Стальной Барон

ГЛАВА 1. ДЕТОНАЦИЯ

Степь дышала неровно ему в лицо. Жар становился невыносимым. Короткие и редкие порывы ветра приносили запах полыни и разогретой земли. Алексей Вершинин, майор инженерных войск , привычно отмечал про себя каждую мелочь. Он замечал и то, как дрожит воздух над раскалёнными камнями, и то, что кузнечики в траве замолчали, и даже то, что сержант Козлов, молодой ещё парень, двадцати трёх лет от роду, но уже с седыми висками, дышит ровно, как учили: на четыре счета вдох, на четыре выдох. Это нужно. чтобы обмануть организм, заставить его не замечать, что очень страшно. "Молодец"- мысленно похвалил его Вершинин.

Майор лежал на животе, вжавшись в траву . Он будто хотел стать её частью. Алексей смотрел на экран детектора. Там красное пятно неправильной формы пульсировало в трёх метрах впереди, на глубине сорока сантиметров. Это очевидно была не мина и не снаряд Это было что-то самодельное, а значит совсем непредсказуемое. Вершинин медленно, чтобы не тревожить землю, пополз вперёд. Он чувствовал как трава колет щёки. Он отметил про себя, что пахнет чем- то совсем мирным-летом, пылью, зноем.

Провод показался через минуту ."Вот и ты, мать твою"- подумал Вершинин. Провод был тонкий, в потёртой изоляции, через которую проступала медная жила. Провод уходил в сторону к маленькой коробочке. Ее умело замаскировали под камень. Вершинин уже потянулся к ней, но что-то остановило его. Годы опыта никуда не денешь. Он чувствовал интуитивно, что смертельная опасность совсем рядом. Его охватило странное ощущение, будто воздух стал плотнее, а время — гуще. Он поднял голову, и увидел НЕЧТО белое, ослепительное. Казалось оно растет и расширяется из центра Вселенной. Майор не испугался. Его чувства будто отключились. Яркая вспышка перед глазами стала последним, что майор увидел в своей жизни. Его последняя мысль была странной и почти спокойной: « Вот дела. Умер я, братцы. А ведь я не успел сказать Козлову, чтобы он отошёл». Потом наступила тишина, и темнота. В ней некоторое время плавали запахи сырого камня и ржавого металла, Остатки сознания отметили холод. Непривычный зимний холод , щипающий щёки. А стылую тоску камня, веками не видевшего солнца.

Тело не слушалось, и не потому, что было ранено — он это понял сразу, профессионально оценив ощущения, — а потому, что не подходило, как чужая рубашка, которую надел спросонок: руки были уже, грудь уже, дыхание частое и поверхностное, и когда он наконец открыл глаза, над ним оказался низкий копчёный свод, а факел на стене горел неровно, и тени плясали по камням, как живые.

Рядом кто-то плакал — тихо, сдержанно, стараясь не шуметь, и Вершинин медленно, осторожно повернул голову, отчего шея ныла тупой болью, и увидел девушку лет двадцати трёх, не больше, с тёмной косой, из которой выбивались отдельные пряди, в простом сером, но чистом платье, с бледным лицом и красными от слёз глазами, державшую в руках тряпку и теревшую ею его руку.

— Грета, — сказал кто-то за спиной хриплым старческим голосом, и девушка вздрогнула, обернулась, и в её широко раскрытых глазах испуг сменился надеждой. — Оставь, он не чувствует.

— Алекс? — прошептала она. — Алекс, ты… ты слышишь меня?

Вершинин попытался сесть, усилием воли заставил непослушное тело слушаться. И тут в голову предательски ударило. И это не былобольно. Это были совсем другие ощущения. Майор всем своим существом проникал в странное ощущение: будто кто-то открыл кран, и полились чужие воспоминания. Здесь были и замок на скале и холодный ветер с моряю Ое увидел, что егоотец — высокий, седой, с лицом, похожим на гранит смотрит на него внимательно. Он видел мать, умершую, когда ему было семь лет. Сестра Грета, старшая на четыре года, учившая его читать и фехтовать, заменявшая ему мать, а потом — суд и крики, обвинение в измене, отец в кандалах, палач с топором, кровь на камне, и снова этот замок, холодная комната, лихорадка, три дня без сознания, и последняя чужая мысль, слабая, испуганная: «Я не хочу умирать».

Он закрыл глаза и понял, что умер и попал сюда. Теперь он находится в тело девятнадцатилетнего барона Алекса фон Верна, третьего сына покойного барона, лишённого земель и покровителей, оставшегося с заброшенным замком на скале и двумястами душами крестьян в нищете.

