неделю назад как раз к завершению уже более месяца длившегося непрерывного наступления фронта. Растянутые коммуникации, поредевшие ряды наступающих и нарастающее сопротивление немцев, подбрасывающих подкрепления из глубины, не оставляли сомнений — пора переходить к обороне. Командование фронта уже подобрало подходящий рубеж обороны, план мероприятий по переходу к обороне уже был утвержден Ставкой, как стало известно о прибытии на фронт двух немецких танковых дивизий. По данным разведки немцы догадывались, что наше наступление уже выдыхается, и танковые дивизии должны были перейти в контрнаступление в ближайшие три дня, пока фронт не успел закрепиться на оборонительных позициях. Главная проблема заключалась в том, что местонахождение вражеских танковых дивизий пока не было установлено и не было известно, на каком участке фронта они предпримут контрнаступление.

В сложившейся ситуации командование фронта приняло решение под видом подвижной группы наступающего фронта кинуть в бой свежую танковую бригаду, усиленную мотопехотой и сапёрами. Задача бригады — имитировать продолжение нашего наступления с целью заставить немцев использовать свои танковые дивизии и раскрыть их. Если это получится, постараться уклониться от боев с превосходящим противником и вернуться к своим. Пока немцы разберутся и снова подготовятся к контрнаступлению, фронт успеет наладить свою оборону и подтянуть резервы...

Конечно, гвардии-капитану Мирошнику, командиру роты, выделенной в головную походную заставу, не были известны все нюансы замысла командования. Но о главном он и командир бригады были предупреждены — их наступление поддержано не будет, надо быть готовыми к боям в окружении и возможному прорыву назад. Если пути отступления будут закрыты превосходящими силами противника — осуществить рейд по тылам противника и постараться нанести ему максимальные потери.

Мирошник кратко объяснил Боцману реальную задачу роты и бригады и продолжил:

— А посему, несправедлив ты в своих поспешных выводах. Как видишь, возложена на нас задача тяжелая, но почетная. Вот и тебе хочу поставить очередную боевую задачу…

Авиаразведка обнаружила переброску немцами крупных сил. Одна группировка собирается ударить в основание нашего прорыва с юга и закрыть его, вторая идет прямо на нас с фронта и через два-три часа ожидается выход её передовых частей к реке. Роте поступил приказ уничтожить мост и немедленно отступать. Председатель местного колхоза, как оказалось, мужик был основательный, мост воздвиг крепкий, каменный, что не каждой миной и возьмешь. Командир бригады уже выслал к нам полуторку со взрывчаткой, она должна быть с минуты на минуту.

Рота ждать не может, поэтому слушай боевой приказ: занять оборону у моста и удерживать его до уничтожения сапёрами. В твое распоряжение поступает отделение сапёр, отделение пехотинцев, два расчета противотанковых пушек и грузовик. Задача сапёрам готовить мост к взрыву поставлена, позиции у моста уже оборудуются, боеприпасы твоему танку другие экипажи сейчас выделят и доставят… Конечно, правильным было бы назначить старшим офицера, но взводные у нас ребята молодые, а ты один трёх офицеров стоишь, — командир роты выдержал короткую паузу, положил руку Боцману на плечо и, глядя ему в глаза, тихо спросил: — Ну что, справишься?

В 40-е годы было принято писать и говорить «столько-то сапёр», в то время как в современной грамматике используется форма «столько-то сапёров».— Командир, когда я тебя подводил?

— Ну… — ротный поднял руку для рукопожатия, передумав махнул, крепко обнял Боцмана на прощание и закончил: — ни пуха...

— Иди ты к черту, командир.

Оба рассмеялись, Боцман развернулся и побежал к своему танку...

* * *

Несколькими часами ранее

Раннее утро сегодняшнего дня выдалось прохладным, воздух прозрачный, ночью прошел короткий летний дождь, пахнет свежестью, зеленью и чем-то лесным, очень по-летнему приятным. Небо на востоке уже светло-синее, через полчаса солнце должно подняться над горизонтом, утренняя прохлада сменится зноем, пылью, копотью и запахом смерти…

Еще до рассвета командиры взводов и танков собрались в блиндаже командира роты. Танкисты расположились на топчанах вокруг стола, на котором командир заранее разложил карту со схемой планируемых действий бригады. Кто-то, еще позевывая, досматривает прерванный сон, кто-то в полголоса третий раз рассказывает соседу свежую историю своих похождений с медсестрой в госпитале. Явно не в своей тарелке чувствуют себя пехотный лейтенант, старлей артиллерист и старшина инженерных войск...

— Ну что, сонное царство, все на месте? — спросил гвардии-капитан Мирошник и продолжил: — На нас возложена ответственная задача, прошу всех быть предельно внимательными. Времени мало, поэтому командиры танков слушают сразу задачу роты и мотают себе на ус, через полчаса наступление.

— Итак, — продолжил ротный, — вчера вечером мы с вами провели рекогносцировку на передовой, напомню ориентиры: ориентир один — холм в километре на юго-запад, ориентир два — сгоревшая колокольня в двух километрах западнее.

О противнике. Перед нами находится заранее подготовленная линия обороны противника, поспешно занятая остатками отступающих немцев, разбитыми нашими частями в предыдущие дни. Как показала воздушная разведка и вернувшиеся ночью с той стороны разведчики, второй линии обороны нет, подтянуть резервы немцы еще не успели. Замысел нашего командования состоит в том, чтобы не дать противнику закрепиться на этом рубеже и после короткого артиллерийского налета с ходу прорвать поспешно занятую оборону и развивать наступление на запад. Наша танковая бригада, усиленная пехотой и артиллерией, является подвижной группой армии, ее задача как можно глубже перерезать фронт противника и обеспечить продвижение пехотных частей.

Наша рота находится на острие удара. Нас усиливает артиллерийская батарея, взвод пехотинцев и два отделения сапёр. Во время атаки вражеских позиций за нами должен подняться в атаку стрелковый батальон, занимающий оборону на участке нашей исходной позиции.

Задача роты: во время артналета выдвинуться на исходную позицию... Все помнят свои места на исходной позиции? Ровно через пятнадцать минут после начала артподготовки начинаем атаку. Направление атаки на ориентир номер два. Атаковать противника на полной скорости, огонь вести с ходу. Прижиматься к разрывам снарядов нашей артиллерии, дистанция до разрывов: семьдесят пять — сто метров. После вклинения в оборону противника темп не сбавлять, не давать оторваться противнику, действовать дерзко, но расчетливо. Запомните, отставших не ждем. Сбор через два часа после начала атаки в этом лесочке, — командир показал на карте зеленый участок, который с востока на запад пересекла коричневая нитка, обозначающая дорогу и продолжил:

— Последующая задача: в качестве головной походной заставы бригады рота двигается на запад с задачей к концу дня захватить мост через реку Быстрая... Боцман, ты мне не в рот заглядывай, а на карту смотри, я мост показываю!

— Артиллерист, — обратился ротный к старшему лейтенанту, — ты свою задачу помнишь?

— Так точно.

— Доложи.

— С началом артподготовки вывести орудия на прямую наводку и обеспечить поддержку атаки танков, с выходом танков на линию вражеских траншей сниматься с позиции и догонять танки.

— Хорошо. Пехота и инженеры, вы в начале атаки с артиллеристами, присоединитесь к нам после прорыва вражеских траншей. Нам еще по немецким тылам идти, ваши люди там нужнее будут. Товарищи танкисты, напоминаю, сигналы и порядок радиосвязи без изменений, ось связи, боевого питания и восстановления вдоль этой дороги, — командир показал на карте. — Сборный пункт аварийных машин будет организован у линии прорванных вражеских траншей. Я нахожусь в центре боевого порядка, мои заместители — командиры первого и второго взводов. Вопросы, предложения есть?.. Готовность номер один, по машинам!..

Стрельба сотен орудий слилась в непрерывный гул, в километре впереди все превратилось в кромешный ад разрывов и огня, сотрясание земли ощущается даже сквозь вибрацию работающего танкового дизеля. Прошло десять минут после начала артиллерийской подготовки, известившей об окончании ночи и начале тяжелого, долгого, а для кого-то и очень короткого, последнего дня жизни... Танки роты заняли исходную позицию и изготовились к рывку в бой, артиллеристы выкатили свои 76-мм орудия на открытые позиции для стрельбы прямой наводкой. Все готовы к атаке, в воздухе повисла нервозность и напряжение перед началом тяжёлой боевой работы.

Заряжающий Жук неуклюжими, нервозными движениями еще раз ощупывает укладку снарядов, что-то скороговоркой бубнит себе под нос и неуверенно поглядывает на своего командира. Сразу видно, что этот бой будет для него первым.

— Салага, не дергайся, расслабься, а то всю энергию до боя растратишь. Ты лучше подготовь-ка две гранаты к бою. Тебя гранаты через люк бросать учили?

— Так точно, учили.

— Вот и хорошо, будь готов кидать гранату в люк.

— «Коробочки», я «Берёза-2», внимание, вперед! Вперед! — раздался в наушниках приказ командира роты.

— Миша, вперед! — скомандовал Боцман и провалился в люк.

Практически одновременно из леса выползли десять бронированных машин, преодолели около ста метров до нашего переднего края, осторожно прошли над траншеями и начали набирать максимально возможную на поле боя скорость. Как только танки преодолели траншеи, за ними поднялась пехота.

Танки быстро приблизились к разрывам снарядов, наша артиллерия продолжала беспощадно отрабатывать по переднему краю немцев. В этот момент разрывы начали удаляться — артиллерия перенесла огонь в глубину. Танки, не снижая скорость, открыли огонь из своих орудий.

До траншей противника осталось метров триста, сквозь дым и пыль Боцман разглядел вспышки выстрелов уцелевшего немецкого пулемёта. Выстрел из пушки, несколько очередей из спаренного пулемёта. Добавил огня из курсового пулемёта и стрелок-радист. Немецкий пулемётчик не умолк и упорно продолжает вести огонь.

— Миша, на десять часов пулемёт! Прямо на него! Бросаем гранаты, ты командуешь. Как понял?

— Понял, пулемётчика вижу, гранаты, я командую!

— Салага, давай гранату. Расстопори свой люк, возьми гранату, приготовься кидать.

Танк приблизился к вражеским окопам, пулемётчик, спрятавшись в траншее, умолк.

— Приготовиться! — скомандовал Миша, когда до траншеи осталось тридцать метров. Боцман выдернул чеку своей гранаты и взялся левой рукой за рукоятку люка. Жук повторил его действия.

— Внимание!.. — танк подъехал к траншее, передние катки зависли над окопом пулемётчика. — Огонь! — громко выкрикнул Миша.

Одновременно открылись два люка, из них вылетели в стороны гранаты. Передние катки коснулись противоположного края траншеи, двигатель взревел, танк рванулся вперед и начал быстро удаляться. Практически одновременно прозвучало два взрыва.

— Я «Берёза-14». ПТО противника на опушке на два часа от меня. Бьет с фланга... Меня подбили!

Боцман развернул башню вправо, увидел в ста метрах дымящуюся тридцатьчетверку. Подбитая тридцатьчетверка выехала на небольшое возвышение, из-за которого не было видно, кто же ведет по ней огонь. Вдруг, чуть левее за дымящимся танком Боцман заметил вспышку и дым выстрела вражеского орудия.

— Механик, в укрытии стой! Заряжающий, трассирующие в пулемёт!

Танк свернул в ближайшую воронку и в ней остановился. Жук поменял диск с патронами в спаренном пулемёте.

— Трассирующими готово!

— Хорошо. Следи за полем боя!

Боцман навёл прицел в том направлении, где засёк выстрел из вражеской пушки. Дал короткую очередь, поправил прицел. Дал ещё одну очередь. Подождал и, что есть силы нажав на спуск, длинной очередью выпустил все оставшиеся в диске трассирующие патроны.

Через пару десятков секунд неподалеку от места, где было засечено вражеское орудие, в воздух взлетела земля и дым.

— Молодцы артиллеристы, засекли.

Ещё взрыв, ещё один...

— Миша, им сейчас не до нас, вперед!

Танк вышел из воронки и пошел вперёд...

Тут что-то пошло не так. Непонятно откуда прямо навстречу нашему танку вышел громадный, угловатый с хищной окраской и большими черными крестами танк.

— Тигр!!! Салага, бронебойный!

— А может трассеры?

— Бронебойным!!!

— А может трассеры?

Взгляд командира танка следит за дульным срезом вражеской пушки. Она медленно поворачивается на него, черный немигающий взгляд смерти вражеского орудия застыл на месте и смотрит прямо в глаза, парализовав холодом смерти волю к сопротивлению. Собрав последние силы, еле ворочающимся языком Боцман выкрикнул:

— Мать твою, бронебойным!!!

Наш танк резко свернул влево — Миша тоже заметил вражеский танк. Но почему-то прицел продолжает смотреть прямо на черный зев вражеского ствола.

Яркая вспышка, удар по затылку и холод...

Боцман открыл глаза, он всё так же на своем месте, только не утром на поле боя, а уже вечером у моста через реку Быстрая. Он задремал на несколько минут и, как наяву, увидел во сне произошедшие сегодня утром события, прошиб холодный пот, почему-то болит затылок, видимо от удара — Боцман во время приснившегося выстрела резко дернулся назад и ударился головой.

— Что за чертовщина такая, никакого Тигра там не было, — тихо пробормотал Боцман, и добавил: — хорошо, что шлемофон не снял.

Танкист поелозил шлемофоном по голове, протер глаза и огляделся...

— Командир, вы что-то сказали? — спросил примостившийся на трансмиссии заряжающий.

— Да нет, ничего... Пойду я пройдусь, посмотрю на наши позиции.

Глава 4

По-летнему теплый вечер сменил дневную жару. Солнце спряталось на западе за легкой дымкой облаков, в воздухе ощущается свежесть ранней осени. Недавно прошедшие дожди оживили выцветшую, было, под лучами солнца зелень. Комары радостно кружат стайками над пожаловавшими к ним в гости людьми.

Боцман вышел из рощи, не спеша прошел несколько десятков метров, отделяющих опушку рощи и берег реки, пересек тянущуюся слева вдоль берега и заворачивающую на мост дорогу и присел у воды слева от моста. Под мостом деловито копошились два сапёра, подготавливая места для установки взрывчатки. Рядом расхаживал часовой с винтовкой.

Правый берег за мостом обрывистый, за ним метров сто некрутой подъём, перевалив который дорога идет по полю. На хребте за подъёмом кусты, в которых час назад обосновались двое наблюдателей, в случае появления противника они вовремя предупредят находящихся на левом берегу.

Боцман несколько раз зачерпнул ладонями теплую речную воду, фыркая плеснул себе в лицо и помыл шею. Встал, развернулся и стал внимательно рассматривать опушку. Танк, замаскированный напротив моста, не видно. Пушки должны быть в ста метрах правее и быть нацелены на мост с фланга. Их отсюда тоже не видно. Боцман решил пройти туда и проверить маскировку позиций орудийных расчетов и пехотинцев.

Получая удовольствие от мгновений выдавшегося полубезделья, вдыхая полной грудью вечерний воздух, танкист медленно, прогулочной походкой пошёл по дороге вдоль берега. При этом глаза внимательно осматривали опушку леса. Вот примята трава... несильно. Вот сломана большая ветка — нехорошо.

Боцман подошел ближе и уже с близкого расстояния рассмотрел ствол пушки из вороха зелени торчащий в его сторону. Из-за той же зелени на него смотрел молодой боец.

— Боец, чего молчишь? А спросить «кто идет»?

— Да я вас, товарищ старший сержант, и так вижу.

— Командир расчёта где?

— Да здесь он, — боец повернулся назад и негромко позвал командира орудия.

Танкист подошел ближе, обошел пушку и увидел расположившихся на отдых артиллеристов.

— Сержант, вы почему орудие на краю опушки поставили? — спросил Боцман.

— А где же его ставить? — ответил вопросом на вопрос командир расчета.

— Чему вас только учили? — качая головой пробурчал танкист. — В глубине его надо ставить! Объясняю один раз. Выбираете позицию не на краю опушки, а в глубине так, чтобы в указанном секторе был обзор, и пушка находилась в тени деревьев. Немец, он же в первую очередь осматривать край леса будет, вот вашу пушку и обнаружит, а если и не обнаружит, то по краю опушки пулемётами и минометами прочесать может... Вам понятно?

— Понятно.

— Смотрите сюда, если вашу пушку откатить на тридцать метров вглубь, мост будет в секторе обстрела?

— Будет.

— Ну, вот и откатывайте.

— Есть откатывать... — без энтузиазма ответил артиллерист, повернулся в другую сторону и выкрикнул: — Расчет, к орудию!

Солдаты собрались у орудия, сержант кратко объяснил суть предстоящего маневра, и они дружно перекатили пушку на несколько десятков метров в глубину. Наводчик уточнил наводку на мост, с деловитым видом взял топор и срубил мешавшую ветку впереди и чуть в стороне стоящего дерева. Еще раз подошел к прицелу, навёл ствол влево и вправо и, удовлетворившись результатом, устроился на земле отдыхать...

Боцман проверил позиции второго орудия, убедился, что пехота рядом с орудиями тоже подготовилась к возможному бою, и направился к танку.

Неподалеку от танка, за кустарником расположились для ужина сапёры, разложили на плащ-палатке порезанную буханку хлеба, несколько банок тушёнки и свежие огурцы.

Проходя мимо, Боцман услышал беседу и остановился в сторонке послушать. Говорил совсем юный с виду боец в новенькой, но уже измазанной гимнастёрке:

— ...дядя Серёжа, тебе хорошо говорить, мол, не дрейфь, ты вон в скольки боях уже побывал, «Отвагу» заработал, а я пока только издалека бой видел. Мне товарищ говорил, в первом бою как немца увидишь, так сразу обделаешься. А я не верю, что можно вот так просто взять и в штаны навалить.

Рядом с молодым бойцом сидел и уплетал из банки тушёнку дядька, старшина лет тридцати. Лицо загоревшее, большие усы, выгоревшая гимнастерка, на широкой груди медаль «За Отвагу!». Дядька сидел, ухмылялся и продолжал жевать. За него ответил боец напротив:

— Да, брат, во время боя не один в штаны наложит. Мне один раненный в госпитале рассказывал, что он во время наступления три раза подряд в штаны наложил. В первый раз, когда вылезли из окопов, во второй, когда начали резать колючую проволоку, а в третий, когда немцы в контратаку пошли и закричали «ура». Ну, тут они прыгнули назад, и во всей роте не было никого, кто бы в штаны не наложил.

Боцман в рассказе солдата услышал что-то до боли знакомое, губы растянулись в улыбке, начал пробирать смех. Боец с серьёзным видом продолжал:

— А один убитый остался лежать на бруствере, ногами вниз; при наступлении ему снесло полчерепа, словно ножом отрезало. Этот в последний момент так обделался, что у него текло из штанов по башмакам и вместе с кровью стекало в траншею, аккурат на его же собственную половинку черепа с мозгами. Тут, брат, никто не знает, что с тобой случится...

Молодой боец с открытым ртом и круглыми глазами полудыша смотрел на рассказчика, а остальные сапёры еле сдерживались, чтобы не прыснуть от хохота.

— А иногда, — продолжал боец напротив, — человека в бою вдруг так затошнит, что сил нет. Один раненный под Смоленском, рассказывал, как они где-то под какой-то крепостью пошли в штыки. Откуда ни возьмись, полез на него эсесовец, парень-гора, автомат наперевес, а из носу у него катилась здоровенная сопля. Бедняга только взглянул на его носище с соплёй, и так ему сделалось тошно, что пришлось бежать в полевой лазарет. Его там признали за холерного и послали в холерный барак в Будапешт, а там уж он действительно заразился холерой.

— В какой Будапешт? — спросил молодой парень.

— Как в какой? — недоумевая переспросил, ещё не вышедший из роли рассказчик.

И тут все громко заржали. Боцман, впервые услышав подобную интерпретацию диалога из «Швейка», схватился за живот, съехал спиной по стволу дерева на землю и принялся от души хохотать. Дядя Серёжа, державшийся до последнего, вдруг поперхнулся от смеха, постучал себя кулаком по груди и сквозь слёзы проговорил:

— Ой, Федька, не могу, ты своими рассказами кого хочешь до истерики доведешь. Артист, едрёна мать! Но с Будапештом ты на этот раз прокололся!

— О чём это вы? — все ещё недоумевая, спросил молодой сапёр.

— Да об этом, — ответил Федька, покопался в своём вещмешке, достал оттуда засаленную, потрёпанную книгу.

Молодой боец взял томик в руки, посмотрел на обложку и медленно, с расстановкой прочитал:

— Ярослав Гашек, «Приключения бравого солдата Швейка»... Это про что?

— Это, брат, про войну, про империалистическую, как взяли австрияки идиота в армию. Смешная книжка ужасно!

— Федя, почитать дашь?

— Бери, брат, читай, я её уже чуть не наизусть выучил. Только вернуть не забудь, люблю её.

С дороги послышался шум подъезжающей машины и скрип тормозов. Боцман оставил ещё посмеивающихся сапёров и вышел из-за деревьев. У моста стояла полуторка, с подножки которой спрыгнул боец из приданного пехотного отделения.

— Вот, смотри, это наш командир, — сказал боец водителю и обратился к Боцману:

— Товарищ старший сержант, по заданию комода сопровождаю к вам грузовик с динамитом!

— Спасибо, свободен, — боец небрежно козырнул и пошёл обратно, Боцман повернулся к лесу и крикнул: — Сапёры! Кончай перекус, взрывчатка прибыла!

Дожёвывая и поправляя обмундирование начали выходить сапёры.

Старшина, тот самый дядя Серёжа, дал короткие указания, три ящика были сняты с машины, сапёры быстро понесли их под мост, а Боцман велел водителю отогнать машину за рощу, где на опушке уже стоял в ожидании другой грузовик.

— Старшина, как скоро управитесь? — спросил Боцман.

— Да через минут пятнадцать считай, что от этого моста ничего не останется.

— Ну и отлично, надо нам поскорее сматываться отсюда.

— Командир! Командир! — со стороны наблюдательного пункта бежал боец, возбужденно размахивая руками. Он быстро преодолел спуск и перебежал мост.

— Что случилось?

— Там колонна!

— Большая? Сколько машин?

— Много! Штук пять, может больше, танков. Несколько грузовиков, мотоциклы. Сколько точно — не понятно, но пыль столбом.

— Далеко?

— Километра два.

— Так, значит минут пять у нас есть... Старшина! — крикнул Боцман под мост. — У нас есть только пять минут! Подразделение, к бою! — Боцман повернулся к наблюдателю:

— Ну, пошли на твою колонну смотреть.

* * *

Через бинокль примерно в километре были хорошо видны три мотоциклиста, бронетранспортёр, сразу за ними танк, дальше виднелись ещё пара танков и еле видимые в пыли силуэты автомобилей.

— Ладно, братцы, тут ловить больше нечего, быстро собирайте вещички и бегом на позиции.

Боцман не стал ждать, пока наблюдатели соберутся, сам быстро сбежал вниз, торопливо прошёл по мосту и крикнул в сторону танка:

— Иван! Радио с ротным!

Сквозь помехи голос ротного был слышен все же достаточно отчетливо. Боцман доложил текущую обстановку и получил добро на отход сразу после подрыва моста.

— Сапёры! Что там у вас?! — крикнул Боцман, высунувшись из люка.

— Всё в порядке, ещё минута, два детонатора осталось поставить!

— Командир, на связи комбриг, — послышался из люка голос Ивана.

— Берёза-1, я Берёза-17, приём.

— Семнадцатый, для нашей поддержки дежурят четыре горбатых. Перенаправил их на тебя, будут через десять минут. Не забудьте при их подходе обозначить цель. Семнадцатый, как понял меня? Приём.

— Береза-один, понял, жду горбатых, обозначаю цель. Приём.

— Всё верно, по выполнению задачи сразу отходите. Ни пуха! Приём.

— Принято, выполняем и сразу отходим. К чёрту, первый. Приём.

— Семнадцатый, конец связи.

«Горбатый» – одно из прозвищей, которое было дано в войсках штурмовику Ил-2.

Боцман быстро взглянул на часы, наморщил лоб, на чуть-чуть задумался и, приняв решение, быстро выскочил из танка.

— Сапёры!!! Отставить! Отставить подрывать!

— Что случилось? — спросил старшина подбежавшего Боцмана. — Мы уже всё закончили, как раз собрались поджигать.

— Значит так, скоро тут будут штурмовики, надо их навести на немцев. Мост взорвем не раньше, как появятся илы, тогда немцев застанем врасплох в походном порядке. Все в лес, оставить одного — поджечь, как только появятся илы или немцы нас обнаружат.

— Фёдор, понял задачу?

— Дядя Серёжа! — перебил старшину молодой сапёр. — Разреши мне, я бикфордов шнур много раз зажигал, а ещё у меня разряд по атлетике — подожгу и убегу...

Старшина пару секунд оценивающе смотрел на солдата.

— Фёдор, отставить. Ладно, но смотри у меня, — пригрозил старшина молодому бойцу. — Все в лес!

А в это время Боцман бегом вернулся к танку.

— Иван, сигнал авиации?

— Серия зелёных ракет.

— Жук готовь зелёные ракеты! Иван, бегом к артиллеристам. Передай: разведку противника пропустить и себя не выдавать, как появятся илы, зелёные ракеты на запад, огонь только при обнаружении наших позиций. Понял? Бегом марш! Сержант, самого ловкого наверх наблюдать на восток, как появятся илы, пусть орёт что есть мочи!

Боцман закончил раздавать указания и решил, что пора занять свое место у прицела.

Короткая пауза. Всё что можно сделано, осталось только ждать. Боцман прильнул к прицелу и напряжённо наблюдает за краем подъёма на том берегу. Садящееся солнце немного слепит глаза.

Солнце наполовину скрылось за хребтом на противоположном берегу, редкие высокие облака освещены снизу розоватым светом. Мир застыл в тревожном ожидании...

* * *

За хребтом почудилось легкое движение. Боцман пригляделся. Еле заметно из-за края хребта выглядывали дульный тормоз и командирская башенка немецкого танка. Немцы остановились и с обратного ската, прикрывшись хребтом, наблюдают противоположный берег.

Прошло с полминуты. В командирской башенке открылся люк и высунулась голова немецкого танкиста, он поднял к глазам бинокль и еще с минуту рассматривал местность. Напряжение ожидания достигло предела, каждому казалось, что немец смотрит через бинокль прямо в него. Немец высунулся чуть больше, развернулся, что-то выкрикнул и махнул рукой. Из-за хребта показался бронетранспортёр, неспеша спустился, переехал мост и остановился, повернув перед этим вправо на пол-оборота.

Пулемётчик в рубке бронетранспортёра прижал приклад пулемёта к плечу, прицеливаясь медленно поводил стволом по опушке леса и нажал спусковой крючок. Раздалась короткая очередь. Вокруг посыпались срубленные пулями ветки. Пауза. Пулемётчик внимательно всматривается в опушку и прислушивается.

