Стальной кочевник - часть вторая

Глава 1

Мы остановились в тени обвалившегося балкона, за углом от главной торговой площади. Отсюда просматривался выход на стоянку где остался «Боров», но самого багги видно не было.

Гном повернулся ко мне.

— Это Дуля с Титом, нормальные, в общем-то, ребята. Дуля стреляет хорошо, а Тит в технике шарит.

— Откуда они тут?

— Может сообразили что что мы по следам каравана пойдем, вот и притащились. А может совпало так…

— Получается здесь все Волки? И Маркс с Энгельсом?

— Нет, не думаю. Я слышал они вообще в городе не любители появляться, вражда у них с местными.

— А что если… — продолжил спрашивать я, но Гном перебил меня, заставляя умолкнуть.

— Вопросы потом. Сделаешь вид, что возвращаешься к «Борову». Увидишь их — делай испуганные глаза, разворачивайся и беги сюда. Не напрямую, петляй. Но чтобы не потеряли.

— А если догонят? Если поймают? — спросил я, и голос снова предательски дрогнул.

Гном посмотрел на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.

— Постарайся, чтобы не поймали. Ноги-то молодые. У этих кабанов дыхания на сто метров не хватит. Главное — завести их сюда, в эти задворки. Понял?

Он не спрашивал, согласен ли я. Он говорил, как будет. И в его логике имелся смысл, я был приманкой.

— А ты? — вырвалось у меня.

— Я буду здесь, — он мотнул головой в сторону груды бетонных плит.

— Где? — попытался я отсрочить неизбежное, но Гном подтолкнул меня, и скорчив недовольное лицо, буркнул что-то вроде «не бзди, прорвемся»

«Боров» показался сразу как я вышел из-за угла. И возле него, прислонившись к стене здания, курили трое. Борк, лысый детина и тот, помоложе. Кто из них Дуля а кто Тит, я не знал, но это и не было важно. Они разговаривали небрежно, но глаза их постоянно скользили по округе. Мой выход на открытое пространство был как выход на сцену.

Я на мгновение замер, позволив им себя заметить. Позволил Борку поднять взгляд. Позволил себе увидеть, как его лицо искажается медленной, уродливой ухмылкой узнавания. Наши глаза встретились уже без всяких масок. В его взгляде было торжество охотника, нашедшего потерянную дичь.

Я изобразил то, что должен был изобразить: паническую растерянность. Шаг вперёд, резкая остановка, шаг назад, разворот. И рванул с места что было сил.

Сзади раздался хриплый рёв:

— Держи его!

И топот. Тяжёлый, грузный — это Борк. И более лёгкий, прерывистый — это его спутники. Я не оглядывался. Я просто бежал. Ноги, подкошенные страхом, вдруг обрели стальную пружинистость. Я нырнул в первый же проход между грудами хлама, сбил с ног мужичка с корзиной, не извиняясь, перепрыгнул через сидящего на корточках торговца. Крики и проклятия летели мне вслед, сливаясь с криками погони.

«Петляй, но чтобы не потеряли». Я свернул за угол, потом резко назад, в узкую щель между домами. Топот приближался. Я слышал тяжёлое дыхание Борка, его матерную брань. Я выскочил на другую улицу, мельком увидел удивлённые лица людей, и снова — в темноту подъезда, через разбитое окно — во двор. Я вёл их. Вёл к тому месту, где в тени бетонных плит ждал Гном. И с каждой секундой леденящий страх внутри начинал замещаться чем-то другим — лихорадочным, почти истерическим азартом. Я был приманкой и неплохо выполнял свою работу.

Выскочив в узкий, заваленный плитами и кирпичом тупичок — именно туда, куда велел выйти Гном, я закрутил головой, выискивая знакомую приземистую фигуру за грудой бетона. Никого. «Не здесь? Просчитался?» Запаниковав, я оступился, пытаясь затормозить, и нога наступила на округлый, неустойчивый булыжник. Мир опрокинулся. Я рухнул на руки, чувствуя, как острые грани камней впиваются в ладони. Топот настиг меня мгновенно. Из-за угла вывалились все трое. Борк, красный от натуги и злости, был первым. Его свиные глазки загорелись торжеством.

— Ну что, попался гаденыш? — хрипло процедил он, останавливаясь и переводя дух. Он сделал шаг ко мне, и в этот момент с груды плит прямо над ним, бесшумно как тень, сорвалась небольшая, плотная фигура. Это не было падением. Это был сокрушительный удар, точно рассчитанный, как удар молота. Гном обрушился им на спины. Его вес, умноженный на скорость падения, сбил с ног Борка и того, помоложе, со злым лицом, будто мешок с цементом. Все трое — атакующий и двое атакуемых — грузно рухнули на землю в клубке конечностей и матерных выкриков. Я застыл, прижавшись к земле, не в силах пошевелиться. Всё произошло за какие-то мгновения. Гном, оказавшись сверху, не тратил времени. В его руке, будто вырастая из кулака, блеснуло лезвие. Короткий, точный удар снизу вверх, под угол лопатки. Борк дёрнулся, издал странный, булькающий звук и обмяк. «Злой» попытался откатиться, вытащить ствол из-за пояса. Гном, будто предвидя это, развернулся на колене и всадил нож ему в основание горла, чуть выше ключицы. Тот захрипел, захлебнувшись собственной кровью. Третий, здоровенный лысый детина, замер в двух шагах, его мозг не успевал переварить разворот событий. Рука тянулась к висевшему на брюхе обрезу, но движения были заторможены шоком. Гном, не вынимая ножа из второго, с силой рванулся вперед, врезаясь головой лысому в подбородок. Детина рухнул, тяжело, с матерным воплем. Гном был уже над ним. Не стал использовать нож. Просто со всей силой, с короткого замаха, ударил его кулаком в висок. Тот обмяк. Посмотрев до конца, я кое-как поднялся. В ушах звенело, падая, я умудрился стукнуться головой. Гном, тяжело дыша, вытер лезвие о куртку Борка, вложил нож в ножны и бросил на меня беглый, оценивающий взгляд.

— Целый? — его голос был хриплым, но ровным, будто он только что вынес мусор, а не прирезал двоих и забил кулаками третьего. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Гном же был спокоен. Крякнув, он приступил к обыску с методичной, почти хирургической точностью. Перевернул тело Борка, провел руками по карманам и подкладке куртки, вытащил тугой кожаный кошель. Затем принялся за «злого», потом за лысого детину. Добычу он раскладывал перед собой на куске относительно чистого бетона, сортируя. Два пистолета ТТ, не новые, но с явно ухоженными механизмами. Обрез, перемотанный изолентой. Три ножа разного калибра — от финки до мясницкого тесака. Две пачки сигарет «Винстон» в целлофане. Увидев их, Гном хмыкнул — самый явный признак радости, на который он был способен. Патронов — штук сорок, разнокалиберных, но в основном под ТТ и обрез. Бинт в стерильной упаковке — ценный трофей. Пачка ампул без подписи, с красной жидкостью. И наконец, безделушки: две тонкие золотые цепочки, и перстень-печатка с вытершимся гербом, снятый Гномом с указательного пальца Борка. Он взвесил печатку на ладони, поднес к свету, пожал плечами и швырнул ее в общую кучу. Всё, кроме сигарет и оружия, полетело в его рюкзак быстрыми, привычными движениями. Пистолеты он осмотрел, и сунул за пояс, под куртку. Обрез же подержал в руках, примериваясь, и тоже затолкал в рюкзак.

— Себе нож возьми, — кивнул он в сторону самого простого из клинков, лежавшего на бетоне. — И патроны. Его голос был деловит. Никаких эмоций по поводу только что произошедшего. Он встал, огляделся, прислушался. С базара доносился приглушенный гул, но в наш тупик никто не заглядывал.

Тут застонал лысый детина. Стонал тихо, будто сквозь вату, но веки его уже задергались. Гном, собиравший в рюкзак последние трофеи, замер и прислушался. На его лице промелькнуло редкое выражение — что-то вроде удивления, смешанного с деловой заинтересованностью.

— Ого, — пробормотал он. — Живучий. Ну и ладно. Сейчас как раз и расспросим, что к чему… Он присел на корточки рядом с лежащим, потрепал его по щеке ладонью.

— Эй, земляк. Открывай глазки. Поговорить надо. Но лысый был не готов к беседе. Он только стонал, его сознание, оглушенное чудовищным ударом, болталось где-то в глубине, не находя выхода к ясности. Глаза закатывались, ноги судорожно подергивались. Гном понаблюдал за этим секунд десять, его первоначальный интерес сменился холодной оценкой. Он вздохнул, раздражённо хмыкнул и встал.