— Алекс, — Грета опустилась на колени рядом, взяла его руку, и пальцы её были холодные, но тёплые от её тепла. — Что с тобой? Ты живой?

— Да, — сказал он голосом, который был его и не его одновременно. Он стал каким- то слишком тонким и молодым, но с хрипотцой.

- Я в себе., -сказал он сестре своим новым голосом.

У двери стоял старик — высокий, худый, в потёртом камзоле, с мечом на поясе, не парадным, а боевым, с потёртой рукоятью и царапинами на гарде, с лицом в морщинах, но глазами ясными и цепкими.

— Кто вы? — спросил Вершинин, и старик моргнул.

— Йорг, молодой барон, ваш оруженосец, слуга вашего отца, служивший ему, как раньше — вашему деду и прадеду.

Воспоминания барона укладывались в голове, как детали конструктора, и Вершинин кивнул, понимая, что внутри этого молодого, слабого тела теперь живёт тридцатичетырёхлетний мужчина, офицер, инженер, сапёр, человек, который видел смерть и не боялся её, человек, который знал, как делать вещи.

— Сколько мне лет? — спросил он, и Йорг ответил, что девятнадцать, и Вершинин подумал, что пятнадцать лет — это целая жизнь, и спросил, что произошло, хотя уже знал ответ из воспоминаний барона.

— Вы заболели после того, как мы узнали о казни отца, — сказала Грета, сжимая его руку, и он кивнул, потому что помнил, или барон помнил, а теперь и он помнил.

— Нас оставили здесь? — спросил он.

— Замок наш по имперскому закону, имущество не конфисковано полностью, — ответил Йорг. — Вам оставили Вернштейн и двести душ крестьян.

— А деньги?

Грета опустила глаза.

— Денег нет, Алекс, отец потратил всё на попытку оправдаться, на юристов, на взятки, осталось золота на два месяца, если экономить.

Два месяца, двести голодных крестьян, разрушенный замок, никаких денег, никаких связей, никакой власти, и Вершинин, который в прошлой жизни сказал бы «задача невыполнима» и начал бы её решать, открыл глаза и попросил Грету рассказать всё подробно — что у них есть, что нет, кто враги, кто потенциальные союзники.

Она посмотрела на него удивлённо, потому что этот вопрос был не от её больного брата, мягкого, болезненного, беззащитного, не задававшего таких вопросов, но сказала «хорошо» и начала рассказывать.

Рассказ занял час, и Вершинин слушал, задавал вопросы, уточнял, привычно работая с информацией, которая на войне важнее патронов, и постепенно перед ним складывалась картина мира, похожего на Европу середины девятнадцатого века, с паровыми машинами и первыми железными дорогами, с нарезным оружием только у элитных частей, с семью великими герцогствами под властью императора, с аристократическим парламентом и жёстким сословным неравенством, в котором купцы могли купить дворянский титул, а дворяне — разориться.

Два процента населения были способны «резонировать» с материей — редкая, ценная, но ограниченная способность, и резонатор-металлист мог чувствовать структуру металла, находить дефекты, улучшать свойства, а резонаторов забирала имперская служба, фактически обращая их в рабство короны, и отец Алекса, барон Верн, был обвинён в измене, якобы вёл переговоры с южными королевствами, готовившими вторжение, и казнён, а земли его конфискованы, и только Вернштейн остался да двести крестьян, и граф Фридрих Шталь, сосед, владелец соседнего герцогства, давно хотевший поглотить земли Вернов, уже прислал отряд для описи имущества.

Когда Грета закончила, он молчал минуту, потом сказал, что теперь знает, с чем имеет дело, и Йорг посмотрел на него странно и заметил, что молодой барон изменился, на что Алекс усмехнулся и ответил, что лихорадка меняет людей, хотя знал, что дело не в лихорадке, а в том, что внутри этого молодого тела теперь живёт тридцатичетырёхлетний мужчина, знающий, как делать вещи.

— Йорг, покажи мне замок, все помещения, подвалы, чердаки, всё, — сказал он, и когда Йорг спросил зачем, ответил, что отец оставил ему замок, а отцы не оставляют детям просто замки, они оставляют им ключи.

Замок оказался тем крепким, но неудобным с точки зрения нашего современника. Он представлял из себя трёхэтажное здание из серого камня с башнями по углам. Внушительные стены толщиной в два метра, окна узкие, бойничного типа. Значитвнутри холодно, сыро, темно. Вершинин ходил по помещениям, осматривал, щупал стены, а Йорг шёл за ним, Грета шла рядом, показывая кухню с камином, которую не использовали, потому что когдаслишком холодно, то дров шло безумно много. Потом осмотрели хранилище в подвале, где ничего не осталось, всё разграбили при описи.