Вторая, длинная очередь. Несколько пуль ударилось о броню танка и рикошетом с воем понеслись вверх. Боцман почувствовал резкую боль чуть ниже колена левой ноги — шальная пуля залетела в открытый люк механика. От неожиданности Боцман негромко вскрикнул. Практически одновременно с болью в ноге его пронзила мысль, что в люке должна находиться голова механика.

— Миша! Ты живой?! — забыв об осторожности, выкрикнул командир.

— Живой, а что случилось?

Миша, как первая пуля ударилась о броню, инстинктивно пригнулся, и пуля его миновала.

— Что-что, люк закрой! Ас хренов, попривыкают с открытым люком... Подай флягу из НЗ и пакет перевязочный.

Миша быстро всё понял, прикрыл люк, достал пакет и флягу со спиртом.

— Командир, давай я.

Миша осторожно стянул сапог командира и разрезал ножом пропитавшуюся кровью штанину.

— Ну, командир, держись.

Боцман, продолжая наблюдать через прицел, вжался в него еще сильнее. Миша открыл флягу и обильно полил спиртом рану на ноге.

— У-у-у-у-у! — замычал Боцман от жгучей боли. — Ну что там?

— Царапина, командир, кожу содрало, немного мясо задело, — доложил Миша, приложил к ране перевязочный пакет и начал туго забинтовывать рану.

За это время бронетранспортер отъехал влево, ещё раза три обстрелял кусты и поехал дальше. Хребет перевалили два танка и, медленно двигаясь уступом, двинулись к мосту.

— Летят! Летят! Илы летят!!! — истошно закричал наблюдатель сверху.

— Миша, быстро!!! Один уже заряжен! — с этими словами Боцман протянул сигнальный пистолет и два патрона к нему.

Время сжалось в комок, события начали развиваться стремительно.

Механик схватил пистолет, открыл люк, в одно движение вылетел наружу и скатился по лобовой броне на землю. Первый выстрел Миша произвёл с колена вперёд-вверх не прячась, в два прыжка оказался за стволом дерева, быстро перезарядил пистолет и выстрелил в сторону противника второй раз.

Одновременно две зелёных ракеты взлетели со стороны позиций артиллеристов, за ними ещё две. С той стороны раздалась автоматная и пулемётная стрельба, а через несколько секунд донеслись взрывы гранат. Над нашими позициями, немного севернее, в сторону немцев пролетел штурмовик Ил-2. Вдогонку Миша выстрелил ещё одну ракету.

Немецкие танки открыли огонь из пулемётов, один из них остановился, второй начал переезжать мост.

Боцман выстрелил по головному танку, снаряд попал в лобовую броню, высек сноп искр, но не остановил вражескую машину. Слева, как вспышка молнии, воздух прочертил трассер выпущенного артиллеристами снаряда и впился в бронированный борт немца. Танк проехал по инерции полмоста и, совсем немного не успев с него съехать, остановился.

Самолёт пролетел за реку, совершил небольшой манёвр для корректировки направления, от него отделилось две чёрных точки, самолёт пошёл вверх, а вслед с земли понеслись очереди зенитных автоматов. Над рекой один за другим пролетели ещё три штурмовика, беспорядочно меняя направление и высоту, они пошли на сближение с вражеской колонной. В последний момент каждый из них по очереди застыл на короткое мгновение в пикировании для прицеливания по врагу и пустил по паре реактивных снарядов. Донеслись взрывы бомб, сброшенных первым штурмовиком. За отработавшими по земле и набирающими высоту самолётами полетели вдогонку трассы, навстречу им из кабин самолётов понеслись пули, выпущенные стрелками штурмовиков — пулемётные трассы схлестнулись как рапиры в смертельной дуэли...

Штурмовики выстроились в круг и начали поливать землю РСами, очередями из пушек и пулемётов.

РС (эрэс) – реактивный снаряд.

А в это время продолжается бой на земле. Немецкий танк, остановившийся на мосту, ведет стрельбу из пулемёта. Второй начал отходить задним ходом, два раза выстрелив из пушки.

Тут из-под моста выскочил наш боец и бросился что есть мочи бежать. Боцман уже собирался открыть огонь по отходящему танку, но для защиты бегущего от пулемёта остановленного на мосту танка начал наводить на него.

Молодой сапёр почти добежал до опушки. Боцман навёл прицел на вражеский пулемёт в лобовой броне и произвёл выстрел. За секунду до этого немец всё же успел дать очередь. Солдат сделал еще три шага и рухнул вперёд лицом.

К упавшему солдату из-за дерева бросился Миша, за ним Фёдор. Они быстро затащили раненного в тень деревьев и уложили рядом с тридцатьчетверкой.

Раздался сильный взрыв, из-под моста полетели камни и осколки, столбом поднялся дым вперемежку с пылью. Какие-то мгновения казалось, что мост устоял — немецкий танк продолжал стоять на месте, но тут он начал медленно оседать назад, мост обвалился и танк упал кормой вниз, выставив вверх ствол пушки.

Молодой солдат негромко стонал.

— Андрюха, брат, держись! Сейчас тебя перевяжем, — выкрикнул Фёдор.

Сапёр перестал стонать, медленно открыл глаза и посмотрел на Фёдора.

— Не поможет... Федя, не успел я твою книгу прочесть... И, это... Я в штаны не наложил, — еле слышно прошептал Андрей и с трудом грустно улыбнулся.

Выстрел танковой пушки над головой слегка оглушил и заставил Михаила с Фёдором инстинктивно пригнуться.

Не обращая внимания на стрельбу и свист пуль, подбежал старшина, дядя Серёжа.

— А ну расступись! — старшина сел на землю рядом с раненным сапёром. Бросил быстрый взгляд на окровавленную грудь, стало понятно, что скоро всё будет кончено. Старшина аккуратно поднял голову Андрея и положил на свою ногу.

— Ничего, ничего, сынок. Ты терпи, мы тебя скоро в медсанбат доставим.

— Далеко до медсанбата... Дядя Серёжа, жаль только, что ни одного гада я не успел... — солдат закашлялся, в прострелянной груди что-то забулькало.

— Как не успел? Смотри, герой, это твоих рук дело! Кто ещё из нас немецким танком похвастать может?

С этими словами старшина приподнял чуть повыше голову Андрея, чтобы было видно торчащий вверх ствол немецкого танка. Андрей поморщился от боли, посмотрел в сторону моста.

— Это я его?

— Ты, сынок, кто ж ещё? Запомни, сынок, я, если до рая доберусь, тебя там найду.

— Не верю я...

— И не нужно. Бог тебя не по вере, а по делам твоим встретит. Самое место тебе в раю.

Несколько секунд Андрей смотрел на торчащий в небо ствол танка. На лице застыла легкая ухмылка. Взгляд начал мутнеть, тело обмякло...

— Андрей!.. Всё, конец. Фёдор, вот скажи мне, — тут к горлу старшины подкатил комок, челюсти свела судорога, по запачканным скулам потекли две слезы. Старшина с трудом справился со спазмом в горле, прижал к груди голову товарища и продолжил: — Скажи мне, Фёдор, зачем их бесноватому фюреру это нужно? Зачем таким молодым умирать? — старшина сделал паузу, собираясь сказать что-то ещё, Федор положил руку ему на плечо и крепко сжал пальцы.

Они не обратили внимания на нарастающий вой. В нескольких десятках метров раздался взрыв мины. Сапёры вышли из оцепенения и огляделись.

— Мужики, давайте его скорее на трансмиссию! — выкрикнул Миша и сам быстро влез сзади на танк. — Подавайте!

Старшина с Фёдором подняли тело Андрея, забросили на надгусеничную полку, а Миша подхватил под руки, затащил на трансмиссию, аккуратно уложил и укрыл брезентом.

Раздалось ещё несколько взрывов, один совсем рядом. Миша заглянул в открытый командирский люк:

— Командир, минометами бьют, людей потеряем!

— Миша, передай сапёрам, пусть быстро отходят к машинам и направляются за артиллеристами. Мы их пока прикроем. Времени у них двадцать минут. Отходить на северо-восток, дорога на восток уже перекрыта. — Боцман быстро посмотрел на карту и продолжил: — Место сбора через пять километров в роще, в километре восточнее села Мироновка. За старшего сапёрный старшина. Всё понял? Выполнять!

— Понял, командир. Я прослежу, как они.

— Хорошо!

Миномётный обстрел продолжался, мины взрывались то совсем рядом, заставляя вздрагивать стальную машину, то поодаль. Боцман на всякий случай прикрыл свой люк, оставив щель, и продолжал иногда отправлять снаряды и короткие очереди в сторону хребта, из-за которого высовывался немецкий наблюдатель. Ныла раненная нога.

Штурмовики закончили обработку земли и повернули на восток. Первый оставлял за собой тонкий шлейф дыма, за ним уступом следовал другой. Вторая пара шла с интервалом метров двести. По приближении к реке вторая пара штурмовиков немного снизилась и открыла огонь из пушек по хребту. Поднялись дым и пыль. Двигатели штурмовиков взревели, они пошли с набором высоты догонять первую двойку. Проходя над нашими позициями, самолёты покачали крыльями и направились на восток.

— Командир, хорошо быть лётчиком, повоевал, а через двадцать минут в чистой столовой официантки тебе чай разносят, — заметил Жук.

— Как же, хорошо, идешь на зенитку, а она прямо тебе в лоб лупит... Из горящего танка можно выскочить, а в самолёте или сгоришь, или прыгнешь да об землю треснешься. Уж лучше мы с тобой тут без официанток обойдемся... Осколочным!

— Осколочным готово!

— Выстрел!

Танк дернулся назад, глухой удар выстрела, зазвенела вылетевшая из казенника пушки гильза. Сильнее запахло сгоревшим порохом.

— Уф, мы с тобой тут угорим скоро. Так на чём мы остановились? Ах, да, официантки. Помню одну такую...

Боцмана перебил Иван:

— Командир, комбриг вызывает.

— Берёза-1, я Берёза-17, приём.

— Семнадцатый,горбатые доложили: пехота противника переправляется в двух километрах южнее. Повторяю, тебя обходит пехота, переправляются в двух километрах южнее. Приём, — голос комбрига с трудом узнавался сквозь сильные помехи.

— Первый, понял вас, два километра южнее пехота противника. Приём!

— Семнадцатый, конец связи!

* * *

Солнце село за горизонт, на землю спустились сумерки. Редкие облака на светло-синем небе снизу освещены розовым светом далёкого светила. На западе за противоположным, обработанным штурмовиками берегом поднимаются чёрные клубы гари. Наши позиции заволокло белым дымом, поднятой разрывами мин пылью и запахом пороха. После обстрела илами хребта на правом берегу, минометный обстрел значительно ослаб, видимо, немецким наблюдателям крепко досталось на орехи.

Несколько минут после завершения радиосвязи с комбригом тянулись томительно долго. Боцман уже начал нервничать, но прикрытый люк на лобовой броне корпуса скоро открылся и в него вскочил запыхавшийся механик.

— Командир! Наши уже в пути, можем и мы уходить.

— Как там обстановка, потери?

— Пятеро убитых, из них два пехотинца и три артиллериста. Несколько раненных. Одну пушку потеряли — прямое попадание мины.

— Итого шестеро... Что с немецким бронетранспортёром?

— Гранатами забросали, он пехотинцев из пулемёта и покосил.

— Ну ладно, заводи, отчаливаем. Жук! Мы будем задним ходом сдавать, вылазь проконтролируешь, сам не могу — нога болит.

Под руководством Жука, подававшего команды механику-водителю неуверенно махая руками, танк выехал задним ходом из рощи, сломав при этом несколько молодых деревьев.

Командир и заряжающий устроились на башне следить в сумерках за дорогой. Пока окончательно не стемнело и ещё можно разобрать путь не включая фары, танк на максимально возможной скорости рванул на север.

Глава 5

Ночь выдалась безоблачной и прохладной. Звёзды и луна достаточно освещают открытые участки местности. В лесу под деревьями стоит кромешная тьма. Отряд собрался в роще, насколько это было возможно с автомобилями, продвинувшись подальше от опушки.

Под слабым светом фонарика солдаты заканчивают рыть шесть неглубоких могил. Недалеко Боцман, старшина пехотинец и два сержанта, сапёр и артиллерист, тихо обсуждают текущее положение отряда и план дальнейших действий.

Обсуждение было недолгим. Несмотря на то, что выходить из окружения ночью и как можно скорее было бы наиболее правильным, решили, что лучше дать людям отдохнуть. Двадцать часов без сна, целый день боёв — накопившаяся усталость в любой момент может сыграть злую шутку с кем угодно.

На западной опушке со стороны деревни и на юге, откуда пришли, выставили секреты. К железной дороге в двух километрах севернее выслали двух разведчиков и ещё двух — разведать обстановку восточнее. Танк замаскирован южнее места привала, прикрывая наиболее вероятное направление появления противника. Первым ночью дежурит заряжающий, вторым — стрелок-радист. Механику-водителю командир велел отдыхать всю ночь, он на марше выполняет самую тяжёлую работу и выматывается из экипажа больше всех, а зависит от механика многое и если он за рычагами сонный — жди беды.

Подошёл пехотинец и доложил старшине, что могилы вырыты.

Неподалёку на земле сидит Фёдор, немигающим взглядом уставился в землю и, кажется, о чём-то думает. К нему подошел один из сапёров:

— Федя, у Андрюхи в мешке твоя книга была. На, возьми.

Федор не сразу понял, что от него хотят, медленно протянул руку, взял книгу, положил на колени и уставился на неё отсутствующим взглядом.

Свободные от выполнения обязанностей пехотинцы, сапёры и артиллеристы, всего около пятнадцати человек, собрались рядом с телами погибших товарищей. Старшина подтолкнул Боцмана локтем и негромко произнёс:

— Скажи что-нибудь, ты ж у нас за командира.

Боцман не был готов произносить речь, но учитывая обстановку, после лёгкого замешательства сделал шаг вперед. Начал негромко, чуть охрипшим голосом.

— Товарищи, воевать с большинством из вас сегодня мне пришлось впервые, и я счастлив, что мне поручили командовать такими солдатами как вы. И хотя ещё даже не успел узнать, как зовут многих из вас, но от этого не легче прощаться с павшими в сражении боевыми товарищами... Это великая честь для воина пасть в бою за свою Родину, и великая честь для нас, живых, что они сражались с нами плечом к плечу. И наш долг перед ними, чтобы их подвиг не был забыт. Для этого мы обязаны выйти к своим. И мы это сделаем... Вечная вам память, товарищи, а земля — пухом...

После Боцмана пару слов сказал старшина, спросил, кто ещё хочет выступить, выдержал паузу и закончил:

— Прощайте, друзья... Закапывай!

— Подождите!

К могиле Андрея подошел Фёдор, опустился на колени и бережно положил рядом истрёпанный томик «Швейка».

— Фёдор, это ж твоя любимая книга... — тихо произнёс один из сапёров.

— На что она мне? Уж почти наизусть выучил. Андрюха её не читал, ему нужнее будет...

Сзади к Боцману незаметно подошел только что вернувшийся разведчик и шепотом попросил отойти для беседы.

— Что у тебя? — спросил Боцман, отойдя с разведчиком в сторону.

— На железке эшелон стоит.

— И что?

— Там на платформах Тигры.

— Какого типа, Т-3 или Т-4?

— Да нет, натуральные Тигры.

— То есть такие здоровые тяжелые танки весом 60 тонн и с большими катками?

— Да, именно такие, стоят на больших шестиколёсных платформах...

— Шестиосных?

— Ну да, шестиосных.

— Так-так, это уже интересно. Сколько в эшелоне танков и что, он так просто стоит средь бела поля?

— Около двадцати. Стоит не просто так, там часовых вокруг понатыкано.

Тяжёлые танки PzKpfw VI «Тигр» перевозились на специальных шестиосных платформах. Эти платформы имели по две трёхосных тележки. Для перевозки «Тигров» железнодорожным транспортом был предусмотрен переход на узкие, так называемые «транспортные», гусеницы. Это было связано с чрезмерной шириной этого танка и превышением ограничений по железнодорожным габаритам. Транспортные гусеницы обычно перевозились и подавались к месту погрузки на платформах, предназначенных для перевозки «Тигров».

Боцман некоторое время обдумывал полученную от разведчика информацию. Судя по всему, солдат не ошибается и в двух километрах от нашего привала стоит эшелон с немецкими тяжёлыми танками Т-VI «Тигр», а это половина тяжёлого танкового батальона немцев...

— Значит так, через пять минут выходим, отведешь меня к эшелону, хочу сам на него посмотреть, — завершил разговор Боцман.

Слушать уговоры экипажа не ходить в разведку Боцман категорически отказался, сделал себе перевязку, механику приказал выспаться, подобрал себе подходящую палку, больше напоминающую посох, и отправился вместе с разведчиком в темноту леса.

* * *

После знойного дня ночь выдалась на удивление прохладной. Воздух чист, в иссиня-чёрном небе ярко горят звёзды. Мертвая тишина иногда нарушается короткими паровозными гудками и редкими далёкими разрывами.

Разведчик, как будто всю жизнь провёл в этом лесу, идет быстро и уверенно. Боцман поспевает за ним с трудом — мало того, что в ночном лесу трудно разобрать дорогу и уследить за спиной впереди идущего, но еще и перевязанная нога всё больше ноет.

— Боец, ты что здешний? — спросил Боцман у разведчика.

— Не, я тут впервой.

— А откуда этот лес знаешь?

— Да я этот лес и не знаю. Охотник я, вот и привыкший к лесу.

— А, ну понятно...

Еще минут двадцать шли молча. Разведчик сбавил ход и перешел на тихий крадущийся шаг — Боцман понял, что они уже рядом.

— Всё командир, пришли, теперь тихо.

Разведчик пригнулся, свернул с тропы в гущу кустарника и не спеша начал через него пробираться. Боцман последовал за ним.

Через несколько десятков метров кустарник закончился, разведчики оказались на опушке. Открытое пространство впереди освещено лунным светом, легкий ветерок заставляет листья деревьев шептать, навевая спокойствие и дрёму... Горизонт в ста метрах впереди закрыт насыпью железной дороги. На насыпи стоит эшелон — платформы, а на них танки. Свет луны отчетливо прорисовывает контур каждого танка. На фоне ночного неба угловатые боевые машины, отбрасывая глубокие чёрные тени, кажутся еще огромнее, чем они есть на самом деле. Каждый танк стоит на отдельной открытой платформе. Платформы необычные, на двух тележках платформы по три колесных пары. Вдоль эшелона ходят часовые.

Боцман, устроившись под кустом, минут пять с интересом наблюдал развернувшуюся перед ним картину. Это действительно был эшелон с тяжёлыми Тиграми... Всегда решительный, в этот раз командир танка долго не мог придумать, что же делать, поэтому он всё продолжал неподвижно лежать, наблюдать за эшелоном и обдумывать ситуацию.

От остывшей земли тянет холодом, неприятно подергивает ногу в районе раны, сильно хочется спать. Неожиданный лай собаки где-то слева согнал навалившуюся было дрёму.

— Командир, замри! — прошептал разведчик и уткнулся лицом в землю. Боцман последовал его примеру и замер.

Сквозь тихий шелест листьев ветер донёс еле слышимую немецкую речь. Уже ближе и отчётливее прозвучал лай собаки.

Через минуту послышались шаги, в нескольких десятках шагов показался патруль — два автоматчика с собакой. Собака опять лениво залаяла, заставив разведчиков затаить дыхание. Со стороны патруля дул лёгкий ветер, видимо он не позволил собаке учуять чужаков. Через некоторое время редкие фразы немцев и звуки шагов затихли.

Рисковать далее, продолжая наблюдать за эшелоном, особого смысла не было...

В лагерь разведчики вернулись, когда на востоке небо начало светлеть.

* * *

Вокруг раны нога опухла и покраснела, бинт пропитался кровью. Насколько это было возможно, быстро сделали перевязку, промыли рану спиртом. Николай Борзов — разведчик, с которым Боцман ходил к железке — нашёл в лесу листья какой-то травы, перетер их в котелке и наложил на рану под повязку. Полегчало.

Решение далось непросто, как ни был для Боцмана заманчив эшелон с Тиграми, но провести успешное нападение на охраняемый эшелон практически нереально. Судя по всему, немцы учли наш успешный опыт сорок первого, когда эвакуируемые эшелоны во избежание больших потерь от налётов авиации противника во время стоянки не скучивались на станциях, а отстаивались между ними. Долго стоять эшелон не может и вряд ли останется на месте продолжительное время, поэтому куда полезнее будет скорее выйти к своим и сообщить о тяжёлом танковом батальоне на этом участке фронта...

Сборы были недолгими. У одного из автомобилей накануне пробило радиатор, вода вытекла и его решили оставить. Бензин перелили в бак другого, пару литров потратили, облив кабину сломавшегося.

Когда колонна в составе танка и полуторки с прицепленной к ней пушкой начала выдвигаться, один из сапёров поджёг огнепроводный шнур, забросил динамитную шашку в кабину, догнал отъезжающую машину и с помощью протянувших руки товарищей перемахнул задний борт кузова. Через минуту сзади приглушенно прозвучал негромкий взрыв...

Открыто передвигаться в светлое время суток в немецком тылу — крайне рискованно, но другого выхода командир отряда не видел. В условиях, когда наше стремительное наступление только что завершилось и противник ещё не успел создать сплошную линию обороны, нельзя терять ни единой минуты — с каждым часом прорваться к своим будет всё труднее.

Несколько десятков минут, внимательно осматриваясь вокруг, проехали без происшествий. С километр лесная грунтовая дорога шла на северо-восток, затем повернула восточнее. На перекрестке с ходу проскочили немецкий пост. Часовые только в последний момент, когда шлагбаум разлетелся вдребезги, разобрались, кто проезжает мимо них. Вдогонку раздалось несколько винтовочных выстрелов, из кузова стремительно проскочившего грузовика немцев обстрелял автомат — часовые разбежались и попадали в кювет.

— Ну всё, наше инкогнито раскрыто... Миша, прибавь обороты, жми по полной!

Двигатель взревел, стальная машина прибавила ходу, за ней поспешила и полуторка с подпрыгивающей на ухабах пушкой.

Очередная извилина дороги, пространство за поворотом скрыто растительностью. Неожиданно из-за деревьев вывернул немецкий танк. От него отделяет какая-то сотня метров. Встреча с противником так долго ожидалась, что наконец увидеть Тигр стало неожиданностью.

Это был немецкий тяжёлый танк PzKpfw VI Ausf. H Тигр, способный выстрелом своего длинноствольного орудия прошить тридцатьчетвёрку насквозь. Встречу с ним в бою Боцман давно ждал, хотел её и... боялся. Профессиональная гордость аса-танкиста требовала, прямо кричала: «Эдуард Юрьевич! Убей Тигра, ты можешь, ты должен!»

И вот эта встреча произошла... Лоб в лоб, в условиях, когда невозможно стремительным манёвром зайти противнику с борта или кормы, практически с нулевым шансом на успех.

Боцман сам не понял, как он только что сидя на крыше башни, вдруг оказался у окуляра прицела.

— Бронебойный! — истошно закричал он.

Механик, увидев противника, среагировал молниеносно — сразу же довернул чуть левее, направив ствол танкового орудия в нужную сторону.

«Куда же навести? В ствол с первого выстрела не попасть, в гусеницу — бесполезно, мы не на поле боя, где первая задача обездвижить вражеский танк, сейчас же один выстрел должен решить всё!» — мысли в голове танкиста пронеслись стремительно.

Немец явно выехал не просто так — он сразу же остановился, ствол орудия медленно и уверенно разворачивается на советский танк...

— Бронебойным готово!

Дежавю... Глядя через прицел, командир танка понял, что сложившаяся ситуация ему знакома... Сон! Ведь именно этого Тигра он уже видел во сне! Вот уже жерло вражеского орудия наведено и, гипнотизируя своим чёрным зевом, уставилось прямо в лоб. Под его немигающим взглядом ощущаешь себя совершенно обнажённым и беспомощным. Сейчас Миша рванёт рычаг влево и… после выстрела из Тигра наступит темнота.

Дальше Боцман действовал подсознательно и не раздумывая — практически одновременно он нажал на спуск, выстрелив на удачу, и ударил ногой механику-водителю по правому плечу.

Танк рванул вправо. Через секунду машину сотряс вражеский снаряд, попавший в корму с левого борта. Поверни влево и снаряд вошел бы в корпус в районе боевого отделения...

Двигатель заглох, танк прокатился два десятка метров по инерции и остановился на обочине.

— Бронебойным готово! — неожиданно доложил Жук. Молодой танкист в сложившейся ситуации на удивление хладнокровно продолжал выполнять свои обязанности и своим докладом вывел из оцепенения ошарашенного командира.

— Экипаж, к машине! — заорал Боцман, а сам схватился за рукоятку маховика механизма поворота башни и начал быстро разворачивать её влево.

В прицеле снова огромная туша вражеской машины, снова чёрное отверстие дульного тормоза направлено прямо на своего врага — обездвиженную тридцатьчетвёрку. Стыдясь своей минутной слабости, сейчас командир танка был совершенно спокоен. В этот раз точка прицеливания выбрана сразу, угольник прицела остановился на отверстии прицела в маске пушки Тигра. Прежде чем выстрелить, наводчик рефлекторно крутанул маховик подъёмника орудия и опустил угольник прицела до уровня верхнего лобового листа корпуса — при выстреле с такого расстояния снаряд пойдёт с превышением.

Выстрел. Не мешкая ни секунды танкист бросился на днище танка. Враг не замедлил с ответом и через считанные мгновения наступила звенящая темнота...

* * *

Откуда-то издалека гулко раздавались голоса. Сначала непонятное бурчание, потом разборчивее.

— ... ну, и чё он?

— А чё он? Кричит мол нихт шист, нихт шист. Это вроде не фашист он. Но я же вижу, торчит из люка эсесовец, форма чёрная, черепами размалёвана. Ну вот, хватаю его за ворот, сначала вытянуть хотел, а потом думаю: «на кой ляд он мне сдался?», взял и хряснул мордой об люк.

— А он?

— А он обратно в Тигру и свалился. Тут я вижу, второй зверюга выезжает и в меня пушку наводит. Я не стал дожидаться, две гранаты в люк забросил, крышку закрыл и дёру.

— Ну и выдумщик же ты, Федька. То немец тебя просил не стрелять: «нихт шизн» по-ихнему.

— Во! Так я ж и не стрелял, — выкрутился Фёдор.

Шум в голове постепенно затих, перейдя в тупую головную боль. Боцман начал понимать, что происходит вокруг. Сумерки, он лежит на плащ-палатке, под которой толстым слоем разложены сосновые ветки. Стрелок-радист Иван беседует с сапёром Фёдором.

Боцман пошевелил ногами, руками, поглубже вдохнул и выдохнул, повернул голову в сторону беседующих. Тело вроде бы в порядке, сильных повреждений не заметно, гудит голова, крутит раненную ногу.

— О, командир, ну и горазд же ты спать.

Боцман хотел ответить, но из пересохшего горла понеслось что-то нечленораздельное. Откашлявшись, он хрипло попросил:

— Дай попить.

Жадно приложившись к протянутой фляге, выпил из неё всю оставшуюся воду, отдышался и обратился к Ивану.

— Доложи обстановку. Мы где? Долго я был в отключке?