— Ждать, пока очухается, — нет времени. И не очухается он, наверное, толком. Переборщил я… хоть и не специально. Он вытащил свой нож, уже вытертый, но на лезвии всё ещё виднелся тёмный след. Без лишних слов, одним быстрым движением, Гном наклонился и вонзил клинок в горло стонущему. Стон оборвался, перейдя в короткий, булькающий хрип. Тело дёрнулось в последней судороге и затихло. Гном вытер нож, на этот раз о штанину лысого, и вложил его в ножны. Потом он выпрямился, окинул взглядом тупик, пихнул ногой труп Борка и брезгливо сморщился.

— Тащи его за ноги. Сам же подхватил тело подмышки и потянул к дальнему углу, где в асфальте зиял темный провал полузаваленного люка. Я, собираясь силами, ухватился за сапоги. Борк был невероятно тяжелым, инертным, он словно не хотел покидать это место. Мы волокли его, спотыкаясь о кирпичи. Люк действительно был почти завален обломками, но отверстия хватало. Гном без церемоний столкнул туда Борка. Раздался глухой, мягкий удар, а потом всплеск.

— Давай следующего, — бросил он, не глядя на меня. Мы повторили процедуру со «злым», а затем вернулись за лысым. Когда последнее тело исчезло в темноте, мне показалось будто и не было тут недавно никакой схватки. Только три широких, влажных борозды на пыльном бетоне вели к люку. Гном затер ногой следы, разбросав поверх обломки шифера и кирпичей.

— Сойдет, — пробормотал он. — Кто их тут искать будет… Он подошел к месту, где осталась кровь, и стал засыпать их песком и пылью, сгребая подошвами. Я молча последовал его примеру.

— Хватит, — сказал Гном, осматривая результат. Следы были грубо заметены, но для беглого взгляда сгодилось. — Пошли пиво пить.

Я замер, не веря своим ушам. У меня руки еще тряслись, в ноздрях стоял едкий запах крови, а он говорит о пиве.

— Пиво? — тупо переспросил я. Гном остановился, повернулся ко мне.

— Пиво, — безразлично согласился он.

— Нам же бежать надо?

Он шагнул ко мне, и его низкий, глухой голос прозвучал тихо, но с такой железной уверенностью, что мой собственный запал начал гаснуть.

— Куда? В поля?

Я промолчал.

— Здесь — хоть какая-то крыша над головой. А там… — Он мотнул головой куда-то в сторону завалов. — Там ничего. Только смерть под разными соусами.

— Но нас же видели! — выдохнул я, чувствуя, как логика Гнома начинает, словно холодная вода, гасить панический огонь внутри.

— Видели, — кивнул Гном. — И что? Мы были в пивной. Там, — он ткнул пальцем в сторону базара, — полным-полно свидетелей, что мы просто пили и ушли. А эти трое… эти трое пошли куда-то сами. Может, с кем-то ещё встретились. Может, у них свои дела были. Пока никто не нашел их, мы — чистые. А значит, можем не опасаться. Он помолчал, давая мне это переварить. Да, мир не перевернулся. Для этого города три пропавших бандита — не новость, а статистика.

— Страх — плохой советчик, пацан, — добавил Гном уже немного мягче. — Он заставляет бежать туда, где страшнее. Сейчас самое умное — сделать вид, что ничего не было. Идти и пить свое пиво. Как ни в чем не бывало. Понял? Я глотнул воздух, кивнул. Понял. Не смирился, но понял. Его железная логика снова оказывалась единственно верной в этом беспощадном мире. Сбежать — значит признать вину.

— Понял, — хрипло сказал я.

— Ну и хорошо, — буркнул Гном. — Руки в карманы. Иди как пьяный, уставший и всем недовольный. Как и все тут. Он поправил рюкзак, стряхнул пыль с плеч и двинулся обратно к шуму и жизни базара. Я, глубоко вздохнув, поплелся за ним, засовывая в карманы дрожащие, испачканные и порезанные руки.

Пройдя в окружную, мы вышли из-за угла, с ходу вплетаясь в людской поток. Я шел, уставившись в спину Гному, стараясь ни на что не смотреть. Но избежать этого было невозможно. Проходили как раз мимо той, «рабской» части рынка. И тут движение замедлилось, образовалась кучка зевак. Из центра доносились глухие удары и придушенные стоны. Охранники, двое здоровенных, с дубинками в руках, методично обрабатывали кого-то, лежащего в пыли. Гном, шедший впереди, замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, встав на цыпочки, чтобы заглянуть поверх плечей окружающих. Я невольно последовал его примеру. Били раба. Он был старым. Очень старым. Его спина, худая и покрытая синяками и кровоподтеками, сгорбилась под ударами. Он уже почти не сопротивлялся, только вздрагивал всем телом при каждом новом хрустящем ударе дубинкой по ребрам. Руки его, тонкие и жилистые, слабо пытались прикрыть голову, но сил не хватало. Седая, грязная борода колыхалась в такт его прерывистому, хриплому дыханию. Толпа вокруг гудела одобрительно или просто наблюдала с тупым любопытством. Кто-то смеялся. Для них это было развлечение, часть пейзажа. Для меня же — еще один гвоздь в крышку того гроба, куда медленно, но верно уходила моя прежняя человечность. И тут я заметил, что Гном не просто смотрит. Он всматривается. Его прищуренные глаза скользили не по охранникам, а по избиваемому старику, изучая его черты, его искаженное болью лицо. Он стоял неподвижно, и в его позе не было ни жалости, ни отвращения — только холодный, аналитический интерес. Так смотрят на редкую, незнакомую деталь в механизме. Один из охранников, заметив, что старик почти не двигается, плюнул на него, брезгливо вытер дубинку о штанину и махнул рукой: — Хватит. Тащите его в клетку, пусть оклемается. Двое других, поменьше ростом, волоком потащили старика прочь, оставляя на пыльной земле толстый след. Толпа, лишившись зрелища, начала расходиться. Гном еще несколько секунд смотрел вслед уносимому телу, потом обернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым.

— Идем, — только и сказал он, но в его голосе я уловил какую-то новую, незнакомую нотку. Не торопливость, а озадаченность.

— Ты его… знаешь? — рискнул я спросить, едва поравнявшись с ним. Гном бросил на меня быстрый взгляд.

— Вроде.., — ответил он после паузы. — вроде видал где-то. Давно. Надо будет вспомнить где. Мозги сейчас, после всего… как вареные. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые за весь день я увидел усталость. Но это мимолетное впечатление тут же исчезло, сменившись привычной собранностью. Мы снова двинулись к темной двери с кривой надписью «Пиво».

Но, увы, все столики были заняты. Гном, даже не пытаясь найти свободное место, протолкался к стойке. Огромный бармен узнал его — или просто запомнил как недавнего клиента — и, встретившись взглядом, уже тянулся к кранам. Гном поднял два пальца, бросил на стойку пару патронов. Обмен состоялся без слов. Он взял две полные кружки, передал одну мне, и мы, не задерживаясь, вывалились обратно на улицу. Здесь, на примятой земле перед входом, уже образовался импровизированный «летний зал». Люди сидели прямо на камнях, на обломках плит, на перевернутых ящиках. Кто-то прислонился к стене, кто-то — к колесу брошенной телеги. Мы нашли свободный кусок стены поодаль, в тени ржавого навеса, и пристроились там. Гном сполз по стене, усевшись на землю, и сделал длинный глоток. Я последовал его примеру. Прохладное стекло обожгло порезанные ладони, но на этот раз вкус пива показался мне почти приятным.

Мы сидели, уставясь в свои кружки, впитывая уличный гул. Обрывки фраз скользили мимо сознания, как мусор по воде после дождя: «…паёк урезали…», «…слышал, у Шныря новый поставщик…», «…да брось ты, она тебе жизнь сожрёт…». Я уже начал клевать носом, убаюканный усталостью и хмельной тяжестью, когда Гном вдруг вздрогнул. Не сильно, но я почувствовал. А повернув голову, увидел, как его лицо, до этого расслабленное и усталое, резко изменилось. Он не крикнул. Он выдохнул это слово с такой силой, что оно прозвучало громче любого крика, вырвавшись сквозь стиснутые зубы:

— Вспомнил! И ударил себя ладонью по лбу так звонко, что несколько человек поблизости обернулись на звук. Гном не обратил на них внимания. Он повернулся ко мне.

