Стальной кочевник

Глава 1

Толстый араб, облаченный в расшитые золотой нитью одежды из тончайшей шерсти, источавшие сладковатый запах дорогих благовоний и пота, прижал мясистую, унизанную перстнями руку к груди. Его улыбка была маслянистой, как пролитое на песок оливковое масло, а в маленьких, глубоко утонувших в складках жира глазах не было ни капли тепла.

— Договорились, уважаемый Мойша, — прозвучало его бархатное, чуть хрипловатое бормотание на ломаном местном наречии. Он слегка склонил голову, и тяжелая золотая цепь на шее глухо звякнула. — Аллах милостив к тем, кто держит слово.

Мойша Аронович, сухопарый и жилистый, в своем скромном, но безупречно чистом кафтане, ответил поклоном, столь же учтивым и пустым. Его седые, аккуратно подстриженные баки дрогнули.

— Приятно иметь дело с человеком слова и понимания, уважаемый Абдул, — его голос был мягким, почти медовым, но за ним сквозила стальная уверенность. — Товар будет доставлен в целости и сохранности, как всегда.

Со стороны, два почтенных дядьки, обменивающиеся любезностями после удачной сделки. Добродушные, довольные собой и миром, может, даже немного смешные в своей церемонности. Но этот фасад был тоньше папиросной бумаги. Абдул ибн Хассан — не просто купец. Его караваны везли не только шелка и пряности. Он был известен как один из главных поставщиков «живого товара», человек, чье богатство вымощено слезами и страхом. Мойша Аронович, с его безупречными манерами и певучей речью, был его верным пауком в этой паутине, мастером находить и доставлять «груз» с холодной эффективностью. И мне плевать бы на них по большому счету, если бы одной из тех, кого Мойша уже договорился погрузить в караван Абдула на рассвете, не была моя сестра Катя.

Сама мысль казалась абсурдной, как кошмар наяву. Мы жили в доме старого Ашота уже три года. Три года относительного покоя и какой-то хрупкой стабильности. Ни слова о продаже, ни намека. Я, Артем, пахал как вол — конюшня, дрова, мелкий ремонт. Кате всего семь, но она уже ловко управлялась с метлой и тряпкой, помогая жене хозяина, Марте, поддерживать порядок в этом огромном, вечно продуваемом морскими ветрами доме на обрыве. Ашот… Ашот был неплохим, в общем-то. Не бил понапрасну, кормил сносно. Но у него была страсть — карты и вино. И вот теперь, после очередного загула, случилось то, чего я панически боялся: он проигрался. Проигрался так, что пришлось ставить на кон — нас, рабов. Троих уже отправили с каким-то проходящим отрядом, случайно подслушал я шепот в кухне. А за Катей… за Катей должны прийти утром, пока Марта, уставшая и ничего не подозревающая, будет спать.

Мысль побежать к Марте, упасть ей в ноги, выть от страха и просить спасения — мелькнула, и тут же погасла. Да, она женщина с характером, ее гнев был страшен. Но деньги уже перешли из рук Мойши в карман Ашота (или, скорее, в карман его кредитора). Марта могла кричать, бить посуду, но отменить сделку? Вернуть серебро? В этом мире, в этом городе под названием Берей? Нет. Оставался один путь — бегство. Куда? Пока не знал. Но планы грызли мой мозг уже давно. Были варианты — продуманные до мелочей. Оставалось выбрать лучший и рвать когти. Сейчас.

Я затаил дыхание, прижавшись спиной к прохладной, шершавой стене за массивным дубовым шкафом в темной нише кладовой. Взрослый здесь не поместился бы, но я, в свои семнадцать лет, был ростом с тринадцатилетнего — метр шестьдесят с копейками, а весил едва ли полста кило. Кости да кожа. Отец, царствие ему небесное, глядя на меня только хмурился и головой качал. Мол трудно будет в этом мире, если б там, в родном… Но для меня мир Степи и был родным. Я родился уже после Переноса, в тихом лесном поселке где-то на севере. Народ освоился, потихоньку наладились условия жизни. Помню запах хвои, дым печек, крики ребятни… Пока не пришли Они. Не грабители даже — саранча. Все смели. Отец и мать закрыли нас в погреб, где мы с трехлетней Катюшкой дрожали, прижавшись друг к другу. Потом — бесконечная дорога, вонь, голод, унижение. Рынок в каком-то чужом, огромном и страшном городе из камня. И наконец — холодное железо, клеймо, выжженное на шее под левым ухом. Знак собственности. Нам еще повезло. Попали к Ашоту. Он был из того мира, что канул в прошлое. Иногда, под хмельком, рассказывал о странах, где люди были «братьями», о машинах, летающих по небу. От того, наверное, и относился к нам не как к скоту, а как к… несчастным слугам. Дал крышу, кормил, не мучил. Но улицы Берея… Вот что было моей настоящей пыткой.

Поначалу, пока не освоился, отсиживался по дому. Но потом пришлось выходить. Сбегать на базар, узнать цены, отнести посылку. Город Берей лепился к крутому морскому обрыву. Камень, только камень — серый, пористый, легко режущийся, но прочный. Домишки в три окна, слепленные кое-как на окраинах, подальше от штормовых ветров и соленых брызг. Побогаче — с внутренними двориками, ставнями. А наш дом — настоящий дворец в два этажа, с балконами, смотрящими в бескрайнюю синеву моря, и огромным залом, где гулял сквозняк. Отсюда до шумного, вонючего базара у пристани — целая эпопея. Лабиринт узких, кривых улочек, вымощенных тем же пористым камнем, уже стертым до гладкости миллионами ног. И язык… Ашот и Марта говорили дома по-русски, на старом наречии. Я понимал местную тарабарщину — дикую смесь тюркского, арабского, русского и бог весть чего еще — мог даже объясниться, но акцент, моя худоба, бледная кожа и, главное, клеймо на шее, сразу выдавали чужака. Раба. Каждый выход «в город» был испытанием на прочность. Обязательно кто-нибудь толкнет, обзовет, попытается обокрасть или просто пнет, как бродячую собаку. «Клейменый щенок! Чего смотришь? Иди отсюда, воняешь!» — это еще самое безобидное, что можно было услышать.

Воздух в душной кладовке внезапно показался мне густым и спёртым, как вата. Я резко встряхнулся, словно очнувшись от кошмарного забытья. «Господи, теперь надо поторопиться! Сколько я тут просидел, подслушивая этих гадов? Минут тридцать? А то и больше…» Время, проведенное за шкафом, было потеряно безнадежно. Сердце колотилось неровно и гулко. «Будут спрашивать, почему так долго… Марта, или сам Ашот в похмелье… Могут и дрыном огреть за промедление, а то и ремнем отходить…»

Да еще и дорога, будь она неладна… Отправляясь на рынок за специями для кухни господ, я избрал путь не прямой, а окольный, старательно обходя все самые «злачные» места. Оба трактира рядом с которыми могли запросто одарить тумаком просто за косой взгляд; бордель у чьих ворот вечно околачивалась подозрительная шваль, готовая сцапать одинокого прохожего; школу для отпрысков знатных семей, где юные господа, скучая от уроков, развлекались, третируя слуг и зазевавшихся рабов; и, конечно, казармы городской стражи — вечный источник громкого шума, пьяной брани, драк и потенциальных, совершенно непредсказуемых неприятностей. По прямой до рынка было рукой подать, меньше километра по пыльным улочкам. Но мой маршрут, петляющий по задворкам, вдоль глинобитных заборов и зловонных сточных канав, удлинял путь раза в три. И ладно бы только расстояние! Бывало, обходишь, обходишь, наворачиваешь круги, и в самом, казалось бы, тихом закоулке натыкаешься на неприятности.

Я уже почти расслабился, почувствовав знакомый запах пряностей и гниющих овощей, доносившийся с базара. Самые опасные участки, казалось, остались позади. Ещё пара поворотов — и безопасность многолюдной торговой площади. Именно в этот момент из-за угла низкой сакли с облупившейся штукатуркой раздался знакомый, насквозь фальшивый голос:

— Эй, клейменный! Куда путь держишь, крысенок? Ну-ка, иди сюда, поближе!

Кричал Саид. Местный заводила, из обедневшего, но всё ещё кичащегося своим родом семейства. Старше меня на год, выше на голову и крепко сбитый, как молодой бычок. Его лицо, покрытое шрамами от потасовок и щербинами от оспы, напоминало старый, побитый кирпич. Но в глазах Саида горела непоколебимая уверенность, что он — первый красавец квартала. На поясе у него всегда болтался дорогой, хотя и плохо отточенный, кинжал — символ статуса. Я его как огня боялся. У меня и один на один шансов не было — весовые категории разные, а уж когда он со своей неизменной свитой… А свита, как по заказу, была тут как тут: толстый Адам, дышащий перегаром даже утром; худой и длинный, как жердь, Равшан с вечно бегающими глазами; и маленький, но очень широкий в кости, Изя Штеферсон — единственный из всей компании, кто сносно понимал по-русски. Бежать? Бесполезно. Догонят, затолкают в тупик, и тогда будет только хуже.

— Чего тебе? — буркнул я, старательно коверкая слова на местном наречии.

Саид залился громким, натужным ржанием. Его смех подхватили приспешники. Адам фыркнул, как тюлень, Равшан хихикнул тонко, а Изя усмехнулся уголком рта, переводя взгляд с Саида на меня.

— Ты хоть понял, что ляпнул, скотина? — отсмеявшись, процедил Саид, делая два шага вперед и загораживая собой узкий проход. От него пахло табаком, потом и чем-то кислым. Его тень накрыла меня целиком. — Говорить по-людски научись, прежде чем рыло помойное открывать!

— Че надо? — уже по-русски выпалил я, косясь на Штеферсона и инстинктивно прижимаясь спиной к прохладной, шершавой стене дома. Внутри всё сжалось. В принципе, можно было вообще молчать. Сценарий был выучен наизусть: толкнут, свалят с ног в придорожную грязь, изваляют, надавав подзатыльников и пинков по рёбрам и мягким местам. Сильно, до увечий, не били — уважали чужую собственность, не хотели портить «товар». Но унижение, боль и грязная одежда, за которую потом влетит от Марты, были гарантированы. Я уже машинально приготовился прикрыть голову руками, поджав колени.

Но судьба, на этот раз, смилостивилась. Из-за поворота главной улицы донесся глухой лязг железа и тяжёлая поступь. Появилась цепочка человек в десять. Пленники. Высокие, широкоплечие, поджарые, но сгорбленные под тяжестью цепей, сковавших их запястья и щиколотки. Лица заросшие, измождённые, глаза потухшие. Лохмотья одежды, когда-то, видимо, добротной, теперь не скрывали синяков и ссадин. Судя по всему, новые «переселенцы» из старого мира. Конвоировали их серьёзно: с каждой стороны по двое стражников с длинными ружьями, и ещё двое сзади, с арбалетами наперевес — для страховки. Их лица под стальными шлемами были вырезаны из того же серого камня, что и город, — суровые, недобрые, бесстрастные. Появление конвоя заставило даже Саида на мгновение опешить, отступив на шаг назад.

— Вах-вах-вах — пробормотал он, сплёвывая, и вся его ватага уставилась на мрачное шествие, забыв про меня.

Этого мига мне хватило. Не раздумывая, я рванул в противоположную сторону, нырнул в первую попавшуюся узкую щель между домами, петляя по знакомым, как свои пять пальцев, задворкам. Сердце колотилось, ноги дрожали, но страх придавал сил. Через несколько минут, оглушённый внезапно нахлынувшей какофонией звуков, я вынырнул на окраину базарной площади.

«Ну вот и базар…» — выдохнул я, чувствуя, как напряжение начинает понемногу спадать. Здесь, в этом кипящем котле жизни, среди криков зазывал, рёве ослов, запахов специй, грязи, жареного мяса и тухлой рыбы, можно было перевести дух. Площадь кишела народом — торговцами, покупателями, ворами, гадалками, нищими. И здесь же маячили, как грозные истуканы, базарные «церберы». Здоровенные, в потёртых кожаных доспехах, с лицами, словно высеченными из гранита, и с неизменными, затертыми до блеска деревянными прикладами автоматов Калашникова за спиной — символом их абсолютной власти здесь. Они патрулировали основные проходы, и на любой конфликт — драку, кражу, громкий спор — реагировали молниеносно и без разбору: хватали всех участников потасовки, вышвыривая за пределы рыночной ограды, да еще и награждая по пути подзатыльниками, тумаками и пинками — в назидание остальным. Здесь драться или привлекать внимание стражей было себе дороже.

Моя же цель лавка специй в третьем ряду от входа, под ветхим навесом из выцветшей парусины. Линда, молодая кухарка в доме господ (тоже рабыня, но рангом повыше, почти член семьи), отправила меня за острым перцем и какой-то экзотической гадостью с невероятно труднопроизносимым названием. Чтобы я точно не ошибся, она каллиграфически, крупными буквами вывела название на обрывке грубой упаковочной бумаги.

— Доброго здоровьица, уважаемый Капча-ага, — поздоровался я, почтительно склонив голову перед низким деревянным прилавком, заваленным мешочками, корзинками и пакетиками с разноцветными порошками и зернышками.

Продавец специй, дед Капча, был уже немолод, но держался бодро. Его морщинистое лицо, похожее на высохшую, загорелую грушу, обрамляли седые, пышные, как кусты, брови и такая же седая, коротко подстриженная бородка клинышком. Глаза, маленькие и очень живые, смотрели на мир из глубины морщин с вечной, мудрой усмешкой. То ли араб, то ли еврей — в нашем городе все вольные торговцы принадлежали к одной из этих общин, дед Капча выделялся своей добротой. Он неизменно был добр ко мне, рабу. И когда я покупал у него специи по поручению господ, он всегда, украдкой, делал мне небольшую скидку. «Скидка за быстрые ноги и честные глаза, Артёмка», — подмигивал он.

В зависимости от суммы заказа, она варьировалась от половины акче — маленькой серебряной монетки, похожей на тыквенную семечку, — до двух, а то и трёх таких «семечек». Для меня это был целый капитал.

Может, из-за моего возраста, а может, видели во мне что-то, но так ко мне относился не только он. Анджей-мясник, вечно окровавленный и громогласный, тетка Фрода, торговка рыбой, Рашид, важный продавец муки и круп, даже вечно недовольный Ирод, торговавший фруктами, порой делал небольшую скидку. Что-то из этих нежданных «барышей» я тут же тратил, покупая у разносчика стакан ледяного шербета — роскошь в летний зной. Что-то бережно откладывал, пряча в тайник под камнем во дворе. Мельком, украдкой, я задумывался о будущем. Что можно купить на эти гроши? Свободу? Смешная мысль. Но копить всё равно копил. Накопилось немного: один целый динар — увесистый, с непонятной вязью — и штук сорок тех самых маленьких серебряных акче. Даже эта, ничтожная для свободных сумма, была для простого раба невероятным, почти сказочным богатством.

— Здравствуй, Артёмка, — улыбнулся дед Капча, его глаза исчезли в сети морщин. — Что сегодня понадобилось уважаемой Линде?

— Перец острый, одну меру, — быстро проговорил я, — и вот это.

Я протянул ему бумажку с каракулями Линды.

Дед взял её, поднёс к самым глазам, сморщился ещё сильнее, прочитал, громко крякнул, прокомментировав,

— Охо-хо, изысканный вкус у нашей Линды…» — и полез в огромный, пропахший насквозь тысячами ароматов холщовый мешок, лежавший под прилавком. Его движения были неторопливы, но точны, пальцы ловко перебирали мешочки. Я замер в ожидании, оглядывая яркое, шумное, опасное и такое живое море базара, чувствуя на краткий миг иллюзию относительной безопасности под прищуренным, по-отцовски добрым взглядом старого торговца. Но мысли уже мчались вперед, к дому, к Кате, к страшному рассвету и к единственному выходу — бежать.

Глава 2

Обратно дошёл без приключений, хотя пару раз был на волоске. Первый, когда свернув за угол переулка возле кожевенных мастерских, чуть не врезался носом в грудь самого Саида. Он стоял спиной, что-то громко обсуждая с Равшаном. Я успел шарахнуться в глубокую нишу под разваленной аркой, прижавшись к холодному, влажному камню. Затаив дыхание, слышал их голоса в метре от себя, чувствовал знакомый запах табака и пота. Промедли на секунду — и всё. Второй раз: на узкой улочке у самого подножия обрыва, где дорога была не шире телеги, раздался грохот копыт и дикий вопль: «Прочь с дороги, гнида!». Какой-то придурок на взмыленной лошади несся прямо на меня. Я отпрыгнул в сторону, прижавшись к чьим-то воротам, а крупное животное с безумными глазами промчалось в сантиметре, задев меня горячим, мокрым боком. Пыль поднялась столбом. Но — обошлось.

Кухня встретила меня запахами пригоревшего жира и вечерней похлебки. Линда, облокотившись на массивный дубовый стол, полировала медный таз до зеркального блеска. Увидев меня, она томно вздохнула, отставив таз. Звук был похож на шипение выходящего пара.

— Ну, и где пропадал? Что так долго? — Её голос был низким, хрипловатым, как у курильщицы, каковой она и являлась. Линде всего двадцать три, но в ее карих глазах, обрамленных неестественно густыми ресницами, и в манере держаться было столько усталой циничности, будто ей все пятьдесят. Она «успела» многое в этой жизни. Мне, конечно, официально не докладывали о её прошлом, но стены в этом доме тонкие, а я умел слушать и складывать услышанные обрывки в целую картину. Я знал, что хозяин лет семь назад выкупил ее из какого-то злачного портового борделя, куда девушка попала чуть ли не ребенком и «работала» до изнеможения. Теперь, номинально числясь здесь поварихой, основным ее занятием было ублажать старого Ашота раз в неделю, да иногда выполнять капризы его гостей. Казалось бы, ужасная судьба. Но Линда не «парилась». Как-то раз, будучи изрядно выпивши дешевого виноградного бренди, она пробормотала мне, покачиваясь: «Лучше, парень, один старый хрыч раз в неделю, чем десяток вонючих, пьяных моряков за ночь. И поцарапают, и искусают, и синяков не сосчитать… А тут — чисто, сытно, и барин хоть и противный, но тихий». В общем, всех всё устраивало. Даже жену Ашота, Марту, которая, видимо, сама была не прочь переложить супружеские обязанности на чужие плечи.

— Там очередь… — соврал я, стараясь смотреть максимально честными, широко раскрытыми глазами. — А потом Капча-ага отошел куда-то, пришлось ждать.

Линда прищурилась, оценивая меня. Ее взгляд скользнул по моей пыльной рубахе, задержался на подозрительно чистом лице. Но, видимо, решила не копать глубже.

— Всё купил? — спросила она, лениво шевеля своим необъятным бюстом, туго стянутым ярко-красной кофтой из тонкого шелка. Ее движения были отточенными, привычно привлекающими внимание.

— Как заказывала, по списку. Всё тут. — Я показал на мешочек со специями, который положил на стол.

— Ладно, — махнула она рукой с длинными ногтями. — Иди уже… И не рассиживайся, конюшню не забудь. Вагиф, поди, опять спит, как сурок.

Я ушел, но не «рассиживаться», как она думала. Каждая минута была на счету. Мои обычные обязанности включали уход за лошадьми, а точнее — уборку за ними. Три рысака для выезда, две упряжные кобылы и пара резвых жеребят срали с поистине промышленным размахом. Чистка конюшни занимала каждый день по нескольку изнурительных часов. Сначала я сгребал навоз тяжелыми вилами в старую, скрипящую тележку, потом вывозил за ворота на специальную площадку. Оттуда это «богатство» увозили раз в неделю крестьяне на поля, иначе вонь в жаркую погоду стояла такая, что окна не откроешь. Но сегодня я шел в конюшню не с привычной тоской, а с лихорадочным возбуждением, смешанным со страхом. Там, в дальнем углу, за грудой старой, пропахшей потом сбруи, седел и прочего хлама, было кое-что припрятано.

Небольшой, но смертоносный охотничий арбалет с композитными плечами. Я спер его по случаю несколько месяцев назад у перепившегося вдрызг стражника, валявшегося без чувств после драки. Риск был огромный, но я его вытащил, спрятал под рубахой и принес сюда. Удобный, относительно легкий, и, что самое главное, тихий и убийственно эффективный на короткой дистанции. Болтов, правда, всего два, с тяжелыми бронебойными наконечниками. Но для моего плана больше и не надо. Два стражника на воротах. Два болта. Арифметика простая и жуткая. Я не хотел убивать, но выбора не было.

Зайдя в конюшню, меня окутал знакомый, густой запах — смесь конского пота, навоза, сена и кожи. Я резко осмотрелся. Конюх Вагиф, как и предсказывала Линда, дрых на сеновале. Этот вечно пьяный азербайджанец в это время почти не появлялся внизу. Прислушался. Да, оттуда доносилось мощное, мерное храпение, от которого дребезжали стропила крыши. Убедившись, что просыпаться он не собирается, я осторожно отодвинул тяжелое, пыльное седло, снял пару старых попон и отгреб кучу прелого сена. Вот он. Завернутый в тряпку, лежал мой ключ к свободе. Я вытащил арбалет. Протер ладонью холодный металл направляющей, проверил тетиву — тугая, без повреждений. Красивый, почти новый. Сердце забилось чаще. Оставалось взвести его. Упирая приклад в живот и напрягая все мышцы спины и рук, я с трудом, но взвел тетиву, почувствовав знакомый щелчок фиксатора. Потом аккуратно вложил один болт в желоб. Теперь он был готов к бою. Спрятать его нужно было так, чтобы ночью, в темноте и спешке, можно было схватить мгновенно. Место я присмотрел заранее, как и все детали в моём плане. Почти каждый вечер, лежа на своей жесткой соломенной подстилке в каморке под лестницей, я мысленно прокручивал весь этот путь: тихий подъем, крадущийся шаг по скрипучим половицам, спуск в конюшню, оружие, путь к воротам, выстрелы, быстрый бросок к машине… Старался предусмотреть каждую мелочь, каждую возможную помеху.

Несмотря на свое жалкое положение раба и юный возраст, водить я умел. Отец научил в свое время, еще в нашем поселке. Помню, как он усаживал меня за руль старенькой «буханки», и ставил мои ноги поверх своих на педали. «Сцепление плавно, Тёма, плавно… Газ чуть-чуть… Руль держи крепче!» Нива, УАЗики, пара уцелевших иномарок — я крутил баранку всего, что могло ехать. Стрелять отец научил тоже рано. Лет семь мне было, когда я впервые разобрал и собрал автомат Калашникова, чуть не описавшись от восторга. А до этого баловался со старым гладкоствольным «Ижом» — по банкам, по мишеням. Ну а что? Суровые времена, суровые решения. Отец говорил: «Мир не сахар, сынок. Уметь защитить себя и своих — не прихоть, а необходимость». И ведь как в воду глядел. Единственное, что сейчас напрягало — долгое, очень долгое отсутствие практики. Помню свой первый самостоятельный выезд на той самой отцовской «буханке». Я едва видел из-за руля, до педалей дотягивался только носками. Мама тогда ругала отца: «Зачем это, он же маленький еще!». А отец только ухмылялся в бороду, отвечая: «Знаю, что делаю, Любка. Пригодится. Пригодится парню». И ведь пригодилось. Точнее пригодится сегодня ночью. Если только…

Я посмотрел в узкое оконце конюшни. Небо, еще час назад безмятежно-синее, теперь хмурилось. По краю горизонта ползли тяжелые, свинцовые тучи. «Как бы не залило…» — подумал я с тревогой. Здесь, на побережье, погода менялась с капризностью барышни. Вроде солнце палит, ни облачка — и вдруг налетает ветер с моря, небо чернеет, и начинается ливень, способный за полчаса превратить дороги в грязевые реки. Так-то я знал, что «Нива», на которой мне предстоит совершить побег — внедорожник, отец хвалил ее проходимость. Но вот мой опыт вождения в таких условиях… Точнее, полное его отсутствие… Меня терзали сомнения. Одно дело — ехать по сухой и плоской как стол степи, и совсем другое — буксовать в липкой, черной грязи или на скользких солончаках где-нибудь у подножия холмов. Сбиться с маршрута я не боялся — ориентироваться отец научил на совесть: и по компасу, и по звездам, даже по мху на деревьях. Плюс у меня была карта. Я тайком перерисовал ее из старого, потрепанного атласа, взятого из библиотеки Ашота. Может, не самая подробная и точная, но основные ориентиры — реки, холмы, лесные массивы — были нанесены. Должны совпасть.

Провизию соберу ночью, когда Линда уйдет с кухни. У нее была маленькая, заставленная всякой рухлядью и пахнущая духами комнатка за кухней, типа будуара, но ночевала она там редко. Обычно — либо в покоях хозяина в его «дежурную» ночь, либо… ну, с кем-то из дворовых или гостей. Тряпки кое-какие приготовил — лёгкие, летние. Зимних теплых вещей у меня не было, да и не до них сейчас. Погода стояла теплая, а до тех мест, где могло быть по-настоящему холодно — до предгорий — еще нужно было добраться. Отец тогда говорил, показывая на карте: есть город далеко в степи, за горами. Не чета нашему поселку. Совсем другой. Полностью из старого мира перенесшийся, со своими законами, своей техникой. Он говорил, что там можно затеряться, начать новую жизнь. Я хорошо помнил свой родной поселок — дома там были крепкие, кирпичные или панельные, в три и даже четыре этажа. Водопровод, канализация, электрическое освещение — все это сами жители смогли восстановить и поддерживать после Переноса. Но тот Город, по словам отца, был больше нашего поселка в сотни, нет, в тысячи раз. И дома там были гигантские, небоскребы, как на потускневших картинках в старых журналах. Мегаполис, чудом переживший катастрофу. Далек он был, ох как далек. Если верить моей перерисованной карте и скудным пометкам в атласе — больше двух тысяч километров через незнакомые, возможно, враждебные земли. Разумеется, пока я туда и не думал ехать. Цель номер один — добраться до большого лесного массива в предгорьях на севере. Это если по прямой, километров двести. Главное — чтобы топлива в «Ниве» хватило. Будь у меня еще хоть неделя, я бы подготовился… Но времени не было. Поэтому оставалось лишь надеяться и молиться что машина окажется с полным баком.

Арбалет я спрятал в выбранное место — в полую внутри, сухую балку под самым потолком, рядом с выходом из конюшни. Достать его можно было быстро, встав на старую кадку. Замаскировал пыльной попоной. Теперь — уборка. Дело нехитрое, но физически тяжёлое. Если делать как обычно, добросовестно — времени уйдет уйма, а оно сейчас на вес золота. Поэтому я схитрил. Убирал только там, где было видно от входа — расчистил проходы, подмел центральный коридор. Навоз сгреб не в тележку для вывоза, а просто свалил большими кучами в дальний, темный угол, за стойлами жеребят. Потом, конечно, заметят, только к тому времени я уже буду далеко.

Но даже так я убирался дольше, чем хотелось. Постоянно выходил во двор, с тревогой глядя на солнце, медленно сползавшее к зубчатому гребню дальних холмов. Часов-то не было. Последние лучи окрасили тяжелые тучи в багровые и лиловые тона. Запахло дождем.

Закончив, я пошел на кухню. Кормили меня отдельно, как, впрочем, и всех остальных рабов — после господ, и не в главном зале, а тут же, на кухне или в подсобке. Единственным исключением была Катя, хозяйка позволяла ей принимать пищу за ее столом.

— Фу, Тёма! Ты б хоть руки помыл! — брезгливо поморщившись, сказала Линда, указывая взглядом на мои запястья, испачканные землей и навозом. В другой раз, я бы, наверное, ответил ей что-нибудь колкое типа: «А ты воняешь дешевыми духами и старым хрычом». Но сейчас — нельзя. Одно неверное слово, один лишний взгляд могли всё испортить. Поэтому я молча, покорно опустив голову, прошествовал к жестяному умывальнику в углу, зачерпнул воды из ведра, долил, тщательно намылил руки куском грубого серого мыла и смыл грязь. Вода стала мутно-коричневой.

Кормили нас без изысков, но сытно. Сегодня это была густая пшенная каша с кусочками требухи и луком. Край засохшей темноватой лепешки. И напиток — сваренный из сушеных яблок и груш компот, совсем не сладкий, без сахара. Еда была топливом, а не удовольствием. Мне же предстояло ночью на этой самой кухне затариться провиантом хотя бы на неделю из расчета на двух человек — меня и Катю. Сколько мы будем добираться до лесов? День? Два? Три? Как поведет себя машина? Хватит ли топлива? Всё было неизвестно. Ну и вообще, отец всегда говаривал: «Запас карман не тянет, сынок. Лучше пусть останется, чем не хватит в нужный момент». Не пригодится — и хорошо.

Я быстро, почти не чувствуя вкуса, покидал в себя горячую кашу, запивая большими глотками тепловатого компота. Лепешку же не стал есть, а незаметно засунул в глубокий карман своих истрепанных холщовых брюк. На всякий случай. Маленький НЗ.

— Тарелку помыть не забудь, — буркнула Линда, уже направляясь за чем-то в кладовую. Она шла, виляя широкими, подчеркнутыми юбкой бедрами, ее каблуки стучали по каменному полу.

Как только она скрылась внутри, я тихонько поднялся и заглянул в приоткрытую дверь. Мое сердце екнуло от увиденного. Полумрак. Полки, ломящиеся от припасов. На крючьях под потолком висели жирные копченые окорока, покрытые золотистой корочкой. Рядом — связки колбас, сало в полотняных мешочках. Банки с соленьями и вареньями. Мешки с мукой, крупой, сухарями. Бочки, вероятно, с вином. Гора сушеных яблок и груш в корзине. Настоящее богатство! Если всё пройдет удачно, отсюда я возьму всё, что смогу унести, не привлекая внимания. Одного такого окорока, да горсть сухарей, да мешочек крупы — и нам с сестрой можно месяц продержаться, если не шиковать.

Закончив с мытьем посуды, я вытер руки о грубый подол рубахи, оставив на ткани влажные пятна. До того как начать действовать, требовалось посмотреть кто сегодня на воротах.

Я снова вышел из дома, не в парадные двери, а через черный ход — узкую, низкую калитку в каменной стене, ведущую прямо на задний двор. Идти недалеко, западный въезд рядом, поэтому добрался быстро, и стараясь не пялиться, прошел мимо стражников.

Двое. Оба незнакомы. Один — коренастый, с бычьей шеей и тупым лицом, придерживая автомат на пузе, лениво ковырял пальцем в ухе. Второй — потоньше, юркий, с бегающими глазами, нервно переминался с ноги на ногу, курил самокрутку. Их кожаные доспехи блестели в лучах заходящего солнца, кроме огнестрела, на поясе у каждого — дубинка и фонарик на батарейках, символ статуса.

Честно сказать, я боялся что на часах сегодня будет Исаак. Не то чтобы я прямо так хорошо его знал, но достаточно для того чтобы сожалеть о его смерти. Добродушный великан с седыми висками и шрамом через бровь. Он иногда заходил к Ашоту по делам — то ли доложить о чем-то, то ли просто пропустить стаканчик. И всегда, всегда был добр ко мне и к Кате. Помню, как однажды осенью, видя, как я дрожу в тонкой куртке, сунул мне в руку теплую лепешку с мясом, только что купленную у торговца: «На, парень, согрейся. Расти большим». Или как подмигивал Кате, шепча: «Красотка растет!» — и протягивал ей засахаренный орешек, спрятанный в огромной ладони. Доброе слово… Оно ведь и кошке приятно. А уж нам, клейменым, вне дома лишенным даже тени человеческого отношения, — тем более.

Я наблюдал за незнакомцами, анализируя их поведение. Если ничего не случится непредвиденного, то стражники распределятся как обычно. Заполночь бдительность притупится. Один заберется на небольшую каменную площадку над воротами — там была приспособлена сидушка из старого ящика и мешка с песком, прикрытая от ветра куском брезента. Оттуда лучше обзор. Второй останется внизу, у ворот, либо будет сидеть на грубо сколоченной лавочке под фонарем, либо медленно прохаживаться, чтобы не замерзнуть и не уснуть. Спать на посту строго запрещено под страхом порки, но и стоять всю ночь на ногах — пытка. Они искали компромисс между уставом и выживанием.

Я стоял в тени, не дыша, и вдруг, с пугающей четкостью, представил. Не абстрактный план, а конкретику. Вот я, как тень, подкрадываюсь к тому, что сидит на лавочке внизу. Достаю арбалет. Чувствую его вес, шершавость приклада. Поднимаю. Щека прилипает к гладкому дереву. Целик. Мушка. Темная фигура стражника в прицеле. Видны детали — заплатка на плече доспеха, может, даже выражение сонного лица во тьме. Палец на спуске. Легкое давление… Щелчок тетивы, едва слышный в ночи. Сухой хлопок ударяющего болта. Тупой звук попадания в тело. Вскрик? Или просто хриплый выдох? Падение…

Меня буквально передёрнуло. Волна ледяного ужаса и отвращения прокатилась от затылка до пяток. Желудок сжался в тугой узел, во рту стало горько и сухо. Одно дело — мечтать вечерами в безопасности своей каморки, рисовать в воображении схему побега, где враги — безликие фигуры, мишени на стрельбище. И совсем другое — действовать. Чувствовать вес оружия, созданного для убийства. Видеть живого человека — пусть грубого, незнакомого, возможно, подлеца — в перекрестье прицела. Осознавать, что через мгновение ты превратишь его из дышащего, мыслящего существа в кусок истекающего кровью мяса. Это была не героика. Это была грязная, отвратительная бойня. Необходимая? Возможно. Но от этого не становилось легче. Каждая клеточка тела кричала против этого. Но за спиной, в темном доме, ждала маленькая сестрёнка, и если я не сделаю что должен, на рассвете за ней придут. Выбора не было. Только этот кровавый путь.

Глава 3

Возвращаясь «домой», по утоптанной тропинке мимо конюшни, я замер на краю двора. Прямо под коптящим керосиновым фонарем, прибитым к столбу крыльца, стоял Ашот. Хозяин. Он не видел меня, увлеченный каким-то массивным фолиантом в потрепанном кожаном переплете. Тусклый, дрожащий свет фонаря падал на пожелтевшие страницы, выхватывая из полумрака его загорелую, блестящую лысину и густые, седые брови, сдвинутые в глубокой задумчивости. Тишину нарушало лишь легкое шуршание страниц и далекий лай собак где-то за забором.

Я инстинктивно прижался спиной к шершавому, колючему стволу акации, отступая глубже в густую тень. Дыхание замерло в груди, сердце колотилось где-то в горле. Не то чтобы я его боялся физически — нет, Ашот относился ко мне, пожалуй, лучше многих: не гонял попусту, кормил сносно, работу давал по силам. Но он обладал одним опасным, почти мистическим даром — умением «заболтать». Особенно когда был под «этим» делом, — в смысле пьяный, или после хорошего косяка выкуренной «дурман-травы», дымок которой я иногда улавливал из его кабинета. Рассказывал он мастерски, тут не поспоришь — байки из прошлой, исчезнувшей жизни, эпичные истории о Степи и её тайнах, мрачные притчи, от которых мурашки бежали по коже и становилось жутко. В другой раз, в иных обстоятельствах, я бы с радостью присел рядом, подставив ухо этой живой энциклопедии. Но не сейчас. Не сегодня. Каждая минута промедления могла стоить Катьке свободы, а мне — шанса.

При мысли о том, что «другого раза» может и не быть — точнее, точно не будет, если всё пойдет по плану и мы с сестрой исчезнем этой ночью, — мне стало не по себе. Я хоть и мечтал сбежать от жизни раба, только как-то так, абстрактно, несерьёзно, как мечтают о полёте. Но реально решиться, отринуть привычную стабильность? Если б не нависшая над сестрой опасность — я бы, скорее всего, так и остался тут, под крылом Ашота, до конца своих дней. А почему нет? Здесь и крыша над головой, и кормят неплохо — сытнее, чем многие едят в Степи. Отношение… ну, как к полезному, смирному скоту, но без излишней, бессмысленной жестокости. А там? Там, куда я так отчаянно рвусь?

Первое, что вставало перед глазами, когда я пытался представить «там» — пустота. Голая, выжженная солнцем или скованная морозом степь под бескрайним, равнодушно-холодным небом. Безграничная и безжалостная. Куда я бегу? В какое-то мифическое, нарисованное в воображении место, где нас с Катькой, двух оборванцев, примут с распростертыми объятиями? «Своими» назовут? Нет. Я не знал такого места. Да и было ли оно вообще? Ведь Степь, по рассказам того же Ашота: это банды мародеров, режущие горло за пару патронов; дикие племена, живущие по законам каменного века; страшные твари, о которых шептались по ночам; выжженные чумой или войной деревни. Хорошего в этих рассказах было кот наплакал. Сказки же о «вольных поселениях» звучали именно как сказки — слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Здесь же, в Причерноморье, под крылом Ашота и ему подобных «базарных баронов», существовал хоть и своеобразный, жестокий, но все-таки закон. Торговый устав, понятия о «своих» и «чужих», хоть какая-то предсказуемость завтрашнего дня. В Степи же закона нет. И правил нет. Точнее, только одно правило: кто сильнее, тот и прав. И я, семнадцатилетний пацан, костлявый и не особо сильный, с семилетней девчонкой на руках… Выживем ли хоть неделю?

Но как я ни пытался раствориться в тени, слиться со стволом акации, Ашот поднял голову от книги. Его взгляд, острый, пронзительный, как у степного орла, несмотря на возраст и возможное подпитие, скользнул по залитому тусклым светом пятачку двора и намертво зацепился за мою фигуру.

— Артёмка? — голос его был на удивление спокоен, но в нем слышалось лёгкое удивление, будто он обнаружил нечто неожиданное. — Ты чего там притаился, как мышь у норы? Натворил чего? — Он прищурился, отвлекаясь от книги, и медленно, с некоторой старческой неповоротливостью, развернулся ко мне всем корпусом, скрипнув сапогами по вымощенному камнем полу.

Сердце ушло в пятки. Я сделал шаг из тени, стараясь держать лицо максимально нейтральным, пустым. Руки сами собой полезли в карманы штанов.

Ничего не натворил, Ашот Семёныч. Просто… гулял. Воздухом дышал. — Голос звучал чуть хрипло, я сглотнул комок сухости в горле.

Он внимательно посмотрел на меня, его умные, чуть навыкате глаза изучали мое лицо, будто пытаясь прочитать что-то между строк, разглядеть тень лжи. Потом благосклонно кивнул.

— Это хорошо. Без дела шататься — голову морочить, дурные мысли в неё лезут. — Он ткнул толстым, коротким пальцем с золотым перстнем в сторону крыльца. — А ну иди сюда. Не стой как истукан. Сейчас Линда чайку заварит, сядем, погреемся. Расскажу тебе одну историю… — В его голосе зазвучали знакомые нотки сказителя, готовящегося развернуть полотно саги.

Внутри всё сжалось. «Каток» его рассказов медленно, но неотвратимо надвигался, грозя перемолоть в труху все мои ночные планы, съесть драгоценное время. Но возражать? Перечить? Невозможно. Слишком подозрительно, слишком неестественно для всегда покорного Артёма. Пришлось растянуть губы в подобие заинтересованной, немного глуповатой улыбки и покорно двинуться к крыльцу.

— Конечно, Ашот Семёныч. Слушаю. — Голос прозвучал неестественно громко в тишине двора.

Он удовлетворенно хмыкнул, погладил свою лысину, и устроился поудобнее на скрипучем плетеном кресле, ожидая чая. Я пристроился на краешке скамьи, спиной к двери в дом, откуда вот-вот должна была появиться Линда с подносом. Мои мысли лихорадочно метались между уютно освещенным лицом хозяина, готового к долгой беседе, и бескрайней, мрачной степью за забором. Каждая секунда тикала, как часовой механизм бомбы.

— Давно это было… — начал Ашот, когда Линда, бесшумная как тень в своих мягких тапочках, поставила перед ним дымящийся стакан в посеребренном подстаканнике и небольшой жестяной чайник с причудливым, выцветшим восточным узором. Он взял стакан, обжегся, по-стариковски поцокал, дунул на пенку, отпил маленький, смачный глоток. — Ох, давно… Я тогда пацаном был, как ты, может, помладше чуток. Лет пятнадцать. Года… — Он задумался, его взгляд уплыл куда-то в прошлое, сквозь дымку времени и чайного пара. Лицо, обычно такое решительное, властное, смягчилось, стало почти мальчишеским в момент воспоминания. Морщины вокруг глаз разгладились. — Год наверное… семьдесят третий…, а нет, погоди. — Он потер лоб широкой ладонью, будто стирая неверную цифру. — В семьдесят третьем я уже школу закончил, к институту готовился, в Москву собирался. Значит… значит, семьдесят второй! Точно, так и есть, семьдесят второй год. Осенью это было. Листья уже желтели… А воздух — острый, так пах дымом и яблоками… — Он закрыл глаза, словно вдыхая призрак воздуха из прошлого другого мира.

Я слушал, делая вид заинтересованности, кивая в такт его словам, но внутри бушевал ураган отчаяния и нетерпения. Эта привязка к году — «семьдесят второй» — всегда действовала на меня странно, вызывала легкое головокружение. Не то чтобы я не понимал, что это значит. Понимал прекрасно. И книги читал, и отец, пока был жив, часами рассказывал про тот мир, про огромные города, летающие машины, школы, где учились тысячи детей. Но здесь, в этой новой, жестокой реальности Степи и осколков вроде нашего городка у моря, общего летоисчисления попросту не было. Оно рассыпалось вместе с миром. В Степи время текло по своим, извилистым, непонятным руслам. Возраст свой люди знали, да, по смене сезонов, по росту детей. А так? Каждый жил в своём календаре, в своём временном кармане. Кто-то упрямо отсчитывал годы «после Переноса», цепляясь за последнюю известную дату рухнувшего мира. Кто-то вёл счёт от основания своей общины или укрепленного поселка. Кто-то привязывался к крупным, потрясшим всех событиям — «пожар-наводнение», «год Великой Засухи». А иные, особенно те, что совсем на задворках, и вовсе жили «наобум» — проснулся, решил, что сегодня, скажем, четверг, пятнадцатое апреля, а завтра, значит, пятница, шестнадцатое. И никаких тебе високосных годов. Просто — день за днем. Солнце встало, солнце село. Месяц сменил фазу. И услышать сейчас эту четкую, уверенную, почти осязаемую дату — «семьдесят второй» — было все равно что услышать отголосок красивой, но совершенно нереальной сказки, легенды о далеких, почти божественных временах. Это подчеркивало пропасть, бездну между миром Ашота, укорененным в прошлом, в его памяти и книгах, и моим — шатким, зыбким, устремленным в неизвестное, страшное завтра, где никакие числа не имели смысла, а имел смысл только тот миг, в котором я был. Его слова о «пахнущем яблоками воздухе» казались чем-то размытым из другого измерения, прекрасного и недостижимого.

— Послали меня как-то в магазин за хлебом… — продолжал Ашот, его голос набирал силу, погружаясь в воспоминание. — Обычный такой день…

— Ашот! — резко, пронзительно, как нож по стеклу, прозвучало откуда-то со стороны открытых окон второго этажа. — Ты не хочешь мне ничего объяснить?! Прямо сейчас!

Кричала жена Ашота Марта. Голос был сдавленным от ярости, металлическим.

Ашот вздрогнул, как от удара током, чай расплескался из стакана на его широкую ладонь. Он вскинул голову, лицо его, только что такое умиротворенное, исказила гримаса испуга и досады.

— Что объяснить? — крикнул он в ответ, пытаясь вложить в голос недоумение, но получилось только испуганно-виновато. — Марта? Что случилось?

— Не прикидывайся идиотом! Сюда поднимись сию секунду, и я тебе разъясню популярно! Скотина ты безмозглая, червяк паршивый, картежник недоделанный! Как ты посмел?! — Её крик нарастал, становясь почти истеричным.

Судя по тому, что я успел уловить из обрывков её крика, перекрываемого теперь гневным бормотанием Ашота, Марта узнала о продаже своей любимицы, и теперь Ашота ждало суровое, безоговорочное наказание. Да, сделку она уже не отменит — караван уходил на рассвете, это исключено, но всю ярость, всю обиду выместит с лихвой. И процесс этот мог затянуться.

Ладно хоть меня от него избавила, и то хлеб. Я почти физически ощутил, как ослабла «петля».

Но радовался я рано, слишком рано. Отчехвостив мужа по полной программе, Марта вышла на балкон. Её лицо, обычно холеное и спокойное, было искажено гневом, глаза горели.

— Линда! — скомандовала она резко. — Приведи Катеньку! Ко мне! Сейчас же!

Моё сердце остановилось. Она забрала к себе Катьку! Перечеркнув тем самым все мои планы одним резким движением. Теперь даже если я захочу, не смогу пробраться на второй этаж. Не так давно к хозяевам залезли воры, вынесли шкатулку с драгоценностями Марты. После этого они конкретно укрепили все двери и окна в своей половине дома — поставили массивные засовы внутри, а окна закрыли решетками. Сломать, конечно, можно было бы, но грохоту будет столько, что я перебужу весь двор. И что тогда делать? К такому повороту я был совсем не готов. План рушился на глазах.

Тихонько, крадучись, как призрак, я пробрался к себе в каморку под лестницей. Прикрыл дверь — больше для ощущения укрытия, чем реальной защиты. Сел на жесткий топчан, поджал колени к подбородку, обхватив их руками, и уткнулся лбом в колени. Надо было думать. Перестраивать всё на ходу.

Идти на шмон кухни сейчас? Так-то Линда уже ушла, я мельком видел её фигуру, мелькнувшую в проходе. Но нужны ли мне припасы, если сестру я не смогу достать из хозяйских покоев? Что толку от жратвы, если я потеряю Катьку? А машина? По плану провиант я должен был загрузить в багажник Нивы, забрать спрятанный в тайнике арбалет, потом забрать сестру из её комнатки в людской части дома — и ехать, пока все спят. Но теперь Катька была за неприступной дверью на втором этаже. Что делать?

Был, конечно, микроскопический шанс, что Марта, отыгравшись на муже, успокоится и отпустит Катьку обратно. Но очень уж небольшой. Надеяться на это глупо.

Пока я сидел, сжавшись в комок и глотая комья отчаяния, со стороны кухни послышались быстрые шаги, хлопнула дверь. Я мгновенно вскочил, прильнул к щели в двери — точно, Линда! Она вернулась на кухню. Теперь точно каюк. Даже если чудом удастся вытащить Катьку, без провианта, без воды мы долго не протянем в Степи. И что остаётся? Вариантов не было. Тупик.

Вернувшись обратно на топчан, я ещё долго, до тошноты, ломал голову над этой неразрешимой проблемой. Мысли крутились не находя выхода. Видимо, от нервного истощения и бессонной ночи перед этим, я так задумался, что не заметил, как свалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный кошмаров о скачущих верблюдах и плачущей Катьке.

Проснулся я не от собственного крика, а от пронзительных, истеричных завываний Марты, доносившихся сверху. Они были громче, отчаяннее обычного. И в них сквозила не только ярость, но и что-то ещё… паника? Отчаяние? Я мгновенно понял: за Катькой пришли.

Сон как ветром сдуло. Я подскочил, как ошпаренный, сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Кинулся к двери, чтобы выскочить во двор, посмотреть, понять что происходит. Но едва открыл дверь и сделал шаг, наткнулся на конюха Вагифа, здоровенного детину с лицом, изрытым оспинами. Он ловко, почти без усилий схватил меня за ворот рубахи, приподнял, как котёнка, и пихнув под дых своим огромным кулачищем (отчего весь воздух вышел из легких со стоном), просто забросил обратно в чулан под лестницей, захлопнув дверь снаружи. Я услышал, как щелкнул внешний засов.

— Сиди, шкет! Не путайся под ногами! — прорычал он сквозь дверь, и его тяжелые шаги затихли, удаляясь.

Что делать? — я метался в темноте чулана. Отчаянье душило. Сейчас Катьку уведут, караван уйдёт, и больше я никогда не увижу сестру. О том, что ждёт семилетнюю девочку в качестве «подарка» какому-то уроду, я даже думать не хотел — от этих мыслей глаза застилало пеленой ярости.

Дождавшись, когда топот и крики во дворе достигли пика, я сунул ладони в узкую щель под дверью, и с силой, на пределе, потянул на себя. Старый засов, который я давно расшатал в предыдущие «заточения», подался, упал на земляной пол чулана с глухим стуком. Я, отдышавшись, выглянул наружу — коридор был пуст.

Куда дальше? Не раздумывал ни секунды. В караван. Главное — добраться туда. Там, среди суеты, может, удастся затеряться, найти Катьку, что-то придумать.

Пробираясь через пустую теперь кухню, где еще витал запах чая и жареного сала, я стащил с разделочного стола тяжелый, широкий нож с короткой деревянной ручкой. Даже не нож, — тесак. Его ощутимый вес в руке придал уверенности. Хотел было заскочить в свой тайник за арбалетом, но решил, что он будет только мешать в суматохе, привлекать внимание. Сейчас моё главное оружие — скрытность и скорость.

Как назло, рванув напрямик, нарвался на Саида. Он был не один, а с каким-то своим корешем, таким же задиристым балбесом. Увидев меня, туповато-хищная физиономия Саида расплылась в знакомой ухмылке.

— Вот так встреча! — начал он обычную, приевшуюся песню, протягивая ко мне свою волосатую, грязную лапу, явно намереваясь схватить. — Чего бежишь, как угорелый? Хозяина обокрал, что ли?

Не дожидаясь, когда меня схватят, я вытащил из-за пояса тесак и, не целясь, что было сил рубанул его по вытянутой руке. Острота лезвия и сила отчаяния сделали своё дело — Саид взвыл нечеловеческим голосом, хватая руку, из которой хлынула темная струйка. Его друг остолбенел. Я не стал смотреть, рванул прочь, и ещё долго слышал его противные, переходящие в визг вопли: «Держи его! Зарезал!»

Караван уже стоял на огромной пыльной площади возле базара, готовый к отходу. Картина была впечатляющая и пугающая: десятка два высоких, фыркающих верблюдов, навьюченных тюками; тяжелые деревянные телеги, запряженные парами лошадей и волов; несколько крытых брезентом фургонов, похожих на дома на колесах; и два грозного вида вездехода с пулеметами на импровизированных турелях — охрана. Стоял гул голосов, ржание лошадей, мычание верблюдов, лязг железа. Судя по оживлению и тому, как погонщики подгоняли животных, скоро они тронутся. Спрятавшись за перевернутым торговым прилавком, я во все глаза, затаив дыхание, высматривал в этой мельтешащей толпе маленькую фигурку сестры, её светлую головку. Но не находил. По сути, она могла быть где угодно — в одном из фургонов, в крытой повозке, или даже привязанной к верблюду. Паника начала снова сжимать горло.

Недолго думая, не видя другого выхода, я прополз вдоль забора из жердей, отыскал знакомую дыру под ним, и, царапая спину и бока, протиснулся на территорию, где формировался караван. Замер, прижавшись к колючей изгороди, осмотрелся. Так же ползком, стелясь по земле, переместился под одну из больших телег с высокими бортами и брезентовым тентом.

Полежал немного, прислушиваясь к гулу над головой, убеждаясь что никто меня не заметил. Потом откинул свисающий край грубого брезентового полога, и залез внутрь телеги, спрятавшись между наваленными кучей мешками с чем-то мягким — то ли шерсть, то ли вата.

Далеко идущих планов я не строил. Да и вообще никаких не строил. Действовал спонтанно, движимый слепым инстинктом и мыслями о сестре. Ей всего семь. Она там, одна, среди чужих, грубых людей. Боится, наверное, плачет в три ручья и зовёт маму… или меня. От этой мысли я так скрипнул зубами, что аж челюсти свело. Глубже зарылся в пахнущие пылью и овчиной мешки, стараясь заглушить жгучую боль в груди.

Лежал, чтобы хоть как-то отвлечься, считал про себя. Ещё тогда, в нашем поселке, мнения взрослых о знаниях разделились. Школы не было, учителей не было. Одни родители не учили своих детей вовсе, считая это ненужной роскошью в мире, где главное — выжить, вырастить хлеб, уметь держать нож и ружье. Другие же сами, по уцелевшим учебникам, проходили с детьми азы школьной программы дома. Слава богу, что мои родители принадлежали ко второй категории. «Учиться надо всегда, Артём, — говорил отец, поправляя очки на переносице. — Знания — это инструмент. Без них ты слеп и глуп». А мама поддерживала его, допоздна просиживая со мной и маленькой Катькой за столом с книжками и тетрадями. Да, наверное, наше образование отличалось от привычного, было куцым и выборочным, но читать, писать и считать мы умели. Ну и книги, конечно. Книги были окном в другие миры. Сестра по малолетству их особо не жаловала, так, сказки всякие читала, а вот я пристрастился. Даже здесь, в доме Ашота, я при первой возможности норовил залезть в его библиотеку. Он знал, что я постоянно «ныряю» туда, но особо не реагировал. Книги я не портил, не пачкал, читал аккуратно, ставил точно туда, откуда взял. Наверное, ему даже где-то льстило, что у него такой «просвещенный» раб.

В этих раздумьях, в попытке успокоиться, я пропустил момент, когда телега дернулась и тронулась с места. Лошади фыркнули, колесо скрипнуло рядом с моим ухом. И, по-моему, от нервного истощения и духоты под брезентом, я даже задремал чуток, провалился в забытье.

Ну а что, бессонная ночь, нервы, тело требовало передышки. Вот и вырубило.

Очнулся от ритмичного покачивания и скрипа колёс. Полежал немного в темноте, вслушиваясь в гул движения каравана, в крики погонщиков где-то впереди. И тихонечко, чтобы не привлекать внимания, приподнял край брезента у борта выглядывая из своей пыльной, душной норы. Степь, желтая от жары, медленно плыла мимо. Мы были в пути.

Глава 4

Когда бежал, думал только о том, как попасть в караван, и не позаботился об элементарных вещах, таких как вода. Без еды — ладно, не страшно, день-другой протяну. А вот пить… На этой иссушающей, пыльной жаре пить хотелось уже тогда, но тогда это было лишь фоновым ощущением. Сначала, зарывшись в тряпки в глубине телеги, было терпимо. Первые часы «путешествия» под монотонный скрип колес и мерное покачивание я провел в полузабытьи, прислушиваясь к голосам погонщиков, крикам животных, пытаясь угадать, где мы. Но потом, когда солнце вошло в зенит и стало палить нещадно, жажда стала совсем нетерпимой. Воздух, насыщенный пылью от дороги и кислым запахом пота, гнили и чего-то звериного от тряпья, обжигал горло. Язык прилип к нёбу, став деревянным, неповоротливым комком. Голова раскалывалась, пульсируя в такт ударам сердца.

Отчаянно обыскал телегу. Пусто. Кроме тряпок в мешках, ничего. Искать воду, пока караван в движении, нереально. Высунуться — значит быть замеченным мгновенно. Остаётся только ждать. Ждать, когда караванщики встанут на стоянку, а это, по всем степным законам, уже ближе к ночи, с наступлением прохлады. Последнее, и единственное своё путешествие подобным образом я помнил плохо, но часто слушал рассказы Ашота про жизнь и быт степных торговцев, их нравы и порядки. Он говорил, что путей, связывающих Причерноморье с остальным континентом, немного, и проходят они по землям необжитым, безводным, где каждый источник на счету. Поэтому останавливается караван только в специальных, веками известных местах, расположенных друг от друга на расстоянии дневного перехода — у родников, колодцев, рек и озер. Если сейчас полдень — а ориентировался я по солнцу, значит до стоянки ещё около десяти часов. Десять часов без воды на такой жаре… Перспектива казалась невыносимой.