— Открой, — сказал Алекс, указывая на дверь в полу, и Йорг пожал плечами, открыл люк, за которым оказалась темнота, и Алекс взял факел, спустился, и подвал оказался больше, чем он думал, с каменными сводами, каменным полом, пустыми полками и бочками без дна.

Он ходил, стучал по стенам, и тут почувствовал — не звук, не запах, а что-то другое, будто стена живая, будто камень дышит, и когда он приложил руку к стене, то замер, потому что чувствовал камень не пальцами, а чем-то другим, чувствовал, как камни уложены, как раствор между ними старый и крошится, как один камень треснут, но держится, как другой идеально подогнан.

Это было невозможно, и он отдёрнул руку, и Грета посмотрела на него с тревогой, спросив, что случилось, но он ответил, что просто устал, хотя знал, что это не усталость, а Резонанс, и что он — резонатор, хотя барон Алекс-оригинал по всем записям был безрезонансным, тесты в детстве отрицательные, и что произошло — он не знал, не сейчас, но знал другое: у него есть инструмент, у него есть знание, у него есть три месяца, а потом придёт граф Шталь и заберёт всё.

В стене он увидел нишу, закрытую камнем, но чувствовал, что за камнем пустота и что-то металлическое, и попросил у Йорга лом, который нашёлся в кузне — единственном помещении, которое ещё использовалось, тяжёлый, железный, с облупившейся рукоятью.

Алекс взял лом и снова почувствовал — теперь железо, его структуру, углерод, включения серы и фосфора, неоднородный металл с раковинами, плохую плавку, но для лома сойдёт, и подошёл к стене, нашёл место, где камень был слабее, раствор крошился, шов расходился, и ударил, и камень треснул, и ещё удар, и ещё, а Грета и Йорг смотрели молча, ни вопросов, ни возражений, просто смотрели, и через десять минут оказалась дыра, за ней — комната, небольшая, квадратная, пыльная, с столом в центре, на котором лежали книги, свитки, инструменты, на стенах — чертежи, на полках — образцы металлов, куски стали, меди, бронзы, каждый подписан, и записка.

Он подошёл, взял в руки один из свитков , развернул его. Алекс увидел ровный, уверенный почерк без старческой дрожи: «Сын! Если ты читаешь это, значит, я мёртв, а ты нашёл свой Резонанс. Это очень важно. Металл начнет отвечать тебе. Слушаться тебя. И запомни главное! Начни с кузни. Твой отец».

Всё, ни подписи, ни даты, ни объяснений, и Алекс смотрел на записку, потом на комнату, потом на свои руки, понимая, что отец был резонатором, скрывал это, потому что резонаторов забирали на имперскую службу, фактически в рабство, и что он тоже резонатор, пробуждение после лихорадки, после смерти, после попадания, но это не важно, важно другое: у него есть инструмент, знание, три месяца, а потом придёт граф Шталь и заберёт всё.

— Запомните, — сказал он Грете и Йоргу голосом ровным, без эмоций, — никто не должен знать об этой комнате, никто, поняли?

Они кивнули, и он бросил лом на пол, и звон железа эхом разнёсся по подвалу, и сказал, чтобы показали ему кузнеца.

Кузнец жил в маленьком домике у стен замка — Ханс Крамер, старый, седой, с руками, похожими на клешни, с пальцами в ожогах, шрамах, мозолях, руками человека, который сорок лет работает с огнём и металлом, и был он резонатором-металлистом, но скрывал это, как и отец Алекса, и когда Алекс вошёл, старик поднял голову, посмотрел прищуренными, оценивающими глазами и спросил, выздоровел ли молодой барон.

— Да, — Алекс сел на табурет. Дерево под ним резко скрипнуло. — Ханс, мне нужна твоя помощь.

— Тебе нужна моя помощь? — старик усмехнулся криво, без веселья. — Сказать , что я удивлен, это ничего не сказать, молодой барон. Я всегда готов помочь тебе, но у меня нет ничего, кроме молота и наковальни.

— У тебя есть гораздо больше, — Алекс посмотрел ему в лицо прямо, не отводя глаз . — У тебя есть Резонанс.