— Мы в лесу, километрах в пяти от передка, наши пошли с разведчиками, узнать путь и прикрыть их в случае чего.

— С какими разведчиками?

— О, командир, да тебя, видать, неслабо по голове треснуло. Ты ж вроде в сознании был. Ну, щас всё по порядку расскажу...

* * *

Последний выстрел из тридцатьчетвёрки был точным. Попав в нескольких сантиметрах от отверстия прицела, снаряд не причинил большого вреда толстой лобовой броне башни, но прицел, тем не менее, разбил. Всё же это наш танк не спасло — немецкий наводчик уже успел навести пушку...

Гром выстрела и мощный удар снаряда о броню слились воедино. Клубы дыма и поднятой дульным тормозом Тигра пыли понеслись по ветру. Тридцатьчетверку дёрнуло, как будто слегка приподняло и бросило на землю, насквозь пробитая башня сорвалась с погона, съехала на десяток сантиметров и перекосилась.

Выскочив из танка за несколько секунд до того, Миша с Иваном одновременно бросились обратно.

Пока Тигр разбирался с нашей тридцатьчетвёркой, большая часть солдат из резко затормозившего грузовика рассыпалась по ближайшим кустарникам. Но пятеро из них остались, отцепили и развернули пушку.

Фёдор опомнился в кустах на левой обочине. На дороге пятеро артиллеристов заканчивают разворачивать орудие. В пятидесяти метрах впереди справа от дороги разбитая тридцатьчетвёрка, ещё дальше — Тигр. Рядом залёг один из артиллеристов.

— Служивый, гранаты есть? — спросил Фёдор.

Нашлось две штуки. Без лишних слов Фёдор забрал гранаты и, прикрываясь растительностью, побежал вдоль дороги в сторону немецкого танка.

Ослепший на один глаз Тигр начал медленно отходить назад. Первый выстрел нашей пушки выбил сноп искр из лобовой брони. Вторым, более точным выстрелом, артиллеристы разбили гусеницу. Танк прокатился назад некоторое расстояние и остановился. Советское орудие бегло выстрелило ещё три раза, каждый раз высекая сноп искр из лобовой брони башни и корпуса.

Несколько раз огрызнулся курсовой пулемёт немца. Башня медленно и неуверенно поворачивается, несколько раз доворачивает, уточняя наводку. Видимо экипаж танка использует наведение через ствол орудия... Прозвучал выстрел. Снаряд пробил щиток орудия и, пролетев ещё два десятка метров, взорвался. Упал один из канониров.

— Заряжай! — подал команду наводчик, уже наведя пушку на выбранную точку.

Доклад «готово» и выстрел прозвучали практически одновременно. Завибрировал выведенный из строя ствол вражеского танка.

Из кустов рядом с Тигром появился Фёдор и одним махом вскочил на высокий корпус.

В башне открылся люк. Только из люка показались руки и голова танкиста, как его за шиворот схватила цепкая рука сапёра. Немец от неожиданности вскинул руки вверх и выкрикнул: «Nicht schießen!»

Из-за поворота совсем рядом вылез ещё один немец семейства кошачьих.

Фёдор не стал долго думать — треснул фашиста физиономией о крышку люка и вслед упавшему обратно в люк бросил две гранаты. Под выстрелами пулемёта второго Тигра сапёр метнулся обратно в кусты.

Артиллеристы, расстрелявшие имевшиеся у них бронебойные снаряды, тоже не стали ждать развития событий, бросили гранату в затвор пушки и растворились в кустах.

В это же время из-под тридцатьчетвёрки вылезли трое танкистов.

Ошалевший от контузии Боцман на подгибающихся ногах при помощи товарищей поковылял в сторону леса. Подойдя к опушке, он обернулся, и что есть силы закричал срывающимся голосом:

— Отходим! В лес, все в лес!

Начали быстро отходить вглубь леса.

— Не стрелять! — раздалось откуда-то справа. — Свои! Я те говорю свои, мать твою...

Это один из артиллеристов нырнул в кусты и столкнулся нос к носу с замаскировавшемся чужаком. Чужак выбил наведённый на него автомат, вывернул артиллеристу руку за спину, прикрылся им от остальных как щитом и закричал по-русски. Несколькими ёмкими русскими фразами незнакомец в маскхалате смог объяснить, что он свой...

— Фронтовая разведка! — представился он. — Ребята, выходи.

Как будто из-под земли появились ещё двое разведчиков. Один из вновь появившихся быстро оглядел окружающих.

— Объясняться некогда, товарищи. Мы эти места знаем, следуйте за нами.

Все обернулись на Боцмана. Он только и смог, что кивнуть. Ведомый неизвестно откуда свалившимися на голову разведчиками, отряд под аккомпанемент удаляющегося пулемёта начал быстро углубляться в лес.

Командир находился в полубредовом состоянии, два раза терял сознание, тогда его несли на руках.

К середине дня, не дойдя пяти километров до линии фронта, устроили привал.

Николай, с которым Боцман ходил в разведку, подробно рассказал разведчикам результаты их прогулки к железной дороге. Решили, что с такой информацией задерживаться разведчикам нельзя. Чтобы показать маршрут выхода через линию фронта и убедиться, что разведчики прошли передний край, с ними пошли Николай и Жук.

Четыре километра прошли меньше чем за час. Остановились и залегли за кустом у опушки. Двести метров впереди немецкий передний край. На самом деле прямо перед разведчиками сплошного переднего края не было. Они вышли как раз посередине между двумя опорными пунктами немцев, расположенными в двухстах метрах друг от друга.

Впереди на нескольких рядах кольев натянута колючая проволока, совсем рядом с опушкой в землю с равным интервалом воткнуты указатели с надписью «Minen» в немецкую сторону.

— Смотрите сюда, — сказал старший разведгруппы, показывая рукой на поле, — вон в тех зарослях начинается высохшая оросительная канава и идёт она аж до наших позиций. В ней, как и по всему полю, немцы понаставили множество мин. Сапёры за прошлую ночь мины в канаве обезвредили. В том числе несколько сигнальных. Мы сейчас пойдём, если к своим хоть один из нас доберётся, то ровно через тридцать минут вы увидите две красных ракеты. Тогда и вам здесь можно будет пройти — наших на той стороне предупредим. А не пройдём — ищите другой путь. Дорогу запомнили, своих найдёте?

— Найдём, по лесу не впервой, — ответил Николай.

— Ну, тогда удачи, земляки, выйти вам без потерь, — пожелал напоследок старший разведгруппы и обратился к своим разведчикам: — Подтянули обмундирование, попрыгали. Не шумим, хорошо. Перемотали портянки... До канавы ползком, интервал десять метров, марш!

Жук с Николаем минут пять наблюдали как разведчики медленно, едва заметными движениями ползли до канавы. Прошло ещё двадцать минут, напряжение ожидания достигло своего предела... На тридцать первой минуте с той стороны поля в воздух взлетели две красных ракеты. Ожили немецкие опорные пункты — заговорили ручные пулемёты, наш передний край покрылся разрывами миномётных мин. Через несколько минут немцы убедились, что русские ничего не собираются предпринимать и стрельба постепенно утихла.

Под шум выстрелов бойцы поспешили обратно...

* * *

К завершению рассказа Ивана вернулись разведчики — пехотинец Николай и наш заряжающий.

— Как обстановка? — спросил Боцман.

— Командир, есть проход! — радостно начал Жук.

— Погоди, поперёд батьки лезешь, пусть сначала старший доложит.

Николай обстоятельно доложил обстановку, показал по карте маршрут.

— Дорогу в темноте не перепутаешь?

— Обижаешь, командир, я ж...

— Знаю — всю жизнь по лесам. Ну, смотри, охотник, на тебя вся надежда...

Глава 6

Уже совсем стемнело. Сделали перекличку. После встречи с Тиграми не хватает двоих — артиллериста, которого насмерть зацепило осколком у пушки, и одного из сапёров.

Николай вёл отряд уверенно, как будто всю жизнь провёл в этих местах. Несколько раз слышали шумы моторов проезжающих неподалёку колонн техники. К линии фронта добрались за два часа. Пришлось один раз переждать пока по рокадной дороге, которую необходимо пересечь, проедет несколько грузовиков, а последний километр заставили Боцмана провести на импровизированных носилках — ему было необходимо поберечь ногу для самостоятельного перехода нейтральной полосы.

Рокадная дорога, рокада – дорога вдоль линии фронта.

Залегли у опушки в том же месте, где расстались с фронтовыми разведчиками.

Лежали минут тридцать. За это время осветительные ракеты немцев позволили несколько раз рассмотреть путь до канавы...

Когда погасла очередная осветительная ракета, Боцман подал команду:

— Слева по одному, пригнувшись, дистанция пять метров, быстрым шагом... марш!

Словно призраки пригнувшиеся тени бесшумно на полусогнутых быстро проскальзывают по открытому пространству и скрываются в кустарнике над канавой. Только замыкающий исчез в кустах, как окрестности осветила очередная ракета...

Двоих послали вперёд на тридцать метров в разведывательный дозор. Эту задачу Боцман решил поручить уже проявившим себя в разведке Борзову и Жуку.

Осторожно делая каждый шаг, постоянно прислушиваясь, отряд сокращал расстояние до своих.

Прошли треть пути. Вдруг Николай резко замер на месте и поднял руку. За ним замер и Жук.

Оба прислушались. Еле слышно тихую немецкую речь и какую-то суету. Борзов жестами показал оставаться на месте, а сам тенью растворился в сумраке. Очень скоро он снова вынырнул из темноты, показал два пальца и так же бесшумно направился к основной группе. Подойдя к Боцману, он на ухо доложил:

— Двое. Ставят мины. Может быть дальше есть и прикрытие.

— Что предлагаешь?

— Неожиданность на нашей стороне. Можно попробовать снять тихо...

Из владеющих ножом Боцман отобрал старшину сапёров — дядю Серёжу и всё того же охотника Николая. Двух автоматчиков выделил для прикрытия. Остальным дал команду тихо залечь и быть готовыми к оказанию поддержки товарищам и броску к своим.

Борзов проверил снаряжение старшины на отсутствие посторонних звуков и тихо повёл его за собой, за ними с интервалом в пять метров последовали два автоматчика.

Миновали застывшего в напряжении Жука, впереди снова слышны реплики на немецком. Свет луны еле-еле освещает тёмную канаву, но привыкшие к темноте глаза различили впереди две тёмные фигуры. Немецкие сапёры, сидя на коленях, что-то прилаживали у земли.

Два быстрых прыжка и Борзов со всего маху вонзает нож между лопаток правому немцу. Немец захрипел и они вдвоём упали на землю. Второй схватил лежащую рядом лопатку, вскочил и замахнулся для удара. И тут ему в бок вошёл нож старшины. Немец взвыл, выронил лопатку и левой рукой потянулся к кобуре. Старшина выдернул нож, резким ударом пробил грудь, снова выдернул и полоснул противника по горлу. Немец покачнулся на бок и рухнул плашмя на землю. Головой он зацепил протянутую у земли проволоку, раздался сильный свист, из склона канала вверх взметнулся сноп ярких искр.

— Сигналка!

Борзов схватил под руки труп убитого им немца, резким движением поставил на ноги и толкнул на сигнальную мину, закрыв искрам выход вверх.

Сверху со свистом пролетели пули, за ними донеслись звуки пулемётных очередей.

Подбежали остальные.

— Командир, они уже могли заминировать!

Послышался нарастающий вой падающей мины. Не успела где-то рядом разорваться первая мина, как раздался специфический, противный вой мины, точно падающей на цель.

— Ложись! — подал команду старшина сапёр.

Мина разорвалась сверху в метре от края канала. На всех посыпались комья земли и песок.

— Внимание! В земле могут быть мины. Останемся здесь, забросают минами сверху. Слушай мою команду! По одному, к нашим, дистанция десять метров, большими шагами, бегом марш! — подал команду Боцман и, подавая пример, первым вскочил и из последних сил помчался к своим.

* * *

Полумрак. Светло-коричневый брезент, через который пробивается приглушенный свет солнца, прибавляет ему мягкий тёплый оттенок. Эдуард осмотрелся. Он в госпитальной палатке. Двумя рядами расставлены койки. Часть коек аккуратно заправлена, примерно половина занята.

На соседней койке, лёжа на левом боку лицом к Боцману, спит и улыбается во сне Жук. Боцман и сам улыбнулся — заряжающий выглядел лет на пять младше своего и так юного возраста и напоминал спящего ребёнка.

Командир уже потерянного танка привычно пошевелил руками и ногами, вдохнул полной грудью. За исключением ноющей головной боли и противного подёргивания в районе раны на ноге никаких других повреждений незаметно. Чистые, приятные на ощупь простыни, тишина, спокойствие и накопившаяся усталость подействовали усыпляюще...

* * *

— ... Ну что ж, молодой человек, рана лёгкая, заживёт скоро. Через недельку вас отпустим.

Боцман открыл глаза. Рядом с кроватью Жука стояли люди в белых халатах. Сам пациент сидел на койке, свесив босые ноги вниз. Говорил мужчина среднего роста, лет пятидесяти, с очками в круглой оправе на кончике носа. Даже через халат было видно, что у него мощный торс, а плечи как у борца-тяжеловеса.

«Костоправ», — подумал Боцман.

— Ну, а у вас, молодой человек, что? — спросил начмед, глядя на Боцмана, обращаясь скорее не к нему, а к девушке в белом халате со стопкой историй болезни в руках.

— Пока и сам не знаю, — честно признался раненный.

— Пулевое ранение ноги навылет, кость не задета, абсцесс, — доложила сестра.

— Абсцесс?! Почему он до сих пор не в операционной?!

— Иван Егорович, он же лёгкий, а вы отдыха...

— Отдыхал?! У вас первое дежурство, поэтому пока только выговор. В следующий раз раны с нагноением немедленно в операционную!

Врач стянул одеяло, ловко срезал и резко сдернул бинты. Эдуард от неожиданности вскрикнул.

— Таааак... — многозначительно протянул доктор, — и где же вы, позвольте вас спросить, шлялись всё время после ранения?

Вопрос, похоже, был риторическим, не ожидая ответа врач быстро отдал указания персоналу, сводившиеся к необходимости подготовить пациента к немедленной операции. Дав указания, начмед обратился к Боцману:

— Ну что ж, рана пустяковая, но запущенная. Ещё год назад вы, молодой человек, могли бы остаться и без ноги...

— А сейчас? — мрачно спросил танкист.

— А сейчас рану почистим, проколем вас новым чудо-средством под названием «пенициллин» и никакие гангрены от заражения нам не страшны.

Ожидая командира, Жук волновался так, как будто операцию делали ему самому. Казалось, что Боцмана не было несколько часов. На самом деле уже через полчаса два бойца из числа выздоравливающих под руководством сестры внесли носилки. Вместо сестры команды отдавал сам Боцман, заплетающимся языком он выкрикивал: «отдать носовой», «лево руля», «полный вперед» и связывал их между собой отборным матом. Медсестра и бойцы, нёсшие носилки, глядя на бушующего Боцмана еле сдерживались от хохота.

— Чего ржёте? Это чего с ним?

— А чё не поржать? Всё в порядке с ним, кружечку спирту с голодухи для обезболивания накатил, вот после такого наркозу и отходит, — ответил один из вошедших, одновременно помогая Боцману перебраться на свою койку.

— Ууууу, — промычал Боцман, когда все ушли, — ну меня и развезло. Давно я так не напивался.

Некоторое время он то мычал, то вскрикивал, махал руками, но быстро успокоился и опять засопел, погрузившись в сон. Крепкий молодой организм взял курс на возобновление сил и выздоровление.

* * *

В сон танкиста постепенно начали проникать голоса, которые не давали сосредоточится на мерном спокойном похрапывании. Сначала Боцман пытался отогнать от себя эти назойливые голоса, отделиться, абстрагироваться от них, остаться в безмятежном забвении сна. Но чувство важности имевшей место беседы заставило зацепиться за смысл услышанных слов, сосредоточиться на доносившихся звуках и вынырнуть из глубин забытья.

Говорили двое. Взволнованный голос Жука узнал сразу, второй знаком уже давно...

Боком к Боцману на табуретке сидел начальник особого отдела бригады старший лейтенант Гущин.

— Иными словами, — продолжал он, — вы утверждаете, что брошенный вами танк был выведен из строя Тигром, вести бой и двигаться не мог, ремонту не подлежал?

— Какой бой? У него же башню снесло!

— Это у вас, младший сержант, башню сносит — вопросы я задаю.

Боцман понял, что разговор с особистом для Жука не складывается и решил проявить признаки жизни. Откашливание и скрип кровати отвлекли Гущина, он перевёл взгляд на соседнюю кровать.

— Младший сержант Жук, свободны, можете погулять снаружи.

Пока Жук не спеша одевал тапочки и шаркал наружу, особист не проронил ни слова. Он сидел с выпрямленной спиной, грозно насупив брови. Но Боцман хорошо видел, что грозный вид старлея — напускное, из глубины тёмных глаз прорывались весёлые искорки.

Небольшая пауза, за это время в голове быстро пронеслись события полугодичной давности...

* * *

Весна. На поляне у небольшого озера развёрнут СПАМ корпуса. Двести метров севернее расположились палатки тыловых служб и полевого госпиталя. Некоторые уже начали сворачивать для передислокации вслед ушедшим вперёд танковым бригадам.

СПАМ – сборный пункт аварийных машин. Сейчас используется аббревиатура «СППМ» – сборный пункт повреждённых машин.

В этот раз танку под командованием Боцмана не повезло. В первой же атаке рядом с гусеницей взорвался крупнокалиберный снаряд — разорвало гусеницу, вышли из строя два опорных катка. СПАМ был недалеко и аварийную машину тягач эвакуировал туда. Механик со стрелком получили новые катки и занялись ремонтом, командира танка и заряжающего помпотех корпуса определил на время ремонта патрулировать подступы.

Ремонт танка уже подходил к концу, как со стороны госпиталя донеслись выстрелы и разрывы гранат. Из-за деревьев выскочил боец, размахивая руками и показывая назад он выкрикивал: «Немцы! Немцы!»

— В ружьё! За мной! — выкрикнул техник-лейтенант, с двумя рабочими копавшийся в разобранной коробке передач. Лейтенант схватил лежавший рядом автомат и побежал к деревьям, за которыми уже успели исчезнуть Боцман с заряжающим.

Выскочив из кустов, Боцман увидел с противоположной стороны цепь бегущих к палаткам гитлеровцев. Видимо, выходя из окружения, немцы решили между делом разгромить наше тыловое подразделение.

Со стороны палаток раздались ружейные выстрелы, а из вырытой на краю лагеря щели частыми короткими очередями начал огрызаться автоматчик. Прицельный огонь автомата был эффективным — несколько фигурок вражеских солдат упали как подкошенные. Остальные залегли. В сторону щели полетело несколько гранат. Одновременно со взрывами немцы вскочили и рванулись вперёд. Наш автомат дал последнюю короткую очередь, захлебнулся и замолчал.

За прошедшие несколько секунд, пока Боцман оценивал сложившуюся обстановку, со стороны СПАМа подбежали ещё несколько человек. Для эффективной стрельбы из автоматов ещё далеко.

Остановившийся рядом лейтенант быстро оглядел группу собравшихся и скомандовал:

— Цепью, за мной, бегом!

Танкисты и ремонтники бросились на сближение с противником.

Четверо немцев добежали до щели, в которой засел наш автоматчик, и неожиданно остановились в замешательстве. Боцман и ремонтники воспользовались паузой — несколько очередей и немцы повалились на землю. Полтора десятка оставшихся, увидели подошедшую помощь, повернули на север и быстрыми перебежками скрылись в берёзовой роще.

Боцман подбежал к щели, из которой вёл огонь наш автоматчик. На дне сидел заместитель начальника особого отдела лейтенант Гущин. Рядом валяется ППШ с пустым диском; в правой руке пистолет ТТ с отведённой назад затворной рамой, свидетельствующей об отсутствии патронов; в левой, вытянутой вперёд и вверх, — граната Ф-1. Предохранительная чека из гранаты выдернута... Пыльное лицо лейтенанта сосредоточенно и спокойно, глаза закрыты, только видно, как играют желваки.

Боцман спрыгнул в щель, собираясь аккуратно забрать «лимонку» у лейтенанта. Тот, не открывая глаза, разжал пальцы — спусковой рычаг отлетел в сторону, раздался хлопок сработавшего запала, а граната полетела вниз. Танкист быстро схватил упавшую гранату и что есть силы метнул в ту сторону, куда отступили остатки немецкого отряда.

Гущин выхватил нож и бросился на своего спасителя. Открыв в последний момент глаза, он не успел точно сориентироваться, выпад получился неточным — рука с ножом прошла рядом с грудью Боцмана под левую руку. Последнему ничего не оставалось как сильно прижать к себе кисть особиста и локтем правой руки двинуть ему в лицо:

— Лейтенант! Успокойся, свои!

— А, это вы, Романов, — пробормотал Гущин, сфокусировав взгляд на лице Боцмана, и обмяк...

* * *

Прошло всего полгода, они пролетели как одно мгновение, а кажется, что целая вечность.

Гущин встал с табуретки, молча подошел, пожал протянутую руку, потянул на себя и крепко обнял Боцмана.

— Отпусти, чертяка, разве ж можно так сильно раненых тискать?

— Не симулируйте, товарищ старший сержант, у вас ранение в ногу, — с улыбкой возразил старлей. — Ну ладно, теперь о деле. Спрашивать ни о чём не буду, в основном твои орлы уже опрошены. Тебе прямо дифирамбы поют. Может быть, сам о чём считаешь нужным доложить?

— Да, собственно, и докладывать-то не о чем. Люди со мной были надёжные, паникёров и трусов не наблюдал. Новые люди, кроме разведки, к нам не прибивались.

— Как тебе разведчики показались?

— Да я-то после контузии всё больше без сознания был, их мельком видел. Особенно ни о чем не расспрашивал, но работали они со знанием дела.

— Ну, хорошо. Кстати, про разведку. Мы с разведкой армии в здании школы вместе обосновались, так у них насчёт тебя интерес есть.

— Какой интерес?

— Ну, интересовались тобой. Они какую-то важную птицу поймали — немецкий летчик-ас.

— А я тут причем?

— Что-то хотят спросить. Вот, собственно, я и воспользовался поводом тебя проведать — и по своей части отработал, и по просьбе разведки выясняю в состоянии ли ты их посетить в ближайшее время.

— Я готов хоть сейчас. Отпустят ли врачи?

— А мы попросим... Настоятельно! — улыбнулся старлей.

Боцману сделали плановый укол, выдали форму. Старшина госпиталя вручил во временное пользование костыли — начмед отпустил под честное слово, что ближайшие два дня для срастания швов пациент будет держать ногу в покое и без напряжения, а потом начнёт активно разрабатывать.

Поначалу ходить на одной ноге и костылях было непривычно. Боцман быстро вспотел и с горем пополам доковылял до машины. Кое-как успокоил взволнованного Жука, который вышел проводить командира, и поудобнее устроился на заднем сидении...

Через двадцать минут подъехали к зданию школы, в котором расположился штаб. Во время боёв школа практически не пострадала, только в одном крыле дыра от фугасного снаряда наспех заложена кирпичом.

В этом здании расположился штаб армии, разведка, особый отдел корпуса и бригады.

— Николай Николаич, — обратился особист к подполковнику, зайдя в одну из комнат, — вот старший сержант Романов, о котором вы давеча спрашивали.

— Очень хорошо, что привёз. Сержант, к вам есть разговор. Наши соколы сбили одну жирную птицу, в очередной раз мы с ним беседуем где-то через часок, хотели бы, чтобы и вы поприсутствовали для выяснения кое-каких обстоятельств. Время есть, вы пока сходите пообедайте. Сейчас вызову дежурного, он проводит...

— Николай Николаич, не нужно, я сам проведу, мне туда же, — сказал Гущин.

Через сорок минут, которые Боцман с Гущиным провели в столовой в непринуждённой дружеской беседе, они вернулись в кабинет заместителя начальника разведки армии подполковника Воронова Николая Николаевича.

Особист удалился по своим служебным делам, а Воронов в общих чертах обрисовал суть вопроса. Вчера над расположением нашей армии был сбит истребителями известный летчик-ас, любимчик фюрера майор Ганс Мудель. Этот майор на своём пикирующем бомбардировщике Ю-87 уничтожил, по его словам, 243 советских танка, не считая другую технику. А несколько дней назад в наступлении мы захватили немецкую полевую типографию, которую фашисты не успели эвакуировать. В материалах типографии есть фотографии горящих советских танков, снятые с высоты птичьего полёта. На всех подписано, что танки уничтожены майором Муделем, проставлены даты и место событий. Видимо собирались использовать в агитационных листовках или полевой газете.

Одна из фотографий соответствует времени и участку действия армии, но в этот день и конкретно в этом месте о движении танковых частей и подразделений ничего не известно, а информации о потерях от авиации противника нет. За одним исключением: по данным технической службы в этот день из СПАМа в части были направлены два отремонтированных танка. Оба могли быть на этом месте в это время. Один из танков был под командованием старшего сержанта Романова...

Подполковник показал Боцману фотографию и карту, на которой было отмечено место действия. На фото, рядом с полевой дорогой стояла тридцатьчетвёрка. От танка поднимался сносимый лёгким ветром в сторону большой столб дыма. С обратной стороны была аккуратная подпись тушью на немецком, а ниже химическим карандашом перевод на русский: «Русский танк, уничтоженный капитаном Гансом Муделем в районе с. Ореховка» и дата.

— Это мой танк, — заявил Боцман, внимательно изучив фотографию и мельком взглянув на карту.

— Сержант, ты уверен, что это твой танк горит?

Боцман рассмеялся. Встретив недоумевающий взгляд Воронова, начал пояснять, сквозь проступившие слёзы рассматривая фотографию.

— Товарищ подполковник, разрешите задать два вопроса.

— Валяй.

— У горящей солярки дым какого цвета?

— По-моему чёрного.

— А на фотографии?

Подполковник уставился на фотографию и о чём-то задумался — дым, поднимавшийся с трансмиссии танка, напоминал облака и был белым.

— Ты хочешь сказать, что...

— Да, именно это я и хочу сказать...

В дверь постучали. Внутрь заглянул молоденький лейтенант.

— Николай Николаевич, немца привели.

— Сейчас. Ты устраивайся на стуле в углу, — кинул Воронов Боцману и опять обратился к лейтенанту: — Заводи через минуту.

Боцман поставил костыли в угол и устроился на стуле, закрыв их собой.

В комнату вошли трое: тот же лейтенант, немецкий лётчик и капитан.

Лейтенант и капитан в новенькой отутюженной форме, сапоги ярко вычищены до блеска, у капитана на груди два ордена — Красной Звезды и «Отечественной войны», несколько медалей. Капитан быстро окинул Боцмана взглядом и, даже показалось, что подмигнул ему.

Но какие-то тыловые крысы с иконостасом на груди, как подумал танкист, не сильно интересовали и он переключился на изучение пленного лётчика. Тот уже успел усесться на табурет напротив подполковника. Стол между ними, пока Боцман пересаживался в угол, чудесным образом опустел.

Лейтенант сел за парту в стороне, достал бумагу с писчими принадлежностями и приготовился записывать показания немца. Капитан остался стоять с противоположной стороны от пленного.