Не придумав ничего лучше, зарылся поглубже в тряпки, пытаясь хоть как-то укрыться от жары. Старался дышать через узкую щель между досками дна телеги, где гулял чуть более прохладный, пыльный воздух. Способность быстро засыпать, отключаться от реальности, была у меня с детства — защитный механизм. Главное — отключить мозг, перестать думать о жажде, о сестре, о страхе, и дать телу просто… быть. Я уснул. Не сон, скорее забытье, глубокая прострация, куда не доходили ни скрип колес, ни крики погонщиков, ни жар. Спал крепко, убаюкиваемый монотонным гулом движения и равномерным покачиванием телеги.

Проснулся от резкого, визгливого собачьего лая. Рядом. Очень близко. Сердце заколотилось, вырываясь из оцепенения. Сознание прояснилось мгновенно. Караван стоял. Воздух был уже не таким раскаленным, в щели тянуло вечерней прохладой и запахами дыма, навоза, варящейся пищи. Открыл глаза, и только успел заметить под телегой юркую, лохматую собачонку, тявкающую на мое укрытие, как сильная, волосатая рука вцепилась мне в плечо, в грубую ткань рубахи, и с силой вытянула из моего тряпичного гнезда.

— Ха! Ты только посмотри, кого я нашел! — оглушительно рявкнул над самым ухом хриплый голос. Держа меня на вытянутой руке, как щенка, орал звероподобный мужик. Он был огромен, широк в плечах, с кривым, изуродованным старым шрамом лицом, которое теперь, в прыгающих отблесках огня, казалось маской какого-то лесного духа. Густые брови срослись на переносице, маленькие глазки сверкали азартом охотника. Одежда испачканная дорожной пылью и сажей. Вокруг, привлеченные криком и лаем, быстро собирались люди. Темнота уже сгустилась, но света пока хватало, чтобы видеть любопытные, насмешливые, а иногда и злые лица собравшихся.

— Безбилетник, что ли? Или шпион? — поднимая меня ещё выше, так что ноги оторвались от земли, заорал звероподобный. От него несло луком и перегаром. Толпа вокруг засмеялась. Мужики гулко басом, женщины тихонько, прикрывая рты. Смех был недобрым, как у зрителей на представлении, где вот-вот начнется расправа.

— Погоди, Борк! — раздался чей-то голос из толпы. — Я его знаю! Это же раб! Раб Ашота Тиргейского! Вон, с клеймом! — Человек ткнул пальцем в мою шею, где под воротником грубой рубахи угадывался шрам-метка.

Шепот пробежал по толпе: «Ашотов…», «Сбежал, выродок…».

Звероподобный Борк, видимо старший здесь, поставил меня на шаткие доски телеги, чтобы все видели. Я стоял, чувствуя себя выставленным на позор, дрожа от напряжения и слабости после жары. Его маленькие глазки буравили меня.

— Ты сбежал, получается? — спросил он хрипло, с издевкой. — От доброго, щедрого Ашота? Неужто он к тебе плохо относился? Кормил впроголодь? Бил почем зря? — В его голосе звучало явное недоверие. Ашот, видимо, и здесь имел репутацию хозяина не самого худшего. В толпе зашушукались, рассуждая о том, что такого быть не может — Ашот своих рабов не мучил, ценил крепкие руки.

Мне же, после поимки, скрывать мотивы не было никакого резона. Страх сменился горькой решимостью. Поэтому, собрав остатки сил, я объяснил, выкрикивая слова в наступившую тишину:

— Забрался… чтобы спасти сестру! Ее… Ашот продал вам! Я слышал!

Мои слова повисли в воздухе. В толпе снова зашептались, переглядываясь.

Борк нахмурил свои сросшиеся брови, всем лицом выказывая напряженную работу не слишком быстрого мозга. Потом обернулся к стоящему рядом, чуть менее страшному, но такому же грубому мужику в кожаной безрукавке.

— Мы вроде… никаких сестер у Ашота не покупали? — переспросил он, словно проверяя память.

Мужик в безрукавке усмехнулся, обнажив кривые желтые зубы.

— Хотели, Борк, честное слово, хотели! — пояснил он с похабным смешком. — Да баба его, эта… Марта, не дала! Завыла хуже корабельной сирены в бурю, вцепилась в Ашота, чуть когтями рвать не стала! «Не отдам, — орет, — любимую помощницу!» Пришлось отказаться лишь бы не связываться с истеричной бабой. Так что твоя сестренка, парень, дома осталась. С бабой и хозяином.

Он закончил, и в толпе снова раздался смех, теперь уже откровенно издевательский. Борк посмотрел на меня, и его кривое лицо расплылось в широкой, беззубой ухмылке. В глазах светилось глумливое торжество.

— Ну что ж… — протянул он медленно, смакуя момент. — Если где-то убыло… — он сделал паузу, оглядывая толпу, — …значит где-то прибыло! Закон торговли! — И добавил, обращаясь к кому-то за моей спиной: — Определите его! Лишние руки не помешают!

Думал, бросят к остальным рабам, но нет. Двое крепких парней схватили меня под руки и потащили обратно к «моей» телеге. Один сунул мне в руки глиняную плошку с мутной водой. Я жадно прильнул к ней, не обращая внимания на плавающую соринку, с жадностью глотая живительную влагу, которая обжигала пересохшее горло и разлилась благодатной прохладой по всему телу. Другой бросил на колени сухую, жесткую лепешку. А потом один из них достал из сумки короткую, но толстую цепь с массивным карабином на конце. Без лишних слов, с привычной ловкостью он щелкнул карабином вокруг моей лодыжки, затянул его до упора, а другой конец цепи приковал к борту телеги. Цепь позволяла сделать пару шагов, но не дальше.

— Сиди, новенький, — бросил парень, хлопнув меня по плечу с издевкой. — Отдыхай. Завтра дорога дальняя. И не вздумай ногу отгрызть — клеймо всё равно выдаст. Сказал и ушел к костру, оставив меня сидеть на земле у колеса, с пустой плошкой в руках и цепью на ноге, под смешки и любопытные взгляды собравшихся у костров людей. Спасение сестры обернулось новым, более унизительным пленом.

Сам не заметил, как проглотил последний сухой, крошащийся кусок лепешки. Голод не утолил — скорее, раздразнил, оставив на языке привкус пыльной муки и горечь подгорелого. Но меня это сейчас не волновало. Внутри бушевало облегчение, почти эйфория, радостным гудением наполняя каждую клетку. Я радовался тому, что сестра в безопасности. Да, конечно, рабство — это каторга, унижение, потеря себя. Но в существующем контексте — когда я боялся найти ее проданной в чужой гарем — это был максимально хороший, почти чудесный вариант из возможных. Если уж Марта смогла вырвать Катю из лап работорговцев после совершения сделки, значит, она действительно… привязалась? Относится к ней не как к вещи, а почти как к дочери? Ну или, на худой конец, как к ценной собственности, за которую стоит бороться. В любом случае, Катя была жива, не изуродована, не осквернена, и оставалась в знакомых стенах.

На свои же проблемы я пока смотрел философски, с какой-то странной, усталой отрешенностью. Что толку дёргаться, метаться, рвать кожу о холодное железо? Цепь на лодыжке была короткой, тяжелой, звенья — толстыми, с мизинец. Карабин щелкнул с таким звуком… Бр-р… Сопротивление сейчас не просто бесполезно — оно глупо. Нужно копить силы.

Попить бы ещё — горло снова першило, но и так не смертельно. Главное — побыстрее заснуть. Отключиться. Завтра будет новый день, новая дорога, новые трудности. Сон — единственное убежище.

Уже почти стемнело, но я успел мельком осмотреться, пока меня приковывали. Стояли мы на берегу большого, тихого озера. Вода, черная в наступающих сумерках, отражала дрожащие огоньки костров, растянувшихся вдоль берега. Воздух влажный, прохладный, пахнущий водорослями и рыбой — резкий контраст после пыльной, знойной степи. По берегу сновали люди, поили животных, черпали воду. Это точно был оазис, специальное место для отдыха караванов. Скорее всего, на рассвете путь продолжится, и я уже не поеду в относительном комфорте телеги, скрытый от глаз и солнца. Почти наверняка мне предстояло идти пешком.

Успокоенный отсутствием сестры в этом караване, уснул я быстро. Показалось даже, что только лег, устроившись на жесткой земле у колеса, подложив под голову руку, как сразу меня разбудили. Несильным, но чувствительным пинком сапога в ребра.

— Подъем! — прохрипел над ухом незнакомый голос.

Пока открыл слипшиеся ото сна глаза, побудчик уже ушел, растворившись в предрассветной полутьме. На траве возле меня остались две глиняные миски. Одна — побольше, с мутной, тепловатой похлебкой, пахнущей луком, чем-то копченым и сомнительной жирностью. Другая — поменьше, с такой же мутной, но желанной водой.

Едва успел закинуть всё в себя — похлебку заглотил почти не жуя, воду выпил большими, жадными глотками — как послышались крики погонщиков, ржание лошадей, мычание волов. Караван, словно огромный, неторопливый зверь, начал шевелиться, потягиваться. И тронулся.

Идти было тяжело сразу. Цепь — мертвым грузом висящая на ноге. Она не просто давила — она волочилась по земле, цепляясь за кочки, корни, неровности, каждый раз дергая ногу, заставляя терять равновесие. И это солнце, только-только показавшееся из-за степи, еще не грело как следует, лишь заливало мир холодным, розоватым светом. О том, что будет дальше, когда оно поднимется выше и раскалит землю, думать не хотелось. Пыль с дороги уже вставала облаком, оседая на губах, в носу.

Мысли, отогнанные сном и облегчением за сестру, вернулись с новой силой, отбивая такт шагами и лязгом цепи. Сбежать? — Маловероятно. Во всяком случае, сейчас, при свете дня, под присмотром. Вокруг — голая, бескрайняя степь, волнами уходящая к горизонту. Ни кустика, ни овражка, где можно спрятаться. И даже если бы я каким-то чудом смог снять эту проклятую цепь и уйти, долго не протяну. Без воды, без еды, без ориентиров. Тем более под палящим солнцем, которое скоро превратит степь в раскаленную сковороду. Судя по картам, которые успел изучить и запомнить, готовя побег из дома Ашота, караван ещё добрую неделю будет двигаться по этому безжизненному пейзажу. А значит, неделю можно не дёргаться понапрасну, копить силы, наблюдать, искать слабину в охране, изучать привычки караванщиков. Да и цепь… Снять без ключа нереально. А ключ — он у того, у звероподобного Борка. Висел у него на поясе, на толстом шнуре, рядом с ножом.

Но как ни крути, бежать всё равно надо. Обязательно. Даже если меня не продадут в каком-нибудь городишке по пути, то рано или поздно вернут Ашоту. А обратно мне — смерть. По суровым законам Берея, за нападение на свободного человека полагается только смерть. Без вариантов. Чертов Саид! Угораздило же его попасться мне! Хотя… Сам факт был глубоко приятен. Как вспомню его перекошенное от боли и страха лицо, хруст разрезаемой плоти, так на душе прямо… тепло становится. Маленькая справедливость в этом несправедливом мире. Пусть и дорого мне стоившая. Я шагал, волоча цепь, и на губах у меня играла едва заметная, горькая улыбка.

Ладно хоть насчет того, что топать придется безостановочно до ночи, я ошибался самым приятным образом. На привал встали еще задолго до вечера, когда солнце залезло на верхотуру небесного свода и принялось изливать по степи нестерпимый жар. Мы спустились в неглубокую, но широкую впадину, где когда-то, видимо, протекал ручей. Сейчас от него осталась лишь грязноватая лужица у подножия камня, под которым сочился слабый родничок — живительная влага, собранная в выдолбленное бревно.

Деревьев здесь было мало, жалкие, искривленные борьбой за существование акации да десяток тощих карагачей. Они почти не давали тени, но когда «моя» телега, скрипя, встала прямо под одну из акаций, и я смог присесть в это жидкое подобие тени, прислонившись спиной к колесу — едва не запел от радости. Это был не рай, но после адского марша под палящим солнцем, с цепью, волочащейся как якорь, — что-то около. Тень легла на лицо, хоть и жидкая, но прохладная. Я вытер рукавом пот с лица, и просто сидел, закрыв глаза, вдыхая чуть менее раскаленный воздух, слушая тихий плеск воды у родника и мычание подошедших на водопой волов.

Тот же тип, что и утром, подошёл ко мне, притащив не чашу, а целую деревянную плошку с водой. В этот раз она была значительно больше утренней порции, и вода в ней выглядела чистой, потому что из родника. Я не стал ждать — поднес ко рту и пил большими, жадными глотками, чувствуя, как прохлада разливается по изможденному телу, смывая ком пыли из горла. Когда напился досыта и оторвал плошку ото рта, на дне ещё с добрый глоток осталось. Я бережно поставил ее рядом, приберегая на потом.

Рядом, по другую сторону телеги, разместились на отдых трое погонщиков, отвечавших за наш участок обоза. Один — высокий, костлявый, с гладко выбритым черепом, на котором проступали старые шрамы. Его физиономию украшал криво сросшийся, явно не раз ломаный нос, придававший ему вид вечного забияки. Второй — мелкий, юркий, с лицом покрытым густыми, черными, как смоль, волосами, из-за которых виднелись лишь быстрые, как у грызуна, глазки да кончик носа. И третий — старый, высохший, весь сморщенный, с кожей темной и потрескавшейся, как земля в засуху. Его руки, перебирающие четки из потрескавшихся костяшек, дрожали мелкой дрожью. Одеты все одинаково — потертые штаны из грубой ткани, заправленные в высокие сапоги из недубленой кожи, просторные рубахи, запачканные пылью и потом, и плотные безрукавки. На поясах — неизменные ножи в ножнах и фляги.

Судя по чертам лиц, смуглой коже и манере речи — то ли греки, то ли персы, или помесь того и другого. Говорили хоть и на своём наречии, но кое-что я выхватывал. Их разговор был негромким, усталым, с частыми паузами. Периодически они поглядывали в мою сторону — без особого интереса, скорее как на привычную деталь пейзажа, вроде той же акации. Лысый что-то проворчал, кивнув в сторону родника, Волосатый хрипло засмеялся, а Старик лишь покачал головой, продолжая перебирать четки. Я сидел, прижавшись к колесу, и слушал этот чужой гул. Цепь на лодыжке всё так же мешала, но тень и вода в плошке делали этот привал почти сносным.

Глава 5

Молчали недолго. Потом Старик, не открывая глаз, всё так же перебирая костяшки чёток, негромко произнёс, словно размышляя вслух:

— Когда до Танаиса дойдем… там и останусь. — Голос его был хриплым и усталым.

— Что так? — безразлично, даже лениво спросил Волосатый, откинувшись на свернутый бурдюк и запрокинув лицо к редким лучам солнца, пробивавшимся сквозь листву.

Старик молчал.

— И что делать будешь в Танаисе? — Не дождавшись ответа, присоединился к «допросу» Лысый.

Старик наконец открыл мутные глаза.

— Куплю небольшой домик. Неподалеку от реки. Пару рабынь… — он сделал паузу, в его голосе зазвучала почти нереальная для этой суровой жизни нежность, — …и буду розы выращивать. — Он словно увидел этот домик и розы перед собой.

Лысый фыркнул, резко вскинув голову.

— На что ты собрался домик покупать, старик? — усмехнулся он едко. — На твои гроши? Хижину из тростника, что ли?

— Рабынь? — вторил ему Волосатый, ухмыляясь во всю свою черную бороду. — А ты потянешь? — Он многозначительно пошевелил бровями. — Или они тебя сами до смерти загоняют? — Хриплый смешок вырвался у него.

Старик нахмурился, его сморщенное лицо покраснело от обиды и гнева.

— Не ваше дело! — огрызнулся он, сжимая четки. — Он отвернулся, демонстративно уставившись на трепещущие листья над головой.

Лысый и Волосатый переглянулись и захихикали — коротким, глумливым смешком. На какое-то время разговор угас. Старик обиженно сопел, Лысый снова увлекся ногтями, Волосатый устроился поудобнее, закрыв глаза. Я сидел, прижавшись к колесу, слушая этот обрывок чужой жизни.

Но потом разговор снова возобновился, сменив направление. На сей раз они обсуждали какую-то женщину по имени Гульшан. Судя по интонациям, это была либо известная в их кругах персона, либо предмет общего интереса.

— Она не так проста, как кажется, эта Гульшан, — сказал Волосатый, открыв глаза и почесывая свою мохнатую щеку грубой ладонью. — Я ее… давно знаю. Не первый год. Не пойдёт она на это! — заключил он с уверенностью. — Ни за какие коврижки!

— Спорим?! — тут же вскинулся Лысый, откладывая нож. Его глаза загорелись азартом. — На что? На тот кувшин вина, что у тебя в торбе припрятан? — Он лукаво подмигнул.

Волосатый замешкался, явно решаясь. Он потер подбородок, покусывая губу под бородой.

— Ладно, — пробормотал он наконец. — Спорим! И протянул руку, ловя взлетевшую ладонь Лысого в крепкое рукопожатие, скрепляющее пари. — Готовь своё вино!

Я не знал, что это за женщина, да и не интересно мне было. Подслушивая, я надеялся услышать что-нибудь важное для себя — о маршруте, об охране, о слабых местах каравана. Но время шло, а погонщики продолжали обсуждать всякую чепуху: цены на соль и железо в Танаисе, будет ли дождь к концу недели (Лысый клялся что будет, Волосатый спорил), судьбу общего знакомого, который попал в долговую яму к ростовщику-финикийцу. Их разговор был удивительно похож на то, как болтают бабы у колодца — те же сплетни, те же приземленные темы, та же смесь цинизма и простодушия.

Я уже отчаялся было услышать хоть что-нибудь стоящее, мысленно ругая себя за напрасные надежды, как вдруг Старик, видимо остыв от обиды или решив показать свою значимость, резко сменил тему. Он откашлялся и заговорил о самом главном — о маршруте.

— Слыхал я, — начал он, понизив голос, хотя вокруг кроме нас никого близко не было. — Последнюю часть пути, перед самой долиной Танаиса, мы пойдём не степью, а по Криволесью тому, что вдоль старой тропы. Караван-баши решил срезать угол. Говорит, так на целый день быстрее будет, а то и больше. Мол, иначе опоздаем на начало Великого праздника. Все купцы там соберутся…

— Не хочется, конечно, через чащобу тащиться… — пробормотал Старик, беспокойно оглядываясь, словно лесные духи могли подслушать уже здесь. — Там и зверья хватает, и… всякого. Но… даст Гея — пронесёт.

— Не Гею просить надо, а самим глаз не спускать! — поправил его Лысый, постукивая рукояткой ножа по деревяшке. Его азарт от спора сменился настороженностью. — В лесу свои законы.

— Ну да, Гее на наши проблемы плевать… — поддержал его Волосатый, уже без прежней усмешки. — Там больше лешему да волкам молиться надо. Или… — Он неопределенно махнул рукой.

И вроде бы ничего сверхъестественного или стратегически важного в их словах не было — просто решение караван-баши срезать путь. Но сам факт, что мы пойдём через лес, а не по открытой степи, ударил в меня как электрический разряд. В груди что-то ёкнуло, забилось чаще. Эта бескрайняя, чужая степь, где я был как слепой котенок, лишенный укрытия и ориентиров, вселяла только отчаяние. А лес… Лес был другим. Он был… родным.

Прожив первые двенадцать лет своей жизни в поселке, затерянном среди дремучих, вековых лесов севера, я по праву мог считаться лесным жителем. Я знал язык шелеста листьев и треска сучьев, читал следы на земле, находил родники по мху на камнях. Лес давал все: чистую, холодную воду в извилистых ручьях; пищу — от лесных ягод и грибов до ловушек на мелкую дичь; и главное — укрытие. Густые заросли, буреломы, дупла старых деревьев — целый мир, где можно затеряться, стать невидимкой. Вода, еда — в лесу всего этого было в избытке для того, кто знал его секреты. Три дня до леса… Три дня тянуть эту проклятую цепь, терпеть пыль и солнце, но теперь с конкретной, осязаемой целью. Лес ждал. Для меня в его сумрачных чащах таилась не опасность, а освобождение. Я закрыл глаза, но теперь не от усталости, а чтобы скрыть вспыхнувшую в них искру надежды, горячую и дерзкую. Даже цепь на лодыжке вдруг показалась не такой тяжелой.

А время шло. Солнце всё ещё висело высоко в синем небе, но уже начало неумолимо клониться к западу. Его лучи, не столь жгучие как в полдень, уже не заставляли воздух над землей дрожать тугим маревом. Надежда на вечернюю прохладу была почти осязаема.

Прежде чем караван снова тронулся в путь, прошло ещё какое-то время — тягучее, наполненное лишь жужжанием мух и редкими окриками погонщиков. За этот срок я успел даже вздремнуть, но сон мой был тревожным и поверхностным, прерываемый каждым громким голосом или просто шумом.

И когда наконец раздались резкие, привычные уже крики погонщиков, взбудоражившие сонное царство каравана, а тяжелые колеса телег с противным скрипом пришли в движение, подняв облака едкой желтой пыли, ко мне подошёл один из стражников. Он молча сунул мне в руки грубую глиняную чашку, доверху наполненную водой. Была бы бутылка, — с горечью подумал я, — перелил бы, припрятал про запас. А так — пришлось пить залпом, большими глотками, хотя прямо сейчас не очень-то и хотелось.

Двигались теперь, чуть сместив направление к северу. Белесые солончаки постепенно уступали место более каменистой, твердой почве. Видимо, караван уже потихоньку нацеливался на тот самый дремучий лес про который говорили погонщики. Я, придерживая звенья надоедливой цепи рукой, семенил за своей телегой, переставляя уставшие, ноющие ноги. Все мои мысли крутились вокруг одного: как бы от этой проклятой железяки избавиться?

Варианты, один нелепее другого, проносились в голове. Снять кольцо с ноги? Нереально, оно плотно пригнано, кожа уже стерта и воспалена. Перепилить звенья? Да чем? У меня нет даже гвоздя, не то что напильника. Остается одно: открыть замок ключом или попытаться вырвать, сломать доску на телеге, к которой прикручен другой конец цепи. Но даже если чудом получится — что дальше? Бежать с болтающейся на ноге гирей? Она будет нестерпимо бить по лодыжке на каждом шагу, а главное — так грохотать, что меня услышат за три версты.

Пока мы шли под палящим солнцем, поднимая пыль и слушая вечный скрип не смазанных осей, я продолжал ломать голову, размышляя как завладеть ключом. Он болтался на поясе у страшномордого караванщика Борка. Подойти? Отвлечь? Ударить? Любая попытка казалась самоубийственной, реального, осуществимого варианта так и не родилось.

Остановились поздно, когда солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Место стоянки — небольшой оазис: крошечное озерцо с водой цвета слабого чая, окруженное чахлыми, пыльными деревцами с редкой листвой. Влажный воздух с запахом тины после долгого дня в пекле казался райским ароматом.

На этот раз караван встал не растянутой цепью, а собрался в плотный квадрат, ощетинившись бортами телег наружу, создавая некое подобие укрепленного лагеря. Меня, вместе с моей телегой, поставили ближе к центру, рядом с основной массой рабов. Их оказалось человек сорок. Большинство — женщины. Они выглядели изможденными, одетыми в грубые, серые одежды, явно не здешнего покроя. Скорее всего, захваченные в одном из многочисленных набегов на материк. Внешне… Ну, как сказать. Крепкие, загорелые, с чертами лица, резкими и чуждыми взгляду. Экзотика, да. Но не та, что восхищает, а та, что заставляет удивляться и качать головой. Кроме женщин было несколько парней, примерно моего возраста, угрюмых и молчаливых, и десяток детей лет семи-восьми с большими, испуганными глазами.

Дети ехали в одной из крытых повозок, часть женщин тоже умудрялась там разместиться, остальные, как и я, брели весь день за телегами по пыльной дороге. Но что сразу резануло глаз — полное отсутствие на них цепей! Женщины были свободны в своих движениях, хоть и под присмотром. Парни, правда, были связаны между собой по двое-трое обычной толстой веревкой, пропущенной через петли на поясах. Но это выглядело скорее формальностью, демонстрацией статуса. Если захотят, перетрут эту бечеву за пару минут о любой острый камень, — мелькнула мысль. На этом фоне такое пристальное внимание к моей персоне выглядело не просто странно, а откровенно нелепо. Чем я такой опасный?

Принесли «ужин». Желудок давно уже крутило от голода, но вид «похлёбки», поданной в глиняной, не первой свежести миске, вызвал скорее спазм в горле, чем слюноотделение. Мутная жидкость цвета грязной земли, в которой плавали редкие, полуразваренные зерна не то ячменя, не то полбы, пара желтоватых кореньев и что-то непонятное. Дождавшись своей порции, я уселся на корточки, прислонившись спиной к колесу телеги, стараясь игнорировать боль от цепи на ноге. В этот раз, о чудо, в глубине миски обнаружился малюсенький, темно-серый кусочек чего-то волокнистого. Мясо? Судя по запаху — скорее всего старая, жесткая конина, проваренная до состояния подошвы. Рядом поставили еще одну миску — с водой, такой же мутной, с плавающей тиной и песчинками на дне. Аппетита «трапеза» не вызывала ровно никакого. В другой раз, в другой жизни, я бы брезгливо отодвинул это месиво прочь. Но сейчас выбирать не приходилось.

Отхлебывая тепловатый, жирноватый на губах, но удивительно безвкусный бульон, я закусывал его сухой, крошащейся как глина лепёшкой. Она оставляла на языке ощущение песка и пыли. Каждый глоток давался с трудом, приходилось буквально заталкивать пищу в себя, преодолевая тошноту. Но пока челюсти механически работали, мозг лихорадочно крутил одну и ту же мысль: Побег. Если меня, наконец, переведут к остальным рабам, и — главное — снимут эту проклятую цепь… Тогда шанс есть. Проще простого. Нырнуть в лес и поминай как звали. Лес — мой дом, моя стихия. Там я как рыба в воде. Возможно, я был чересчур самоуверен, но времени на сомнения, на взвешивание всех «за» и «против» просто не оставалось. Эта цепь, этот унизительный паек, этот запах страха и пота — они душили. Главное — сразу оторваться, а там… Там, в зеленом хаосе деревьев и бурелома, меня никто не найдет. Лес скроет, лес защитит. Лес даст шанс.

Пока я неспешно, через силу, доедал свой скудный ужин, стараясь выскрести ложкой каждый волокнистый кусочек «мяса» со дна миски, позади меня, там, где кучкой сидели и лежали остальные рабы, началось какое-то шевеление, перешедшее в тревожный шепот.

Обернулся. Двое караванщиков — коренастый, с лицом, изъеденным оспинами, и его тощий, хищный на вид напарник — без лишних слов вломились в полукруг рабынь. Они не выбирали. Их грязные руки схватили первую попавшуюся женщину — молодую, с перепачканным лицом, и вторую, постарше, которая инстинктивно прижала к себе маленькую девочку. Детей отшвырнули в сторону с грубым окриком. Женщины не кричали. Лишь короткий, подавленный стон вырвался у младшей, когда ее волоком потащили по пыльной земле всего на десяток метров в сторону, за небольшой валежник, не скрывавший происходящего, а лишь создававший иллюзию уединения. Караванщики, пыхтя от нетерпения, азартно, с тупой поспешностью, принялись стаскивать с них одежду.

Я резко отвернулся, уткнувшись взглядом в пустую миску с остатками жирных разводов похлёбки. Громкое, тяжелое пыхтение мужчин, прерывистое, животное, смешивалось с тихими, сдавленными всхлипами. Звуки, отвратительные и неумолимые, нарастали, заполняя пространство, пробиваясь сквозь попытки не слышать. Чуть не силком, сжав зубы, я вылил в себя остатки холодной воды из второй миски — не пить, а чтобы заглушить ком тошноты, подкативший к горлу. Пустую посуду отшвырнул в сторону.

Закончив свое грязное дело, караванщики, потягиваясь и поправляя одежду, с довольными ухмылками ушли, бросив женщин лежать на земле. Те медленно, как разбитые куклы, начали подниматься, стыдливо прикрываясь порванными лохмотьями. Но мое наивное предположение, что это единичный случай, разбилось о реальность в следующие же минуты. Едва первые скрылись из виду, к кучке рабов подошли другие двое. Потом еще двое. С той же деловитой жестокостью, тем же отсутствием выбора. Они не спешили, не скрывались. Это был ритуал. Я понял с леденящей душу ясностью: дело поставлено на поток. Как кормление скота или смена караула. Женщины были просто еще одним ресурсом в этом бесконечном, пыльном аду каравана. Их страх, их унижение, их тела — все это часть обыденного ужаса дороги, такая же норма, как звон цепей и скрип тележных колес. И я, прикованный, мог лишь сидеть, отворачиваться и сжимать кулаки, чувствуя, как гнев и бессилие разъедают меня изнутри, а план побега обретает новую, жгучую необходимость. Нужно бежать. Не только ради себя. Ради того, чтобы больше не быть свидетелем этого ада.

Глава 6

Утро третьего дня каравана встретило все тем же безжалостным солнцем, уже вовсю пекущим спины, и привычным звоном цепей. Воздух над степью быстро прогревался, обещая новый адский день. Принесли похлебку и воду. Не знаю почему — то ли организм на грани истощения начал цепляться за любое подобие пищи, то ли повар сегодня был в духе, — но содержимое моей глиняной миски выглядело в этот раз куда более привлекательно. Бульон, хоть и без намека на мясо, был наваристым, с жирными кругами на поверхности. От него даже шел слабый, но отчетливый запах тушеной крупы и чего-то травяного.

Я жадно, почти не разжевывая, закинул в себя свою порцию, чувствуя, как теплая жижа стекает по пищеводу, успокаивая спазмы голодного желудка. Грубая лепешка, как всегда, крошилась, царапая горло, но сегодня я воспринял это почти как благо — хоть какое-то разнообразие. Пустую миску отставил, привычным жестом подхватил холодную, ненавистную цепь, приготовившись к очередному пешему маршу в пыльном хвосте колонны. Вес железа на лодыжке уже стал частью меня, но от этого мне было не легче.

— Эй, сопляк! — громовой, хриплый окрик прокатился по воздуху, заставив вздрогнуть ближайших рабов. Это был Борк — один из главных надсмотрщиков, чье обезображенное шрамами лицо и так внушало ужас, а сейчас, на фоне утреннего солнца, казалось маской демона. Он шел прямо ко мне, широко расставляя ноги, плетка небрежно болталась у пояса.

Я обернулся, стараясь не показать страха, но цепь предательски звякнула. Он остановился в полушаге, уставившись на меня мутными, но пронзительными глазами.

— Не передумал бежать? — спросил он, и на его толстых губах расползлась наглая, торжествующая ухмылка, обнажая желтые, кривые зубы.

— Нет, — ответил я на автомате, прежде чем мозг успел взвесить последствия.

Ухмылка Борка стала шире.

— Хорошо! — гаркнул он так, что эхо отозвалось в степи. — Прикрепите его к остальным! — он махнул рукой в сторону кучки рабов, двигавшихся чуть впереди. — И цепь не снимать!

Прежде чем я успел что-то понять, подскочили двое подручных. Один грубо толкнул меня в спину — так, что я едва удержался на ногах, споткнувшись о звенья цепи, и рухнул бы, если бы второй не схватил за руку. Меня потащили, почти волоком, к троице молодых парней, шедших в связке. Один из надсмотрщиков, ворча, примотал конец веревки к моей цепи грубым морским узлом. Цепь при этом не сняли. Напротив, свободный конец зацепили за вторую ногу, создав дурацкий гибрид оков. Не скажу, что это было то, о чем я мечтал, но шансов сбежать стало значительно больше.

Третий день «похода» выдался особенно кошмарным. Солнце пекло немилосердно, выжигая последние силы. Пыль, поднятая сотнями ног и колес, висела в воздухе плотной пеленой, забивая рот и нос. Она смешивалась с потом, образуя на коже липкую, грязную корку. Всю дорогу невыносимо хотелось пить. Язык прилипал к небу, горло горело. Глаза слипались от усталости, ноги подкашивались, а спина ныла так, будто по ней прошлись дубиной. К обеду — если скудную пайку сухарей и теплой водички можно так назвать — я выдохся окончательно. Шел, почти ничего не видя перед собой, спотыкаясь о каждую кочку, мысленно моля о хоть минутной остановке. Казалось, еще шаг — и я рухну, и сдохну тут же, в пыли, под копытами вьючных животных.

Но когда впереди, на самом гребне пологой степной волны, показалась длинная, растянутая цепь всадников, вся усталость мигом испарилась. По спине пробежал ледяной пот. Всё, каюк, — пронеслось в голове. Воспоминания о байках Ашота, врезались в сознание яркими, кровавыми картинками: разграбленные караваны, перерезанные глотки погонщиков. Степняки — а наверняка это были они, — жалости не ведали. Добро — в кубышку, караван — под нож. А вокруг… Кругом на многие километры простиралась ровная, как бильярдный стол, выжженная солнцем степь. Ни деревца, чтобы укрыться, ни ложбинки, чтобы залечь. Абсолютно открытое пространство. Бежать было некуда. Совсем.

Я инстинктивно потянул за веревку, замер, ожидая криков тревоги, суматохи, первых выстрелов. Но караванщики… казалось, их это не волновало. Колонна двигалась с прежней унылой, монотонной скоростью. Никто не прибавил шага, не схватился за оружие. Даже гул тревожных голосов не поднялся. Лишь кони нервно заржали. Или это не враги? — мелькнула безумная, слабая надежда.

Поднимая огромные клубы рыжей пыли, всадники приближались быстрой рысью. Сотня? Может, чуть больше. Они не шли строем, а двигались беспорядочной, живой массой, с каким-то странным гулом, постоянно смещаясь, меняя положение, как стая волков на охоте. Из-за этого точную цифру назвать было невозможно. Сблизившись метров до трехсот — вся эта лавина резко остановилась. И я смог разглядеть что это совсем не всадники, точнее всадники, но не на лошадях, а на мотоциклах. Вся эта толпа застыла, движение продолжили лишь двое, на огромных трехколесных агрегатах, очень смутно напоминающих мотоцикл. Машины ревели низким, хриплым басом, совершенно чуждым тишине степи, изрыгая сизые клубы выхлопа. Они казались размером с небольшой дом, их широкие колеса с агрессивным протектором взбивали пыль столбом. Всадники… нет, водители были такими же необычными: длинноволосые, косматые и широкоплечие. К седлам их стальных коней были приторочены не традиционные здесь луки, а короткоствольные автоматы. Одетые в какие-то пестрые наряды: кожаные, стеганые жилеты поверх грязных рубах, меховые накидки, нелепо болтающиеся в жару, пестрые, выцветшие шарфы, обмотанные вокруг головы и запястий. Они меньше всего походили на тех свирепых степных наездников, которых с таким ужасом описывал Ашот. Скорее банда байкеров, про подобное я слышал еще от отца.

Поравнявшись с головой каравана, где в крытом фургоне восседал караван-баши, они заглушили ревущие моторы. Спрыгнув с машин с ловкостью, неожиданной для их грузных фигур, байкеры, не глядя по сторонам, направились к фургону и скрылись внутри, словно были здесь своими.

— Уроды, — буркнул сквозь зубы тот парень, который шел передо мной. Голос его был низким, хрипловатым, но слова прозвучали на чистом, без акцента, русском языке.

Я вздрогнул. Не веря своим ушам, чуть притянул веревку, сокращая дистанцию между нами до полушага.

— Русский? — прошептал я так же тихо, на родном языке.

Парень медленно повернул голову. Его лицо, покрытое слоем пыли и пота, было молодым, но усталым и жестким. Он пристально, оценивающе посмотрел на меня — взгляд скользнул по цепи, по рваной одежде. Потом его глаза метнулись в сторону ближайшего караванщика, дремавшего в седле. Убедившись, что тот не слышит, он чуть заметно, словно нехотя, кивнул.

— Ну, — коротко бросил он, снова глядя вперед, подчеркнуто отстраняясь.

До этого я как-то не рассматривал своих спутников по несчастью. Они шли впереди, я — позади. Но сейчас, в полушаге, разглядел характерные славянские черты всех троих: открытые, хотя и запавшие от усталости лица, прямые носы, светлые волосы, торчащие из-под самодельных повязок. Типаж лиц был знакомым, родным — стандартным для северных равнин.

— Оттуда? — не удержался я, подняв глаза к безоблачному небу, подразумевая то самое «до». — Или местный?

Парень опять покосился на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — настороженность, раздражение, а может, просто усталость. Он снова зыркнул на караванщика.

— Оттуда, — негромко, почти беззвучно ответил он, резко отвернувшись и уставившись в спину впереди идущего. Разговор был окончен. Но эти два слова прозвучали обнадеживающе.

А тем временем остальные байкеры, как по команде, двинулись вперед, подъезжая к голове колонны, к тому самому фургону, где скрылись их пестро одетые вожди. Мотоциклы, громоздкие и чуждые, теперь стояли, как стражи, прямо на пути каравана, преграждая дорогу своими стальными боками. Байкеры спешились, разминая затекшие ноги, но держались настороженно, руки невольно ложились на приклады автоматов и винтовок. Воздух снова сгустился, наполнившись немым вопросом: что дальше?

Минут тридцать, а может, и меньше — на палящей жаре время течет вязко, — продолжались «переговоры» в глубине фургона. Рабы замерли, караванщики переминались с ноги на ногу, байкеры перешептывались, поглаживая рукояти оружия. Когда наконец «начальство» вылезло из фургона, спускаясь по хилым ступенькам, в рядах обоих «отрядов» прокатилось ощутимое оживление. Байкеры подобрались, караванщики невольно сгруппировались.

Следом появился караванбаши. Не старый еще мужчина восточной внешности, одетый в дорогие, но пыльные одежды. Его лицо, обычно надменное, сейчас выражало подобострастную деловитость. Он вышел, нервно обтер ладонью пот со лба, подошел к тому из главных байкеров, что был повыше и массивнее — явно главарю, — что-то быстро и уважительно проговорил на ломаном, гортанном наречии и, широко улыбаясь, дружески похлопал того по плечу. Жест выглядел неестественно, вымученно. Высокий байкер лишь хмыкнул в ответ, его каменное лицо не дрогнуло.

Потом все трое развернулись и неспешным, властным шагом двинулись вдоль растянутой, как змея, цепи каравана. Их глаза скользили по лицам, фигурам рабов с холодной оценкой покупателя.

— Сейчас рабынь выбирать будут, — буркнул мой сосед по веревке, обращаясь скорее к тем двум, что стояли впереди нас в связке. В его голосе звучало не столько предупреждение, сколько горестная констатация факта. — Торг начался.

И точно. Подойдя к тому самому фургону, вокруг которого толпились женщины, прижавшись друг к другу словно испуганные овцы, все трое остановились. О чем конкретно говорили — я не слышал, слишком далеко, да и ветер дул не в ту сторону. Но по довольным, хищным ухмылкам, расползавшимся по лицам байкеров, по их самоуверенным позам, нетрудно было догадаться: плату за безопасный проход брали живым товаром.

Действо, развернувшееся дальше, было отвратительно в своей откровенной бесчеловечности. Они подходили к женщинам, заставляя их поднимать головы, грубо хватая за подбородки, поворачивая лица к свету. Руки — огромные, грязные, в кольцах и браслетах из грубого металла — лезли под рваные рубахи, сжимая груди, щупая ребра, животы. Юбки задирались, обнажая грязные ноги и бедра. Женщин толкали, заставляли повернуться, пройти пару шагов. Все это сопровождалось хриплыми комментариями, грубым смехом, похлопываниями по заду. Точно как на базаре скотину выбирают, — сжалось что-то внутри. Глаза женщин были пустыми, потухшими, или полными немого ужаса и стыда. Они покорно терпели, лишь иногда вздрагивая от особенно грубого прикосновения или сжимая кулаки, глядя в землю.

Мне, человеку, выросшему в среде, где существовали права и достоинство, смотреть на это было физически тошно. Но остальным, включая большинство караванщиков, наблюдавших за процессом с равнодушным или даже заинтересованным видом, и даже самим предметам торга, казалось, было безразлично. Апатия отчаяния, привычка к унижению — вот что читалось в их опущенных плечах и потухших глазах.

Судя по отдельным доносящимся обрывкам фраз, — караванбаши что-то вкрадчиво оправдывал, байкеры недовольно бурчали — товар им явно не понравился. И в этом, как ни цинично, я был с ними согласен. Женщины выглядели жалко: изможденные долгим переходом, полуголодные, покрытые слоем пыли и пота, в грязных лохмотьях. Их кожа была бледной или землистой, волосы спутанными. Никакой прелести, никакой силы, только следы тяжелой жизни и страха. Рабыни не вызывали того, что, по идее, должны были вызывать у покупателей такого живого товара — вожделения. Только жалость или брезгливость.

Байкеры их уж так крутили, и эдак, заглядывая в зубы, ощупывая груди и зады, но в итоге с откровенным разочарованием на лицах повернулись к караванбаши. Последовал короткий, но явно напряженный обмен репликами. Караванбаши разводил руками, что-то горячо уверял, указывая дальше по колонне. Байкеры переглянулись, пожали плечами — мол, ладно, посмотрим еще. И двинулись дальше, мимо фургона с женщинами. Те, казалось, даже не сразу поняли, что их осмотр закончен, и медленно, как во сне, стали опускать головы.

Трио подошло к нашей группе. Караванбаши, поймав оценивающий взгляд высокого байкера, оживился. Он широким жестом, словно представляя дорогой товар, повел рукой в нашу сторону. — А вот, уважаемые, очень перспективные мальчики! — затараторил он, стараясь вложить в голос убедительность. — Крепкие, молодые! Красивые!

— Ты сейчас на что намекаешь, чучело? — внезапно зарычал высокий байкер на местном наречии, но с явным акцентом. Его голос, низкий и хриплый, как скрежет камней, прокатился по тишине. Он резко повернулся к караванбаши, и тот мгновенно смолк, отпрянув на шаг. В глазах торговца мелькнул животный страх. — На что? А?

— Н-нет! То есть да! То есть… ни на что! — караванбаши залепетал, теряясь. — Я просто… думал вам пригодится… Перспективные же воины!

— То-то же… — байкер буркнул, явно не удовлетворившись ответом, но отведя взгляд. Его внимание привлек я. А точнее — мои кандалы. Он сделал шаг в нашу сторону, его тяжелый взгляд, как шило, уперся мне в лицо. — А этот почему в кандалах? Буйный? — спросил он уже у караванщика, стоявшего рядом, но не сводя с меня глаз.

Тот надсмотрщик, не моргнув глазом, выпалил:

— Очень буйный, уважаемый! Зверь, просто! Вчера двоих чуть не загрыз, когда цепь пытались снять для проверки!

Байкер медленно, как хищник, приблизился ко мне вплотную. Он был выше меня на две головы, шире в плечах раза в два, а его масса казалась просто чудовищной. Он нависал, заслоняя солнце, от него несло потом, пылью, конской сбруей и чем-то резким, химическим — бензином или маслом. Его лицо, обветренное и покрытое шрамами, было непроницаемо.

— Откуда сам, зверюга? — спросил он, и его дыхание, горячее и тяжелое, ударило мне в лицо.

Я молчал. Что я мог сказать? Правду? Она была бессмысленна здесь. Ложь? Не придумывалось ничего убедительного. Я просто сжал челюсти, глядя куда-то в область его массивной грудины, обтянутой грязной рубахой. Страх сковал горло ледяным кольцом.

— Глухой? — голос байкера стал опаснее, тише. Он внезапно, молниеносно для своего размера, схватил меня за шею огромной, мозолистой лапой. Пальцы, сильные как стальные клещи, впились в горло, так что дыхание тут же перехватило. Я захрипел, инстинктивно схватился за его руку, но тщетно — это было как пытаться согнуть колонну. В глазах поплыли черные пятна, сознание начало мутнеть. Единственное, что оставалось — инстинкт выживания. Сохраняя последние капли равновесия, я со всей силы, снизу вверх, ударил его коленом между ног.

Попал. Хорошо попал. В мягкую, незащищенную цель. Раздался глухой, болезненный стон. Железная хватка на моей шее ослабла, потом исчезла вовсе. Байкер охнул, согнулся вдвое, отпрыгнув от меня и приседая со страдальческим, сиплым кряхтением. Он схватился за пах, его лицо исказила гримаса боли и ярости. Вокруг мгновенно воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже ветер стих. Я замер, ожидая пули в лоб или удара саблей по шее. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Мысленно я уже прощался с жизнью, успел даже прошептать про себя первые две строки знакомой молитвы из далекого прошлого.

Но вместо выстрела или крика расправы, из согнутой фигуры байкера вырвался сдавленный, шипящий от боли голос:

— А что… — он кряхнул, пытаясь выпрямиться, но снова сгибаясь. — …хороший кадр, черт возьми… Действительно перспективный… Ого-го какой бойкий… — Он перевел дух, вытирая пот и слюну с подбородка рукавом. Его глаза, полные слез от боли, сверлили меня уже с каким-то мрачным, одобрительным интересом.

— Дай-ка ему нож! — скомандовал он своему напарнику, не отрывая взгляда от меня. — И этому тоже! — он кивнул в сторону моего соседа. — Пусть покажут, какие они бойкие! Разомнемся перед дорогой!

Мысли в моей голове метались, как перепуганные птицы в клетке. Нож? Зачем? Драться? Прямо здесь? Сейчас? Абсурдность и жестокость ситуации обрушились лавиной. Адреналин сменился леденящим ужасом. Но выбора не было.

Ответ пришел через секунду. Мне в руку сунули короткий, кривой клинок, больше похожий на тупой обломок для чистки картошки, чем на оружие. Рукоять была скользкой, неудобной. Противником же оказался тот самый русский парень «оттуда». Ему вручили нож побольше — с длинным, узким, явно заточенным лезвием, похожим на стилет. Он стоял уже свободный от веревки (ее быстро отцепили), выше меня на полголовы, шире в плечах, мышцы на руках играли под грязной кожей. Лицо напряжено, но не испугано — скорее сосредоточено и… устало-примирительно. Нас расталкивали, создавая импровизированную площадку среди колес телег и любопытных, жестоких взглядов.

Он мельком глянул на меня, потом на свой нож, и перед тем как занять стойку, тихо, почти беззвучно, но так, что я точно расслышал, буркнул:

— Без обид.

Его слова не стали утешением. Они лишь подчеркнули чудовищную реальность: сейчас нам предстояло резать друг друга для потехи хозяев этой пыльной дороги в аду.

Глава 7

Помню, мне было лет пять, от силы шесть, когда отец вручил мне нож. Неказистый такой клинок, больше похожий на обломок косы, чем на оружие. Рукоять — грубо отесанное, потемневшее от времени и пота дерево, в котором пальцы взрослого человека не поместились бы, а моя детская ладонь обхватывала его почти целиком. Ножны — простые, вытертые до лоска, из толстой бычьей кожи, стянутые сыромятным ремешком. Отец положил его мне на руки. «Запомни, сынок, — сказал он серьезно, глядя мне прямо в глаза своим пронзительным взглядом. — Это не просто железка. Это твой друг. Твоя опора. Отнесешься к нему небрежно — затупишь, потеряешь, — и он тебе не поможет в трудный час. А будешь уважать — заточишь, при себе держать станешь, — когда-нибудь он тебе жизнь спасет». Я тогда был мал, слова отца пролетели мимо ушей — сказал и сказал, взрослые часто говорят непонятные вещи. Нож стал моей игрушкой. Мы с пацанами во дворе соревновались: кто дальше кинет, кто ловчее прокрутит на пальце, кто точнее попадет в нарисованную на заборе мишень. На рыбалке, когда повезет вытащить окуня или щучку, я гордо распарывал им брюхо этим самым ножом. Или если в силке попадался заяц — свежевал тушку. Удобный инструмент, не более того. Так я считал тогда. Так думал, пока не понял, что отец говорил не про рыбу и не про зайцев.

Сейчас же, сжимая в потной, дрожащей ладони жалкое подобие того самого отцовского ножа — ржавую, кривую железку с обломанным кончиком и обмотанной изолентой рукоятью, — я вдруг вспомнил его слова. И изо всех сил пытался зауважать эту железяку. Впиться в нее взглядом, вложить в нее всю свою дикую, животную надежду, что она, эта ржавая чепуха, поможет мне перерезать глотку другому человеку. Убить.

Противник мой не тратил время на сомнения. Он действовал как автомат: почти без замаха, резко сблизившись, нанес два коротких, страшных в своей эффективности колющих удара. Цель — живот, солнечное сплетение. Сталь просвистела в сантиметре от моего бока. Я отпрыгнул, сердце колотилось где-то в горле. «Вертки-ы-ый!» — прошипел кто-то из наблюдающих степняков. На лице нападавшего мелькнуло искреннее огорчение — он явно считал дело сделанным. Он отступил на шаг, перебросил свой длинный, узкий, отполированный до блеска нож из правой руки в левую, сдвинулся правее, перекрывая мне путь к отступлению. Его глаза, узкие и жесткие, как щелки, смотрели куда-то сквозь меня. И снова — рывок! Резкий, как удар кобры, прыжок вперед.

Я рванулся не назад, а вбок, едва не падая, и на ходу, почти не целясь, полоснул его по плечу. Получилось слабо, больше похоже на царапину — ржавое лезвие моего «друга» скользнуло по грязной ткани рубахи. Но парень вскрикнул — коротко, резко, больше от неожиданности и злости, чем от боли. Капля крови проступила на рукаве. Он плюнул, его лицо исказила гримаса ярости. Крепкий, жилистый, парень явно занимался каким-то серьезным спортом, и шансов у меня — кот наплакал.

Учтя первый промах, наседал он теперь иначе: не слепо, а методично, как опытный мясник, загоняя меня в угол. Его нож рисовал в воздухе короткие, опасные дуги. Я только отступал, уворачивался, чувствуя, как холодный пот заливает спину, и пересыхает в горле. До него дотянуться не было ни малейшей возможности, но хочется жить. Подлость? Да, подлость она везде подлость. Но когда на кону твоя шкура, все моральные рамки с треском рушатся. Дождавшись момента, когда он в очередной раз ринулся, широко замахиваясь для мощного удара сверху, я не просто отскочил. Я вжал голову в плечи, глаза мои дико расширились, уставившись куда-то прямо за его спину, и я заорал что есть мочи, хрипло, пронзительно, с неподдельным ужасом в голосе, словно увидел саму смерть, выходящую из тьмы: «ЧТО ЭТО?!»

Инстинкт — великая сила. Парень дернулся, его взгляд рефлекторно метнулся туда, куда смотрел я. Всего на миг. На долю секунды. Но этого хватило. Я вложил в удар всю свою ненависть, весь страх, всю отчаянную волю к жизни. Ржавая железка рванулась вперед коротким, страшным толчком. Не в корпус, куда он ждал, а четко, с мерзким хлюпающим звуком, в основание горла, под кадык. Хруст хряща был тихим и ужасным.

Противник захрипел, глаза его округлились от немого удивления. Он пошатнулся, пальцы разжались, блестящий нож с глухим стуком упал на землю. Он рухнул на колени, потом на бок, начал биться в немых, жутких конвульсиях, хватая ртом воздух, которого ему уже не хватало. Кровь темной струйкой потекла по шее, впитываясь в пыльную землю.

— Ха-ха-ха! — раскатисто заорал здоровенный байкер, тот самый, что показался мне главным. Он подскочил к бьющемуся в агонии телу, пнул его сапогом без особой злобы, больше для проверки. — Да ты, сука, на самом деле зверюга! Грязно, но метко! — Он повернулся к караванбаши, который стоял меж других кочевников. — Беру! Слышишь, старик? Всех беру!

Нас снова скрутили, теперь уже грубыми ремнями за руки, и связали друг с другом в одну цепь — гуськом, как вьючных ослов. Куда поведут, что с нами сделают — голова отказывалась это обдумывать. Казалось, все силы ушли на тот один удар, на крик, на дикий всплеск адреналина. Теперь была только пустота и дрожь в коленях. И когда сквозь толпу людей, лошадей и вьюков я вдруг увидел машину, мозг на секунду отказался верить. Уаз-буханка. Знакомая до боли форма. Только это был какой-то кошмарный, потрошеный вариант: крыши не было вовсе, кузов срезан почти по самый пол, торчали лишь грязные борта высотой по колено. Получилось этакое уродливое металлическое корыто на колесах. У нас в поселке «буханок» было несколько, но чтобы так издеваться над машиной… Кто и зачем это сделал?

Хотя неважно. Главное пешком идти не придется…

Конвоиры грубо подтолкнули нас к этому железному монстру, тыча пальцами в «хвост салона» — в грязное, заляпанное маслом и глиной днище корыта. Мы, спотыкаясь, кое-как вползли внутрь, усевшись спинами друг к другу на неровный металл. Байкеры устроились спереди, на двух уцелевших креслах. Водитель, коренастый парень в кожаной безрукавке, долго крутил стартер. Двигатель хрипел, кашлял, фыркал, из выхлопной трубы повалил сизый, вонючий дым. Потом был громкий, сухой чих, еще пара хриплых плевков — и, наконец, движок с надрывом, с вибрацией, сотрясающей весь искореженный кузов, завыл и затрясся, обещая долгую и неудобную дорогу.

Привалившись к борту нашего уродливого «корыта», я пытался сообразить, куда же нас везут. Вспоминая карту, я знал что на сотню верст вокруг не должно было быть ни единого клочка цивилизации. Но байкеры, хоть и выглядели грозно, не походили на караван с большими запасами. Тощие седельные сумки на мотоциклах, отсутствие телег с провиантом. А в единственном четырехколесном транспорте, я видел лишь масляный ящик с какими-то ключами, да пару пустых канистр.

Но гадать пришлось недолго. Солнце еще не коснулось земли, как на гребне пологого холма, словно мираж, возникли очертания строений. Поселок. Или, скорее, село. Небольшое, приземистое, будто вжатое в землю. Дома — почти все одноэтажные, с покатыми крышами, из темного, выцветшего на солнце кирпича или бревен, почерневших от времени. Исключением было одно большое здание — трехэтажное, коробчатое, с множеством одинаковых, как клетки, окон. Возможно школа. Типичный, заброшенный на краю света поселок, почти такой же как тот, где прошло мое детство.

По мере приближения картина проступала четче. Навскидку — домов триста, не больше. Разбросаны по пяти или шести улицам. Если смотреть бегло, не вглядываясь в детали, можно было бы подумать, что село живет своей тихой, размеренной жизнью. Но окна были разбиты почти повсюду — в некоторых домах зияя черными дырами, в других — забиты фанерой, картоном, рваными плакатами. Лишь кое-где угадывалось целое стекло, тускло отражающее закат. Еще выдавали заборы. Вернее, их отсутствие. Местами они исчезли полностью — деревянные наверняка разобрали на дрова. Там же, где заборы еще держались, выглядели они плачевно: покосившиеся, с вывороченными досками, рваным профлистом. И над всем этим — две вышки сотовой связи. Одна на крыше школы, вторая — чуть поодаль, на самой окраине.