— Я вспомнил, вспомнил кто это!

Глава 2

Гном вскочил на ноги с такой резкостью, что остатки пива в его кружке плеснулись через край. Он поставил её на ближайший камень, даже не глядя, и зашагал прочь от стены, от пивной, от всей этой пьяной суеты. Его шаги были быстрыми, короткими и твёрдыми — не бег, но движение человека, который внезапно увидел перед собой чёткую цель.

Я, ещё не до конца понимая, что происходит, тоже бросил свою кружку и ринулся за ним, едва поспевая. Мы снова нырнули в поток людей, но теперь Гном шёл не как часть толпы, а словно разрезая её. Он не расталкивал локтями, но люди невольно расступались перед этим плотным, несущимся с непроницаемым лицом комком сосредоточенной энергии.

Мы шли прямо к рабскому ряду. Там, казалось, ничего не изменилось. Тот же гул, те же клетки, те же охранники с безучастными лицами. Но Гном уже не был просто наблюдателем. Он подошёл к самому краю отгороженной территории, к той точке, откуда волокли старика, и остановился, впиваясь глазами в грязный след на земле. Потом его взгляд медленно пополз по ряду клеток, изучая каждое лицо за сеткой, каждую сгорбленную фигуру.

— И куда его? — тихо, но чётко спросил он у ближайшего охранника, тощего мужика с перекошенным от скуки лицом.

Тот лениво повернул голову, окинул Гнома оценивающим взглядом.

— Кого? Их тут много.

— Старого. Седого. Только что били.

Охранник хмыкнул, плюнул себе под ноги.

— А, этот хрыч. В карантинную отвели. Не продавать же его в таком виде, он и так еле дышит. К вечеру, глядишь, подохнет. Тебе на что?

Гном не ответил. Он лишь кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. Его глаза сузились, вычисляя что-то.

— Карантинная где?

Охранник насторожился, его скука сменилась подозрительностью.

— А тебе-то что? Выкупить хочешь? С него только шкура да кости.

— Хочу, — отрезал Гном, и в его голосе прозвучало что-то такое, что охранник невольно отступил на шаг. — Где?

Мужик что-то пробурчал себе под нос, но мотнул головой в сторону дальнего конца базара, где за грудой кирпича виднелся низкий, мрачный сарай с решётками на окнах.

— Там. Но зря время потратишь.

Гном уже повернулся, хватая меня за рукав.

— Зря или нет — мы ещё посмотрим, — бросил он через плечо и поволок меня прочь, оставив охранника в недоумении.

Мы остановились в тени груды обгоревших балок, в паре десятков шагов от сарая. Гном резко развернулся ко мне, схватил за плечи и пригнул, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Его пальцы впились в мои ключицы.

— Слушай сюда, — зашептал он. — Сейчас пойдем туда. Ты — мой родственник. Тупой как пробка, понял? Глаза в пол, рот не открывай. Если спросят — мычи или на меня смотри. Твое дело — стоять и выглядеть как вырванный с корнем лопух. От его дыхания, пахнущего пивом, мутило. Я попытался вырваться.

— Зачем?! Что мы будем делать? Кто он тебе такой?!

— ЗАТКНИСЬ! — прошипел он так яростно, что я инстинктивно отпрянул. Его глаза горели в полумраке. — Ты хочешь выжить? Хочешь узнать, куда делась твоя сестра? Тогда делай, как я говорю. Без вопросов. Ты сейчас — мой тупой идиот-племянник. Запомнил? Он не ждал ответа. Он выпрямился, натянул кепку мне на самые глаза, грубо поправил воротник моей куртки, будто пытаясь придать мне более жалкий вид.

— Иди за мной. И не вздумай умничать. Он повернулся и зашагал к сараю уже другой походкой — не стремительной, а тяжелой, уверенной, с некоторой даже развязностью. Я, сжимая в карманах кулаки, поплелся следом, стараясь опустить голову и сделать лицо пустым, как он велел. Внутри все кипело от протеста и страха, но железная хватка его воли была сильнее. Сарай вблизи оказался ещё мрачнее. От него несло мочой и тухлятиной. У единственной двери, обитой жестью, прислонился к косяку охранник, молодой парень с восточным лицом. Он лениво перебрасывал в руке нож, но увидев Гнома, идущего прямо на него, выпрямился.

— Стой. Здесь не…

— Не твое дело, — перебил его Гном, не снижая шага. Охранник замялся, его уверенность пошатнулась перед этой грубой, не оставляющей сомнений в праве здесь находиться, манерой.

Гном не стал слушать дальнейшие пререкания. Он просто оттолкнул охранника плечом и направился вдоль стены сарая к единственному решетчатому окну, забранному ржавой сеткой. Я, покорно шаркая ногами, поплелся за ним. Окно было узким, грязным, но через него виднелось внутреннее пространство сарая — полумрак, солома на земле и несколько темных фигур, сидящих или лежащих вдоль стен. Гном прильнул к решетке, заслонив собой свет. Он простоял так долго, не шевелясь, замерший, как хищник у норы. Я украдкой посмотрел на его лицо. Оно было обращено внутрь, в темноту, и по нему пробегали тени. Я увидел, как его брови чуть приподнялись, как губы сжались в тонкую, твердую линию, а в глазах, узких и прищуренных, вспыхнул и погас быстрый, узнающий огонек. Он увидел то, что искал. Убедился.

Тем временем к охраннику подошел еще один мужчина, высокий и седой, о чем-то переговорил с ним, и решительно направился к нам с Гномом.

— Чего желаете господа? — остановился он напротив. Гном медленно оторвался от решетки. Он повернулся к седому, и на его лице не осталось ни следа от той внутренней убежденности, что была секунду назад. Теперь это было лицо прагматика, оценивающего товар.

— Старик которого избили, сколько просят за него? Седой откровенно удивился. Он даже выпрямился.

— Ты это серьезно? Да он до ворот не дотянет! На кой-ляд тебе эта развалюха?

— Я не спрашивал, сколько он проживет, — голос Гнома стал ровным, холодным и не терпящим возражений. — Я спросил цену. У вас тут бизнес или благотворительность? Седой почесал затылок, явно сбитый с толку. Он ожидал торга за здорового раба, а не за это дышащее дерьмо.

— Ну… если прямо вот так… — он замялся, соображая, как бы содрать побольше с чудака. — Ну-у… Десять грамм пятерки. Или… эквивалент. Патронов, скажем.

— Пять грамм, — немедленно парировал Гном. — И десять патронов. Больше он не стоит. И ты это знаешь.

Седой прищурился. Его взгляд, до этого лениво-пренебрежительный, стал острым, изучающим. Он медленно обвел глазами Гнома, потом перевел взгляд на меня — на мое опущенное лицо, на мои руки, судорожно сжатые в карманах.

— Десять грамм — цена справедливая даже для дохлятины, — сказал он, но теперь в его голосе звучала не просто алчность, а подозрение. — Но мне интересно… зачем он тебе? Такой… специфичный товар. Тебе его не выходить. Гном не моргнул глазом. Он даже усмехнулся — коротко, сухо, по-волчьи.

— Мой племянник, — Гном грубо толкнул меня плечом, заставив пошатнуться, — туп, как валенок, учить надо с азов. Азы — это чтобы цель не шевелилась и не орала. Этот старик — идеальный тренажёр. Покажу, где печень, где почки. Покажу, как кости хрустят. А потом, когда кончится… ну, выбросим. Поэтому и ищу подешевле… Он говорил это ровным, деловым тоном, как о покупке ножа для разделки мяса. В его словах была такая леденящая, бытовая жестокость, что у меня самого похолодело внутри. Но это сработало. Подозрительность в глазах седого стала таять, замещаясь пониманием, а затем и циничным одобрением. Он хмыкнул, кивнул.

— Прагматично. Ладно, быть по-твоему. Семь грамм и двадцать патронов. Но только прямо сейчас, и забирай сразу. Места лишнего тут нет. Гном кивнул, полез во внутренний карман куртки. Продавец достал маленькие ювелирные весы. Я стоял, уставившись в землю, стараясь не думать о том, какую роль мне только что отвели в этой чудовищной легенде. «Тупой племянник, учащийся убивать на живом человеке». Мир Гнома был бездонным, и с каждым шагом я проваливался в него всё глубже. Он достал печатку Борка, положил на весы, те показали семь с половиной, потом из другого кармана вытащил патроны, отсчитал, и положил в протянутую ладонь седого. Тот усмехнулся уже беззлобно, сунул патроны в карман и крикнул что-то в сторону двери сарая.