Старик замер, рука с молотом остановилась в воздухе, потом медленно кивнул и спросил, откуда он знает, и Алекс протянул руку к мечу, висевшему на стене у Ханса, старому мечу с потёртой рукоятью и царапинами на гарде, и сказал, что тоже чувствует, и коснулся меча, и почувствовал сталь, углерод, включения, дефекты — микротрещины у рукояти, неравномерную закалку, меч старый, битый, с усталостью металла, но ещё годный для битвы, Но было и что-то ещё. То, что отозвалось внутри не эхом, а тихим вопросом.

Алекс отдёрнул руку, и Ханс смотрел на него долго, молча, потом медленно кивнул и спросил, что ему нужно, и Алекс ответил, что нужна сталь, хорошая сталь, много стали, и время.

— Время? — Ханс нахмурился. — Сколько?

— Две недели, — Алекс посмотрел в окно. — Может быть, меньше.

За окном была пыль, дорога к замку и всадники — тридцать человек на вороных, ухоженных лошадях, в блестящих новых доспехах, с гербом на нагрудниках, чёрным орлом на красном поле, гербом графа Шталя, ехавшие стройно, по четыре в ряд, с копьями вертикально и знаменем развёрнутым, не карательный отряд, а демонстрация силы, и во главе — офицер на капитанских полосах, со скуластым, жёстким лицом и холодными глазами, подъехавший к воротам, остановившийся, посмотревший на замок и усмехнувшийся.

Алекс усмехнулся в ответ, но старик не видел, и сказал Хансу запереть дверь и не открывать никому, даже ему, и когда Ханс спросил почему, ответил, что сейчас будет неприятный разговор, и вышел.

Грета уже стояла во дворе, бледная, с руками, сжатыми в кулаки, и сказала, что они приехали, и Алекс кивнул, что видит, и на её вопрос, что будем делать, посмотрел на ворота, на всадников, на капитана, который уже спешивался, и сказал, что будут говорить вежливо, спокойно и юридически грамотно.

— Юридически? — Грета посмотрела на него странно. — Алекс, ты…

— Лихорадка, — он усмехнулся. — Она меняет людей, помнишь?

Ворота застучали — тяжёлый стук, три удара, и голос капитана: «Открывайте, по имперскому указу!»

Алекс посмотрел на Грету и сказал открывать, и пошёл к воротам спиной к кузне, лицом к врагу.

ГЛАВА 2. ОПИСЬ

После того как Алекс велел открывать, стражники поспешили к воротам . Тяжёлые, окованные железом, они отворились неохотно, словно сами не хотели впускать чужаков во двор.

Алекс стоял немного в стороне, заняв удобную во всех смыслах позицию. За его спиной расположилась Грета. Она была слишком бледна. Ее кулаки самопроизвольно сжались так, что костяшки побелели. Справа стоял Йорг, старый оруженосец. Его умелая в бою рука расположилась на рукояти меча. Слева осталась пустота двора, посыпанного гравием, и серые стены замка, которые ещё помнили старого барона.

Всадники въехали медленно и надменно. Их было тридцать человек. Вороные лошади гарцевали , ухоженные, с блестящей сбруей. Доспехи новые, на нагрудниках — чёрный орёл на красном поле. Герб Шталя.

Алекс смотрел и отмечал. Привычка. Та самая, что осталась от прошлой жизни, от пятнадцати лет в инженерных войсках, когда он учился читать противника по мелочам. Выправка у солдат — дурная. Сёдла старые. У троих в первом ряду наконечники копий в ржавчине — значит, оружие либо не чистили, либо досталось недавно.

Вывод делался сам собой: граф Шталь торопился. Ему было важно прислать отряд быстро. Во главе ехал капитан. Его скуластое лицом и холодные глаза Алекс разглядел ещё из окна кузни. Спешившись, он бросил поводья конюху. Какое надменное движение, он даже не посмотрел на него. Молодцевато махнул рукой и пошёл к крыльцу. Походка капитана тяжёлая, уверенная выдавала человека чопорного и недалекого. И еще это явно была походка человека, который привык, что ему подчиняются.

— Барон фон Верн, — произнёс он. Не поклонился. Шляпу не снял. — Капитан Рудольф Гесс. По поручению его светлости графа Шталя и во исполнение имперского указа прибыл для описи вашего имущества.