Как я и предполагал, наша разношерстная процессия направилась прямиком к трехэтажному зданию. Которое вблизи казалось еще более мрачным и заброшенным. Штукатурка облупилась пластами, обнажив кирпичную кладку, кое-где зияли дыры от выпавших кирпичей. Нас грубо вытащили из «корыта», и подталкивая прикладами и руками, повели к неприметной, обшарпанной двери в торцевом фасаде. Дверь была обита жестью, с маленьким окошком, затянутым грязной сеткой.

Внутри пахнуло сыростью, пылью и чем-то еще — затхлым, как в давно закрытом подвале. И почти так же темно. Я моргнул, пытаясь привыкнуть. Длинный коридор, уходящий вглубь. Стены покрыты слоем грязи и непонятными пятнами. По обе стороны — несколько одинаковых дверей. В самом конце угадывался пролет лестницы, ведущей наверх.

Наши конвоиры остановились напротив второй двери слева. Один из них, коренастый, рывком распахнул ее и грубо затолкал внутрь парня, что шел первым в нашей связке. Тот лишь ахнул от неожиданности, и дверь захлопнулась с глухим стуком. Нас же поволокли дальше, запихнув в последнюю дверь перед лестницей.

Совсем небольшая комнатка. Единственное окно почти наглухо заложено кирпичем. Свет просачивался лишь сквозь небольшую щель под самым потолком. Вдоль стен стояли два топчана — голые деревянные нары без матрацев. В углу, у дальней стены, тускло поблескивало оцинкованное ведро.

— Что с нами будет? — прокашлявшись, выдавил из себя парень, которого втолкнули следом за мной.

— Узнаешь в своё время… — буркнул наш конвоир. Он ловко перерезал веревку, связывающую наши запястья, но цепь на ногах осталась. — Сидите тихо, и будет вам счастье. — Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Ключ щелкнул в замке снаружи.

— А цепь?! — вскинулся я, тряхнув кандалами. Металл звякнул о каменный пол. — Снимите цепи!

— Обойдешься. — донеслось сквозь дверь, уже удаляющимся голосом. — Спите пока… Последние слова почти слились со звуком шагов, затихающих в коридоре.

Осмотревшись, я медленно опустился на топчан у правой стены. Мой сокамерник, постоял немного посередине, словно не решаясь, потом занял место на нарах слева.

Топчан был жестким и неудобным. Но я так устал, что уснул бы и на голых камнях, и на битом стекле. Лег, стараясь устроиться так, чтобы цепь не впивалась в лодыжки. Повертелся, вздохнул, и… провалился.

Очнулся от полной, давящей тишины и холода. За окном — кромешная ночь. В камере царил почти мрак. Лишь скудный отсвет откуда-то сверху едва обозначал контуры, а тишину нарушал только громкий, прерывистый храп моего сокамерника. Больше — ни звука. Абсолютная пустота. Я полежал неподвижно, пытаясь собрать мысли. Голова была тяжелой, ватной. Потом поднялся — цепи звякнули резко в тишине, но храп соседа не прервался. На ощупь, цепляясь за шершавые стены, нашел ведро в углу. Воспользовался им, стараясь делать это тихо, хотя стыд был уже давно не тем чувством, что владел мной.

Теперь жажда. Она разгоралась в горле сухим, колючим комком. И одновременно голод — тупой, ноющий, сводящий желудок. Пайка что выдавали в караване только чтобы ноги не протянуть, но на фоне всего остального этот факт притуплялся. А сейчас, когда отдохнул, организм усиленно затребовал пищи. Постучать в дверь? Попросить хоть воды? Могут не дать. А могут дать — пинком, прикладом, плевком в лицо. Или хуже. В этом мире просьбы были признаком слабости, а слабость наказывалась жестоко. Я походил вдоль стены — цепь волочилась, звеня по полу, каждый звук казался оглушительным. Пять шагов туда, пять обратно. Потом снова плюхнулся на топчан, уткнувшись лицом в жесткие, пахнущие пылью доски. Вспомнились необъятные просторы, солнце, свист ветра в ушах, даже усталость долгой ходьбы — все это казалось сейчас недосягаемой, сладкой свободой. И, машинально пошевелив закованными ногами, снова принялся укладывать эту проклятую цепь так, чтобы она давила чуть меньше.

Когда сквозь щель под потолком прокрался первый луч рассвета, я так и не уснул. Дремал вполглаза, в странном промежуточном состоянии. Тело ныло от неудобной позы, еще сильнее хотелось пить.

Шаги в коридоре прозвучали неожиданно громко. Тяжелые, неторопливые, с глухим лязгом чего-то металлического о бетон. Они остановились прямо у нашей двери. Щелкнул ключ в замке, дверь распахнулась, и в проеме, залитый сзади тусклым светом коридора, встал неясный силуэт.

— Эй! Звереныш! — рявкнул хриплый, незнакомый голос, лишенный интонаций. — На выход! Шевелись!

Судя по всему, «зверенышем» был я. Медленно поднялся с топчана, мышцы затекли. Сделал шаг, другой — цепь волочилась по полу. Силуэт отступил, давая пройти.

— Куда меня? — спросил я.

Конвоир — теперь я разглядел его: обветренное лицо с плоскими скулами, узкие глаза под нависающими бровями, короткая куртка — усмехнулся одним уголком рта.

— На расстрел. — Выдал это так буднично, словно говорил «на завтрак».

— Смешно, — буркнул я, пытаясь скрыть ледяную волну страха, пробежавшую по спине. А вдруг не смешно?

— Иди давай молча, — отрезал конвоир, толкая меня прикладом автомата в спину. — Меньше вопросов — дольше проживешь. Наверное.

Мы вышли на утренний воздух. Солнце только поднималось над крышами, окрашивая окна школы в розоватые тона. Далеко не пошли — обогнули угол здания и снова зашли внутрь, но уже через центральный вход. Тут уже не оставалось сомнений — школа. Большой холл с облупившейся краской на стенах, где еще угадывались следы какого-то граффити. На полу — осколки стекла, мусор, высохшие лужи грязи. На стенах кое-где висели обрывки плакатов — «Берегите природу!», «Готов к труду и обороне!», портрет какого-то мужика, изрезанный ножом.

Конвоир, которого я мысленно уже окрестил «Каменной Рожей», без лишних слов направился к лестнице. Коридор второго этажа был длинным и темным, освещенным лишь редкими лучами из окон в торцах. Мы прошли прямиком к двери в конце, на которой, несмотря на сколы и царапины, еще можно было разобрать полустертую надпись: «Директор».

«Каменная Рожа» коротко, отрывисто постучал костяшками пальцев. Не дожидаясь ответа, тут же приоткрыл дверь, заглянул в щель и бросил:

— Привёл.

Из-за двери донесся знакомый, чуть хрипловатый голос, который я слышал вчера:

— Заводи.

Меня втолкнули в кабинет спиной вперед. Комната была просторной, но превращенной в настоящее логово. Большой письменный стол, когда-то солидный, теперь был завален всяким дерьмом: груды грязных тарелок с объедками, пустые бутылки, переполненная окурками жестяная пепельница, обрывки бумаги, патроны, разобранный пистолет, кружки, стаканы. Книжные полки вдоль стен были частично пусты, частично завалены ценным хламом — пачками сигарет, банками тушенки. В углу слева от большого и грязного окна стоял массивный шкаф с выбитыми стеклами. Посреди комнаты — пара простых стульев, а за столом, развалившись в большом кресле, которое явно когда-то принадлежало директору, восседал вчерашний, здоровенный байкер, назвавший меня «зверюгой». Внешне он ничуть не изменился — всё та же бычья шея, те же мелкие, как свинцовые дробинки, глаза. Только черную кожаную куртку он снял, остался в застиранной тельняшке, обтягивающей мощный торс, и волосы, вчера растрепанные, теперь были небрежно, но причесаны назад. Он курил сигарету, стряхивая пепел прямо на стол.

Он медленно поднял на меня взгляд.

— Как тебя зовут? — спросил он просто, выдыхая струйку едкого дыма. Голос был спокоен, но в нем чувствовалась привычка повелевать.

— Аркадий, — выпалил я, сам удивившись этой спонтанной лжи. Звучало чужеродно.

— Аркаша значит… — протянул байкер. Он потянулся к пепельнице, и в этот момент я разглядел татуировку на его мощном, волосатом запястье — два игральных кубика, выбитые синей краской, с четкими черными точками. Шестерки. Он притушил сигарету, не сводя с меня взгляда. — Ну что, Аркаша… Выбор у тебя, честно говоря, не богат. Либо ты с нами… — он сделал паузу, — …либо нигде. Понял? Нигде.

— С вами, — ответил я немедленно, без тени колебания в голосе. Старался смотреть ему прямо в глаза, скрывая дрожь в коленях.

Байкер — хозяин кабинета, хозяин моей жизни сейчас — медленно кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни одобрения, ни презрения. Просто констатация факта.

— Ну и славно. — Он взял со стола стакан, отхлебнул чего-то мутного, сморщился. Затем повысил голос, обращаясь к двери, за которой маячила тень конвоира: — Ахтунг! Зайди!

Дверь тут же распахнулась. «Каменная Рожа» — Ахтунг, значит — стоял на пороге, вытянувшись по струнке.

— Слушаю, Босс.

Байкер махнул рукой в мою сторону, не глядя:

— Покажи пацану всё. Расскажи, что к чему, как у нас тут живут. Выдай шмотье какое найдется, чтоб не голым ходил. Сбрую какую-нибудь. В общем, введи в курс дела. — Он сделал еще глоток из стакана, поморщился сильнее.

Ахтунг кивнул, его каменное лицо осталось бесстрастным.

— Понял, Босс. — Он резко повернулся, его узкие глаза скользнули по мне с холодной оценкой. — Пошли,

Я сделал шаг, цепи звякнули. Моя новая жизнь началась прямо сейчас. С шага по грязному полу директорского кабинета и взгляда в спину человека по кличке Ахтунг.

Глава 8

Первым делом, едва оказавшись во дворе школы, я попросил пить. Ахтунг, не меняя своего каменного выражения лица, махнул головой в сторону одного из своих подручных. Тот лениво сходил куда-то, и принес жестяную кружку с теплой, но чистой водой.

И только после этого Ахтунг достал из кармана маленький, засаленный ключ. Он присел на корточки передо мной. Я замер, не веря. Лязг металла о металл, щелчок замка — и вдруг привычная уже тяжесть спала с моих лодыжек. Это было не просто отсутствие веса. Это было ощущение, будто с меня сняли каменные плиты, приковывавшие к земле. Я невольно переступил с ноги на ногу, почувствовав невероятную свободу движения. Сложно было с чем-то сравнить это чувство.

— На углу колодец, — буркнул Ахтунг, поднимаясь и кивая в сторону. — Вот ведро. Наберешь воды, помоешься. От тебя разит, как от падали. Я пока одежды раздобуду. — Он протянул мне помятое оцинкованное ведро с кривой ручкой и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал прочь.

Я подошёл к колодцу. Старинный, из почерневших от времени бревен, с покосившимся воротом. Ведро, привязанное на толстой, грубой веревке, с глухим плеском ушло в темноту. Я долго крутил скрипучий ворот, чувствуя, как напрягаются уставшие мышцы спины. Наконец, оно, тяжелое, полное, показалось наверху. Вода была ледяной и кристально прозрачной. Мыла, или чего-то подобного, мне, конечно, не выдали. Но даже так, просто окунув руки, а потом и лицо в эту ледяную чистоту, я ощутил почти животное наслаждение.

Только я вылил на себя остатки воды, стоя босиком на прохладной земле, когда вернулся Ахтунг. Он нес небольшую стопку одежды.

— Вот, глянь, выбери что подойдёт. — бросил он, швырнув одежду на крышку колодца рядом со мной.

Я разобрал «трофеи»: джинсы из грубой ткани, с выцветшими коленями, причем одно было аккуратно залатано, а другое — рваное; мятая, но относительно чистая клетчатая рубаха; короткая спецовочная куртка темно-синего цвета, с вытертыми до блеска рукавами и следами масляных пятен; и, наконец, пару тяжелых, кирзовых ботинок, явно на два, а то и три размера больше моей ноги. Ботинки были стоптаны, но целы.

Я быстро натянул джинсы — сидели мешковато, — и рубаху. Спецовку пока повесил на край колодца. Затем взялся за ботинки. Мои старые «кеды» были не просто «уставшими». Они были мертвы. Подошвы отставали клочьями, носы стерты в дыры, швы расползлись. И так не новые, после столь трудного перехода они окончательно развалились.

— Носков нет, случайно? — спросил я, глядя на голые ноги и огромные кирзачи.

— Дефицит, — отрезал Ахтунг, даже не глядя. — Портянок из своего тряпья пока надергай.

Пока рвал остатки своей старой рубахи на длинные полосы для портянок, спросил:

— А вообще, на будущее… Где одежду брать? А то в этом… — я кивнул на мешковатые джинсы.

Ахтунг скривился, будто унюхал что-то тухлое. Он долго смотрел куда-то поверх моей головы, потом его холодные глаза уперлись в меня.

— Добывать, — выдохнул он одним словом.

— Понятно, — кивнул я.

— Пошли, — Ахтунг ткнул большим пальцем за спину, в сторону приземистых домов за школой. — Покажу где квартировать будешь.

Шли недолго. Ахтунг остановился перед небольшим кирпичным домиком под четырехскатной шиферной крышей. Дом этот выглядел крепче других. Даже металлический забор, хоть и ржавый местами, был еще крепок. В палисаднике буйно разрослась малина, смешавшись с лопухами и крапивой. У калитки стояла пустая собачья будка, правда без собаки.

Ахтунг тяжело поднялся по двум ступенькам на крыльцо. Дверь была деревянная, крашеная когда-то в синий цвет, а теперь облупившаяся. Он постучал костяшками кулака. Тишина. Постучал еще раз, уже сильнее, добавив пару ударов ногой.

Наконец, послышались шаркающие шаги, щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась на цепочку, потом распахнулась, являя миру… нечто непонятное.

На пороге стоял очень невысокий мужичок, едва ли мне по грудь. Лысый настолько, что его круглая голова блестела на утреннем солнце как полированная. Но всю нижнюю часть лица скрывала поистине эпическая борода — густая, темно-рыжая, спутанная, спускавшаяся чуть ли не до пояса и скрывавшая шею. Сверху бороды, инородным телом торчал нос. Огромный, мясистый, картошкой, с расширенными ноздрями. Глаза, маленькие и глубоко посаженные в морщинистых веках, смотрели на Ахтунга снизу вверх с выражением глубокой скуки.

— Чего тебе?.. — проскрипел он хрипловатым, неожиданно высоким для его комплекции голосом и зевнул так, что стало видно несколько желтых, кривых зубов.

— Квартиранта тебе привёл, Гном, — Ахтунг кивнул в мою сторону, его тон не предполагал возражений. — На вот, принимай… Новенький.

Гном — так звали мужичка, снова зевнул, широко и не стесняясь. Он высунулся из-за двери, лениво мазнул по мне взглядом, с ног до головы, задержавшись на моем еще влажном от колодезной воды лице. В его взгляде не было ни интереса, ни вражды — только утомленное безразличие.

— Постарше никого не нашли? — спросил он, почесывая пальцем под бородой.

— Нет, не нашли, — просто, без эмоций ответил Ахтунг.

Гном фыркнул, будто чихнул, и посторонился, махнув короткой рукой:

— Проходи.

Я переступил порог, оказавшись в маленькой, полутемной прихожей. Пол здесь был деревянный, скрипучий. Мебели никакой не было, только на стене висел ржавый крюк и обломок зеркала, в котором я увидел часть своего лица.

— Туалет на улице, за баней, — Гном ткнул кривым, грязным пальцем куда-то в стену, хотя это ничего не проясняло. — Комната твоя вот. — Он сделал еще один невнятный «тык» в сторону узкой двери слева. — Кухня там, — кивок в противоположный конец прихожей, где виднелся проем. — Располагайся, а я спать пойду. Не шуми. — Он зевнул в третий раз, на этот раз так, что слеза блеснула в уголке глаза.

Сказав это, он совершенно потерял ко мне интерес, развернулся и заковылял по скрипящему полу в свою комнату напротив, плотно прикрыв за собой дверь. Ахтунг тоже исчез, даже не попрощавшись. Я остался один в тишине чужого дома.

Комната. Небольшая, но для одного человека — более чем достаточно. Особенно если сравнивать с той конурой где я ютился последние годы. Узкое окно, затянутое пыльной тюлью с рюшечками, пропускало рассеянный свет. Стол у стены, простой, деревянный, с выдвижными ящиками. Заправленная кровать с серым одеялом и плоской подушкой. В углу — узкий шкаф с выщербленными дверцами. На полу мягкий коврик. Почти уютно.

Подошел к шкафу, открыл скрипящие дверцы. Пусто. Только пара ржавых вешалок и слой пыли на полке. Прошёлся по ящикам стола. Верхний — пустой. Выдвинул нижний — тоже ничего, кроме пары высохших мух и обрывка газеты с нечитаемым текстом. Я присел на край кровати. Матрац мягко прогнулся.

Странное, почти нереальное чувство разлилось внутри. Еще вчера… Я брел, спотыкаясь о собственные оковы, ощущая себя не человеком, а скотом, обреченным на невольничий рынок или смерть в степи. А сейчас… Сейчас я сидел на мягкой кровати, в комнате с четырьмя стенами и крышей над головой. Тишина. Относительная чистота. Отсутствие немедленной угрозы.

Конечно, вопросы никуда не делись. Особенно главный: В каком, черт возьми, качестве я здесь нахожусь? Наемник? Пленник на более длинном поводке? Неясно. Совершенно неясно. Но даже эта зыбкая, подозрительная стабильность, этот угол и кровать — лучше, чем быть скотом на убой.

Я посидел на краю кровати, наслаждаясь непривычной мягкостью матраса под ладонями. Потом осторожно прилег, уткнувшись лицом в плоскую подушку, пахнущую пылью и чем-то чужим, затхлым. Мысли путались, накатывала усталость, но тело отказывалось расслабиться полностью, и сильно хотелось есть.

Поднялся почти бесшумно, прислушиваясь. Из-за двери Гнома доносился храп: низкое гудение, переходящее в хриплый свист, потом в бульканье, и снова по кругу. Казалось, за перегородкой спит не человек, а перегретый паровой двигатель.

Осторожно пробрался на кухню. Она была крохотной, как и моя комната. Скромный деревянный стол. Четыре табуретки разной степени кривизны и сохранности. Над столом — навесной шкафчик с запотевшим стеклом. В углу, на низком табурете, большая алюминиевая фляга с водой — видимо, из того же колодца. Я открыл шкафчик. Полки внутри были липкими от старости и жира. Содержимое говорило само за себя: банка с какой-то серой от плесени крупой, пустая пачка от сахара-рафинада, солонка с комковатой солью. И пара засушенных, как камень, корок серого хлеба.

По ощущениям, по пыльному запустению, поселок этот был жилым по-настоящему давно. Год назад? Два? Пять? Не ясно. В том, что случилось с его обитателями, загадки не было никакой. Та же история, что и с десятками других поселений, невесть как провалившихся сюда. Жили себе люди. Обычные. Работали, растили картошку в огородах, детей в школу водили, по праздникам гуляли. Планы строили. А потом… бах. И оказались в этом кошмарном переплете миров с законом джунглей.

И для местных — для таких как эти ребята из банды, — такие «путешественники» были настоящей золотой жилой. То, что там, в их «нормальных» мирах, было обыденностью — здесь становилось невероятной ценностью. А сами люди… Люди становились товаром. Стариков и тех, кто сопротивлялся — слишком принципиальных, слишком сильных — просто перебивали на месте, как ненужный скот. Остальных — женщин, детей, покорных мужчин — гнали на невольничьи рынки, продавали. Или использовали тут же, на месте.

Я уже собирался уйти, смирившись с отсутствием еды, как заметил на полу, под окном, небольшую эмалированную кастрюльку. Она стояла в тени, неприметно. Присел, приподнял крышку. Внутри, в мутноватой жидкости, лежали куски мяса. Темно-красного, с прожилками. То ли маринованное в чем-то кислом, то ли просто соленое. Запах резкий, специфический, но не тухлый. Голодный желудок сжался спазмом. Я выбрал кусочек поменьше, впился зубами. Мясо было невероятно жестким, волокнистым, соленым до оскомины. Его нужно было долго жевать, буквально перетирая челюстями. Но это была пища. Настоящая белковая пища. Я сел на ближайшую табуретку, старательно, методично пережевывая каждый волокнистый кусок добычи, чувствуя, как силы понемногу возвращаются.

Наглеть не стал. Съел еще пару не самых больших кусков. Остальное бережно прикрыл крышкой. Не мое. В этом мире за чужое, даже оставленное без присмотра, можно было поплатиться. Запил водой. Вернулся в свою комнату, ощущая непривычную тяжесть в желудке и соленый привкус на языке. Прилег снова. Думал, не усну, но тело, получив пищу, взяло своё. Я сразу же провалился в сон.

Проснулся резко, от звука приглушенных, но отчетливых голосов в прихожей. Замер, прислушиваясь.

— …ну, как он тебе? — спрашивал незнакомый, низковатый голос.

Гном фыркнул, его ответ донесся сквозь дверь, сонный и раздраженный:

— Откуда ж мне знать-то? С виду — сопляк зеленый. Щенок. Надо в деле пробовать… Только так.

— Испробуем, не сомневайся, — ответил первый голос, и в нем послышалась какая-то мрачная усмешка. — На днях наши вернутся, вот и увидим…

— М-да… — Гном замялся. — Не сдюжит, слабак мне кажется…

— Да забей! — отмахнулся собеседник. — его сам Маркс привел., а у него глаз знаешь какой наметанный, он редко ошибается… Коли привел — значит, жилка есть. А жилку надо или вытянуть, или… ну, сам знаешь. Не сдюжит — так не сдюжит. Степь большой! — захихикал он.

Потом послышался скрип двери, короткий шум шагов — и тишина.

Интересно… конечно. Но дельной информации — ноль. Разве что кличка того здоровяка-байкера, их Босса — Маркс. Что-то я читал такое в учебнике истории, помню вот только плохо Давно было, да и мельком. Ну а проверки… Так ежу понятно, куда ж без них. Никто тут просто так в доверие не попадет. Особенно вчерашний раб.

А вообще картина прояснялась. Если глаза и уши меня не подводят, попал я прямиком в одну из банд, что контролируют этот сектор территории. Обычное дело: сидят в таком вот заброшенном поселке-крепости, обкладывая данью караваны, идущие через их земли, или просто разграбляя подчистую. Ну и шныряют по окрестностям — что плохо лежит, что можно отжать силой, тех, кого можно захватить и продать.

Но банда не банда, а мне повезло. Ведь куда мне деваться? Обратно к Ашоту? Самоубийство. Побег, да еще нападение на «свободного» — смерть: медленная и показательная. Уйти в лес? Как крайний вариант — да, можно попробовать. Но потом.

Посмотрю пока, — решил я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Присмотрюсь, притрусь. Тем более что пока терпимо. Цепь сняли. Даже в банду, пусть и на птичьих правах, вроде взяли. Дали шанс. Маленький, скорее всего грязный — но шанс выжить. А это, в сложившихся обстоятельствах, более чем много.

Глава 9

Так прошло два дня. Я ел, спал, смотрел в окно. Общения с Гномом почти не было, иногда только, и по делу. И вот вечером, когда поселок уже затихал, укутываясь в сизые предвечерние сумерки, я открыл окно, наслаждаясь теплым, пропитанным запахом нагретой за день земли воздухом. Как вдруг где-то вдалеке «заревело».

Это был не просто гул — именно рёв. Глухой, многослойный. Десятки, если не сотни моторов, взревевших в отдалении. Я открыл пошире фрамугу, высовываясь насколько позволяла ширина. Улица перед домом была пуста, ревело явно со стороны школы.

— Не спишь? — дверь распахнулась без стука, и в проеме возникла коренастая, плотная фигура Гнома. — Пошли прогуляемся…

Разумеется, отказаться я не мог. Да и любопытство грызло — что могло собрать такую адскую какофонию моторов в этом тихом, полумертвом поселке? Не мешкая, мы вышли из дома. Двинулись вверх по пустынной улице, мимо темных силуэтов домов. Чем ближе подходили к школе, тем явственнее пробивались сквозь шум моторов новые звуки. Гомон, крики, смех, пьяные выкрики, сливающиеся в сплошной, густой фон человеческого присутствия.

На улице уже темнело, но до кромешной тьмы было далеко — небо на западе еще тлело. А за школой, на бывшем стадионе, горело небо. Вернее, горела земля. Десятки костров, больших и малых, вздымали вверх языки пламени и столбы искр, создавая над полем гигантский, колышущийся купол света и дыма. Тени от фигур метались по краям этого светового шатра, огромные и нелепые. Пахло жареным мясом, самогоном, горелым деревом, и выхлопными газами.

— По какому поводу веселье? — спросил я на ходу, оборачиваясь к Гному, стараясь перекричать нарастающий гвалт.

— А ты не видишь? — он ухмыльнулся, оскалив редкие желтые зубы. Глаза его блестели в отраженном свете костров. — Парни из похода вернулись.

Масштаб открывающегося зрелища оглушал. Навскидку — человек двести, а то и триста. Толпа. Мужики уже явно уже «под градусом», с красными лицами и развязными движениями. И транспорт… Машины — грузовики с проржавевшими бортами, вездеходы на огромных колесах, легковушки, изуродованные дополнениями в виде багажников и бронелистов. Мотоциклы — от старых «Уралов» до закованных в железо иностранных чудовищ. Странные агрегаты — не то трактора, не то танкетки, сваренные на скорую руку. Механизированный караван, явно вернувшийся с добычей.

Слева, там, где когда-то стояли футбольные ворота (теперь лишь торчащие из земли ржавые трубы), была сколочена примитивная сцена. На ней, купаясь в перекрестном свете фар и костров, орудовали музыканты. Двое длинноволосых, в кожаных куртках, лупцевали по гитарам. Еще один, с какой-то плоской, похожей на ящик штуковиной на ремне через плечо, тыкал в нее пальцами, извлекая визгливые вопли. И барабанщик, за самодельной барабанной установкой, выбивал яростную, примитивную дробь.

— Похода куда? — переспросил я, перекрикивая грохочущую какофонию.

— На кудыкины горы, — буркнул Гном, махнув рукой, и двинулся дальше, протискиваясь между группками гуляк и стоящими машинами.

Мы обошли поле по краю, утопая в траве на заросших беговых дорожках, и остановились возле одного из самых причудливых транспортных средств. Спереди — мощный мотоцикл, с огромным колесом и здоровенным двигателем. Сзади… Сзади была прицеплена, вернее, намертво приварена, задняя половина легковушки. Распиленный пополам, лишенный дверей и крыльев, кузов какой-то иномарки был водружен на раму мотоцикла. Получилось нечто уродливо-громоздкое: подобие кабины с крышей, четыре сиденья внутри, плюс здоровенный багажник наверху, набитый тюками. Уродливо, но функционально.

Хозяин этого монстра восседал на перевернутом деревянном ящике из-под патронов. Мужчина был широкоплеч, заросший густой, свалявшейся бородой и волосами, торчащими из-под затертой банданы. Лица почти не было видно в тени, только блеск глаз, устремленных на ближайший костер. Он неторопливо потягивал из стеклянной бутылки что-то мутное, похожее на самогон.

— Жора! Друг! — Гном внезапно заорал так, что я вздрогнул. Он широко раскинул свои короткие, мускулистые руки в жесте крайнего, театрального удивления, подбегая к сидящему великану.

Патлатый Жора медленно поднял голову. Сначала в его глазах мелькнуло недоумение, потом — проблеск узнавания. И вдруг его лицо, скрытое бородой, преобразилось. Оно растянулось в широкой, искренней, почти детской улыбке, обнажив редкие, но крепкие зубы. Глаза засветились радостью.

— Гном! — его голос, низкий и хриплый, перекрыл гамму, как раскат грома. — Ты ли это? Или мои глаза обманывают меня? Говорили, ты в земле сырой!

— Я, Жора, я! — Гном засмеялся, резким, каркающим звуком. — Мне шептали, что тебя пристрелили какие-то вонючие папуасы! Но я не поверил ни единому слову! И вот, правильно сделал!

Жора встал с ящика, выпрямляясь во весь свой немалый рост — под два метра, широкий в плечах, настоящая гора мышц. Контраст с приземистым, коренастым Гномом был разительным — словно медведь и барсук.

— А я слыхал, — проревел Жора, делая шаг вперед, — что тебя, пигалицу, сожрали каннибалы! И из твоего черепа, говорят, пепельницу сделали! — И прежде чем Гном успел что-то ответить, Жора наклонился и втянул его в свои могучие объятия. Тот исчез в них почти целиком, лишь его сапоги судорожно дрыгались в воздухе. Жора тряс его как тряпичную куклу, смеясь громовым, раскатистым смехом, а Гном хрипел и отчаянно колотил кулаками по его бронированной спине, выкрикивая что-то неразборчивое, но явно радостное. Вокруг на мгновение затихли, глядя на эту сцену, а потом кто-то засвистел, кто-то зааплодировал, и шумный гул веселья покатился с новой силой.

Наблюдать за тем, как медведь-Жора душит в объятиях Гнома, быстро наскучило. Шоу воссоединения длилось минуту, максимум две, сменившись хриплым смехом, похлопываниями по спинам и началом распития Жориногосамогона. Видя, что на меня никто не обращает внимания, я тихо отступил, слился с мечущимися от костров тенями и затерялся в гуле толпы, сместившись поближе к импровизированной сцене.

Музыканты впали в неистовый транс. Гитаристы, с перекошенными от усилия лицами, выдирали из инструментов не мелодию, а какофонию — оглушительный треск, визг струн, вой. Они дергались так, будто их било током, выгибая спины дугой, и мотая косматыми бошками. Человек за ударной установкой не просто бил — он избивал ее. Палочки мелькали, как молнии, но в такт он лупил и головой, и локтями, и кулаками, обливаясь потом, который блестел в свете фар. А тот, что с плоской штуковиной на ремне — теперь я разглядел — это был синтезатор, колотил по кнопкам кулаками и ладонями, извлекая пронзительные электронные вопли, скрежет и гул, сливавшиеся в единую, оглушающую звуковую стену.

Я морщился от этого ада. К такой «музыке» мои уши не привыкли — она резала слух, била по нервам. Но толпа… Толпа сходила с ума. Кто-то неуклюже притоптывал, кто-то орал что-то невнятное в такт, а некоторые уже отплясывали вовсю. И это было зрелище. Не танцы — конвульсии. Кривляния, подпрыгивания, тряска, размахивание руками. Как орангутанги на видео, которое я когда-то видел — такие же нелепые, агрессивные, лишенные грации движения в брачный период. Чистая, животная энергия выплеска.

И вдруг, среди этого месива тел, мое внимание приковала одна фигура. Она двигалась… иначе. Не так размашисто-неуклюже, а с какой-то странной, сбивчивой пластикой, пытаясь сохранить ритм, но выбиваясь из общего хаоса. Одетый так же, как почти все здесь — в потертую кожаную косуху, грубые джинсы, бандану на голове, тяжелые ботинки — этот танцор всё равно выделялся. Не женственностью — её здесь и в помине не было. Просто… иначе. Как самка гориллы отличается от самца — не столько изяществом, сколько иной конституцией, иными движениями. Узкие плечи, более плавные линии под косухой, иное качание бедер. Да, это была женщина. Сука затесавшаяся в стае кобелей.

Я засмотрелся, пытаясь разглядеть черты лица в мелькающем свете костров, и вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, когда чья-то железная рука впилась мне в плечо.

— Куда пропал?! — Гном рявкнул мне прямо в ухо, перекрывая грохот музыки. От него несло самогоном и мясом. — От меня не на шаг, сопляк! Ясно?! Пока я за тебя в ответе! Понял?!

Я лишь кивнул, чувствуя, как его пальцы впиваются в мышцу. Он развернулся и потянул меня за собой, обратно, сквозь густую толпу, к чудовищному гибриду мотоцикла и половинки машины. Жоры рядом не было, но буквально через минуту он материализовался из темноты, как добродушный призрак. В его огромных лапах дымились штук шесть шампуров с крупными кусками жареного мяса, а под мышкой была зажата большая, мутная пластиковая бутылка с желтоватой жидкостью.

Наш импровизированный стол — тот же перевернутый ящик из-под патронов — мгновенно преобразился. Появились три граненых стакана и огромный, страшноватый нож с обломанным кончиком. Жора швырнул шампуры на ящик, мясо задымилось, запах горячего жира и специй ударил в нос.

— Выпьешь? — Жора ткнул пальцем в бутылку и уставился на меня в упор. Его глаза, едва видные из-под зарослей, сверкнули в полумраке.

— Нет, спасибо, — отказался я, чувствуя, как подкатывает тошнота от одной мысли о самогоне.

— Ну как знаешь! — рявкнул Гном, уже наливая себе и Жоре, — нам больше достанется! О-хо-хо! — И оба грохнули таким смехом, что казалось, задрожала земля.

От мяса я не отказался. Оно было разным — где-то почти сырым и кровавым внутри, где-то обугленным до черноты снаружи. Но голод, зверский голод, еще не отпустивший меня после каравана, сделал своё дело. Оно зашло на ура. Жир тек по подбородку, соль щипала губы. Мясо, даже испорченное, было благом после той баланды.

Пока Жора с Гномом осушали стакан за стаканом, их лица краснели, голоса становились громче, а шутки — грубее, я тихо жевал свою порцию, потом взял добавки, и наблюдал. Сцену отсюда видно не было, но звуки доносились отчетливо. Гитара выла, как раненый зверь, барабаны долбили, как молот по наковальне, а синтезатор выдавал все новые и новые электронные кошмары. Шум толпы сливался с музыкой в сплошной, оглушающий гул.

Так продолжалось, казалось, вечность. Я успел съесть свою порцию, взять добавки и доесть ее, как вдруг… тишина. Музыка оборвалась на самой высокой ноте.

Толпа зароптала, зашумела недовольно. Кто-то свистнул. И тут, многократно усиленный, раздался чей-то голос, требовательный и властный:

— ТИШИНЫ! ТИШИНЫ ДЛЯ ЭНГЕЛЬСА!

— Энгельс! Энгельс говорить будет! — прошипел Гном, внезапно протрезвевший. Его глаза расширились от азарта. Жора, вставая, неловко задел ногой ящик-стол. Стаканы с грохотом покатились, остатки самогона пролились на землю. Он не обратил внимания.

— Братья и сестры! — зазвучал низкий, бархатистый, невероятно уверенный голос. Он не кричал, но каждое слово врезалось в сознание, казалось, проникало под черепную коробку, вибрировало в костях. — Сегодня — знаменательный день! Особенно если учесть, как редко в последнее время удача улыбается нам, степным волкам!

Сначала, пока он говорил про день, про удачу, я подумал — ну вот, сейчас объявят что-то важное. Распределение добычи, может, или новый поход. Но Энгельс понес… откровенную чушь. Про везение, которое «ходит кругами», про «ползучих врагов, что боятся нашего воя», про погоду, которая «благоволит сильным». Он упоминал каких-то своих богов — «Стального Отца» и «Мать-Пустошь», просил прощения у «духов павших» и призывал к мести за «преданных щенков». Я слушал уже вполуха, машинально дожевывая последний, жилистый кусок мяса. Говорит и говорит, ну и пусть. Может, ему просто выговориться надо. Ритуальное словоблудие.

— Но сегодня у нас на повестке дня еще одна тема, братья! Немаловажная! — голос Энгельса стал жестче, металличнее. — В этом походе стая потеряла одиннадцать зубов! Одиннадцать клыков выбито! И нам необходима замена! Новые зубы для волчьей пасти!

Я почти отключился, мыслями уже где-то далеко, просто краем сознания отмечая поток слов. Но когда Гном вдруг подорвался с места, как ошпаренный, и больно, со всего размаху, пихнул меня кулаком в ребра, я понял — что-то пошло не так. Очень не так.

— В этот день, а вернее уже ночь, мы принимаем в свои ряды новобранцев! — гремел Энгельс, и его голос вдруг наполнился пафосом. — Каждый из нас помнит это священное мгновение, когда он смог впервые назвать себя Волком! Когда стал одним из нас, одной крови, одной стаи! И вот он, шанс для этих пока еще безымянных тел! Шанс обрести имя, силу, братство! И да снизойдет на них мощь Стального Отца! Начинайте!

Гном снова пихнул меня снова, уже не в бок, а между лопаток, решительно выталкивая вперед, по направлению к сцене. На ней уже что-то происходило, но из-за спин и мелькания огней я не видел что именно. Только оказавшись в непосредственной близости, вытолкнутый на освещенное фарами пустое пространство перед сценой, я смог разобрать картину.

Во-первых, сам Энгельс. Среднего роста, плечистый. Лысая голова блестела в свете фар. Усы — густые, седые, свисали по бокам рта, как у грустного спаниеля. Одет, как и все — поношенная кожаная куртка, грубые джинсы, тяжелые ботинки. Но на нем это сидело как мундир. Рядом с ним, чуть позади, прислонившись к динамику, стоял Маркс. По его мутному взгляду, неустойчивой позе и идиотской ухмылке было ясно — он уже изрядно «под мухой».

На освещенном пятачке перед сценой, под прицелом сотен глаз, выстроились люди. Рядышком, как овцы перед закланием. Самый младший из тех что стояли впереди — пацаненок, лет тринадцати, глаза огромные от ужаса. Самый старший — старик, сгорбленный, трясущийся. Все изможденные, грязные, в лохмотьях, покрытые синяками и ссадинами. Они напомнили мне… меня самого. Двухдневной давности. До того, как меня выдернули из каравана.

И тут же, правее сцены, подталкиваемые своими «поручителями», выстроились мы. Те, кто должен был стать «волками». Я машинально встал в конец строя, оцепенев.

— Вот они! — Энгельс взмахнул рукой, как фокусник, представляющий аттракцион. Микрофон в другой руке усилил его рев до небес. — Наши будущие братья! Наши новые клыки! Так давайте же поддержим их, братья и сестры! Встречайте претендентов!

Толпа взорвалась. Рев, свист, топот. Сотни глоток скандировали, сливаясь в один животный рев:

— ВОЛ-КИ! ВОЛ-КИ! ВОЛ-КИ!

Я стоял, щурясь от яркого, слепящего света фар, с трудом понимая, что происходит. А точнее, совсем не понимая. В голове был вакуум и оглушительный гул крови в ушах.

Маркс оттолкнулся от динамика, покачнулся, выпрямился и неуклюже, как большая медведица на задних лапах, «продефилировал» в самый центр освещенного круга. Его тень легла на пыльную землю гигантским уродливым пятном.

— Братья и сестры! — начал он теми же словами, что и Энгельс, но его голос был хриплым, пьяным. — Сегодня наша стая станет сильнее! Сегодня наши ряды пополнятся новыми героями! — Он замолчал, выпрямился во весь свой немалый рост и медленно обвел взглядом толпу, будто ища кого-то. Пьяный взгляд скользнул и по нам, претендентам. — Но! — Он поднял палец вверх, драматично замер. — Прежде чем они смогут гордо назвать себя Волками… нужно соблюсти древний обычай! Обычай крови! Обычай силы!

Толпа заревела на тысячу глоток. Свист, топот, улюлюканье, вой — все слилось в один безумный гул, от которого задрожала земля. Воздух сгустился от ожидания.

Кто-то из стоявших сзади нас, претендентов, грубо вытолкнул вперед первого. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, с запавшими глазами и впалыми щеками. Он пошатнулся, едва удержав равновесие.

— Ты! — Маркс повернулся к нему, его взгляд, несмотря на хмель, внезапно стал острым, как бритва. Он «впился» в мужчину. — Ты понимаешь, какой чести удостоен? Какой шаг ты готов сделать?

Мужчина молча кивнул. Его челюсти сжались.

— Всего один шаг отделяет тебя от самого великого события в твоей жалкой жизни! Всего один шаг! — С этими словами Маркс ловко, почти изящно, выхватил из-за широкого ремня тяжелый револьвер и протянул его мужчине, держа за ствол, рукоятью вперед. — Сделай его! Докажи стае, что ты достоин! Иди и сделай ЭТО!

— Сделай! Сделай! Сделай! — подхватила толпа, ритмично скандируя.

Мужчина взял протянутый револьвер. Вес оружия заставил его руку дрогнуть. Он посмотрел на массивный ствол, потом на Маркса, потом… растерянно огляделся.

Из кучки жертв, под пинками и тычками охранников, вытолкнули одного. Не молодой уже человек, лет пятидесяти, тот которого я принял за старика, с седой щетиной. Он держался за поясницу, сгорбившись, и почти не мог разогнуться. Лицо его было пустым, покорным.

— Убей его! — Маркс указал пальцем, как дирижер. Его голос прорвал гул толпы. — УБЕЙ! Докажи, что ты ВОЛК!

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! — завопила толпа, захлебываясь от экстаза.

Мужчина кивнул, словно подтверждая приказ. Он сделал шаг вперед, вытянул руку с револьвером. Долго целился. Дрожала рука. Его лицо искажала гримаса. Целился, целился… и вдруг резко опустил руку. Бросил револьвер на землю. Отвернулся.

Я едва успел моргнуть. Старик, которого должны были убить, вдруг рванулся с неожиданной прытью. Не к свободе, нет. К брошенному револьверу. Схватил его обеими руками, вскинул, не целясь, и трижды, под оглушительный, одобрительный вой толпы, выстрелил почти в упор в спину отвернувшемуся претенденту. Глухие хлопки. Мужчина дернулся, как кукла на нитках, и рухнул лицом в пыль. Темная лужа быстро растекалась под ним.

Все стихло. Наступила мертвая, давящая тишина, длившаяся вечность. Даже костры, казалось, горели тише. Только треск углей и хриплое дыхание толпы.

— Ша-а! Братья! — Энгельс поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Его лицо было непроницаемо. Он медленно сошел со сцены, прошел мимо трупа, наклонился, заглянул в застывшие глаза убитого. Потом подошел к старику, который все еще сжимал дымящийся револьвер, дрожа всем телом. Энгельс наклонился, взял его за подбородок грубой рукой, заставил поднять голову. Долго смотрел в его пустые, потухшие глаза. Потом резко выпрямился, вскинул обе руки вверх и заорал так, что, казалось, лопнут динамики:

— ДА, БРАТЬЯ! ДААА! СВЕРШИЛОСЬ! ВОЛК РОДИЛСЯ! СТАЯ, ВСТРЕЧАЙ НОВОГО ВОИНА!

Толпа взорвалась аплодисментами, воем, топотом. Люди били друг друга по спинам, подбрасывали в воздух шапки. Старика, нового «волка», охранники уже вели в сторону, к остальным братьям.

— Стая приветствует тебя, Воин! — Маркс схватил микрофон, его лицо пылало восторгом. — Ты доказал, что волчья кровь течет в твоих жилах! Отныне твое имя Тварь!

Толпа заорала, подхватывая.

— ТВАРЬ! ТВАРЬ! ТВАРЬ!

Какое-то время продолжался этот оргиастический рев, но Энгельс жестом прекратил крики.

— Следующий! — произнес он в микрофон просто, будто объявлял номер в очереди к парикмахеру.

Из нашего строя вышел еще один претендент. Невысокий, но широченный в плечах, как дубовый шкаф. Голова наполовину лысая, синяк под одним глазом, нос явно не раз был сломан и сросся криво. Его перекачанные руки, торчавшие из рваной безрукавки, были толщиной с хорошую ветчину, но выглядели неестественно, как две огромные сосиски.

Из кучки смертников пинками и тычками вытолкнули очередную жертву. На этот раз — тот самый пацан. Мелкий, тощий, как щепка, в лохмотьях. Лицо серое от грязи и страха, но в глазах — не животный ужас, а какое-то ледяное, обреченное понимание. Он знал. И ждал.

Крепыш удивил. Он проигнорировал револьвер, который ему протянул Энгельс. Вместо этого медленно, как бульдозер, подошел к пацану. Тот даже не отпрянул. Мужик схватил его одной рукой за горло, другой — за бедро, поднял над головой, будто тюк сена, с диким рыком… и с хрустом ломающихся костей переломил хрупкое тело о свое мощное колено. Хруст был громким, влажным, ужасающим. Он швырнул бесформенный сверток в сторону кучки смертников, скалясь, словно в камеру, которой, конечно, не было.

— ВОИН! — взвыл Энгельс, едва не захлебываясь от восторга. — СТАЯ ПРИВЕТСТВУЕТ ТЕБЯ! ВОЛК! НАСТОЯЩИЙ ВОЛК!

— ВОЛК! ВОЛК! ВОЛК! — завыла толпа, подхватив.

— Имя твое отныне ГОБЛИН!

«ГОБЛИН! ГОБЛИН! ГОБЛИН!» — гремело еще минуту, может две. Потом стихло. Наступила гнетущая, насыщенная запахом дыма и пыли пауза.

Передо мной в строю претендентов оставалось трое. Мужичок средних лет, невзрачный, как мышь. Парнишка, один из тех кого вместе со мной забрали из каравана, — худой, с лихорадочным блеском в глазах. И высокий, тощий как жердь азиат, вероятно, китаец — лицо плоское, узкие глаза, полные непроницаемого спокойствия.

Парнишка вышел без колебаний. Молча взял револьвер из рук Энгельса, даже не глядя на него. Не стал ждать, пока ему выведут жертву. Он сам подошел к кучке смертников, поднял руку и… просто начал стрелять. Методично, без выражения, разрядив барабан прямо в сбившуюся в кучку группу. Глухие выстрелы. Крики. Падающие тела. Упало трое. Еще трое осталось стоять, цепенея от ужаса. По силуэтам — совсем уже доходяги, живые скелеты. Энгельс и Маркс захлебывались комплиментами новому «брату». Я поймал взгляд парнишки — пустой, злобный, лишенный всего человеческого. Толпа билась в истерике. Назвали стрелка Чикотилой.

— Следующий! — Энгельс призвал к тишине. Убрали трупы. В круг вытолкнули одного из оставшихся смертников — мужчину, лет сорока, с перекошенным от страха лицом.

Из нашего строя вышел невзрачный мужичок. Без тени эмоций на лице. Спокойно подошел к Энгельсу, взял револьвер. Проверил барабан — щелчок был отчетливым. Повернулся к смертнику. Тот замер, закрыв лицо руками. Мужичок поднял руку, прицелился не спеша. Спокойненько, не дрогнув ни одним мускулом, нажал на спуск. Глухой хлопок. Смертник дернулся и рухнул. Пуля вошла точно в висок. Кричали недолго — толпа устала. Имя в этот раз давал Маркс успевший за это время совсем основательно набраться, наверное поэтому оно совсем не подошло хладнокровному стрелку, назвал он его — Балу.

Предпоследним был китаец. Он вышел плавно, как тень. От револьвера отказался легким движением руки. Энгельс пожал плечами. Китаец что-то пробормотал себе под нос. Сделал странный, плавный выпад рукой в сторону смертника, которого только что вытолкнули в круг. Казалось, он просто махнул рукой в воздухе. Но смертник вдруг замер, глаза его расширились невероятно, из горла вырвался булькающий звук… и он рухнул на землю, неестественно раскинув руки. Шея была сломана. Толпа заревела от восторга перед необъяснимым. Энгельс с Марксом лишь переглянулись — комментировать не стали.

Брюс Ли — назвали китайца.

Настала моя очередь.

Сердце колотилось где-то в горле. Убивать я не хотел. Но хотел жить. Мне еще сестру спасать. Каких-то особых моральных терзаний о праве на жизнь этих несчастных я не испытывал. Ровно до тех пор, пока не увидел, кого мне придется убить.

Из кучки последних смертников вытолкнули… девушку. Она вышла в круг света с гордо поднятым подбородком. Ровесница мне, может, даже моложе. Невысокая, худая. Грязное, испуганное, но… молодое и красивое лицо. Веснушки, проступающие сквозь слой грязи на щеках. И коса — длинная, темная, туго заплетенная, свисавшая ниже пояса. Она стояла, сжав кулаки, глядя прямо перед собой, не на меня, куда-то в пространство. Но я видел, как дрожит ее нижняя губа.

Меня грубо толкнули вперед. Энгельс протянул револьвер. Я, оцепенев, машинально взял его. Холодная, тяжелая сталь. Рука дрогнула.

Толпа, почуяв финальное зрелище, загудела, завибрировала.

— Убей! — закричал кто-то первый.

— Убей! — подхватил другой.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! — завела толпа свой кровавый хор.

А я вдруг понял с ледяной ясностью: не смогу. Мужика — смог бы. Старика — смог бы. Пацана… наверное, смог бы. А вот эту девчонку с веснушками и косой… нет. Рука не поднимется. Не смогу. Физически не смогу нажать на спуск.

Варианты? Их не было. Ни бежать, ни сопротивляться. Только выбор: ее жизнь или моя. Или… или ничего. Инстинкт самосохранения кричал одно, а что-то глубинное, спрятанное очень далеко, — другое. Зачем-то, чисто машинально, я щелкнул большим пальцем, прокрутив барабан револьвера. Звук щелчка был громким в наступившей вдруг тишине. Я посмотрел на девушку. Она смотрела теперь прямо на меня. Глаза огромные, темные, полные немого вопроса и ужаса. Я увидел белок ее глаз, капельку грязи на реснице. И бросил револьвер на землю у своих ног. Просто бросил.

Тишина накрыла стадион как саван. Густая, абсолютная. Даже костры перестали трещать. Сотни глаз впились в меня. Запах моего страха стал осязаем.

Маркс медленно поднялся со своего места на сцене. Сделал два шага вперед, тяжело ступая, и оказался в освещенном круге рядом со мной. Его пьяная расслабленность куда-то испарилась. Взгляд был трезвый, холодный, оценивающий.

— Ты знаешь, — произнес он тихо, но в этой тишине его слова прозвучали как выстрел, — что она теперь может убить тебя? По нашему обычаю? Ты отказался — твоя жизнь в ее руках.

Я кивнул. Голова была ватной, язык не слушался.

Маркс наклонился, его тень накрыла меня. Он поднял револьвер с земли. Пыль прилипла к стали. Он протянул оружие девушке, держа за ствол, рукоятью к ней.

— Бери. Твой шанс. Докажи, что ты сильнее. Выживи.

Девушка молча посмотрела на револьвер. Потом подняла глаза на Маркса. Потом — на меня. В ее взгляде не было ненависти. Только страх, растерянность и… что-то еще. Она резко отвернулась, зажмурилась, покачала головой. Отказалась.

Толпа зароптала. Раздались недовольные крики: «Да что за…!», «Тряпка!», «Слабачка!».

— Нам нужно посовещаться! — крикнул Энгельс, тоже выходя в круг. Его лицо было напряженным, глаза быстро бегали, оценивая настроение толпы. Он отвел Маркса в сторону, за сцену, в тень. Они шептались, жестикулировали. Я стоял, глядя в землю, чувствуя, как подкашиваются ноги. Девушка застыла рядом, опустив голову, ее коса лежала на плече, как темная змея. Я даже не успел толком испугаться или что-то обдумать. Минута, не больше.

— Внимание, братья! — Маркс вышел из тени, поднял руку. Толпа затихла, ожидая вердикта. — Я сам привел этого претендента! — он указал на меня. — Я видел, на что он способен! В бою! Он мал, но ядовит! Как гадюка!

Из толпы послышались выкрики: «Щенок!», «Сопляк!», «Больно мелкий для волка!»

— Да, он еще молод! — продолжал Маркс, разводя руками. — Зелен! Но и девка… — он кивнул на девушку, — девка ничего, красивая… Не у всякого рука поднимется на такую. Даже у волка!

В толпе заржали, начали перебивать, склоняя, что и у кого поднимется или не поднимется. Напряжение немного спало.

— Поэтому! — Маркс перекрыл гул властным жестом. — Мы решили! Раз он не захотел ее убивать… мы отдаем ему ЭТУ девку! В подарок! Пусть будет его трофеем! Его щенячьей игрушкой!

Толпа взорвалась смехом, свистом, неоднозначными комментариями. Девушка вздрогнула, подняла на меня испуганный взгляд.

— НО! — Маркс снова поднял руку, и его лицо расплылось в широкой, довольной, хищной улыбке. — С одним условием! — Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Любой, кто сам хочет предъявить права на эту девчонку… любой, кто считает себя достойнее этого щенка… может выйти и оспорить его право! Здесь и сейчас! Сила решает! Кровь решает!

— ЕСТЬ ЖЕЛАЮЩИЕ?! — гаркнул Энгельс в микрофон, уже не скрывая азарта.

Эхо его голоса еще не раскатилось по полю, как в круг света уже полезли первые претенденты. Двое, трое… Мужики с пьяными, жадными лицами, с ножами и пистолетами. Они оглядывали девушку, как товар, потом бросали на меня презрительные взгляды.

Маркс стоял, расплываясь в еще более довольной улыбке. Его глаза блестели, как у ребенка, получившего самую желанную игрушку.

— Видишь, щенок? — он повернулся ко мне, его голос гремел из динамиков, веселый и жестокий. — Мы хотели зрелища… и мы его получим! Стая требует крови! Докажи, что ты достоин своего трофея… или умри!

— УМРИ! УМРИ! УМРИ! — проскандировала толпа.

Глава 10

Шанс? Или просто отсрочка перед неизбежным концом? Глядя на лезущих в круг и готовых разорвать друг друга за право убить меня и забрать девчонку, я склонялся к самому мрачному варианту. Шанс у меня был бы в дуэли на пистолетах, где меткость и хладнокровие решают больше грубой силы. А вот так, нос к носу, в кровавой свалке на ножах против этих гиен… Нет. Это не шанс. Это отсрочка казни. На пять минут, на десять… Пока кто-то из них не вонзит в меня нож.

— Вы ещё подеритесь! — рявкнул Энгельс, его голос, искаженный динамиком, резал уши. Он с ухмылкой наблюдал за свалкой «претендентов», толкавшихся и оравших у края круга.

— Жребий! Тяните жребий! Жребий решит! — закричал кто-то из толпы, и крик подхватили десятки голосов.

Энгельс, брезгливо поморщившись, полез в карман кожаной куртки. Вытащил коробок спичек, вытряхнул на ладонь десяток серых деревянных палочек. Одну ловко укоротил, сломав почти у самой головки ногтем. — Кому достанется короткая спичка, — прокричал он, зажимая кулак так, что торчали только одинаковые кончики, — тот и убьет… пардон, тот и получит честь драться за трофей! Дерзайте, волки!

Его рука с торчащими спичками стала магнитом. Грубые, засаленные пальцы потянулись, выдергивая соломинки судьбы.

— Тьфу ты! — плевался один, разглядывая свою длинную спичку.

— Черт! — выругался второй, швырнув свою в пыль.

— Да чтоб её! — заорал третий, ломая неудачницу пополам.

Четвертому повезло. Огромный, как стог сена, мужик в шипастой коже байкера, весом под два центнера, вскинул кулак с обломком спички. Его багровое от хмеля и возбуждения лицо расплылось в торжествующей ухмылке.

— Есть! Короткая! Моя! — заревел он так, что, казалось, покачнулась луна. Он тряс зажатым обломком перед моим лицом, потом обернулся к девчонке, забившейся в угол импровизированной арены, и громко, на публику, шлепая губами, облизнулся. Кто-то тяжело похлопал меня по спине.

— Он тупой как пробка, и кривой на левый глаз, — прошипел у самого уха знакомый голос Гнома. Он подтянул мою голову к своей. — Держись левой стороны! Близко не подходи! Крутись, как черт перед заутреней! — Скороговорка была отрывистой, полной практичности. И в ту же секунду в моей ладони оказался холодный, тяжелый предмет. Нож. Гном тут же отшатнулся, растворившись в первых рядах зрителей.