Ему ответили, и через минуту старика просто выкинули из двери, как мешок с мусором. Он упал на землю с глухим стуком и больше не шевелился. Только слабый, прерывистый хрип выдавал, что внутри еще теплится жизнь. Гном равнодушно осмотрел «покупку» ботинком.

— Тряпку дайте или брезент, — сказал он седому, не отрывая взгляда от старика. — До машины тащить. Пачкаться не хочется. Седой, уже окончательно потерявший интерес, махнул рукой молодому охраннику. Тот принес кусок грязного, промасленного брезента. Гном развернул его на земле рядом с телом.

— Бери, — коротко бросил он мне, сам подхватывая старика под мышки. Мне пришлось ухватиться за его худые, холодные ноги в рваных штанинах. Тело было неестественно легким. Мы грубо взвалили его на брезент. Старик простонал, коротко, бессознательно. Я вздрогнул, но Гном не обратил внимания. Он ловко и быстро завернул края брезента, создав некое подобие носилок, и взялся за свой конец.

— Пошли. Не отставай. Мы потащили наш сверток через базар. Люди расступались, бросая беглые, равнодушные взгляды. Никого не удивляла картина: двое тащат что-то завёрнутое в грязную тряпку. Добравшись до «Борова», припаркованного в тени, Гном коротко бросил,

— Кладём его. Осторожней.

Мы уложили старика на сиденье. Он был легким, как скелет, обтянутый кожей. Его голова беспомощно запрокинулась, обнажая синяки на шее. Дыхание было поверхностным, хриплым, с клокотанием внутри. Гном на секунду замер, оценивая состояние «покупки», и его лицо стало мрачным.

— Смотри за ним, — резко приказал он мне. — Не дай захлебнуться. Поверни на бок, если хрипеть начнет. Я скоро. И прежде чем я успел что-то спросить, он развернулся и быстрыми, короткими шагами зашагал обратно в сторону базара. Старик лежал неподвижно. Его лицо, покрытое грязью, кровью и синими пятнами, было похоже на маску. Сквозь слой грязи и седой щетины проступали черты, которые могли бы быть благородными — высокий лоб, прямой нос, резко очерченные скулы. Но сейчас это было просто лицо жертвы, измученное и разбитое. Я, помня указание, осторожно попытался повернуть его голову набок, но прикосновение заставило его застонать, а меня отпрянуть. Чтобы отвлечься, я стал искать глазами Гнома в толпе. Сначала потерял его, но потом заметил — он подошёл к лотку, над которым висели связки сухих трав, лежали картонные коробки и стояло несколько бутылок с мутными жидкостями. Гном что-то быстро говорил, объясняя, а продавец, пожилой мужчина в очках, мотал головой, явно отрицая или отказываясь. Гном сунул руку в карман, достал что-то мелкое и швырнул на прилавок. Спор закончился мгновенно. Продавец вытащил из-под стола небольшую коробку, стал быстро складывать в неё тюбики, ампулы, бинты. Через несколько минут Гном уже возвращался, неся покупку в руках. Он двигался быстро, но без суеты, оглядываясь по сторонам привычным, сканирующим взглядом. Подошёл, открыл дверь, передал мне коробку и уселся за руль. Из любопытства я заглянул внутрь. Стеклянные ампулы, шприцы в целлофане, тюбики с полустёртыми надписями, рулончики бинтов и марли, уже не стерильные, но относительно чистые.

— Кто он? — снова спросил я. — Почему он так важен? Гном смотрел на дорогу, его руки крепко сжимали руль.

— Его зовут Степан, — наконец сказал он, и замолчал.

Я подождал, думал добавит что-то еще, но Гном видимо решил что имени мне достаточно. Уже потом, когда приехали, добавил мрачно,

— Выживет, тогда расскажу, а пока смысла нет.

Добравшись до нашего убежища, Гном загнал «Борова» в привычную нишу под обвалившимся козырьком.

— Вытаскивай его осторожнее, — проворчал он, уже вылезая из кабины. — За ноги бери. Я за плечи. Мы снова взялись за брезент. Старик, казалось, впал в полное беспамятство, лишь изредка вздрагивая, когда мы несли его по грудам строительного мусора к подъезду. Пять этажей вверх по темной, заваленной хламом лестнице были настоящей пыткой. Мы двигались медленно, спотыкаясь на каждом шагу. Он вроде и легкий, но несмотря на это я всё больше ощущал, как пот заливает глаза, как горят и дрожат мышцы. Наконец, знакомая дверь. Гном пнул её ботинком, крикнул негромко. Через мгновение дверь распахнулась, и в проеме возникли две женские фигуры. Под пристальными взглядами женщин, мы пронесли нашу ношу в центр комнаты, где Гном бросил на меня короткий взгляд.

— Надо подстелить ему что-нибудь. — сказал он.

С подстилками у нас небогато, поэтому «чем-нибудь» оказалась моя постель, которую я быстро разобрал и не сказать что без сожаления, отдал новому жильцу.

Убедившись, что старик дышит, — Гном взял коробку с лекарствами. Его лицо, обычно выражавшее лишь грубую решимость или холодную расчетливость, стало вдруг сосредоточенным до крайности. Брови сдвинулись, губы плотно сжались, в уголках глаз залегла глубокая складка концентрации. Он выглядел так, словно собирался разминировать бомбу, а не делать укол. Взяв одну из ампул, он потряс её, поднес к глазам, изучая надпись. Потом ловко, неожиданно аккуратно для его толстых пальцев, надломил стеклянный кончик, вскрыл стерильную упаковку со шприцем и набрал лекарство. Пузырьки воздуха он выдавил каплей на пол с видом знатока, хотя я видел, как его рука едва заметно дрогнула.

— Держи его, — бросил он мне, сам перехватывая шприц и нащупывая на тощей, синей от гематом руке старика хоть что-то, напоминающее вену. Его пальцы двигались медленно и осторожно. Старик даже не шелохнулся. Наконец Гном кивнул, удовлетворенно хмыкнув, и вонзив иглу, медленно, с напряженным вниманием, нажал на поршень, вводя лекарство. Такую процедуру он повторил ещё трижды. Каждый раз — новая ампула. Каждый раз поиск вены. И он так уверенно всё это делал, кто когда наконец поднялся, отложив шприц, я стал ждать чуда.

Чуда не случилось. Старик продолжал лежать с закрытыми глазами. Хотя дыхание, казалось, стало чуть ровнее, не такое хрипящее и захлебывающееся.

Постояв немного рядом, Гном попросил Линду присмотреть за больным, а сам, на ходу закуривая, прошел на кухню. Я двинулся следом, рассчитывая всё же выпытать что-нибудь о старике, но был отправлен вниз за купленными на базаре продуктами. Два каравая уже подсохшего хлеба, ребристые, как кирпичи, четыре банки тушёнки без маркировки и две пластиковые бутылки с питьевой водой. Вроде не тяжело, но обратно я поднимался с трудом, в первый раз за этот день ощутив чувство голода.

Ужинать стали сразу, усевшись вокруг ящика, служившего столом. Ловкими движениями ножа, Гном вскрыл две банки тушёнки и разрезал один каравай на четыре грубых, неровных ломтя. Второй каравай и две оставшиеся банки он отставил в дальний угол, под тумбочку.

— Остальное — на завтра, — сказал он. Линда молча взяла свою порцию, Айна кивнула в знак благодарности. Я пожелал всем приятного аппетита. Кивнув, соглашаясь, Гном достал плоскую фляжку, налил себе в жестяную кружку до половины, затем, после секундной паузы, плеснул примерно столько же в мою.

— На, — бросил он коротко и добавив — Не чокаясь. — поднес кружку ко рту, резко запрокинул голову и выпил залпом, одним долгим, жгучим глотком. Я последовал его примеру. Не залпом, как он — не хватило духу, — но выпил. Огонь хлынул в горло, потом растекся по пищеводу, ударив в желудок тёплой, тяжёлой волной. Вкус был отвратительный — травянисто-горький, с привкусом дрожжей и какой-то дряни. Я закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Но через секунду, когда первый шок прошел, по телу разлилось мутное, смягчающее тепло. Напряжение слегка отпустило, края реальности стали чуть более размытыми.

Глава 3

Лёг я на остатки своего ложа — картон и тонкое, колючее шерстяное одеялко. Каждый сустав ныл, в мышцах стояло глухое, дрожащее напряжение, ладони горели от порезов.