Алекс смотрел на него спокойно. Тот барон, мягкий и болезненный, которого он заменил, наверное, уже трясся бы от одного вида вооружённых людей. А у этого не было никакого страха. Но Алекс был не тем бароном. Он был майором Вершининым. А майор Вершинин умел читать документы. — Готов принять вас, капитан, — сказал он ровно. — Но прежде хотел бы ознакомиться с документами. Гесс замер и обалдело моргнул. Видно, его проинструктировали, что молодой барон никчемный, слабый слабом мальчишка, который от одного вида закрученных усов и заряженного мушкета подпишет всё, что ему подсунут. Но капитан быстро оправился, криво усмехнулся и достал из кожаного тубуса свиток с имперской печатью. Алекс властно взял свиток , развернул и начал внимательно читать. И с каждой строкой его лицо становилось всё спокойнее. Потому что он видел то, чего не мог видеть капитан. Волшебно неграмотная казуистика перемежалась юридическими ляпами. натяжками. откровенной глупостью. Первое, что отметил Алекс: указ подписал не канцлер, как полагалось, а региональный наместник. А это допускалось только в случае немедленной угрозы и других экстренных обстоятельств. Но барон Верн-старший был казнён по приговору суда. Военного положения не объявлялось. Значит, уже на основании только этого, указ вызывающе незаконен..

Второе: в указе говорилось о конфискации «всего движимого и недвижимого имущества». Но Вернштейн по старой хартии — ленное владение. Земля, пожалованная роду за службу. Конфискация лена требовала решения имперского совета, а не наместника.

Третье — самое интересное: в списке имущества не было упомянуто подземелье. Которое по старым законам считалось не частью замка, а отдельным сооружением. И, следовательно, описи не подлежало.

Алекс свернул свиток. Вернул капитану. Посмотрел тому прямо в глаза.

— Указ, безусловно, обязателен к исполнению, — сказал он вежливо, почти ледяным тоном. — Но поскольку он содержит ряд юридических неточностей, я вынужден обратиться за разъяснениями к имперскому канцлеру. До получения этих разъяснений прошу приостановить опись.

Под челюстью у Гесса набухли желваки. Видно, не привык, чтобы ему перечили. Да ещё и с такой спокойной, почти ледяной уверенностью.

— Вы осмеливаетесь оспаривать указ его светлости графа Шталя? — рявкнул он.

— Я не осмеливаюсь оспаривать, — Алекс не повысил голоса. — Я указываю на юридические несоответствия. Если вы настаиваете на немедленном исполнении, я подам жалобу в имперский суд.

И тогда опись будет приостановлена уже по решению суда. И это займёт не меньше полугода.

Наступила тяжелая тишина. Солдаты за спиной капитана неуверенно переглядывались. Видели , чтоих командир попал в ловушку. И если онпродолжит опись , то грубо нарушит закон. А если отступит , то потеряет лицо перед людьми. Если бы они имели представление о шахматах, то назвали бы случившееся цугцвангом.

Гесс, надо отдать ему должное, выбрал третий путь. Усмехнулся — уже без злобы, скорее с уважением.

— Барон фон Верн, видимо, перенёс не только лихорадку, но и поумнел, — сказал он. — Хорошо. Идём на компромисс. Опись приостанавливается на четырнадцать дней. За это время вы должны либо получить от канцлера подтверждение законности указа, либо предоставить документы, доказывающие вашу правоту. Если через четырнадцать дней таких документов не будет — опись возобновится. И уже без разговоров.

Алекс кивнул. Четырнадцать дней. Именно то, что ему было нужно.

Но Гесс не спешил уезжать. Помедлил. Добавил:

— Есть ещё одно условие.

Его светлость граф Шталь настаивает на следующем. Баронесса Грета фон Верн в течение этих двух недель нанесёт визит вежливости в его замок. Это просто предложение. И оно необходимо для обсуждения дальнейших отношений между нашими домами.

Грета, стоявшая до этого молча, побледнела до такой степени, что стала белее своего шелкового воротничка.

Алекс мгновеннопонял. «Визит вежливости» не что иное, как эвфемизм. За ним могло скрываться что угодно. От попытки выдать её замуж за одного из сыновей Шталя до чего-то гораздо худшего.

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

— Это условие ейобязательно принять? — спросил он.

— Его светлость просто желает выразить соболезнования баронессе в связи с утратой отца, — Гесс усмехнулся. — Было бы невежливо не принять их лично.