Я выпрямился, сжимая рукоять. Длинный, сантиметров тридцать, обоюдоострый клинок, напоминающий стилет, но шире. С короткими плечиками гарды. Деревянная рукоять, как будто созданная для моей руки. Наши в поселке такими свиней резали, так и звали — «свинорез». Удобное, смертоносное орудие мясника. Мне даже показалось, что в тот миг, как мои пальцы сомкнулись на рукояти, в ней что-то едва ощутимо дрогнуло, словно сталь ожила, почуяв кровь. Но размышлять было некогда. Толпа, как единое пьяное чудовище, завывала, требуя зрелища. Энгельс что-то прокричал в микрофон, заглушая гам. Маркс, сидя на краю сцены, показал большой палец вниз — жест гладиаторам. И я, словно во сне, шагнул вперед, в пыльный, освещенный фарами круг смерти.

Девчонка метнулась ко мне, как испуганный зверек, ее пальцы вцепились в мой порванный рукав. Я лишь едва кивнул, отстраняясь.

Пыль, гарь костров, сладковато-приторный запах жареного мяса и едкая вонь перегара, пота и немытых тел. Толпа сомкнулась вокруг плотным, дышащим кольцом. Их лица в мелькающем свете фар и костров были гримасами первобытной жажды — оскалы азарта, прищур жестокости, искаженные смехом и криками тени. А напротив… напротив нависала Гора. Два метра ростом, двести килограммов тупой, пьяной силы, обтянутые черной кожей с металлическими шипами. Лицо — кусок сырого мяса, изрубленное шрамами, багровое от хмеля, злобы и возбуждения. Левый глаз — мутное, мертвое пятно, затянутое белесой пленкой бельма. Правый, кроваво-красный от лопнувших капилляров, бешено метался, пытаясь нацелиться. В его кулачище — не нож. Тесак. Широкий, с зазубренным обухом, как обломок косы, тяжелый и туповатый на вид. Он пьяно раскачивался на своих столбах-ногах, сопя и рыча что-то нечленораздельное, слюнявя всклокоченную бороду. Зверь. Чистой воды зверь.

Я не стоял. Я дрожал на подушечках пальцев ног, как струна перед щипком. Каждая мышца была натянута до предела. Внутри — ледяной ком страха, но он горел. Горел яростью, и диким, звериным расчетом. Выжить. Только выжить. Дыхание свистело в пересохшем горле, частое-частое, сбивчивое. Ладонь на рукояти свинореза была мокрой, но хватка — мертвой.

Он рванул первым. Не атака — пьяный ураган ярости. Зарокотал, задирая бороду, и занес тесак над головой для сокрушающего удара сверху, будто хотел раскроить меня пополам. Сила в движении была чудовищной, пугающей, но медленной. Очень, очень медленной. Воздух завыл, рассекаемый сталью. Блокировать? Самоубийство. Перехватить? Невозможно. Я рванулся вбок. Резко, кошкой, почти падая, прямо в его слепую зону — туда, где мертвое бельмо застилало левый глаз. Тесак с со свистом пролетел мимо.

Темп не потерян. Колоть! Мозг скомандовал раньше, чем я успел подумать. Свинорез метнулся вперед, коротким, точным тычком — не в корпус, а в толстое, как бревно, бедро. Туда, где под кожей и салом пульсировали крупные сосуды. Шшчурк! Знакомый, влажный звук рассекаемой кожи и мышц.

Попал!

Гора взревел. — Техника? Осторожность? Всё забыто. Он просто начал молотить вокруг себя. Тесак засвистел, описывая широкие, размашистые горизонтальные дуги, рубил воздух, пыль, мог запросто перерубить коня. Я отпрыгивал назад, приседал, падал на колено, откатывался кубарем. Пыль слепила, въедалась в глаза. Зазубренный край тесака чиркнул по моему левому предплечью. Рубаха расползлась, как бумага, кровь тут же хлынула ручьем, липкой, обжигающей теплотой заливая руку. Больно! Стиснул зубы до хруста. Рука на рукояти свинореза — мокрая от пота и крови, но хватка не ослабла.

— Ноги! Работай ногами! — донесся сквозь гул знакомый каркающий крик Гнома.

— Кружи! — подхватил кто-то другой. Но для меня весь мир сузился до мелькающего зазубренного лезвия, пьяного оскала и этого мертвого, слепого глаза слева. Только они. И инстинкт.

Его слепота — мой шанс. Вижу, как он вынужден поворачивать всю массивную башку на толстой шее, чтобы поймать меня единственным кровавым глазом в «кадр». Каждое движение — тяжелое, замедленное. Теряет меня на доли секунды. Делаю ложный, короткий выпад справа — он дергается, разворачивается корпусом, неуклюже. Инерция. А я — уже рванул влево! Тычок! Свинорез впивается в икру. Глубже, чем в первый раз. Тычок! В предплечье, держащее тесак. Клинок скользнул по коже, оставив глубокую борозду. Тычок! В бок, под ребра. Неглубоко, но метко, между пластинами самодельной «брони» из нашитых на кожу металлических пластин. Колю, словно остервенелая оса. Пятна расползаются по черной коже байкерской куртки. Толстяк дышит, как кузнечные меха, отплевывается в бороду. Движения стали еще тяжелее, еще неуклюжее. Ярость сменилась тупым, пьяным недоумением и нарастающей слабостью.

Бешенство от того, что не может словить юркую цель, переполнило его. Он снова занес тесак для удара сверху, сбрасывая со лба мокрые от пота космы. Замер, сосредоточив единственный, залитый кровью глаз там, где я был секунду назад. Всего один миг! Я ждал этого. Ждал его остановки, его концентрации на призраке. Рванул под его занесенную, как балка, руку, прямо в слепую зону, вплотную к его массивному, вонючему телу. Запах крови, пота, самогона и немытой плоти ударил в нос.

Он всё понял. Понял что опоздал. Единственный глаз дико метнулся вниз, пытаясь найти меня в мертвой зоне. Но я был уже за его спиной. Левой рукой вцепился в его мокрую от крови и пота, липкую куртку, чтобы не упасть от толчка и для рычага. Правой, со всей дьявольской силы, что была в моем тощем теле, вогнал длинный кинжал под лопатку. Не колол — всадил. Направляя вверх, к сердцу, к легким. Хрясь! Лезвие прошло сквозь кожу, мышцы, с хрустом рассекая связки, скользнуло по ребру. Я провернул его, как ключ в замке, чувствуя, как сталь рвет плоть внутри. Звук, который навсегда врежется в память.

Он замер. Весь его исполинский каркас содрогнулся, как от удара молота. Глаз… единственный, остекленел. Стал пустым, бездонным. Не рев — булькающий, хриплый стон вырвался из перекошенного рта. Тесак вывалился из обмякшей, огромной лапы, глухо стукнув о землю, поднимая облачко пыли. Потом он начал падать. Медленно, нелепо, как подрубленное дерево. Сначала тяжело опустился на колени, потом — плашмя, лицом в землю, подняв серое облако. Мой свинорез торчал у него между лопаток, как зловещий черный флюгер на кургане из плоти.

Я отпрыгнул назад. Ноги подкосились. Едва устоял, согнувшись пополам, упершись руками в колени. Давил сухой, спазматический кашель. Горло пересохло. Рубаха насквозь пропиталась теплой, липкой кровью — его и моей. Рана на предплечье пылала адским огнем. Я смотрел на эту гору поверженного мяса, на торчащий из нее кинжал, на ревущую, беснующуюся толпу. Они кричали что-то, но я ничего не слышал. Звон в ушах заглушал все. В голове стоял только тот влажный хруст входящего в тело ножа. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота. И дрожь. Дрожь во всем теле, как в лихорадке, от кончиков пальцев до зубов. Я выжил. Я победил.

***

Пребывая в каком-то странном, отрешенном экстазе опустошения, я не обращал внимания ни на что. Ни на жгучую боль в руке, ни на истеричные крики толпы, ни на вертящегося рядом Гнома, что-то кричащего и хлопавшего мне по плечу. «Очнулся» лишь когда меня отвели обратно к гибриду мотоцикла и половинки машины. Жора, без лишних слов, сунул мне жестяную кружку. Я автоматически приложился, сделал несколько глотков — огненная волна самогона обожгла горло, заставила закашляться. Это был почти полный стакан. Остальное содержимое кружки он выплеснул прямо на мою пылающую рану.

— Ай, бл! — вырвалось у меня сквозь кашель, инстинктивно я потянулся к обожженному самогоном предплечью.

— Не трогай, щенок! — рявкнул Жора, его косматая медвежья лапа грубо, но крепко схватила моё запястье, не давая дотронуться. — Сиди!

— Перевязать надо, и побыстрее! — Гном уже копошился в багажнике-крыше гибрида, вытаскивая оттуда запыленный коричневый саквояж, похожий на старый докторский чемоданчик. — Гангрену схватишь в этой грязище!

Он щелкнул замками. Бинты, не первой чистоты вата, пузырек с желтой маслянистой жидкостью, пахнущей йодом и чем-то травяным — всё это пошло в ход. Жора держал мою руку, как тисками, пока Гном, ворча и сплевывая, промывал рану остатками самогона из бутылки, мазал жгучей мазью и туго бинтовал. Процедура была быстрой, грубой и очень болезненной.

— А что, Щенок, — буркнул Жора, отпуская мою руку, когда Гном завязал последний узел. — Недурственно. Мне нравится… Ловко ты его, кабана жирного, на вертел поддел.

— Щенок? — переспросил я тупо, всё ещё не совсем придя в себя, ощущая лишь жгучую боль в руке и металлический привкус крови во рту.

— Ну да. Тебе же Энгельс имя дал, ты что, глухой? — ухмыльнулся Гном, убирая саквояж. — «Щенок»! Звучит! Ты теперь полноправный член Стаи, Волк! Гордись, сопляк!

— Горжусь, — автоматически ответил я, глядя на забинтованную руку. Но потом, задумавшись, добавил почти беззвучно, — наверное. Щенок… Так себе конечно… Но хоть не Тварь.

На самом деле поводов для гордости было ноль. То, что смог выжить — да, повезло. Гигант был пьян и слеп на один глаз. Но вот ипостась «Волка», грабителя караванов… Она не привлекала. Сестра и «Свободный город» — единственные цели, маячившие вдали сквозь кровь и дым. А это… этот бой, это имя… Это был лишь ещё один шаг. Шаг в нужном направлении.

Засиживаться не хотелось. Гном, словно угадав, хлопнул меня по здоровому плечу:

— Теперь ты свой. Ходи где хошь, когда хошь. Стая тебе доверяет. — В его голосе звучало что-то среднее между одобрением и предупреждением.

Я кивнул, поднялся. Порванные в драке на заднице штаны предательски сползали. Я подтянул их, чувствуя каждую ноющую мышцу, каждую царапину. И двинулся прочь от костров, от пьяного рева, в сторону нашей с Гномом хижины.

— Стоять! — рявкнул Жора, едва я успел отойти на пару шагов. Голос его был резок, без привычной хрипловатой добродушности.

Холодок страха снова пробежал по спине. Сердце екнуло. Что им еще надо? Я медленно обернулся.

— Трофей-то забери свой! — ехидно ухмыльнулся Гном, указывая куда-то пальцем. — А то тут охотников много!

Девчонка. Мой трофей. Так и сидела, забившись в самый темный угол, между колесом гибрида и ящиком, на котором восседал Жора. Пока меня «лечили», она не издала ни звука, не пошевелилась, превратившись в маленький, дрожащий комок. Наверняка молилась, чтобы про нее все забыли. Ее глаза, огромные и темные, снова встретились с моими.

— Там, на кухне в шкафу, — добавил Гном, — мыло. И полотенце чистое, вроде бы. Можешь взять. Помыть сначала надо… Трофей-то…

Мыло. Полотенце. Циничный намек был прозрачен. Да, помыть трофей… помыть её… не мешало бы.

— Да-да. Непременно помой, — протянул Жора-медведь, его голос снова обрёл привычную хрипотцу, но в ней слышалось откровенное любопытство и похоть. Он подтолкнул ко мне девчонку, как вещь. — А то воняет…

Она вскрикнула, коротко и безнадежно, когда его толстая рука коснулась ее плеча. Я стоял, глядя на нее, на свой забинтованный рукав. Кровь. Грязь. «Щенок». И этот «трофей». Шаг в нужном направлении? Горькая пыль забила рот. Я молча кивнул, протягивая руку не то чтобы помочь ей, а скорее обозначить право собственности.

До дома мы шли молча. Я впереди, она сзади. Никого по пути не встретив, поднялись на крыльцо, я толкнул дверь, и подсветив фонарем — подарком Жоры, пропустил девушку вперёд.

Когда она проходила мимо, автоматически принюхался. Нет, ничем не воняет, Жора зря сказал. Хотя от меня самого наверняка разило.

— Проходи пока на кухню, посветил я фонариком в дверной проем.

Девушка замерла.

— Туда. Туда иди! — махнул я рукой. Она кивнула, и покорно прошла.

На полке в коридоре действительно нашёлся кусок мыла, точнее обмылок. Непонятного цвета полотенце тоже было здесь. Вроде чистое.

Приоткрыв дверь в ванную, я заглянул во флягу. Полная воды. Холодной правда, но я ни разу не видел чтобы Гном ее грел. Да и негде, печи в доме не было, видимо раньше, в другом мире, он отапливался газом.

Оставив флягу открытой, я нашел ковшик, положил рядом, снял с гвоздя на стене таз. Когда-то здесь стояла душевая кабина, но сейчас осталась лишь торчащая из бетона в полу канализационная труба. Раковины тоже не было, поэтому только таз.

Наскоро сполоснувшись, я вытерся шторой, оставив «чистоту» полотенца гостье.

Объяснять не пришлось, только вышел, как она сразу заняла мое место в помывочной.

Я же пока соображал где её можно поселить. Комнат всего две, моя и соседа. Есть кухня, но спать там негде, матрасов, да и вообще хоть чего-нибудь подходящего тоже нету. Может в комнате Гнома? Подёргав за ручку, я убедился что дверь закрыта. Не ломать же?

Вышел во двор. Посветил фонариком. Никаких построек, ничего. Всё что было, уже сломали, разобрав на дрова. Каким-то чудом осталась только собачья будка.

Вернулся обратно, прошел в комнату, уселся на кровать, соображая куда бы ещё заглянуть. Когда дверь скрипнула, машинально поднял фонарь. Трофей, с полотенцем на голове, стоял передо мной ничуть не стесняясь. И вроде бы неловко, мне бы опустить луч, подождать пока девушка оденется, но вместо этого я продолжал светить, раскрыв рот.

А дальше не помню. Как сон. Мягкие прикосновения, стоны, крики, скрипучая кровать и чьи-то голоса под окном.

Глава 11

Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь тюль, полосовали пыльный воздух над моей головой. Я лежал неподвижно, уставившись в потолок, покрытый паутиной и копотью. Каждая мышца ныла, напоминая о вчерашнем, а в висках стучало похмелье не от выпивки, но от невероятности произошедшего. Проснувшись, я долго лежал, не в силах поверить, что всё это — не фантастический, жестокий сон. Посвящение в Волки… Сама мысль казалась дикой. Стая, признавшая меня своим. Жестокий, кровавый бой на ножах с пьяным гигантом — воспоминание о скользкой рукояти ножа в ладони и предсмертном хрипе противника заставило меня содрогнуться. Новое имя, чуждое и обидное. И она… девушка…

Мгновенно придя в себя, я повернул голову. Пространство рядом было пустым, лишь вмятина на подушке да слабый, чужой запах — смесь пота, пыли и чего-то неуловимо женского — напоминали о ее присутствии ночью. Резко поднялся — мир заплясал перед глазами, закружилась голова. Не раздумывая, как был в трусах, выскочил в узкий, темный коридорчик.

— Проснулся, новобранец? — Голос раздался буквально из-под ног. Гном сидел на низенькой табуретке, прислонившись спиной к стене. Как всегда, при своем маленьком росте, он умудрялся занимать всё свободное пространство, раскинув короткие, крепкие ноги и куря вонючую сигару. Дым стелился сизой пеленой, уползая в открытую дверь.

— Ага, — хрипло кивнул я, потирая затекшую шею. Глаза метались по коридору. — А где… э-э… где она? — Как ее назвать? Добыча? Рабыня? Та девушка? В голове — пустота и смущение.

Бородач невозмутимо выпустил колечко дыма, его маленькие, острые глазки изучали меня с усмешкой.

— Там, где и положено быть рабыне, Щенок, — проговорил он спокойно, будто констатировал погоду. — На улице. Постирала твои вонючие шмотки, сейчас, гляжу, штаны тебе зашивает, — он кивнул в сторону двери. И вдруг его лицо расплылось в непристойной, понимающей ухмылке, обнажив редкие желтые зубы. — Ну что, Волк новоиспеченный? — прищурившись, он наклонился вперед, голос стал интимно-гнусавым. — Рассказывай… как она в койке-то? А?

Вопрос был грубый и циничный. Сочтя его некорректным до крайности, я густо покраснел, чувствуя, как жар разливается по щекам. Не сказав ни слова, протиснулся мимо его тучного тела, буквально вжавшись в стену, и выпихнулся за дверь на утренний воздух, оставив за спиной его хриплый смешок.

А ведь действительно… как она? Наморщив лоб, я напряг память, пытаясь восстановить события прошедшей ночи. Туман. Лишь обрывки: темнота, спутанное дыхание, ощущение чужой, теплой кожи под рукой… И яркий, как вспышка, образ: силуэт женского тела в резком свете фонаря. И всё на этом. Пустота. Почему так? От пережитого ужаса и боли? От того, что это было… впервые? Или это какие-то женские штучки? Мысли путались, рождая тревогу и стыдливую досаду.

Оказавшись на улице, я сразу увидел ее. Она сидела на колченогом деревянном стуле возле забора, на котором сушились мои куртка и рубаха. Склонив голову, девушка на самом деле зашивала порванные в драке штаны. Ловкие пальцы двигались уверенно, игла шустро скользила в толстой ткани. Мне почему-то стало стыдно.

Лет, наверное, с пяти, я сам штопал свою одежду. Всплыл отчетливый образ: маленькая кухня, высокий стул у окна, солнечный луч на столешнице. Когда рвал то, что нельзя было рвать, мама — строгая, усталая — сажала меня на этот стул возле окна, и снабдив большой иголкой и катушкой ниток, заставляла чинить испорченную одежду. Я колол пальцы, нитки путались. Получалось, наверное, плохо, криво и некрасиво, но благодаря этому я старался беречь свои вещи, зная цену труду.

Пользуясь тем, что девушка, погруженная в работу, меня не замечала, я исподтишка разглядывал ее. Умытая, кожа на лице и шее теперь казалась чистой, бледной. Причесанная, темные волосы были аккуратно собраны в простую косу. При дневном свете она показалась мне еще красивее. Стройная, с тонкой талией. Длинноногая, даже в простом, непонятно из чего сшитом платьице. С правильными, тонкими чертами лица — прямой нос, высокие скулы, темные брови дугой. И высокой, полной грудью, подчеркнутой солнечной тенью… На этом месте в памяти вдруг мелькнул смутный образ, ощущение упругости под ладонью, и мне показалось, что кое-что я всё-таки помню. Одна эта мысль моментально вызвала у меня «прилив» сил, заставив сглотнуть и отвести взгляд.

Понимая, как нелепо и дико выгляжу в этот момент — полуголый, в одних трусах, с перевязанной рукой и перекошенным от смущения лицом, — я хотел ретироваться обратно в хату. Но в этот миг она заметила меня. Ее пальцы замерли с иглой. Она поднялась со стула, движения были плавными, но скованными. Подошла на пару шагов, глаза упорно смотрели в землю у моих ног. Губы шевельнулись, и что-то тихое, неразборчивое пробормотала — звук был мягким, но совершенно чужим.

— Ты… — я кашлянул, очищая горло. — Ты меня понимаешь? — Глядя на нее в упор, стараясь поймать ее взгляд, спросил я сначала на местном, «тарабарском», наречии, и потом, на всякий случай, по русски, медленно и четко выговаривая слова. Но ответа, вразумительного во всяком случае, не дождался. Девушка пыталась сказать что-то, ее лицо выражало старание и смущение, но звуки складывались в странные, певучие сочетания, на каком-то непонятном мне языке. Оттенки местных языков, грубые и глотающие окончания, я худо-бедно понимал, но здесь было что-то другое — более мягкое, с непривычными интонациями.

— Как тебя зовут? — спросил я снова, отчаянно пытаясь вспомнить, как это будет по-английски. Языка этого я не знал, но какие-то отдельные фразы помнил — ругательства из боевиков, команды из книг про пиратов, ничего полезного. Я повторил неуверенно:

— Name?

На крыльцо, дымя толстой, вонючей сигарой, тяжело ступая, вышел Гном. Он наблюдал за этой немой сценой с явным удовольствием.

— Она не понимает по-нашему, Щенок, — уверенно объявил он, выпуская кольцо дыма прямо в мою сторону. — То ли шведка, то ли норвежка. Судя по роже. Надо у парней спросить, откуда они её приперли… — Он презрительно фыркнул.

— А как тогда мне с ней общаться? — вырвалось у меня.

Гном поднял густые, как мохнатые гусеницы, брови.

— Общаться с рабыней? — переспросил он с искренним, почти детским удивлением. — Для чего?

— Ну как… — я замялся, не зная, как объяснить то смутное чувство неприязни к слову «рабыня», к этому положению хозяина, которое на меня свалилось. Я прекрасно знал, как жесток этот мир. Как несправедливы его законы. Да что там говорить, сам вчерашний раб, я совершенно не разделял точку зрения Гнома, и не мог смотреть на эту девушку с позиции хозяина. Но объяснить это было невозможно.

— Да никак, — махнул он рукой, пепел с сигары посыпался на его грязную рубаху. — Обучишь элементарному: «Дай!», «Подай!», «Ноги раздвигай!». Чё ещё надо-то? Баба она и есть баба! Свой долг отрабатывает за кров и корм. — Он говорил это с такой простой, животной убежденностью, что спорить было бессмысленно.

Я молчал, глядя на девушку, которая снова опустила глаза, съежившись под нашими взглядами.

— Ладно, — сказал он, разглаживая свою необъятную бороду, застрявшую в складках жира на шее. — Я в столовую. Тебе принести чего?

— Если не сложно, — кивнул я. — Так чтобы… ей тоже хватило. Можно? — добавил я тише, ожидая насмешки.

Но Гном лишь пожал плечами, которые казались вросшими прямо в голову.

— Да не вопрос, — буркнул он. — Нам, кстати, — добавил он, уже спускаясь с крыльца, — в ночь на дежурство заступать. Теперь ты полноценный Волк, так что работаешь наравне со всеми. Готов?

— Всегда готов, — ответил я твердо.

Проводив Гнома взглядом, пока его коренастая фигура не скрылась за углом, я перевел дух. Сделал еще одну попытку. Осторожно подошел к девушке, которая снова взялась за иголку.

— Эй, — мягко сказал я. Она вздрогнула, подняла глаза — большие, темные, испуганные. — Имя? — спросил я, приложив руку к груди. — Меня зовут… — я запнулся, вспоминая придуманное имя — …Аркадий. — Затем указал на нее. — Ты?

Она смотрела на мою руку, потом в глаза. Мне даже показалось, что она понимает меня. Ее губы дрогнули. Она тихо, неуверенно произнесла что-то. Звучало как «Ай…на»? «Эй-ла»? Непонятно. Я покачал головой, повторил жест. Она снова пробормотала, чуть громче, но столь же неразборчиво для моего слуха. Разочарование смешалось с упрямством. Может, она финка? — мелькнула мысль. Где-то далеко на севере были такие земли…

— Значит будешь Айна. Нравится?

Девушка посмотрела внимательно, но ничего не ответила, продолжая заниматься штопкой.

Айна, это как Анна, только на восточный манер. А ведь действительно, есть в ней что-то такое, неуловимо азиатское. То ли разрез глаз, то ли брови…

Раздумывая о происхождении своего «трофея», я так стоял на крыльце, полка не вернулся Гном. Его коренастая фигура появилась из-за угла. В руках он нес плетеную корзину с толстыми, грубыми веревочными ручками, сплетенными из лыка — практично и неброско.

— Не знаю, что ты предпочитаешь, Щенок, — буркнул он, ставя корзину на землю у моих ног. — Но здесь не ресторан. Поэтому взял как себе. Надеюсь, привередничать не будешь. — В его голосе сквозило привычное недовольство миром вообще и мной в частности.

Я присел на корточки и заглянул внутрь. Контраст был поразительным. Непривычно, но в этой грубой, архаичной плетеной корзине находились новенькие пластиковые контейнеры — прямоугольные, с плотно прилегающими крышками, почти футуристичные на фоне средневековой обстановки. Их прозрачные стенки запотели изнутри от горячего содержимого, сквозь матовую пленку влаги угадывались смутные очертания еды. Есть хотелось с утра, и теперь голод проснулся с новой силой, заставив сглотнуть слюну.

— Я не особо разборчив в еде, — честно ответил я, с трудом отрывая взгляд от запотевших коробок, обещавших долгожданное насыщение. — Спасибо.

Гном фыркнул, но в его маленьких глазках мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Всеядность, хорошее качество, — похвалил он, кивнув. — Выживать помогает. — И ловко, несмотря на короткие руки, выставил на крыльцо несколько контейнеров. — Я завтракать пойду к Жоре. А вы тут уж как-нибудь сами справляйтесь. — И, не прощаясь, заковылял прочь, его тучная спина быстро скрылась в переулке.

Я обернулся к Айне, которая всё так же сидела на стуле, заканчивая штопать. Жестами объяснив ей, чтобы проходила в дом — широким взмахом руки в сторону двери, — я собрал теплые, пахнущие едой контейнеры в охапку и потащил на кухню. Пластик был таким горячим, что обжигал пальцы.

Девушка прошла следом, тихо ступая босыми ногами по скрипучим половицам. Внутри было полутемно, лишь узкая полоска света из окна падала на грубый деревянный стол. Она дождалась моего разрешающего жеста, и только тогда подошла к столу, на котором расположилась «добыча».

— Действуй! — сказал я, показывая на еду.

Пряча глаза, девушка открыла первый контейнер. Пар брызнул вверх, и запах ударил с новой силой — внутри была густая, маслянистая каша, похожая на пшеничную, но более темная, щедро перемешанная с крупными кусками волокнистого мяса. Жир блестел янтарными каплями на поверхности, стекая по пластику. Похоже, баранина. Без лишних слов она поставила контейнер передо мной, предварительно пошарив в ящике стола и достав оттуда алюминиевую ложку — тяжелую, погнутую, с обрубленным краем.

Открыла второй контейнер. Там плавали в прозрачном, но наваристом бульоне крупные куски зайчатины — светлее баранины, с характерной мелковолокнистой структурой. Луковые кольца, тоже тушеные до полупрозрачности, придавали запаху сладковатую, почти карамельную ноту. Она поставила его рядом с первым.

Посмотрела на меня вопросительно. Я кивнул. Она подвинула третий контейнер к себе — в нем была такая же густая каша с мясом, как в первом. Затем четвертый — там оказался бульон из зайчатины. И наконец, пятый — самый маленький. Его я вскрыл сам. Крышка поддалась с хлюпающим звуком. Оказался сюрпризом: два толстых, хорошо прожаренных стейка, покрытых аппетитной корочкой.

— Свинина, — пояснил я Айне, не поднимая головы. — Свинья. Хрю-хрю.

Она внимательно посмотрела на стейки, потом на меня, и прокомментировала по-своему, непонятно. Ее губы сложились в нечто похожее на «Бух-Бух» — возможно, звукоподражание свинье, а может, просто ее попытка повторить.

Глядя на все это многообразие, разложенное на столе — каша с бараниной, источающая аромат жира и злаков, зайчатина в бульоне с нежной сладостью лука, свиные стейки, дразнящие запахом жареного — я подумал: не съем, не влезет. Организм, привыкший к скудному пайку раба, должен был взбунтоваться. Но нет. К моему собственному удивлению, влезло всё. Я ел медленно, смакуя каждый кусок, ощущая, как тепло и сила разливаются по телу. Каша была грубой, но сытной, баранина — жилистой, но вкусной, зайчатина в бульоне — невероятно нежной, а стейки… хрустящая корочка и сочная середина заставили забыть обо всем. И даже немного не хватило — я выскреб ложкой последние крошки каши и капли жира. В желудке осталось приятное чувство сытости, но без тяжести. Видимо, сказывалось отсутствие хлеба.

Хлеб, кстати, в этом мире был не просто роскошью, а стратегическим дефицитом. Даже там, у Ашота, в его сравнительно мирном и стабильном городке, обычная, грубая лепешка стоила приличных денег. Торговцы берегли муку как золото. Если переводить на понятные мерки, за одну такую лепешку отдашь столько же, сколько за пару кроликов или зайцев. И качество… Чаще всего это был серый, плотный, тяжелый блин, едва поднявшийся, часто с вкраплениями — то ли отруби, то ли еще какая непонятная добавка вроде толченой коры дуба или желудей для объема. Он крошился во рту, оставляя ощущение песка на зубах, но был желанным лакомством.

Ел я хоть и не спеша, наслаждаясь редким изобилием, но закончил трапезу быстро — голод был сильнее церемоний. Девушка еще ковырялась в своем первом контейнере с кашей, но стоило мне подняться со скрипучего табурета, она подскочила едва ли не вперед меня, отставив свою еду. Ее движения были резкими, почти испуганными.

— Не спеши, ешь, — попытался я повлиять, сделав успокаивающий жест ладонью вниз. — Сиди. Кушай. — Я показал на ее контейнер, потом на стул.

Но она решительно помотала головой, темные пряди выбились из косы. В ее глазах читалось непреклонное желание служить, убрать. И вышла на улицу, вероятно, за моей постиранной одеждой.

— Как хочешь… — пробормотал я, чувствуя смесь досады и неловкости. Подошел к фляге в углу кухни, налил в жестяную кружку воды. Она была прохладной, с легким привкусом алюминия. Залпом опрокинул в себя, смывая жирный налет с губ.

Пошел в комнату. Усталость, сытость и остаточное нервное напряжение после вчерашнего давали о себе знать. Рассчитывая прикорнуть часок-другой, я сбросил обувь и рухнул на кровать.

Но только лег и закрыл глаза, как раздались тихие шлепки босых ног по полу. Дверь скрипнула. Я приоткрыл один глаз. Айна стояла на пороге, затем быстро вошла. Не говоря ни слова, сбросила с себя платье, и плюхнулась рядом со мной. Ее тело, легкое и теплое, прижалось к моему боку.

Стесняясь, я замер, дыхание перехватило. Разум завопил о неловкости, но продлилось это напряжение недолго. Запах ее чистых волос, тепло, исходящее от ее тела, воспоминания (пусть и смутные) о прошлой ночи — все это смешалось в голове. И уже через мгновение, я снова «потерял» голову. Разум уступил место инстинкту и нахлынувшему влечению. Рука сама потянулась к теплу ее груди, а губы искали губы в полумраке комнаты. Стыд, неловкость — всё это сгорело в мгновенно вспыхнувшем огне.

Из комнаты мы вышли уже затемно. Я прошел на кухню, где возле открытой форточки сидел со своей неизменной сигарой Гном. На столе стояло два новых контейнера.

— В ночь у нас дежурство, — объявил он, и выдувая дым носом, добавил многозначительно. — И перекуси, замаялся небось…

— Понял, — я кивнул, не обращая внимания на подколку.

— Стрелять-то умеешь?

— Приходилось.

— Ну и славно, — пробурчал он, и в его тоне прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Лишним не будет.

Стрелять я на самом деле умел. Правда, практиковался в основном с гладкостволом — двустволкой отца. В нашем поселке нарезное оружие было в дефиците. Отец учил с самого раннего детства, и уже годам к двенадцати я был вполне себе добытчик. Не белку в глаз конечно, но зайца или утку с приличного расстояния брал уверенно.

— А что за дежурство, где? — не удержался я.

— Увидишь, — коротко и непроницаемо ответил Гном, вставая.

Дверь захлопнулась.

Заглянув к себе в комнату, я убедился что Айна спит, и так же тихонько вернулся на кухню.

Ел я с удовольствием, тщательно пережевывая каждый кусок, ловя оттенки вкусов — дичи, дыма, специй. На дежурстве наверняка кормить не будут, а если и будут, то по остаточному принципу.

Вообще, рассуждал я, убирая контейнеры в корзину, мне грех жаловаться. Я свободен, сыт, и у меня есть женщина. Да, рабыня, но я и сам не голубых кровей.

Доев и убрав, ничего лучше не придумал, как выйти на улицу, на крылечке посидеть. Была бы хоть книжка какая — почитал бы, отвлекся. А так…

Вышел, скинул ботинки чтобы ноги отдыхали, навалился на стену, и сам не заметил как уснул. Разморило видать после еды.

Проснулся резко, от того что кто-то сильно тряс меня за плечо. Вокруг темно, но силуэт бородатой физиономии Гнома я узнал.

— Ты прям как лошадь, стоя спишь… — произнес он с какой-то смесью уважения и легкой насмешки, убедившись, что я «очнулся».

— Уже пора? — спросил я, с трудом отлепляя язык от нёба. Голова была тяжелой, ватной.

— Почти. Выходим через десять минут. Приведи себя в порядок, и там я чайку заварил, выпей на дорожку.

Привести себя в порядок дело нехитрое, тем более что услышав мой голос, помогать выскочила Айна. Полила ледяной водой мне на голову — аж дух захватило, выдала заштопанные штаны, стираную рубаху и куртку. Карлик от щедрот выделил широкий кожаный ремень с тяжелой пряжкой.

— Остальное добудешь сам, в бою. — констатировал он.

— Оружие тоже? — уточнил я, заправил рубаху в штаны, подтянул ремень, натянул куртку.

— Личное да, а так не парься, выдадут.

— Ясно. А дежурство надолго?

— За барышню свою переживаешь?

— Вроде того.

— Не переживай. Пожрать есть у нее, в дом никто чужой не зайдет. Сама если не потащится на улицу, всё нормально будет.

— А как же…

— Ты один из нас, — выделил он, — а баба — твоё имущество, а имущество волка для стаи свято. Усек?

Ответив что усек, я сел за стол. Чай пах травами, по вкусу напоминая какую-то ягоду.

Напившись, мы вышли из дома. Больше я ни о чем не спрашивал, а он не говорил. Молча дошли до здания школы. Перед ним, на утоптанной площадке, стояли несколько машин. Картину освещали тусклые габаритные огни и пара фар, направленных в стену. Техника выглядела как свалка металлолома, ожившего по воле сумасшедшего механика.

Раздолбанный, когда-то белый, а ныне грязно-серый пикап с оторванным задним бортом и красной полосой ржавчины вдоль кузова — похоже, древняя «Тойота Хайлюкс». Рядом — такой же раздолбанный полноприводный «Мицубиси Паджеро» с треснутым лобовым и самодельными решетками на фарах. Две «Нивы» — классика жанра, все в заплатах, сварных швах и слоях грязи. И на фоне этой ржавой компании выделялся огромный микроавтобус, типа «Форд Транзит» или «Мерседес Спринтер». Глухой, грязно-серый кузов без окон в задней части и каких-либо опознавательных знаков. Я не был большим знатоком марок, но пару десятков самых распространенных и живучих моделей, прижившихся в этом суровом мире, знал. Этот же «бус», не встречал ни разу.

Мы с Гномом подошли к микроавтобусу. К нам присоединились еще трое из темноты — молчаливые фигуры в коже, с оружием. Никаких приветствий. Гном открыл переднюю дверь и полез на пассажирское кресло. Мне же жестом указали в глубь салона. Я вскарабкался внутрь. Сидений здесь не было, вместо них вдоль бортов шли жесткие скамьи из сваренных труб, обитых досками. Я пристроился у самого хвоста, рядом с одним из троих — коренастым мужиком с обветренным лицом и холодными глазами, который тут же уставился на меня с нескрываемым любопытством.

Дверь захлопнулась, погрузив салон в почти полную темноту, нарушаемую лишь тусклой подсветкой приборной панели. Дизель заурчал, и «бус» дрогнул, тронувшись с места.

— Это тот самый парнишка что вчера завалил Борова? — спросил мой сосед, не сводя с меня глаз. Потом повернулся к Гному на переднем сиденье. — Гном, тебя спрашиваю?!

— Угу, — коротко бросил тот, оборачиваясь. Его борода мелькнула в свете приборов. — Он самый. Его Щенком кличут, если ты позабыл.

Сосед снова повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались черными, бездонными дырами.

— Щенок… Обидное имя. — сказал он.

Я просто пожал плечами. Данное прозвище мне не нравилось, но с другой стороны, хоть горшком назови, только в печку не сажай.

Ехали недолго. Часов у меня не имелось, к угрюмым мужикам в салоне с расспросами о времени я не лез, но по ощущениям — час, не больше. Дорога была ужасной, машину трясло и кидало. Тело ныло от жесткой скамьи и постоянной тряски. Соседи периодически клевали носом, иногда курили — запах табака смешивался с выхлопными газами. Гном на переднем сиденье изредка похрапывал, но тоже, казалось, не спал глубоко, а лишь дремал, чутко реагируя на изменение ритма движения.

Наконец, автобус резко сбросил скорость, несколько раз подпрыгнул на особенно крупных кочках и остановился.

— Хорош дрыхнуть, приехали! — рявкнул водитель, оборачиваясь в салон. Его лицо в тусклом свете приборки было усталым и недобрым.

Но никто и не спал. Уснуть на этих жестких лавках под аккомпанемент тряски и гула двигателя было практически невозможно. Гном на переднем кресле слегка посапывал, но и то — больше для вида.

Я выходил последним, пропуская вперед угрюмых попутчиков. Темнота снаружи была почти абсолютной. Я различал лишь смутные силуэты людей, копошащихся у других машин, да черные массы самой техники. Больше ничего. Ни звезд, ни луны, ни ориентиров. Но приглядевшись и покрутив головой, заметил в стороне, метрах в трехстах, что-то тускло светилось.

— Держись меня, — появившись из темноты как призрак, буркнул Гном. — Смотри под ноги и по сторонам. И тихо.

— А что будет-то? — прошептал я едва слышно. — Куда идем?

— Меньше говори, больше слушай и смотри, — грубо, сквозь зубы ответил Гном. Он пихнул меня в спину, направляя куда-то в промежуток между призрачными силуэтами машин. — И не отставай.

Шли туда откуда лился свет. И где-то на середине пути я смог разглядеть детали. Светились сторожевые вышки. Штук шесть, пара неподалеку, остальные дальше.

— Гном, ты?! — донеслось сверху. Голос был напряженным, сиплым.

— Я, конечно, кто ж еще сюда попрется ночью? — ворчливо, но тоже шепотом ответил Гном, подходя к корявому деревянному сооружению.

— Мало ли… — глубокомысленно, с легкой издёвкой ответили с вышки. Послышалось кряхтение, шуршание, и с высоты, по скрипучей лестнице, спустился человек. Лица я его в темноте не видел, только силуэт: среднего роста, не худой, не толстый, одетый во что-то болтающееся, похожее на длинный плащ или куртку ниже колен. На голове — бейсболка.

— Здоров, Кобыла, — протянул руку Гном.

— Напарника мне привез? — покрутив по сторонам головой, человек со странным именем Кобыла сухо ответил на рукопожатие коротким, крепким движением. Он, шумно дыша, подошел почти вплотную ко мне.

— Ага. Принимай, — Гном толкнул меня слегка вперед. — Щенком кличут.

Кобыла шумно принюхался, будто пытаясь учуять что-то. Потом покрутил головой, словно разминая шею, похлопал себя по карманам плаща. Наконец нашел то, что искал — обычную бензиновую зажигалку. Он щелкнул ею несколько раз, чиркая колесиком. Яркое, ослепляющее в темноте пламя вспыхнуло прямо у моего лица, заставив меня зажмуриться.

— Погоняло стремное, да и сам чё сопливый такой? — разочарованно, почти с брезгливостью выдохнул он, туша зажигалку. Темнота снова стала абсолютной, в глазах плавали желтые круги.

— А ты не смотри что он мелкий, — словно продавец за свой товар на базаре, обиделся Гном, его голос набрал убедительности. — Этот пацан вчера Борова зарезал, помнишь такого?

Кобыла замолчал на какое-то время, явно обдумывая полученную информацию. В темноте было слышно его тяжелое дыхание. Он снова крякнул.

— Борова? Да быть не может… Гонишь?

— Вот те крест! — неожиданно перекрестился Гном.

Кобыла хмыкнул, но спорить не стал.

— Поглядим… — выдал он, и в его голосе прозвучало скептическое принятие неизбежного. Он хлопнул Гнома по плечу — короткий, мужской жест. — Поглядим, чё он может.

— Чё стоишь? Давай за ним, — подтолкнул меня Гном в спину, показывая на черный, зияющий проем в земле, в котором только что скрылся Кобыла.

— А ты? — спросил я, внезапно ощутив страх перед этой ямой и перед перспективой остаться с незнакомцем в полной темноте под землей.

— Мне дальше, — ответил он, уже отворачиваясь. — Но если что… кричи.

И, ничего больше не объясняя, он резко развернулся и зашагал прочь, оставив меня одного на краю черной ямы с незнакомцем внутри.

Глава 12

Ямой оказался блиндаж. Темный, тесный, и настолько сырой, что находиться здесь категорически не хотелось, к счастью и не пришлось. Забрав что-то со стола, Кобыла указал мне на выход. А оказавшись снаружи, принялся объяснять местные порядки.

Он, широко расставив ноги, затянулся самокруткой.

— Это солевой рудник, — выдохнул дымом, тыча толстым пальцем в темноту за мной, в сторону смутных очертаний каких-то куч. — Рабов здесь — море. Иногда, дураки, сбежать норовят. Наша задача — за периметром смотреть, чтоб в степь не шмыгнули. В принципе, ничего сложного. Усвоил?

Я кивнул, хотя до «усвоил» было далеко. Поэтому и голос прозвучал неуверенно:

— Да вроде…

Кобыла фыркнул, окинув меня оценивающим, недобрым взглядом. Он сбросил окурок, раздавил его сапогом с таким усилием, будто давил гадину.

— Винтовка на вышке, — продолжил он, указывая вверх, на темный силуэт площадки. — Старая, но пристреляна хорошо. Патроны там же, в сумке под ногами. Полезай, да смотри не спи только. Проверю — уснул, получишь по шее. Или того хуже.

Я кивнул снова, стараясь вложить в голос твердость:

— Спать на посту не собираюсь.

Кобыла усмехнулся, обнажив желтые, кривые зубы.

— То-то. И запомни: если кто за колючку полезет — вали без разговоров. Не задумывайся.

— Часто лезут? — спросил я, невольно вглядываясь в темноту за забором.

— Нет, — буркнул Кобыла, — но бывает. Отчаяние — штука тупая.

— А куда тут бежать-то? — не удержался я. — Сплошная голая степь на сотни верст…

Кобыла вдруг серьезно посмотрел в сторону невидимого рудника. Лицо его стало каменным. Он нервно перекрестился широким, грубым жестом.

— Некуда, браток. Совсем некуда. Но и работа там… — он содрогнулся, — не дай Бог. Хуже смерти.

Оставив его внизу, курящим новую самокрутку и похожим на мрачный идол, я начал подъем. Лестница к вышке скрипела и шаталась под ногами, ступени казались хлипкими, готовыми рассыпаться в любой момент. Каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине, нарушаемой лишь редкими криками зверья или птиц.

Площадка оказалась крохотной коробкой, метр на метр, продуваемой всеми ветрами. Пол, устланный грубыми досками, прогибался. В углу расположился ящик из-под снарядов, служивший стулом. В другом углу, прислоненная к перилам, стояла та самая винтовка — длинная, с потертым прикладом и толстым, темным стволом. Незнакомая модель, что неудивительно — оружия здесь — пруд пруди. Но принцип понятен: затвор, мушка, спуск. Взял в руки — тяжелая, холодная, пахнущая машинным маслом. Поднес к глазам, проверил патрон в патроннике — был.

Облокотившись на низкий, шаткий борт своей «гондолы», осмотрел зону ответственности. Длинный забор из колючей проволоки. Метров двести, по сто в каждую сторону. Освещение — редкие, тусклые фонари на столбах, бросающие желтые, расплывчатые круги света. Мрак между ними был почти непроглядным. Но человека заметить можно — силуэт на фоне темноты. Пытался разглядеть, что же там, дальше за забором, за этой линией отчаяния. Кроме темных, бесформенных куч шлака или мусора да редких, чахлых кустов полыни — ничего. Темновато всё же. Хотя Кобыла сказал, сменит с рассветом. Значит, успею еще налюбоваться этим «прекрасным» видом.

Сидел, вжавшись в воротник куртки, пытаясь согреться. Хотелось спать, боролся как мог: вставал, приседал, тряс головой, щипал себя за руку. Каждые десять-пятнадцать минут поднимался для такой вот «разминки», прохаживаясь по скрипучему полу площадки. Глаза резало от напряжения и пыли, которую поднимал слабый, но пронизывающий ветер.

Не знаю, как заметил. Наверное, не столько увидел, сколько почуял что-то неладное — сработало шестое чувство. Справа, почти на самой границе моей «зоны» и сектора соседней вышки, мелькнуло движение. Зверек? Прищурился, вглядываясь в серую муть предрассветья. Тишина. Только ветер шелестел сухой травой. Подождал, затаив дыхание. Ничего. Может, померещилось? И только я начал расслабляться, мысленно ругая себя за мнительность, как снова — шевеление. Теперь уже явное, не звериное. Света фонарей не хватало, чтобы разглядеть детали, но контуры были недвусмысленны: человек. Пригнувшийся, крадущийся вдоль забора, к кочке что подальше.

Я зажмурился, открыл глаза, и снова всмотрелся в даль. Да, ошибки быть не может. Взял винтовку. Приложил приклад к плечу. Мушка заплясала перед глазами. Целился недолго — времени не было. Вдох. Выдох. Плавненько, как учил отец когда-то давно, нажал на спуск.

Грохот выстрела оглушил, приклад ощутимо стукнул в плечо. Резкий, горький запах пороховой гари ударил в нос.

Тень вдалеке дернулась, как подкошенная, и тут же бесформенно растянулась на земле.

— Что такое?! — снизу, оглушительно хлопнув дверью блиндажа, выскочил Кобыла. Его голос, хриплый и злой, прорезал воздух. — Кто стрелял?! Мать вашу… — Он чертыхался, спотыкаясь в темноте, и с грохотом полез по лестнице. Доски скрипели под его тяжестью.

Оказавшись на площадке, он рявкнул, вплотную приблизившись ко мне. Его дыхание, пахнущее табаком и перегаром, било в лицо. В прошлый раз я его толком не разглядел в темноте, и сейчас, при тусклом, раздувающемся рассвете, увидел впервые отчетливо.

Ну, Кобыла… Кобыла и есть. Другого описания не подберешь. Длинное, вытянутое лицо с массивной, выдающейся вперед челюстью. Крупные, желтоватые зубы. Маленькие, глубоко посаженные глазки, глядящие с тупой злобой. Шея толстая, жилистая. Прямо вылитая рабочая лошадь, изможденная и злая. Видимо, заметив в моих глазах непроизвольную насмешку или просто оценку, он почти воткнулся в меня своим широким носом и заорал, разбрызгивая слюну:

— Я тебя спрашиваю, сволочь, кто стрелял?!

— А не видно? — поднял я перед собой винтовку, ствол которой еще дымился. — Я.

— Куда стрелял?! — Кобыла выхватил винтовку у меня из рук, резко передернул затвор, проверил патронник.

— Всё как ты сказал, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Заметил нарушителя. Отреагировал.

— Нарушителя? — Кобыла резко повернулся к перилам, вглядываясь в степь. — Где?!

— Вон, — указал я. — Возле той кочки, что подальше. У самого забора.

— Пошли! — рявкнул он, сбрасывая винтовку с плеча. — Быстро вниз!

Спустившись, мы побежали по грязи к месту, где лежала тень. Со стороны второй вышки тоже послышались крики, увидели быстрое движение — двое охранников бежали к нам наперерез.

Мы подбежали первыми. На земле, лицом вниз, лежал человек. Худой, почти истощенный. Одет в лохмотья когда-то серой робы, пропитанные грязью и солью. На ногах — разваливающиеся ботинки, удивительно похожие на мои, казенные. Голова… Голова была неестественно повернута. Темное пятно растекалось по волосам и воротнику. Света теперь хватало. Пуля вошла четко в затылок. Захочешь — не попадешь так прицельно. А случайно — пожалуйста. Рот был приоткрыт, в него набилась земля. Рука судорожно сжимала пучок вырванной травы.

— Ну что, Щенок, — произнес Кобыла торжественно, но голос его звучал хмуро, без радости. Он перевел взгляд с тела на меня. — Поздравляю.

— Что тут у вас? Кто его? — запыхавшись, подбежали двое с соседней вышки. Один — лысый, коренастый, с обветренным лицом цвета кирпича и маленькими, свиными глазками. Хорошо за сорок. Второй — молодой, лет двадцати пяти, коротко стриженный под машинку, с туповатым, но настороженным выражением лица. Оба в одинаковых кожаных куртках, молодой — еще и в таких же штанах. На ногах — добротные, но грязные берцы. В руках — автоматы Калашникова.

— Ого! — Лысый присвистнул, разглядывая тело. — Хороший выстрел! Ты его так, Кобыла? — Он толкнул локтем старшего.

— Нет, — буркнул Кобыла, не глядя на него. — Вон, новенький… — Он кивнул в мою сторону.

Оба вновь прибывших уставились на меня с откровенным, почти животным любопытством, словно на диковинного зверя. Молодой, стриженный под машинку, прищурился:

— Это что ли тот самый, что Борова завалил?

— Угу, — подтвердил Кобыла, вытирая тыльной стороной ладони пот, выступивший на его лбу, несмотря на холод. — Он самый.

Лысый покачал головой, с завистью и злобой посмотрел на тело, потом на меня:

— Везет же некоторым, ё-моё… Мы здесь, как падлы, месяц безвылазно торчим… И хоть бы одна сволочь полезла! Хоть бы одна! А тут… — он пнул ногой мертвого беглеца, — только заступил, и такой подгон… Прямо подарок судьбы. — В его голосе звучала горечь и откровенная зависть.

— В чем же подарок? — спросил я.

Кобыла хмыкнул.

— За предупрежденный побег награду дают, вроде премии…

Я стоял, глядя на растянувшееся в грязи тело, на темное пятно, медленно впитывающееся в соленую землю, и думал.

Награду за это? За этого несчастного раба? Нет, я вообще не против, отец всегда говорил — «бьют, — беги, дают, — бери», но все равно было как-то не по себе.

Мы постояли еще пару минут возле остывающего тела. Лысый и Стриженый, обмениваясь циничными шутками про «неудачливого идиота» и «четкий выстрел», наконец двинулись к своей вышке. Мы с Кобылой — к нашей. Земля под ногами хрустела щебнем, где-то вдалеке кричали.

Меня подмывало спросить Кобылу напрямую: «Ну что там с наградой? Когда?». Но язык не поворачивался. Напрямую — как-то по-хамски, дешево. А как подойти к этому исподволь, с изяществом, я не знал. Он видимо расстроился что не его пуля нашла цель. Шел, ссутулившись, бурча что-то невнятное себе под нос. Да и вообще, складывалось стойкое впечатление, что Кобыла не просто сегодня не в духе — что он вечно всем недоволен. Хотя, глядя на его лицо, я понимал — причины для жизнерадостности у него действительно подкачали.

Из вредности ли, или просто от лени, но Кобыла так и не сменил меня на вышке до самого вечера. Сидеть в этой жаркой, продуваемой горячими ветрами конуре было настоящей пыткой. Ладно бы вид открывался интересный — хоть какое-то развлечение. Но нет. Прямо перед глазами — колючая проволока в несколько рядов, а дальше — лишь гигантские, как древние курганы, насыпи вскрышной породы, серо-бурой, безжизненной земли, вывернутой на поверхность. Пейзаж блеклый и унылый. Звуки дополняли картину: монотонное, нервирующее постукивание где-то вдали — то ли молоток, то ли неисправный механизм; изредка — отдаленные крики, ругань или команды; пару раз — резкие, сухие щелчки, очень похожие на кнут.

Смертная скука. Время текло, как густая смола.

Зато вечером, когда наконец пригнали смену и я, смертельно уставший, но довольный, что ноги еще носят, вернулся «домой», меня перехватил Гном.

— Ну ты даешь, Звереныш! — зашипел он, хватая за локоть и таща прочь от желанной койки. — Маркс хочет тебя видеть! Срочно!

Не дав опомниться, он потащил меня по знакомым уже коридорам к кабинету «хозяина». Дверь открылась, и я едва не попятился назад от контраста.

Тот же кабинет, но… преображенный. Теперь здесь царила почти стерильная чистота. Стол лоснился, полы блестели. И сам Маркс… Вот тут я действительно моргнул от неожиданности. Не узнал. Эта развалившаяся в кресле гора мускулов предстала передо мной в самом настоящем, отутюженном костюме. Честно сказать, такие вещи я до сих пор видел только на пожелтевших страницах старых журналов. Костюм был черным, с едва уловимым темно-синим отливом, дорогая ткань ловила свет. Белоснежная рубашка, галстук — не кричащий, а сдержанный, серебристо-серый, с диагональным рисунком. От него так и веяло дороговизной и чуждой этому месту респектабельностью. Пахло не табаком и потом, а каким-то резким, чуть химическим одеколоном.

— Везунчик, — констатировал Маркс, выслушав мой короткий, по-военному четкий доклад о происшествии. Он постукивал массивной золотой зажигалкой по крышке стола, ритмично, как метроном. Его маленькие, глубоко посаженные глаза изучали меня без особого выражения.

— Согласен, везунчик, — поддакнул Гном, стоявший чуть позади меня. Он шумно шмыгнул носом, явно нервничая. Его пальцы теребили бороду.

Я стоял навытяжку, стараясь не переминаться с ноги на ногу, и ждал. Ждал обещанной премии. Что это могло быть? Мысли метались. Если бы это была мелочь — пачка сигарет, банка тушенки — Лысый и Стриженый вряд ли бы так скрипели зубами от зависти. Но если не мелочь, то что? Оружие? Сомнительно. Деньги? Полезно, но вряд ли из-за них бы так переживали. Одежда? Новая роба или ботинки? Совсем «тухло», не тянет на такой ажиотаж. Стали бы Лысый со Стриженым киснуть из-за пары штанов? Вряд ли. Загадка.

— Обустроился? — неожиданно спросил Маркс, не прекращая постукивать зажигалкой. Его взгляд скользнул по мне, будто оценивая.

— Обустроился, — кивнул я, вспоминая свою каморку с койкой и шкафом. По местным меркам — роскошь.

— Это хорошо… — протянул он, поправил галстук, и надолго замолчал. Тишина в кабинете стала густой, давящей. Только тиканье маятника больших настенных часов нарушало ее.

— Там это… — не выдержал Гном, влезая в тягостную паузу. — Обещали кое-что… за побег-то предотвращенный… Тимур говорил…

— Побег? — Маркс поднял бровь, изобразив искреннее удивление. Его постукивания зажигалкой стали чуть громче.

— Ну, типа того… за предотвращение, — замялся Гном, почувствовав неладное.