Но стоило голове коснуться импровизированной подушки, как наступил даже не сон, а обморок. Сознание не таяло постепенно, а рухнуло в чёрную яму, как трупы в тот люк — мгновенно. Я провалился. Туда, где не было ни базара, ни Борка с его свиными глазками, ни хрипа умирающего старика на брезенте. Там была просто тишина и тяжесть, похожая на смерть, но без её ужаса. Просто отсутствие всего. Отдых. Я понимал что завтра снова придётся вставать, думать, бояться, бежать. Но эти несколько часов чёрного, безотчётного небытия были сейчас дороже любого золота. Тело, измождённое до предела, взяло своё, отключив разум и подарив забытье. Я уснул, как убитый.

Проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза. Наше окно, ничем не забитое, оказалось на милости у стихий, и сейчас в комнату лился не просто свет — лился теплый, почти живой поток, в котором плясали мириады пылинок. По комнате гулял по утреннему свежий ветер. Я лежал, не двигаясь, несколько секунд, просто впитывая это приятное ощущение — солнечного тепла на коже. Потом с трудом поднялся. Айны на её диване уже не было. Одеяло её было аккуратно сложено. Я потянулся, кости хрустнули, и направился сначала к проёму, ведущему в маленькую комнатку, где оставили старика. Он лежал там же, на моем бывшем ложе из пенопласта. Но теперь его лицо, отмытое, видимо, женщинами, выглядело страшно бледным, с темными кругами под закрытыми глазами и запавшими щеками. Но — его грудь медленно, ритмично поднималась и опускалась. Он не умер. От этой простой констатации по телу разлилось странное, тихое облегчение. Не радость — для радости не было причин. Скорее, осознание того, что наш безумный риск, моя потерянная постель, усилия Гнома — не были напрасны. Пока что. С кухни доносились звуки — глухой стук, шорох, мягкое позвякивание жестяной кружки.

Я заглянул в приоткрытую дверь. Гном сидел на перевернутом ящике, прислонившись к стене, и курил. Дым от его самокрутки тянулся тонкой струйкой в щель в окне, где его тут же подхватывал ветерок. Женщин не было видно, но на доске, служившей нам столом, стояла жестяная кружка и две открытые консервные банки. Они уже поели. Гном, не оборачиваясь, почувствовал мой взгляд или просто услышал шаги. Он мотнул головой в сторону стола.

— Твое там. Доля. На краю, за банками, лежал толстый ломоть хлеба, а на нем — аккуратная горка холодной, застывшей тушенки. Жир впитался в мякиш, сделав его темным и маслянистым.

Я взял жестяную кружку и подошел к бутылке с водой. Отлил немного, и вернулся к себе в комнату. Поставил кружку на ящик, достал платок. Процедура была простой: смочил уголок, тщательно протер лицо, шею, за ушами. Вода стала мутной, грязной. Затем — руки, с особым тщанием промывая порезы на ладонях. Простота этих действий, ощущение прохладной воды на коже после долгого перерыва, приносили удовольствие. Я вылил остатки воды в угол, и наполнив кружку вновь, прополоскал рот. Только затем, уже чувствуя себя хоть немного человеком, вернулся к своему завтраку. Ел медленно, методично пережевывая намазанное на хлеб мясо и застывший жир. Вкус был тем же, что и вчера, но сейчас я различал в нем отдельные ноты — тушёную говядину, морковь, лавровый лист. Консервы с давно истекшим сроком годности, но они не вздулись, а значит были едой.

— Вечером снова на базар, — бросил Гном, всё так же глядя в щель, будто разговаривал с кем-то за окном. — А пока у нас есть время, и у тебя — дело. Он, наконец, оторвался от окна и повернулся ко мне.

— Поднимешься на крышу и последишь за нашими друзьями. Он полез в глубокий карман своей куртки и вытащил какую-то продолговатую металлическую трубку.

— Вот, только сильно не высовывайся. — сказал он, протягивая ее мне.

Это был прицел. Тяжелый, со стершейся черной краской и потускневшими линзами по краям. От какого-то старого охотничьего карабина, судя по виду.

— И не блести стеклом. Солнце сегодня яркое. — добавил он. Я сунул прицел во внутренний карман куртки, и не задерживаясь, вышел в подъезд.

На крышу поднялся быстро, благо отдохнул. Устроился за развалившейся кирпичной кладкой, создававшей естественное укрытие. Достал прицел. Подышал на линзы, протер краем рукава, затем поднял прицел к глазам. Мир сузился до круга мутноватого стекла. Сначала я видел только размытые пятна руин, покачивающиеся от дрожи в руках. Потом нашел нужное направление и почти сразу заметил движение. Фигурка в камуфляже прошла вдоль стены. Потом еще одна. Дым из трубы — тонкий, серый, почти прозрачный на фоне бледного неба. Я прижал локоть к кирпичу, стараясь зафиксировать дрожь. В поле зрения прицела попал въезд — тяжелый, сваренный из толстых труб шлагбаум, приоткрытый ровно настолько, чтобы мог пройти человек. Никто не въезжал и не выезжал. Я начал считать людей. Один… два… пятый ушел за угол. На посту у шлагбаума сидел ещё один, его силуэт был неподвижен. Солнце пекло затылок, ветер выл в ушах. Время текло медленно, измеряемое сменой часовых и редкими вспышками движения во дворе базы.

Так я просидел до шести, если судить по сместившейся тени. Тело затекло, глаза слипались от напряжения и однообразия. Одно и то же: часовой сменился, другой прошел к туалетной будке у забора, из трубы повалил гуще дым — видимо, готовили обед. Рутина. Монотонное тиканье часов враждебного мира. Солнце уже не пекло, а лишь грело спину, и это тепло, смешиваясь с усталостью, стало разливаться по телу тягучей, дурманящей волной. Веки налились свинцом. Дрожь в руках от постоянного напряжения сменилась вялой расслабленностью. Голова клонилась, подбородок раз за разом касался груди. Я боролся, тряс головой, щипал себя за руку, но мысли расползались, как туман. Картинка в прицеле плыла, превращаясь в абстрактные пятна. Я почти уснул, балансируя на грани, где сон смешивался с бодрствованием, а наблюдательный пост — со сновидениями. Резкий скрип всадил в сознание иглу адреналина. Я дёрнулся, едва не выронив прицел, и инстинктивно прижался к укрытию, прежде чем смог понять — скрипит люк. Из чёрного квадрата показалась знакомая приземистая фигура. Гном поднялся на крышу, огляделся одним быстрым, всевидящим взглядом и, пригнувшись, подошёл ко мне. На улице заметно похолодало, ветер стал злее.

— Ну? — спросил он, садясь на корточки рядом. — Подметил что любопытное?

— Ничего. Часовые меняются каждые три часа, у ворот один постоянно. Людей видел штук восемь, не больше. Машин не было. Готовят что-то, дым из трубы был. Всё. Я чувствовал слабое смущение — просидел столько времени, а информация скудная. Но Гном не выглядел разочарованным. Он кивнул, его глаза, острые и оценивающие, скользнули в сторону базы, будто он мог разглядеть её сквозь кирпичи и расстояние.

— «Ничего» — это тоже информация, — сказал он неожиданно. — Дремлют. Это хорошо. Он вытащил из кармана ту пачку сигарет что мы забрали у Борка, предложил мне. Я отказался. Он закурил, затянулся.

— Ладно. Спускайся. Отдохни чуток. Вечером на базар. — Его взгляд стал холодным. — А потом поговорим с нашим гостем. Если очнётся. Он поднялся, отряхивая пыль с колен, и, не дожидаясь меня, направился к люку. Я посмотрел в прицел в последний раз. Ничего не изменилось. Часовой курил. Дым из трубы поредел. Рутина. Я сунул холодную трубку прицела в карман и, костяным скрипом разминая затёкшие ноги, поплёлся следом вниз, в полумрак нашей крепости.

Добравшись до квартиры, ничего не стал делать, а сразу растянулся на своем жёстком картонном ложе, и сон, будто тяжелая, теплая волна, накрыл меня с головой почти мгновенно. Не было ни борьбы, ни мыслей — только погружение в темную, беззвучную пустоту. Проснулся так же резко, как будто и не засыпал. В голове — вата, в теле — ломота, но уже не та, что была утром. Время словно сжалось в точку. Я повернул голову. На диване, поджав ноги, сидела Айна. В руках она держала мою куртку. Ее пальцы, тонкие и удивительно ловкие, двигались быстро и уверенно. Игла мелькала, тугая нитка стягивала края рваной дыры аккуратными, частыми стежками. Рядом на ящике лежал небольшой моток серых ниток и наперсток, вырезанный, кажется, из старой гильзы. Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза. Лицо ее было спокойным, сосредоточенным. Сказала что-то непонятное и продолжила шить.