Алекс молчал. О взвешивал варианты. Отказаться совсем было нельзя. это сразу расценят как вызов. Тогда Гесс откажется от компромисса и начнёт опись немедленно. Но и соглашаться с врагом нельзя. Потому что отправлять сестру в замок Шталя это всё равно что отдать её врагу. Он посмотрел на Грету. В ее глазах была решимость и не было ни капли страха. Она решительно сделала шаг вперёд. Кулаки ее нервно сжались — Я нанесу визит вежливости графу, — сказала она тихо, но твёрдо. —Я вынуждена это сделать . Я не хочу, чтобы из-за меня пострадали брат или люди Вернштейна. Гесс удовлетворённо кивнул. Молча козырнулей. Но потом не удержался и особенно мерзко ухмыльнулся. Потом уже не так молодцевато как в начале визита развернулся, вскочил на коня. Дал своим людям команду выступать. Всадники выехали, с нарочитым топотом. Подняли густую непрозрачную пыль. И только когда последний скрылся за поворотом, Алекс почувствовал, что напряжение отпускает. Но после такого волнения у него осталась усталость и холодная злость. Пока игра шла явно вничью. А, он, майор Вершинин, так играть не привык. Его учили побеждать любой ценой.

Грета тихо подошла к нему. Ее руки нервно дрожали, хотя лицо оставалось спокойным. Она -молодец,- отметил Алекс про себя

— Что будем делать? — спросила она.

Алекс ответил не сразу. Посмотрел на свой замок. Окинул взглядом серые стены, узкие окна. Бросил неторопливый взгляд на башни. Как острые колья они торчали в серое низкое небо.

Четырнадцать дней. Для кого-то очень мало. Но не для майора Вершинина. Он знал. что можно сделать за это время. Какие изменения происходили в его мире за этот срок на полях сражений.

— Ты не поедешь к Шталю, — сказал он. — Я найду другой способ выиграть время. А ты останешься здесь. Поможешь мне. Без тебя я не справлюсь.

Она посмотрела на него. С удивлением и восхищением одновременно.

— Какой способ, брат?

Алекс спокойно улыбнулся ей.

— Этого я пока не знаю. Но знаю точно: визит вежливости — это не условие. Это проверка. Я бы сказал- проверка на вшивость. Шталь хочет посмотреть, насколько мы слабы. Убедиться, что мы готовы подчиниться. И запомни, если подчинимся сейчас — потом будет только хуже. Поэтому мы начинаем игру. И будем играть так, чтобы противник думал, что играет он.

Йорг, стоявший до этого молча, подошёл. Чтобы обратить на себя внимание тихо кашлянул.

— Молодой барон говорит мудро. Но граф Шталь — человек жестокий и хитрый. Если баронесса не нанесёт визит, граф может обидеться. И тогда беда будет ещё больше.

Алекс посмотрел на старого слугу.

— Граф Шталь уже обиделся, когда казнил нашего отца. Обижаться дальше ему некуда. А вот бояться , поверьте мне, есть чего. Если он увидит, что Верны не сломлены, что они играют по своим правилам он передумает с нами связываться. Связываться с теми, кто не сломлен и силен, всегда опасно.

Грета взяла его за руку

— Брат, ты действительно изменился. Лихорадка сделала тебя другим. Не знаю, хорошо это или плохо. Но рада, что ты теперь такой. С таким братом мне теперь не страшно.

Она повернулась, пошла в замок. Бросила через плечо:

— Пойду приготовлю тебе одежду. Тебе нужно ехать в Карлсбург. Там есть предприимчивые купцы, шустрые юристы. Там можно найти тех, кто тебе поможет. А девчонка- молодец,- с теплотой подумал бывший майор Вершинин. Он, опытный офицер, привыкший к тому, что в его мире люди умирают, не успев сказать друг другу важных слов, вдруг почувствовал: у него теперь есть семья. И семья не маленькая. Сестра, старый слуга, опытный кузнец. И всё это — его. И он должен это защитить. Любой ценой. — Да, — сказал он. — Поеду в Карлсбург. Но не сегодня. Завтра. Сегодня мне нужно сделать кое-что другое. Спуститься в подземелье. Посмотреть, что там оставил отец. Он повернулся. Пошёл к кузне. Где его ждал Ханс Крамер. Старый резонатор. Который, он был уверен, знал о подземелье больше, чем говорил. Солнце клонилось к закату. Тени от башен становились заметно длиннее. Алекс с ненавистью думал, что где-то далеко, за холмами, уже горели огни замка Шталя. И там, за столом, жестокий граф Фридрих Шталь, наверное, уже пил вино и смеялся. Он с радостью думал, что Верны сломлены. Что через четырнадцать дней он заберёт их земли, их замок, заберет Грет. Он не знал, что в Вернштейне все изменилось . И в старинной кузне уже пылают горны. А два резонатора — молодой и старый — уже начинают ковать смертоносную сталь. И эта стальизменит всё.

И что четырнадцать дней — это не срок, за который Верны погибнут. А срок, за который они успеют начать войну. В которой граф Шталь обречен.