— Кто обещал? — спросил Маркс мягко, но в его голосе появилась сталь.

— Ну этот… как его… Тимур, тот, что прииском заведует… — Гном явно спасовал.

— Так Тимур обещал, — Маркс развел руками, изобразив полное недоумение. На его лице появилась даже тень беззлобного возмущения. — К нему и иди. Я-то тут при чем?

Спорить Гном не решился. Он только хмыкнул, разочарованно и громко, и, толкнув меня локтем в спину в сторону двери, сам резко развернулся, чтобы уйти.

— Стой! — голос Маркса грянул, как выстрел. Резкий, властный.

Мы замерли на месте. Гном медленно обернулся.

— У нас тут на днях походик намечается, — Маркс отложил зажигалку и сложил руки на столе. Его взгляд был тяжел. — Интересный. Ты как, не желаешь присоединиться? Опыт приобретешь.

— Желаю, конечно! — Гном рявкнул с неподдельной радостью, выпрямившись. Его глаза загорелись азартом.

— Да не ты, дубина! — Маркс скорчил недовольную гримасу, будто съел что-то кислое. — Я пацана спрашиваю! — Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Меня? — переспросил я, искренне удивленный. Мысль о каком-то «походике» в компании Маркса и его головорезов мне не нравилась.

— А ты тут видишь других пацанов? — съязвил Маркс, его губы тронула едва заметная усмешка.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным. Ни в какой поход, разумеется, идти я не горел желанием. На данном этапе меня более чем устраивала моя комната, моя узкая койка, моя девушка, и даже эти скучные дежурства на вышке. План был прост: отлежаться, осмотреться, понять расклады, втереться в доверие, а уж потом думать о дальних походах и приключениях. Это предложение рушило все мои скромные задумки.

— Зачем тебе он, Маркс? — вступился Гном. — Он же сопливый еще! Зеленый! Все, что с ним приключилось — чистая случайность, везение одно! Никакого опыта!

Но Маркс отрезал с ходу, даже не глядя в его сторону. Его взгляд был прикован ко мне.

— Вот именно! — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что задребезжала пепельница. — Везение! То самое, чего нам чертовски не хватает в последнее время, Гном! Понимаешь? Везение!

Гном проглотил возражение, опустил глаза и уставился на свои ноги. Его плечи слегка ссутулились.

— Так что, Щенок? — Маркс надвинулся на меня через стол всем своим могучим телом в дорогом костюме. Его взгляд был тяжелым, не терпящим возражений. В нем читалось: скажешь «нет» — случится что-то очень плохое. Что-то непоправимое.

Выбора, по сути, не было.

— Если нужно… конечно, — кивнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Куда скажете.

Глава 13

Дверь кабинета Маркса закрылась за мной с глухим, окончательным щелчком. Я остался стоять в полутемном коридоре, прислонившись к прохладной, шершавой штукатурке стены. Из-за тяжелой двери доносились приглушенные голоса — низкий, властный рокот Маркса и более высокий, отрывистый, с характерным присвистом Гнома. Минут десять, а то и больше, длился этот таинственный разговор. Я пытался уловить слова, но безуспешно — только неясный гул и редкие акценты. Когда дверь наконец скрипнула и открылась, Гном вывалился наружу. И по его лицу — аж расплывшемуся в самодовольной ухмылке, глазам, блестевшим хищным азартом, и легкой красноте на щеках — стало ясно: разговор удался на славу. Чем Маркс его так обрадовал, гадать бесполезно. Но возможно Гном тоже попал в заветный список участников «похода».

— Пошли, — коротко бросил он, выходя и с неожиданной, почти нежной аккуратностью прикрывая за собой массивную дверь. Спрашивать «куда?» я не стал. Бесполезно. Гном из тех, кто любит интриговать по мелочам, растягивать момент. Знакомы мы недолго, но повадки я его уже просек. Люди его типа — прямолинейны до примитивности и предсказуемы, как заржавевший механизм. Не от глупости, нет. Скорее, это их внутренний протест — против правил, против сложностей, против самой этой жизни. Вечный, тупой конфликт с миром, выливающийся в упрямое «не буду объяснять, сам догадайся!». Но на сей раз гадать пришлось недолго. Едва мы вышли из здания бывшей школы, Гном не выдержал. Его распирало от новостей.

— Значит так, пацан! — обернулся он ко мне вполоборота, широко расставив ноги в кожаных сапогах и уперев кулаки в бока. Его тень вытянулась длинной, корявой полосой по пыльной земле. — Сейчас движем за аппаратом! Проверим кондишн, и — на склад! За экипировкой и топливом! — Он сделал паузу для важности. — «Боров» не из мелких, жрет как не в себя! Значит, с канистрами тоже надо решать.

— Боров? — осторожно переспросил я.

— Ага. Тачка того чувака которого ты пришил. — Посмотрел на меня Гном. — Любил он ее. Берег. Имя даже дал, свое.

— А почему свое? И где этот аппарат?

— Много будешь знать, скоро состаришься! — рявкнул Гном, ускоряя шаг.

Я снова промолчал, лишь кивнул. Уточнять детали — бессмысленно. Захочет — сам разродится подробностями. Да и, судя по его возбужденному состоянию и намеченному маршруту, все вскоре прояснится само собой.

Так и случилось. Обойдя мрачное, с выбитыми окнами, здание школы, мы свернули на грейдированную дорогу — широкую, когда-то укатанную, но уже изрытую колеями и покрытую гребенкой. Она вела вглубь территории, мимо покосившихся бараков и полуразобранных домишек. Скоро впереди показалась цель — длинный, массивный ангар. Бетонные стены, такая же, подпертая мощными колоннами крыша. Огромные, двустворчатые ворота были распахнутые настежь. Из темного нутра доносилось глухое эхо голосов, лязг металла, гул генератора и терпкий, едкий запах — коктейль из машинного масла и бензина.

Зашли внутрь. Высокий потолок терялся в полумраке, где висели редкие, пыльные лампочки под проволочными колпаками, отбрасывая желтоватые, контрастные пятна света. Воздух был прохладнее, но гуще, насыщеннее запахами механики. Под крышей стояли мотоциклы. Не гладкие «спортбайки» со страниц старых журналов, а грубые, переделанные, часто сваренные из того, что было. Чопперы с невероятным выносом вилок, эндуро на зубчатых колесах, трехколесные «тараканы» с пулеметными турелями. Возле некоторых копошились фигуры в промасленных комбезах или кожаных куртках.

Гном, преобразившись, зашагал уверенно, как хозяин. Он здоровался за руки, хлопал по плечам, обменивался короткими, хриплыми фразами. На меня — тщедушного новичка в застиранной робе — они внимания не обращали, разве что скользили равнодушным или слегка презрительным взглядом. Мы миновали несколько таких групп, обошли гору покрышек и стеллаж с запчастями, и вот Гном остановился, широко раскинув руки:

— Во! Наш красавец! Боров! — в его голосе звучала неподдельная гордость.

Аппарат, к которому он подвел, и впрямь был огромен. Не мотоцикл, а скорее небольшой, но мощный вездеход на четырех колесах. Основу составляла сварная рама из толстостенных стальных труб, покрытая слоем серой краски и свежих царапин. Колеса — не просто большие, а монструозные, с глубоким, агрессивным, почти тракторным протектором, способным разорвать грязь и пески. Два кресла — не сиденья, а именно кресла, обшитые потрескавшейся черной кожей, с высокими спинками и подголовниками — стояли бок о бок. Вместо лобового стекла, нечто угловатое, слепленое из толстых стекол маленького формата, вставленных в стальную раму. Оно мне напоминало амбразуру ДОТа — узкие смотровые щели, призванные защитить, а не дать обзор. За креслами пространство, пока пустое, но при желании там можно расположить какой-то груз, или поставить пару сидений. Просторно не будет, но пару человек запросто поместится. Дальше, на задней части рамы, был установлен двигатель этого чудовища. Очень мощный — его размеры и толстые выхлопные трубы, торчащие вбок, не оставляли сомнений. Сзади к раме был прикручен ящик для инструментов или груза — тоже из толстой стали. А над всем этим, на лёгком каркасе из труб, возвышался импровизированный багажник на «крыше» — решетчатая платформа, на которую можно было вязать тюки, канистры или даже установить пулемет. Машина дышала грубой силой, неприхотливостью и готовностью к самому жестокому бездорожью. Это был не транспорт. Это был танк для выжженных земель.

Я приоткрыл массивную, обитую рифленым металлом крышку ящика-багажника, расположенного на задней части рамы «Борова». Заглянул: домкрат, связка гаечных ключей, буксировочный трос в оплетке, свернутый в бухту, бутылка с какой-то жидкостью и пара промасленных тряпок.

— И чей это аппарат? — спросил я, постукивая пальцем по холодному металлу ящика.

— Мой! — Гном отозвался мгновенно, с безапелляционной уверенностью хозяина. Он вылез из-под переднего моста, где что-то разглядывал, и вытер руки о засаленные штаны. Потом его взгляд скользнул по мне, и он, словно вспомнив о партнерстве в предстоящем «походе», добавил чуть менее категорично: — Ну… наш. На время похода.

Я не фанат подобной техники в принципе. Мне милее стальная коробка «буханки» с крышей над головой, нормальными дверями и стеклами, защищающими от ветра и дождя. Но глядя на этого стального зверя, нельзя было не признать — аппарат внушал уважение. Высокий клиренс, позволявший переползать через поваленные деревья и глубокие колеи. Короткая база, обеспечивающая феноменальную маневренность и способность развернуться чуть ли не на пятачке. Мощный мотор. Этот монстр наверняка мог проехать там, где даже «буханка» спасовала бы.

— Шесть горшков! — Гном снова полез под машину, его голос глухо отдавался из-под днища. Он явно наслаждался моментом. — Триста лошадок, представляешь?! Какая мощь?! На педаль надавишь — тебя в кресло впрессует! По пескам, по грязище — как по асфальту! Мощь!

— Жрёт он тоже не кисло! — бросил, проходя мимо, другой байкер, коренастый мужик с татуировкой черепа на бицепсе. Он нес ведро с отработкой. — Бак на сотню литров? За полдня сожрет, как нефиг делать. Топливо нынче — золото, Гном. Не разгуляешься.

— Ну извините, ваше благородие! — Гном вылез из-под машины, развел руками в пародийном извинении, но в глазах читалось раздражение. — За мощность платить надо! Не на «муравье» едем!

Пока он возился, проверяя уровни масла и тосола, я не удержался. Открыл массивную, на тяжелых петлях, дверцу (скорее, люк) со стороны водителя и залез за руль. Кресло, обитое потрескавшейся, но еще крепкой кожей, оказалось на удивление комфортным — глубоким, с хорошей боковой поддержкой. Не сказать чтобы совсем мягким — скорее плотным, спортивным, сидеть удобно. Обзор вперед ограничивался узким лобовым стеклом — «амбразурой», но видимость — плюс-минус, нормальная. Руль — толстый, обмотанный кожей, лежал в руках уверенно. Педали — широкие, резиновые. Рычаг КПП — короткоходный, с четко ощущаемыми ступенями. Возникало странное чувство защищенности и готовности к броску. Вылезать действительно не хотелось — кабина, несмотря на спартанский вид, дышала силой и надежностью.

— Ну что, капитан? Освоился? — Гном постучал костяшками пальцев по металлу двери. Его лицо светилось азартом. — Понравилось гнездышко?

— Удобно, — кивнул я. — А куда направляемся? — Я еще раз пробежался взглядом по приборам — спидометр, тахометр, уровень топлива, температура, пара контрольных ламп. Все просто, без изысков.

Гном загадочно ухмыльнулся, оскалив желтые зубы.

— На кудыкины горы, Щенок! Покатушки с ветерком! — Он явно наслаждался своей ролью хранителя тайны. — И сюрприз тебе будет! Ого-го!

— Сюрприз? — насторожился я. Сюрпризы могли быть разными.

— Ага! Сам Маркс сказал — обрадуешься! Гарантия!

В голове молнией пронеслось единственное, что могло меня по-настоящему обрадовать в этом мире: Бернер! Побережье! Катя!

— На побережье? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от внезапно нахлынувшей надежды. — К Бернеру?

— Так не интересно! — Гном снова возмущенно развел руками, изображая обиду. Он заглянул под капот, где виднелся верх массивного двигателя. — Где интрига? Где тайна? Все сразу раскусил! Ну кто так играет?

— Ну извини, — пожал я плечами, скрывая охватившее волнение.

— Да ладно тебе, — Гном смягчился, захлопнул капот с металлическим лязгом. — Вижу, парень ты не балбес, хоть и молодой еще. — Он обтер руки ветошью. — Давно хотели смотаться, но все никак — то народу не собрать, то дел по горло, то топливо экономили… А сейчас — собрались. Ага. Поедем.

Почти угасшая было надежда на скорую встречу с сестрой вспыхнула внутри ярким, жарким пламенем. Мысли закрутились вихрем: Попрошу Маркса… Чтобы не трогал Ашота. А Катьку… Катьку заберу. Как бы там ни было с Мартой, как бы ей ни было спокойно и сытно в том каменном мешке Бернера — неволя она и есть неволя. Капкан с бархатными стенами. Я глубоко вдохнул, ловя запах машинного масла и бензина. Свобода… Даже здесь, среди этих суровых, пропахших потом, бензином и порохом мужчин в потертых косухах, дышится в десять раз легче, чем за высокими стенами Бернера, в его «спокойном и сытом мирке». Здесь — жизнь, пусть и жестокая. Там — существование.

— Слушай, Гном, — начал я, глядя на его загрубевшее, покрытое сетью мелких морщин лицо. — А у вас… у ваших… семьи есть? Жены, дети?

Гном замер на мгновение, его брови поползли вверх. Он прищурился, изучая меня.

— А чего это ты вдруг заинтересовался, Щенок? — спросил он, и в его голосе появилась едва уловимая стальная нить настороженности. — Шпионишь? Или сам приглядел кого?

— Да нет, — поспешил я успокоить его, с трудом выползая из глубокого кресла наружу. — Просто смотрю… Женщин здесь — раз-два и обчелся. Мужики одни, в основном. Но так ведь не бывает? Люди же… Община. Должны быть семьи, дети… Или я ошибаюсь?

Гном тяжело вздохнул. Он отвернулся, его взгляд ушел куда-то вдаль, за ворота ангара, в сторону выжженной степи. Помолчал, тщательно взвешивая слова. Когда заговорил, его голос звучал глуше, без привычной бравады, с непривычной ноткой усталости или даже горечи.

— Бывает, парень. Еще как бывает. Жизнь-то… она разная. — Он пнул ногой небольшой камешек, покатившийся по бетону. — Да и представь: захоти я, ну, жениться. Допустим. Нашел тут бабу, скажем, с нашего же лагеря или еще откуда. И куда я ее дену? А? — Он повернулся ко мне, его глаза были серьезны. — Мы же не оседлые. Мы — как те… цыгане, что ли. Сегодня тут, завтра — за сто верст. Набег, разведка, охрана каравана, поиск ништяков в мертвых зонах… По неделям из седла не вылезаем. Постоянно под пулями, под дождем, в пыли… Куда ее? С собой таскать? В вот эту кабину? — Он ткнул пальцем в «Борова». — Или на заднее сиденье мотоцикла? Под обстрел? В грязь, в холод?

Он помолчал, давая мне осознать картину.

— А если… родит? — продолжил Гном, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — Что делать с малым? В люльке на багажник привязать? Возиться с пеленками посреди степи? Искать молоко, когда вокруг одна сушь да смерть? — Он горько хмыкнул. — Нет, парень. Не выживет малыш в такой жизни. Не выживет. Да и баба сгинет быстро. Не женское это дело — постирушки под свистом пуль. — Он вытер лицо грязной ладонью. — Так что нет. Нет у нас, у кочевников этих степей, ни жен, ни детей. Во всяком случае, тех, кто таскался бы следом по пятам. Кто был — тех или потеряли по дороге еще до того, как к Марксу прибились… Или оставили в относительно безопасных местах, если повезло такие найти… Но с собой? Нет. Слишком… слишком дорогая плата за компанию. Им не выжить. А нам… нам смотреть на это… — Он не договорил, махнул рукой, словно отгоняя тяжелые мысли. — К черту разговоры! Запускаем зверя! Поехали опробуем агрегат!

Я уже положил руку на прохладную, обитую кожей рукоятку руля, пальцы сжимались в предвкушении. Но Гном оказался проворнее. Он ловко юркнул мимо меня, буквально втиснулся в узкий проем двери водителя и плюхнулся на свое место с довольным хрюканьем. Дверца захлопнулась с тяжелым, металлическим звуком.

— Извини, дружище! — он повернулся ко мне, его лицо расплылось в широкой, бесстыжей ухмылке. Выставив вверх грязный, с обломанным ногтем указательный палец, он громогласно провозгласил, перекрывая начинающийся гул оживающей вокруг мастерской: — Но эта техника для настоящих мужчин! Ты посиди пока пассажиром, понаблюдай за мастерством!

Спорить с ним бессмысленно и, честно говоря, неразумно. Опыт вождения у меня был, но это было давно, в другой жизни, на других дорогах. Да и техника передо мной сейчас не просто специфическая — дикая, требующая не только навыков, но и чутья, понимания ее нрава. Я решил не рисковать стать виновником аварии в первые же минуты. Посмотрю, как Гном с ней управляется, почувствую ее повадки, потом, может, и сам попробую на безопасном участке.

Усевшись на пассажирское сиденье, я с удивлением обнаружил, что оно показалось мне даже удобнее водительского. Поуже, что ли? Или просто спинка чуть выше, а боковая поддержка плотнее обхватывала бока, давая ощущение большей защищенности. Сиденье слегка пружинило под весом, как хорошо набитый стул.

— Пристегнись, — рявкнул Гном, не глядя на меня. Его взгляд был прикован к приборам. Его толстый палец уверенно ткнул в крупную кнопку стартера. — А то вылетишь, как пробка!

Я послушно нащупал широкий, простеганный ремень безопасности, защелкнул пряжку в замке на уровне бедра. Как раз вовремя.

ВРРРОООООМ!

«Боров» вздрогнул всем своим стальным телом, словно пробуждающийся медведь. Не просто вздрогнул — зашелся в глубоком, басовитом рычании, которыое мгновенно наполнило ангар, вытеснив все остальные звуки. Звуковая волна ударила в грудь, заставив задрожать ребра. Воздух загудел, завибрировал. Где-то зазвенела незакрепленная железяка на стеллаже. Из выхлопных труб, торчащих сзади, повалил густой, сизый дым с резким запахом несгоревшего бензина и масла. Мотор работал неровно, с легкой дрожью на холостых, но в этом рыке чувствовалась необузданная мощь, едва сдерживаемая.

— РАЗОШЛИИИСЬ! — заорал Гном, но его голос едва пробился сквозь рев двигателя. Он с силой трижды ударил ладонью по огромной кнопке клаксона на руле.

БУУУУ-УУУУУ-УУУУ!

Сигнал у машины был под стать голосу — не писклявый гудок, а мощный, низкочастотный РОКОТ, похожий на рев разъяренного быка или сирену большого корабля. Он буквально вдавливал звук в барабанные перепонки, заставляя инстинктивно вжимать голову в плечи. Байкеры, копошившиеся перед нами, моментально шарахнулись в стороны, как тараканы от света.

Гном включил первую передачу с характерным, тугим щелчком. «Боров» тронулся не рывком, а с тяжелой, властной плавностью. Словно огромная баржа, неторопливо отходящая от причала. Мы медленно проплыли мимо стендов с запчастями, мимо байкеров, выехали из тени ангара в ослепительный свет дня.

И тут, оказавшись на открытом пространстве грейдированной дороги, ведущей в степь, Гном ВДАВИЛ педаль газа в пол.

ВРРРРОООООООООМ-А-А-А!!!

Рев двигателя превратился в оглушительный, яростный вопль. Все триста лошадиных сил рванули вперед с невероятной, сокрушающей силой. Меня вдавило в спинку кресла, голова откинулась назад. Весь мир за окном на мгновение поплыл и смазался. Пыль, лежавшая на дороге, взметнулась клубами из-под всех четырех монструозных колес, как дым от взрыва. Густая, серая завеса мгновенно окутала заднюю часть «Борова», скрыв ангар из виду.

В нос ударила едкая, маслянистая вонь раскаленного выхлопа, смешанная с запахом горячей резины и пыли. Вибрация через сиденье и ручки дверей передавалась всему телу, заставляя зубы стучать. Уши заложило от рева. Но сквозь этот физический дискомфорт, сквозь страх перед этой необузданной мощью, прорвался чистый, дикий ВОСТОРГ.

Это было не просто ускорение. Это было ПРЕВОСХОДСТВО. Стихийная сила, подчиненная воле человека за рулем. «Боров» не ехал — он РВАЛ пространство, пожирая дорогу огромными колесами, превращая степную гладь за лобовым стеклом в мелькающую, вибрирующую полосу. Каменистая дорога под нами перестала ощущаться как отдельные неровности — она стала просто гулом и вибрацией, которую мощная подвеска лишь сглаживала, не мешая стальному зверю нестись вперед с нарастающей, пугающей и восхитительной скоростью. Гном сидел, вцепившись в руль, его лицо было искажено оскалом чистейшего, первобытного удовольствия. Он был не водителем. Он был повелителем стальной бури.

Глава 14

Прокатом по центральной улице поселка наш заезд не ограничился. Едва мы миновали последние покосившиеся заборы, Гном резко притормозил у небольшой, обшарпанной будки-сарайчика, больше похожей на собачью конуру для великана. Там он коротко, почти грубо, нажал на клаксон. Из тени сарайчика неспешно, словно нехотя, высунулся человек. Гном что-то рявкнул ему, отрывисто и неразборчиво. Слов я не расслышал, но человек лениво махнул рукой и мы сорвались с места, оставив позади лишь клубящееся облако рыжей пыли.

Оказавшись за пределами поселка, Гном не стал церемониться. Руль резко дернулся вправо, и наш транспорт с глухим скрежетом съехал на целину. В тот же миг Гном снова «утопил» педальку. Мотор взревел с яростным надрывом, задние колеса бешено зарылись в сухую землю, подняв такой густой, плотный столб пыли, что мир вокруг мгновенно погрузился в рыжевато-коричневый туман. Меня швырнуло вперед, ремни впились в плечи. Возникло ощущение, что колеса потеряли сцепление с землей, лишь впустую взрыхляя степной дерн. Но нет. Замерший на долю секунды в этой пыльной завесе, «Боров» вдруг рванул вперед с такой яростью, словно взбесившийся мустанг, почуявший свободу. Его корпус заходил ходуном, железо выло под нагрузкой, а снизу доносился непрерывный грохот камней и сухой травы, вырываемых колесами.

С какой безумной скоростью мы неслись сквозь ковыль и колючки, я не понимал и не пытался понять. Спидометр был давно мертв, а смотреть по сторонам в этом пыльном аду было бессмысленно. Единственное, что занимало мои мысли, — это сомнительная устойчивость нашего железного коня. Я, человек, слабо разбирающийся в устройстве даже велосипеда, не то что в хитросплетениях этого ревущего монстра, инстинктивно вцеплялся в липкий от пота пластмассовый поручень на передней панели. Каждый вираж был испытанием на прочность — и для машины, и для моих нервов. А виражи Гном, казалось, обожал. Он лихо выкручивал баранку, закладывая такие крутые дуги, что машина кренилась на бок, а колеса с визгом теряли сцепление. И все это время он что-то бормотал себе под нос, ритмично покачивая головой в такт тряске.

В итоге, подняв, наверное, всю пыль в радиусе пяти километров и оставив за собой извилистый след, похожий на след гигантского уползающего змея, мы всё же резко, с пронзительным скрежетом тормозов, остановились. Пыль медленно оседала, открывая потрескавшуюся от зноя степь. Гном выключил зажигание, и повернулся ко мне. Его лицо, покрытое слоем пыли, как маской, расплылось в счастливой, почти безумной ухмылке, обнажая желтые зубы.

— Ну, как тебе аппарат? — спросил он, вытирая рукавом пот со лба, оставляя грязные полосы.

С трудом отцепившись от поручня, я поднял большой палец вверх, стараясь не показать, как трясутся руки.

— Отлично!

Гном самодовольно хмыкнул и похлопал по рулю, как по боку верного пса.

— И это я еще почти на газ не давил! — заявил он с явным преувеличением. — Потом как-нибудь покажу тебе настоящую езду!

Ключевое слово здесь было именно «потом». Потому что прямо сейчас, ощущая, как колотится сердце и как подкашиваются ноги, когда я попытался выбраться из пыльного салона, был абсолютно уверен — адреналина и пыли я получил сполна. На сегодня хватит.

Склад, как выяснилось, оказался самым обычным жилым домом, затерявшимся среди других таких же в самом сердце поселка. Никаких ангаров, никаких охраняемых заборов с колючкой. Просто дом. Одноэтажный, приземистый, под крашенной железной крышей, окруженный забором из корявого, местами помятого и покрытого потеками ржавчины профнастила. Ворота — такие же, из профлиста, на петлях, видимо, запирались на здоровенный висячий замок, который сейчас болтался открытым. Выделялось разве что добротное, выложенное из кирпича крыльцо с тремя широкими ступенями и асфальтированный двор — редкое для этих мест явление. Асфальт хоть и потрескавшийся, поросший по краям упрямыми травинками, но все же — асфальт, а не грязь или песок.

Гном заглушил «Борова», спрыгнул с сиденья, похрустывая коленями.

— Жди тут, — бросил он через плечо, не глядя на меня, и направился к калитке, скрипнувшей на заржавленных петлях.

Я остался стоять у подножия крыльца, прислонившись спиной к прохладной стене дома в узкой полосе тени. После бешеной гонки на «Борове» мир вокруг казался непривычно тихим, но внутри всё ещё гудело. На языке отчётливо чувствовался едкий, меловой привкус дорожной пыли — я сплюнул, пытаясь избавиться от него, но ощущение оставалось. И это мы проехали всего ничего, пару километров. Что же будет, когда рванем в настоящий «поход»? Представить себе такую гонку в масштабах дневного перехода было страшновато. Конечно, это в тысячу раз лучше, чем тащиться пешком по выжженной степи в оковах. Но удовольствия — ноль. Тряска, рев, пыль, выхлоп, постоянное напряжение.

Сам предстоящий поход тоже напрягал. Судя по той лихорадочной подготовке, что я видел в поселке — дело пахло чем-то очень ответственным и, скорее всего, кровавым. На обычный набег не тянуло, слишком масштабно. Слишком сосредоточенно. Волки, похоже, затевали что-то серьезное. Может на самом деле решили штурмануть Бернер? Да, Гном сказал что пойдем на побережье, и я даже обрадовался, но теперь думаю что наврал. Во-первых, с чего бы ему делиться со мной? Во-вторых — город этот крепкий орешек, и даже всей волчьей толпой его не взять. Кроме жителей — каждый из которых хоть чем-то, да вооружен, есть достаточно многочисленная охрана, есть стены, да и соседи на помощь придут. Так что скорее всего Гном сам не знает что к чему, а передо мной просто выпендривается. Мысли крутились мрачные, подкрепленные недавним разговором о «везучести».

Я только закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые картины будущего, как дверь на крыльце снова распахнулась.

— Зайди! — рявкнул Гном, мелькнув в проёме и тут же скрываясь обратно.

Вздохнув, я оттолкнулся от стены, ощущая, как ноют мышцы после поездки. Поднялся по ступеням крыльца. Дверь была не до конца прикрыта. Я толкнул ее, заглянув в полумрак.

Прихожая оказалась небольшой, но… обжитой. Совсем не похожей на затхлый, пропахший плесенью и пылью «наш» дом. Здесь пахло жизнью. На полу лежал вытертый до дыр, но чистый половичок. На вешалке у стены висели пара рабочих курток и плащ. Тумбочка заставленная обувью. Никакого запустения.

— Вот, принимай, — Гном махнул рукой куда-то вправо, вглубь дома, скалясь в усмешке, адресованной явно не мне.

Я сделал шаг вперед и заглянул в комнату. Да, здесь действительно жили люди. Одним из них, точнее, одной из них, была… Она. Та самая монументальная женщина, которую я мельком заметил тогда на танцах перед «посвящением». Она стояла посреди комнаты, и здесь, в тесном пространстве простой поселковой гостиной, на фоне коренастого Гнома и тощего меня, ее размеры обрели новое, пугающее измерение.

Одета просто, по-домашнему: старый, выцветший халат в мелкий цветочек, надетый поверх какой-то майки, и стоптанные тапочки на босу ногу. Но этот домашний вид не только не уменьшил ее монументальности, а, наоборот, подчеркнул сокрушительную физическую мощь. Стали видны руки — толстые, как окорока, с буграми рельефных мышц, проступавших даже под слоем жира. Шея — короткая, мощная, как у быка, переходила в покатые, невероятно широкие плечи. Плечи были ее главным «достоинством» — настоящая «косая сажень». Они казались шире, чем я был ростом. Лицо — грубое, с мясистым носом, тяжелой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, смотревшими на меня с ленивым любопытством. Волосы, темные с проседью, небрежно собраны в хвост на затылке. Возникла дикая мысль: «Может, это трансвестит?» Когда-то я читал про операции по смене пола. В старом мире люди как-то умудрялись полностью себя переделать. Помню, тогда я пытался представить детали, но фантазия отказывалась дорисовать картину до конца. Эта женщина… она казалась воплощением той невообразимой метаморфозы, доведенной до гротеска.

— Чё встал, рот разинул? — неожиданно тоненьким, почти детским голоском пропищала эта гора мышц. Голосок был такой, что, не видя источник, можно было подумать о десятилетней девочке. Контраст между этим писком и ее внешностью был настолько оглушительным, что я невольно моргнул. «Вот ей-богу, не увидишь своими глазами — никогда не поверишь», — подумал я, ошарашенный. — Проходи, не стесняйся! Собрали тебе прикид. Примеряй, давай…

Она кивнула головой в сторону дивана, стоявшего у стены. На нем навалом, как попало, были свалены вещи. Настоящий байкерский «прикид», как выразился Гном. Кожаная куртка — не новая, потертая на локтях и плечах, но без явных дыр, с нашивками (одна — череп со скрещенными костями — была оторвана наполовину). Грубые, синие джинсы, явно не новые. Что-то вроде толстой фланелевой рубахи-ковбойки. Небольшой полиэтиленовый пакет, из которого торчали темные очки и кожаные перчатки. Кожаная шапка-«восьмиклинка» с козырьком. И… черная же вязаная маска-балаклава, оставляющая прорези только для глаз и рта. На полу, у ножек дивана, стояли тяжелые, высокие берцы на толстой подошве. Так же не новые, но вполне приличные. Весь этот набор источал запахи пота, кожи, машинного масла и чего-то еще — пыльного, затхлого, как будто вещи долго пролежали в чулане. Это был не просто комплект одежды. Это был костюм для предстоящего спектакля под названием «Волк». И глядя на него, я почувствовал, как холодок страха снова пробежал по спине.

Едва дверь в смежную комнату захлопнулась за мной, я снял свою пропитанную пылью и потом куртку.

Одежда… Одежда была великовата, это чувствовалось сразу. Я натянул джинсы — темно-синие, грубой ткани, местами вытертые до белесых пятен. Размера два в плюс: длинные штанины шкрябали по полу, пришлось дважды подворачивать плотную кромку. В поясе тоже болтались, но толстый кожаный ремень с массивной пряжкой в виде скрещенных костей стянул все надежно. Рубаха — клетчатая фланелевая, мягкая от множества стирок, пахла дымом и чем-то травянистым. Она сидела свободно, позволяя двигаться без стеснения. На левом рукаве, чуть ниже плеча, была аккуратно вшита заплата из более темной ткани. Не шик, но мне, выросшему на том, что перешивали и штопали, это было даже роднее. Главное — не жмет и не трет.

Потом я взял куртку. Настоящую косуху, тяжелую, из толстой, словно бронированной, черной кожи. Она была невероятно увесистой в руках, но стоило ее надеть и застегнуть ряд молний и клепок — и вес распределился удивительно равномерно, не стесняя плеч. Она давила, но давила уверенностью. Давала ощущение брони, легкой, но прочной. И тепло. Сразу стало тепло. Пальцы скользнули по левой стороне груди, где из кожи был выдавлен, а потом выкрашен серебрянкой оскаленный череп. Прямо над его височной костью зияло небольшое, но идеально круглое отверстие. Края его были слегка обожжены изнутри. Пулевое. Несомненно. История этого трофея виделась вполне определенной. Зато карманов много: два больших нагрудных на молнии, два косых по бокам, тоже на молниях, внутри — пара просторных, в один из которых я тут же сунул руку, ощущая гладкость подкладки. Еще один маленький, потайной, с тонкой молнией, притаился на левом рукаве.

Берцы. Вот это был подарок судьбы. Высокие, черные, из грубой, но удивительно мягкой кожи, с толстой, рифленой подошвой. С виду — громоздкие, как танковые траки. Но стоило зашнуровать их покрепче — и нога оказалась закована в идеальную форму. Упругая поддержка голеностопа, никакого дискомфорта, пятка четко зафиксирована. Я прошелся по скрипучему полу — тихо, устойчиво, как по ковру. Если не считать ботинок из детства, я не припоминал за всю свою жизнь такой удобной обуви. Они словно стали частью ноги.

Шапка. Не просто шапка. Это была вязаная, плотная, черная «борода» с прорезями для глаз и рта. Надевать ее на лицо я не стал — выглядела она слишком зловеще, как трухлявая голова мертвеца, вылезшая из земли. Дырки-глазницы смотрели пустотой, прорезь для рта напоминала предсмертный оскал. Ясно — для устрашения. Пока я просто сунул ее в один из карманов косухи. Ощущения от нее были… тревожными. Как будто я взял в руки чей-то посмертный слепок.

«Волки». Банда, гордо именующая себя волками. Их любовь к театральной мрачности была повсюду. Черепа — на нашивках, на пряжках, на дверях их ржавых «драчеподов», вываренные кислотой на прикладах. Надписи «Ad Victoriam» или просто «Убей!», выжженные на коже курток. Шипы на наплечниках и перчатках. Цепи, болтающиеся с поясов или обмотанные вокруг запястий — не столько оружие, сколько символ. Даже их оружие частенько было «украшено»: намотаны провода, приклепаны бессмысленные пластины, нацарапаны руны. Отец говаривал: «Оружие — не игрушка. Чем проще, тем надежнее. Чем меньше блестит, тем дольше живешь». Его слова всплыли в памяти сейчас, глядя на весь этот устрашающий карнавал.

Переодевшись, я почувствовал себя… другим. Не «волком», нет. Скорее переодетым актером в костюме из чужой пьесы. Одежда была удобной, теплой, качественной — но чужой. И пулевая дыра над сердцем бывшего владельца напоминала об этом постоянно. Я сделал глубокий вдох, вобрав запах кожи, и вышел обратно.

Гном и Великанша сидели на диване, попивая что-то темное из высоких стаканов. Их беседа, судя по тишине, только что прервалась. Они обернулись. Гном свистнул одобрительно, оценивающе оглядев меня с ног до головы. Великанша лишь прищурилась.

— Ну что, прикид норм? — хрипловато спросил Гном.

— Удобно, — кивнул я, постучав костяшками пальцев по твердой груди косухи. — Спасибо. Берцы — огонь.

Гном довольно хмыкнул. Великанша не отводила взгляда.

— Оружие мне полагается? — спросил я напрямую, выдерживая ее взгляд.

Великанша медленно поставила стакан на стол.

— Ты в людей-то стрелял? Приходилось?

Вопрос прозвучал как… испытание. Как попытка понять, что скрыто за моим новым обличьем. Что я из себя представляю на самом деле.

— Пока нет, — ответил я честно. Ничего не приукрашивая и ничего не скрывая.

— Это тяжело, — сказала она, и в ее глазах мелькнуло что-то непонятное. — Стрелять в живых.

И тут Гном, до этого молча наблюдавший, вдруг оживился. Его лицо расплылось в широкой, почти бесстыжей ухмылке.

— У одного бойца спросили! — начал он с театральным пафосом, растягивая слова. — Старого волчары, еще с Северных Мостов. Спросили его: «А не тяжело ли тебе стрелять в других людей?» А он, не моргнув глазом, так спокойно отвечает… — Гном сделал паузу для драматизма. — «Тяжело, сынок, ох тяжело!» — Гном изобразил скорбную мину. — «Они ж все время… бегают, приседают! Или отстреливаются, сволочи!»

Он фыркнул, довольный своей шуткой. Великанша нахмурилась так, что брови сошлись у переносицы.

— Ты думаешь, это смешно? — ее голос стал тише. — Это же человек. Живой. Пусть даже и враг.

Гном резко стер ухмылку, его маленькие глаза стали серьезными.

— Нет, — покачал он головой. — Не смешно. Я думаю, он правду сказал. Тяжело не нажать на курок. Тяжело попасть. Потому что он не стоит на месте мишенью. Он живой. И он хочет тебя убить. — Он махнул рукой в мою сторону. — А этот… Он может и не стрелял ни в кого. Зато с ножиком, так управляется, что завидки берут!

Великанша перевела тяжелый взгляд с Гнома на меня. Она тоже была там тогда, и наверняка видела бесславную смерть одноглазого, поэтому аргумент Гнома выглядел здесь не к месту. Говоря об оружии, она явно имела ввиду что-то другое. Так что вопрос мой повис в воздухе, не снятый, но и не закрытый окончательно. Моя судьба в этой стае всё ещё не была определена.

Глава 15

Домой я возвращался один и пешком. Не знаю уж, что именно связывало Гнома с Великаншей — то ли дела бандитские, то ли сугубо личные, — но он остался в гостях, оставив меня наедине с моими новыми, еще непривычными мыслями.

Поселок был невелик, всего несколько кривых улочек. Дорогу я уже запомнил, так что особой проблемы прогуляться не видел. Тем более при полном «параде». Новые берцы уверенно ступали по щебню, не скользили, не натирали.

Ну а что, за мою недолгую и небогатую жизнь я ни разу так серьезно не «прибарахлялся». Пока жил с родителями, перепадало, конечно, но всё по отдельности: штаны — к празднику, майки — когда старые совсем расползались, куртка — с чужого плеча, когда прежнюю на свалку списали. Да и одежда была самая простецкая, рабоче-походная, чтобы не жалко. Здесь же на мне была… униформа! Пусть она сидела не идеально, чуть мешковато. Но все равно это на порядок выше, чем прошлое, пропыленное и пропитанное потом рубище. Я шел и ловил на себе взгляды. Не жалостливые или презрительные, а скорее оценивающие, с примесью уважения. Ведь кто я был вчера в своем тряпье? Никто. Мелкий пацан, щуплая сошка. А сегодня? Сегодня на мне кожа «Волков». И пусть я пока еще щенок, необстрелянный, но я уже часть стаи. Я — Волк. Начинающий, но Волк.

Эти мысли грели сильнее, чем плотная ткань рубахи. И именно поэтому, стоило мне только подумать о старой одежде, как меня будто холодной водой окатило. Я же оставил свой старый, жалкий сверток в той самой комнате, где переодевался! Весь мой прошлый скарб, все, что осталось от прежней жизни. Я так торопился, так был счастлив и смущен своим новым обликом, что попросту забыл о нем. Хорошо, что недалеко ушел. Развернулся и почти бегом помчался обратно.

Уже метров за тридцать почуял неладное. Оттуда, из-за прикрытого окна, доносились не просто звуки, а настоящая какофония. Грохот, как от падения чего-то тяжелого. Приглушенное, сиплое рычание. И… придушенный смех? Первым порывом было броситься внутрь, на помощь. Может, нападение? Но здравый смысл, отточенный жизнью, заставил перестраховаться. Не зная обстановки, ломиться с голыми руками — верный путь на свалку истории. Я прижался к стене и, затаив дыхание, подкрался к забранному ржавой решеткой окошку.

Увидел… и застыл. А потом, сгорая от стыда и стараясь ступать как можно тише, бегом пустился обратно. Лучше бы я этого не видел. Если опускать пикантные детали, то Гном с Великаншей предавались тому, что Ашот любил с придыханием называть «романтик». Масштабы этого «романтика» были поистине титаническими и угрожали целостности «казенного» имущества, то есть дивана.

Вспомнив Ашота, я вдруг снова ощутил боль за сестренку. Перед глазами встал ее образ: маленькая, худющая. Две тоненьких русых косички, всегда немного растрепанные, и огромные, серьезные глаза, слишком взрослые для такого ребенка. Катька… Как она там сейчас, одна в этом проклятом городе?

То, что Катьку надо спасать — аксиома, не подлежащая сомнению. Но я не был наивным дураком. Сейчас, сию минуту, я не видел ни малейшей возможности это сделать. Сил нет, влияния нет, ресурсов нет. Мой план был прост и жесток: прижиться здесь, стать своим для «Волков», заслужить хоть каплю доверия, обрасти связями. А уж потом, окрепнув, заняться конкретикой. Может, банда пойдет с рейдом к побережью? Мало ли какие дела у них могут быть в тех краях? Я уже представил себе эту картину: вот я въезжаю в родной город на здоровенном «Борове», весь такой взрослый, крутой, с серьезным лицом и стволом за поясом. Первым делом найду Саида и его шпану. Не убивать — нет, смерть для них слишком легкая расплата. Но устрою такую «профилактику», что они до конца своих дней будут заикаться при одном упоминании моего имени. Месть — это не про смерть. Это про страх. Чтобы боялись. Чтобы помнили.

Увлеченный этими сладкими и ядовитыми фантазиями, я почти машинально добрел до «своего» дома.

Скрипнув дверью, шагнул в прихожую, погруженную в полумрак. И тут же меня чуть не снесла выскочившая навстречу Айна. Она что-то бормотала на своем тарабарском наречии, глаза ее были расширены, а пальцы судорожно цеплялись за подол простенького платья.

— Тихо, тихо. Привет. Ты как? — произнес я дежурную, успокаивающую фразу, больше для самого себя.

Но девушка, не слушая, схватила меня за рукав новой куртки и потащила на кухню к столу. Там лежал обрывок почерневшей от времени и грязи бумаги, похожий на старую обертку. Схватив огрызок карандаша, она с силой, процарапывая верхний слой, стала рисовать.

Сначала изобразила дом — очень схематично, просто квадрат с треугольной крышей, но я понял. Потом ткнула пальцем в центр квадрата и на себя — «я здесь». Затем обвела дверь и нарисовала снаружи еще один кружок, побольше.

— К тебе кто-то приходил? — медленно спросил я. Айна закивала так, что волны ее волос заплясали вокруг лица. Затем она подняла руки над головой, изобразив что-то большое, массивное.

— Большой? Огромный? — уточнил я, тоже подняв руки, повторяя ее жест.

В ответ Айна скорчила самое страшное лицо, какое только могла, сжала кулаки и прижала их к груди, изображая дрожь или ярость.

— И ты его не пустила? — спросил я, проводя двумя пальцами от нарисованной фигуры снаружи к двери и резко остановившись.

Девушка замерла, ее взгляд метнулся к запертой двери, потом к зашторенному окну, и снова, с новой силой, она схватила меня за рукав и потащила, на этот раз в спальню. Ее настойчивость начала меня раздражать. Вроде рабыня, а ведет себя… Странно. По идее, ей не должно нравиться то, что делает с ней хозяин. Ан нет, этой, похоже, нравится. Или дело в том, что я молод и хорош собой? Глупая, наивная мысль, но она мелькнула.

Я уже готов был огрызнуться, как, переступая порог спальни, едва не споткнулся о лежащее на полу тело. Именно тело. Потому что живые так не лежат — в неестественной, вывернутой позе.

— Что это? — спросил я на автомате, хотя все прекрасно понял. Тот самый «гость». Получается, он не ушел, а вломился сюда. И явно не с мирными намерениями. Цель была написана на лице Айны — испуганном, но злом.

— Чем ты его?.. Как?.. — я пытался допросить ее жестами, изображая удар, тычок, бросок.

Девушка лишь пожала плечами, и в ее глазах читалось неподдельное недоумение. Я осмотрел сцену. Тело лежало головой к окну, прямо напротив кровати. Выглядело так, будто он бросился на нее, а она в последний момент как-то увернулась, он пролетел мимо, подскользнулся на скользком половике и грохнулся, по пути сломав себе шею о край табуретки. Слишком уж сказочно и неправдоподобно.

Осторожно, кончиками пальцев, я повернул мертвую голову на себя. Лицо незнакомое, даже мельком не видел. Хотя внешность запоминающаяся: тяжелая, одутловатая физиономия, и здоровенный шрам через всю щеку. Память на лица у меня хорошая, этого типа я бы точно запомнил.

Айна что-то произнесла, тихонько, на своем языке.

— Ты или язык учи, или жестами как-то объясняйся, я не понимаю ни черта! — буркнул я, срывая на ней накопленное напряжение. Но тут же поймал себя — девчонка не виновата. Она защищалась. Но вот доказать это будет нереально. Я здесь чужой, на птичьих правах. Мое слово против… против чего? Против трупа. И против мнения банды, для которой этот тип мог быть своим.

Пока я сидел на корточках, пытаясь сообразить, что делать дальше — тащить в овраг, закапывать, или еще чего, — за моей спиной раздался знакомый, абсолютно трезвый и холодный голос. Обычно топающий как слон, в этот раз Гном появился абсолютно бесшумно, словно призрак. Он встал над телом, руки в глубоких карманах куртки, и смотрел вниз без тени сожаления. Его лицо выражало лишь одну эмоцию — усталость.

— Так-так-так… — протянул он, и в его сиплом, прокуренном голосе не было ни удивления, ни злости. Лишь банальная констатация факта. — Гудвин. Ну что, допрыгался, блин…

Он помолчал, разглядывая труп на полу.

— Та еще скотина был… — добавил он уже скорее для себя, ставя точку в биографии того, кого звали Гудвином.

Я наблюдал за ним, успокаиваясь. Логика подсказывала: если бы он хотел нас сдать, уже бы сделал это. Но он не стал.

Осознание этого факта позволило мне сделать полный вдох. Сам Гном, казалось, и не напрягался вовсе, будто находил на своем пути трупы старых знакомых через день.

— До вечера полежит, — безразличным тоном констатировал он, прерывая тишину. — Прикрыть только надо чем-нибудь, а как стемнеет — вывезем. По карманам прошлись? — он перевел на меня тяжелый, навыкате взгляд.

О содержимом карманов я думал в самую последнюю очередь. Мои мысли метались между страхом, отчаянием и образом перепуганной Айны. Поэтому я лишь автоматически мотнул головой, чувствуя, как напряглись мышцы шеи.

— Нет, не трогали.

Гном довольно «крякнул» — звук, похожий на запуск старого двигателя. Не спеша, с легким старческим стоном, он присел на корточки над бездыханным телом, и принялся за деловой, методичный «шмон». Его толстые пальцы ловко и без всякой брезгливости шарили по карманам куртки, брюк, залезали под пояс.

Одна за другой на половик ложились вещи, составлявшие скудный скарб Гудвина при жизни: помятая пачка сигарет «Камел», толстый складной нож с заляпанной чем-то рукоятью, массивная золотая бензиновая зажигалка — безделушка дорогая и пафосная, древний, потрескавшийся по углам смартфон — вроде того, что был у меня, когда я еще жил с родителями, крошечная записная книжка размером со спичечный коробок, конфета в засаленной, липкой обертке, одноразовый бритвенный станок и, как насмешка, аккуратная запечатанная пачка влажных салфеток.

Закончив, Гном тяжело поднялся, костяшками руки упершись в колено, и его взгляд, внезапно острый и колкий, уткнулся в меня.

— Пушки не было? — спросил он с ноткой подозрительной напряженности.

— Нет, — я снова покачал головой, чувствуя, как под этим взглядом снова нарастает тревога. — Я не видел.

— Девка не могла забрать? — он кивнул в сторону кухни, откуда доносилось сдержанное всхлипывание.

— Не знаю… Вряд ли. Может, у него не было оружия? — попытался я найти логичное объяснение.

— Может и так, — Гном недовольно хмыкнул. — Хотя странно. Обычно этот поссать без ствола не ходил, а тут из дома вышел, да еще и по такому делу…

Я прошел на кухню где сидела Айна, не поднимая на меня глаз. На том же клочке бумаги, где мы перед этим пытались составить план, я с силой, почти рвущей лист, нарисовал угловатый контур пистолета. Потом ткнул в рисунок пальцем.

— Брала? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел.

Она замотала головой, и по ее широко открытым, полным чистого ужаса глазам я понял — она говорит правду. Судя по доносящемуся из комнаты громыханию и ворчанию, Гном, не доверяя нам, проводил собственный, куда более тщательный обыск.

Хотя искать-то, по сути, негде. Мебели в доме почти нет, пара пустых шкафов, кровать, табуреты да тумбочка.

— Ну как? Добился чего-нибудь? — спросил он с надеждой в голосе, когда я вернулся.

— Говорит, не брала.

— Плохо, — буркнул Гном, и через секунду добавил, глядя в пространство: — Если взяли — лучше выбросьте сразу. Пушка у него приметная, враз срисуют…

Я не обиделся на его подозрения. Здесь так не принято — ты либо докажешь, либо тебе не верят, и это норма. Но стало интересно — что за оружие могло вызвать такую озабоченность у Гнома.

— «Кобра», — коротко, отрывисто ответил он, видя мой немой вопрос. — «Кобра Кинг-конг», лимитированная серия, с рукоятью из слоновой кости. Таких на всю Степь раз-два и обчёлся. Этого гоблина по-любому искать станут, так что от улик лучше избавиться по-максимуму.

— Говорю же, не брал. Девчонка наверняка тоже, — повторил я, а в голове крутился главный, невысказанный вопрос: зачем этот циничный, прагматичный тип вообще нам помогает? Что ему с этого?

Гном внимательно посмотрел на меня, и его взгляд будто бы выскабливал все мысли из моего черепа.

— Думаешь, почему я не сдал тебя прямо сейчас? — словно прочитав мои мысли, сипло спросил он. Он медленно достал из кармана ту самую помятую пачку «Камел», прикурил от золотой зажигалки Гудвина, сделав глубокую затяжку. Дым стелился по комнате, смешиваясь с запахом смерти. — Потому! — он выдохнул дым и ткнул сигаретой в сторону тела на полу. — Он и мне был должен. И долг этот неприятный, очень личного характера. Так что считай, мы теперь в расчете!

Закончив с обыском, мы с Гномом молча, синхронно, перетащили тяжелое, обмякшее тело Гудвина в дальний угол комнаты, подальше от окна и посторонних глаз. Оно неприятно обвисло, ударившись головой о ножку стула с глухим стуком. Гном, буркнув что-то невнятное под нос, натянул на него старое, в засаленных разводах покрывало, снятое с кровати. Под тканью проступили нечеткие, расплывчатые контуры, и одна рука, неестественно вывернутая, так и осталась торчать из-под края, бледная и безжизненная.

— Гостей не водить, из дома не выходить, шторы не трогать! — сквозь зубы, отрывисто и жестко приказал Гном, уже направляясь в свою комнату. — Как стемнеет — будем решать.

Я подумал, что он пошел спать — стрессовая ситуация, а у него стальные нервы, он умеет отключаться когда надо. Но в комнате Гном почти не задержался. Послышался звук отодвигаемого ящика, лязг металла, и через минуту входная дверь хлопнула, пропуская его наружу. Он ушел, не сказав ни слова. Оставил меня наедине с тишиной, пыльным воздухом и тем, что лежало под покрывалом в углу.

А вообще, привычка к смерти — одна из неотъемлемых, фундаментальных особенностей степного мира. Здесь не живут долго и счастливо. Здесь выживают. Умирают тут много, часто и без всякой помпы. От ножа, от пули, от голода, от жажды. Но чаще всего — от глупого, абсурдного случая или от банальной болезни. По сути, вокруг нас — самое настоящее средневековье, с его суевериями, грязью и тотальным отсутствием нормальной медицины. То, что в Старом Мире лечилось парой таблеток за копейки, здесь — смертный приговор.

Пневмония, грипп, ангина — шанс на выживание совсем небольшой, почти лотерейный. Обычный порез, царапина от ржавого гвоздя или заноза могут за неделю превратиться в причину гангрены или сепсиса. Лекарства «оттуда», настоящие, фабричные, появляются тут редко, их везут контрабандисты, и стоят они безумных, запредельных денег. Не по карману почти никому. Вот люди и мрут как мухи. Ашот как-то рассказывал, что из сотни человек, умерших здесь от какой-нибудь заразы, в Старом Мире девяносто пять даже бы на больничный не ушли. Просто приняли бы пару таблеток, попили чаю с малиной и на следующий день уже были бы на ногах. Здесь же их хоронят в мелких песчаных дюнах, зачастую даже без надгробия.

Я, будучи частью этого жестокого мира с детства, к покойникам относился спокойно, почти философски. Они — просто часть пейзажа. Как высохшее дерево или ржавый остов машины. Тем более к тем, кто умер по не зависящим от меня причинам. Гудвин сам напросился, сам полез на рожон. Моя совесть была чиста. Поэтому в том, чтобы улечься на кровать рядом с накрытым трупом, я не видел ничего предосудительного или жуткого. Просто логика — нужно отдыхать, пока есть возможность. Кровать одна, труп в удобствах не нуждается.

Я скинул берцы, потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы, и повалился на просевшую, пахнущую пылью и потом койку. Закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы сегодняшний день.

Но только я начал засыпать, как на пороге комнаты бесшумно появилась Айна. И выглядела она совсем не так, как полчаса назад. Куда-то исчезли слезы, испуг в глазах, эта дрожь в тонких пальцах. Вместо заплаканной, перепуганной до полусмерти девчонки, на меня смотрела настоящая хулиганка. Нашкодившая, пойманная за руку, но ни капли не раскаивающаяся, а наоборот — гордящаяся своим поступком. В ее глазах плясали озорные, лихие чертики, а в уголках губ таилась улыбка, которую она пыталась скрыть.

Не говоря ни слова, она подошла к кровати, ее пальцы обхватили мою запястье. Рука у нее была удивительно теплой. Она потянула меня к двери, и в ее движении была такая уверенная, требовательная сила, что я, не сопротивляясь, поднялся с постели. Она явно вела меня куда-то, и ей не терпелось показать что-то очень важное.

Глава 16

Сначала я вообще не сообразил, какая связь между мной и этой старой, обвисшей сумкой, болтавшейся на ржавом крючке в темном углу коридора. Она висела там, кажется, вечно, сливаясь с затхлыми обоями и пылью. Старая, армейская, из толстого брезента, вся в жирных пятнах, потертостях и грубых, кривых заплатках, наложенных впопыхах суровой ниткой. Гном таскал в ней всякое барахло, поэтому он и не переживал за ее сохранность, бросал где попало.

Но когда Айна, двигаясь с непривычной для ее обычно плавной манеры резкостью, сняла ее со стены и расстегнула, мое удивление не знало границ.

Во-первых, там лежал револьвер. Судя по всему, тот самый, что был у нашего недавнего «гостя». Огромный, нелепо большой для пистолета, с дулом, в которое можно было бы запихнуть палец. Как сказал Гном — Кольт.

Во-вторых, из сумки, звякнув, показалась массивная, толстая золотая цепь. В драгметаллах я не шибко разбирался, но то, что это было настоящее, тяжелое, золото, сомнений у меня не было. Не знаю, на каком месте он ее носил — но толщина такая, что на ней, пожалуй, можно было бы вывести на прогулку медвежонка, и то не порвалась бы.