В комнату, не стуча, заглянул Гном. Его фигура заполнила дверной проем.

— Проснулся? — бросил он, и в этом не было вопроса, лишь констатация. — Поехали. Я поднялся с картона, Айна, не говоря ни слова, протянула мне куртку. Без неё, конечно, тоже не холодно, лето всё же, но решают карманы. Глубокие, прочные, слегка растянутые. Карманы были моим арсеналом, моим складом. Без них никак.

— Готов, — сказал я, натянув куртку, обращаясь больше к самому себе, чем к Гному.

Мы вышли в подъезд, где уже сгущались вечерние тени. Спуск с пятого этажа прошёл в молчании — только скрип гравия по разбитым ступеням да далёкий вой ветра в пустых шахтах лифтов. «Боров» стоял там, где мы его оставили, под тем же обвалившимся козырьком, с этого ракурса похожим на спящего тёмного зверя. Гном, не торопясь, обошел машину кругом. Его движения были неторопливыми, методичными. Он потрогал пальцем протекторы всех четырех колес, пнул резину сапогом, проверил, не спущено ли. Заглянул под днище, потом постучал костяшками по капоту. Смысла особого в этом не было, но так он делал почти всегда. Ритуал, наверное.

— А если кто звук двигателя услышит? — не выдержав, тихо спросил я. — Заинтересуется? Гном бросил на меня короткий взгляд, полный чего-то вроде усталого презрения к очевидному.

— Услышат, — буркнул он. — Всегда слышат. — Он выпрямился, отряхнул руки. — Вопрос — пойдут ли смотреть. А если пойдут — уйдут ли. Он открыл дверь, окинул меня взглядом, мол, чего встал, и полез на водительское место, добавляя:

— Здесь вообще мало любителей совать нос в чужие дела, опасно это. На чужую территорию полезешь, тогда да, пришибут. А так…

Мы поехали. И снова не тем путём, что вчера или до этого. Маршрут показался мне ещё более витиеватым и бессмысленным. Гном вел «Борова» не по относительно проезжим дворам, а буквально по щелям: через развалины низких гаражей, где крыша чиркала по верхушке нашего каркаса, через заросшие бурьяном пустыри, где под днищем скрежетали кирпичи и ржавое железо, по узким тропкам между заборами, которые, казалось, вот-вот развалятся от нашего прикосновения. Он петлял, возвращался, делал крюки. Я молчал, понимая: это не паранойя. Наконец мы вынырнули на знакомую улицу, но с противоположного конца. Базарный гул уже был слышен, но сам он лежал теперь перед нами не фронтально, а сбоку. Гном притормозил, выбрал место для парковки не на пустыре у входа, а в глубокой нише между двумя невысокими зданиями. Отсюда был хороший обзор на подходы к базару, но сам «Боров» тонул в тени и практически сливался с грудами мусора.

— Приехали, — коротко бросил он, глуша двигатель.

Базар в этот вечер выглядел пустыннее. Не то чтобы безлюдный — люди были, но они не сливались в густую, шумящую массу. Толчеи не было, и от этого каждый взгляд, брошенный в нашу сторону, чувствовался острее. Мы не терялись в толпе. Я нервничал, а Гному, казалось, было всё равно. Он шёл своей обычной, тяжёлой походкой, не пытаясь ни ускориться, ни замедлиться, ни скрыться. Его низкая, плотная фигура была воплощением целеустремлённого безразличия. Первым делом он направился к тому же лотку с хлебом, где торговался вчера. Продавец, тощий мужик с перевязанным ухом, увидев его, довольно ухмыльнулся. Гном не стал долго церемониться. Он указал пальцем на груду караваев.

— Десять штук. Сколько? Продавец быстро пересчитал в уме.

— Двадцать.

— Пятнадцать, — отрезал Гном, уже доставая из куртки патроны. Он отсчитал, положил на прилавок. Продавец нахмурился, но спросить не стал, молча принял плату и начал складывать караваи в большой мешок, а закончив, передал его Гному.

После хлеба — консервы. Не две-три банки, а целый ящик. Гном просто указал на груду жестяных банок с нечитаемыми этикетками. Продавец, женщина в платке, назвала цену в патронах. Гном кивнул, рассчитался, и взвалил ящик мне на свободное плечо. Я теперь ковылял под двойной тяжестью, чувствуя, как острые углы впиваются в ключицу. Затем он свернул в сторону, к краю базара, где стояла колченогая повозка, а рядом, на раскладном стуле, восседал заросший седыми волосами дед. Перед ним на чистой тряпке лежали аккуратные, темно-желтые, просмоленные куски сала.

— Сало копченое, — хрипло произнес дед, не глядя на нас, будто разговаривал с самим продуктом. — Три патрона за кило. Не торгуюсь. Обычно Гном начал бы давить, искать слабину. Но сейчас он лишь молча достал из внутреннего кармана горсть патронов. Дед наконец поднял на него глаза, и в них мелькнуло удивление. Он подставил руки ковшиком, и дождавшись когда в них звякнут патроны, кивнул.

— Бери. Гном взял три самых больших куска, завёрнутых в серую бумагу, и сунув свёрток мне под мышку, развернулся и пошёл дальше. Я плелся за ним, обвешанный как вьючное животное. «Зачем ему столько еды?» — думал я. «Готовится к уходу? К долгой дороге? Или про запас?»

После сала Гном не повёл меня к выходу, а, словно почуял что-то, и резко свернул в узкий проход между лотками. Мы вышли на небольшую площадку, где стояли несколько машин. И одна из них — ушатанный микроавтобус с вырезанной задней дверью — привлекла его внимание. В багажнике стоял небольшой, портативный генератор. Выглядел он древним, но целым. Возле микроавтобуса, на складном стуле, развалился тучный мужчина. Его живот наползал на ремень с массивной кобурой, где болтались два огромных, сияющих воронёной сталью револьвера. Он щёлками полуприкрытых глаз наблюдал за нашим приближением. Гном остановился в двух шагах, его взгляд прилип к генератору. Он молчал секунд десять, изучая. Потом кивнул в его сторону:

— Рабочий?

— Как часы, — голос продавца был низким, он скорее рычал чем говорил. — Четыре киловатта. Шнур в придачу.

— Цена? Тучный мужчина медленно обвёл Гнома оценивающим взглядом, потом взглянул на меня, обвешанного провизией, и его губы растянулись в подобие улыбки.

— Сто грамм. Пятёрка. Ни грамма меньше. Товар редкий. Сто грамм золота. Гном не дрогнул. Но я видел, как сжались его челюсти. Он задумался. Не о том, дорого ли это — всё здесь было дорого. Он взвешивал необходимость. Генератор — это свет, возможность подзарядить аккумулятор машины, может, даже запустить какой-нибудь инструмент. И еще гаджеты. У Гнома был планшетик, но тот давно разрядился и он его не вытаскивал. Гном ещё раз посмотрел на генератор, потом — на продавца, на его револьверы, на холодную уверенность в его глазах. Торговаться здесь было бесполезно. Я же стоял, чувствуя, как ящик консервов и хлеб давят на плечи, и думал: неужели он еще и эту железную болванку на меня повесит?

Гном, не отрывая взгляда от генератора, хмыкнул.

— Покажи, как заводится. Тучный продавец усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Золото сначала покажи. Гном наконец оторвал взгляд от железного корпуса.

— Золота нет, — сказал он ровно. — Но есть «пушка», калаш. Если устроит — меняемся. Продавец перестал улыбаться. Его жирные пальцы невольно потянулись к рукояткам револьверов на поясе, погладили начищенные деревянные щёчки.

— «Калаш»? — переспросил он, и в его голосе впервые прозвучала не просто алчность, а профессиональный интерес, смешанный с подозрением.

— Угу, он самый. — кивнул Гном.

Продавец покачал головой, и поднявшись с кресла, потянулся к генератору.

Глава 4

Его движения, несмотря на тучность, были уверенными и знающими. Он щёлкнул каким-то тумблером на корпусе, дёрнул за стартовый трос. Генератор кашлянул раз, другой, и с третьей попытки ожил, затарахтев ровным, негромким, даже приглушенным стуком. Звук был куда тише, чем я ожидал, скорее мощное, деловое урчание.