Допрос начался с нескольких стандартных вопросов. Немец держался надменно, даже нахально. Он не хамил, на вопросы отвечал, но чувствовалось, что и в положении военнопленного ощущает себя избранным сверхчеловеком, который вынужден отвечать на вопросы неполноценных славян только потому, что к этому обязывает статус военнопленного. Демонстрация пренебрежения и превосходства ощущались и в лаконичности ответов по существу, ни лишнего слова, надменной интонации и в общей манере держаться — прямая спина, высоко поднятый подбородок и явно излучаемое презрение.

Судя по всему, это не только убеждённый нацист, который харахорится просто потому, что ему некуда деваться, но и знающий себе цену опытный боевой волчара, к тому же, как рождественская ёлка обвешанный полученными от ихнего фюрера крестами.

— Спроси, пусть напомнит, сколько он советских танков уничтожил. А то я как-то запамятовал, — этот вопрос подполковника заставил переключиться от изучения немца на суть происходящего.

— Он говорит, что благодаря ему «иваны» потеряли по крайней мере 243 танка, — перевёл капитан.

— Песня всё та же... Ну что ж, знакомы ли ему эти снимки? — Николай Николаевич разложил на столе пять фотографий вроде той, что показывал Боцману.

Мудель рассмотрел фотографии, одну взял в руки, посмотрел что написано на обороте.

— Он подтверждает, что на снимках танки, уничтоженные лично им.

— А как он объяснит тот факт, что на двух снимках дым чёрный, а на трёх — белый?

— Ему эта проблема безразлична. Пусть «иваны» сами думают, почему их танки так горят.

— Ага, угу... Даже так. А если вдруг выяснится, что он врёт по поводу числа своих побед над советскими танками?

Тут немец перешёл на повышенный тон, что-то яростно высказав на своём непонятном Боцману языке, хотя «русише швайне» и он понял без перевода.

— Майору доставило бы истинное наслаждение обмануть русских свиней, но великого фюрера, который собственноручно вручил ему Железный крест, он бы не обманул никогда.

— Николай Николаевич, а может быть шлёпнем эту сволочь? — спросил капитан, выйдя за рамки перевода.

— Да было бы неплохо, но уже поздно, сразу надо было. Завтра передаём его командованию фронта.

Тут, оторвавшись от записей, вставил свои пять копеек и молчавший до того лейтенант:

— Это ж лишить их такого развлечения! Подобного барона Мюнхгаузена ещё поискать...

Немец, понимая, что разговор идёт о нём, внимательно вслушивался в разговор русских. Услышав упоминание Мюнхгаузена, он взревел и с криком бросился на лейтенанта. Неожиданно быстро отреагировал капитан — не успел фашист дотянуться до лейтенанта, как был сбит с ног, получил несколько коротких и болезненных пинков и ловко возвращён на табуретку. За чёткими и быстрыми действиями капитана явно прослеживались тренировки и немалый опыт.

— Рожу не зацепи, — невозмутимо заметил подполковник. — Что это за барон такой, что немец так взбесился?

— Да так, сказочник известный, врать много любил, — ответил лейтенант.

— А, точно, — сказочник. Тогда переведи этому сказочнику, что своего фюрера он уже обманул. Может быть, какие-то танки он и подбил, да проверка показала, что большая часть из якобы им уничтоженных не были даже и повреждены. И мы найдём подходящий способ сообщить об этом господину фюреру. На этом и закончим, нам он уже не интересен.

После того, как увели яростно зыркающего фашиста и вышли остальные, подполковник обратился к затихшему в углу Боцману.

— Ну, танкист, что скажешь?

— Что тут говорить? Так и есть — сказочник. И ведь что обидно — отсидит сука своё, вернётся в свою Германию и будет внукам рассказывать рыбацкие истории как он ловко уничтожал этих «русских свиней»...

— Мда… Да, так ты и не успел рассказать, в общем я понял, что он отстал, когда вы дымовую шашку зажгли. Как вообще дело было?

— Ну это, возвращаемся мы из ремонта. Ехали одни. Поле, дорога ровная, солнце светит. Механик врубил четвёртую, на башне ветерок... Скажу честно, замечтался я, прозевал гада. Вдруг такой вой, аж внутри всё переворачивается. Гдядь назад — никого, я сразу вверх, смотрю, он на меня камнем прямо сверху вниз как коршун падает. И тут от него бомба отделилась. Я как заору: «Миша, стой!». Миша, это механик мой. Он так по тормозам ударил, я чуть с башни не вылетел. А этот точно психованный — своими лаптями чуть по крыше не проехался.

Рвануло прямо перед танком. По броне осколки, но пронесло, ничего важного не задело, никого не ранило. Воронка такая, что объезжать пришлось. Смотрю, возвращается. Зашёл сзади и как в тире из пушек одиночными бьёт. Один раз в башню попал, аж броня внутрь вогнулась. Вот тут мы и бросили на трансмиссию две дымовых шашки. Он покружлял, ещё двое к нему присоединились и улетели. А мы своей дорогой поехали...

— В общем, всё понятно. Этот фашист вояка отменный, но и сказочник не меньший. Только на его счету на участках действия нашей армии за последние четыре месяца немцами зафиксировано 32 уничтоженных танка. А мы за это время всего от авиации противника потеряли меньше двадцати. Вот и тебя он в свои победы засчитал.

Тут вернулся капитан, переводивший на допросе.

— Боцман, ты уже очухался? Молодец, — сразу начал он.

— А вы, товарищ капитан, меня откуда знаете?

— Кто же в нашей армии не знает командира танка Боцмана? — пошутил капитан. — А, если серьёзно, то имел честь наблюдать твой поединок с Тигром... «Не стрелять! Свои! Я те говорю свои, мать твою».

— А, так ты из тех разведчиков, которые нас вывели, — перешёл «на ты» Боцман, — а я гляжу: гимнастёрка с иголочки, сапоги блестят как у кота яйца, уж грешным делом за штабную крысу принял.

— Не надо так плохо о штабных офицерах думать, у них своя не менее важная работа. А я из кадровых, уважение к форме ещё до войны воспитали. За собой и на передке следить надо, а в тылу тем более...

— Молодые люди, я вам не мешаю? — спросил подполковник Воронов.

— Извините, Николай Николаевич, отвлеклись.

— Спасибо, Костя. Сержант, с твоим белым дымом разобрались, теперь про эшелон с Тиграми. После получения информации о батальоне Тигров, воздушная разведка искала их сутки. Нашли, подтвердили. Они уже сосредоточились для контрудара с целью срезать наш выступ. Привлекли артиллерию РГК и штурмовую авиацию. Накрыли тютелька в тютельку. Долго они не выдержали и сейчас уходят на запад.

— А штурмовики?

— Преследуют. Там сейчас целая воздушная война — наших штурмовиков атакуют истребители немцев, их атакуют наши истребители... И вообще, сержант, последние несколько дней только твоими делами и занимаюсь.

— С чего такая честь?

— Понятно с чего. Горбатых на колонну немцев ты навёл? Ты. А результаты штурмовки разведке выяснять не надо? Надо. Эшелон с Тиграми ты нам преподнёс? Ты. А их найти, опять же штурмовиков навести, результаты учесть. Да и фашист сегодняшний по твою душу. Так что мороки от тебя. Но большое тебе за это спасибо, хоть и морока, да полезная... Что ж, ко мне вопросы будут?

— У матросов нет вопросов, товарищ подполковник.

— Ну и отлично. Да, можно просто Николай Николаевич, — Воронов протянул руку для прощания.

Боцман вышел вместе с капитаном.

— Тебя как по имени? — спросил последний.

— Эдуард... Но друзья Боцманом кличут.

— Костя, — по-простому представился капитан. — Знаешь, а твоего разведчика Борзова я к себе забрал, — продолжил он.

— Он не разведчик, а пехотинец.

— Уже разведчик, пехота без него обойдётся, — расплылся в улыбке Костя, — таких ценных кадров днём с огнём не сыщешь, а тут за линией фронта образовался. В общем, он уже у меня...

— А ты откуда язык так хорошо знаешь?

— Ещё со школы мечтал в разведке служить, вот и учил язык вероятного противника. Сначала хотел польский, да сосед мой, ветеран империалистической, и заодно старый мудрый еврей, сказал мне: «Костя, и дался вам язык этих пшеков? С них больше шляхецкого гонору, чем реальной боевой славы. Если хотите знать, на каком языке будут говорить ваши противники, так я отвечу: на немецком. Английский тоже не помешает». С немецким все в порядке, а насчет английского я таки в раздумьях, — закончил Костя, пародируя манеру разговора своего соседа.

Подошли к кабинету особиста. У Гущина была срочная работа, сам отвезти Боцмана в госпиталь не смог, поэтому вызвал водителя, поставил ему соответствующую задачу и попрощался.

Ковыляющего на костылях Боцмана до автомобиля проводил Костя. Простились как старые боевые товарищи.

Глава 7

Утро следующего дня прошло спокойно. Только Жук успел порядком достать расспросами про немецкого лётчика и белый дым. Ближе к полудню к нашим героям наведались очередные гости. В палатку вошёл ротный, капитан Мирошник, с которым последний раз виделись у моста через реку Быстрая. На нём новая гимнастёрка, а кисть левой руки забинтована.

Встреча была тёплая, но затягивать капитан не стал, поинтересовался, могут ли танкисты ходить, и пригласил их наружу.

Жук и Боцман вышли. Снаружи в нескольких метрах от входа по стойке смирно стояли плечом к плечу Иван и Миша. У обоих серьёзные физиономии. В стороне — комбриг майор Иванов. Глядя на вышедших из палатки, майор загадочно улыбался. Рядом с ним — заместитель командира корпуса по политической части.

— Стать в строй! — отдал команду ротный, перейдя на официальный тон.

Жук стал в строй на левом фланге, Боцман подошёл к товарищам, обменялся с ними рукопожатиями и присоединился к шеренге справа.

К экипажу приблизился замполит. Пожилой грузный дядька с густыми, длинными как у запорожского казака усами. Участник гражданской, подполковник, Сергей Натанович раньше командовал эскадроном, в котором служил нынешний командующий армией. Будучи председателем колхоза, в начале Отечественной войны пошёл добровольцем в ополчение, где его случайно заметил командующий и решил забрать к себе на должность, соответствующую уровню и опыту Сергея Натановича. Последний, ещё не очень понимая особенности ведения боевых действий танковыми армиями, где передовая начиная от наступающих подразделений боевого охранения и заканчивая танком командующего, попросился поближе к передовой... Так он стал замполитом танковой бригады, а позже — корпуса.

Гвардии подполковник выдержал небольшую паузу, хитро прищурив глаза и испытывающе глядя на экипаж танка.

— Товарищи танкисты, — начал он, негромко и слегка растягивая слова, — ваш экипаж, участвуя в недавних боях, проявил беспримерное мужество, преданность Отечеству, воинскую выучку и смекалку. Непосредственно вами уничтожено четыре вражеских танка, другая боевая техника и до сотни человек живой силы противника, а совместно с приданными подразделениями ещё три танка, в том числе тяжёлый «Тигр». Кроме того, ваши действия способствовали срыву организации противником контрудара по нашим войскам... Смирно!

Товарищ Романов, за проявленное мужество, умелую организацию взаимодействия между родами войск и руководство вверенным подразделением, проявленную инициативу и нанесённое врагу крупное поражение вы представлены к награждению орденом Александра Невского.

— Служу трудовому народу.

— А вам, товарищи танкисты, — обратился замполит к остальным, — за проявленное мужество и умелые действия в бою приказом командира корпуса вручаются ордена Красной Звезды. Вольно!

Сергей Натанович подошёл к каждому и вручил по коробочке с орденом и орденскую книжку.

Вернувшись на своё место, он опять прищурился и с хитринкой посмотрел на командира экипажа, который вроде бы и представлен к высокой правительственной награде, но в отличие от своих товарищей её пока не получил. Да и получит ли?..

— И это ещё не всё, — продолжил подполковник. — Старший сержант Романов с риском для собственной жизни добыл сведения, благодаря которым был своевременно обнаружен и обескровлен тяжёлый танковый батальон «Тигров». За это вы, товарищ старший сержант, также награждаетесь орденом Красной Звезды!

Пока проходила процедура награждения, вокруг собрались раненые и персонал госпиталя. Под одобрительные возгласы собравшихся и экипажа Боцман тоже получил орден.

В придачу к ордену замполит вытащил из кармана пару погон. На каждом блестело по одной звёздочке...

— Поздравляю, товарищ гвардии младший лейтенант!

Официальная часть вручения наград завершилась. Минут десять продолжались поздравления. Подходили знакомые и незнакомые, трясли руки членам геройского экипажа. А начмед даже пообещал вечером выделить по сто грамм спирта на каждого награждённого, «Но ни граммом больше!». Жук, получивший свою первую боевую награду, не придумал ничего лучшего, как тут же прикрутить орден к госпитальному халату.

Ротный и прибывшие с ним старшие офицеры наблюдали за происходящим со стороны, терпеливо дожидаясь удобного момента продолжить разговор. Когда шквал поздравлений закончился, Мирошник подошёл к Боцману и пригласил побеседовать с прибывшими офицерами.

Зашли в палатку. Из легко раненых кроме Жука и Боцмана в палатке осталось ещё двое и те вышли прогуляться, поэтому разговору никто не мешал.

Первым начал Сергей Натанович.

— Мы к тебе, гвардии младший лейтенант, по двум вопросам. Начнём с первого. Кроме вашего экипажа награждения достойны и другие бойцы твоего отряда. Документы погибших, которые были при тебе, мы получили, всех посмертно представили к правительственным наградам. Что скажешь о награждении живых?

— Я бы хотел кое-что по погибшим. Можно?

— Конечно.

— Среди сапёр был молодой боец. К сожалению, не помню фамилию, звали Андреем. Прошу представить к высокому званию Героя Советского Союза.

— Чем отличился?

— Ценой собственной жизни выполнил боевую задачу отряда — уничтожил мост и немецкий средний танк.

— Согласен, дальше.

— Теперь по живым. Прошу представить к Боевому Красному Знамени разведчика Борзова, сапёра... тоже фамилию не знаю, зовут Фёдор, и командира артиллерийского расчёта, вступившего в бой с Тигром.

— Чем Борзов и Фёдор отличились?

— Эшелон Тигров это в первую очередь Борзова заслуга, он же вывел отряд из окружения. Фёдор, действуя дерзко и умело, уничтожил тяжёлый танк Тигр.

— А мне говорили, что Тигр артиллеристы уничтожили.

— И это так.

— Как, так? Так что, два Тигра уничтожили?

— Да уничтожили-то один. Только уничтожили совместными действиями. Артиллеристы вступили в огневую дуэль и обездвижили, Фёдор забросил в люк гранаты.

— Понятно, следующие.

— Старшине сапёр — Отечественную Войну. Расчёту того же орудия по Красной Звезде. Всем остальным — медали «За отвагу».

— Мда... Щедр ты на награды. Впрочем, я постараюсь поспособствовать, чтобы командование пропустило все твои представления к награждению, — резюмировал замполит. — Всех записал? — спросил он Мирошника.

Капитан, заканчивая делать пометки карандашом в ученической тетради, утвердительно кивнул головой.

— Что ж, перейдём ко второму вопросу. Что ты, Эдуард Юрьевич, можешь сказать о молодых офицерах, прибывающих в войска после училищ?

— Что могу сказать... «Академики», как правило, грамотные, уставы и матчасть знают, карту читать умеют, в бой рвутся. Да вот... — Боцман замялся.

— И что «да вот»?

— Ни боевого опыта у них, ни опыта командования. Многие в первом бою гибнут. В бой-то рвутся, а как до дела доходит, многие первый раз теряются. Опять же, с какой стороны к экипажу подойти не знают.

— Справедливо. Собственно по этому вопросу товарищ майор хотел с тобой поговорить.

В разговор вступил комбриг.

— Командованием фронта принято решение: создать фронтовые двухмесячные курсы младших офицеров для подготовки будущих командиров танковых взводов, рот и помпотехов. Курсы специально для опытных фронтовиков из числа рядовых и сержантов. Посовещавшись с твоим ротным командиром, я решил рекомендовать тебя для обучения в этой школе. Что скажешь?

— Это приказ?

— Это предложение.

— Не хочу войну за партой закончить. Уж лучше командиром танка немцев бить. А «академиков» и так хватает.

— Они же в большинстве пацаны восемнадцатилетние, много ли такие командиры навоюют?

—Да ладно! Мало ли примеров полководцев в юном возрасте врагов бивших?

— Боцман, это уже демагогия! Ведь только что рассказывал, что опыта у «академиков» нет! А военный гений, он и в пятнадцать лет гений. Только сколько таких гениев в столетие рождается? Единицы! Один на несколько миллионов. А лейтенантов сколько потребно? Каждый десятый, а то и пятый! Нет у нас столько гениев, которые сразу побеждать начинают. Обычный человек, он ума с опытом набирается, пока грабельки ему по лбу не стукнут. И не одиножды. Очень нужны и среди младших офицеров люди вроде тебя — опытные. Пойми, на твой век немцев хватит, сейчас всё равно оперативная пауза — требуется время силы восстановить, а опытные командиры нужны, очень нужны...

— И ещё, — продолжил уже Сергей Натанович, — ведь ты состоишь кандидатом в члены партии. Это и будет твоё первое партийное поручение — выучиться и по выпуску принять в командование танковую роту. Тем более, предполагается, что большую часть занятий будут проводить сами курсанты из числа наиболее опытных фронтовиков. Как опытному и меткому стрелку тебе будет поручено огневое дело.

— Как волка со всех сторон флажками обложили! Ведь, всё равно уже без меня всё решено. А мой экипаж? Без них никуда не пойду.

— Экипаж?.. Тоже учиться! Почему бы и нет? Кому из экипажа дашь рекомендацию?

— Всем!

— Так уж и всем?

— Да, всем. Механика на помпотеха, остальных на командиров взводов.

— А башнёр у тебя только неделя как на фронте...

— И уже награждён боевым орденом. Для кого неделя, что год для другого. Жук показал хладнокровие в бою, знание материальной части, видит и чувствует поле боя. Считайте, что он и есть ваш «военный гений»! Из него получится прекрасный кадровый офицер. — Посчитав доводы убийственными, Боцман не удержался от торжествующей улыбки.

— Ну что ж, убедил, будем считать, — не стал спорить подполковник. — Спросим тогда мнение будущих курсантов?

Пригласили в палатку остальных. После опроса мнений кандидатов на обучение решили, что Миша пройдёт подготовку на помпотеха, Жук — на командира взвода. Иван признался, что отдавать боевые приказы не сможет, одно дело самому в бой идти, совсем иное — других посылать, не его это.

На том и порешили. Подполковник дал боевым товарищам полчаса для «личного общения», а сам направился беседовать с остальными пациентами госпиталя. Воспользовавшись моментом, Боцман полез в тумбочку за припрятанной там алюминиевой флягой...

* * *

В кои-то веки вторая половина дня выдалась для Боцмана умиротворяюще спокойной. Гости после обеда разъехались. Жук пошел шляться, исследуя окрестности госпиталя. На передовой было затишье, новые раненые не поступали, за брезентом палатки стояла тишина, сопровождавшаяся шуршанием лёгких порывов ветра и прерывавшаяся звоном топора, разбивающего поленья у походной кухни.

Как мало надо человеку для счастья — думалось Эдуарду. Удовлетворение от хорошо проделанной работы, отсутствие необходимости срочно куда-то бежать и возможность спокойно закрыть глаза и слушать эту естественную природную тишину…

Легкая хандра и умиротворение были прерваны ближе к ужину вернувшимся Евгением.

— Командир! Смотри чего я принес! — заявил Жук, выставив на тумбочку невесть откуда взятую противогазную сумку.

— И что же тут у нас такое? — спросил Боцман, открывая клапан сумки. — Так, картошка. Сырая. А под ней? И под ней картошка. Женя, ты чем меня собирался удивить?

— Командир, я тут такое место разведал! Через рощу, что рядом с нами, пройти метров двести, подняться на небольшой пригорок и там полянка над обрывом берега реки. А вид! Километров на двадцать, закачаешься!

— А картошка тут причем?

— Там кострище есть. Представляешь, как замечательно на закате развести костер и картошку испечь?

— Гм... В целом идея неплохая. А тебе природа не надоела ещё?

— Это ж совсем другое, — по-детски надув губы, возразил юноша.

— Да, другое... — грустно глядя в пол ответил Боцман, и тут же с энтузиазмом продолжил: — А давай! Решено, вечером печём картошку. Кстати, ты где её нарыл, не на кухне случайно стырил?

— Как раз и нарыл. Там в другой стороне огород брошенный, по ботве её и опознал.

— Уговорил, змей-искуситель. Пошли тогда поужинаем, а то пока дождемся твоей картопли, помрём с голодухи.

Повар полевого госпиталя своё дело знал. Чтобы от его каши не крутили носы, он обильно добавлял поджаренный лук и мясную подливу, даже если самого мяса кот наплакал. Каша становилась ароматной и вкусной. Поэтому не съесть полную порцию было невозможно и после ужина по намеченному маршруту товарищи отправились не сразу, а присели собраться сил недалеко от кухни на сколоченную из двух толстых поленьев и доски скамью. От скамьи открывался вид на поляну между палатками госпиталя, служившую местом сортировки раненых, когда госпиталь разворачивался, а сейчас — местом культурных и прочих мероприятий.

В этот день по плану культурных мероприятий намечались танцы, к которым, каждый по-своему, но оба танкиста относились с прохладой. На табурете выставили пока молчавший граммофон, рядом с граммофоном устроился одноногий баянист, одновременно выполнявший функции оператора граммофона. Баянист разминал пальцы, тихо наигрывая медленные певучие мелодии. Постепенно после ужина начал собираться народ.

— Девушка! А, девушка! — неожиданно для Евгения прервал молчание Боцман.

Женя проследил за взглядом командира. Тот смотрел прямо перед собой на стоявшую в пяти метрах к ним в пол-оборота спиной девушку в гражданском летнем платье. Она стояла и озиралась, явно ища кого-то. Услышав окрик, она оглянулась вокруг и, увидев, что рядом других девушек нет, спросила:

— Вы меня?

— Да-да, вас. Можно вас попросить присесть рядом? Я хочу кое о чём спросить.

Девушка ещё раз оглянулась, снова не увидев того, кого поджидала, пожала плечиком и подошла, с видом «почему бы и нет?» присев рядом с Боцманом с противоположной стороны от Евгения.

— Я вас слушаю? — голос у девушки оказался по девчачьи тоненьким, но не писклявым, а нежным и приятным.

— Вы кого-то ждете?

— Да вот, думаю, подруга должна подойти.

— Меня зовут товарищ Боцман, а этот орденоносец, мой друг Евгений. А вас как зовут?

— Таня.

— Итак, она звалась Татьяна… Замечательное имя! Татьяна, вы же комсомолка? А не желаете культурно по-комсомольски провести досуг и присоединиться к половине нашего гвардейского танкового экипажа?

— И что за досуг вы предлагаете и где?

— Тут недалеко, в лесочке! — без всякой задней мысли выдал Боцман, между делом невинным взглядом рассматривая первые танцующие пары и даже не осознавая двусмысленность сказанного.

Женя увидел, как брови девушки приподнялись вверх, на лице читалось удивление. Для спасения положения он решил вступить в разговор, слегка наклонился вперед, чтобы лучше видеть сидящую за Боцманом девушку и, пока она не успела ничего ответить, вступил в беседу:

— Таня, не удивляйтесь! Командир неудачно выразился. Тут неподалеку есть красивый обрыв над рекой, на нем поляна с кострищем. И мы там собрались на закате испечь картошку в углях. Вот, мы ее приготовили. — Женя раскрыл противогазную сумку и продемонстрировал её содержимое.

Девушка встретила взгляд искренне и открыто улыбающегося парня и посмотрела на сидящего рядом его старшего товарища. Тот, будучи инициатором беседы, как будто утерял к ней интерес и меланхолично наблюдал за танцующими.

— Точно, не обманываете, печь картошку на костре?

— Конечно, мы ж не бандиты какие!

— А пошли! — решительно ответила Таня и вскочила со скамьи.

— А как же подруга?

— Не пришла вовремя, сама и виновата.

Боцмана как наиболее тихоходного члена коллектива пропустили вперёд, молодые люди следовали по тропинке за ним. Эдуард, шагая с палочкой, неуклюже подпрыгивал, переваливался с боку на бок.

— Командир, — позвал Евгений.

— Ау?

— Возьми палочку в другую руку.

— Зачем?

— А ты просто попробуй.

Боцман хмыкнул, переложил трость из левой руки в правую и сделал несколько шагов. Походка его разительно изменилась в лучшую сторону.

— О! И в самом деле, так намного удобнее. Ты-то откуда знаешь, что так лучше?

— А тут ничего сложного, чистая физика. Я как-то в кино видел как артист раненого в ногу играл. Он, как и ты, тоже палочку со стороны хромой ноги держал и смешно подпрыгивал — ему же идти неудобно было. Когда палочка с противоположной стороны, то твой центр тяжести между двумя опорами посередине и руками ты машешь привычно. А когда с одной — ты заваливаешься и приходится сильно наклоняться в сторону палочки. Неудобно и выглядит смешно.

— Ого! Видала, девчюля, какие у меня в экипаже кадры образованные, имей ввиду, — повернув голову в сторону девушки, сказал Боцман, и многозначительно добавил: — «центр тяжести»! Кстати, молодежь, а как там у кострища с дровами? Давайте, пока мы из лесу не вышли, метнитесь вдоль тропинки, соберите что плохо лежит.

Евгений с Таней переглянулись и разошлись в стороны. Под деревьями в основном было чисто — все подчищено на нужды госпиталя. Вскорости Женя наткнулся на большую внахлест выложенную для просушки поленницу. Взял сверху несколько поленьев, принес командиру, вложив тому в здоровую руку, и сбегал еще за одной порцией.

А через несколько минут они вышли на заканчивающуюся обрывом поляну.

— Мда, действительно, — восхищенно произнес Боцман, остановившись у выхода с лесной тропинки.

С утеса над рекой открывался шикарный вид на необъятную равнину с покрытыми лёгкой дымкой полями, раскрашенные осеним золотом и кумачом рощи и перелески, извивающуюся ленту реки, отражающую косые лучи вечернего Солнца. Вдали виднелись крыши какого-то поселка.

Вдоволь налюбовавшись видом, молодые люди расположились у кострища, обустроенного в паре метров от края обрыва. Боцман устроился на траве, полулёжа на здоровом боку, девушке Евгений постелил на бугорке освобожденную от картошки противогазную сумку, а сам занялся костром.

— Итак, прекрасная незнакомка, — шутливым тоном начал разговор Боцман, — мы уже знаем, что зовут вас Татьяна, но что такое прелестное создание забыло в нашем, отмеченным красным крестом, оплоте боли и страданий?

— Практику прохожу.

— О! Вы, не побоюсь этого слова, сестра милосердия?

— А вот и не угадали. Я — радистка, младший сержант, — улыбнулась девушка.

— Тань, ты не врешь? Тебе ж больше шестнадцати не дашь, — удивился Эдуард.