Там же, на дне, глухо брякали патроны. Судя по калибру — как раз под этого стального монстра. Толстые, тупоносые, с массивными латунными гильзами. Я наскоро пересчитал — двенадцать штук лежало россыпью. Плюс то, что было в барабане… Выходило прилично. Целый арсенал.

И последнее, что Айна, почти засовывая голову в сумку, извлекла на свет Божий — это был большой, тяжелый смартфон в добротном кожаном чехле, потертом на углах. В моей прошлой жизни, в детстве, у меня был подобный, правда попроще, но базовые принципы обращения я помнил. Кусок цивилизации, казавшийся здесь, в этом медвежьем углу, инопланетным артефактом.

Айна что-то прошептала, быстрые, шипящие звуки, которые мои уши не могли уловить и расшифровать. Я только покачал головой, не понимая. Тогда ее глаза забегали, она стала делать резкие, отрывистые движения руками, показывая, как бы копает землю, потом ткнула пальцем в сверток с оружием и снова — копает.

«Зарыть?» — до меня наконец дошло. Вообще-то, здравая мысль. Мало ли что? Гном может вернуться в любую минуту, и его реакция непредсказуема. Лучше спрятать, а там видно будет. С глаз долой — из сердца вон.

Мы быстро завернули смертоносную добычу в грязную, засаленную тряпку, валявшуюся на полу у порога. Получился неопрятный, тяжелый сверток. Я осторожно приоткрыл дверь и высунул голову. Двор был пуст.

Выскользнув наружу, я определил самое подходящее место — дальний угол участка, возле полуразвалившегося сарая, чуть в стороне от пустой, заброшенной собачьей будки, из которой торчала прелая солома.

Глубокую яму рыть нечем, да и времени не было. Поэтому я как смог, руками, быстро выкопал неглубокую канавку прямо у самого фундамента сарая. На дно, на сырую, холодную землю, опустил сверток. Он лег туда с глухим, зловещим стуком. На секунду мне показалось, что этот звук слышно на весь поселок. Я быстро засыпал ямку, утрамбовал землю ногой, а сверху набросал осколков кирпича, щепок и прошлогодних листьев. Отошел, окинул взглядом. Вроде сойдет. Свежевскопанная земля не выделялась на фоне общей запущенности.

И нет, я прекрасно отдавал себе отчет, что Кольтом, если дело и дойдет до его применения, я воспользуюсь только в самом крайнем случае. Да и то, перед этим я сто раз подумаю. Стрелять из такой дуры — все равно что запускать сигнальную ракету. Но даже так, сам факт, что у меня теперь есть тайник, есть хоть какой-то, пусть и сомнительный, козырь, — согревал душу. И золото… универсальная валюта, лишней точно не будет. Особенно с учетом того, что я не собирался задерживаться среди этих дикарей надолго.

Сбегу. Обязательно сбегу. Пока не знал как, не знал когда и куда, но мозг уже лихорадочно, неустанно прочесывал варианты, ища малейшую лазейку.

Вернувшись в дом, я снова застал Айну в ее привычном, стандартном виде: взгляд уставленный в пол, плечи опущены, поза выражает покорность и отрешенность. Словно не она всего несколько минут назад суетилась вокруг меня, показывая свою «находку». Но да ладно, так даже лучше. Притворство — тоже защита. Хотя сам я после этой её метаморфозы смотрел на девушку совсем другими глазами. В ее тихом, затравленном теле явно прятался куда более сложный и решительный человек.

В этот момент дверь скрипнула, и в дом ввалился Гном.

— Твоя очередь на кухню идти, — бросил он сиплым голосом, снимая куртку и швыряя ее на вешалку. Он хмуро, оценивающе «мазнул» взглядом по стенам прихожей, будто проверяя, всё ли на месте, и добавил: — Пожрём, как раз стемнеет, и вывезем «это».

Где находилась общая столовая, я уже знал. Проезжали с ним мимо, и он кивком указал.

Бывший детский сад неподалеку от школы. Одноэтажное, длинное здание, когда-то выкрашенное в веселые, яркие цвета — голубой, желтый, зеленый. Теперь краска облупилась, стала грязной и блеклой, проступала ржавчина и обшарпанная штукатурка. Вокруг — металлический забор из разноцветных прутьев, половина которых давно выломана. На территории, среди бурьяна, торчали унылые, облезлые грибки-песочницы и сломанная качель.

Собрав в большую пластиковую корзину пустые контейнеры из-под прошлой трапезы, я вышел на улицу.

Пока шел, никого не встретил. Основные жилые дома в другом конце поселка, здесь же, где расположено наше с Гномом пристанище, почему-то никто не селится.

Но по мере приближения к столовой оживление нарастало. Уже за пару переулков до цели я услышал гул голосов, а потом и увидел кучки людей. Знакомых лиц не заметил, да и честно сказать, особо никого и не помнил — байкеры сливались в одно суровое, недружелюбное пятно.

Они стояли небольшими группами, переговариваясь негромким, хриплым ворчанием. Одеты все были похоже: кожа, замша, потертые джинсы, армейские ботинки. Бороды, закопченные лица, татуировки, поблескивающие металлические детали на одежде. Настоящие волки апокалипсиса. Я, хоть и натянул на себя такое же подобие «прикида», чувствовал себя среди них чужим, белой вороной. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался подозрительным, оценивающим.

Пройдя мимо одной такой кучки, стараясь не смотреть никому в глаза, я обогнул другую, переполненную мощными, грузными фигурами. И наконец, перепрыгнув через разбитую ступеньку низкого крыльца, оказался внутри здания.

И тут меня ударило в нос. Снаружи тоже пахло едой, но здесь, внутри, запах был густым, почти осязаемым.

Едкий, сладковатый дым дров, запах жира, вторично раскаленного на сковороде, и кисловатый, плотный дух какой-то похлебки.

Сам зал в котором я оказался, бывшая, судя по остаткам росписи на стенах с пляшущими медвежатами, игровая комната детсада. У противоположной стены стояли два очага. Это были не печи, а настоящие чудовища из кирпича и ржавого железа. Их огромные, открытые жерла пылали ослепительным, почти белым огнем, от которого щипало глаза и кожу лица. Внутри, на углях, раскаленных докрасна, стояли чугунные котлы величиной с колесо телеги, от них шел густой, жирный пар.

Между этими двумя адскими пластами, в самом пекле, метались тени. Женщины. Поварихи. Лица их были залиты потом и заревами огня, волосы, убранные под засаленные платки, липли к вискам. Одни, могучие, с красные от натуги, мешали в котлах огромными, в рост человека, веслами-мешалками. Другие ловко резали что-то на столах. Они перекрикивались хриплыми, прокуренными голосами, отдавая команды, которые тонули в грохоте железа, шипении влаги, падающей на раскаленную плиту, и глухом гуле пламени.

У самого основания правой печи, в нише, куда закидывали поленья, сидел, сгорбившись, мужичок. Кривой — это было видно сразу. Один глаз смотрел на меня с мутной, животной усталостью, а второй, затянутый бельмом, был неподвижен и слеп. Уже не молодой, весь в морщинах, он был похож на древнего гнома, хранителя подземного царства.

Я уже было подумал, что опоздал и кормежка закончилась, но, покрутив головой, заметил в дальнем углу, у самого зашторенного окна, пару столов, сдвинутых вплотную друг к другу. На них, поблескивая боками, стояли несколько массивных, алюминиевых кастрюль. Подошёл ближе, заглянул. Ну точно, самообслуживание — Бери, сколько душа пожелает.

Сняв тяжелую крышку я принялся за дело. Из самой большой, литров на сорок, кастрюли половником нацедил в контейнеры густого, наваристого супа, с картофелем, перловкой и кусками мяса на кости — аромат поднялся умопомрачительный. Две другие, поменьше, были заполнены до краев рассыпчатой кашей с мясом. Я выложил себе в три контейнера. В последний, седьмой по счету, уложил несколько сочных, с черными подпалинами, хорошо прожаренных стейков. Заполнил до самого верха, так что крышка едва закрылась, упершись в мясную горку.

Пока накладывал, украдкой поглядывал на поварих. В моем представлении, повариха — это обязательно дородная, толстощекая женщина с властным взглядом и ложкой-поварешкой размером с весло. Здесь же некоторые барышни были удивительно стройны и фигуристы. Одна, рыжая, ловко орудуя ножом, нарезала зелень, и ее движения были точными и грациозными. Совмещают приятное с полезным?

Вернувшись в наш временный приют, я застал Гнома в явно ином, чем прежде, расположении духа. Он сидел на краешке кровати и чистил свой огромный нож, проводя клинком по бруску с таким свирепым усердием, что казалось, он прямо сейчас пойдет кого-нибудь резать.

— Чё так долго? — подозрительно зыркнул он на меня, не прекращая движения. Взгляд его был колючим, уставшим.

— Так в первый раз, не знаю ничего, — пожал я плечами, ставя корзину с провиантом на стол. — Пока дошёл, пока разобрался, что к чему.

— Ладно, давай пожрем, да прикопаем на участке «красавчика» нашего, — Гном ткнул ножом в сторону соседней комнаты, откуда уже начинал доноситься тяжёлый, сладковатый запах.

— Хотели же вывезти? — удивился я.

— Я передумал. Возни много. А так в землю, и дело с концом.

— Прикопать так прикопать, — согласился я. — Лопат только нет.

— Есть. В подпол слазай, там видел, — ответил он, разворачивая свой контейнер и с видом знатока оценивая содержимое. Потом посмотрел на меня внимательно, словно запоминая каждую черту, и добавил, — Утром выезжаем, в пять старт. Поэтому лечь надо пораньше, и это… — он мотнул головой в сторону Айны, которая молча сидела на стуле в углу, — не сильно усердствуй в койке, спать мешаешь.

Смутившись, я не знал, что ответить, и лишь промычал что-то невнятное. Гном, фыркнув, вытащил из корзины свою долю — контейнер с кашей и два стейка — и, не говоря больше ни слова, удалился к себе в комнату, громко хлопнув дверью.

Ели мы с Айной молча. Молча и быстро, но с разной скоростью. Я, стараясь заглушить странную смесь голода и подступающей тошноты, закидывал еду в рот механически, почти не ощущая вкуса, лишь чувствуя жирное тепло, сходящее по пищеводу. Она же, наоборот, медлила, тщательно и методично пережевывая каждый маленький кусочек, ее глаза были устремлены в одну точку на стене, но видели явно что-то другое.

Присутствие в соседней комнате безмолвного «гостя» аппетита, конечно, не добавляло, но голод и усталость оказались сильнее — еда не отвращала, она была просто топливом.

Закончив трапезу, я вышел на улицу. Небо на западе догорало багровыми полосами, но света еще хватало, чтобы осмотреться. Я подтвердил свой выбор — место у заднего забора было идеальным: уединенно, земля рыхлая, покрытая редкой пожухлой травой.

Вернувшись, достал из кармана фонарик, откинул тяжелую, скрипучую крышку подпола и полез вниз.

Внизу пахло сыростью, прелой землей и чем-то затхлым, заброшенным. Воздух был спертым и холодным. Сводчатый потолок висел так низко, что приходилось передвигаться на корточках. Луч фонарика выхватывал из мрака груды старого хлама, ящики с пустыми банками, сколоченные из досок полки, все покрытое плотным, пушистым слоем пыли и вековой паутины.

— Лопаты слева смотри! За бочкой! — прокричал сверху появившийся Гном, его голос гулко отозвался в тесном подземелье.

Я посветил фонариком в указанном направлении. Луч сразу же выхватил искомое: две лопаты, прислоненные к грубо сколоченному низенькому стеллажу-тумбе. Одна — короткая, саперная, с удобной желтой пластиковой ручкой, вторая — обычная, длинная, штыковая, с налипшей на железное лезвие засохшей грязью.

А рядом, под оцинкованным, наполовину сплющенным ведром, что-то тускло сверкнуло. Неяркий, маслянистый блик на чем-то круглом и металлическом. Я наклонился ближе, отодвинув ведро. Граната. Да, точно она. «Лимонка». Лично я ничего подобного в руках не держал, только на картинках видел, но опознать смог мгновенно. И даже примерно представлял себе принцип действия: должно быть предохранительное кольцо, дергаешь за него, кидаешь подальше и падаешь на землю. Единственное, нюансы — какая именно задержка, насколько опасны осколки — я не разбирался, хоть и знал, что они есть.

Заначка Гнома? Но зачем ему прятать её здесь, в этом грязном подполе? Он прекрасно держит свой арсенал у себя в комнате, под кроватью. И там не только гранаты, а целый сундук с «сюрпризами».

Решив пока воздержаться и не трогать опасную находку, я забрал обе лопаты и выбрался на поверхность.

— Что так долго? — проворчал Гном, стоявший уже в полной боевой готовности. Он почти выхватил у меня из рук длинную лопату, смерил меня коротким, оценивающим взглядом и, буркнув что-то себе под нос неразборчивое, уверенно двинул вглубь участка.

Я побрел следом.

Несмотря на то, что уже окончательно стемнело, Гном бегло осмотрелся и безошибочно двинул в тот самый угол за сараем, который я присмотрел получасом ранее.

Остановился, потыкал носком сапога грунт, оценивая его мягкость, и воткнул в него лопату с таким усилием, что железо с хрустом вошло в почву по самый черенок. Он негромко, почти по-звериному рыкнул, и в этом рыке было нетерпение и тяжелая решимость:

— Копай!

Копать яму — работа неблагодарная, но не сложная. Для меня, по крайней мере. Там, у Ашота, я перелопатил грунта столько, что хватило бы на небольшое кладбище. По сравнению с теми адскими котлованами это задание выглядело жалкой пародией на труд. Подумаешь, труп спрятать — дел на полчаса, не больше.

Лопата входила в землю с глухим шуршащим звуком, который казался неестественно громким в звенящей ночной тишине. Первый слой, дерн и мягкая земля, поддавался легко, на штык лопаты. Дальше пошла тяжелая, слежавшаяся глина, перемешанная с щебнем и корнями старых деревьев. Она тупо звенела о железо, отдавая в кисти рук неприятной вибрацией. Попадающиеся редкие булыжники я с размаху, с тихим ругательством, отбрасывал в сторону. Землю же аккуратно складывал в опрятную, быстро растущую кучку.

Закончив, воткнул лопату в груду вынутой земли и, оперевшись на черенок, глянул на Гнома. Он сидел на скрюченном, полусгнившем пне, вглядываясь в клубы дыма от своей вонючей сигары. Его коренастая фигура в помятой кожанке сливалась с сумраком, и только огонек тлеющего табака был живой, неровно пульсирующей точкой в сгущающихся сумерках.

— Потащили? — спросил я.

— Угу, — буркнул тот односложно, с неохотой поднимаясь. Сигара, зажатая в уголке рта, дёрнулась в такт его движению.

Накрытый грязным, когда-то цветным покрывалом, Гудвин так и лежал у стены, бесформенным и неестественно длинным мешком. Чтобы нормально взяться, из комнаты мне пришлось тащить его волоком по щербатому полу. Тело плыло тяжело и негнуще, цепляясь за каждую неровность. На улице уже взялись вдвоем, вчетверо рук, ухватившись за холодные, одеревеневшие конечности. И потащили, кряхтя и спотыкаясь о кочки, к месту его конечной дислокации.

С размаху бросили ношу на сырой край ямы. И тут Гном, неожиданно выпрямившись, откашлялся и нараспев, низким, глухим, но удивительно четким голосом стал читать какую-то незнакомую молитву. Слова были старые, чуждые, обкатанные, как морская галька. Они повисали в холодном воздухе, обращаясь не столько к небу, которого почти не было видно в темноте, сколько к самой земле, что должна была принять это бездыханное тело.

Закончив, он повернулся ко мне, и в полумраке я увидел его ехидный, знакомый взгляд, в котором читалось ожидание насмешки.

— Удивлен?

— Угу, — только и смог выдать я, кивая.

— Зря, — фыркнул Гном, закуривая новую сигару от старого окурка. — Когда-то давно, в другой жизни, я духовную академию заканчивал. Философский факультет, представляешь? Даже в церкви послужить успел. Понравилось — тихо, спокойно. Недолго, правда… Потом выяснилось, что я слишком хорошо понимаю людей, а они меня плохо. Мешало.

Про церковь старого мира я, конечно, слышал, но никогда особо не интересовался, не вникал. В моей жизни не было места для абстрактной философии, я всегда предпочитал более практичную литературу, ну или просто интересную. Но Гном, конечно, удивил, тут не поспоришь. Философ блин, в волчьей шкуре…

Глава 17

Следующий день прошел в странной, тягучей апатии. Я проснулся поздно, когда солнце уже вовсю било в запыленное, заляпанное мухами оконце нашей комнатушки, рисуя на полу пыльные золотые квадраты. Мы поели с Айной вчерашних остатков — жестковатой лепешки и холодного мяса, — молча, не глядя друг на друга, избегая встречных взглядов.

Мне пришлось снова идти на кухню за провиантом, хоть и не в свою очередь — Гном лишь буркнул что-то невнятное сквозь зубы и раздраженно махнул рукой в сторону двери, давая понять, что эта обязанность теперь прочно закрепилась за мной.

Потом побродили кто где, бесцельно убивая время. Гном заперся у себя в комнате, откуда доносился звук точильного камня и его ворчание. Я же вышел во двор и принялся бесцельно шататься по пыльному пятачку, пытаясь разглядеть хоть что-то интересное в унылом, выцветшем под палящим солнцем пейзаже: покосившиеся сараи, ржавые остовы машин, бескрайнюю, колышущуюся от марева степь. Когда надоело, от скуки и духоты я сова завалился спать, укрывшись от полуденного зноя. Поели уже ближе к вечеру, и только тогда, когда солнце начало клониться к горизонту, а воздух наполнился вечерней прохладой, Гном выполз из своей конуры с решительным видом и объявил, что пора заняться чем-то «полезным».

— Вот, на время похода, — его сиплый, прокуренный голос прозвучал прямо у меня за спиной, заставив вздрогнуть. Я обернулся. Гном протягивал мне что-то длинное, заботливо завернутое в тряпку, от которой резко несло машинным маслом.

Я развернул сверток. В руках оказалось ружье. Не оружие — настоящая реликвия, антиквариат. Древняя, когда-то никелированная двустволка, чье покрытие теперь представляло собой жалкое зрелище. Стволы были исцарапаны до основания, покрыты мелкими вмятинами, глубокими царапинами и рыжими подтеками ржавчины. Деревянный приклад, видимо, горел — обугленные участки были грубо зачищены ножом и кое-как зашлифованы на скорую руку, отчего он щеголял уродливыми неровностями, сколами и впадинами по всей длине.

— Оно хоть стреляет? — с нескрываемым сомнением спросил я, с трудом удерживая тяжеленную, неудобную конструкцию на весу.

— Конечно стреляет! — Гном фыркнул, будто я спросил, мокрый ли дождь. — И даже патроны имеются.

Он сунул руку в бездонный боковой карман своей куртки, порылся там с сосредоточенным видом, морщась и что-то бормоча под нос, и с театральным видом благодетеля протянул мне три коротких, тугих картонных цилиндрика.

— Владей! — провозгласил он, довольно надувая щеки и сводя к переносице свои густые, всклокоченные, похожие на гусениц брови.

Патроны были новые, явно фабричные. Судя по штампованной маркировке, — дробь, и явно не крупного калибра, номер 7 или 8.

— Дробь? — смущенно переспросил я, переворачивая патроны в руках. — На птицу?

— А то! — почему-то обрадовался Гном, и его маленькие, глубоко посаженные глазки хитро блеснули из-под нависших бровей. — Жрать-то что-то нужно будет в пути! Как раз меткость свою покажешь! По куропаткам, по зайцам, по всякой летающей и бегающей мелочи…

Я, конечно, предполагал, что вооружат меня чем-то попроще и современнее, но все же втайне надеялся на нечто посерьезнее этого гладкоствольного музейного экспоната, на который без слез было не взглянуть. На фоне такого «подарка» приятно и обнадеживающе грела душу мысль о «заныканной» надежной «Кобре» с ее точным боем и устрашающим видом.

— Стартуем с вечерней прохладой, — проинформировал Гном, прерывая мои размышления. — Девку свою на кухню отведешь, там и оставишь. Бабы присмотрят, не пропадет.

— Надолго мы? — поинтересовался я, пытаясь поймать его взгляд.

— Что за тупой вопрос? — нахмурился Гном, и его мелкие, похожие на буравчики глазки злобно блеснули. — Сам-то как думаешь?

— Почему тупой? — попытался я слабо возразить.

— Потому и тупой! — отрезал он, разворачиваясь ко мне спиной. — Нечего тут рассусоливать! Собирайся уже, и контейнеры наполни, когда на кухню пойдешь. Жидкое не бери: кашу, мясо вареное, копчености что есть. И воды побольше приготовь, тару там же возьмешь, в столовой, благо дармовая.

Отдав эти последние безапелляционные распоряжения, Гном развернулся и ушел к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Буквально через пару минут оттуда донесся его мощный, мерный храп, больше похожий на рычание медведя.

Времени же, судя по положению солнца, оставалось часа три-четыре. Выход был намечен на вечер, но у Гнома понятие «вечерняя прохлада» могло растянуться от шести часов и до глубокой ночи. Поэтому со сборами я решил не тянуть и действовать немедля.

Первым делом собрал все пустые пластиковые контейнеры, какие смог найти, и двинул на кухню. Айну пока не трогал, имея на нее вполне определенные планы. Мысль оставить ее здесь, среди чужих людей, резала по живому, вызывая неприятное чувство тяжести в груди.

Возле кухни, на удивление, уже толпился народ — такая картина была в новинку. В отличие от моих прошлых визитов, байкеров было много — человек сорок, не меньше. Одетые уже по-походному — с сумками через плечо под провизию и увесистыми баклагами или пластиковыми бутылями для воды, они образовали неторопливую, но плотную, гудящую живую очередь. Воздух гудел от низкого мужского гомона, смешанного с запахом табака, перегара, пота, жареного сала и пыли.

Прокашлявшись для храбрости, я спросил, кто крайний, обращаясь к тем, что теснились в хвосте этой импровизированной, нетерпеливой очереди.

— За мной вставай, не ошибёшься! — махнув в мою сторону скучающим, усталым взглядом, ответил тощий, как жердь, мужик с длинными, слипшимися от сала и грязи волосами. Его лицо было обветрено и покрыто сеткой мелких морщин.

Я молча кивнул и встал за ним, внутренне радуясь возможности «официально» подслушать разговоры и хоть что-то понять о предстоящем походе.

— Не верю я, что всё так просто будет! — тощий внезапно состроил странную, кривую гримасу, которая, видимо, должна была изображать скепсис и глубокое недоверие. — А тебе и не требуется верить, — флегматично, не оборачиваясь, ответил его визави, невысокий коренастый мужичонка в потрескавшейся от времени коричневой косухе. На его бритой, покрытой потом голове красовалась кривая татуировка, очень отдаленно смахивающая на автоматный патрон. — Делай, что старшие скажут, и все. Не твоего ума дело. Пусть у них голова болит.

— Но могу я хотя бы предположить? — не сдавался тощий, почесывая в затылке.

— Можешь, конечно можешь, — усмехнулся лысый, наконец обернувшись к нему. — Только оно тебе надо? Спать потом хуже будешь. Или вообще не уснешь.

Тем временем мимо нас, грубо расталкивая толпу локтями, прошли двое здоровенных, с бычьими шеями бугаев в полной кожаной амуниции, украшенной шипами и черепами. Они вели за собой, словно на невидимых поводках, четверых девиц. Те были с замотанными по глаза грязными тряпками, шли покорно, почти на ощупь, спотыкаясь о ноги зевак.

— Везёт же некоторым… — смачно сплюнул им вслед лысый мужичонка, провожая их завистливым взглядом.

— Да уж… — протянул тощий, тоже следя за ними. — Кому-то всё, а кому-то ничего… Как всегда.

— Ну и? Оно тебе надо, все эти твои предположения? — вновь переключился на прерванный разговор лысый, поворачиваясь к своему собеседнику.

— Не знаю, — неопределенно пожал плечами тощий. — Но когда хоть какая-то информация имеется, как-то спокойнее на душе…

Речь, судя по обрывкам фраз и общему настроению, шла о предстоящем походе, о его истинных целях и маршруте, которые знали лишь несколько «отцов-командиров» из самого верхнего эшелона.

— Куда идём-то хоть известно? — рискнул я вставить свои «пять копеек» в разговор, сделав наивное лицо и вид, что просто поддерживаю беседу.

Оба байкера почти синхронно повернули ко мне свои недружелюбные, усталые лица. Повисла тяжелая, давящая пауза — они молча, с явным подозрением оценивали меня, решая, стоит ли что-то говорить случайному сопляку. Наконец тот, что покороче, нехотя мотнул головой.

— Нет. Не говорят. Ни хрена не говорят.

— А как же тогда готовиться? К чему? — продолжал я ковырять, стараясь изобразить полного недотепу и наивного балбеса.

— А чего там готовиться? — буркнул тощий, снова отворачиваясь. — Пушку почистить, да белье свежее надеть. Жратвы ещё взять, и воды побольше, — уже демонстративно отворачиваясь от меня и закуривая самокрутку, добавил невысокий. — Делов-то.

Больше с расспросами я не лез, поняв, что выспросить ничего не удастся. Выходило, что мне, по иронии судьбы, известно даже немного больше, чем мужикам в этой очереди. Хотя, кроме смутного «к морю» и туманных, ни к чему не обязывающих обещаний Энгельса, я тоже не знал ничего конкретного — ни сроков, ни конкретных целей.

Очередь тем временем зашевелилась, послышался грохот котлов, звяканье раздаточных ложек и недовольная, густая ругань где-то впереди. А минут через пятнадцать я уже подходил к длинному, заляпанному деревянному столу, служившему раздачей.

— Стейки, каша, компот! — бубнила, не глядя на людей, огромная, могучего телосложения бабища с засученными по локоть загорелыми руками, ее лицо лоснилось от жира и испарины. Этими тремя незамысловатыми блюдами я до отказа забил все свои контейнеры, игнорируя недовольное похлопывание по плечу и нетерпеливые подпихивания тех, кто стоял сзади. Потом отхватил из общей кучи три пустых, помятых пятилитровых пластиковых бутылки, и побрел обратно, рассчитывая оставить провиант в комнате и затем сходить до колодца.

У ворот нашего жилища встретил Айну. Она сидела на завалинке, поджав под себя ноги, и смотрела в пустоту. На мой вопрос «Где Гном?» она молча, не поднимая головы, показала пальцем на входную дверь. С языком у нее по-прежнему было плохо, но некоторые простые слова и интонации она, кажется, уже начала понимать.

— Я должен уехать, — сказал я, ставя на землю тяжелую корзину с контейнерами. — Тебе придется пожить с другими женщинами, на кухне. Поняла?

Она лишь кивала, бормоча что-то на своем гортанном, непонятном наречии, ее большие, темные глаза смотрели на меня с тихой, животной покорностью, в которой мне, однако, почудилась глубокая, скрытая тревога.

— Ты, главное, не бойся, — продолжил я, чувствуя, как слова звучат фальшиво и неубедительно. — Никто тебя там не тронет. А как только я вернусь, так сразу тебя заберу. Поняла? — твердил я, сам прекрасно понимая, как жалко это звучит.

Айна была рабыней. Вещью. И мне, по большому счету, так или иначе пришлось бы с ней расстаться. Гном, как ни крути, был прав — жизнь кочевника не предполагала прочных и обременительных связей. Они мешали, отвлекали, накладывали кучу ограничений, делали уязвимым. Вот даже сейчас, чтобы просто уехать по его делу, мне нужно было ее куда-то пристроить, сдать на склад, как обузу. И не факт, что, вернувшись через неизвестно сколько времени, я найду Айну именно там, где оставил, и в том же состоянии. Отношение к чужой собственности среди «братьев» было простым и однозначным, но в случае с женщинами всегда могли найтись свои, особые «нюансы».

Так и не дождавшись внятного ответа, я сходил к колодцу, натягал воды в бутыли, наскоро перекусил в одиночестве холодной кашей и, пока Гном давал очередного «храпака», скоротал время в душной спальне. Айна делала всё на автомате, и по тому, как она избегала моего взгляда, было понятно — она все чувствует и понимает. Понимает гораздо больше, чем показывает.

Вдоволь «отдохнув» и тщетно пытаясь заглушить странное, грызущее чувство вины и дурное предчувствие, я отвел ее на кухню. Женщины, что заправляли там, встретили нас не слишком приветливо, но увидев Айну, немного смягчились, обрадовавшись новым рабочим рукам.

— Да иди уже, не бойся, не съедят! — довольно ухмыльнулась мне та самая, главная, здоровенная тетка с мощным, как у медведя, торсом и красными от жара руками. — У нас свой устав, по справедливости. Работать — да, потянешь лямку, но и обижать зря не станут. Мужики какие сунутся, — вмиг рога поотшибаю! Лично! — И она сжала свой громадный кулачище, давая понять, что не шутит.

На кухне я не задержался. Оставив Айну среди запахов готовки, я с тяжелым сердцем вернулся в дом. Гном уже не спал и встретил меня за кухонным столом с хмурым, недовольным видом, допивая из жестяной кружки какую-то мутную, остывшую жижу.

— Готов? — бросил он мне, едва я переступил порог, даже не глядя в мою сторону.

— Да, вроде, собрался, — кивнул я, чувствуя, как на душе скребут кошки.

Ничего больше не говоря, Гном дохлебал свою бурду, шумно вздохнул, поднялся из-за стола, отчего старый деревянный стул жалобно заскрипел, и так же молча, не оборачиваясь, вышел на улицу. Я остался в комнате один, в последний раз задаваясь мучительным вопросом: забрать «Кобру» из тайника или пока не трогать? Пушка — здоровенная, заметная, мне, по сути, ее и спрятать-то в походе некуда будет. Золото — ладно, заткнул за голенище, в потайной карман — и все дела. А вот с массивным револьвером так не выйдет. Решил пока оставить, положившись на волю случая.

Пока я размышлял, со стороны улицы послышался знакомый рокот мотора «Борова», и к самому дому с грохотом и скрежетом подкатил Гном. Он даже не заглушил двигатель, оставив железного коня тарахтеть на холостом ходу прямо под окном.

— Барахло тащи! Живо! — проревел он, увидев мое лицо в дверном проёме. — Нечего рассусоливать!

Барахла, по сути, и не было. Скромная корзина с провиантом, три помятые бутыли с водой. Двустволка, да потрепанное покрывало. Вот, собственно, и весь мой нехитрый скарб. Гном свою объемистую сумку-вещмешок, набитую бог весть чем, забрал сразу. Жаль только, что я не успел откопать цепь — она так и осталась лежать в глубине тайника, завернутая в тряпку. Зато одну из гранат я все-таки сунул за пазуху. Авось, пригодится.

Тронулись мы, однако, не сразу. Сначала предстояло собраться всем отрядом на дальней окраине поселка, там, где стояли полуразрушенные, скелеты бывших ангаров и ферм, уныло торчащие в багровеющем закатном небе. Картина, открывшаяся мне, была по-своему впечатляющей. Десятки единиц техники: мотоциклы, машины, самодельные багги, грузовики и просто непонятные железные монстры на огромных колесах. Все это немыслимое стадо рычало, ревело, лязгало, рокотало моторами и нещадно коптило в начинающее темнеть небо густыми, маслянистыми клубами выхлопа. Воздух дрожал и гудел от низкочастотного, оглушающего гула, в нос ударял едкий, едкий коктейль из запахов солярки, бензина, гари, нагретого металла и пота.

От нечего делать я попытался пересчитать технику. Сбился, начал сначала. Выходило около сотни единиц. На каждой — минимум по двое, а то и по трое-четверо человек. Итого — за двести головорезов, не считая тех, кто остался «на хозяйстве» в поселке. Для Степи — это была уже целая армия. А учитывая дикое количество стволов, пулеметов, увиденных мной на импровизированных турелях, и даже пары легких пушек на прицепах, — наверное, одна из самых серьезных и опасных сил на всем континенте.

Собирались долго, хаотично, не меньше полутора часов. Байкеры перекликались, перестраивались, кто-то в последний момент что-то чинил, подтягивая гайки, кто-то делился самогоном из походных фляжек, кто-то просто спал, растянувшись на брезенте. И вот, когда солнце почти полностью скрылось за горизонтом, появился наконец Энгельс. Он эффектно подкатил на своем багги с установленным на турели крупнокалиберным пулеметом, поднял руку в кожаной перчатке — и все это сборище железных коней взревело, взвыло и загрохотало в ответ еще громче, сливаясь в единый, оглушительный, первобытный гул.

И этот огромный, многоногий стальной змей, медленно, с лязгом, скрежетом и ревом, тронулся с места, пополз в наступающую ночь по высохшей, безжизненной степи, оставляя за собой огромное, ядовитое облако пыли и непоколебимой, дикой уверенности в своей силе.

Глава 18

Ловко управляя «Боровом» — с его широченными, словно тракторными, колёсами — Гном виртуозно держался в голове растянувшейся на километры колонны. Мотор под капотом рычал глухим, уверенным басом, а из-под рассекающих степь шин вылетали тучи едкой серой пыли, застилавшей всё позади сплошной, непроглядной пеленой. Единственный, кого он не решался обгонять, был сам Энгельс, чьё низкорослое, стремительное багги, похожее на гигантского стального жука, неслось метрах в пятидесяти впереди, почти не касаясь земли, подпрыгивая на кочках и ухабах. Лично я бы, конечно, не высовывался, предпочитая держаться в середине или хвосте каравана, подальше от первопроходцев, но сейчас, оглядываясь на это беспросветное, плотное, живое облако пыли, в котором тонули все остальные машины, искренне радовался, что нам не приходится этим дышать.

А «Боров» был и правда хорош. Не раз и не два нас пытались достать, но как ни пыжились владельцы разномастных «телег», догнать не могли. Гном лишь усмехался в свою пыльную бороду, слегка прибавлял газу, и «Боров» с лёгким, почти издевательским рычанием отрывался ещё на десяток метров, оставляя преследователей в коричневой мгле.

Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Вот и ровная степная «дорога» под шинами нашего вездехода помахала нам на прощание. Сначала пошли мелкие, похрустывающие камешки, щёлкающие о днище, затем покрупнее, а вскоре мы въехали в настоящую каменную реку — разбросанные в хаотичном порядке здоровенные, остроконечные булыжники, между которыми приходилось лавировать, как между айсбергами.

Ехать быстро, разумеется, стало невозможно. Машина кренилась и подпрыгивала на каждом ухабе, отскакивая от валунов, выплевывая из-под колёс мелкие камни, как из катапульты. Следующие несколько часов до запланированного привала мы плелись с черепашьей скоростью, и казалось, будто время растянулось, замедлилось. Где-то позади кто-то уже закипал, у кого-то со звуком, похожим на выстрел, лопались колёса, но общая рычащая, пыхтящая, стонущая лавина металла продолжала неуклонное движение, почти не обращая внимания на потери. Их просто объезжали, иногда кто-то на секунду останавливался, чтобы крикнуть что-то или бросить бутылку воды, но в основном здесь царил суровый закон выживания: каждый сам за себя.

— Доберёмся до озера, там дождёмся отставших! — коротко крикнул мне Гном, перекрывая оглушительный грохот, и одним движением руки, не выпуская руля, показал на приближающийся горизонт, где уже угадывалось что-то тёмное.

Точно не скажу, но думаю, экипажей десять потеряли мы на этом гиблом участке. Много? Наверное. Но внешне, глядя на эту ревущую, неостановимую силу вокруг, на эту стальную реку, такая потеря не казалась сколь-либо значимой.

Когда, наконец, закончилась эта бесконечная каменная трясучка, я едва не захлопал в ладоши от радости. Но рано радовался. После изматывающего «кишкотряса» каменного начался не менее противный, изнуряющий «кишкотряс» песочный. Дорога превратилась в сплошную, жёсткую гребёнку из застывших волн песка и глины, будто кто-то проехал гигантским гребнем. Не знаю, по каким законам физики тут всё устроено, но до самого озера нас трясло и подбрасывало так, что я боялся разжимать зубы, чтобы ненароком не откусить себе язык. Голова гудела, спина затекла и ныла, а руки побелели от напряжения, с которым я вцеплялся в поручень, стараясь не вылететь с сиденья.

Зато когда мы всё же добрались до места долгожданного привала, я поначалу даже не поверил в наступившую тишину. Вернее, не полную тишину — крики, гомон, лязг металла, никуда не делись, но оглушительный, давящий рёв моторов, в том числе и нашего, наконец-то прекратился. Гном заглушил двигатель, повернув ключ, и по ушам будто мороз пробежал — так было непривычно, звеняще-пусто и даже немного тревожно.

— Надолго встали? — спросил я у Гнома, когда тот, кряхтя, постанывая и матерясь на чём свет стоит, выполз из-за руля и принялся разминать затёкшие, одеревеневшие конечности.

— Думаю, до утра, — сплюнул он чёрным, густым на серую, пыльную землю и потер поясницу с таким выражением лица, будто она у него вот-вот отвалится. — Чёртова тряска, всю спину отбил, все кости перемыталило.

Судя по пройденному пути, до самого моря оставалось совсем немного. Километров сорок, может, чуть больше. И даже с нашей черепашьей скоростью по этому бездорожью, это было уже практически ни о чём, финальный рывок.

— Так ехать-то осталось всего ничего… — всё же посетовал я, глядя на уставшее, осунувшееся, покрытое пылью и потом лицо напарника.

На что Гном лишь глянул на меня снисходительно, будто на несмышлёныша, и буркнул что-то неразборчивое, типо: «Мал ещё умничать, поучи отца…»

Решив наконец размять затекшие ноги, я с трудом открыл дверь и выбрался из машины, направляясь до «озера». Зрелище было удручающим, даже грустным. Водоём оказался совсем крохотным, метров десять-пятнадцать в диаметре, больше похожим на большую, грязную лужу, оставшуюся после дождей. Вода стояла мутная, зеленовато-бурая, покрытая рябью и пузырями, выглядело озерцо очень мелким и сильно заросшим тиной у илистых берегов. Набрать воды для помывки запылённой техники или чтобы сполоснуть руки — ещё куда ни шло, но купаться в этой жиже, а уж тем более пить её, я бы ни за что не рискнул. Запах стоял затхлый, болотный.

Гном тем временем, словно муравей, принялся обустраивать быт. Он достал из багажника походный, закопчённый котелок, полупустую пластиковую бутыль с тёплой, почти горячей водой и, насвистывая под нос, соорудил из валяющихся вокруг плоских камней нечто, отдалённо напоминающее очаг. Затем он обернулся ко мне и выдал первое задание.

— Кизяка собери чуток, разведём костёрчик. Воду вскипятим, да харчи подогреем. Живот уже урчит.

В виду полного, тотального отсутствия в округе хоть какой-то древесной растительности — ни деревца, ни кустика — высохший навоз, кизяк, был здесь единственным доступным видом топлива. И если просто в степи с его поиском могли быть проблемы, то здесь, у водопоя, куда регулярно приходили дикие животные и скот кочевников, остаться без «дров» было бы просто стыдно.

Вытащив из багажника пустой, серый полипропиленовый пакет, я натянул перчатки и, отдаляясь от шума и гама лагеря, двинулся на поиски, как золотоискатель.

«Кругляк», «шары», «лепёшки», — «ассортимент» топливных брикетов здесь был самый разнообразный, на любой вкус. Единственная сложность, если это можно так назвать, — найти полностью высохший, выгоревший на палящем солнце материал, готовый к немедленному использованию. Для этого каждую встречную «какашку» требовалось аккуратно разломить пополам и проверить на сухость внутри.

Занятие, скажем прямо, не самое увлекательное и романтичное, но простое, монотонное и где-то даже медитативное. Побродив с пакетом минут пятнадцать по окрестным холмикам, заросшим жёсткой, колючей травой, я вернулся к нашему лагерю с вполне приличным, увесистым уловом.

— Хватит? — высыпал добычу аккуратной кучкой возле сложенного очага.

— Посмотрим. Ночью холодрище будет… — буркнул Гном, придирчиво разглядывая «дрова» и опытным взглядом отбрасывая слишком трухлявые куски.

А вокруг нас уже вовсю кипела жизнь: другие экипажи, один за другим, обустраивались на ночлег. Кое-где уже потихоньку поднимался в безветренном, вечернем воздухе едкий, сизый дымок от таких же, кизяковых костров. На удивление, в общем лагере было относительно тихо. Гул голосов, лязг оружия, бренчание котелков и металлической посуды — всё это, конечно, никуда не делось. Но того самого разудалого, ухарского гомона, пьяных криков и песен, которые обычно сопровождали подобные сборища, пока слышно не было. То ли все слишком устали после тяжелого, изматывающего перехода, то ли это была такая, особенная, сосредоточенная и серьёзная модель поведения в настоящем походе.

Когда пришло время выставлять на ночь посты — а до темноты было ещё часа два, — нас с Гномом, к моему большому облегчению, не задействовали. Выбрали охрану из тех, кто находился поближе к начальству, или считался особо проверенным и надёжным.

Мы же полностью сосредоточились на обустройстве своего скромного бивуака. Точнее, я сосредоточился. Всё, что сделал мой бородатый напарник, — это составил из отборного кизяка аккуратную, пирамидальную конструкцию, пару раз щёлкнул в её основание бензиновой зажигалкой и, удовлетворённо хмыкнув, увидев ровное пламя, отполз в тень машины, на заслуженный отдых.

— Воду закипятишь, главное — залей вот сюда, — достал он из своего рюкзака небольшой, помятый, но ещё вполне боевой алюминиевый термос на полтора литра.

— Хорошо, — просто кивнул я.

— Потом подогреешь кашу, поедим, посуду после помоешь, и ещё воды подогреешь, чтобы чаю нормального заварить. Усвоил? — он посмотрел на меня оценивающим взглядом, проверяя, внимательно ли я слушаю.

Ничего другого, кроме как снова кивнуть, мне не оставалось. Чёткая, ясная инструкция на вечер.

— А я, значит, подремлю пока, устал что-то, кости ломит… — буркнул Гном, с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и, расстелив прямо на земле свою вторую, запасную, протёртую на локтях куртку, с тихим стоном удовольствия вытянулся на ней во весь свой короткий рост, закрыв глаза.

Следить за костром — дело нехитрое, почти медитативное. Сухой, качественный кизяк горит на удивление хорошо, ровным, жарким, практически бездымным пламенем, и даже можно сказать, что довольно долго. Единственный его существенный минус — это специфический, сладковато-едкий, неприятный запах горящего навоза. Но на общем фоне царящих в лагере запахов — бензина, гари, машинного масла, и пыли — он был не так уж и заметен, даже в какой-то мере органично вписывался в эту суровую, мужскую канву.

Дождавшись, когда наше «топливо» как следует разгорится, я налил немного воды из пластиковой бутыли в котелок и, аккуратно поставив его на угли, прислушался к разговорам ближайших «соседей». Неподалёку, метрах в десяти, расположились четверо мужиков в стандартном для этих мест байкерском прикиде — косухи, тяжёлые, запыленные ботинки, цветные банданы на головах.

— …может так, а может и не так… — донёсся до меня обрывок фразы одного из них. Разобрать, кто именно говорил, я не мог — все четверо сидели ко мне спиной, но этого, в общем-то, и не требовалось.

— Если пораньше, на самом рассвете, выехать, к обеду уже доберёмся… — тяжело, устало вздохнул второй.

— Хоть поспим потом по-человечески… — добавил третий, на что четвертый, резонно заметил:

— Ты бы ещё до утра дожил сначала, мечтатель. Поспит он…

— Да ладно тебе, каркать! — слегка возмутился третий, и теперь я его идентифицировал — когда говорил, он смешно тряс своей густой, спутанной, кудрявой шевелюрой. — В первый раз, что ли, на дело идём? Слабак!

На какое-то время воцарилась непродолжительная, тяжёлая тишина, я уж подумал, что разговор заглох, но он неожиданно продолжился.

— В первый не в первый, а раньше мы на такие вот… серьёзные, укреплённые города не лезли. Там одна стена только чего стоит… Высота, укрепления… — произнёс первый голос, более старый и рассудительный.

— Стена… Что тебе эта стена-то? — легкомысленно, почти с презрением отмахнулся кудрявый. — Ворота разобьём тараном, да и зайдём! В первый раз, что ли? — повторил он свою коронную, уже надоевшую фразу.

— Да что ты как заевшая пластинка: «в первый, не в первый»… — с раздражением проворчал второй, швыряя в костёр пустую консервную банку.

— А что? Ты что, Энгельсу не веришь? В «Волков» не веришь? Думаешь, не справимся? — уже с открытым вызовом спросил кудрявый, начиная задираться.

— Справимся. Вопрос — какой ценой? — упёрся кто-то невидимый, но явно трезвомыслящий. — Сколько своих ребят положим? Ты думал об этом?

Будучи сам недавно жителем Берея, я хорошо понимал их сомнения и даже разделял их. Да, постоянного, профессионального гарнизона там было не так много, но даже те, кто был, отбиваясь со стен, могли наделать много бед. Огнестрела у них в достатке: как минимум автоматов Калашникова, и даже несколько пулемётов, не считая винтовок, дробовиков и гранат. Конечно, устоять перед тем сокрушительным натиском и стремительностью, что могли выдать «Волки» Энгельса, им было бы сложно, но сдаться без боя — вряд ли. Эти люди будут защищать свои дома до конца.

— Извини, но тут тебе не детский сад, — совсем разошёлся кудрявый, начиная терять терпение. — Привыкли папуасов в деревнях грабить, да мирные караваны данью обкладывать. А как дело до настоящего, мужского дела дошло, так что, в кусты прятаться?

— Ты говори-говори, да не заговаривайся! — внезапно, как пружина, вмешался в разговор тот, кто до этого молчал, и в его тихом, но чётком голосе явственно прозвучала железная, не терпящая возражений сталь. — Я, если вам, щенкам, интересно, верю Энгельсу на все сто. Если он сказал — сдюжим, значит, сдюжим. И нечего тут панику разводить! Всё ясно? Дошло?

Тем временем вода в моём котелке как раз закипела, белым ключом пуская пузыри и с шипением выплёскиваясь на угли. Пока я аккуратно, чтобы не обжечься, наполнял под завязку термос, соседи успокоились, переведя тему на нечто более вечное и мирное — на женщин. Сначала обсуждали, как я понял по обрывкам фраз, кухарок из посёлка, потом каких-то аборигенок, а закончив с ними, с неподдельным жаром переключились на женщин из «того», Старого, утраченного мира, вспоминая их белизну, красоту и недоступность. Я слушал уже вполуха, чисто автоматически, одной частью сознания следя за костром и помешивая кашу.

Вскоре они приступили к вечерней трапезе, шумно и с волчьим аппетитом уплетая что-то типа вяленого мяса, а наевшись, не церемонясь, завалились спать прямо там, где сидели, подложив под головы свёртки с вещами или просто закинув руки за голову.

Мне же спать пока не хотелось, в голове было слишком шумно от пережитого дня. Прекрасно зная планировку и расположение Берея, я мысленно, как на шахматной доске, пытался представить, как будет происходить завтрашний штурм. Как мне представлялось, действовать в лоб, неся большие потери, глупо и расточительно. Гораздо разумнее, по-моему, было бы пустить в ход хитрость. Например, провести в город небольшую, хорошо вооружённую и подготовленную группу под видом мирных торговцев. Дождаться глубокой ночи, тихо обезвредить немногочисленную охрану на воротах изнутри и уже тогда, подав сигнал, впустить основные силы.

Но была одна большая, практически непреодолимая проблема: постоянных торговцев в Берее знали в лицо. Заявиться просто так, с улицы, с бухты-барахты, не выйдет. Может, и пустят на общие торги под строгим присмотром стражников, но на ночь обязательно выставят за территорию, за ворота, в чисто поле.

Помешивая тлеющие угли кизяка длинной, обгоревшей с одного конца палкой, я вылил остатки кипятка себе в эмалированную кружку, заварил щепотку травы и наполнил котелок холодной, тёмной, кашей. Подкидывать в огонь больше «дров» не стал, поставил котелок подогреваться на медленном, тлеющем жару. Есть пока не особо хотелось — сказывалась усталость, и нервное напряжение, но указания от Гнома я получил чёткие, и ослушаться не смел.

Внезапно краем уха, сквозь общий гул лагеря, я уловил нарастающий, знакомый, низкий гул моторов. Приглушённый, но быстро приближающийся. Я поднялся, приложил ладонь ко лбу на манер козырька, вглядываясь в даль, на юг, откуда мы приехали. Там, на фоне багровеющего, угасающего заката, уже угадывался неясный, плывущий столб пыли и периодические, слепящие блики металла в последних лучах солнца.

Скорее всего, это возвращались те, кто сломался по пути. Постояв так пару минут, вглядываясь в сумеречную дымку, я вскоре убедился в своём предположении. Два мотоцикла с колясками, и один трицикл. Как раз те, кто отстал от основной колонны, видимо, починились.

Подкатившись почти к самому лагерю, они, однако, не стали вливаться в общую массу, а встали отдельной, как мне показалось, немного нервной кучкой чуть в стороне от всех, у самого края тёмной, неподвижной воды, словно чураясь общего внимания.

Глава 19

Дождавшись когда осядет поднятая мотоциклами пыль, из коляски, с трудом перевалившись через борт, вылез коренастый, пузатый байкер. Его кожаная куртка едва удерживала торчащее брюхо, а лицо, красное от ветра и усталости, с трудом умещалось в кепку. Но, вопреки грузной фигуре, он на удивление ловко, мелко перебирая ногами, засеменил к самому сердцу лагеря. «Докладывать торопится? Не иначе, унюхал что-то», — мелькнула у меня мысль. Байкер не реагировал на ленивые приветственные окрики коллег, сидевших у костров. Его путь лежал прямиком к хищному, угловатому багги Энгельса. Разжечь в себе праздное любопытство было делом нехитрым. Чтобы получить лучший обзор, я неспешно поднялся со своего места у колеса нашего «Борова», и сделав вид, что просто разминаю затекшие ноги, направился в ту же сторону, стараясь не акцентировать своего интереса. Мой путь лежал через весь лагерь. Я прошёл мимо недавних спорщиков, обошел картежников, бросавших на разостланном брезенте засаленные карты. Перепрыгнул через догорающий костер, едва не зацепив подвешенный над углями почерневший котелок. На мгновение я остановился, наклонившись - вроде поправляя шнурок, и убедившись что меня не заметили, развернулся и уселся прямо на прохладную землю, прислонившись спиной к колесу соседнего уазика. Отсюда было прекрасно видно и слышно всё происходящее. Возле багги, скрестив руки на груди, стоял мрачный тип, которого все звали Хмурый. В этом походе он исполнял роль то ли заместителя, то ли личного телохранителя Энгельса и был известен своим скверным характером. — Что за мандраж, Крепыш? Что-то срочное? — недовольно спросил Хмурый, его голос звучал хрипло и устало. — Шеф где? — переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, переспросил пузатый байкер, пытаясь заглянуть за широкое плечо охранника в разложенную рядом с багги палатку. — Зачем? — Хмурый даже не пошевелился, блокируя путь. — Важная информация, очень. — ответил Крепыш. — Шеф занят, мне скажи. Я решу, важная она, или нет. Если решу, что важная — позову. Ну а если фуфло какое — нос тебе сломаю. За беспокойство, — холодно, почти машинально ответил страж. В его тоне не было злости, лишь уставшая уверенность в своем праве это сделать. Крепыш сморщился, словно проглотил лимон целиком, и повел носом, точно лис, учуявший дичь. Спорить он не стал — с Хмурым это было себе дороже. — Километрах в семи к северу, — приблизившись вплотную, почти шёпотом затараторил он. — Возле ручья, того, что напротив высохшей балки. Целый табор видел, понимаешь? Машин — тьма! Навскидку, штук триста, не меньше! — Ты ничего не перепутал? — Хмурый напрягся, его поза потеряла расслабленность. — На зрение не жалуюсь! Мы как раз на тот взгорок поднялись, оттуда обзор отличный! Все как на ладони!» — выпалил скороговоркой Крепыш. Тут его взгляд скользнул в мою сторону, и он резко сбавил громкость. Я, хоть и не глухой, разобрал лишь бессвязное бормотание: «…флаги… броня…». Через минуту они оба развернулись и быстрым шагом направились к запыленному фургону, стоявшему на отшибе. Я остался на своем посту наблюдения. Вот они подошли к фургону, коротко перебросились фразами с мужиком, дремавшим рядом. Хмурый тяжело постучал костяшками пальцев по стеклу кабины. Постоял с минуту, прислушиваясь, потом приоткрыл дверь, что-то прокричал и снова захлопнул. Пару минут ничего не происходило. Потом дверь фургона распахнулась, и на свет появился сам Энгельс. Он был без куртки, в расстёгнутой рубахе, и по его помятому, невыспавшемуся лицу было видно, что его разбудили. Крепыш, оживленно жестикулируя, снова начал свой доклад. Выслушав его, Энгельс кивнул, и все трое скрылись в чреве фургона. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Смотреть было больше не на что. Я поднялся, отряхнул штаны и неспешно побрёл назад, к нашему «Борову». На импровизированном очаге из камней еще тлели угли, а каша в котелке хорошенько разогрелась и даже слегка подгорела, распространяя аппетитный запах. Гном всё так же храпел, растянувшись в кабине. Его раскатистый храп явно мешал соседям, которые пытались устроиться на ночь. — Слышь, пацан! — негромко, но отчетливо позвал один из них, тот, что лежал с краю, приподнимаясь на локте. В его голосе сквозила раздражённая усталость. — Ну? — недовольно буркнул я, внутренне обижаясь на это снисходительное «пацан». — Пни там напарника своего, чего он как медведь в спячке разревелся? Спать мешает. Я замер. Спустить такое — значит поставить себя в положение шестерки. Но и лезть на рожон — сомнительная перспектива. — Тебе надо, ты и пни, — тихо, но очень чётко, так, чтобы быть услышанным, ответил я. — Чё?! — сосед вздрогнул от такой наглости, и его лицо стало краснеть даже в сумерках. Щенок, что сказал? Повтори! — Тебе надо, ты и пинай, — повторил я, и, подумав, добавил, — коли жизнь не мила… — Да я… да ты… Ах ты ж!.. — зарычал сосед. Он попытался резко подняться, но не рассчитал, смешно ткнулся лицом в землю и рухнул обратно на свой брезент, вызвав хриплый хохот своего товарища. Нарываться на полноценный конфликт я не хотел, но отступать было уже поздно. — Ты чего тут разлёгся, дурень, людей беспокоишь? — неожиданно раздался спокойный, хриплый голос Гнома. А через секунду из кабины «Борова» спрыгнул и он сам. Он не выглядел сонным, его маленькие, глубоко посаженные глаза впились в моего оппонента. Но ответить тот не успел. К нашему бивуаку быстрым, решительным шагом подошёл тот самый Хмурый. Он наклонился к уху Гнома, что-то негромко сказал. Тот кивнул, его лицо стало серьёзным. Он перевёл тяжёлый взгляд на меня. — Собирайся, поехали. Дело есть. — А каша как же? — спросил я, с сожалением глядя на дымящийся котелок. — Оставь. Не пропадёт. Парни проследят, чтобы не стащили, — буркнул Гном и покосился на наших соседей. В его голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. — Правда ведь, парни? Те молча, угрюмо кивнули. Авторитет Гнома был веской аргументацией.