Продавец, удовлетворённо хмыкнув, полез в кабину микроавтобуса и вытащил оттуда небольшой прибор с циферблатом и двумя щупами. Он повозился у передней панели генератора, где виднелась обычная розетка, прислонил щупы. Стрелка на приборе дёрнулась и замерла.

— Напруга есть, — прокричал он поверх шума, показывая Гному циферблат. — Двести тридцать вольт. Чистых. Можешь лампочку любую воткнуть если не веришь.

Гном подошёл ближе, прищурился, изучая показания. Он не стал просить что-то подключить для проверки. Видимо, вид работающего прибора и уверенность продавца его убедили. Он кивнул и шагнул назад, давая знак заглушить машину. Продавец щёлкнул тумблером, и генератор заглох.

— Ну что? — спросил продавец, вытирая потные руки о брюки. — Убедился?

— Убедился. — кивнул Гном, и добавил, глядя в лицо толстяка — Вернусь попозже, принесу пушку. А пока вот, в качестве залога. — с этими словами он достал из кармана золотую цепочку и протянул продавцу.

— Договорились, — кивнул тот, сжимая залог жирными пальцами, будто боясь, что цепочка испарится. Гном развернулся и пошел, не оглядываясь. Я, сгибаясь под тяжестью ящика и мешка, поплелся за ним. Наконец мы вышли к нашему «Борову», затаившемуся в нише. Гном, не подходя к машине вплотную, остановился в десяти шагах и долго смотрел на нее, на окружающий мусор, на крыши ближайших развалин. Искал следы чужих ног, окурки, любые признаки того, что здесь ждали. Но следов не было. Только ветер гнал по земле бумажку. Он кивнул, удовлетворившись, и только тогда подошёл, открыл задний отсек.

— Сгружай. Я с облегчением сбросил ношу. Спина и плечи горели. Пока я устраивал ящик и мешок в отсеке, Гном стоял, прислонившись к капоту, и курил, глядя в сторону базара, откуда мы пришли. Его лицо было непроницаемым.

— Покурю, — сказал он, не глядя на меня. — Потом поедем. Надо забрать нашу железяку, пока этот толстожопый не передумал.

Мы сели в багги. Двигатель взревел, заглушая вечернюю тишину задворков. Гном не стал петлять — повёл «Борова» коротким, почти прямым путём к нашему дому. Он гнал быстро, рычащая машина прыгала на кочках, а я вжимался в сиденье, стараясь не выпасть.

Добравшись до «дома», мы поднялись наверх и втащили припасы на кухню. Гном, не тратя времени на разговоры, шагнул в соседнюю комнату. Я остался стоять, прислушиваясь к обрывку тихого разговора за дверью.

— …дышит? — глухо спросил Гном.

— Дышит, — ответил голос Линды. — Температура есть. Бредит иногда. Воды даю понемногу. Больше я не разобрал. Гном вышел, лицо его в полутьме было похоже на каменную маску. Он кивнул мне, прошел в свою «комнату», и через минуту вернулся с автоматом. Это был тот ствол что мы забрали из белого джипа, не коротыш, а полноразмерная, классическая модель. Деревянные детали приклада и цевья казались потертыми, но лак кое-где еще блестел. Металл ствольной коробки и газовой трубки был матовым, будто его долго терпеливо чистили. Гном держал его уверенно, почти нежно. Он проверил магазин, щёлкнул затвором, убедившись, что патронник пуст, и обернул ствол тряпкой.

— Поехали, — сказал он.

Пока мы спускались по темной, скрипящей лестнице, я не выдержал.

— Слушай, а почему не золотом? — спросил я, стараясь идти в ногу с его быстрыми шагами. — Почему автомат отдаёшь? Гном, не оборачиваясь, хрипло рассмеялся — коротко, беззлобно.

— Золото, пацан, оно как собака — за тобой бегает и гавкает. Особенно такое, монетное. Отдашь его — через час пол-базара будет знать, что у какого-то коротышки есть припрятанное добро. И начнут думать: откуда? — Он резко остановился на площадке, обернулся ко мне. Его глаза в темноте блеснули, как у кота. — А «калаш»… «Калаш» тут вещь обычная. Сегодня у одного, завтра у другого. Чувак, который выменял генератор на ствол, — он в памяти как вспышка. Мелькнул и забыли. Никто не полезет выяснять, где он этот ствол взял. А за золотом — придут. Обязательно. Потому что золото не съешь и из него не постреляешь. Оно — чтобы копить. А копить в наше время — значит иметь врагов. Ясненько?

— Не совсем. Печатку ты же выменивал? И Линду купил как-то?

— Украшения в ходу, они обыденность. За Линду твою я браслетом рассчитался, из своих запасов. Сорок грамм, кстати. Я тебе про монеты говорю. Они и сами по себе редкость, а нас по ним еще и искать будут. Усёк? Он не ждал ответа. Развернулся и зашагал дальше, его ботинки гулко стучали по бетону. Я постоял секунду, переваривая. Да, ясно. Кристально ясно. В его мире каждая вещь имела не только цену, но и последствия. Автомат был инструментом, расходником. Золото — вектором, указывающим на тебя.

По пути на базар «Боров» резко дёрнулся в сторону, и послышался противный, шипящий звук. Прокол. Гном выругался длинно и виртуозно, заглушил двигатель. Запаски не было, оставалось одно — бортировать. Мы провозились почти час. Гном, освещая фонариком с подсевшим аккумулятором, сноровисто орудуя монтажками, а я — помогая как мог, зажимая колесо ногами и подавая инструмент. Руки в пыли, спина затекла. Гном работал молча, сжав губы, но по тому, как он дёргался, становилось ясно — нервы на пределе. Наконец, камера на месте, а мы, потные и злые, закинули инструмент в кузов и рванули дальше. К базару подъехали уже в сумерках. Народу еще было достаточно, но ни микроавтобуса, ни тучного продавца, ни, тем более, генератора. Только пятно пролитого масла да окурки на земле. Гном медленно вышел, подошёл к месту, медленно обвёл взглядом темные силуэты вокруг. Потом его взгляд упал на старенький «Паджеро», возле которого тощий мужик в кепке убирал в багажник какие-то банки. Мы подошли, не спеша.

— Братан, — голос Гнома был низким, без эмоций. — Тут микроавтобус стоял. Хозяин такой толстый с револьверами. Куда свалил? Торгаш вздрогнул, оглядел Гнома с ног до головы, потом бросил взгляд на меня, замершего в тени.

— Жердяя ищешь? — спросил он, намеренно растягивая слова. — С генератором?

— Угадал, — буркнул Гном. — Он что, ждал меня?

— Ждал не ждал, а передать просил, ежели кто спросит, — мужик хитро прищурился, — отправляй в оружейную лавку, к Петровичу. Там, мол, сделку и закончим. Он кивнул куда-то вглубь базара, где в конце ряда тускло светилось зарешеченное окно. Гном не поблагодарил. Он кивнул коротко, развернулся и пошел в указанном направлении, давая мне знак следовать. Я догнал его.

Дойдя до лавки, Гном не стал стучать. Он толкнул тяжелую, железную, дверь — она поддалась с тихим скрипом. Первым зашёл он, его фигура на мгновение заслонила свет изнутри. Я, сделав глубокий вдох, шагнул следом. Лавка представляла собой длинную, узкую комнату, загромождённую стеллажами и витринами.

Оружия здесь было много, но в основном гладкоствольное. Разнокалиберные ружья, помповые, полуавтоматы — от старых, поживших ИЖей до более современных. Многие стволы были в плачевном состоянии — со сколами ложа, ржавчиной, погнутыми прицельными планками. Некоторые явно годились только на запчасти. На одной из полок расположились ведра, большие, оцинкованные и доверху наполненные патронами. За прилавком из тёмного дерева стоял мужчина. Это был настоящий амбал. Ростом под два метра, с плечами, как у медведя. Его лицо, обветренное и грубое, с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами, было максимально бесстрастно. Гном кивнул, здороваясь. Хозяин лавки ответил также, его внимательный взгляд скользнул по мне и вернулся к Гному.

— Чем-то интересуетесь? — спросил мужчина, его голос был ровным, без выражения.

— Договаривались с Жердяем насчёт генератора, сказали ты в курсе.