— Тоже скажете. А зачем мне врать? Вот неделю назад школу радистов закончила и сюда на две недели направили на практику.

— Постой, я что-то совсем запутался. Если ты радистка, что за практика такая в госпитале и почему тогда ты в гражданском платье?

— А нас не всех, с выпуска только несколько человек отобрали и направили в госпиталь получить практику оказания первой помощи. Мы и на операциях ассистируем. А в гражданское на время практики куратор распорядился переодеться.

Боцман приподнял брови, удивлённо рассматривая девушку, немного задумался и спросил:

— А куратор случайно не говорил, что не надо рассказывать каждому встречному, что ты школу радистов закончила?

— Нет! — с испугом во взгляде ответила Таня. — Он… Понимаете, нас должны были проинструктировать тут по приезду, а в пути эшелон попал под бомбежку, куратора ранило, приехали без него, а другого ещё не прислали.

— Тогда, знаешь что? Мы с младшим сержантом Жуком, — многозначительный взгляд на Евгения, — ничего не слышали и ты больше никому не рассказывай про школу радистов, да подруг предупреди на всякий случай. Усекла?

— Усекла, — девушка смущенно улыбнулась и перевела взгляд на пламя уже разожженного Евгением костра.

Женя, сначала увлеченно разжигавший огонь, теперь устроился с другой стороны костра напротив девушки и, изредка подбрасывая ветки и сучья в пламя, с интересом на неё поглядывал.

Невысокого роста, с тёмно-каштановыми волосами до плеч, девушка выглядела на несколько лет моложе своего и так юного возраста. Правильные черты лица с ещё детской округлостью щёк, прямые брови, характерная южнорусская лёгкая горбинка, нисколько не портившая, а, наоборот, придавшая приятную индивидуальность её аккуратно слепленному носику. Таня не обладала той броской красотой, которая тут же притягивает восхищенные взоры. Беглый взгляд на ней скорее и не остановился бы, выделив среди подруг, и даже не запомнил бы. Но во время беседы у костра, когда на лице девушки проступали эмоции — восхищение открывшимся с кручи видом, улыбка от весёлой истории, рассказанной Боцманом, выражение удивления, смущения, иронии, всё это с внутренней теплотой и добротой в выражении серых глаз — хотелось всё больше и больше на неё смотреть и любоваться. Любоваться не броской внешней красотой, а внутренней, душевной, которую не заметишь при беглом взгляде на девушку, но будешь покорён после нескольких минут знакомства.

Вот и Евгений, не обративший сначала особого внимания на обычную внешность девушки, через несколько минут у костра понял, что она хорошенькая и ему просто приятно за ней наблюдать.

«Случайно встретилась хорошенькая девчонка, а вдруг это моя будущая жена?» — ни с того, ни с сего задался Евгений странным для себя вопросом, которому он сам сильно удивился. Удивился потому, что подобные мысли никогда раньше его не посещали. Нет, он, как и многие мальчишки, в школьные годы пару раз влюблялся, но это никогда не сопровождалось столь радикальными идеями и долгосрочными планами. Тем более что думать о семейной жизни было рано, он о ней никогда и не думал. Собственной мысли Женя удивился ещё больше оттого, что никакой любовью с первого взгляда не воспылал, просто встретил приятную девушку, за которой было приятно наблюдать. Он отбросил эти дурные мысли и продолжил наслаждаться приятным вечером…

Довольные хорошо проведённым временем, с перепачканными обугленной картошкой лицами, в расположение полевого госпиталя молодые люди пробирались чуть ли не в кромешной темноте — благо Луна слегка подсветила путь. И даже жесткое внушение дежурного по госпиталю не испортило настроение.

* * *

Во время утреннего обхода Женя встретился со взглядом стоящей за врачами хорошенькой медсестры. Она ему неожиданно улыбнулась как старому знакомому. Странно, лицо вроде бы знакомое, но откуда? Сестра отвлеклась и повернула голову чуть в сторону. Евгений вспомнил освещенный костром профиль и узнал его. Сейчас волосы собраны сзади, полностью раскрыв и изменив овал лица, и сверху прикрыты белой шапочкой. Во врачебном халате и с другой причёской Таня всё так же хороша, но выглядит настолько иначе, что танкист узнал её с трудом.

Перед глазами неожиданно мелькнула рука и раздался щелчок пальца.

— Молодой человек, я вас не отвлекаю? — послышался голос начмеда. — Задери-ка рубаху и показывай спину.

Женя встал с койки, на которой сидел, развернулся спиной к врачам и задрал рубаху. Медсестра сорвала пластыри, по спине рядом с местами осколочных ранений прошлись твёрдые пальцы.

— Не болит? — спросил начмед.

— Нет.

— Ну что ж, всё замечательно. Сегодня удаляем швы, а завтра оформляем на выписку.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться? — раздался голос Боцмана.

— Чего тебе?

— У нас с младшим сержантом Жуком предписание на учебу, до срока явки ещё запас времени, разрешите ему при госпитале недельку скоротать?

— Это вам что, дом отдыха или санаторий?

— Не просто ж так. Вам же рабочие руки нужны? Санитаром там или на кухне…

Женя сначала оторопел от такого предложения командира и хотел возразить: «Да не хочу я при госпитале!», но тут его взгляд снова остановился на лице Тани, и он понял, что всё-таки хочет дождаться выписки командира, чтобы вместе отправится к месту учёбы. Ну, так, по крайней мере, он объяснил сам себе, поступил в распоряжение главной медсестры госпиталя и пропал из палатки на целый день, пару раз забежав перекинуться с командиром несколькими фразами.

Глава 8

Очередное утро для новоиспеченного младшего лейтенанта началось поздно: для утреннего укола он в полудреме повернулся на бок и снова засопел, завтрак пропустил в пользу возможности еще пару часов покемарить. Когда он наконец окончательно вырвался из состояния дрёмы, увидел, что Евгений лёжа на койке закинул руки за голову и с улыбкой мечтательно уставился взглядом в потолок. «Ну, всё понятно…» — мысленно констатировал Боцман.

— А ты чего здесь? — спросил он у парня.

— Так я ж полночи дежурил, до вечера свободен.

— Тогда спи давай!

Перед обедом на свободную койку из соседней палатки перевели раненого. Мужчину под руку вела санитарка — он не видел, верхняя часть лица была забинтована. Сестра помогла ему устроиться и удалилась. Новый обитатель палаты вел себя тихо и, похоже, ушел в себя. К нему тоже никто не стал обращаться.

После обеда в палату вошла сестра со шприцами. Она привычно сделала укол Боцману. После этого огляделась и громко спросила:

— Чибис?

— Здесь, — прозвучало из дальнего тёмного угла, куда положили раненого с забинтованным лицом.

Когда сестра закончила манипуляции и удалилась Боцман резко сел на кровати, положил руку на ее спинку, в сгиб локтя уперся подбородком. Какое-то время он задумчиво смотрел в сторону нового пациента палаты.

— Чибис! — наконец позвал он.

— Что?

— Александр Антонович?

— Да, а… — Чибис приподнялся в кровати на локтях. — Постой-постой… Не может быть, Боцман?!

— Он самый. Ты глянь, по голосу узнал!

Боцман вскочил на ноги и заковылял к знакомому. Они крепко обнялись. После продолжительных объятий Боцман устроился на соседней койке и подозвал Евгения.

— Познакомься. Это мой старый боевой товарищ. Александр Антонович, ты уже старлей или капитан?

— Да нет, всё так же, техник-интендант второго ранга.

— Да?! А чего, вдруг… впрочем, какая разница. Женя, мы с ним под Смоленском вместе. Нас как раз немцы с двух флангов обошли. Снарядов уже почти не осталось. Представляешь, начальник склада, мог бы себе в тылу отсидеться. Как увидел, что водители перепугались мимо немцев ехать, сам за баранку сел и таки к нам прорвался. Вот благодаря ему и устояли, а там уже и приказ отходить поступил…

Боцман помолчал и продолжил, обращаясь уже к Чибису:

— Слушай, Александр Антонович, а ведь после этого мы и не виделись. Куда пропал, где был?

Старый знакомый некоторое время с отсутствующим выражением лица лежал молча. Женя даже подумал, что он не понял или не расслышал вопрос. После затянувшейся паузы он поиграл желваками, вздохнул и начал тихим голосом:

— В плену был. Вот как у вас разгрузились, назад ехали, так нашу машину и подбили. В кювете нас тепленькими и взяли.

— Ого! Ну, а вернулся-то как?

— Пока решали, что с нами делать, лежал на земле — тихонько достал документы и присыпал — с тех пор я беспартийный. Отправили в ближний тыл. Там к таким же пленным бросили. Когда уже колонной вели во время привала сел на краю канавы, а в ней куча опавших листьев. Огляделся, выбрал момент, нырнул в канаву и присыпал себя листьями. Не заметили. Потом набрёл на партизанский дозор. Партизанил. Когда наши пришли, вернулся в строй. Вот сейчас в пехоте воевал. В общем, ничего интересного. Ты-то как?

— Бьем фашистскую гадину по мере сил.

Беседовали еще пару часов. Говорил в основном Боцман, особенно смешно и в красках он описал как Жук забрасывал гранату в люк немецкого танка — сам Женя обхохотался до слёз. Старый знакомый все больше слушал, иногда улыбался, сам же в основном отмалчивался. Когда Женя вышел по нужде, Боцман наклонился к Чибису и тихо спросил:

— Александр Антонович, что ж ты такой невесёлый да молчаливый? Помню тебе иногда рот не заткнуть было — всё анекдоты да байки травил. Подумаешь, ранение, скоро же домой живым вернешься!

— Да не в ранении дело…

— Так, а в чем же?

— Понимаешь… стыдно. Мало. Мало я этих сволочей в расход пустил.

— Приходилось?

— Пришлось.

— Вот и отлично! Ты своих немцев положил, а кого не смог — мы, здоровые, добьем. Уж не сомневайся. Стыдиться-то чего?

Чибис с минуту молчал, подбирал слова.

— Плена. Я после плена как в дерьме измазанный. Только их кровью и могу это дерьмо смыть.

— Тьфу, незадача! Нашёл чего! Бежал? Бежал. Рисковал? Рисковал. В строй вернулся? Вернулся, воевал. В общем, дурак ты, Александр Антонович, и стыдиться много кому надо, но только не тебе! Всё, вопрос закрыт, и чтобы без этих упаднических настроений.

* * *

На следующий день проведать Чибиса зашли трое бойцов. Первым делом они достали из вещмешка две банки тушёнки, плитку шоколада и горсть свежих огурцов. «Братцы, ну вы нашли куда жратву переть — нас тут и так от пуза кормят», — заметил на это Боцман, взял нож, порезал хлеб и огурцы, открыл принесённые банки и поставил перед посетителями.

Первым делом Чибис строго поинтересовался, как бойцы здесь очутились. Они объяснили, что батальон во втором эшелоне на доукомплектовании, вот и упросили нового комбата отпустить в увольнительную — своего командира роты проведать.

Посетители все больше рассказывали о своих делах, называли фамилии каких-то бойцов, как у них сложилось, кому из дома написали. Через час они засобирались. В этот момент Боцман достал из тумбочки фляжку, схватил палочку и опираясь на неё вышел.

Через минуту он встретил выходящих из палатки бойцов:

— Братцы, я вашего ротного еще с сорок первого знаю. Раньше не заткнуть было, а сейчас и слова не вытянешь. Расскажите, как он ранение получил?

— Товарищ, у нас увольнение, вернуться вовремя надо…

— О! А у меня как раз вам на дорожку триста грамм чистого медицинского найдётся.

Бойцы многозначительно переглянулись. Через две минуты они сидели вокруг сбитого из досок стола в большой палатке полевой столовой.

* * *

Заведовавший до войны фуражным складом техник-интендант второго ранга Чибис с началом войны попал в интендантскую службу танковой бригады. Пленение под Смоленском, побег и партизанский отряд. По возвращении месяц провёл в фильтрационном лагере в ожидании ответа на запрос его личного дела. После окончательного выяснения личности Александру Антоновичу предложили пройти подготовку на командира стрелкового взвода. Так техник-интендант второго ранга к окончанию лета 1942 года попал в 222 Смоленскую дивизию заместителем командира взвода. В первом же бою под Сычёвкой немцы «повысили» Александра Антоновича до командира взвода. За что он яростно отблагодарил их несколькими очередями из автомата с пятью трупами в результате.

Ко времени наших событий Чибис всё в том же звании командовал ротой, а бойцы для пущей простоты обращались к нему «товарищ ротный».

Батальон Чибиса в составе 757 стрелкового полка находился в обороне на фланге нашей наступающей группировки с задачей в случае контрудара во фланг задержать противника на одни сутки, которые были необходимы для переброски находящейся в резерве танковой бригады. Всё произошло как и ожидалось, немцы ударили во фланг наступающей армии — находящийся в обороне стрелковый полк был атакован немецкой моторизованной дивизией.

Через двенадцать часов непрерывных атак немцы прорвались слева в стыке между ротами. Попытка организовать контратаку не удалась — немцы отсекли атакующих миномётным и пулемётным огнём, комбат погиб. Вскоре вышел из строя принявший командование батальоном командир перовой роты. Ещё через несколько часов канонада слева начала удаляться в тыл. Высланная по флангам и в тыл разведка выяснила, что оставшиеся две роты находятся в окружении. Организовали круговую оборону. Людей осталось чуть больше половины.

После очередной атаки Чибис собрал командиров взводов. Большая часть склонялась к необходимости пробиваться к своим. Обдумав ситуацию, ротный обратился ко взводным командирам:

— Товарищи! Наша армия ведёт наступление на врага. Нас поставили на самый сложный участок защитить её от удара с фланга. Связи с дивизией нет, поставить новую задачу некому, но и предыдущую никто не отменял — продержаться на своем рубеже сутки. Пока мы продолжаем выполнять свою боевую задачу мы сковываем часть сил противника и тем облегчаем положение всей армии. Покинуть позиции сейчас — предательство. Поэтому слушай моё решение! Сутки истекают через восемь часов, в четыре часа утра. Прорыв назначаю на пять часов. Сейчас организовать разведку для поиска путей отхода. В четыре тридцать обе роты собираются на позициях третьего взвода второй роты. Отход прикрывает второй взвод первой роты. На прорыв идем организованно. Если же за эти восемь часов нас расхреначат к чертовой бабушке — каждый пойдет в прорыв самостоятельно. Но ровно, ровно в пять часов и ни минутой ранее! Вопросы есть?.. Я нахожусь на позиции второго взвода первой роты, мои заместители: командиры взводов в порядке их номеров. Разойдись!

Еще час прошёл почти спокойно. Только в тылу доносилась стрельба орудий и минометов где-то на три километра северо-восточнее.

Через час позиции начали обрабатывать «лаптёжники», заходя в атаку вдоль линии вырытых траншей. Выворачивающий душу рёв пикирующего на тебя самолёта, визг падающей бомбы, взрыв. И снова: рёв, визг, взрыв. Лёжа на спине на дне траншеи Чибис выставил вверх винтовку и с каждым заходом вражеского пикировщика со спокойствием обречённого прицельно посылал ему навстречу по одной пуле.

Не успели самолеты отбомбиться, как послышался вой падающих мин. После короткого огневого налёта донесся крик: «Танки!»

Ротный выглянул из окопа. В двухстах метрах с левого фланга атаковали четыре средних танка, за ними шла пехота при поддержке двух БТР.

— Отсекай пехоту! Гранаты к бою!

Когда до танков оставалось метров сто, сзади раздался характерный выстрел противотанковой сорокапятки, через несколько секунд ещё один. Это расчет приданной для усиления уцелевшей противотанковой пушки выкатил её из укрытия на прямую наводку.

— Противотанкисты! Живые, черти.

Один танк сбросил разбитую гусеницу и остановился. Ещё один преодолел окоп и тут ему в корму полетели две бутылки. По крыше трансмиссии растеклась тягучая жидкость и вспыхнула. Танк с огненным факелом на корме продолжал идти вперёд и вести огонь из пулеметов. Еще один подбитый орудийным расчетом танк остановился перед самыми окопами. Четвёртый, увидев происходящее, остановился и огрызаясь из пулемета начал отходить задним ходом.

Атака захлебнулась. Не успел Александр Антонович перевести дух, как с той стороны услышал крик:

— Ротный! Ротный! Командир!

— Здесь я!

По траншее подбежал запыхавшийся боец.

— Командир! Немцы танковый десант высадили! Они наших в плен взяли!

— Мать твою! Сколько?!

— Что?

— Сколько немцев? Сколько в плен взяли?

— Немцев не знаю. Наших двое.

— Показывай дорогу! Второй взвод! За мной!

Чибис схватил лежащий рядом ППШ и, не оглядываясь, побежал за показывающим дорогу бойцом.

Преодолев петляя по траншее сотню метров, бегущий впереди боец перед очередным поворотом резко остановился и прижался к стенке траншеи. Показывая оттопыренным большим пальцем вправо, он дал понять, что место событий рядом за поворотом.

Чибис оглянулся. За ним следовало четыре человека.

— Атакуем!

Ротный передернул затвор и ринулся в атаку. В двадцати метрах за поворотом траншеи на расширенном для позиции миномета участке стояли два немца и что-то обсуждали. Перед ними, держа руки за головами, сидели в углу два красноармейца.

Атака была настолько неожиданной, что поднять стволы оружия немцы успели когда Чибис преодолел половину дистанции. Прямо на ходу, выставив вперед автомат в одной руке, он дал длинную очередь. Оба немца повалились на землю. Проскочив дальше, он выглянул за следующий поворот траншеи и сразу спрятался обратно. Прозвучала автоматная очередь, в противоположную стенку ударили пули. Резко выставив автомат за угол, он дал ответную очередь, выглянул и повторил прицельно. Вернувшись, подал команду подбежавшим бойцам:

— Занять оборону!

После этого обратил взор на бывших пленных:

— Встать! Как это понимать?! Бойцы Рабоче-крестьянской Красной Армии! Сдались в плен! Вас за трусость на месте расстрелять или подумать?!

— Командир, не сдавались мы…

— Не сдавались?! А кого я у немцев отбил?

— Они сзади с танка высадились. Неожиданно напали.

— Неожиданно! Ладно, выйдем к нашим — разберусь с вами своей властью. А пока взять оружие и не выпускать его из рук!

Услышав обещание ротного и, понимая какой дисциплинарной властью он обладает вне боевой обстановки, бывшие пленные радостно улыбнулись:

— Спасибо, командир.

Ещё через час очередной миномётный обстрел. Мина взорвалась совсем рядом. Пришёл в себя через несколько минут. Кто-то тряс за плечи. Сквозь звон в ушах Чибис услышал голос сержанта Смотрова:

— …андр …вич! Александр Антонович!

— Что? Чёрт, не вижу!

Чибис попробовал вытереть глаза — пальцы размазали залившую лицо кровь.

— Смотров, вытри мне глаза.

Через некоторое время он почувствовал прикосновение бинтом вокруг глаз и по закрытым векам.

— Вытер, готово!

Чибис открыл глаза, но ничего не увидел — только чернота и цветные круги.

— Что с моими глазами?

— Глаза с виду в порядке. Лоб и переносица разбиты, крови много.

— Бинтуй!

Смотров прижал между глаз перевязочный пакет и начал бинтовать. Чибис застонал от боли и тут же спросил:

— Обстановка! Что немцы, что с ротой?

— Немцы успокоились. Рота на позициях.

— Узнай сколько наших осталось и будешь при мне глазами! Как раз фамилия у тебя подходящая.

В первой роте осталось около пятидесяти человек, во второй — шестьдесят. К середине ночи один из разведчиков доложил, что вдоль ручья в сторону наших свободно прошёл до двух километров. В четыре утра Чибис схватился за ремень Смотрова сзади и, наступая ему на пятки, повёл оставшихся красноармейцев к месту сбора перед отходом…

* * *

— Вот так, товарищ Боцман, наш ротный нас и выводил. Его вёл сержант Смотров, а он командовал оставшимися от батальона двумя ротами. Через несколько часов ударили наши танкисты, а мы укрылись в роще и оттуда встретили отходящих немцев огнём, — закончил рассказ один из бойцов.

С грустью расставшись с флягой, Боцман проводил посетителей и направился к палатке начмеда.

— Товарищ полковник, разрешите?

— Заходи! Сразу скажу: и не проси, рано тебе на передовую.

— Да, нет, Иван Егорович, у меня личная просьба.

— Выкладывай.

— Надо позвонить в штаб корпуса с товарищем комиссаром поговорить.

— Вопрос важный?

— Очень!..

* * *

Через год в адрес полевой почты бригады на имя Романова И. Ю. из города Краснодара придёт написанное детским почерком письмо.

«Здраствуй Идуард Юревич!

Диктует Чибис А. А., а пишет тибе мой сын Валька.

Зрение нимнога вазвращается, уже магу ходить сам. Правда ищо не читаю и не пишу.

Вызывали к краевому ваенному камисару. Был вчера. Вручили орден Отечественной войны 1 степени. Я гаварю ошиблись товарищи. Спрашивают двумя ротами в акружении камандовал? Да, говорю. Немцев, что наших солдат пленили убил? Убил, говорю. Значит ашибок нет!

Спасибо тибе Идуард Юревич за нашу биседу в госпетале. Ни знаю, дожил бы до вчирашнего дня, если бы ни твои слова.

Дабивай за меня гадов. Смерть фашистским акупантам!

Дядя Боцман. Батя всегда гаварил, что после плена ево ранило в первом бою. Наверна не хотел про себя гаварить. Зато рассказывал как вы ваюете на своём танке. Сегодня он всю ночь не спал. Диржал в руках орден и молчал.

Кагда мы с мамкой ухадили в ивакуацию нас расстреливал фашист на Месере, а пралитая мимо смотрел на нас и скалился. Я показал ему кулак. А в ивакуации было тяжело, голодали. Хорошо батя живой, ему за инвалидность карточки паложены.

И за меня бейте гадов. А я тоже пайду в танкисты!»

* * *

— Командир! К нам кино приехало, — сообщил Жук, заглянув в палатку во второй половине следующего дня.

— Что за кино?

— Передвижное, на полуторке. А с ним капитан из политотдела армии — лекцию читать будет. Ты послушай! Когда к нам ехали, на них мессеры налетели. Капитан с шофером в кювет, мессеры отбомбились и улетели. Фургон изрешетило и, представляешь, капитан рядом с собой скатку бросил, а потом подобрал, глядь — она вся в дырах. На шинели живого места нет, а у капитана ни царапинки!

— Бывает. Повезло, значит, с правильной стороны скатку кинул. А какое ж кино, если фургон весь в дырах?

— Не беспокойся, шофёр, он же за киномеханика, уже проверил — на киноаппарате пара отметин есть, но ничего важного не задело. Работает!

Вернувшаяся большая часть подвижности позволила Боцману не бить баклуши, а присоединиться к обустройству импровизированного кинозала под открытым небом на центральной площадке госпиталя. К вечеру всё было готово.

В назначенное после ужина время в кинозале собрались почти все раненые и свободный от дежурства персонал. Евгений пришёл с Таней под ручку, Боцман чуть ли не насильно привёл Чибиса, ссылавшегося на свою временную слепоту, на что Боцман строго высказал, что слепота не повод к унынию, а на сказанное умным человеком достаточно и ушей, дабы услышать.

Вечера стали прохладными, поэтому многие поверх теплых госпитальных халатов укутывались в захваченные с собой одеяла, народ устраивался поплотнее, над зрительным залом уже витало облако табачного дыма.

На импровизированную сцену перед экраном вышел приехавший с передвижным кинотеатром капитан.

— Товарищ капитан, мы политически грамотные. Не первый же день на фронте! — выкрикнул кто-то весёлым голосом из зала.

Капитан, прищурившись из-за светящей в лицо лампы, посмотрел в сторону шутника и спросил:

— А вы, товарищ, знаете, что сейчас наш киномеханик вам покажет?

— Наслышаны, американцы второй фронт открыли — тушенку и фильмы нам присылают, вы нам ихнюю комедию привезли!

— Да, будет вам и комедия, — грустно улыбнулся капитан. — Но для начала покажем пятнадцатиминутный фильм, снятый этим летом в городе Краснодаре. А если у кого появятся вопросы, то я там был лично, своими глазами видел и на ваши вопросы, постараюсь ответить. Механик, заводи! — крикнул он в сторону установленного за зрительным залом автомобиля с кинопроектором.

Лампочка, освещавшая площадку перед экраном, погасла, ярко осветился белый экран прямоугольником света с размытыми краями. Края расплылись ещё больше, потом сошлись в ровные границы между светом и тьмой, опять слегка расфокусировались и снова стали чёткими — киномеханик настроил резкость, застрекотал кинопроектор и пошла плёнка.

«Приговор народа. Специальный выпуск о судебном процессе» — было написано на экране. Недавно снятый документальный фильм демонстрировал ход трибунала над пособниками оккупантов, которые в угоду немецким фашистам измывались над соотечественниками, участвовали в облавах, пытках, издевательствах, казнях. Угарным газом умерщвляли людей в автомобилях-душегубках, выполняя живодёрские планы хозяев по массовому уничтожению советского населения. В то время как подавляющее большинство советских людей, проявляя массовый героизм, погибали на фронте, боролись на оккупированной территории, до изнеможения сил ковали оружие победы в тылу, находились такие твари в человеческом обличье, настолько опустившиеся до животного облика, что даже немецкие хозяева смотрели на них с брезгливым презрением и бросили на произвол судьбы, когда бежали под ударами Красной Армии. Этих тварей было сравнительно немного, но каких бед, чувствуя безнаказанность, могут натворить бешеные шакалы, набросившись на беззащитную добычу!..

Простые люди, видевшие зверства этих нелюдей, свидетельствовали трибуналу, а с экрана и затихшему кинозалу, всё то, чего не может быть, но уже произошло. Женщина с надрывом рассказывала о заживо сгорающих людях и о сволочи, штыком и прикладом отгонявшей горожан, пытавшихся затушить огонь и на коленях умолявших открыть двери сгорающего здания. Чудом выживший мужчина с искалеченным горлом сиплым голосом давал показания как лишился сознания в битком набитой душегубке и очнулся среди множества трупов в братской могиле.

Сколько бед, лишений и горя испытал только один из множества советских оккупированных городов. И вот, брошенные своими хозяевами, пособники оккупантов дают показания, рассказывая о своих злодеяниях, в глазах их обреченность и испуг — не такого итога ожидали они, когда немецкие хозяева дали им власть над жизнями других людей. Они почувствовали себя выше окружающих, достойными унижать, пытать, насиловать и лишать жизни других. Но вот страница книги «Судьба» перевёрнута, и эти нелюди с виноватыми физиономиями выглядят как набедокурившие школьники, которым бы следовало всыпать отцовским ремнём за разбитое из рогатки школьное окно…

Только за такое «разбитое окно» полагается не отцовский ремень, а жесткий галстук из пеньковой веревки. Трибунал именем народа вынес свой приговор. Тысячи жителей города собрались на большом пустыре, где уже сбиты виселицы для казни палачей и убийц. Приговор оглашен. Грузовые автомобили, в открытых кузовах которых с петлями на шеях стояли осужденные, поехали вперед, веревки натянулись, предатели и убийцы, лишившись опоры под ногами, повисли, качаясь над землей.