Потому что он играет по старым правилам. А они теперь могут играть по новым. По тем неведомым этому миру правилам, которые принёс с собой майор инженерных войск Алексей Вершинин. Человек, который обладает такими знаниями, которые напрочь изменят

ГЛАВА 3. НАСЛЕДИЕ

Ночь тяжело опустилась на замок Верштейн. Темная, безлунная. Казалось, кто-то набросил на замок старый, потёртый плащ. В узких бойницах окон замелькали первые звёзды . Такие холодные, далёкие, как глаза суровых полузабытых предков.

Алекс терпеливо дождался, пока Грета уйдёт в свои покои. а также пока Йорг отправится на обход стен. Тогда он взял факел, небольшой нож ( его он не выбирал, взял тот, что нашёлся в кухонном шкафу), — и осторожно спустился обратно в подвал.

Он спешил, туда где часом раньше пробил ломом дыру в стене.

Комната при неровном свете факела казалась ещё меньше, чем показалась ему при первом осмотре. Тени, плясавшие на стенах от неровного пламени, хищно съедали пространство. Делали его тесным и даже уютным. Это был особый уют. Так бывает уютно в мастерской старого часовщика или ювелира, где каждый инструмент лежит на своём месте и каждая вещь хранит память о руках, которые её создали.

Стол в центре был завален бумагами. Алекс придвинул факел ближе. Начал разбирать написанное мелким, убористым почерком.

Он читал внимательно и вдумчиво. Старался понимать каждый поворот отцовской мысли, каждый нюанс его рассуждений. Полученное майором Вершининым образование очень помогало в этом. Он удивлялся как барон, живший в таком архаичном мире, мог рассуждать о таких материях. Алекс не жалел глаз, которые начали быстро уставать при таком скромном освещении комнаты. Он читал до тех пор пока каждая строка начала открывать перед ним мир, о существовании которого никто не подозревал до старого барона.

Его отец был удивительным человеком. Не просто чопорным дворянином и бездельником, как его соседи. И не просто мужественным военным. Кто-то мог посчитать его неудачливым политиком, втянутым в заговор. И затем вероломно казнённым за надуманную измену. И старый барон Верн действительно был вероломно схвачен и казнен империей. Он Алекс теперь твердо знал, что его отец был настоящим учёным. Новатором в этом консервативном мире. Человеком, посвятившим жизнь изучению законов Резонанса. Создателем его теории и исследователем практики. Записи были очень последовательны и велись годами. Старый барон был настойчив в своих научных поисках и аккуратен. Но мысли и почерк отца менялись со временем. Алекс отмечал этот творческий рост. Ему было интересно и тревожно наблюдать, как из осторожных, почти робких заметок, полных предположений они превращались в уверенные, почти восторженные рассуждения. Барон Верн шел от опыта к опыту, от неудач к открытиям. Постепенно он приходил к пониманию того, что Резонанс — это не просто способность чувствовать металл или камень. Это могущественный инструмент. И этот волшебный инструмент можно усиливать, направлять, делать полезным . И все это возможно если знать, как именно взаимодействовать с материей на уровне её внутренней структуры. Догадки о волновой природе материи потрясли Алекса. Даже для современных ученых это были спорные моменты. Но старый барон уже мог оперировать дискретными функциями и элементами квантовой механики. Магические свойства его души и сознания помогали ему в его поисках истины.

Особенно заинтересовали Алекса страницы, посвящённые резонансным сплавам. Особым соединениям металлов, которые, будучи однажды настроены резонатором, сохраняли заданные свойства сколь угодно долго. И отец описывал, как он пытался создать сплав, усиливающий Резонанс того, кто с ним работал. Подобно тому, как линза усиливает свет.

В одном из чертежей, аккуратно выполненном тушью, Алекс узнал схему пудлинговой печи. Не той, что уже была известна в его время. Барон ее изрядно модифицировал. Он придумал дополнительные камеры. Придал особое расположение соплам. Дополнил их каналами для подачи воздуха, рассчитанными так, чтобы создавать в зоне плавки условия, при которых резонансное воздействие на металл становилось в десятки раз сильнее и эффективнее.

Алекс сидел над чертежом очень долго.

Вглядывался в каждую линию проведенную отцом. Проверял каждую открытую им цифру. Многократно вчитывался в каждое примечание на полях. И постепенно перед ним складывалась картина того, что отец хотел сделать. Но к великому сожалению не успел. Потому что Шталь поспешил его арестовать и казнить. А комнату с рукописями и чертежами опечатали.