— В курсе, — подтвердил продавец, не отрывая от Гнома своего проницательного взгляда. — Жердяй сказал ты принесёшь оружие. Принёс? Гном молча снял с плеча рюкзак, расстегнул его и вытащил оттуда аккуратно завёрнутый в тряпку автомат. Он положил свёрток на прилавок и развернул. Металл ствольной коробки тускло блеснул в свете лампы. Амбал взял автомат, на какое-то мгновение замер, словно увидел что-то неожиданное. Но потом хмыкнул, приступив к проверке. Его движения были плавными, экономичными. Он не стал лихорадочно щёлкать затвором, он просто ощупал ствол, проверил люфт магазина, плавно отвёл затворную раму, заглянув в патронник. Его пальцы, толстые и жилистые, знали своё дело.

— Жди, — коротко констатировал он, и подхватив автомат, скрылся за дверью подсобного помещения.

Но Гном не стал ждать. Его тело, обычно грузное и неторопливое, вдруг обрело пружинистую, кошачью скорость. Он рванулся вперёд, руками опёрся о край прилавка и с неестественной для его сложения лёгкостью перекатился через него, грузно приземлившись по ту сторону. Я застыл на месте, не в силах понять, что происходит. Гном прижался ухом к двери подсобки, куда скрылся продавец с автоматом. Он слушал всего несколько секунд — десять, не больше. Этого хватило. Из-за пояса мгновенно появился пистолет которого я раньше не видел, с длинным, очень длинным стволом. Глушитель? Дошло до меня. Без раздумий, одним резким движением Гном толкнул дверь плечом. Она не была заперта, и он ввалился внутрь, исчезнув из моего поля зрения. Из подсобки донёсся резкий, приглушённый звук — не крик, а скорее хриплый выдох, удар о что-то мягкое, глухой стук падающего тела. Потом — звяканье металла об пол. Минута, может немного меньше, и из проёма двери показался Гном. Его дыхание было чуть учащённым, но лицо снова стало каменным и непроницаемым. В одной руке у он держал пистолет с глушителем, в другой руке сжимал наш автомат.

— Забирай генератор! Быстро!

Я шагнул в проём двери, и нога тут же наткнулась на что-то мягкое и неподатливое. Потеряв равновесие, я едва не рухнул вперёд, успев схватиться за косяк. Под ногами, в полосе тусклого света из главной комнаты, лежал амбал, а вокруг него уже растекалось тёмное, маслянистое пятно. Генератор стоял у дальней стены, а рядом, скорчившись, сидела вторая фигура. Девушка. Молодая, может, лет двадцати. Бледное, испуганное лицо, широко открытые, уже ничего не видящие глаза. Тонкая шея была перекошена неестественным образом, и на ней, прямо под подбородком, темнело небольшое, аккуратное пятнышко от которого тянулась полоска крови. Я оторвал взгляд от девушки, и перешагнув через тело амбала, ухватился за ручку генератора. Он оказался втрое тяжелее чем я думал. Последний раз мельком глянул на угол — на бледное лицо, на тёмное пятно на серой блузке.

Обратно к «Борову» мы пробирались не прямой дорогой, а крадучись, прижимаясь к стенам и замирая при каждом шорохе. Гном шёл впереди, его силуэт сливался с темнотой. Я волок за собой генератор, его металлический корпус больно бил по ногам. «Боров» появился впереди неожиданно, мы вместе загрузили генератор в багажник. Гном захлопнул крышку и повернулся ко мне.

— Я отойду. Ненадолго. Он не стал объяснять, куда и зачем. Просто растворился в темноте, бесшумно, как призрак.

Я сидел в кабине «Борова» и пытался понять. Гном убил двоих. Не в горячке боя, не защищаясь — хладнокровно, быстро, почти беззвучно. И дело было не в автомате. Гном мог бы просто уйти, оставить генератор, забрать ствол. Он бы так и сделал, если бы это был простой обман. Нет. Он услышал что-то. Что-то такое, что заставило его мгновенно принять решение и начать действовать. Что мог услышать за дверью? Вернулся Гном быстро — через двадцать минут, не больше. Вынырнул из темноты так же внезапно, как и исчез, и сел за руль, даже не глядя в мою сторону. Его лицо в свете приборной панели казалось синим. Он завёл двигатель, и «Боров», будто разделяя его настроение, рванул с места резко, почти зло. Мы снова петляли. Но теперь это было не осторожное скольжение, а какое-то яростное, методичное выписывание петель и зигзагов. Гном вёл машину жёстко, давя на педаль газа там, где раньше бы притормозил, резко сворачивая в проулки, которые казались тупиковыми. Он не просто скрывал следы — он словно пытался стереть сам маршрут, запутать не только возможную погоню, но и собственную память. Доехав до нашего дома, он заглушил мотор и наконец повернулся ко мне.

— Тащим наверх, в ванной поставим. Ванная. Тесная каморка с разбитой плиткой и зияющими дырами вместо сантехники. Логично. Звук, вибрацию, запах — всё это можно будет хоть как-то локализовать там. Мы, кряхтя, вытащили генератор и потащили его наверх. В квартире было тихо, только тяжёлое дыхание старика доносилось из комнаты. Выглянула Айна, её взгляд скользнул по железяке, потом по нашим лицам, но она ничего не спросила. Просто отошла, давая пройти. Занесли генератор в ванную, поставили. Гном, тяжело дыша, осмотрел его, потрогав провода.

— Завтра разберёмся, — буркнул он, и закурив, ушел в комнату старика.

Я же, от нечего делать, стал разглядывать генератор. Раньше я видел подобные, у Ашота был, и не один. Но близко меня не подпускали, поэтому сейчас мне было интересно.

От созерцания отвлек Гном. Встав в дверях, он вздохнул тяжело, и коротко объявил ужин. Пока я отрывался от новой игрушки, все уже собрались на кухне. В этот раз стол показался почти щедрым. Толстые ломти хлеба, три открытые жестяные банки с маслянистой рыбой в томате и нарезанный тонкими ломтиками кусок копченого сала. Вместо чая, вода. Ели так же молча, и мне показалась что была в этой молчаливой трапезе усталая общность. Даже звук консервного ножа о жесть, даже хруст хлебной корочки казались частью общего ритуала, которым мы подтверждали, что день прожит, что мы всё ещё здесь. Когда еда исчезла, Гном вытащил свою флягу и, так же не спрашивая, разлил по кружкам. Самогон был тем же: крепким и противным. Я выпил залпом, он же не торопясь, словно воду, маленькими глотками. Закончив, Гном поставил пустую кружку на стол с тихим стуком.

— Всё, отбой. Я дежурю до трех, ты дальше. Я кивнул и побрел в свою комнату. Картон на полу, служивший мне матрасом, казался сейчас пределом роскоши. Я скинул ботинки, не раздеваясь, повалился на жёсткую подстилку и уставился в потолок. Мысли крутились, как бешеные мухи, вокруг одного и того же: хладнокровного расчета в глазах Гнома, глухих звуков за дверью, его пустого лица за рулем. Сон казался невозможным. Совершенно. В дверь бесшумно вошла Айна. Она не посмотрела в мою сторону, скользнула к своему дивану, легла на бок спиной ко мне и натянула поверх себя одеяло. Ее дыхание почти сразу стало ровным и тихим. А я лежал и слушал скрип половиц под неторопливыми шагами Гнома, смотрел, как какой-то жук ползет по стене. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с остатками самогона в голове. Одно воспоминание наезжало на другое, расплывалось, теряло четкие границы. Я не понял, как уснул. Это был не сон, а провал в черную, безвоздушную пустоту. Рука, трясущая меня за плечо, вырвала из этой пустоты с силой, от которой зашлось сердце. Я вздрогнул, сел, в темноте с трудом различая суровое лицо Гнома.

— Твоя очередь. — его голос был хриплым от недосыпа. Я кивнул, протирая ладонью слипшиеся глаза. Сознание медленно возвращалось, а вместе с ним — главный вопрос, который горел во мне с вечера. Он вырвался почти против моей воли, тихо, но четко в тишине комнаты:

— Гном. Зачем ты их убил? Гном замер в полуповороте, уже направляясь к двери. Он долго молчал, так долго, что я уже решил, что он проигнорирует вопрос. Но он тяжело вздохнул, повернулся и посмотрел на меня в полумраке.

— Продавец узнал ствол, — коротко бросил он. — Тот, с джипа. Девчонку свою послал за кем-то чтобы разобраться. Он помолчал, давая мне осознать, потом мотнул головой, добавляя. — Вопросов больше нет? Вопросов не было. Всё логично. Он убил их, чтобы не убили нас. Чтобы эта ниточка от белого джипа не потянулась к нам. Он стер живых людей, как стирают улику. — Всё ясно, — хрипло сказал я. Гном кивнул, беззвучно что-то буркнул, и вышел из комнаты.

Но ниточка всё же протянулась.