По лицу Гнома — на котором читались только усталость и презрение ко всему миру, — я сразу понял: расспрашивать бесполезно. Но язык мой повернулся сам, предательски сорвавшись на шепот: — Куда мы? — На кудыкины горы, — ожидаемо буркнул он, даже не повернув головы. А спустя минуту, добавил, ткнув меня в плечо тупым коротким пальцем: — Башкой крути по сторонам. Если что заметишь — не зевай, сразу ори. Усвоил? Я лишь кивнул, садясь в кресло. Гном, кряхтя, втиснулся за руль, и «Боров», содрогаясь всем своим стальным телом, ожил. Выкатываясь за пределы лагеря, Гном старательно вилял между машинами и прочей техникой. И только когда за спиной остались последние костры, от души вдавил педаль газа в пол. Мотор взревел, и мы пристроились в кильватер багги Энгельса, которая, казалось, не ехала, а скакала по кочкам. Гном добавил газу, обрушивая на меня все разом: слепящую глаза пыль, хлесткий ветер, вырывающий слезы, оглушительный рев мотора, вбивающийся в виски. Мгновенно ожили все подугасшие за короткий перерыв ощущения. Но ехали мы быстро, поэтому до точки добирались недолго. Мне даже головой крутить не пришлось — огромный столб пыли был виден за километры. Его можно было принять за песчаный смерч, но ветра сейчас не было. Энгельс тормознул на небольшом взгорке, за ним встали и мы. Долго молча стояли, вглядываясь вдаль. Мне бинокля, разумеется, не досталось, поэтому я видел лишь размытое марево, в котором угадывались неясные, плавающие силуэты. Блики уходящего за горизонт солнца слепили, отражаясь от каких-то стекол или металлических поверхностей. Но одно я понял совершенно точно — техники там было много. Очень много. — И кто это такие, мать их? — проскрипел Гном, разминая затекшую шею. В его голосе слышалось не столько любопытство, сколько раздражение, как у хозяина, обнаружившего на своем пороге стаю бездомных псов. — Догони, спроси, — нехотя, сквозь зубы, бросил Энгельс. Я смотрел на его профиль — а таким растерянным и, пожалуй, даже напуганным я его еще не видел. Он привык чувствовать себя королем этой выжженной земли на много километров вокруг. Обнаружить, что есть сила, способная бесцеремонно и громко явиться в его владения, было для него ударом ниже пояса. Мы простояли на том взгорке почти до полной темноты. Степь поглотила солнце резко и безжалостно, как это всегда бывает у моря. Сначала все вокруг налилось багровым, потом фиолетовым, а через считанные минуты на нас накатила густая, почти осязаемая синева ночи. Мне, разумеется, ничего не объяснили. Гному Энгельс что-то буркнул, но и тот лишь хмуро хмыкнул в ответ. Однако, когда мы вернулись в лагерь, стало ясно: случившееся всерьез всколыхнуло «Волков». Тревогу объявили с ходу. Уже минут через десять длинная вереница разнокалиберных машин — от вездеходов на огромных колесах до мотоциклов с колясками — вытягивалась в колонну, готовясь к выступлению. Картина была сюрреалистичная: рев десятков моторов, перекрываемая матерщина координаторов, едкий дым выхлопных труб, повисший в безветрии густым облаком, и сотни лучей фар, которые яростно резали ночную степь, выхватывая из тьмы чахлые кусты и перекати-поле. Со стороны наша процессия, увешанная фонарями и мигающими огнями, могла бы сойти за какой-то новогодний экспресс в аду — до того нелепо и «празднично» она выглядела в этой мертвой тишине. — Сколько до моря? — крикнул я Гному, пытаясь перекричать оглушительную какофонию. — Часа два, если таким темпом! — проревел он в ответ, едва удерживая руль на очередной кочке. Темп у нас и впрямь был не быстрый. Каменистая степь, поглощенная непроглядной теменью, не располагала к лихачеству. Фары выхватывали ухабы и камни, которые словно вырастали прямо перед капотом. Но всё же насчет двух часов Гном ошибся. Минут через сорок этой тряски, от которой немели зубы, впереди, прямо по курсу, появилась тревожная зарница. Сначала — одна одинокая точка, похожая на звезду. Но звезды не горят таким яростным, почти гневным оранжевым светом. По мере нашего приближения точка раздувалась, превращаясь в зарево. Огромное, зловещее, оно полыхало над горизонтом, окрашивая низкие облака в багровые тона. Стало ясно — горит что-то большое. Очень большое. И сложно было не связать путешествующий караван с этим пожаром. Ледяная догадка уже сжимала мне сердце, но я гнал ее от себя. И все же, чем ближе мы подъезжали, тем больше я с ужасом узнавал знакомые очертания холмов, силуэты одиноких рощиц. Горел Берей. Не доехав километра, багги Энгельса резко замерла, подавая сигнал остановки. Колонна встала. — Утра ждать будем! Сейчас соваться — себя хоронить! Ни хрена не видно! — прямо в ухо прокричал мне Гном, заглушая мотор. Но я уже не слушал. Мои глаза были прикованы к городу. Сквозь дым и пламя я пытался разглядеть хоть что-то. И единственная мысль, жгучая, всепоглощающая, вытеснила все остальное: Что с Катей? Пробормотав что-то невнятное Гному, я рывком открыл дверцу «Борова» и выпрыгнул на землю. Издалека донёсся его хриплый крик: «Куда, дурень?! Вернись!» Но его слова уже не имели значения. Я, не оборачиваясь, со всех ног рванул к пожарищу. Первые тела я увидел сразу за проломом в заборе. Судя по остаткам одежды — местные жители. Не стража, а простые люди, которые до последнего пытались защитить свои дома. Они лежали в неестественных, сломанных позах. Возле главной улицы я наткнулся на настоящую баррикаду из телег и мебели — ее просто разнесли в щепки. Судя по характерным воронкам и выбоинам в стенах, у нападавших было не только стрелковое оружие. Здесь поработало что-то тяжелое. Пушки или минометы. А может, и кустарные катапульты, что швыряли все подряд. Морской ветер гулял по улицам, которые больше не были улицами. Город был мертв, но он еще не остыл, он корчился в предсмертной агонии, и я был единственным, кто слышал его хрип. Пройдя до переулка, я свернул за угол, на площадь у колодца, и замер, наткнувшись на трупы. Человек пять, может, шесть. Не просто убитые, а растерзанные. Кто-то пытался оказать сопротивление здесь, на открытом месте, и был за это наказан. Над трупами уже кружили мухи, их низкий, деловитый гул вписывался в похоронную симфонию горящего города. Я перешагнул через лужицу, черную и густую, и почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Господи, только не здесь. Только не ее. Каждый шаг отдавался в висках молотом. Каждый шорох за спиной — скрип обрушивающейся балки, шелест тлеющих углей — заставлял оборачиваться, судорожно хватаясь за рукоять ножа. Я видел следы «работы» захватчиков: распахнутые настежь двери, вывороченные сундуки, разбитую утварь. Они забрали все, что представляло хоть какую-то ценность, а что не могли забрать — сожгли.

Нет. Она жива. Она умная девочка. Она знает тайник в конюшне, под лестницей, — маленький, каменный мешок, куда мы прятались, играя в прятки. Она могла туда залезть. Должна была. Я побежал, уже не таясь, спотыкаясь о обломки и тела. Воздух вырывался из легких свистом. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Вот он, наш переулок. И наш дом. Он стоял. Целый, если не считать копоти на стенах и выбитых окон. Ворота снесены тараном. Дверь сорвана с петель и валялась рядом, изрубленная топорами. «Катя!» — хотел я крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный шепот. Я влетел внутрь. Главная комната была разгромлена. Стол перевернут, сундук вскрыт, и его содержимое — одежда, — разбросано по полу. Сердце заколотилось с новой, болезненной силой, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Я выскочил из дома, и ноги сами понесли меня к длинному, низкому зданию конюшни. В голове стучала одна мысль: тайник. Дверь в конюшню висела на одной петле. Внутри пахло навозом, сеном и пылью, но не живыми лошадьми — их стойла стояли пустые, ворота распахнуты. Я рухнул на колени перед узким пространством под лестницей, впихнул туда руку, вожделенно ощупывая каждый сантиметр грязного каменного пола. Ничего. Только паутина и холодный камень. Пустота. Отчаяние подступило к горлу. Где еще? Погреб? Кладовка? Или она ушла с хозяевами? Ашот, Марта, слуги… рабы... Я не нашел ни одного тела. Шанс, что они смогли спастись, был. Хозяйская лодка всегда стояла у причала. Десять человек на ней помещались легко. Уйти морем — единственный разумный шанс. Бежать к причалу? — пронеслось в голове. — А смысл? Если они уплыли — я только время потеряю. А если нет… Мысли путались. Я заставил себя дышать глубже. Паника сейчас ни к чему, если случилось, то оно и так случилось. А вот дом и усадьбу надо обыскать досконально. Метр за метром. Вернувшись в конюшню, я принялся шарить по полкам, заваленным хламом. Руки дрожали. И вот удача — мои пальцы наткнулись на знакомую прохладную форму керосиновой лампы. Рядом, в жестяной коробочке, нашлись и спички. Я долго возился, чиркая дрожащими пальцами — раньше мне, мальчишке, такое не доверяли, — но на четвертый раз фитиль наконец-то поймал огонек. Я отрегулировал пламя, и мягкий, желтый свет разлился по конюшне, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Со светом стало хоть немного, но спокойнее. Я обошел все стойла, заглянул в каждый угол — ни души. Лошадей, ясное дело, угнали. Пропала и «Нива». Больше взять здесь было нечего. Из тайника я извлёк свой арбалет и колчан с тремя болтами. Знакомый вес в руках вернул крупицу самообладания. Я взвёл тетиву, вложил болт и, прижав оружие к плечу, почувствовал себя чуть менее беззащитным. С арбалетом наготове я вернулся в дом. Тишина здесь была по-прежнему гнетущей, но теперь ее нарушал треск огня в лампе. Я медленно прошёлся по хозяйской части первого этажа: кабинет Ашота с вывернутыми ящиками письменного стола, гостиная с порванными диванами. Ничего, кроме жуткого, методичного бардака. Заглянул в маленькую каморку Линды — та же картина. Продукты из кладовой исчезли все до крошки, лишь на гвозде висел одинокий, насмешливый пучок сушёного укропа. Оставался второй этаж. Лестница скрипела под ногами, каждый звук казался оглушительным. Наверху, прямо напротив лестничной площадки, дверь в кладовку для белья. Она была приоткрыта. Я толкнул ее плечом, и свет моей лампы упал на тело. Женское тело, лежавшее лицом вниз в луже уже почти загустевшей крови. Но по платью, по знакомым туфлям — это была несомненно Марта. Как именно ее убили, я с первого взгляда не понял, но то, что над ней покуражились, очевидно. Пол вокруг был залит кровью, на стенах брызги. Я опустился на корточки, рука сама потянулась, и я кончиками пальцев дотронулся до ее щиколотки. Кожа была холодной. Никаких сомнений. Я встал, и меня чуть не вырвало. Отвернулся, прислонился лбом к косяку двери. Господи… Марта. И снова главный, жгучий вопрос: где Катя? Думать о том, что я могу найти ее здесь, в этом аду, я не смел. Каждый шаг по коридору второго этажа был пыткой. Я заглядывал в комнаты, и мои губы шептали беззвучную молитву, обращенную к любым богам, которые могли услышать: «Только не это. Что угодно, но не это. Не сейчас. Не здесь». Я подошёл к двустворчатой двери в гостиную, где стоял старый рояль. Марта любила играть по вечерам. Толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. И замер на пороге. Лампа выхватила из мрака знакомые очертания: черный лакированный корпус рояля, разбросанную мебель. А потом взгляд скользнул дальше, в самый темный угол комнаты, куда свет почти не достигал. И там, на персидском ковре, съежившись, лежало еще одно тело.

Глава 20

На негнущихся, ватных ногах, я сделал несколько шагов вперед. Силуэт в полумраке действительно был слишком крупным для ребенка, но это знание, пришедшее из мозга, никак не могло пробиться сквозь ледяной ужас, сковавший все тело. Дрожь, предательская и мелкая, не унималась, отдаваясь стуком в висках. И в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра снаружи, труп — как я думал, — застонал. Тихо, хрипло, почти беззвучно. Но этого хватило. Адреналин резко и болезненно вколотился в кровь. В мгновение ока я оказался рядом, присев на корточки, отбросив в сторону арбалет. Свет керосиновой лампы, дрожащий от моей же трясущейся руки, выхватил из мрака изуродованное лицо. Это был Ашот. Кто-то поработал над ним со знанием дела. Левая щека распухла и пошла синюшными разводами, губа рассечена, из носа и уха натекла, и уже запеклась бурая кровь. Но черты лица, хоть и искаженные, были вполне узнаваемы. — Артем? Это ты? — едва слышно произнес он. Глаза, мутные и невидящие, с трудом сфокусировались на моем лице, освещенном лампой. — Да, — кивнул я, и собственный голос показался мне чужим. Горло сжал спазм. — Я. Он попытался приподняться на локте, но сил хватило лишь на судорожный вздох. — Где Марта? Что они с ней сделали? Отвечать было нечем. Правда — единственное, что я мог ему дать сейчас. Горькое и бесполезное лекарство. — Она умерла. Он не закричал, не застонал. Просто зажмурился, так крепко, будто пытался выдавить из себя всю оставшуюся жизнь. По его виску скатилась слеза, оставив чистый след на запыленной, окровавленной коже. В голове стучала одна только мысль, один только вопрос, от которого холодело внутри. — Вы знаете, где Катя? — выдавил я, боясь услышать ответ. Ашот медленно открыл глаза. — Её забрали. Вместе с Линдой… — он сглотнул ком в горле, и это далось ему с огромным трудом. — Кто? Вы знаете, кто они? — я схватился за эту соломинку, как утопающий. — Помнишь, я рассказывал тебе про Свободный Город? — Помню. — Эти люди… оттуда, — прохрипел Ашот. — Мне сказал один из них… когда пытался убедить меня отдать ему золото. «Неделя пути до рая», — так он сказал… — Вы уверены? — мне нужно было услышать подтверждение. Любая зацепка, любая тропка, ведущая к Кате. — Абсолютно, — в его голосе прорвалась та самая, знакомая упрямая нота, которую я так часто слышал во время наших, точнее его, монологов. Но сейчас она звучала как предсмертный хрип. — Артем… Мне уже всё равно. А тебе жить… — он снова захрипел, начал давиться кашлем, и долгие секунды я слушал, как воздух со свистом рвется через его поврежденные легкие. Когда приступ прошел, он стал ещё бледнее. Его пальцы судорожно елозили по пыльному полу. — На чердаке… там, где труба от камина, сбоку… Спрятана коробка… Забери её… Только никому не показывай… помни, люди злые… Люди… Он дёрнулся всем телом, как от удара током, его рука беспомощно шлепнулась на пол, пальцы разжались. Я прислушался. Ничего. Ни хрипа, ни шепота, ни даже звука дыхания. Только вой ветра в щелях дома да отдаленное карканье воронья. Ашота не стало. Жаль, конечно. Ворчун, упрямец, вечно носившийся со своими принципами. Но при всех своих минусах, дядька хороший был, не подлый и не жадный. Не таким должен был быть его конец. Но как бы там ни было, его последние слова подарили мне огонек. Катя жива. И это главное. Это всё, что имело теперь значение. Не тратя время на бессмысленный обход остальной части дома, где меня ждали лишь призраки и разгром, я направился к лестнице, ведущей на чердак. Деревянные ступени, старые и рассохшиеся, предательски скрипели и прогибались под ногами, грозя обрушиться в любой момент. Но я не обращал внимания, поднимаясь наверх. Арбалет остался лежать внизу, в руках я сжимал только дрожащий кружок света своей лампы. Люк с трудом поддался, с грохотом отъехав в сторону. Меня окутало облако затхлого, спертого воздуха, пахнущего столетней пылью, древесной гнилью и все тем же едким дымом, что стал теперь вечным спутником этого города. Я сунул лампу в черную пасть проема и вскарабкался внутрь. Чердак был нежилым. В пляшущих тенях от лампы метались призраки паутины, толстые, седые от времени. В углах громоздились кучи, укрытые брезентом, стояло несколько рассохшихся ящиков с каким-то хламом. Почти в центре, массивная и темная, маячила кирпичная кладка каминной трубы. Стараясь не поднимать столбы пыли, я, согнувшись в три погибели, подобрался к ней. Пальцы заскользили по шершавому, холодному кирпичу, выискивая неоднородность, щель, любое свидетельство тайника. На первый взгляд — ничего. Глухая стена. Но Ашот не стал бы врать в последние секунды своей жизни. В самой кладке укрыть что-то было сложно, а вот в толще засыпки, у самого основания, — вполне. Я опустился на колени и начал ворошить смесь золы с песком. Долго искать не пришлось. Пальцы почти сразу наткнулись на что-то твердое и ребристое. Я отгреб засыпку. На свет появилась аккуратная жестяная коробка, старая, из-под конфет, с выцветшим рисунком. Сердце забилось чаще. Поставив лампу рядом, я ногтями поддел тонкую, прикипевшую крышку. Она поддалась с тихим хрустом. Внутри, аккуратными, плотными столбиками, поблескивая тусклым матовым блеском, лежали золотые монеты. Целое состояние. Я даже не стал их считать на месте, просто быстрыми движениями переложив тяжелые, холодные кружочки в глубокий внутренний карман куртки. Они отдавали в тело ледяным холодом металла. «Вот интересно, — мелькнула ядовитая мысль, — проигрался до продажи рабов, а у самого такая кубышка припрятана. Или это на самый черный день?» Среди монет, завернутое в обрывок мягкой замши, лежало кольцо. Мужское, массивное, с большим прозрачным камнем, игравшим в свете лампы холодными искрами. Золото, однозначно. А камень… Слишком чистый, слишком идеальный. Судя по крошечной выбитой пробе «585», колечко было не местным, из Старого мира. И камень, скорее всего, искусственный. Но здесь, в этом мире, происхождение камня уже не играло роли. Выращенные драгоценности ценились не меньше настоящих, а за свою безупречную чистоту порой и дороже. На всякий случай я ещё раз тщательно прошелся рукой по засыпке вокруг, но больше ничего не нашел, и прихватив лампу, так же осторожно спустился вниз, в мир, где у меня появилась цель. План — нет, пока еще не план, а лишь яростное, неоформленное намерение — кристаллизовалось в моей голове. Не знаю пока как, не знаю на чём, но мне нужно попасть в этот проклятый Город. Другого пути у меня не было. Причем выдвигаться нужно как можно скорее, пока не замело следы ушедшего каравана. Сколько они продержатся? Если без дождя, неделю. Может, чуть больше. А вот если дождик подмочит — всё, конец. Придавленная колесами трава поднимется, и ищи свищи тогда ветра в поле. Самостоятельно найти Город — теперь я это понимал со всей ясностью — задача архисложная. Особенно когда из всех доступных инструментов для ориентирования есть лишь самодельная карта с кучей «белых пятен» и самый обычный компас. А транспорт? Угнать «Борова»? Допустим, удалось. Машина мощная, оторваться от погони можно. Но что с топливом? Прожорливый монстр, жрет он литров двадцать по ровному, а если петлять по бездорожью, там и все тридцать набежит. А до Города — минимум две тысячи километров, по самым оптимистичным прикидкам. Вот и выходит — пять сотен литров. И даже если вдруг топливо найдется, куда его грузить? Бочку в кузов — максимум. Плюс собственный бак на сотню литров. Выходит запас хода километров на тысячу, плюс-минус. А ведь «Борова» надо еще как-то незаметно угнать… Вариант с мотоциклом выглядел не менее бестолковым. Да, аппетит у железного коня на порядок меньше, но и запас топлива — смехотворный. Средний байк — бак на двадцать литров, плюс две канистры по двадцать же можно повесить по бокам. Итого шестьдесят. При расходе литров пять на сотню — та же самая тысяча километров. В лучшем случае. А если встретятся горы? Болота? Песок? Все эти трезвые, безрадостные расчеты промелькнули у меня в голове, пока я спускался с чердака и стоял в пустом зале, глядя на бездыханное тело Ашота. И надо признать, ни капли уверенности в успехе они мне не добавляли. Только злую, холодную решимость идти до конца. Обратный путь к лагерю волков-байкеров показался мне бесконечно долгим, словно растянутым в липкой, смоляной паутине кошмара. Если дорога туда была наполнена напряженным ожиданием, то теперь её заполнила гнетущая, осязаемая тяжесть увиденного. Зарево пожаров отбрасывало пляшущие тени на дорогу, делая её похожей на дорогу в ад. Треск горящего дерева и шипение пламени сливались в сплошной оглушительный гул, а порывы ветра, рожденные пожаром, не столько раздували огонь, сколько несли на себе хлопья пепла и искры, осыпавшие меня, как дьявольский конфетти. Но хуже всего были трупы. Они попадались постоянно, делая путешествие максимально «незабываемым». В темноте много не разглядишь, но мозг, привыкший к ужасам этого мира, достраивал картину сам. Смутные очертания в кровавых лужах, неестественно вывернутые конечности, черные от копоти силуэты, намертво вцепившиеся в порог собственного дома. Мне показалось, что те дома, которые не успели разграбить, попросту сжигали вместе со всем содержимым, а иногда, страшно подумать, и с теми, кто не успел выбраться. Даже совсем крохотную, слепленную из глины и соломы мазанку, где по определению не могло быть ничего ценного, кто-то методично облил бензином — едкий, не успевший выветриться запах всё ещё витал в воздухе, — и поджёг. Она теперь тлела, как брошенный окурок, символизируя абсолютное, бессмысленное уничтожение. На фоне этого тотального хаоса и разрушения, оставшийся нетронутым дом Ашота, его каменная крепость, выглядел странно. Как аномалия. Неужели не хватило бензина? Или, что куда более вероятно, грабители рассчитывали вернуться сюда снова, оставив его про запас, как консерву, которую можно вскрыть позже? Как бы там ни было, вскоре я уже покидал это объятое огнём и смертью место, чувствуя, как тяжесть происшедшего впитывается в меня, в мою одежду, в кожу, становясь частью меня самого. — Совсем спятил? — хмуро, сквозь стиснутые зубы, встретил меня Гном, когда я, как тень, пряча за спиной арбалет, вполз в кабину. Его глаза в полумраке блестели, как у старого, озлобленного волка. — Жить надоело? Оправдываться я не хотел, да и не видел в этом смысла. Какая ему, в сущности, разница, что я чувствовал? Поэтому просто промолчал, откинувшись на сиденье и закрыв глаза, делая вид, что не слышу. — Ну-ну. Молчи, — не дождавшись ответа, мрачно бросил он, швырнув наружу окурок. Так и просидели мы остаток ночи в тягостном, неловком молчании. Он — за рулём, то и дело закуривая новую сигарету, я — рядом, делая вид, что сплю, но на самом деле прислушиваясь к каждому звуку. С первыми лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь плотную пелену дыма, вся наша мотомашинная рать ожила, заурчала моторами и, неторопливо, как похоронная процессия, двинулась в сторону города. Вернее, туда, где он был ещё вчера. Огонь там уже в основном стих, не найдя новой пищи. Но зрелище открылось ещё более удручающее, чем ночной кошмар. Теперь всё было видно в деталях. Дымилось всё — каждый камень, каждый остов. Несгоревшие каменные строения стояли, как черные, обугленные скелеты, с выгоревшими глазницами окон и пустыми дверными проемами. Крыши почти везде провалились, обнажив почерневшие балки. Всё, что было деревянного — заборы, сараи, внутренние перегородки, — лежало на земле унылыми, серыми кучами пепла, в которых кое-где тлели угольки. Воздух был густым и маслянистым, им было тяжело дышать. Живых жителей я не видел. Ни одного. Судя по всему, те немногие, кому удалось выжить в этой мясорубке, при нашем приближении ушли в сторону моря, бросив всё. Но их, если судить по количеству разбросанных повсюду, в самых неестественных позах, тел, было совсем немного. Смерть здесь работала быстро и эффективно. — И что мы тут ищем? — спросил я Гнома, наблюдая, как он, пыхтя, попытался влезть в окно полусгоревшего дома, но не смог, с грохотом опрокинувшись на спину в кучу битого кирпича и шлака. — А ты сам подумай, что можно здесь искать? — недовольно зыркнул он на меня, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая пыль со штанов и куртки. В его голосе сквозила усталость и раздражение. — Думаешь, эти, — кивнул я в сторону степи, откуда пришли мародёры, — что-то ценное оставили? — Надеюсь, — коротко бросил он через плечо и снова полез в пролом, на этот раз более удачно. — Надежда, последнее, что у нас есть. Кроме ствола, разумеется. Больше я его ни о чём не спрашивал. Провозившись внутри минут десять, он вышел оттуда ещё более чумазый, с сажей на лбу, и без видимых трофеев. В следующем доме, судя по его разочарованному плевку, тоже ничего не нашлось. Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы унести. Судя по тому, что наши «соседи» — а двигались мы растянутой цепью, методично прочёсывая улицу, — выглядели такими же недовольными и угрюмыми, у них тоже «не клевало». Ругательства, долетавшие из разных концов, красноречиво об этом свидетельствовали. Но, несмотря на это, волки-байкеры не отчаивались. Азарт поиска, вцепившийся в них, был сильнее усталости и разочарования. Кто-то подогнал уцелевшую телегу, и на неё стали сваливать то, что изначально считали хламом, — тряпьё, старые одеяла, какие-то жестяные банки и прочий скарб, который мог представлять хоть какую-то ценность. Я же, предоставленный сам себе, бесцельно ходил туда-сюда по выжженной улице, делая вид, что тоже участвую в этом мерзком пиршестве стервятников. Я заглядывал в пустые глазницы домов, пинал ногой обугленные доски, но мысли мои были далеко. Внутри бушевала буря. Первоначальный, наивный план — как-то обустроиться среди Волков, затеряться в их стае и выживать — теперь казался не просто глупым, а предательским. Мысль о сестре, одинокой и испуганной, томящейся в неволе, жгла мне душу. Вырвать её оттуда, любой ценой, — вот единственная цель, которая теперь имела смысл. Она была тем маяком, который не давал мне окончательно погрузиться в отчаяние. Варианты действий перебирались в голове с бешеной скоростью, сталкиваясь, ломаясь и рассыпаясь в прах. Украсть «Борова» и уйти одному? Самоубийство. Подговорить Гнома? Бред. Ни одного толкового, хоть сколько-нибудь реалистичного плана пока не находилось, и от этого внутри нарастала паническая, беспомощная ярость.

— Иди сюда! — из темного провала окна очередной покосившейся халупы донёсся хриплый, сдавленный крик Гнома. Его голос, обычно полный циничной бравады, сейчас звучал иначе — в нём слышалась срочность, даже азарт. Я лениво поднялся с обломка кирпичной стены, где сидел, наблюдая за мрачным пейзажем вымершего города, и нехотя поплёлся к источнику звука. Подойдя ближе, я осторожно заглянул в тёмный прямоугольник окна. Рама сгорела, оставив после себя лишь щербатый проём, похожий на беззубый рот. Внутри царил полумрак, который едва разгоняли лучи послеполуденного солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в сгоревшей кровле. В этом хаосе, среди груд обломков копошилась знакомая приземистая фигура. Негромко, но выразительно матерясь на всём известном языке, Гном с упорством бульдозера ковырялся в дальнем углу второй комнаты. Он стоял на коленях, его мощные плечи были напряжены, а спина, обтянутая кожанкой, покрылась пылью и сажей. Он пытался расчистить завал и приподнять тяжёлую, почерневшую от времени потолочную балку, которая рухнула, образовав собой скорбный саркофаг. — Что там? Уж не золотой ли слиток? — спросил я, безуспешно отмахиваясь от облака едкой пыли, поднятого его движениями. Пыль въедалась в нос, гортань, мельчайшими частичками оседала на зубах. — Помоги, блин, говорю! Не видишь, что ли? — рявкнул он в ответ, не отрываясь от своей работы. В его голосе сквозил не привычный мне раздражённый тон, а какое-то новое, незнакомое напряжение. Вздохнув, я окинул взглядом хлипкое состояние жилища. Стены, сложенные вперемешку из камней и самана, кое-где просели и покрылись глубокими трещинами. Крыша в первой комнате где балка еще держалась, просела угрожающим пузом, и казалось, что один неверный шаг, один громкий звук — и всё это шаткое сооружение сложится как карточный домик, похоронив под грудой камня и меня, и моего неугомонного напарника. Риск был огромен, но и бросить его одного я не мог. Перешагнув через низкий подоконник, я оказался внутри. Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку. Приблизившись вплотную к Гному, наконец смог разглядеть, что же так старательно, с таким упорством, он пытался освободить из-под завала. Из-под груды обломков и тяжёлой балки торчала человеческая нога, одетая в стоптанный, покрытый грязью ботинок. И эта нога… она дёрнулась. Слабый, едва заметный спазм, но он был. — Живой? — глупо спросил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Лица я не видел, человек лежал ничком, заваленный по самую шею, но по сложению и одежде можно было предположить, что это мужчина. — А ты как думаешь, стал бы я с трупом так заморачиваться? — прохрипел Гном, и его глаза, блеснувшие в полумраке, метнули на меня уничтожающий взгляд. — Хватит вопросы задавать! Я приподниму, а ты хватай его и тяни! Быстро! Не дав мне опомниться, он снова ухватился за балку. Его пальцы, грубые и исцарапанные, впились в шершавую, рассохшуюся древесину. Мышцы на его шее и руках напряглись до предела. Он сделал глубокий вдох, и из его груди вырвался не крик, а какой-то низкий, звериный рёв, рёв человека, выжимающего из себя все силы. И тогда тяжёлая балка, с противным скрипом, медленно, буквально по сантиметру, начала отрываться от пола, освобождая придавленное тело.

Глава 21

— Дедушка Капча? — вырвалось у меня, когда из-под груды битого кирпича и щепы показалось знакомое лицо, бледное, как мел, и присыпанное серой пылью. Я узнал его, но ответа не дождался — старик был в беспамятстве. Его веки, тонкие и синеватые, не шевелились. — Знаешь его? — рявкнул Гном, с грохотом опуская на место обломок балки. Лицо Гнома, всегда грубое, сейчас и вовсе напоминало каменную глыбу: вся кожа была в липкой саже и пыли, а на лбу отчетливо висели бисерины пота, смешавшиеся с грязью и оставившие мутные дорожки. — Да, это торговец с базара, — торопливо ответил я, чувствуя, как в горле застревает ком. — Хороший, добрый дядька! — Ну тогда давай вытащим его, пока это гнездо совсем на нас не рухнуло, — качнув головой, Гном сплюнул под ноги черной от сажи слюной и, не раздумывая, наклонился, ухватив старика под мышки. Я подхватил деда за ноги, и мы, спотыкаясь о развороченные доски, понесли его прочь от зыбкого завала. Оказавшись на улице, Гном аккуратно, почти по-отечески, приподнял старика и, подтянув к себе валявшийся рядом обрывок мешковины, ловким движением свернул его и подложил под голову раненому. Крови на старике я не видел, но то, что его сильно потрепало, было очевидно: его халат был в разрывах, ботинки куда-то подевались, а левая рука неестественно вывернута. — Дай воды, — коротко бросил Гном, протягивая руку. Я снял с пояса фляжку, вложил ему в ладонь. Гном ловко, одним движением, избавился от пробки и, приподняв голову деда, несколькими уверенными, бережными движениями намочил ему виски, лоб, впалые щеки, а затем, отогнув ворот, плеснул немного воды за шиворот. Сначала ничего не происходило, но потом, словно просыпаясь, дед Капча медленно, с огромным усилием, открыл глаза. Они были мутными, затуманенными болью и непониманием. — Дедушка Капча! Это я! Вы узнаете меня? — наклонился я совсем близко, стараясь поймать его взгляд. — Артёмка? — прохрипел старик, и его голос был похож на скрип ржавой двери. Этот тихий звук вызвал недоуменный взгляд Гнома. — Артёмка? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то помимо удивления — настороженность. — Да, дедушка Капча, Артемка! — отмахнулся я от Гнома, не отрываясь от лица старика, заглядывая в его потухшие глаза, в которых медленно проступала искра осознания. Тот прищурился, посмотрел на меня мутным, плывущим взглядом, потом с неимоверным усилием перевел его на Гнома, стоящего чуть поодаль. Лицо деда исказилось гримасой, он сморщился, словно от резкой боли, и его губы шевельнулись, выдыхая чуть слышное: — Что? Я вас не слышу! — наклонился я еще ближе, почти касаясь его щеки ухом. — Пусть он уйдёт… — сделав сверхъестественное усилие, прошептал дед, и в его глазах мелькнул неподдельный страх. Спорить Гном не стал, лишь скривился, покачал головой, но без возражений отошел на несколько шагов, сделав вид, что изучает покореженные огнем ворота. — Говорите, дедушка Капча, я слушаю! — шепнул я. — Ты знаешь… где мой дом? — едва слышно, на одном лишь выдохе, прохрипел дед. Дыхание его стало прерывистым, клокочущим. — Да, знаю, — закивал я. — У самого обрыва. — С задней стороны… будка… собачья… — каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Сдвинешь её… под ней… — тут его голос сорвался в хриплый, булькающий стон, он захрипел, засучил ногами по земле, выписывая по пыли судорожные дуги, и затем, выгнувшись всем телом, резко обмяк и затих. Пустой, остекленевший взгляд уставился в низкое, свинцовое небо. — Что он тебе сказал? — тут же подскочил Гном, его голос вернул меня в реальность. — Сказал про будку… за его домом, — не стал скрывать я. — Вроде… зарыто там что-то… — Знаешь где это? — нетерпеливо, сжимая мою руку выше локтя, спросил Гном. В его глазах горел уже не просто интерес, а жесткая, практичная решимость. — Ну да, — кивнул я, глотая горький комок. — Недалеко. Метров триста вниз, к морю.

Мы не пошли сразу, чтобы не привлекать внимания. Еще с полчаса поковырялись в развалинах, делая вид, что разбираем завалы. Воздух был густым и едким, от дыма еще недавно полыхавших домов першило в горле. Пыль, поднятая обвалом, медленно оседала, покрывая все — и камни, и лица, и нашу одежду — тонким слоем серой муки.

Потом, обменявшись краткими взглядами, мы осторожно, будто невзначай, стали смещаться с общей линии. Нырнули в узкий проулок между двумя почерневшими от огня домами, и пошли задами, через выгоревшие огороды и разбитые дворы.

Эта улица, в моей памяти шумная и живая, лежала в руинах. От некоторых построек остались лишь угольные скелеты, от других — груды кирпича и искореженной черепицы. Ветер гулял по пустынным пролетам, поднимая вихри пепла и разбрасывая обгоревшие клочья бумаги. Мы двигались быстро, пригнувшись, стараясь не ступать на открытые места. Гном шел впереди, его невысокая, кряжистая фигура постоянно была в напряжении, голова поворачивалась, сканируя округу. Я следовал за ним, чувствуя, как по спине течет холодный пот — казалось, за нами следят из-за каждого угла.

Дом деда Капчи стоял на отшибе, почти у самой кромки обрыва, с которого открывался вид на свинцово-серое, неспокойное море. Мы увидели его одновременно — небольшой, деревянно-саманный, с почерневшей от сажи крышей. Одна стена была сильно повреждена огнем, но в целом он держался крепче других.

— Вон он, — кивнул я Гному, и мы, прижавшись к остаткам плетеного забора, замерли, прислушиваясь. Ничего, кроме завывания ветра и далекого плеска волн.

Двор был заброшенным, заросшим бурьяном. Будка, большая, деревянная, когда-то покрашенная в рыжий цвет, а теперь облупившаяся и посеревшая от непогоды, стояла у самого забора, вплотную к каменному фундаменту дома, в тени разлапистой старой груши.

Гном, не дожидаясь, подошел к ней и попытался сдвинуть с места. Будка лишь слегка качнулась. — Тяжелая, черт, — проворчал он, упираясь плечом в стенку. Я подошел помочь. Дерево было шершавым и влажным на ощупь. Мы налегли вдвоем, и будка с противным скрежетом поползла по земле, обнажив плотно утоптанную, лишенную травы площадку.

Гном, встав на колени, провел ладонью по грунту. — Кто-то поработал, — бросил он коротко. — Земля рыхлая, не утоптанная.

Он сдернул с пояса большой тесак и вонзил его в грунт. Земля легко поддавалась. Я встал на стреме, наблюдая за улицей и прислушиваясь к каждому шороху. Гном копал быстро, яростно, отбрасывая комья глины. Вскоре лопата с глухим стуком ударилась о что-то металлическое.

Он ускорился, расчистил ямку, и на свет появился небольшой, чуть больше сапожной коробки, железный ящик. Он был похож на стандартный ящик от патронов, но более старый, с заклепками по углам и следами ржавчины. На крышке виднелось какое-то клеймо, но разглядывать его сейчас не было времени.

Гном вытащил находку, отряхнул от земли и вложил мне в руки. Ящик был на удивление тяжелым для своих размеров. В руках он лежал холодный, безмолвный и многообещающий.

— Ну что, Артемка, — хрипло произнес Гном, отирая пот со лба грязным рукавом. — Поглядим, за что старик жизнь отдал?

Мы отступили в полуразрушенный хлев, примыкавший к дому. Здесь, под ветхой кровлей хотя бы не было видно с улицы. Гном поставил ящик на перевернутое корыто и жестом велел мне прикрыть дырявую дверь.

Он провел пальцем по ржавому замку-защелке. — Простой, — буркнул он. — На соплях держится. Лезть в карман за инструментом он не стал. Вместо этого с силой, от которой дрогнуло корыто, Гном дернул крышку на себя. Раздался короткий, визгливый звук рвущегося металла — и замок поддался.

Он откинул крышку.

Сначала мы оба замолчали, ослепленные. В серых сумерках сарая это смотрелось как самая нелепая и прекрасная галлюцинация.

Ящик был полон до краев. Целой кучей, беспорядочно, словно кто-то высыпал их сюда впопыхах, лежали монеты. Но это были не те медяки, что ходили на базаре. Они были желтые, густо-желтые, даже в этом скудном свете отливавшие ярким, медовым огнем. Золотые.

Гном, не веря глазам, медленно, почти с благоговением, запустил руку в эту массу. Монеты с тихим, бархатным шелестом зашевелились под его пальцами. Он поднял горсть и разжал ладонь. Крупные, тяжелые чеканные диски лежали на его мозолистой коже, и казалось, они светятся изнутри. На одной из монет я разглядел профиль незнакомого короля или императора с лавровым венком, на другой — замысловатый герб с грифонами.

— Мать честная… — выдохнул Гном, и в его голосе не было ни жадности, ни восторга. Было нечто большее — ошеломление, граничащее с ужасом. — Да тут… Да тут целое состояние…

Он пересыпал монеты из руки в руку, и они звенели, но не пронзительно, как медь, а глухо, весомо, солидно. Этот звон был музыкой иной жизни, иного мира, того, «другого», откуда, по слухам, пришел дед Капча.

Я тоже потянулся и взял одну. Монета была неожиданно тяжелой и холодной. На ощупь — шершавой, с чуть стершимся рельефом. Я перевернул ее. На реверсе была изображена какая-то птица, возможно, орел, и дата, которую я с трудом разобрал — что-то вроде 1783 года.

Я посмотрел на Гнома. Он смотрел на меня. В его глазах плавало то же самое осознание, что и у меня. Эта находка меняла все. Она была не просто богатством. Она была билетом в другую жизнь.

Гном медленно высыпал монеты обратно в ящик. Золото звенело густо и неспешно, словно капли тяжелого дождя по железной крыше. Он накрыл крышку и облокотился на ящик, глядя на меня пристальным, колючим взглядом. — Ну что, Артемка, — его голос был хриплым и деловым. — Теперь думай. Думай быстро. Такая находка — она пахнет не только жареным, но и кровью. Одни зарежут за нее без разговоров, другие предложат сделку, от которой не отказаться. — Я понимаю, — кивнул я, сжимая монету, которую не выпускал из руки. Она казалась обжигающе холодной. — Но что на это можно купить? По-настоящему. Гном усмехнулся, коротко и беззвучно. — Да всё, мальчик. Абсолютно всё. Начни с оружия. Не с этой ржавой дряни, что на базарах торгуют. Настоящее оружие. Автоматы Калашникова, патроны ящиками. Или, если хочешь потише, но вернее — винтарь с оптикой. Из-за холма сможешь крыть любого, кто к твоей двери подойдет. Один такой ствол стоит больше, чем ты за всю жизнь видел. А на это… На это можно сотню таких винтарей купить… — Дом, — сказал я, глядя на дыру в стене сарая, за которой был лишь хаос руин. — Крепкий дом. Каменный, с глухими стенами и железными ставнями. — Дом? — Гном фыркнул. — Дом — это разумеется. Но дом надо охранять. А значит — люди. Людей тоже можно купить. Не наемников, которые сбегут при первой опасности, а рабов. Рабов, Артем. Своих. С клеймом, с цепями. Поставь пару-тройку здоровых быков и у ворот, и спать будешь спокойно. Он посмотрел на меня оценивающе. — Женщин тоже продают. Молодых, здоровых. Красивых. Для утех, для службы, для рождения детей. Можно взять одну. Можно — несколько. Гарем, как у падишахов. Это тоже показатель власти. Показатель, что ты не просто выживальщик, а хозяин. Слова Гнома были грубыми и циничными, но в них не было лжи. Такой был мир. Золото открывало эти двери. Оно давало силу, безопасность, комфорт… и рабство других. — Я не хочу рабов, Гном, — тихо, но четко сказал я. — А я и не спрашиваю, чего ты хочешь, — парировал он. — Я говорю, что можно. Ты можешь не покупать рабов, а нанять охрану. Но это дороже и ненадежнее. Можешь не заводить гарем, а найти себе жену по сердцу. Но с таким богатством никогда не поймешь, где искренность, а где расчет. Деньги все меняют. Они не просто покупают вещи, они покупают саму жизнь. Твою и чужую. Он похлопал ладонью по крышке ящика. — На эти монеты можно купить целую улицу в городишке типа этого. Можно купить благосклонность старосты или коменданта гарнизона. Можно снарядить свою экспедицию на поиски еще большего «добра» из старой реальности. Можно жить, как король, в этом дерьмовом мире, пока хватит пороха и продовольствия. А можно… — он прищурился, — …можно попробовать все это поменять. — Поменять? — переспросил я. — Ну да. Созвать своих людей. Построить не просто дом, а свою крепость. Свои правила. Свои законы. Это самый дорогой вариант, — Гном снова усмехнулся, но теперь в его усмешке было что-то серьезное. — И самый опасный. Я снова посмотрел на монету в своей руке. Профиль незнакомого короля. Птица на обороте. Она была такой тяжелой. Не физически, а грузом тех возможностей и тех выборов, что она на меня взвалила. — Значит, решать мне? — уточнил я. Гном покачал головой. — Решать нам, напарник. Пока мы вдвоем — решать нам. А там… там посмотрим. И для начала нам нужно отсюда убраться. — А как делить? — Делить будем потом, — скрипуче прошептал Гном, окинув взглядом нашу убогое убежище. — Сейчас главное — пронести незаметно. Мы высыпали золото на ту самую мешковину, что служила деду Капче подушкой. Монеты, такие же тяжелые и безразличные, образовали на грубой ткани тускло блестящую пирамиду. Гном своим тесаком надрезал подкладку кожаной куртки, и мы начали засовывать монеты внутрь, расправляя их по спине и груди, чтобы не топорщилось. Потом набили карманы штанов, монеты оттягивали ткань, глухо позванивая при каждом шаге. Я снял ботинки и затолкал по несколько горстей внутрь — идти стало неудобно, они давили на кость, но больше пихать было некуда. Каждый кусок металла казался раскаленным, он словно светился сквозь ткань, кричал о себе. Когда мы закончили, двигаться стало тяжелее, походка приобрела неестественную, скованную плавность, будто я нес на себе невидимые латы. Мы выбрались из сарая и, стараясь дышать ровно, пошли обратно. Путь, который совсем недавно показался бы просто дорогой через руины, теперь превратился в полосу препятствий, полную угроз. Каждый обломок, за которым мог прятаться человек, каждый темный проем в стене дома казался притаившимся врагом. Ветер, гулявший по пустым улицам, теперь шептал о засаде. Я ловил себя на том, что постоянно оглядываюсь, проверяя тени. Гном шел, не поворачивая головы, но его правая рука постоянно лежала на рукояти револьвера за поясом. — Спокойно, — сквозь зубы процедил он, когда впереди показались копающиеся в завалах «волки». — Иди как обычно. Я попытался выпрямиться, сделать шаги шире, но золото в сапогах тут же напомнило о себе тупой болью. Наконец, впереди показался забор. Отсюда уже был виден дымок от костров лагеря. И тут же наше напряжение возросло вдвое. Когда мы подошли ближе, нас внезапно окликнули. Дежурил Костыль, долговязый парень с перебитой когда-то ключицей. Он лениво опирался на свой дробовик. — Ну что, кладоискатели? — крикнул он. — Нашли сокровища? Сердце у меня ушло в пятки, отдаваясь эхом в золоте, припрятанном в сапогах. Гном, не сбавляя шага, лишь сплюнул. —Ага, вон, как бы не надорваться! — буркнул он. — Жаль, — безразлично бросил Костыль, пропуская нас. — А я уж думал, вам повезет. Мы прошли внутрь. На нас смотрели десятки глаз. Кто-то просто из любопытства, кто-то — оценивающе. Мне показалось, что взгляд Энгельса, сидевшего у костра и чистившего свой калаш, задержался на нас на секунду дольше обычного. Он ничего не сказал, лишь кивнул. Но в этом кивке мне почудилась тысяча вопросов. Золото давило на меня всей своей тяжестью — и физической, и моральной. Оно было здесь, с нами. И от этого было только страшнее, казалось что мы принесли в лагерь не богатство, а мину, фитиль которой был уже подожжен.

Глава 22

Мы добрались до своего угла, где стоял наш «Боров», похожий на огромного, усталого железного жука, пригревшегося на солнце. Я почувствовал, как монеты в сапогах впиваются в ступни, но не стал их вытаскивать — любое движение сейчас могло выдать нас. Солнце поднялось в зенит, лагерь расходился густым разноголосым гулом: смех, ругань, треск дров в кострах, лязг оружия. Но нам с Гномом слышалось лишь звенящее напряжение, натянутое между нами, как струна. Мы сидели, делая вид, что ковыряемся с «Боровом» — Гном чистил клеммы аккумулятора тряпкой, а я с преувеличенным вниманием проверял давление в шинах. Но взгляды наши постоянно метались, выискивая опасность в привычной суете лагеря. И она пришла. Энгельс шел к нам неспешно, с той показной, хищной небрежностью, которая была хуже любой открытой угрозы. Его тень, Щербатый, семенил рядом, худой и вертлявый, с вечно хищной ухмылкой, обнажающей редкие желтые зубы. — Ну что, ребята, — Энгельс остановился в паре шагов, упер руки в бока. Его голос был спокоен, почти ласков, но в глазах, узких и светлых, плавала сталь. — С пустыми руками, говорите, вернулись? — Так и есть, — хрипло отозвался Гном, не поднимая глаз от аккумулятора. — Одни зола да пыль. — Странно, — Энгельс сделал шаг ближе, и от него потянуло смесью пота и махорки. — А мне тут птичка напела, будто вы что-то солидное откопали. Ящик какой-то. Я замер. Гном лишь пожал могучими плечами, но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие тряпку. — Хлам нашли, Энгельс. Ржавый ящик от патронов, весь в дырках. Пустой. Выбросили по дороге, даже смотреть не на что. — Пустой? — Энгельс усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего доброго, один сплошной оскал. — А отчего ж у тебя, Гном, походка стала, как у беременной кобылы? Или ты в карманы камней насобирал, чтобы потяжелее было? Он резко шагнул вперед и ткнул коротким, грязным пальцем в грудь Гному. Тот инстинктивно отпрянул, резко встав во весь свой невысокий рост. Резкость движения стала роковой. Прогнившая от времени, пота и бесконечных дорог подкладка его куртки под тяжестью золота не выдержала. Раздался короткий, сухой звук рвущейся ткани, такой громкий в внезапно наступившей тишине. И всё. Одна, две, с десяток…, а потом целый поток тяжелых, желтых монет с глухим, бархатисто-дорогим звоном посыпался из-за пазухи Гнома на пыльную, утоптанную землю. Они катились, подпрыгивали, лихо сверкая в слепящем солнечном свете, как чешуя гигантской сказочной рыбы. Наступила мертвая тишина. Было слышно, как трещит головешка в ближайшем костре и где-то далеко, за лагерем, кричит пустельга. Все вокруг — кто с котелком в руках, кто с гаечным ключом — замерли, глаза вылезали из орбит, уставившись на это немое, ослепительное доказательство нашего предательства. Лицо Энгельса из спокойно-подозрительного превратилось в маску ледяной, абсолютной ярости. Он даже не смотрел на золото. Он смотрел на нас, и в его взгляде читалось одно: вы посмели. — ВЯЗАТЬ ИХ! — его рев, хриплый и рвущий глотку, разорвал тишину. Но мы уже двигались. Пока все пялились на рассыпавшееся богатство, я рванул к «Борову». Гном, отшвырнув Энгельса от себя с силой, от которой тот упал на спину, с ревом схватил валявшуюся рядом монтировку. — Заводи! — заорал он, отступая ко мне спиной, размахивая железным прутом перед собой, чтобы отсечь бросившихся к нам Щербатого и еще пару ошалевших ребят. Я влетел в кресло, с силой вдавил кнопку и крутанул. Двигатель, предательски, лишь кашлянул, захлебнулся и заглох. В ушах стоял оглушительный грохот — кто-то уже палил в воздух, пытаясь привести всех в чувство. — БОРОВ, ЗАВОДИСЬ, МАТЬ ТВОЮ! — закричал я, снова выжимая стартер, давя на газ. И он завелся. Тяжелый, надрывный, плюющийся бензиновым перегаром рев мотора оглушил всех. Я вдавил педаль газа в пол, вывернул руль. «Боров» рванул с места, подминая под себя пустую канистру из-под бензина. Гном, отбиваясь последним взмахом монтировки, запрыгнул на ходу на сиденье рядом со мной, его ноги еще болтались снаружи, когда я уже выруливал к выходу из лагеря. — Гони! — прохрипел он, втаскиваясь внутрь, и я не заставлял себя ждать. Мы неслись через лагерь, осыпаемые градом проклятий и угроз. Кто-то попытался швырнуть под колеса обломок балки, но я резко вывернул руль, и мы, подпрыгнув на кочке, пронеслись мимо, оставили за собой орущий хаос. Впереди была бескрайняя, знойная степь. Мы летели, как пуля, оставив за собой пылящий, орущий островок прежней жизни. «Боров» ревел, выжимая из своего японского мотора все соки, а за спиной у нас, поднимая три отдельных столба пыли, рванули в погоню машины Энгельса. Почему-то они не стреляли, но от этого было не легче. Молчаливое, яростное преследование на фоне безмятежного летнего дня казалось каким-то сюрреалистичным кошмаром. — Не отстают! — проинформировал Гном, надрывая голосовые связки, чтобы перекрыть рев мотора и ветра. Я вжал педаль газа в пол, лавируя между сурчинами и промоинами. Жара стояла невыносимая, воздух над землей струился, искажая очертания машин позади, делая их похожими на мираж. Вся моя энергия уходила в гонку, в это судорожное соревнование с бывшими товарищами. Их тактика была проста — догнать, прижать, окружить. Но «Боров» хорош. Его широкие, «зубастые» колеса цепко держались за сухую, потрескавшуюся землю, в то время как более легкие машины преследователей уже начинали буксовать на кочках. Один из «джипов», пытаясь сократить путь, рискнул рвануть по ложбине, поросшей колючкой, и почти сразу же зарылся передним мостом в незаметную с виду промоину. Из его кабины высыпали люди, яростно жестикулируя, но мы были уже далеко. Однако багги Энгельса оказался серьезным противником. Его мощный, тюнингованный двигатель позволял ему на некоторых участках сокращать дистанцию. Я видел в зеркале искаженное яростью лицо бывшего командира, его сжатые на руле пальцы. Впереди еще короткий участок тряски, а дальше, километров на десять, степь ровная как стол. И это понимали не только мы. Отчаявшись догнать нас, с багги Энгельса ударил пулемет. Выстрелов я почти не слышал, всё заглушал рев двигателя и свист ветра, но ясно видел, как правее, чуть впереди по курсу, вздымаются маленькие фонтанчики пыли от пуль. Они прошивали воздух невидимыми нитями смерти, словно пытаясь напугать, заставить свернуть и остановиться. И тут тряска кончилась. Мы выскочили на ровный твердый пласт, и я сильнее, до упора, вдавил газ. «Боров», словно сбросив оковы, рванул вперед с такой яростью, что меня вжало в сиденье. Это была его стихия. Напряжение стало понемногу отпускать. Я жал на газ, судорожно вцепившись в руль, и только минут через двадцать рискнул обернуться. Пыльный шлейф за нами был густ, но в нем уже не было видно четких силуэтов машин. А еще через десять минут, когда мы выбрались на каменистую возвышенность, я смог окинуть взглядом пройденный путь. Вдали, у подножия холмов, застыли три темные точки, словно растерянные жуки. Они остановились. Сдались. Я сбросил газ, переводя двигатель с воющего рева на ровные, утробные покашливания. Гном обернулся, долго и пристально всматривался в зыблющуюся от жары даль. — Отстали, — констатировал он на выдохе, и его могучие плечи немного опустились, сбрасывая напряжение. — Но это ненадолго. Энгельс злопамятный, как осел. Тем более мы теперь для него не просто враги, а живой, уезжающий клад на колесах.