Для тысяч стоящих вокруг советских людей это не праздник и не развлечение, как в темном средневековье, нет, на лицах не радость, не веселье, а презрение, брезгливость и угрюмое удовлетворение от первого за эту войну свершившегося официального акта справедливости и возмездия. Каждому по делам его.

Пленка закончилась, экран некоторое время ярко освящался белым прямоугольником, после чего погас, а у сцены снова зажглась лампа.

Стояла гробовая тишина, только над головами зрителей жужжали последние в этом году комары. Сидящий рядом с Боцманом Чибис дрожащей рукой на ощупь нашел его кисть, сжал и, наклонившись к уху, тихо спросил:

— Не отведешь меня в палатку?

— Обязательно, вот только подожди минутку, твой земляк вышел, может, что ещё скажет.

Капитан говорил негромко, слегка надтреснутым голосом, но слышали его все.

— Я думаю, товарищи, что большинству из здесь присутствующих пришлось освобождать не одну деревню и не один город. Поэтому вы и так не понаслышке знаете о тех зверствах, что творят немецкие фашисты и их прихвостни на нашей земле. Вам это не нужно показывать, вам об этом не нужно рассказывать, вы и так понимаете, против чего и за что воюете. А потому есть у меня к вам вопрос: зачем вам показана эта кинолента, чем она такая важная?

— Чтоб ещё больше рвались в бой! — выкрикнул кто-то из зала.

— Это верно, но второстепенно. Еще варианты?

— Чтобы били фашистскую сволочь без пощады! — ответил другой голос.

— Тоже верно, но тоже второстепенно. Подумайте о том, что в скором времени мы уже полностью освободим нашу Родину, и советский солдат пойдет по странам Европы на Берлин. Зачем?

— Мстить! Чтобы немцы получили всё то, что они творили у нас! — выкрикнул раненый боец с шиной на руке, сидевший через пару человек справа от Боцмана.

— Спасибо, товарищ, за очень откровенный и честный ответ. Но именно этот ответ, товарищи, в корне неверный и, даже, вредный.

В зале раздался гул голосов.

— Это почему же? — повысил голос тот же боец. — Эти твари убивали моих боевых товарищей, мирных людей, насильничали и мы даже не имеем права на законную месть?!

Капитан приподнял руку, жестом успокаивая аудиторию.

— Это закономерный и правильный вопрос. А я вас спрошу, лично вы, товарищ, как собираетесь мстить? Так же, как фашисты, будете врываться в дома, насиловать немок, колоть штыком их детей, пытать стариков?

— Ну, товарищ капитан, за кого вы меня держите? Я ж не душегуб какой.

— Именно, не душегуб! Вы — советский человек. А советский человек не может уподобляться фашистам, как бы ни хотелось мстить за убитых товарищей, казнённых отцов, матерей, поруганных сестёр. Ветхозаветное «глаз за глаз и зуб за зуб» — хорошо для средневекового варварства, в которое ввергли гитлеровцы немецкий народ. В отличие от них, «месть» — не наш, не советский инструмент. Он, я вам скажу, антисоветский! Потому что как только вы станете мстить не людям в военной форме, а немецким обывателям, возвращая той же монетой, вы перестанете быть советским человеком, а станете подобны тому же фашисту, творившему то же самое. Как вы думаете, в просмотренной только что киноленте, что случилось с повешенными гитлеровскими пособниками? Была ли это месть, а если не месть, то что именно?

— Возмездие! — громко произнес Чибис.

— Верно, товарищ! Они получили по заслугам, свершилось возмездие, расплата за совершённые злодеяния. Не месть, месть слепа, неразборчива, да и часто не справедлива. Мы, советские люди, пойдем до конца, чтобы раздавить фашистскую гадину в зародыше и покарать всех тех тварей, творивших зло на нашей земле. Ведь этот суд в Краснодаре — первый в ряду огромного числа таких же трибуналов над немецкими фашистами и их пособниками, главный из которых состоится в Берлине.

— А как же «Убей немца!»? — снова раздалось из зала.

— А повешенные по приговору трибунала были немцами? Дезертир и палач Речкалов, был немцем по национальности? Нет же, вполне русский. Более того, представьте себе, однофамилец прославленного лётчика аса, Героя Советского Союза Речкалова Григория Андреевича. Фамилия одинаковая, а какие разные люди и судьбы! Сейчас для нас «немец» не национальность, немец — это оккупант, гитлеровец, солдат фашистской Германии. И румыны такие же немцы и прочие финны с итальянцами.

Правильный ли призыв «Убей немца!»? Совершенно правильный! Правы ли были товарищи Симонов и Эренбург, призывая советских бойцов убивать немцев? Совершенно правы! Ибо в тяжёлые месяцы войны, когда родился этот призыв, на нашей земле не было иных немцев, кроме оккупантов и палачей с оружием в руках. И пока это оружие они не выпустили из рук, убить необходимо каждого, иначе он убьёт тебя или твоих родных. Но вы, товарищи, должны понимать, что за пределами нашей страны немцев станет больше и среди них большинство будут не людьми с оружием.

Виновны ли многие немцы, что Гитлер пришел к власти и в его преступлениях? Да, несомненно, виновны! Виновны ли в этом большинство немцев? Я не знаю, с этим надо будет разбираться — долго и вдумчиво. Но я точно знаю, что каждый немец не может быть виновным.

Когда Гитлер обманом пришёл к власти, большинство немцев его не поддерживало, в Германии было сильное рабочее и коммунистическое движение. Первым делом фашисты развернули террор против самого немецкого народа, сотни тысяч немецких коммунистов и прочих немцев были казнены или томятся в застенках гестапо. Должны ли мы мстить этим немцам? Мы должны уничтожить немецкую армию и покарать фашистов — тех из немцев, кто виновны в преступлениях против нашего и… да, и против немецкого народа тоже. А сам немецкий народ мы обязаны освободить и излечить от бациллы фашизма, как хирург в этом госпитале, скальпелем отделяющий мертвую ткань от живой, мы должны вырезать из тела немецкого народа мертвую ткань гитлеровского фашизма. Может ли быть виновным весь народ, родивший коммунистов Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Розу Люксембург и томящегося в гестаповских застенках Эрнста Тельмана? Великих философов и писателей Гегеля, Гёте и Канта? Композиторов Баха, Бетховена, Вагнера, Штрауса? И многих других своих великих сынов и дочерей?

Первым трибуналом над преступлениями фашизма были осуждены предатели, ставшие палачами. Это символично, потому что боремся мы не с немецким народом, а со злом фашизма и вырезаем его метастазы даже из тела собственного народа.

Подумайте над этим. Очень скоро мы придём на чужую землю. Каждый из нас по отдельности, и мы все вместе должны решить: придём мы как мстители и палачи или как освободители, и вершить будем не месть, а законный суд и карать по заслугам!

На этом капитан под громовое молчание аудитории отошел в сторону и махнул рукой кинооператору в кузове грузовика. Свет погас, снова засветился экран, на котором замелькали первые кадры заокеанской комедии. Боцман, как и обещал, провёл Чибиса до койки. Тот присел и попросил:

— Эдуард Юрьевич, а тебя не затруднит пригласить моего земляка? С сорок первого дома не был, расспросить бы его…

— Сделаем! — ответил тот и тут же покинул палатку.

Капитан со скучающим видом стоял в сторонке и без интереса поглядывал в сторону экрана.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? — негромко спросил Боцман, подойдя к нему.

— Товарищ, давайте без формальностей, не на плацу чай. Спрашивайте.

— А вы это кино уже видели?

— Да уже в печёнках сидит!

— Знаете, со мной в палате ваш земляк лежит, у него глаза забинтованы. Не до кина ему. Хочет с вами побеседовать, если вы не против.

— Отчего же и не поговорить с раненым бойцом, да ещё и земляком к тому же? Куда идти?

— Товарищ капитан, знакомьтесь это мой боевой товарищ Александр Антонович, — представил Боцман, когда они оба вошли в палатку.

Чибис вслепую протянул руку вперед. Капитан подошел, ответил на рукопожатие и представился сам:

— Василий Тимофеевич. Так о чём же, Александр Антонович, хотите поговорить?

— Вы же недавно дома побывали. Расскажете, как там сейчас после освобождения?..

Глава 9

Интерлюдия. Краснодар, лето 1943 г.

Семилетняя Ира сидела на крыльце небольшого одноэтажного дома дореволюционной постройки по улице Пашковской в Краснодаре. Квадратный двор, на который выходило крыльцо, был образован несколькими похожими домами частного сектора.

На коленках девочки разлеглась рыжая дворовая кошка, в шерсти которой она ковырялась с сосредоточенным видом, ловкими пальцами выхватывая блох и ногтем давя их о деревянную ступеньку крыльца. Ира настолько была увлечена своим занятием, что не заметила, как со стороны улицы вошел офицер, остановился, аккуратно поставил на землю плотно набитый вещмешок, и с улыбкой на лице наблюдал за её занятием.

С минуту спустя офицер тихонько откашлялся. Ира подняла взгляд, ошарашенно смотрела на него несколько мгновений, после чего шумно набрала полные лёгкие воздуха и что есть мочи закричала:

— Папка! Папка вернулся!

Испуганная криком кошка тут же спрыгнула с тощих коленок и забилась под лестницу, а девчонка вскочила и через несколько прыжков оказалась на шее отца.

— Иринка, да ты на целую голову подросла. А худющая-то, как скелет!

Вскоре на крик дочери выглянула молодая женщина с интеллигентным и строгим, как у учительницы, лицом. Морщинки озабоченности на лбу женщины разгладились.

— Васенька! Да не может быть!

Она подбежала, Василий Тимофеевич протянул руку, второй удерживая дочь, и крепко обнял жену. Так они втроём и простояли несколько минут под улыбки выглянувших на шум соседей.

— «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», — прошептал капитан жене на ухо.

— Александр Николаевич Яхонтов, — ответила она. — Вася, я про тебя что-то не знаю, ты с каких пор поэзией увлекаешься?

— М-да? А я думал это Гёте.

— У Яхонтова аллюзия на «Фауста», у Гёте оно звучит немного иначе.

— Ну, простите меня, Наталия Николаевна, я в ваших институтах благородных девиц не обучался.

— Не прикидывайся бестолочью, наш Саратовский сельхозинститут ничем не хуже. И не называй меня старухой, мне пять лет было, как эти институты закончились, — Наталия Николаевна постучала кулачком по лбу мужа, и они счастливо рассмеялись.

— А ты как здесь? Ты случайно не ранен?!

— Нет, Ната, что ты. Командировка. От штаба армии кого-то надо было прислать сюда на трибунал. Вот меня как местного и подрядили.

Первым делом Василий Тимофеевич отправился на кухню и начал выставлять на стол банки с консервами и плитки шоколада. Он не понаслышке знал о бедах населения на оккупированных немцами территориях и проблемах с продуктами в недавно освобожденных городах. Жена в письмах на фронт ни о чём не жаловалась, но он и без этого догадывался о реальном положении дел.

— Ира, мой руки с мылом, а то возишься со своими грязными кошками! И бегом картошку чистить, — распорядилась Наталия Николаевна. — А ты, Васенька, иди отдохни с дороги, скоро обедать будем.

Переступив порог гостиной, Василий Тимофеевич остановился, втянул в себя знакомый родной запах и осмотрелся. За год, как он ушёл добровольцем на фронт, практически ничего не изменилось. Взгляд зацепился за широкую вазочку, стоявшую на серванте. В вазочке лежала тоненькая книжечка с надписью на обложке «Трудовая книжка», рука сама собой потянулась к ней. Полистал, открыл последнюю заполненную страницу. Сердце пропустило один удар, в левой стороне груди почувствовалась непривычная тяжесть — тридцатилетний мужчина впервые понял, как может болеть сердце.

— Ната! — громко позвал он.

— Да, Васенька! — ответила та, выглянув из кухни.

— Что это?! — спросил Василий Тимофеевич, протягивая документ.

— Трудовая книжка, — ответила женщина, недоуменно пожав плечами.

— Я не об этом. Что здесь написано?!

Наталия Николаевна взяла трудовую книжку и прочитала последнюю запись. Не отрывая взгляд от раскрытой страницы, она сделала несколько неуверенных шагов к центру комнаты, выдвинула стул из-за стола, присела и зачитала вслух:

— «Оставлена на временно оккупированной территории для выполнения специального задания». Дата. Печать. Божечки! Это ж…

— И где книжка была всё это время?

— Да в этой вазочке и лежала! Мне её за три дня до прихода немцев выдали, когда эвакуация нашей станции заканчивалась. Я забрала, даже внутрь не заглянула, как пришла домой, в вазочку и бросила!

— Идиоты! Не пуганные идиоты! Это же надо, такое учудить! Форменное вредительство. Да тебя же могли… — Василий Тимофеевич представил, как кто-то из оккупантов читает трудовую книжку жены. Внутри всё похолодело, потом его бросило в жар. — Валерьянка в доме есть?..

Через некоторое время, когда супруги немного пришли в себя, Василий Тимофеевич поинтересовался:

— А Николай Васильевич где?

— Я не хотела об этом тебе писать, но папу две недели назад арестовали.

— За что?

— Кто-то накатал донос, что он сотрудничал с немцами.

— Кто-то, кто?

— Я не могу наговаривать на человека, если не уверена.

— Но у тебя есть догадки и подозрения. Не наговаривай, выскажи свою версию. Кто?!

— За неделю до папиного ареста вернулся Исаев. Ты же про него слышал?

— Помню, он у них на телефонном узле заведующим кадрами был. Подлец ещё тот. Это же не единственное основание для подозрений?

— Не единственное. Несколько дней назад заходил папин водитель Володя. Он тоже вернулся и рассказал почему папа не смог уехать в эвакуацию…

Но, прежде чем поведать о происходившем дома за последний год, Наталия Николаевна приготовила обед. Ира продемонстрировала умения в сервировке стола и после обеда помогла вымыть посуду, а потом пристроилась за креслом, в котором сидел папа, и всё время маминого повествования крепко обнимала его, безотрывно прижимаясь щекой к его колючей щетине.

* * *

Николай Васильевич, отец Наталии, что называется «из бывших». Не из тех, что тянули соки из трудового народа, паразитируя на чужом труде, а из малочисленной, даже мизерной, прослойки благородного сословия, кто привык жить собственным трудом. Потомственный инженер, Николай Васильевич ещё до революции увлёкся электричеством и связью. А поскольку, кроме прочего, он был ещё и большевиком с дореволюционным стажем, то в лихие годы покидать родину даже не подумал и пригодился молодой Советской Республике по своей основной специальности и к 1941 году занимал должность главного инженера краснодарского городского узла связи.

Летняя кампания 1942 года для гитлеровцев развивалась успешно. Перенацелив основные усилия на южное направление, немцы рвались на Кавказ и к Сталинграду. Когда стало понятно, что Краснодару грозит оккупация, началась эвакуация.

Демонтаж оборудования городской и районных телефонных станций, его упаковка, выбивание вагонов, погрузка в эшелоны — малая часть забот, выпавших на Николая Васильевича. Мотаясь по городу на служебном автомобиле, за две недели он только три раза забежал домой помыться и перекусить.

Последний эшелон с оборудованием и людьми отправлялся под бомбёжками вокзала буквально накануне вступления немцев в город.

Краснодар, начало августа 1942 г.

Володя, водитель Николая Васильевича, сидел в припаркованном возле вокзала автомобиле. В багажнике лежали запасные канистры с бензином на дальнюю дорогу, на заднем сиденье — два кожаных чемоданчика с вещами водителя и его начальника. С опаской поглядывая в небо через лобовое стекло, Володя с нетерпением ждал, когда начальник проконтролирует отправку последнего эшелона, в котором два вагона были выделены для их людей и оборудования, и можно будет на своих колёсах отправиться к месту эвакуации в одной из южных республик.

Справа открылась дверь. Вместо Николая Васильевича на переднее пассажирское сиденье уселся Алексей Валерьянович Исаев, заведующий отделом кадров их организации, и с невозмутимым видом скомандовал:

— Поехали!

От такого неожиданного поворота Володя растерялся и не нашел ничего лучше, как удивлённо переспросить:

— Куда «поехали»?

— Как куда? В эвакуацию! — ответил кадровик, окинув водителя таким взглядом, как будто тот несмышленый малыш, задающий неуместные вопросы.

— Алексей Валерьянович, я без шефа никуда не поеду!

— Да твой шеф, как случился налёт, уже давно драпанул на последнем поезде! Я сам видел!

— Вы, наверное, ошиблись. Николай Васильевич не мог. Я без него не поеду!

Кадровик развернулся в пол-оборота к водителю, поверх круглых очков уставился на него немигающими маленькими круглыми глазами. Ничего не выражающий застывший безразличный взгляд, на лице никаких эмоций, разве что лёгкий налет досады и брезгливости, как будто смотрел на случайно залетевшую навозную муху. Выдержав паузу, Исаев пару раз плямкнул, разминая губы и шевеля мясистыми щеками, и совершенно спокойно, тихо, нейтральным тоном спросил:

— Ты это что, сука, под немцем решил остаться, да?

У водителя по спине пробежался холодок, горло свёл непроизвольный спазм. Почему-то это было страшнее, чем несколько лет назад выйти одному против четверых хулиганов, избивших Володю до потери сознания.

— Алексей Валерьянович, как вы могли такое подумать? — сипло спросил он.

— Потому что думать положено мне, а тебе исполнять! Я сказал: твой шеф струсил и драпанул. Сказать, что с тобой будет, если?.. Поехали!

Водитель, как под гипнозом, боясь оторвать взгляд от смотрящего сквозь него заведующего кадрами, медленно протянул руку к ключу зажигания, машинально его повернул, включил передачу…

Где-то через пять минут на опустевшую привокзальную площадь вышел Николай Васильевич. С удивлением прошелся вдоль места, где его должен был дожидаться автомобиль, пожал плечами и, решив, что водитель был вынужден ненадолго отлучиться, решил подождать. Если бы он знал, что машина за ним не вернётся, он бы ещё успел залезть в кузов последних покидающих город эвакуирующихся или военных. Но, прождав пару часов, потерял время и ему ничего не оставалось как под аккомпанемент очередной бомбёжки пешком направиться домой, где осталась дочь Наталия, не имевшая возможность покинуть город из-за лежавшей в инфекционном отделении детской больницы дочери Иры.

А что же Володя, водитель главного инженера? Он не имел обыкновения праздновать труса, рвался на фронт добровольцем, да был завёрнут военкоматом как негодный к службе по состоянию здоровья — встреча с хулиганами не осталась без последствий. Почему же, вдруг, по указанию заведующего отделом кадров он бросил своего непосредственного руководителя? Трудно его в этом винить, если понимать, что за человек был Алексей Валерьянович…

На должность заведующего отделом кадров городского узла связи Алексей Валерьянович был назначен несколько лет назад со стороны — указанием сверху. Никаких управленческих функции советские отделы кадров подобных организаций по большей степени не имели, они выполняли учет и контроль — учет кадров и контроль рабочего времени. С организацией этого процесса Исаев справлялся без нареканий. Всегда флегматично-спокойный и подчеркнуто вежливый. За последним нередко проскальзывали нотки холодного безразличия к людям, иногда презрения — в подчеркнуто искусственно растянутых в улыбке губах можно было прочесть: «я с тобой вежлив исключительно потому, что таковы нормы поведения, а не моё желание». Вне работы у него было увлечение: история наполеоновских войн, по которой он даже писал заметки в краевую газету.

Всё бы ничего, но вторым увлечением Алексея Валерьяновича, кстати женатого, были женщины. Он нередко пользовался служебным положением, делая неприличные предложения симпатичным молодым сотрудницам. Любил командировки в населенные пункты края, где, по слухам, у него было несколько любовниц. Впрочем, какой нормальный мужчина не любит женщин, можем ли мы за это осуждать? Можем, если это увлечение выходит за этические и моральные рамки.

Директор телефонного узла, до которого дошла информация о принуждении сотрудниц к сожительству, вызвал Исаева, грубо его отчитал и сообщил о намерении того уволить. Увольнение не состоялось — через несколько дней за директором пришли в его кабинет и увели…

Было известно ещё несколько случаев, когда люди, имевшие с Исаевым трения по работе или иные конфликты, исчезали. Один такой случай запомнился многим.

Несколько лет назад в актовом зале для сотрудников был организован новогодний праздник. За установленными по периметру зала столами культурно выпивали и закусывали, со сцены выступали с самодеятельными номерами, а в центре устроили танцы под граммофон. Праздник в целом удался. Ближе к концу в зал вошёл Исаев, всё это время отмечавший праздник в своём кабинете, в узком кругу себя и бутылки. На ногах он стоял достаточно уверенно, но глаза застилала поволока, говорящая о сильной степени опьянения. Он медленно обвёл зал, остановился взглядом на новенькой молодой телефонистке, наклонив голову вперед, как ледокол направился в её сторону и крепко схватил за руку.

— Ой! — взвизгнула та.

— Пошли… потанцуем!

— Алексей Валерьянович, я не хочу!

— Не хочешь? Со мной?! Пошли, — и сильно дернул ту на себя.

Девушке ничего не оставалось, как соскочить со стула и последовать за тянувшим её мужчиной к центру зала.

Николай Васильевич в это время беседовал с товарищами по работе, сидя за столом с противоположной стороны зала, спиной к центру. Поэтому произошедшую завязку конфликта не видел, а обернулся, когда заметил направленные в зал удивленные взгляды сидящих напротив товарищей.

Там под звуки танго заведующий отделом кадров в невменяемом состоянии, что было понятно по выражению лица, которому для полноты картины, как представилось главному инженеру, не хватало только стекающей с края губ слюны, пытался танцевать с девушкой, на лице которой были написаны испуг и отвращение. Николай Васильевич сразу разобрался в происходящем и, чтобы хоть как-то выйти из ситуацию меньшей кровью, тут же встал и пошёл девушке на выручку, намереваясь перепригласить ту на танец, ненавязчиво оттеснив от неё пьяного ухажёра.

В это время Алексей Валерьянович с глумливой ухмылкой опустил руки ниже талии, а правой повёл ещё ниже и, схватив девушку за ногу, полез под юбку. Девушка вскрикнула, резко отдернула от себя его правую руку и попыталась вырваться, но левая крепко удерживала её за талию.

Николай Васильевич бегом тут же очутился рядом, схватил смутьяна за предплечье и отдернул от телефонистки.

— Ты что творишь?! — выкрикнул он.

Исаев, ничуть не смутившись, запрокинул голову назад и смотрел как будто сверху вниз с высокомерной ухмылкой.

— А что ты мне сделаешь?

Вступать в дискуссию или вести воспитательную работу с субъектом в тяжелой степени опьянения главный инженер не собирался, только крепко схватил того под руку и отвел в кабинет, порекомендовав не выходить, пока не протрезвеет.

Через два дня в том же зале народ собрался для проведения товарищеского суда по факту произошедшего. Алексей Валерьянович вошел в зал в строго назначенное время, как будто специально выжидал под дверью, глядя на часы. Он невозмутимо проследовал к президиуму, остановился перед директором, достал какой-то листок и положил на стол, прихлопнув ладонью.

Директор взял в руки листок, размером в половину стандартного, внимательно прочитал, сложил его вчетверо и положил в нагрудный карман. После этого взял графин, налил воду в стакан, не спеша выпил и, памятуя о судьбе предшественника на посту директора, объявил:

— Товарищи, собрание по независящим от меня причинам отменяется.

Что было написано на листочке сидящий рядом с директором Николай Васильевич не разобрал, он только заметил, что это официальный бланк с напечатанным текстом и круглой печатью.

В зале раздался ропот. Исаев повернулся к людям и изрек негромко, но так, что услышали все:

— Я никому и никогда не позволю ставить меня на колени! — и, выдержав паузу, добавил: — Поэтому я превентивно ставил и буду ставить на колени всех вокруг!

Люди настолько обалдели от случившегося заявления, что в зале установилась гробовая тишина, которая через несколько секунд была прервана скрипом отодвигаемого за трибуной стула — на ноги поднялся главный инженер.

— Алексей Валерьянович, вы забываетесь! — нахмурив брови заявил Николай Васильевич. — Мы живем в первой в Мире социалистической стране, за которую проливали кровь как раз ради того, чтобы никому не приходило в голову кого-то ставить на колени! Это похвально не давать ставить на колени себя, но нет ничего гнуснее желать ставить на колени других. Господа и холопы революцией были отменены! Я тоже никому не позволю ставить меня на колени, но, если бы это помогло, встал бы на колени ради того, чтобы на колени не ставили других. Только перед такими как вы это же бесполезно.

Проигнорировав сказанное, завкадрами с невозмутимым видом покинул зал. А на следующий день он явился на работу с заплывшим синим глазом. Ещё через два дня был арестован муж молодой телефонистки, к которой приставал Исаев.

Через какое-то время Николай Васильевич почувствовал нездоровую суету вокруг своей персоны. Но тут как раз случилось громкое дело о военно-фашистском заговоре в армии и НКВД. Многие региональные руководители НКВД были арестованы или смещены. В это же время недели на три пропал и Алексей Валерьянович. После чего вернулся слегка похудевшим, покладистым и долгое время не создавал проблем — затаился. Директор, тем не менее, при всём желании так и не смог избавиться от этого работника, по всё тем же независящим от него причинам.

После раскрытого заговора начался массовый пересмотр дел репрессированных. Через полгода вернулся муж той самой телефонистки и Алексей Валерьянович после этого две недели провёл на больничном, вернувшись на работу со слегка припухшим лицом и небольшими дефектами речи.

Водитель Николая Васильевича прекрасно знал репутацию Алексея Валерьяновича Исаева, поэтому и проявил малодушие. Когда он по возвращении из эвакуации занес чемоданчик шефа и рассказал историю исчезновения автомобиля, никому не пришло в голову винить его в произошедшем.

* * *

Наталия Николаевна работала на опытной селекционной станции. Их организация эвакуировалась одной моторизованной колонной. Когда оценили грузоподъемность техники и объемы оборудования, поняли, что половину груза увезти с собой не смогут.

В соседнем кирпичном здании дореволюционной постройки, принадлежавшим раньше какому-то купцу, был обширный подвал под склад с широкими полуподвальными воротами на входе. Во время налёта верхние этажи здания пострадали, и оно стояло брошенным. Поэтому всё оборудование и семенной материал, что не могли увезти, снесли в этот подвал, ворота закрыли на амбарный замок, а спуск к ним со ступенями забросали строительным мусором и битыми кирпичами на две трети высоты ворот. Следы активной деятельности рядом со зданием замели мётлами, вход в подвал изнутри здания как могли замаскировали.

Когда встал вопрос кто останется присматривать за оставленным имуществом, долго не думали — дочь Наталии Николаевны Ира в это время лежала с тяжёлой инфекцией в детской больнице.

На следующий день после отправки колонны опытной станции, в дверь кто-то постучал. На пороге стоял неизвестный молодой человек в гражданском.

— Здравствуйте, Наталия Николаевна, к вам можно зайти?

— А вы, собственно, кто? Я вас не знаю.

Молодой человек сделал вид, что поправляет волосы и аккуратно оглянулся, после этого незаметно достал и раскрыл служебное удостоверение.

— Я зайду? Надо поговорить без свидетелей.

— Не возражаете, если на кухню? Я готовлю.

— Наталия Николаевна, я знаю, что вы остаётесь, — сообщил молодой человек, устроившись в кухне на табурете.

— У меня дочь в больнице, я не могу её бросить!

— Извините, вы меня неверно поняли. Я в курсе ваших обстоятельств, как семейных, так и по работе. Вопрос в другом. Скажите, вы не будете возражать, если на какое-то время нужно будет приютить наших людей?

— «Наших» в каком смысле и сколько?

— Например, подпольщиков или партизан. Один-два человека и ненадолго. Вы же слышали про явочные квартиры?

Женщина представила себе, какому риску подвергнет себя и семью, коленки предательски затряслись, но она взяла себя в руки и ответила:

— Хорошо, что от меня нужно?

Проведя вводный инструктаж по основам конспирации, сообщив пароль и отзыв молодой человек удалился, а Наталия Николаевна отправилась в детскую больницу проведать дочь. В инфекционное отделение посетителей не пускали, но можно было пообщаться через окно и сделать передачу.

В город немцы входили без боя, но с разных сторон периодически слышалась стрельба. В детской больнице, где лечилась Ира, одно крыло было выделено для раненых красноармейцев. Большинство из них эвакуировали, но были особо тяжелые, которые не подлежали транспортировке. С ними из числа добровольцев оставили врача и медсестёр. В окно было видно, как к больнице подъехали мотоциклы и грузовики с немецкими солдатами, они спешились, организовали оцепление, часть из них вошла в здание.

Со стороны крыла с ранеными начали раздаваться крики и автоматные очереди. Оставшийся с больными детьми медперсонал впал в ступор, послышались всхлипы и причитания. Заведующий отделением осмотрелся, подтолкнул одну из сестер к ординаторской и выкрикнул:

— Быстро! Неси ватман, тушь и перья!

— А…

— Бегом!!!

Сам подскочил к столу дежурной у входа и рукой смахнул с него все лишнее. Пришедшая в себя сестра быстро принесла требуемое.

— Теперь бегом за кнопками! — распорядился завотделением, а сам тут же начал размашисто выводить тушью на листе ватмана латинские буквы.

Когда сестра принесла коробочку с кнопками, врач заканчивал последнюю букву. Первой строкой было написано: «Kinder», а второй: «Typhus».

— Бери и неси за мной! — распорядился он.

Приоткрыв дверь в отделение, заведующий выглянул во внешний коридор, шмыгнул наружу.

— Подавай! Так, теперь кнопки! Да не коробку, по одной доставай.

Несколько секунд и плакат пришпилен с внешней стороны двери.

Через минуту из-за двери донесся топот сапог. Послышалась ругань на немецком, после чего раздалась близкая автоматная очередь и треск отлетающих от двери щепок. К счастью, никто не пострадал — коридор отделения был пуст, завотделением вовремя пинками загнал ошалевших сестер и нянек в ординаторскую.

Снова раздались ругань на немецком, благодаря отверстиям от пуль более отчетливая, и топот сапог, теперь удаляющихся.

— Что, твари, боитесь тифа? — тихо произнес завотделением.

Через несколько дней за Николаем Васильевичем пришли. Человек в немецкой форме, сопровождаемый двумя солдатами, говорил на русском языке чисто, подчеркнуто правильно.

По холеному лицу и манере держать себя можно было предположить, что это кто-то из белоэмигрантов.

— Нам сообщили, что в этом городе вы были главным связистом. Нам нужна телефонная связь. За свою службу вы будете получать от немецкого командования жалование и паёк.

— Гражданин начальник…

— Обращайтесь ко мне «господин оберлёйтнант».

— Поручик, что ли?

Николай Васильевич из чувства противоречия намеренно воспользовался старорежимным чином. Холёное лицо исказила гримаса, как будто офицер раскусил целый лимон.

— «Господин оберлёйтнант». Повторять больше не буду!

— Господин оберлейтенант, не знаю кто вам донёс эту информацию, но я простой пенсионер. Какой же я главный связист? Меня, как видите, даже в эвакуацию не забрали, кому я нужен? Да и без пайка, извините, как-то обойдусь.

— Ладно, сволочь краснопузая, посмотрим, что ты в подвале запоешь, — сквозь зубы процедил фашист и скомандовал солдатам: — Verhaftung!

В подвале гестапо Николай Васильевич провёл около двух месяцев. Первые дни на допросах его склоняли к сотрудничеству. Ссылаясь на свои шестьдесят лет, продолжал гнуть ту линию, что он пенсионер.

Немецкие связисты, обследовав помещения телефонных станций, пришли к выводу, что никакого коммутационного телефонного оборудования советы им не оставили (ага, того самого, демонтажом которого руководил Николай Васильевич), а, значит, придется разворачивать собственное и русские специалисты им не требуются.

Поэтому, не успев перейти к жестким методам убеждения, гестаповцы на Николая Васильевича плюнули, и он продолжал коротать дни в большой общей камере.

Из подвала гестапо обычно выносили мертвыми или увозили за город на казнь. Но однажды, когда после очередной облавы привели около сотни арестованных, а камеры и так были забиты под завязку, шеф гестапо распорядился срочно освободить пространство от лишних людей. Времени вывозить толпу за город для расстрела не было, поэтому полицаи повыдергивали всех, кто не представляет интереса, в том числе этого «никчемного старика», вывели за ворота несколько десятков человек и прогнали прикладами.

Иринка после оккупации Краснодара пролежала в больнице ещё с неделю. А через три недели после её выписки к детской больнице подъехали два грузовых автомобиля. Из кабины одного вышел немецкий офицер, а из кузова спрыгнули полицаи, они ворвались в больницу и начали выводить раздетых маленьких детишек.

— Куда вы забираете детей?! — спросил вышедший врач.

— Не беспокойтесь, их отвезут в немецкую клинику, где предоставят лучшие условия для лечения.

— Но они же не одеты! Разрешите их одеть!

— Это лишнее! Им всё будет выдано! Отойдите, вы мешаете!

— Позвольте мне с сестрой их сопровождать!

— Освободите место от лишних людей! — распорядился офицер старшему из полицаев.

Тут же полицаи прикладами и штыками отпинали людей в белых халатах в сторону, а детей начали забрасывать в крытый кузов второго автомобиля.

В прозванной позднее «душегубкой» были увезены около трёх десятков маленьких детишек. Больше их никто не видел.

Вскоре после выписки Иры в дом снова пришли немцы, они осмотрели помещения и сообщили, что здесь будет проживать немецкий офицер.

Заселившийся в спальню родителей Наталии офицер, оказался мобилизованным врачом. С квартирантом им повезло. Этот немец не только не страдал чувством расового превосходства, но и испытывал стыд за те страдания, что принесли фашисты на советскую землю, а к русским людям относился как к равным. Наталия Николаевна даже подозревала, что он немецкий антифашист и думала, не стоит ли сообщить об этом товарищам, которые произнесут заветный пароль. Но из подпольщиков так никто к ним и не заглянул. Возможно, не понадобилось, а, скорее всего, те самые люди, которые знали пароль и адрес, погибли — каратели в городе и окрестностях зверствовали, за полгода оккупации убив около 12 тысяч краснодарцев.

К концу осени у Иры из-за голода на ногах повыскакивали чирьи. Пришедший из госпиталя квартирант указал ей на стул посветил лампой на ноги и покачал головой. Утром он взял девочку за руку и повёл с собой. В хирургическом кабинете врач аккуратно вскрыл чирьи, прочистил ранки, смазал какой-то вонючей мазью и забинтовал. Во время обеда он принёс из столовой котелок с наваристым супом и свежий хлеб. После этого случая он вручил Ире несколько шоколадок и периодически приносил домой хлеб в своём портфеле.

Буквально за пару дней до возвращения Николая Васильевича квартирант выехал, отправившись к новому месту службы. Чтобы не поселили кого другого, табличку с его званием и именем, которую прибили к двери дома при заселении, он посоветовал не снимать — встретить антифашиста среди фашистов, что иголку в стоге сена искать, в следующий раз точно не повезёт.

Так Наталия Николаевна, Николай Васильевич и Иринка дотянули до февраля, когда наши освободили город. Как потом оказалось, почти всё эвакуированное оборудование опытной селекционной станции было разбомблено или утеряно, а оставшееся в подвале, куда раз в неделю заглядывала Наталия Николаевна, чтобы проверить не добрались ли крысы до семенного фонда, сохранилось.

Глава 10

Интерлюдия — продолжение. Краснодар, лето 1943 г.

Как наяву пережив рассказ жены, Василий Тимофеевич мимолётно почувствовал себя дезертиром — сбежал на фронт, где всё проще и понятнее. Пару минут после завершения рассказа он молча взирал в угол у потолка, вдыхая запах волос дочурки и ощущая её одинокую слезинку, размазанную между их прижатых щёк. Отбросив иррациональное чувство вины, мужчина собрался и сконцентрировался на главном.

— Надо выручать Николая Васильевича. Ты уже думала что предпринять? — задал он вопрос жене.

— Я как раз хотела Мише в Москву позвонить. Может он поможет?

— Мише... А, брату? А что, Михаил Петрович в Москве сейчас?

— После освобождения, как телеграф восстановили, он телеграмму прислал с номером телефона в Москве. Ты же слышал, он начальник инженерных войск сейчас?

— Да ты что? Вот молодец какой. А я, к стыду своему, и не знал, — Василий Тимофеевич прервался и задумался. — Ната, но ты же знаешь брата. Николай Васильевич хоть и приходится ему родным дядькой, но Михаил никогда не воспользуется служебным положением!

— Так и есть. Но в частном порядке обязательно поможет. В общем, в любом случае связаться с ним надо.

* * *

— Ната, я тут интереснейшую заметку в газете прочитал, — громко сообщил Василий Тимофеевич с порога, вернувшись после очередного заседания открытого трибунала над предателями и полицаями.

За прошедшие несколько дней Наталия Николаевна дозвонилась в Москву двоюродному брату и рассказала о приключившейся беде. Тот попросил дать пару дней и вскорости сообщил телеграммой имя и телефон нанятого им известного московского адвоката. Адвокат в разговоре по телефону рекомендовал на очередном свидании узнать у Николая Васильевича имена людей, с которыми он сидел в подвале гестапо, и вместе с ним выпущенных из подвала, после чего опросить, записать и заверить их показания. Наталия Николаевна смогла найти троих выживших и получить их свидетельства о совместном пребывании с Николаем Васильевичем в подвале и как раз сегодня, когда муж был на заседании трибунала, вместе с показаниями водителя об обстоятельствах того, почему Николай Васильевич не отбыл в эвакуацию, выслала их почтой адвокату в Москву.

— Что за заметка? — отозвалась с кухни Наталия Николаевна.

— А вот сейчас умоюсь и тебе кое-что из неё зачитаю.

Через несколько минут Василий Тимофеевич устроился в кухне на табурете, раскрыл местную краевую газету* и стал зачитывать для стоявшей у плиты супруги:

* От автора: надеюсь читатель простит небольшой авторский произвол — издание краевой газеты «Советская Кубань», до оккупации именовавшейся «Большевик», было возобновлено в мае 1944 года.

— Так, это пропустим… Тут неважно… Ага! Вот, от главного редактора: «В редакцию поступило письмо нашего старого знакомого по серии замечательных довоенных очерков про наполеоновские войны Исаева А. В.» Ната, узнаешь этого деятеля? — Наталия Николаевна невнятно ответила: «угу», кивнула головой, не отвлекаясь от плиты, а Василий Тимофеевич продолжил:

— «Товарищ Исаев наш старый знакомый, поэтому мы со всей серьёзностью отнеслись к содержанию его письма и посчитали насущно необходимым опубликовать из него выдержки и, что очень важно, дать им соответствующую моральную и политическую оценку от лица коммунистов-фронтовиков. Для этого как нельзя лучше подошел мой заместитель, товарищ Криницкий — коммунист, добровольцем ушедший на фронт, и недавно вернувшийся в редакцию после тяжелого ранения». Так, от главреда закончилось, теперь заголовок: «Из письма товарища Исаева».

Василий Тимофеевич прервался, отхлебнул из рядом стоявшей чашки остывающий чай и продолжил читать выдержки из письма в редакцию:

— «После победы встанет вопрос: что же делать с этой страной-говно? (примечание редакции: слов из песни не выкинешь, так в письме тов. Исаев называет Германию). Надо ли вешать себе на шею это семидесятимиллионное население-навоз, это стадо скотов? До двадцати миллионов стоящих под ружьем половозрелых скотов в могилу. Всю инфраструктуру страны-говно считать законными целями — в хлам. Средний возраст после войны будет больше сорока пяти лет. Через двадцать лет население упадет до двадцати-тридцати миллионов, с преобладанием визгливых баб, вышедших из детородного возраста. Пусть вымирают по естественным причинам. Мне эти твари поганые на иждивении не нужны! Не нужна эта толпа никчемных скотов — Германию нужно забить до смерти как государство с вымиранием старших возрастов по естественным причинам…»

Василий Тимофеевич прервал чтение, снова приложился к чашке и от себя добавил:

— Вот такой случай! Как тебе риторика?

Наталия Николаевна, забыв про готовку, повернулась спиной к плите. Рукой с кухонным полотенцем прикрыла рот, прикусив уголок полотенца, и расширившимися глазами смотрела на мужа. После значительной паузы она произнесла:

— Какой ужас! Неужели такое возможно? Как советский человек может писать подобное?

— А, может быть, он никогда и не был советским человеком? Этот деятель, если ты не забыла, всегда был редкостным подонком. И вот в порыве откровения выплеснул на бумагу свое черное нутро. Дурачок! А теперь самое интересное, слушай комментарий товарища Криницкого. Так, где он? Ага:

«Вернувшийся после эвакуации, как удалось выяснить, из солнечного Ташкента, наш ещё довоенный корреспондент А. В. Исаев, по сути, предлагает заняться уничтожением немецкого народа. Почему? Потому что по мнению Алексея Валерьяновича весь немецкий народ виноват в развязывании захватнической войны против Советского Союза и массовом уничтожении советских граждан.

Но так ли это?

Не буду писать от имени Партии и Народа — не имею морального права брать на себя такую ответственность. Честно выскажу своё личное мнение как коммунист.

Не стану так же рассказывать краснодарцам обо всех тех ужасах оккупации, о которых они знают намного лучше меня, бывшего в это время на фронте, где всё намного проще.

Да, практически каждой советской семьи коснулось горе утрат в этой тяжёлой войне. Каждый фронтовик прощался с погибшими боевыми товарищами. Поэтому закономерна праведная ненависть к фашистским захватчикам. Можно понять тех товарищей, кто подобно гражданину Исаеву испытывают ненависть ко всему немецкому народу и желают отомстить всем и каждому. Понять можно, но оправдать и принять — нет! Потому что в борьбе с фашизмом мы сами не имеем права стать такими же, как они!

Советские люди не могут слепо мстить, советские люди наказывают и карают — фашистских преступников за их преступления, а не случайных немцев только потому, что они немцы.

И тут вы можете меня спросить: а как же быть со словами товарищей Симонова и Эренбурга, которые взывали к мести и призывали: «Убей немца!»?

Если немца убил твой брат, Если немца убил сосед — Это брат и сосед твой мстят, А тебе оправданья нет.

И я отвечу: с товарищами Симоновым и Эренбургом, писавшими в самые тяжелые для нашей Родины годины, я полностью согласен! Правы ли были, призывая советских бойцов убивать немцев? Совершенно правы! Не было на нашей земле иных немцев, кроме оккупантов и палачей с оружием в руках. И пока это оружие они не выпустили из рук, убить необходимо каждого, иначе он убьёт тебя или твоих родных. Но мы должны понимать, что гражданин Исаев пишет не про немецких оккупантов на нашей земле, которых призывали убивать товарищи Симонов и Эренбург, он пишет про немецкий народ вообще и каждого немца в частности.

Многие немцы виновны в том, что Гитлер пришел к власти и в его преступлениях. Но виновны ли в этом все немцы?

Напомню, что в начале 1930-х годов в Германии было сильное рабочее и коммунистическое движение. Когда Гитлер обманом пришёл к власти, первым делом фашисты развернули террор против самого немецкого народа, сотни тысяч немецких коммунистов и прочих немцев были казнены или томятся в застенках гестапо. Этим немцам призывает мстить Исаев?

Мы должны уничтожить немецкую армию и покарать фашистов — тех из немцев, кто виновны не только в преступлениях против нашего народа, но и против других народов, в том числе и немецкого. А сам немецкий народ мы обязаны освободить и излечить от фашистской заразы.

Имеем ли мы право обвинять весь народ, родивший коммунистов Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Розу Люксембург и томящегося в гестаповских застенках Эрнста Тельмана? Великих философов и писателей Гегеля, Гёте и Канта? Композиторов Баха, Бетховена, Вагнера, Штрауса? И многих других своих великих сынов и дочерей?

Прямо сейчас мы следим за первым открытым трибуналом над фашистскими преступниками, которые убивали и мучили наших земляков краснодарцев. И ведь большинство из этой нелюди носят русские фамилии. Значит ли это, что на теле русского народа появилось тёмное пятно фашизма? Вовсе нет! Ибо преступны могут быть конкретные люди, организации, но не может быть преступным весь народ. Эти нелюди для нас, советских людей, такие же немцы, которых надо убить, как призывают товарищи Эренбург с Симоновым, но не немцы по национальности, а немецко-фашистские захватчики, гитлеровцы, у которых нет национальности, а есть их звериное нутро, которое должно быть умерщвлено и вырвано из здорового тела не русских, даже не советских людей, а всего человечества!

Я, как фронтовик и коммунист, призываю вас, дорогие товарищи, видеть в фашистах не национальность, а их звериную суть — страсть к убийствам и ненависть к другим народам. Как только кто-то из нас, как это делает гражданин Исаев, справедливую ненависть к захватчикам и фашистам превращает в ненависть ко всему народу, он становится предателем — перестаёт быть Советским Человеком и становится в один ряд с уничтожающими чуждые им народы фашистами.

Скоро мы полностью освободим нашу советскую Родину и начнём освобождать от фашизма страны Европы и Германию. И наша задача, я так считаю, с гордостью нести звание Советского Человека — освободителя, а не палача.

Замглавреда Криницкий».

Василий Тимофеевич закончил читать, отложил газету, взял со стола ложку, хлеб — Наталия Николаевна за время чтения успела накрыть обед — и с сосредоточенным видом молча работал ложкой, пока тарелка супа не опустела.

— Очень правильно товарищ Криницкий написал! — сказал он, отодвинувшись от стола. — Надо будет ещё парочку экземпляров прикупить. Поштудирую тезисы этой статьи — по службе пригодится.

И, как мы уже знаем, эта замечательная статья пригодилась Василию Тимофеевичу на ниве агитации и пропаганды среди бойцов Красной Армии.

Николай Васильевич, отец Наталии Николаевны, примерно через год после ареста был полностью оправдан апелляционным судом и уже на самом деле ушёл на пенсию.

После выхода статьи в краевой газете Алексей Валерьянович Исаев куда-то пропал. Позднее доходили слухи, что его снова видели в Ташкенте.

Военно-полевой госпиталь, осень 1943 г.

Встретившиеся в госпитале земляки-краснодарцы засиделись до середины ночи. Сначала Жук, лежа на своей койке, внимательно слушал рассказ капитана из политотдела армии и как наяву представлял пережившую оккупацию девочку Иру (почему-то у Иры были Танины черты лица), её маму и дедушку с гладко выбритой головой и строгим взглядом, подлецов предателей и доносчиков… Он не заметил, как задремал, а проснулся оттого, что кто-то тормошил за плечо и негромко, но настойчиво повторял:

— Подъём! Младший сержант Жук, подъем! Женька, в самом деле, харэ массу давить!

Евгений открыл глаза и посмотрел вверх на стоящего над ним.

— Дядя Миша, — со счастливой улыбкой произнес он. Потом свел брови и, уставившись на товарища, несколько секунд изображал вялотекущий после сна мыслительный процесс. — А ты здесь откуда?

— От верблюда! Был, понимаешь, механик-водитель грозной боевой машины, а теперь, прости господи, — посыльный! — Миша наигранно горестно вздохнул и уже серьезно продолжил: — Вот, по дороге к месту учёбы ваши с командиром предписания начальнику госпиталя доставил. Вставай уже — тебя выписывают, вместе учиться поедем.

— А-а-а… Как же?.. — с растерянным выражением лица промямлил принявший уже вертикальное положение Евгений.

— Да никто не гонит тебя сию секунду, — с соседней койки подал голос Боцман. — Миша не зверь какой, пару часиков подождет — попрощаешься ещё со своей зазнобой.

— Ух ты, я чего-то не знаю? — спросил Миша. — Сестричка? Повариха? Да не может быть, неужели товарищ военврач?! Вот это, друг Евгений, поворот!

— Да ну тебя, — ответил покрасневший Евгений, одновременно натягивая чистую и выглаженную гимнастёрку, волшебным образом появившуюся на тумбочке пока он спал.

* * *

К месту, где было решено развернуть школу командиров, Жук и Миша прибыли с первой партией курсантов из пятнадцати человек.

Бывший немецкий штаб располагался недалеко от маленькой деревеньки. Сама же деревня примостилась у небольшой реки в двух километрах от райцентра. Больше половины деревенских построек разрушено или сгорело — видно, что здесь прошёл жестокий, но скоротечный бой. Постройки немецкого штаба, обширные землянки с бревенчатым перекрытием в три, а иногда в четыре наката, сохранились почти нетронутыми. За речкой, в километре на запад, оборудованный ещё до войны танкодром механизированного корпуса, а рядом с ним разрушенные ещё в июне сорок первого казармы и парк боевых машин квартировавшего здесь танкового полка этого же корпуса. До сих пор в бывшем парке стоят останки нескольких искорёженных сгоревших Т-26 и БТ. Видимо это неисправные машины, которые пришлось уничтожить при отступлении...

Именно тут, на территории уцелевшего немецкого штаба, рядом с довоенным танкодромом и решено было развернуть временную школу для фронтовиков по подготовке младших офицеров танковых войск.

Укрытия были выстроены на совесть. В центре три больших штабных землянки, в которых решили оборудовать учебные классы. С восточной, дальней от реки стороны ещё десять жилых, в каждой из которых по десять-двенадцать деревянных нар в два яруса. В этих землянках ранее обитала рота охраны немецкого штаба. Ближе к реке полукругом разместились ещё четыре жилых землянки для господ офицеров.

Окинув хозяйским взглядом крыши жилых землянок, Женя уверенно направился ко второй слева. Она вырыта на небольшом возвышении, и Жук рассудил, что это лучший выбор, когда вот-вот должны начаться осенние дожди.

У входа в землю был воткнут шест с прибитой к нему доской, на ней надпись: «Проверено. Мин нет». Женя спустился по ступенькам вниз.

Первое, на что обратил внимание танкист, — запахи. Сочетание запахов сапожной ваксы, дуста, нестиранного белья и ещё чего-то незнакомого было чужим, отличалось от привычного запаха помещения, в котором обитают советские бойцы. Когда глаза освоились с полумраком, дневной свет, попадавший внутрь через дверной проём, позволил рассмотреть обстановку.

Судя по всему, хозяева покидали помещение в спешке. На нарах остались лежать нетронутыми матрасы, а на некоторых из них застелены простыни и аккуратно заправлены одеяла. На полу валяются личные вещи. Платяной шкаф, установленный у противоположной от входа стены, обклеен полуголыми красотками, выставляющими свои телеса напоказ. Танкист, вошедший в землянку за Жуком, сначала с нескрываемым интересом рассматривал эти картинки, подсвечивая фонариком, а потом обозвал срамотой, сорвал и бросил на пол.

Зашёл ещё один.

— Лапин, Гена, — первым делом представился вновь вошедший.

— Евгений Жук, — ответил Женя и пожал протянутую руку.

— Значит, Женя Жук, жэ-жэ, — улыбнулся Лапин.

Высокий, худощавый, русый, лет двадцати сержант Лапин сразу располагал к себе щербатой простецкой улыбкой.

Танкист, разглядывавший картинки на шкафу, первым делом бросил вещмешок на нары в углу и тоже представился:

— Александр Стручков.

Немного разговорились. Лапин воевал уже год, был, как и Жук, заряжающим. Стручков — стрелок-радист. Оба попали в школу по собственному желанию.

Всё время разговора Жук замечал, что ему трудно смотреть в глаза Стручкову. Круглые немигающие глаза последнего на таком же круглом лице чем-то напоминали рыбьи, в них не отражались эмоции, но возникало ощущение, что они просвечивают как рентгеном и о тебе знают всё. И в самом деле, как потом оказалось, Стручков был прекрасным физиономистом. По лицу человека, походке и другим незначительным, одному Стручкову заметным признакам, он с первого взгляда практически всегда безошибочно мог дать ему краткую и ёмкую характеристику и, при этом, обычно злую. Характеристики эти не раз заставляли товарищей поржать, но поскольку были не всегда лестными, а в выражениях Саня не стеснялся и на язык был несдержан, то и по физиономии нередко умудрялся схлопотать.

Через несколько минут вошёл Миша.

— Жук, ну как устроился? — спросил он.

— Нормально, а ты чего не с нами?

— Дак ведь землянки для взвода техников три последние, всё равно переселяться пришлось бы. Я в крайней обосновался. Боцману койку занял?

— А то как же!

Глава 11

Будущие курсанты прибывали ещё три дня, постепенно заселяя свободные землянки. За это время под руководством старшины ранее прибывшие занимались обустройством лагеря. В центре, рядом с классными землянками поставили две армейских палатки, которые старшина приспособил для хранения имущества. Ближе к реке, в пятидесяти метрах от жилой части лагеря разбили большую палатку для столовой, в ней организовали столы из досок и топчаны. Рядом со столовой поставили две полевых кухни, вокруг них вкопали четыре столба, сверху из досок сделали простейшую крышу, это сооружение накрыли брезентом и маскировочной сетью.

В первый день был капитан, исполнявший обязанности начальника школы. Получив телефонограмму, он отбыл в штаб фронта решать вопросы получения матчасти для школы. За старшего на несколько дней остался старшина Стрельников. За это время он организовал курсантов на работы по обустройству лагеря. Прибывшим в поношенном обмундировании выдал новое, для вновь прибывающих организовал импровизированную полевую парилку. Установил график патрулирования вокруг лагеря, выделил людей в наряд по кухне. Стрельников, мужик лет сорока с обветренным лицом и большими седыми усами, сразу вызывал к себе уважение. Он подкупал не только своим видом, за который сразу получил прозвище «Батя», но и деловитостью, с виду медлительной но рациональной. Всё делал без суеты и лишнего шума. Казалось, что бывалые фронтовики, которым он ставил задачи и давал поручения, как будто сами вызывались помочь старшине.

В эти дни Батя не перетруждал танкистов — поднимал в девять, лишних работ не придумывал, только те, которые было необходимо сделать для обустройства лагеря и обеспечения его жизнедеятельности.