Я не ответил, лишь коротко кивнул, сжав руль так, что потные ладони прилипли к потрескавшейся кожаной оплетке. Еще километров двадцать я ехал почти на автомате, взгляд прилип к исчезающему под капотом ковылю, пока впереди не обозначился темный провал — небольшая, поросшая чахлым кустарником ложбинка. Загнав «Борова» прямо в кустарник, я заглушил двигатель. — Давай меняться, — сипло предложил Гном. Он с глухим кряхтением, будто поднимая неподъемную тяжесть, поднялся со своего места, костяшками пальцев упершись в болтающуюся дверцу. Так же, кряхтя на каждом шагу, он тяжело обошел Борова и подошел к моей стороне. Правду говоря, я не чувствовал себя усталым — адреналин всё ещё ходил по жилам. Но когда отнял руки от руля, то заметил, что пальцы предательски подрагивают. А стоило мне встать на землю, как ноги на мгновение стали ватными, негнущимися. Спорить не стал. — Куда теперь? — спросил я, с наслаждением разминая затекшую шею. — На базу, куда ж еще… — буркнул Гном, уже забираясь на водительское место. — В смысле? — я замер, не веря своим ушам. Возвращаться туда казалось верхом безумия. — В прямом. Бензина впритык, да и забрать кое-что надо. — А если догонят? — не унимался я, с опаской глядя на на горизонт. — Поэтому и говорю, меняемся, и едем. Час, полтора у нас есть, не больше… — Гном на мгновение замолк, задумчиво шаря в кармане куртки, и начал доставать остатки золота — поблескивающие на солнце монеты. Он аккуратно выкладывал их в небольшой походный котелок, стоявший рядом. Металл глухо позвякивал, будто жалуясь на свое незавидное положение. — Складываем в кучу, посмотрим, сколько осталось, — объяснил он, коротко кивнув на мои запыленные ботинки. Я послушно достал свой «вклад» — несколько горстей тяжелых кружочков. Когда всё было сложено вместе, картина вышла более-менее обнадеживающей. Конечно, до изначальных объемов далеко — порядочно растеряли и рассыпали во время бегства. Но навскидку набиралось килограмма два, два с половиной. Целое состояние. Пересчитывать и взвешивать сейчас не было ни времени, ни желания. Мы молча, с каким-то ожесточенным упорством, снова распихали добычу по внутренним карманам, на этот раз стараясь упаковать её надежнее. Теперь она не просто была ценностью, она была нашим пропуском в будущее, залогом спасения. Гном, судя по всему, рассчитывал заскочить на базу — дозаправиться и прихватить некое таинственное «кое-что», о чем он не распространялся, и я не спрашивал. У меня же там была Айна и револьвер, закопанный под рассохшимся чурбаком у дальнего края огорода. Все остальное, - кроме девушки и револьвера, виделось мне густым, непроглядным туманом, без единого просвета и какой бы то ни было ясной перспективы. Единственной путеводной звездой, пронзавшей эту мглу, была Катя. Сестра. Первое побуждение — догнать караван и выкрасть её, — понемногу отступало, уступая место рационализму. Я понимал: сделать это не просто сложно, а почти невозможно. Но вот проследить за караваном до самого Города и действовать уже там, в каменных джунглях, — это представлялось хоть сколь-нибудь реальным. Логика подсказывала: если я все правильно понимаю, Катю, как и других пленников, должны продать на невольничьем рынке. И здесь, с учетом свалившегося на нас богатства, у меня появлялся шанс. Разве могут они запросить за хрупкую девочку сумму, которую я не смогу покрыть своей долей? Но всё это — лишь в том случае, если караванщики и правда идут в Город, а не в очередной рейд по окрестным поселениям. Ведь что я о них на самом деле знал? Слова Ашота, что они «из Города»? А что, если старик ошибался?

Дальнейший путь слился в одно сплошное, выматывающее душу «не так быстро!». «Боров» яростно подпрыгивал на колдобинах, его рама скрипела и стонала, угрожая развалиться на ходу. Снаружи мелькал безрадостный пейзаж: пожухлый ковыль, редкие, словно обгорелые, кусты чилиги и непонятно откуда взявшиеся булыжники. Прекрасно понимая, что нас ждёт, если мы опоздаем, Гном выжимал из "Борова" все соки. Казалось, двигатель вот-вот сорвётся с креплений — таким был его рёв. Я сам только что сидел за рулём и знал, на что способна эта машина, но то, что она может ехать с такой бешеной скоростью по степи, оказалось за гранью моего понимания. Я вжимался в пассажирское сиденье, судорожно вцепляясь в поручень, и молился, чтобы не лопнула покрышка. Но риск оправдался. Мы примчались к Посёлку раньше, чем рассчитывали, и, к нашей удаче, никого не встретив на подъезде, сходу, по-воровски, подкатились к столовой, стоявшей почти на отшибе. Гном заглушил двигатель, и не глядя на меня, рявкнул, отмахиваясь от густого облака рыжей пыли, которое тут же накрыло кабину: — Бери жратвы побольше и дуй за девкой. Жди меня там! Я колебался, глотая пыль: — А что я поварихам скажу? — Придумай что-нибудь, не маленький! — отрезал он, и по его тону было ясно — разговоры окончены. Наверное, по глупой наивности, я не боялся, что Гном может меня здесь бросить. Точнее, не то чтобы не боялся, а мысль об этом просто не успела оформиться — её вытеснила более насущная тревога. Я лихорадочно думал о том, что скажу поварихам, и как объясню Айне этот внезапный, панический побег. Придав своему лицу максимально суровое и озабоченное выражение, я толкнул дверь и вошёл в столовую. — Срочная командировка! — прокричал я, подражая громовому голосу Гнома. Из-за раздаточного окна на меня сонно посмотрела полногрудая повариха с накрашенными губами, вторая же даже не обернулась. — Горячего нету, — процедила полногрудая снисходительно, оценивая мой помятый вид. — Давай что есть, и побольше! — не унимался я, стараясь казаться уверенным. Пока женщины, лениво переговариваясь, собирали провизию, я окинул взглядом помещение и у выхода разглядел пару относительно чистых пятилитровых бутылок. Про воду Гном не сказал ни слова, но в кабине Борова её запаса почти не осталось, а когда попадётся водоём, неизвестно. Ждать, к моему удивлению, пришлось недолго. Еды положили не то чтобы много, но и не мало: три здоровых, слегка зачерствевших буханки хлеба, заветренный, но всё ещё пахнущий специями мясной рулет и алюминиевый термос, из-под крышки которого пробивался тёплый запах перловой каши. Поблагодарив женщин коротким кивком, я забрал еду, прихватил бутылки и быстрым шагом двинулся к колодцу. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что скажу, если кто остановит и спросит?» Надо было с Гномом хоть как-то условиться, придумать легенду. А так он одно скажет, я другое — сразу спалишься. Но, на мое счастье, отвечать никому не пришлось. Посёлок словно вымер. Лишь в самом конце улицы, в сумерках, промелькнул чей-то неясный силуэт и растворился между бараков. Лязгнув железным ведром, наполнил обе бутылки до краёв. Тяжеленные, они оттягивали руки, мешая идти. Я кое-как доплёлся до нашего, теперь уже бывшего, дома. Толкнул скрипучую калитку, сделал шаг во двор и нос к носу столкнулся с Айной. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на меня своими огромными глазами. В них читалось не удивление, а какое-то томительное ожидание. Выдохнув, я сказал первое, что пришло в голову: — Собирайся. Мы уезжаем. Думал, она не поймет, но девушка лишь коротко кивнула, юркнула в дом и уже через минуту стояла на крыльце с большой, набитой под завязку сумкой. Что она туда напихала за эти секунды, я не знал, но спрашивать не стал. Время было дороже любых объяснений. Оставив её возле поклажи, я подошёл к старой, наполовину сгнившей поленнице, отвалил несколько чурбаков и за считанные секунды откопал туго набитый свёрток. Быстро расстегнув молнию рюкзака, рассовал содержимое по отделам.

Не успел подойти к калитке, как послышался приближающийся рев мотора. Раньше «Боров» так не орал, это когда по степи неслись, похоже выдрали что-то. Из-за этого.

Скрипя забитыми пылью колодками, машина остановилась напротив. Гном выскочил, и деловито обойдя нас с Айной, скрылся в доме. Отсутствовал недолго, вышел, похлопал себя по карманам, и махнул рукой в приглашающем жесте, мол садитесь, поехали.

Глава 23

Я плюхнулся на пассажирское сиденье, прижав к груди сверток с револьвером и провизией. Айна устроилась сзади, крепко вцепившись в края кузова костлявыми пальцами. Ее сумка заняла оставшееся пространство в ногах.

Гном бросил последний взгляд на наш бывший дом, на покосившуюся калитку, на унылые бараки, тонущие в вечерних сумерках. Никакой ностальгии в его взгляде не было — лишь холодная, собранная решимость. Он резко дернул рычаг КПП, и «Боров», сдавленно рыча, тронулся с места.

Мы выезжали из поселка не так, как бежали из лагеря Энгельса — не с диким ревом и свистом в спину, а тихо, почти крадучись, как воры. Гном вел машину по задворкам, избегая центральной улицы. Поселок провожал нас гробовой тишиной.

И вот позади остался последний дом, последний чахлый забор. Впереди лежала степь — бескрайняя, темнеющая под наступающей ночью, без единого огонька, без единого ориентира. Гном повернул руль, и «Боров», словно почувствовав долгожданную свободу, развернулся носом от ненавистного места и рванул вперед.

Он не поехал по редким колеям, что с натяжкой можно было назвать дорогами. Он понёсся напрямик, через ковыль и полынь, через сурчины и промоины. Багги подпрыгивал на кочках, его жесткая подвеска передавала в копчик каждый удар, но он был быстр, цепок и неутомим. Ветер, сначала ласковый, превратился в оглушительный поток, заставляя непроизвольно ежиться.

Я сидел, прижавшись к спинке сиденья, и смотрел в темнеющий горизонт. Мысли, наконец, вырвавшись из тисков сиюминутной опасности, начали наводить порядок в развороченном сознании. Что делать дальше?

План, вернее, его жалкое подобие, ничуть не изменился и всё так же был до безобразия прост. Догнать караван. Найти Катю. Спасти. Но как? Мы — трое в одном багги, с двумя стволами, небольшим запасом еды и воды, и с грузом золота, который одновременно был и нашим спасением, и проклятием.

Я снова и снова прокручивал в голове возможные варианты. Силовой вариант — безумие. Попытка выкупа? Золота, возможно, и хватит. Но где искать караван? Куда он движется? В Город? А если нет? Мы мчались в ночь, практически вслепую, руководствуясь лишь смутными догадками.

«Боров» летел сквозь темноту, и только его фары, выхватывая из мрака полосу пожухлой травы, создавали иллюзию пути. Айна молчала сзади. Гном молчал за рулем, его силуэт был сосредоточен и неподвижен.

Так ехали несколько часов, когда Гном впервые резко сбросил газ. «Боров» замедлил свой бешеный ход, и ветер, до этого оглушавший своим воем, вдруг стих, уступив место звенящей тишине степи. — Дальше наугад — только бензин жечь, — хрипло произнес он, вытирая пот со лба грязной рукой. — Нужно искать след. Мы остановились на небольшом пригорке, с которого открывался вид на окрестности. В свете фар мир казался плоским и бесконечно однообразным. Ни колеи, ни тропы, ни намёка на то, что здесь недавно прошёл караван из десятков машин и людей. — Они наверняка пошли на северо-восток, — предположил я. — Северо-восток — понятие растяжимое, — мрачно буркнул Гном, разминая затёкшую шею. Мы съехали с пригорка и начали двигаться зигзагом, то и дело останавливаясь, чтобы вглядеться в землю. Иногда нам казалось, что мы видим расплывчатые отпечатки покрышек, но при ближайшем рассмотрении это оказывались лишь промоины, вымытые давними дождями, или причудливые узоры, оставленные ветром. Бесконечные просторы, которые днём казались освобождением, к ночи стали ощущаться как гигантская, равнодушная ловушка. Когда солнце окончательно скрылось и стало по-настоящему холодно, Гном, сдавленно выругавшись, направил «Борова» в глубокую промоину, скрытую от ветра. — Всё, ночёвка. Место для ночлега было так себе — глинистый овраг, на дне которого валялись старые кости и сухой помёт. Но укрытие от ветра стоило того. Разожгли небольшой, чадящий костёр из сухой полыни и кизяка. Пламя было жидким и не давало почти никакого тепла, но хоть немного отгоняло ощущение полной заброшенности. Подогрели на тлеющих углях кашу из термоса, разломили хлеб. Ели молча, жадно, не глядя друг на друга. Усталость валила с ног. Гном, недолго думая, сгрёб в кучу сухие стебли ковыля, накрыл их брезентом и, не раздумывая, рухнул на этот импровизированный матрас. — Разбуди в половине третьего, — бросил он мне и, кажется, мгновенно уснул. Айна устроилась поодаль, свернувшись калачиком и натянув на себя свой плащ. Я остался сидеть у костра, подбрасывая в него редкие пучки сухой травы. Ночная тишина пугала. Я достал револьвер. Холодная сталь отливала синевой в слабом свете углей. Я проверял барабан, щёлкая затвором, просто чтобы занять руки. Но мысли не отпускали. Из темноты доносились звуки. Неподалёку что-то шуршало в сухой траве — мелкий, юркий зверёк. Где-то далеко, за горизонтом, прозвучал протяжный, тоскливый вой — степной волк или, может быть, собака. Время от времени слышался резкий, пугающий крик ночной птицы. Каждый шорох заставлял вздрагивать и вглядываться в непроглядный мрак за кольцом света от костра. Часы тянулись мучительно медленно. Я разбудил Гнома точно в назначенное время. Тот встал молча, с трудом, будто поднимая на плечи невидимую тяжесть, кивнул и занял моё место у едва тлеющего огня. Я с наслаждением растянулся на ещё тёплом брезенте и провалился в тяжёлый сон, полный обрывков дороги и тревожных образов. Тронулись, едва на востоке появилась первая, жидкая синева. Ехали теперь медленно, бережно, вглядываясь в землю, которая постепенно проступала из мрака. Солнце поднялось, но его свет был холодным и негреющим. И вот, ближе к полудню, Гном снова затормозил, на этот раз резко и уверенно. Он слез с багги, тяжело опустился на корточки и провел рукой по земле. — Смотри. Я подошёл. На каменистой почве, почти незаметные, отпечатались несколько четких, глубоких следов от грузовых шин. Рядом — следы поменьше, легковушек. И множество следов от подошв. Земля была сильно разбита, видно, что здесь проехало много машин и людей. Гном встал, смахнул пыль с колен и посмотрел на восток, откуда дул сухой, колючий ветер. — Прошли здесь вчера утром, не раньше. И уже здорово удалились. — Он плюнул в сторону от следов.

Наскоро перекусив всухомятку тем же хлебом и остывшей кашей, мы тронулись в путь, но теперь уже не блуждали. Перед нами была чёткая цель — свежие следы, уводящие за горизонт. Гном вёл «Борова» с новой, сосредоточенной яростью. Он уже не лавировал между кочками, а почти не снижал скорости, и багги, подпрыгивая и скрипя всеми суставами, нёсся по следу, словно гончая, взявшая след. Солнце начало клониться к западу, заливая степь багровым, неспокойным светом. День уходил, а вместе с ним таяли и наши шансы нагнать караван до ночи. Я уже начал готовиться к очередной холодной и тревожной стоянке, как вдруг Гном, не отрывая взгляда от горизонта, хрипло бросил: — Смотри. Я присмотрелся. Далеко впереди, на стыке земли и неба, в золотой пыли заката висело небольшое, но явное марево — буроватое облачко, медленно ползущее в одном направлении. Пыль. Та самая, что поднимают в сухую погоду колеса машин. — Они, — коротко подтвердил Гном, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал азарт охотника, настигающего добычу. Он не прибавил газу. Наоборот, сбавил ход ещё сильнее, стараясь вести «Борова» по складкам местности. Теперь мы двигались почти бесшумно, используя редкие холмы и промоины как укрытие. Пыльный столб впереди был как маяк.

Ехали так недолго, может, полчаса, пока не стало окончательно ясно — пыльный столб впереди уменьшился не потому что караван ушел дальше, а от того что он перестал двигаться. Караван встал на ночлег. Гном заглушил двигатель, и мы еще минут пять сидели в полной тишине, вглядываясь в наступающие сумерки, пытаясь разглядеть в них огни костров. Но ничего, кроме густеющей темноты, не было. — И нам стоянка, — тихо сказал Гном, слезая с сиденья и разминая затёкшие мышцы. — Ночью можно будет поближе подобраться, посмотреть, как они там устроились. А пока — перекус и отдых. Место для лагеря выбрали в неглубокой лощине. Костер развели совсем небольшой, жалкий, почти символический. Кизяка вокруг не нашлось, поэтому обходились сухой травой, выбирая стебли потолще. Они давали больше жара, но сгорали мгновенно, заставляя постоянно подбрасывать новую охапку. Над этим чадящим, беспокойным огоньком чуть разогрели остатки каши и подогрели воду в походном котелке — хоть какая-то иллюзия горячего питья. Спать легли почти сразу, как поели. Гном, обращаясь к Айне, которая молча сидела, укутавшись в плащ, коротко бросил, разбавляя слова жестами: — Разбуди, если что-то не так. Хоть шорох. Поняла? Она молча кивнула, ее большие глаза в отблесках костра казались еще огромнее. Гном, не откладывая, завалился под колесо «Борова» и, по обыкновению, мгновенно отключился. Я тоже лег, с головой накрывшись курткой, пытаясь заставить себя уснуть. Но сон не шел. Слишком много было мыслей, слишком сильно стучала кровь в висках. Катя была там, в этой темноте, всего в нескольких километрах. Что с ней? Как ее охраняют? Я отбросил куртку и, закинув руки под голову, уставился в небо. Ночь была ясной, безлунной, и звезды усыпали черный бархат небес бесчисленными бриллиантовыми россыпями. Яркие, холодные, немые. И глядя на них, я вспомнил рассказы Ашота. Старик, бывало, сидя за столом во дворе, тыкал пальцем вверх и ворчал: «А ведь там, пацан, раньше железные птицы летали. Спутники. Сотни их были. Одни связь ловили, другие за погодой следили, а иные… иные так далеко заглядывали, что нам и не снилось». Я всматривался в мерцающую россыпь, пытаясь представить себе эти аппараты — стальные, покрытые космической пылью, вечно кружащие над планетой. Сейчас, в этой степи, под этим безучастным небом, та старая жизнь с ее спутниками и технологиями казалась такой же нереальной, как сказка. А реальностью были холод, страх, погоня и надежда, теплящаяся где-то глубоко внутри, что когда-нибудь мы сможем что-то изменить. Лежа на спине, я прислушивался к ночи. Слышал как тихо дышит Айна, как во сне постанывает Гном. И где-то там, впереди, в той темноте, что скрывала караван, тоже наверняка были свои звуки. Сторожевые смены, разговоры у костров, может, плач пленников. И кто-то наверняка так же как и я не спит, рассматривая звездное небо.

Часа через три, когда сон наконец начал сковывать мои мысли, я почувствовал чью-то руку на плече. Вздрогнул и открыл глаза. Надо мной склонился Гном, его лицо в предрассветном мраке было похоже на высеченную из гранита маску. — Вставай. Собираемся, — прошептал он. Мы молча, автоматически, собрали нехитрые пожитки, Айна, не задавая вопросов, забралась на свое место в «Борове». Я уселся рядом с Гномом, сжимая в кармане холодную рукоять револьвера. Гном повернул ключ зажигания. «Боров», обычно ревущий как раненый зверь, на этот раз отозвался лишь глухим, приглушённым ворчанием. Гном повел его почти на холостых оборотах, не включая фар. Мы ползли в полной темноте, ориентируясь лишь по слабому силуэту горизонта. Впереди, в низине, загорелись огни. Сперва один, потом другой, третий. Лагерь каравана. Костров было немного, но горели они ярко, освещая грубые очертания машин, фургонов и фигуры людей, снующие между ними. Мы остановились метров за семьсот, за гребнем небольшой возвышенности. Дальше ехать нельзя. Гном заглушил двигатель. — Ждите тут, — приказал он, вылезая из кабины. — И чтоб ни звука! Он растворился в темноте так бесшумно, что через минуту я уже не был уверен, ушел ли он вообще. Айна сидела, не шелохнувшись, ее дыхание было почти неслышным. Я не сводил глаз с огней лагеря, пытаясь разглядеть в них хоть что-то, что могло бы указать на Катю. Время тянулось мучительно медленно. Прошел час, может, два. Небо на востоке начало светлеть, звезды поблекли. И вдруг, бесшумно, как призрак, из предрассветных сумерек возникла знакомая приземистая фигура. Гном. Он шел, сильно сгорбившись, и на его плечах болталась какая-то темная ноша. Когда он подошёл ближе, я разглядел, что это человек, женщина. Она была без сознания, ее голова беспомощно свешивалась, длинные волосы волочились по земле. Гном, тяжело дыша, подтащил ее к «Борову» и буквально впихнул на заднее сиденье к Айне. — Держи ее, — бросил он Айне, и та молча приняла бесчувственное тело. Я уставился на Гнома, не в силах вымолвить ни слова. Это была не Катя. Незнакомая женщина, лет тридцати, в рваной одежде, с землистым цветом лица. Гном, игнорируя мой взгляд, грузно упал на водительское место. — Что… кто это? — наконец выдавил я, но Гном лишь отмахнулся, вдавливая кнопку пуска двигателя.

Ехали медленно, пока не отползли на безопасное расстояние, и лагерь скрылся за холмами. Только тогда Гном прибавил скорость, и еще минут десять гнал по степи. Когда остановился и заглушил мотор, я не выдержал и повторил, глядя на него: — Кто это? Он не сразу ответил, зачем-то разглядывая поднимающееся солнце. — Подкрадывался к лагерю, хотел поближе, где большие палатки, — начал он, не отрывая взгляда от светила. — Думал, хоть одним глазком глянуть. И тут… — он мотнул головой назад, в сторону лежащей женщины. — Она. Из кустов. Он на мгновение замолчал, резко чихнув.

— Будь здоров. — среагировал я.

— Сам не сдохни. — парировал Гном, и подавив еще один чих, продолжил, — Увидела бы — подняла бы шум. Сторожей там, как блох на собаке. Пришлось… угомонить. В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Констатация факта. Железная необходимость. — И тащить с собой? — не унимался я, с трудом скрывая раздражение. — Чтобы не выдала. Да и очнётся, поспрашиваем. Может, путное что-то расскажет. Про охрану, про распорядок, про то, куда сестру твою определили.

— А потом? Гном посмотрел на меня, и в его взгляде читалась та же усталая, циничная логика выживания, что управляла всем в этом мире. Для него ответ был очевиден.

Поговорив, мы снова, почти на автомате, принялись собирать жухлую траву и редкие сухие ветки. Костер на этот раз развели чуть побольше — уже не боялись быть обнаруженными с того направления. Главное согреть воду, выпить хоть глоток чего-то горячего, чтобы прогнать внутреннюю дрожь. Пока я возился с котелком, а Айна молча подкладывала в огонь пучки полыни, на заднем сиденье «Борова» послышалось слабое движение. Мы оба замерли. Женщина пошевелилась, тихо застонала и медленно, с видимым усилием, села. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела на нас широко раскрытыми, полными страха глазами. Гном, не меняясь в лице, подошёл к багги и, встав напротив, уставился на нее своим тяжелым взглядом. — Как звать? — спросил он грубовато, но без особой угрозы. Женщина сжалась еще сильнее. Ее губы дрогнули, и она что-то прошептала. Тихий, певучий набор звуков, в котором не было ни одного знакомого слова. Гном поморщился. — По-нашему говори. По-русски. Она снова что-то сказала на том же странном наречии, ее голос звучал испуганно и вопросительно. Она явно не понимала ни слова. Гном вздохнул, встал и начал своеобразный «допрос». Он показывал пальцем на нее, на себя, на степь, на караван, делал жест, будто ведет кого-то за руку, изображал охрану с ружьем. Он пытался объяснить, что нам нужна информация о лагере, о пленниках. Женщина лишь качала головой, ее испуг постепенно сменялся полным непониманием и отчуждением. Она сидела, отгородившись от нас невидимой, но прочной стеной чужого языка. Прошло еще с полчаса. Вода в котелке давно закипела, мы разлили ее по кружкам, но пить уже не хотелось. Гном, наконец, махнул рукой в бессильной злости. — Всё. Зря время тратим. Местная она, судя по всему. Говорит на своем. Ни бельмеса. Он плюнул в сторону от костра. Возникла патовая ситуация. Источник сведений на который мы рассчитывали, оказался немым. Теперь у нас на руках была лишь лишняя обуза — испуганная, чужая женщина, с которой мы не могли даже нормально поговорить. Надежда, что она сможет хоть чем-то помочь, растаяла, как пар над нашими остывающими кружками. Оставалось лишь молчаливое, тягостное ожидание и вопрос: что же делать с ней дальше?

Глава 24

Дождавшись когда на горизонте над местом ночлега каравана снова поднялось пыльное марево, означавшее, что они двинулись дальше, мы выждали еще с час, чтобы дистанция стала безопасной, и Гном повел «Борова» вперед.

Ехали быстро, и вскоре подъехали к месту стоянки каравана. Картина, открывшаяся нам, была похожа на фотографию с поля боя, сделанную уже после того, как армия ушла. Это была не просто стоянка — это была рана, нанесённая земле.

Пространство вокруг небольшого, замутненного колесами озерца было утоптано в плотную, серую пыль, испещрено следами бесчисленных ног и колес. Повсюду валялся хлам: обрывки тряпья, пустые консервные банки с непонятными этикетками, разбитые ящики, осколки стекла, обгоревшие палки от шампуров. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим гарью, бензином, человеческими испражнениями и чем-то еще, сладковато-кислым и неприятным — запахом большого скопления людей, живших по звериным законам.

В стороне дымились, уже почти догорев, несколько кострищ. Рядом с ними чернели пятна пролитого мазута. Но самое жуткое зрелище ждало нас чуть поодаль.

Три свежих могильных холмика, в изголовье каждого была воткнута простая, кривая палка, без каких-либо опознавательных знаков. Ни имен, ни дат. Просто три куска земли, под которыми навсегда остались те, кто не угодил, не выдержал дороги или просто оказался не в том месте.

— Возможно раненые не доехали? — предположил Гном, задумчиво почесывая бровь.

А на самом берегу озерца, там, где земля была влажной и топкой, лежали те, кому не удостоились даже такой примитивной могилы. Пять тел. Двое мужчин, молодых, судя по силуэтам. Их тела были покрыты синяками, ссадинами, один лежал с неестественно вывернутой рукой, у другого лицо было превращено в кровавое месиво. Их не просто убили — их забили до смерти, с особой жестокостью.

Рядом — три женских тела. Немолодые, истощенные. Одна лежала лицом в грязь, ее седые волосы слиплись в комок, другая смотрела в небо пустыми, остекленевшими глазами, а изо рта у нее текла запекшаяся кровь. Третья была просто сгорблена, как будто пыталась защититься от ударов.

И тут мой взгляд упал на одного из убитых парней. Что-то знакомое было в его позе, в очертаниях плеч, даже в этом изуродованном лице. Я подошел ближе, преодолевая тошноту. Темные волосы, смуглая кожа, характерный разрез глаз… И вдруг, как удар током, меня пронзило осознание.

Саид.

Тот самый Саид, что травил меня все годы моего рабства, измывался, пользуясь своим положением. Ему было лет семнадцать-восемнадцать. А сейчас… сейчас от его наглого, вечно ухмыляющегося лица почти ничего не осталось. Тело покрыто страшными ранами — не просто побоями, а целенаправленными, садистскими истязаниями. Видимо, его пытали. Или просто долго и с удовольствием убивали.

Я стоял над ним, и молчал. Не было ни радости, ни торжества. Лишь горькое понимание: этот мир, через который мы пробивались, был куда страшнее и беспощаднее, чем я мог предположить. Караван оставлял за собой не только пыль и мусор. Он оставлял вот это — груды искалеченной плоти и свежие могилы без имен. И где-то в этой жестокой колонне была моя сестра.

Вид трупов, лежащих у воды, словно электрическим разрядом ударил по нашей пленной. Она вся затряслась, ее глаза, до этого полые от страха, вдруг вспыхнули дикой, животной болью. Она выскочила из «Борова» и, не обращая на нас внимания, бросилась к телам, упав на колени возле одной из убитых женщин. Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Потом она подняла голову и обрушила на нас поток слов на своем гортанном наречии. Ее речь была отрывистой, полной отчаяния и ярости. Она тыкала пальцем то на убитых мужчин, то на женщин, потом на себя, на свою грудь, сжимала кулаки, изображая удары, показывала на лагерь, откуда мы уехали, и снова на трупы. Гном стоял рядом, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его лицо было каменным. — Мало нам одной басурманши, так еще и эта истеричка… — проворчал он себе под нос, но в его глазах мелькнула искра понимания. Он всматривался в ее жесты, в ее отчаянную пантомиму. Она схватила себя за запястья, изображая наручники, потом резко развела руки — освобождение. Показала на убитых, потом на себя, и снова на убитых, и провела пальцем по горлу. Потом тыкала пальцем в свой глаз и на трупы, и снова на лагерь, качая головой с таким выражением, что смысл был ясен: они видели, но не сказали. — Понял, — наконец хрипло выдохнул Гном. — Они были с ней в одной клетке. Она как-то умудрилась сорвать замок или что-то там, сбежала. А этих… — он мотнул головой в сторону тел, — прикончили за то, что видели, как она бежит, и не подняли тревогу. Коллективная ответственность, блин. Я смотрел на Гнома, ожидая увидеть в его глах хоть тень сожаления, вины. Ведь это он, по сути, стал спусковым крючком для этой расправы. Её бы поймали, и может не стали бы так жестить. А его действия привели к гибели этих людей. Но Гном лишь дёрнул плечом, словно сбрасывая с себя назойливую муху. В его лице не было ни капли раскаяния. — Судьба у них такая была, — буркнул он, поворачиваясь к «Борову». — Кто-то должен был стать примером. Не она, так они. Не они, так кто-то другой. В этом мире не оглядывайся на трупы, а то сам станешь одним из них. Его цинизм был таким же безжалостным, как и эта степь. И, к моему ужасу, я понимал, что в его словах была своя, уродливая правда. Мы не могли позволить себе роскошь скорби по каждому, кто пал на этом пути. Иначе мы бы никогда не сдвинулись с места. Но осадок, тяжелый и горький, оставался. Мы ехали спасать одну жизнь, а по нашей вине, по воле случая и решению Гнома, уже оборвались пять других.

Еще раз обойдя захламленную, пропахшую нечистотами стоянку, Гном пнул ногой пустую лопнутую пластиковую канистру. Ничего полезного, ничего, что могло бы нам помочь. Только отбросы. — Всё, по коням! — резко скомандовал он, направляясь к «Борову». Но женщина, наша пленница, вдруг ожила. Увидев, что мы собираемся уезжать, она забилась в истерике. Она не просто упиралась — она вырывалась с силой загнанного зверя, царапала Гнома за руки, когда он попытался взять ее за плечо, издавала горловые, нечеловеческие крики. Ее глаза полыхали такой ненавистью и отчаянием, что по коже побежали мурашки. В итоге, вырвавшись, она развернулась и побежала. Не к нам, а вглубь степи, прочь от нас и от этого места. — Одна из тех, кого убили… — тихо сказал я, глядя на ее удаляющуюся фигурку. — Та, возле которой она особенно убивалась. Наверное, мать. Гном, потирая исцарапанную руку, лишь хмыкнул. — Может, и так, — он проводил ее безучастным взглядом. — Баба с возу — кобыле легче. Гнаться за ней — только время терять. Сама выбрала свою дорогу. Он грузно уселся за руль, крутнул стартером. «Боров» взвыл, будто торопясь покинуть это гиблое место. Я еще долго оглядывался, вглядываясь в бежевое марево степи, пока крохотный, темный силуэт не растворился в нем окончательно. В горле стоял ком. Мы оставляли ее на верную смерть — от голода, или от когтей степных хищников. Но Гном, как всегда, был прав. Мы не могли тащить на себе обезумевшую, враждебную женщину, с которой не могли даже говорить. Мы не могли рисковать ради нее Катей. Сжав зубы, я повернулся лицом вперед. Нужно было выкинуть ее из головы. Как выкидывают ненужный хлам, чтобы не перегружать и без того тяжелый воз. В этом мире, чтобы выжить и спасти своих, приходилось становиться черствым. И этот урок давался все тяжелее. Я смотрел на убегающую вперед дорогу, пытаясь выжечь из памяти ее отчаянные глаза и одинокую фигуру в бескрайней степи.

Так тянулось еще четыре дня. Монотонная, выматывающая дорога. Мы видели караван лишь по пыльному столбу на горизонте и по свежим следам, оставленным на стоянках. Они двигались четко, от одного редкого водоема к другому, иногда вставая лагерем еще засветло, чтобы дать отдых и людям, и технике. За сутки они покрывали по двести, а то и триста километров. За эти четыре дня мы проехали почти тысячу. Итог был предсказуем и неутешителен. Стрелка бензоуказателя «Борова» замерла на критическом минимуме, а затем и вовсе легла на ноль. Запасная канистра, что-то вроде НЗ, была осушена еще вчера. Гном заглушил двигатель на очередном пригорке, с которого был виден пыльный хвост каравана. — Всё, — коротко бросил он. — В баке пусто. Ночью пойдем к ним на стоянку. Раздобудем соляру. Он посмотрел на меня своим тяжелым, оценивающим взглядом. — Одному не управиться. Пойдешь? Вопрос был риторическим. Мы оба понимали, что другого выхода нет, поэтому я просто сказал: — Пойду. Мы дождались глубокой ночи. Караван, как и предполагалось, встал на ночлег у очередного пересыхающего озера. Мы видели вдалеке огни костров, словно скопление светляков в огромной черной чаше. Выждали, пока основное движение там утихнет, и наскоро обмотав пустые канистры тряпьем, чтобы не греметь, мы покинули лагерь. Айна осталась караулить машину, ее бледное лицо в темноте было похоже на маску.

Шли долго, казалось, бесконечно. В темноте каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в сухой, колючей траве, а каждый случайный хруст ветки под ногой заставлял замирать сердце. Встав слишком далеко от стоянки, перестраховываясь, теперь расплачивались за это утомительным пешим переходом под звездным, но, к счастью, безлунным небом. Наконец, мы добрались. Припали за спиной невысокого, поросшего бурьяном пригорка, с которого открывался вид на спящий лагерь. Отсюда он казался больше и организованнее. Четкие ряды машин, темные силуэты палаток, и несколько костров, где, видимо, несли дежурство. Воздух доносил обрывки чужих разговоров, смех и запах тлеющего дерева. Гном, прижавшись к земле, шептал мне прямо в ухо, его голос был едва слышен: — Солярку надо слить с чего-то большого. С какого-нибудь грузовика-тягача. У них баки огромные, литров на пятьсот. Сольешь полсотни — даже не заметят. А если и хватятся, то не сразу, спишут на испарение или на то, что в дороге растряслось. С легковушки или с багги — мигом поднимут всех на уши. Мы лежали, вглядываясь в очертания машин, выискивая подходящую цель. Она должна была стоять на отшибе, в тени, подальше от основных палаток и костров. Минут через двадцать нашлось то, что нужно. — Вон тот, — Гном ткнул коротким пальцем в сторону. — Видишь? Старый «Урал», стоит почти у самого края, за другими фургонами. К нему сбоку не подойти, прикрыт. И вокруг, вроде, ни души. Я присмотрелся. Да, грузовик стоял в своеобразном кармане, образованном другими машинами. Рядом не было видно ни палаток, ни спящих фигур. Идеальная мишень. Если, конечно, не подведет удача.

Выждав еще с полчаса, пока в лагере воцарилась относительно глубокая ночная тишина, мы двинулись к цели. Сначала просто пригнувшись, потом, по мере приближения, ползком. Колючий бурьян царапал руки и лицо, поднимая в нос едкую пыль, но мы не останавливались. Вскоре мы оказались у самого борта «Урала». Его огромная тень накрыла нас, словно укрывая от чужих глаз. Работали быстро, почти беззвучно. Гном достал из-под куртки заранее приготовленный резиновый шланг. Я, приподнявшись, нащупал на баке массивную крышку, открутил ее, стараясь не лязгнуть. Гном сунул один конец шланга в горловину, другой — в первую канистру, и начал втягивать в себя воздух. Раздалось тихое, пугающе громкое в тишине бульканье, и темная, пахучая струя хлынула в канистру. Пока Гном управлялся со шлангом, я, присев на корточки, внимательно вглядывался в лагерь. Глаза выискивали любые признаки, любые намёки, которые могли бы указать на Катю. Вот большая, походная палатка с охраной у входа — может, там держат детей? А вот несколько закрытых фургонов с решётками на окнах — более вероятный вариант. Я пытался запомнить расположение, прикидывал, как можно было бы подобраться, если бы пришлось действовать прямо сейчас. У нас было пять двадцатилитровых канистр. Две у меня в руках, две у Гнома, а пятую, с прикрученными лямками, как ранец, он нес на спине. Мы уже заканчивали, четвертая канистра была почти полной, когда из-за угла соседнего фургона послышались негромкие, но четкие голоса и неуверенные шаги. Мы замерли, вжавшись в колесо «Урала». Двое мужчин, пошатываясь, подошли к самому капоту грузовика, встали буквально в паре метров от нас и, не замечая нашего присутствия, принялись обсуждать жизнь. Запахло самогоном.

— …да я тебе говорю, рукой подать осталось! — бубнил один, более молодой. — Километров семьсот, не больше. Ужо оттуда — и к чёрту всё это! Деньги поделим, и свобода! — Свобода… — старший фыркнул, закуривая. — Там, слышь, уже не так как раньше. Порядки новые, опять кому-то прислуживать придется… — Зато под крышей! И под защитой! А не вот это вот… — он махнул рукой, очерчивая вокруг себя степь и весь лагерь. Я сжался. Мы оказались в ловушке. И что обидно, почти у цели, с канистрами украденного топлива, а эти двое развели философские дебаты о светлом будущем. Любой шорох, любой звук — и нам конец.

Но — пронесло. Поболтав еще пару минут о тяготах кочевой жизни и прелестях грядущего, двое пьяных, наговорившись, так же неуверенно, пошатываясь, поплелись прочь, растворившись в темноте между машинами. Мы не двигались, пока их шаги окончательно не затихли. Выдохнули почти синхронно. Гном жестом приказал доливать последнюю канистру. Я торопливо сунул шланг, стараясь не расплескать ни капли драгоценной солярки. Как только пятая канистра наполнилась, Гном резко дернул шланг, я закрутил крышку бака, и мы, не медля ни секунды, схватив свой тяжелый груз, ринулись прочь.

Обратный путь показался втрое длиннее. Канистры оттягивали руки, ноги подкашивались от усталости и адреналинового отката. Мы шли, почти бежали, пригнувшись, спотыкаясь о кочки, но не останавливаясь. Сзади уже проступали первые, самые слабые признаки рассвета — сизая полоска на востоке. Добрались до «Борова», когда небо уже стало пепельным, а степь начала обретать очертания. Айна встретила нас все так же молча, но в ее глазах читалось явное облегчение. Не тратя времени на разговоры, мы принялись заливать топливо в бак «Борова» и в пустую запасную канистру. И тут Гном, к моему удивлению, полез не в кабину, а в груду хлама в багажнике. Он что-то там отодвинул, потянул, и с глухим стуком на землю свалилось некое странное приспособление — несколько алюминиевых трубок и большой сверток прорезиненной ткани. — Что это? — не удержался я. Гном, не отвечая, ловко, привычными движениями начал собирать трубы в длинную, складную мачту. — Парус, — буркнул он наконец, разворачивая ткань. Она была старой, потрепанной, но прочной, сшитой из нескольких кусков. — В степи, как на море. Ветер почти всегда есть. Бензин бережем. Я смотрел, как он возится с этим импровизированным парусом, и впервые за долгие дни почувствовал нечто похожее на слабую искру надежды. Этот угрюмый, практичный человек не просто бежал. Он думал наперед, находил решения там, где их, казалось, не могло быть. С парусом мы могли проехать больше, сберечь драгоценное топливо для решающего броска. Когда мачту закрепили на корпусе «Борова», а парус наполнился утренним ветерком, толкая и без того легкий багги, стало понятно — наше путешествие вышло на новый этап.

Это было странное зрелище — ушастый, похожий на жука багги, несущийся по степи с самодельной мачтой, на которой трепетало большое полотнище прорезиненной ткани. Ветер был неровным, порывистым, и наша скорость постоянно менялась. Когда он надувал парус упругим горбом, «Боров» летел вперед почти бесшумно, лишь поскрипывала мачта и свистел ветер в растяжках. Но стоило ветру стихнуть, как мы почти останавливались, и парус беспомощно обвисал, хлопая по мачте.

В такие моменты я нетерпеливо поглядывал на Гнома, но тот лишь хмуро бурчал:

— Не гони коней. Сейчас главное — экономия. Пусть медленнее, но дальше. Караван не потеряем, а вот лишний литр солярки нам потом может жизнь спасти!

Глава 25

В первый день под парусом мы проехали совсем немного — километров сорок, не больше. Это было мучительно медленно после бешеной гонки предыдущих дней. Степь проплывала мимо лениво и неохотно. Я сидел, вглядываясь в горизонт, где пыльный след каравана становился все тоньше и призрачнее, и кусал губы от нетерпения.

Но ближе к вечеру Гном оказался прав. После полудня он спустил парус, бережно свернул его, и завел двигатель. Натужный рев мотора, после часов почти бесшумного скольжения, прозвучал как симфония. Мы рванули вперед, догоняя уходящий день и убегающую цель.

Успели. Когда подъехали к месту их ночевки, уже в сумерках, лагерь только разбивали. Мы встали на своем привычном расстоянии, наблюдая, как зажигаются костры, и снова чувствуя себя охотниками, терпеливо выслеживающими добычу. Гном был доволен. Мы сэкономили драгоценное топливо и не упустили караван из виду.

Как только последние отсветы солнца угасли за горизонтом, мы принялись за свои собственные, скудные приготовления к ночи. Место для стоянки выбирали тщательно — небольшая ложбина, скрытая от чужих глаз и, что важнее, от пронизывающего ночного ветра, который гулял по степи, не встречая преград.

Гном, не говоря ни слова, принялся сгребать в кучу сухой, похрустывавший на ощупь бурьян и редкие ветки колючки, которые удалось насобирать вокруг. Костер он разводил маленький, достаточный лишь для того чтобы вскипятить воду в котелке. Пламя едва освещало наши лица, но его тусклый отблеск был единственным островком жизни в огромной, темной пустоте.

Пока он возился с огнем, я полез за припасами. Достал почти пустой термос с остатками холодной каши, последнюю, уже изрядно помятую буханку хлеба и наш главный ресурс — воду. Ее мы берегли пуще топлива. Ужин был скудным и быстрым — ели молча, не глядя друг на друга, стараясь прочувствовать каждую крошку.

Айна, как всегда, помогала — подбрасывала в огонь то, что находила поблизости, а потом устроилась поодаль, завернувшись в свой плащ, и уставилась на зарево чужого лагеря, словно пыталась разглядеть в нем что-то важное.

— Первую смену — ты, — буркнул Гном, обращаясь ко мне и кивая на едва тлеющие угли. — Два часа. Потом меня разбуди. Никакого света, никакого шума. Слышишь что-то — сразу буди.

Я кивнул. Он, сгорбившись, завалился под прикрытие колеса «Борова», и через мгновение его дыхание стало ровным и тяжелым. Айна, видимо, легла спать сразу, ее силуэт не шевелился.

Я остался один. Подбросил в костер охапку колючек, наблюдая, как они вспыхивают ярко, но коротко, снова погружая пространство в полумрак. Закутался потуже в куртку, но холод пробирался сквозь ткань, заставляя ежиться. Взгляд снова и снова возвращался к огням вдали. Где там она? В какой из этих темных, невидимых отсюда палаток? Спит ли? Или, как и я, смотрит на звезды, пытаясь найти в них хоть каплю утешения? Мы были так близко. Всего несколько километров разделяли нас. И в то же время — целая пропасть, полная вооруженных людей, их законов и их жестокости. Эта мысль не давала покоя, гнала прочь сон, заставляя сидеть у нашего жалкого огонька, вглядываясь в чужую, враждебную ночь.

Я сидел, уставившись на тлеющие угли, и старался не засыпать. Ночь была тихой, почти беззвучной. Лишь изредка доносился отдаленный шум из лагеря или шелест сухой травы под порывами ветра. И вот, сквозь этот привычный шум, прорвался другой звук — тихое, но отчётливое шуршание где-то совсем рядом, в темноте за кольцом света от нашего костра. Я мгновенно вскочил, озираясь. Взгляд впился в мрак, выискивая движение. И увидел. Метрах в десяти от меня, на границе света и тени, стояло нечто. Существо размером с крупную собаку, но на собаку оно было не похоже. Оно казалось собранным из кусков разных тварей — приземистое, на кривых, костлявых лапах, с голой, морщинистой кожей грязно-серого цвета, местами покрытой клочьями свалявшейся шерсти. Морда была короткой и тупой, с крошечными, сверлящими глазками-бусинками, которые холодно отсвечивали алым в отблесках костра. Но самое мерзкое — его пасть. Она была слишком широкой, растянутой в нечто похожее на постоянную ухмылку, из которой торчали короткие, но невероятно толстые и острые на вид клыки. Оно не двигалось, просто стояло и смотрело на меня. От него веяло чем-то древним, гнилым и абсолютно чуждым. Я инстинктивно потянулся к револьверу, но пальцы замерли на рукоятке. Выстрел. Грохот на всю степь. Его услышат в лагере. Поднимут тревогу. Нашу стоянку обнаружат. Медленно, стараясь не делать резких движений, я опустил револьвер и вместо этого вытащил из-за пояса длинный, тяжелый нож. Лезвие холодно блеснуло в огне. Я встал в стойку, готовый к атаке, и просто ждал, не сводя глаз с твари. Мы простояли так, кажется, целую вечность. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки, а ладонь потеет на рукоятке ножа. Чудище, не моргая, смотрело на меня своими свиноподобными глазками. Потом, без всякого предупреждения, оно развернулось и, семеня кривыми лапами, бесшумно растворилось в темноте. Шуршание его шагов быстро затихло. Я еще долго не мог расслабиться, вглядываясь в ту сторону, держа нож наготове. Я слышал рассказы. Слышал, что в глубине степей, подальше от побережья, водятся твари, которых не описать нормальными словами. Мутанты, порожденные Переходом, или просто твари, что всегда здесь жили, но теперь расплодились. На побережье, где я провел последние годы, их не было — видимо люди их выбили. А здесь, получается, есть.

Встревоженный ночной встречей, спать я уже не хотел, и Гнома решил не трогать. И только чуть погодя, еще до того как небо начало светлеть, с другой стороны костра послышалось тяжкое кряхтение. Гном перевернулся на другой бок, сел, потер ладонью лицо и уставился на меня мутными от сна глазами. — Чего не разбудил? Смена же твоя кончилась? — его голос был хриплым и скрипучим. Я кивнул в ту сторону, где исчезло существо. — Тут… гость был. Мерзкая тварь, с собаку ростом. Стояла, смотрела. Гном нахмурился, его взгляд стал чуть внимательнее. — Какая тварь? Опиши. Я рассказал про кривые лапы, голую кожу в клочьях шерсти, свиные глазки и широкую пасть с клыками. Чем больше я говорил, тем скептичнее становилось его выражение лица. В конце он лишь фыркнул и отмахнулся. — Брешешь. Или привиделось. Это не Тварь. — Но я же видел! — не удержался я. — Если бы настоящая Тварь к нам наведалась, — Гном говорил медленно, вдалбливая каждое слово, — от нас бы мокрого места не осталось. Они… — он сделал паузу, подбирая выражение, — …они убирают всё подчистую. И потом, они стаями охотятся. По одиночке не бродят. То, что ты видел — шакал какой-нибудь, или собака одичалая. Отбросами с лагеря объелась, вот и морда опухшая. Выбрось дурь из головы. Он встал, потянулся, заставив хрустеть позвонки, и начал сгребать ногой пепел от костра. — Ладно, позавтракаем, и собираемся. Я хотел было возразить, но замолчал. А вдруг он прав? Адреналин, усталость, ночные тени — всё могло сыграть злую шутку. Но образ той твари был слишком ясным, слишком отвратительным и реальным.

Продолжая свой путь, мы балансировали между ветром и топливом. Дни слились в однообразную рутину: утром поднимали парус, ловя капризные потоки воздуха, после полудня, когда ветер стихал, заводили двигатель и нарезали короткие, экономные отрезки, чтобы догнать караван к вечеру. Стрелка бензоуказателя давно лежала на нуле, и мы уже мысленно прощались с последними литрами, когда на четвертый день случилось то, ради чего и была пройдена вся эта дорога. Сначала на горизонте, в мареве жары и пыли, возникла всего лишь темная, неровная полоска, похожая на гряду далеких холмов. Но холмы не должны были так неестественно и резко вздыматься к небу. Гном, щурясь, первым прервал молчание: — Смотри-ка. Я присмотрелся. Полоска росла, проступала деталями. Это были не холмы. Это были здания. Десятки, сотни зданий, выросшие из степи, как мираж. Но это не был мираж. Город. Огромный, необъятный, растянувшийся по всему видимому горизонту. Он был похож на гигантского ископаемого ящера, застывшего в предсмертной агонии. Одни башни уходили в небо, острые и почти целые, другие были сломаны пополам, обнажая черные провалы этажей, похожие на пустые глазницы. Солнце оттеняло тысячи оконных проемов, лишенных стекол, и от этого Город слепил холодным, мертвенным сиянием черноты. Сквозь его силуэт зияли широкие проспекты, заросшие снизу бурым кустарником, и кое-где все еще угадывались мосты, виадуки, гигантские арки. Он был мертв, это чувствовалось с первого взгляда. Но в то же время он был жив, превратившись в что-то новое, чудовищное и величественное одновременно. — Наконец-то… — хрипло выдохнул Гном, и в его голосе впервые за все время прозвучало нечто, кроме усталости или злости. Нечто похожее на уважение, смешанное с опаской. — Доехали, черти. Я молчал, не в силах оторвать глаз. После бескрайней, плоской степи этот лес обломков и уцелевших небоскребов давил на психику своим масштабом. Где-то там, в этих каменных джунглях, мне нужно найти Катю. Но как? Этот Город был больше, чем все городки и поселки, что я видел за всю жизнь, вместе взятые. Он был целым миром, и мир этот явно был недружелюбным. Айна сзади тоже притихла, ее обычно отрешённое лицо выражало почтительный ужас. Караван, похоже, давно уже скрылся в рядах сомкнувшихся зданий, хотя это было уже не важно.

Но сразу в город мы не поехали. Гном свернул с колеи, оставленной караваном, и повел «Борова» в сторону, к одиноко стоявшей на равнине рощице из чахлых, пыльных деревьев. Он заглушил двигатель в сотне метров от нее, и накатом скатился до скрытого от глаз провала в земле — старого, заросшего бурьяном небольшого карьера. — Здесь и переждём, — объявил он, вытирая со лба пот. — В город — утром. — Почему утром? — не удержался я. — Мы же так близко! Сейчас же можно попробовать! Гном, расстилая на земле брезент, лишь глубокомысленно хмыкнул, как бык. — Ночью в незнакомом городе, да еще таком… — он мотнул головой в сторону темнеющего на горизонте гиганта, — только крысы бегают. И те, кому делать нечего. Мы же не крысы. И делать нам есть что. Утром хоть улицы разглядеть можно. И кто по ним ходит. Он был прав, я это понимал. Днем можно будет оценить обстановку, понять, куда движется жизнь в этих руинах, где проходят границы между чужими территориями. Ашот мне много рассказывал про Город, про порядки царящие в нем, но сейчас, глядя на высоченные здания которые я только и видел что на картинках старых журналов, мне казалось что его рассказы не имели к этому каменному монстру никакого отношения. Мы устроили лагерь молча, по отработанной схеме. Костер теперь совсем не разжигали — свет или дым могли выдать нас кому угодно. Съели последние крошки хлеба, запили теплой, затхлой водой из бутылки. Айна, как всегда, устроилась поодаль, ее темный силуэт сливался с сумерками. Я сел на корточках на краю карьера и уставился на Город. На фоне темно-синего неба он был похож на гигантский частокол из черных игл. В его глубине то тут, то там загорались огни — не яркие, такие, едва-едва, подозрительные, как глаза ночных хищников. Оттуда доносился приглушенный гул — не просто шум, а низкочастотный гул жизни, кипящей в каменном мешке. Для меня это был звук опасности. Гном подошёл и стоял рядом, молча куря свою вонючую самокрутку. — Выспись, — бросил он на прощание, отправляясь к «Борову». — Завтра нам понадобятся все глаза и все уши. Но я остался на своем посту. Теперь Катя была не где-то в бескрайней степи, а там, за этим поясом тьмы. То что казалось простым, вдруг показалось сложным. Тысячи вопросов разрывали мою голову.

Гном, услышав, что я не буду спать, лишь раздражённо махнул рукой в темноте. — Твоё дело. Часок посидишь и в сон потянет. А нет — так утром сам себя и вини. Разбудишь, когда надо будет. Но сон не шёл. Я так и просидел до рассвета, прислонившись спиной к холодному колесу «Борова». Каждая тень за пределами нашего укрытия казалась шевелящейся. То в кустах слышался подозрительный шорох, и я впивался в темноту, ожидая увидеть мерзкую морду ночного гостя. То чудилось, будто кто-то тяжко и осторожно ступает по камням неподалёку. А чаще было просто холодно, одиноко и жутко. В такие минуты я особенно остро чувствовал свой возраст. Семнадцать лет. В старом мире я бы ещё в школу ходил, а здесь мне приходилось бодриться, делать вид, что я такой же стойкий и бесстрашный, как Гном. Но по сути, внутри я был ещё ребёнком, загнанным в жестокие обстоятельства. Когда восток начал сереть, а очертания карьера проступили из мрака, я поднялся, окоченевший и разбитый. Голова была тяжёлой, веки слипались, но времени на раскачку не было. Пока Гном и Айна спали, я начал готовить «Борова» к выезду. Делал всё тщательно, но почти механически. Проверил давление в шинах, заглянул под капот: уровень масла, охлаждающей жидкости. Всё было на минимуме, но пока хватало. Потом принялся за свои пожитки. Револьвер, нож, немного сухарей, фляга с водой. Всё это я разложил по карманам так, чтобы ничего не болталось и не гремело. На случай, если придётся бежать. Отдельно проверил золото которое взял на чердаке в доме Ашота. Ни Айна, ни Гном про него не знали, и я не стремился им сообщать. Дождавшись когда первые лучи солнца тронули верхушки руин Города, я подошёл к Гному и толкнул его за плечо. — Вставай. Рассвело. Гном открыл один глаз, потом второй, сел, сгорбившись. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, сморщился. — Утро доброе, — буркнул он, поднимаясь на ноги и потягиваясь. — Поехали поглядим, что городок этот нам готовит. Только Гном сказал «поехали», как снаружи, со стороны степи, послышался нарастающий шум мотора. Это был низкий, мощный, сытый рёв большого двигателя. И он приближался. Прямо к нам. Мы с Гномом, как по команде, выскочили из карьера, пригнувшись за его гребнем. По степи, поднимая за собой облако рыжей пыли, уверенно и быстро ехал большой белый джип. Он был новым, чистым, с зеркальными стёклами, и выглядел настолько чуждо в этой выжженной земле, что казался пришельцем из другого мира. На передних сиденьях сидели двое мужчин в тёмных очках. Были ли пассажиры сзади — я не видел. — Готовь ствол, — сипло, не глядя на меня, бросил Гном, его рука уже лезла за спину, к автомату. — Как только начну — не зевай. Целься точно. Патронов на промахи нет. Он резко обернулся к Айне, которая замерла у «Борова». — За машину! И не высовывайся! Девушка метнулась и скрылась за колёсами багги. Белый джип, не сбавляя хода, приближался. Он был уже в сотне метров, потом в пятидесяти. Солнце слепило, отражаясь от его капота. Вот он уже в тридцати. Мужчины в салоне видны отчетливо — напряжённые, сосредоточенные лица. Машина не останавливалась. Она подъезжала прямо к краю нашего карьера, и казалось, сейчас переедет через него и раздавит нас. Я напрягся, сжимая в потных ладонях револьвер. Палец лег на спуск. Гном стоял чуть впереди, его автомат был ещё скрыт за спиной, но всё его тело напружинилось, как у зверя перед прыжком. И тут джип резко, чуть пойдя юзом, остановился. Пыльное облако накатило на нас, заставляя зажмуриться. Теперь он стоял в двадцати метрах, молчаливый и грозный. Двери не открывались. Мы видели только свои искажённые отражения в стёклах. И ждали. Секунда тянулась за секундой.