Жук участвовал в установке столовой и чистке землянок. Вшивые матрасы, одеяла и постельное бельё, оставшиеся от немцев, снесли за лагерь и сожгли. После чего для участников этого мероприятия организовали стирку белья с кипячением и баню.

На третий день к двенадцати дня приехали последние одиннадцать курсантов, среди которых был Боцман.

Стрельников представился Боцману как старшему по званию, проверил его документы и предписание. Младший лейтенант — бывалый фронтовик, на груди награды. Было заметно, что старшина слегка озадачен тем, как же вести себя с офицером из числа подчинённых ему курсантов.

Боцман заметил затруднение старшины и, поняв его причину, рассудил, что лишние сложности во взаимоотношениях ему не нужны и решил дать понять, что в особых привилегиях не нуждается, готов выполнять распоряжения хоть и младшего по званию, но старшего по должности:

— Старшина, я после госпиталя. Ранение в ногу, поэтому переноска тяжестей пока противопоказана, а на камбузе картошку вполне могу чистить.

— Спасибо, лейтенант. Сегодня дежурный по кухне у нас есть. А как насчёт организовать караульную службу, смогёшь?

— Запросто!

— Вот и отлично. Тогда иди пока устраивайся, становись на довольствие на кухне, вещевое получишь у меня на складе. А там и организацией охраны займешься.

В землянке командира поджидали Миша, Женя и присоединившийся к ним Григорий.

После горячей встречи и объятий Боцман спросил:

— Григорий, а ты-то здесь какими судьбами?

— Напросился. Гляжу, Иван один, спрашиваю, мол, чего с экипажем случилось. Вот и решил тоже в командиры податься. Пошёл к Мирошнику. Он сначала сопротивлялся, а потом махнул рукой. Благо Иван не у дел как раз был. Вот его за меня в экипаж и определили. Всё одно ему в своём взводе проще.

— Ну что ж, значит Иван в твоём экипаже? Хорошо...

Устроившись на новом месте, Романов приступил к организации внутренней службы. Первым дежурным по школе назначил Михаила. Вместе с Женей прошёлся по периметру лагеря, проверил несение службы патрулями. К ним добавил ещё один пост.

Во второй половине дня к восточному посту со стороны райцентра подъехал легковой автомобиль. Из него вышли полковник и два офицера. Полковник невысокого роста, тучный, лет пятидесяти с круглыми линзами очков на загоревшем лице. Округлое лицо полковника излучало добродушие, а в маленьких глазах за линзами при желании можно было заметить пытливый и проницательный взгляд, свойственный умным и целеустремлённым личностям.

К полковнику молодцевато подошёл Михаил и, вскинув правую руку к виску, представился:

— Товарищ полковник, дежурный по лагерю гвардии-сержант Фёдоров. Разрешите ваши документы.

— Полковник Котельников, — ответил прибывший, протянув удостоверение и предписание.

Пока Миша изучал документы, полковник с интересом осмотрел лагерь, потом самого Михаила, задержался взглядом на его наградах на груди.

Из документов следовало, что полковник Котельников прибыл из Ташкента для вступления в должность начальника фронтовой школы младших офицеров бронетанковых войск.

Изучив документы полковника, Миша понял, что перед ним стоит начальник школы.

— Смир-р-рно-о-о! — громко он подал команду и обратился к новому начальнику с докладом: — Товарищ полковник, за время моего дежурства происшествий не случилось, личный состав школы выполняет хозяйственные работы по обустройству лагеря. Дежурный по лагерю гвардии-сержант Фёдоров.

— Вольно, — козырнув, ответил полковник.

— Вольно-о-о!

— С какого года на фронте, гвардии-сержант?

— С самого первого дня, товарищ полковник.

— Молодцом! Кто сейчас старший по школе?

— Старшина Стрельников.

Тут на шум появился и сам старшина.

— Товарищ полковник, старшина школы старшина Стрельников. Разрешите проводить в вашу землянку.

— Успеется. Старшина, через час построение личного состава, а сейчас покажите мне расположение лагеря, — говоривший с Мишей с тёплотой в голосе, сейчас он был сух и почему-то Мише послышались даже стальные нотки.

Старшина, сделав вид, что не заметил перемены тона полковника, повёл его и сопровождавших офицеров по лагерю...

Весть о прибытии начальника школы быстро разошлась по лагерю, к построению все уже были готовы — свежевыбриты, вычищены и подшиты.

— Равняйсь, сыр-р-рна! Равнение на... средину!

Командовал старшина. Полковник Котельников стоял лицом к строю курсантов, за ним два прибывших с ним офицера — майор и капитан.

— Здравствуйте, товарищи танкисты! — приветствовал полковник, выслушав доклад старшины.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — прозвучал недружный ответ.

— Вольно! Видать старшина вам мало каши даёт... Товарищи танкисты, будем знакомиться. Я — полковник Котельников Дмитрий Иванович, назначен начальником школы. Прибыл сюда из Ташкента с должности старшего преподавателя кафедры Тактики Военной академии механизации и моторизации. Буду вести занятия по тактике и военной топографии.

Прошу любить и жаловать, мой заместитель: инженер-майор Тихоня Павел Сергеевич, будет вести техническую подготовку. Капитан Апакидзе Иван Георгиевич — заместитель по политической части, отвечает за воспитательную подготовку.

Что ж, хочу отметить, что для меня и остальных преподавателей большая честь готовить офицеров из бывалых фронтовиков...

— Сам-то в тылу ряху наел, — ехидно прошептал Стручков, в строю стоявший за Боцманом.

— Разговорчики в строю! — прошипел в ответ стоящий рядом Гена Лапин и пнул Стручкова локтем.

— ... занятия начинаются через два дня. Послезавтра будет готово расписание занятий. Какие будут вопросы? — закончил речь Котельников.

Полковник выдержал паузу. Вопросов не последовало.

— Что ж, тогда, товарищи офицеры, старшина и вы, гвардии младший лейтенант, — Котельников посмотрел на Боцмана, — прошу в мою землянку на совещание, остальные: разойдись!

Совещание у начальника школы было недолгим. Полковник перечислил предметы, которые должны изучить будущие командиры, указал отводимое на них время. Учитывая условия военного времени, а также то, что все курсанты уже бывалые танкисты, особый упор на командирскую подготовку — тактика, взаимодействие, боевые уставы, владение картой, целеуказание. Водить танки должны уже уметь все, поэтому по вождению вначале одно контрольное занятие и экзамен в конце. А вот стрельбе и вооружению нового среднего танка необходимо уделить особое внимание.

Ближе к вечеру со стороны райцентра донёсся рёв моторов и лязг гусениц. По характерному звуку тридцатьчетвёрки узнать было легко.

Вскоре показалась колонна из четырёх машин. Впереди две тридцатьчетверки с шестигранными башнями, по форме напоминающими гайку. За ними две тридцатьчетверки без башен и закрепленным сверху различным имуществом и оборудованием.

— О, вот и матчасть прибыла, — радостно сообщил сам себе, вышедший навстречу Котельников.

Колонна подъехала и остановилась у КПП. Из танка выскочил капитан, убывший в первый день в штаб фронта.

— Товарищ полковник, колонна в составе двух средних танков и двух танковых тягачей прибыла без происшествий. Старший преподаватель гвардии-капитан Чиж.

— Здравствуйте, Андрей Терентьевич, — поприветствовал капитана Котельников, и продолжил: — А что это за надпись такая интересная на башне второго танка «Кузнец»?

— А экипаж там сплошные «кузнецы». Командир — Ковалёв, члены экипажа Кузнецов, Коваль и Ковальский.

— Оригинально. И как же они так в одном экипаже оказались?

— Коваль с Кузнецовым случайно, а Ковалёва и Ковальского, комбриг шутник у них, специально в этот экипаж определил. Назвать танк «Кузнец» его же идея. Говорят, что Кузнец своё название оправдал не раз — таранным ударом раздавил три немецких пушки, а на самом при этом ни царапины...

Вечером после ужина, когда Женя, прикрыв глаза лежал на заправленной койке, свесив в проход ноги в сапогах, к нему подошел Боцман и пнул того по каблуку.

— Ща как дам,.. — не открывая глаза прошипел Евгений.

— Ага, только больно не бей. Так, Женя, быстро подскочил и метнись за Мишей. Есть тема для обсуждения.

Минут через пять тройка танкистов устроилась на соседних нарах, а со второго яруса, проявив интерес к происходящему, свесился Гена Лапин.

— Итак, товарищи танкисты, собрал я вас по такому вопросу. Как вы уже знаете, занятия начинаются через два дня, которые требуются преподавателям для подготовки. Практически все работы по обустройству лагеря уже выполнены и большинство личного состава ничем не заняты. Миша, сообщи своему младшему товарищу, чем занимается личный состав, когда у него появляется много свободного времени.

— Когда у бойца появляется много свободного времени, ему сразу становится скучно и начинает тянуть на всяческие приключения, такие как употребление спиртного, азартные игры, мордобой, членовредительство и прочее. В общем, творить всякие беспорядки и непотребства, а это чревато и недопустимо!

— О! Учись, Женя, у мудрого опытного бойца. Эту науку ты, как будущий командир, должен усвоить чем раньше, тем лучше. Итак, у нас в наличии два практически свободных дня, в которые личный состав должен быть занят общим полезным делом. Можно просто общим делом, хоть и бесполезным, главное — занят. Наша задача придумать дело или дела, которыми будет занят личный состав, чтобы — что? Чтобы он не умирал от скуки и, в связи с этим, как верно заметил товарищ Миша, не творил всякие непотребства. Какие будут предложения?

— Футбол! — практически сразу донеслось сверху от Лапина.

— Отличное предложение. Этот вариант командованием уже рассматривался. Но за отсутствием спортивного снаряда, то бишь мяча, пока не подходит. В ближайшие выходные купим мяч в передвижном Военторге, а не будет в наличии — закажем. Какие ещё варианты?

На какое-то время танкисты задумались. Затянувшуюся паузу прервал Жук:

— Зарница!

Товарищи недоуменно посмотрели на Евгения. Первым ответил Миша:

— Женя, ты парень молодой, но не настолько же. Какая, нахрен, зарница? Это ж тебе не пионерский лагерь!

— Миша, ты не понял. Ну учения же всякие в армии проводят? Проводят. Вот я и предлагаю провести военно-полевую игру, в которой две команды — одна в обороне охраняет флаг, а другая этот флаг должна захватить.

— И как ты себе условное применение оружия представляешь, чтобы не поубивать друг друга?

— Подумаем. Решим.

— Что-то в этом есть, — задумчиво проговорил гвардии младший лейтенант Романов…

* * *

Женя Жук и Гена Лапин лежали на закрывавших траву опавших листьях за пожелтевшим кустарником и наблюдали за проложенной рядом тропой. Прижатые звёздочками, на их пилотках закреплены кругляши синей ткани. Танкисты в засаде, чтобы не пропустить «зелёных» по охраняемой тропе к флагу, который те должны захватить у «синих». У каждого в засаде по два взрывпакета для использования по «противнику» в военно-полевой игре.

Предыдущий день был потрачен на выработку правил игры, жеребьёвку — кто в какую команду попадёт, и последующую рекогносцировку местности «синими», чтобы определиться, где они установят флаг и организуют засады.

Правила установили такие. Команда синих из двадцати бойцов охраняет флаг. Древко флага необходимо воткнуть в землю в любом удобном месте в ограниченной зоне близлежащего леса. Для организации засад синие могут разбиваться на группы не меньше, чем по два человека.

Зеленых вдвое больше — сорок человек. Они могут разбиваться на группы не менее чем по пятеро. К каждой группе зеленых приставляется по посреднику или наблюдателю — с точным наименованием танкисты так и не определились, по крайней мере называть «судьёй» сразу отказались, — обязанному следить за соблюдением правил.

Синие из засад бросают взрывпакеты, которые были припасены на складе для тактических занятий и выбиты у старшины Стрельникова для проведения… тактических занятий. Если взрывпакет упал не дальше пяти метров от группы условного противника, группа считается уничтоженной.

Зеленые используют разряженное оружие и в случае обнаружения засады условно применяют его, имитируя стрельбу голосом.

Вначале игры синие по сигналу уходят в лес с флагом, чтобы установить его в заранее присмотренном месте и занять места засад. Через двадцать минут, по сигналу старшего посредника, в лес выдвигаются зеленые, которым на захват флага даётся три часа…

Евгений и Геннадий, после жеребьёвки попав в одну команду, объединившись в боевую двойку, вот уже с полчаса охраняли в засаде свой участок тропы, которую пересекал протекавший неподалеку небольшой ручей. Уже пару раз по лесу разносились хлопки взрывпакетов, но на их участке пока было спокойно.

Гена тихонько вздохнул и прошептал:

— Эх, Жэжэ, лучше бы ты баню придумал. А то лежим как дурни на сырой земле, коченеем.

— Гена, не романтик ты. Осенний лес, это же чудо как прекрасно. Тишина, покой. А запахи? Как пахнет грабами, опавшими листьями, гов… — Евгений запнулся.

— Чего?

Евгений потянул носом воздух, повертел головой в разные стороны, принюхиваясь, и продолжил:

— Да нет, показалось.

Через несколько минут Женя снова стал принюхиваться.

— Ген.

— У?

— Тебе не кажется, что дерьмом откуда-то пованивает?

— Нет, я моюсь по вечерам.

— Да ты-то тут причем?!

Поначалу еле заметный запашок стал преследовать Евгения более явственно. Он повернулся в одну сторону, в другую, посмотрел на Геннадия:

— Точно говорю, воняет же!

— Ты знаешь, а сейчас и я чую, — Лапин посмотрел на повернувшего набок Женю и, уперевшись взглядом чуть ниже груди, воскликнул: — Жэжэ! Да ты, мать твою, вляпался!

Женя опустил взгляд — на гимнастерке неприятного вида пятно, от которого характерно пованивало. Под листьями, на которых лежал Евгений, как оказалось, была достаточно свежая куча, которую он своим весом и выдавил.

В одном исподнем и сапогах Женя сидел на корточках по щиколотку в воде образованной ручейком небольшой запруды и с песком отстирывал в холодной воде гимнастёрку.

Послышался шум ломаемых веток, было слышно приближение нескольких человек. «Не, с такими в разведку нельзя ходить», — успел он подумать, когда из-за деревьев вышли пятеро бойцов из команды «зелёных» и шестой — с белой повязкой посредника на рукаве.

— Опа! Какие люди. Парни, мы синего поймали! — воскликнул один, наставив на Евгения автомат без магазина.

Остальные радостно загалдели.

— Пошли, мы тебя в плен взяли!

— Мужики, дайте хоть гимнастерку от дерьма отстирать!

— Ха-ха! Он ещё и обгадиться успел! — заржали окружившие Евгения «зеленые».

Тут на берег в паре метров от Жука упал взрывпакет с дымящимся запальным шнуром — Гена не подвёл. Женя с улыбкой обвел взглядом взявших его в плен и сказал:

— Бабах, черти!

* * *

На следующий день начались занятия. Учёба шла с утра до ночи без выходных. До обеда читались лекции и проводились групповые занятия, после обеда — практические занятия на танкодроме. Только вторая половина воскресенья выделялась курсантам на личное время — написать письма, постираться.

Так прошёл месяц.

Как-то вечером, сразу после ужина, Боцман завалился на нары отдохнуть.

— Романов! К начальнику школы! — выпалил вбежавший в землянку дневальный и сразу же исчез.

Раздосадованный Боцман нехотя поднялся, привёл себя в порядок и молча вышел.

В штабной землянке уже находилось несколько человек. Капитан Чиж, Миша, ещё один курсант из взвода техников, старший лейтенант Гущин. Увидеть Мишу в штабной землянке Боцман не ожидал, но появлению особиста удивился ещё больше. Последний едва заметно кивнул и продолжил делать вид, что не проявляет интерес к происходящему.

Минутой позже зашли полковник Котельников, майор Тихоня и ещё два курсанта из числа техников.

Когда все расселись вокруг стола, Котельников начал совещание.

— Товарищи курсанты, — обратился он к четверым курсантам, — инженер-майор Тихоня рекомендовал вас как наиболее опытных механиков-водителей. Первый вопрос: кому из вас не приходилось разгружать боевые машины с эшелона?

Ответа не последовало.

— Хорошо. На всякий случай спрошу иначе. Кому приходилось разгружать танк с платформы?

Каждый из присутствующих курсантов ответил утвердительно.

— Просто замечательно. Инженер-майор своё дело знает. Впрочем, как всегда. Тогда, товарищ майор, изложите присутствующим суть дела.

— Товарищи, — начал Тихоня, — завтра на станцию прибывает эшелон с четырьмя танками для нашей школы. Машины новые, секретные, поэтому о завтрашнем мероприятии не должен знать никто кроме здесь присутствующих. Суть задачи: разгрузить и перегнать танки сюда, в парк школы. Во время марша в каждом танке кроме механика будет офицер. В первом — я, во втором — гвардии капитан Чиж, в третьем — гвардии младший лейтенант Романов, в четвёртом — старший лейтенант Гущин. Дмитрий Иванович, у меня всё, — закончил майор.

— Спасибо. Товарищи, обращаю ваше внимание — старший лейтенант Гущин командирован к нам для контроля за соблюдением мер по обеспечению секретности. Его распоряжения прошу считать моими распоряжениями. Какие будут вопросы?

— Товарищ полковник, разрешите? — обратился Миша и на утвердительный кивок продолжил: — Мы же тридцатьчетвёрошники, справимся ли с новой машиной?

— С этой точно справитесь, — ответил Котельников и хитро улыбнулся. — Еще вопросы будут?.. Что ж, сбор завтра у КПП в десять часов. А сейчас все свободны.

Утром, за полчаса до выезда у КПП стояли переделанный из тридцатьчетвёрки тягач, крытая брезентом полуторка и легковушка начальника школы.

К десяти часам все погрузились, колонна во главе с машиной Котельникова отправилась на станцию...

Состав с танками ещё не прибыл. Начальник станции сообщил Котельникову, что он ожидается где-то через час. Сильно разрушенное здание станции не восстановили, и начальник станции временно разместился в вагоне на запасном пути. В этот вагон, продрогшие на морозе танкисты и забились.

Посреди вагона стояла печка-буржуйка, рядом сложены наколотые дрова. Скамеек для большей части танкистов не нашлось, поэтому они расположились прямо на полу вокруг печи, вытянув в её сторону порядком окоченевшие ноги в кирзовых сапогах. Теплые ватные штаны и куртка зимнего танкового комбинезона хорошо защищали от мороза, но в кузове полуторки даже в зимних портянках ступни неподвижных ног промерзли основательно.

Пока танкисты, используя минуты вынужденного безделья, развалились отдохнуть на полу теплушки, Гущин отлучился проверить оцепление и обстановку вокруг станции. С ним пошёл немолодой капитан, начальник охраны станции.

Старший лейтенант и капитан отсутствовали около получаса. За это время несколько раз звонил телефон, по которому беседовал начальник станции. После одного из таких звонков он подошёл к Котельникову и доложил, что состав с техникой прибывает через двадцать минут.

Вернулся Гущин. По колено в снегу, лицо довольное, на морозе раскраснелось. За ним вошёл капитан. Гущин тут же отозвал в сторону начальника станции.

— Почему разгрузка эшелона планируется на северной платформе? — спросил он.

— На этой платформе всегда товарняк разгружается.

— На западной стороне одна колея вправо в лес уходит. Там у тупика высокая платформа. Почему не там?

— К этой платформе подъездная дорога снегом занесена, грузовикам не проехать.

— А танкам?

— А танки, оно конечно, пройдут.

— Других противопоказаний нет?

— Да вроде нет.

— Вроде?

— Точно нет.

— Тогда эшелон прошу под разгрузку направить на эту колею.

Гущин повернулся к стоявшему рядом начальнику оцепления.

— Товарищ капитан, действуем как договорились.

Капитан кивнул и покинул вагон.

После этого Гущин доложил Котельникову, что принял решение произвести разгрузку эшелона в стороне от посторонних глаз...

Нестройной колонной танкисты подошли к месту разгрузки, когда эшелон уже остановился.

Эшелон состоял из семи вагонов. На первой платформе установлены две счетверённые зенитные пулемётные установки. На следующих четырёх платформах — что-то крупное и бесформенное, покрытое брезентом. Шестой вагон — пассажирский для сопровождающих и охраны поезда. Последний точно такой же, как и первый — платформа с двумя ЗПУ.

Конечно же внимание танкистов было приковано к вагонам со второго по пятый. Каждому не терпелось увидеть те новые танки, на которых скоро будут бить фашистов.

Обычно танки на платформах брезентом не накрывались или накрывалась их верхняя часть так, что гусеницы оставались открытыми. Сейчас брезент закрывал боевые машины полностью и его нижние края надёжно привязаны к платформе. Что под брезентом танк понять было трудно — брезент облегал что-то овальное и больше напоминал стог сена. Из-под брезента в задней части каждого вагона торчал жестяной дымоход. Из дымоходов поднимались ленивые струи белого дыма, наполняя воздух запахом сгоревших сухих сосновых поленьев.

Из пассажирского вагона вышли два офицера. Как старшему по званию среди встречающих они представились Котельникову. Это были начальник поезда и начальник караула. После того как прибывшие ознакомились с документами, предъявленными Котельниковым, начальником станции и Гущиным, все пятеро поднялись в вагон для уточнения формальностей.

Через несколько минут из вагона вышли Гущин и начальник караула поезда. Они обошли четыре охраняемых вагона, особист тщательно проверил пломбы, заглянул в щель в месте стыка брезента в передней части второй платформы и с кем-то там переговорил. После этого оба офицера вернулись в пассажирский вагон.

Через три минуты все офицеры, которые заходили в вагон, вышли на улицу.

— Становись! — прозвучала команда.

Майор Тихоня приступил к последнему инструктажу перед разгрузкой.

А в это время бойцы из состава караула эшелона начали отвязывать брезент от платформы. Танкисты, стоя лицом к составу, слушали инструктаж вполуха и с большим интересом наблюдали за расчехлением груза. Когда по строю прокатился вздох разочарования, майор прервался и оглянулся. Из-под брезента, который только начали стягивать, выглядывала до боли знакомая тридцатьчетвёрошная ходовая часть. Вскоре брезент был стянут полностью и обнажил большие мешки с соломой, привязанные к танку для изменения его формы. Полминуты и срезанные мешки лежат на земле...

На какое-то время воцарилась гробовая тишина. Все с огромным интересом разглядывали открывшуюся им картину. На хорошо известном корпусе танка Т-34 башня новой конструкции — просторная, обтекаемой формы, с командирской башенкой и новой длинноствольной пушкой большего калибра. Башня на время транспортировки развёрнута назад, ствол пушки опущен.

Теперь было видно, что труба дымохода, из которой шёл дым, выходила из-под днища. Там, на поверхности платформы под трансмиссией танка была установлена специальная низкая печь прямоугольной формы. Один из бойцов караула лёжа под днищем топил печь для поддержания танка в готовности в любой момент завести двигатель...

— Ого! — нарушил тишину чей-то удивлённый возглас.

— Братцы, да у него же пушка от самоходки! — сказал другой.

В самом деле, прибывшие новые танки Т-34-85 имели такую же 85-мм пушку, как и известные своими противокошачьми свойствами средние самоходки СУ-85.

— Тигра, наверное, с километра возьмёт...

Боцман, не обращая внимания на возгласы товарищей, аж заскрипел зубами, когда подумал, что теперь встретиться с Тигром он может на равных. Ну, почти на равных…

Во время разгрузки второй танк, успешно съехав с платформы, вдруг заглох. Порядком разрядившиеся за дорогу и на морозе аккумуляторы не позволили завести его снова. Подогнали тягач, дёрнули. Танк завёлся и отъехал от платформы.

Пока дергали заглохший танк, никто особенно не заметил возникшую проблему у третьей машины. Механик-водитель, сопровождавший танк с завода, сел на своё место в танке и не пускал Мишу за рычаги. Когда второй танк отъехал, внимание присутствующих привлёк Миша. Он стоял перед третьим танком и, размахивая руками, громко что-то доказывал сидящему внутри на месте водителя.

— Фёдоров, что случилось? — спросил подошедший Котельников.

— Да вот, товарищ полковник, сел за рычаги и не пускает!

Полковник посмотрел в люк. На него из-под шлемофона смотрели глаза, в выражении которых можно было прочесть обиду и упрямство.

— К машине! — негромко, но властно приказал Котельников.

— Вы кто? — спросил он вылезшего и вытянувшегося по струнке танкиста.

— Гвардии старший сержант Смирнов, механик-водитель этого танка.

— Фронтовик?

— Так точно!

— Почему не уступили рычаги?

— Это мой танк, товарищ полковник!

— Что значит мой?! Личный, что ли?

— Никак нет, государственный, конечно… Товарищ полковник! Я же за этим танком с фронта на завод. Сам его собирал, сам обкатывал. Разрешите мне… А?

В этом «А?» было что-то настолько трогательно-детское и непосредственное. Отказать в такой просьбе, тем более фронтовику, Котельникову было трудно.

— Миша, что скажешь? — вдруг по имени спросил полковник.

— Да ладно, что мы, звери какие? Пусть ведет, — улыбнулся Миша.

— Хорошо. Тогда, сержант Фёдоров, до возвращения поступайте в распоряжение техник-лейтенанта Пименова — у него на тягаче экипаж неполный.

Больше проблем не возникло и, как только четвертый танк покинул платформу, машины сразу без промедления выстроились в колонну и покинули станцию.

Трос, одним концом зацеплённый за крюк на корме тягача, лежал на снегу. Лейтенант Пименов посмотрел на трос, на удаляющуюся колонну, за которой должен следовать тягач и спросил Мишу:

— Ну что, уложим по приезду?

— Ага, что ему на снегу сделается?

Лейтенант и Миша устроились на броне с двух сторон от люка механика-водителя. Тягач начал нагонять колонну.

Примерно к середине пути, когда проезжали небольшую рощу, неожиданно нос тягача слегка приподняло, послышался резкий звук, похожий на вибрацию сильно натянутой струны, тягач дернуло вперед и вдруг сверху, с огромной силой что-то ударило по лобовой броне тягача.

Механик от неожиданности резко ударил по тормозам, Миша и Пименов скатились на снег. Примерно посередине носовой части тягача, справа от люка водителя, лежал тяжелый стальной коуш свободного конца троса.

Пименов отряхнулся, молча достал портсигар, открыл, протянул его Мише и вылезшему из люка механику. Все трое скурили свои папиросы, не проронив ни слова. Ладно в бою, но тут, погибнуть от вдруг непонятно как прилетевшего троса. Если бы удар пришёлся немного в ту или иную сторону кто-то из танкистов мог бы сейчас корчиться в предсмертных судорогах. В похоронке домой так, наверное, и написали бы: мол, погиб ваш сын совсем не в бою, а по собственной глупости от летающего стального троса…

Пришли немного в себя. Пошли назад посмотреть, что же случилось. На корме вдребезги разбитая тросом топливная бочка. В двадцати метрах за тягачом нашли торчащий из земли повреждённый, но крепкий отросток корня. Так бы и торчал он ещё годы, и никто бы даже не споткнулся, а тут возьми да зацепись за него волокущийся по земле коуш.

Танкисты тщательно уложили трос на штатное место и продолжили путь.