Она простояла закрытой не меньше года. А может быть и больше. Никто бы не осмелился ее открыть . Да и зачем. Кто был способен разораться в этих рукописях, полных смысла и научных прозрений? Пыль оседала на бумагах толстым слоем. Пауки методично плели сети в углах. Мыши объедали края свитков. Жизнь текла вверху своим чередом. Люди были как люди- тупы и нелюбопытны. В это время где-то наверху, в замке, жили обыкновенные люди, не знавшие, что под их ногами скрыто наследие, которое способно изменить их архаичный мир. Пусть не весь мир, но замок и имение Вернов- уж наверняка

Алекс отложил чертёж и закрыл усталые глаза. он был измотан , но вдохновение билось пульсацией в каждой его вене.

Грандиозность замысла придавала сил.

Теперь он видел не просто кузницу с развалившейся печью и проржавевшим горном.А в нейстарого кузнеца владеющего Резонансом. Он видел новый мир. Который нужно будет построить с нуля. Начнем с добычи руды. Не будем ограничиваться только ее болотными видами. Затем займемся выплавкой стали. Изменим обработку, , закалку. В памяти Алекса всплывала почти забытая с институтских времен диаграмма состояния- железо-углерод. -Ничего . все припомню, все рассчитаю.- думал он . Потом предстоит изготовление инструментов.

Алекс твёрдо помнил, что у него нет ни денег, ни людей , ни обширного времени. А есть только короткие четырнадцать дней. Их ему подарил надменный капитан Гесс. Сам того не ведая, и не предполагая, как все в последующем обернется.

Алекс не торопясь подошёл к полкам. На них стояли образцы металлов. Это были маленькие, тщательно подписанные кусочки стали, меди, бронзы. Алекс решительно взял кусок стали с пометкой «опыт 47, углерод 0,8%, марганец 0,3%». Это марганцовистая твердая сталь- подумал он. Затем Алекс сосредоточился на этом кусочке .

И почти мгновенно почувствовал то же, что чествовал в подвале, когда касался стены. Ему становилась абсолютно ясна структура металла. он мог понимать ее и без пояснительных бирочек. Он видел внутри себя кристаллическую решетку, мог разговаривать со слагающими ее атомами железа. Но теперь, зная, что это волновой Резонанс, он мог не просто ощущать свойства материи. Он мог попытаться своим воздействием улучшать свойства металла. А это очень пригодится при подготовке к войне .

Он закрыл глаза. Сосредоточился. Пытался направить своё ощущение внутрь металла. Туда, где, как ему казалось, должны были находиться те самые микроскопические дефекты, о которых писал отец. Пока ничего не получалось. металл почти не отзывался, тихо перешептывались атомы, решетка не менялась

Металл оставался таким же, каким был.

Но в какой-то момент — на короткое мгновение — ему показалось, что он почувствовал отклик. Будто металл дрогнул. Будто что-то внутри него слегка сдвинулось с места.

Он открыл глаза. Посмотрел на кусок стали. Явно. что это ему не показалось -поверхность металла стала чуть более гладкой, более блестящей. Но может быть, это была игра света от факела. Может быть, самовнушение. А может быть он почувствовал первое, робкое, почти незаметное проявление той силы, о которой писал ему отец.

Из состояния глубокого постижения Резонанса его вывел внезапно раздавшийся голос. Алекс даже вздрогнул и тихо выругался

— Молодой барон, — голос был тихий, с дрожью. какой-то старик побеспокоил его в такой важный момент.

Алекс быстро обернулся. В дверном проёме стоял силуэт . Это был Ханс Крамер. Он держал в руке фонарь, тускло светившийся сквозь матовое стекло. Лицо старика было очень бледными печальным . А глаза — влажными. Будто он горько плакал совсем недавно. Казалось, что следы слёз ещё не высохли на морщинистых щеках.

— Я искал вас, молодой барон. Грета сказала, что вы спустились вниз. И я осмелился подумать, что вы нашли её...

— Нашёл, — Алекс кивнул. Я нашел все, что нам нужно. И что очень пригодится

Ханс сделал шаг вперёд. Его фонарь осветил комнату ярче. Старик осмотрел комнату и внезапно резко согнулся.

Он был вынужден опереться рукой о стол. Его плечи затряслись. Старик рыдал. И Алекс не знал как утешить человека, которого узнал так недавно и который был таким важным союзником и единомышленником. Он был единственный человеком кроме . конечно, Греты и Йорга, — кто мог помочь ему в том сложном, почти безумном деле, которое он задумал.

Алекс стоял и смотрел на него, .пока старик не справился сам со своим приступом печали

— Простите, молодой барон, — наконец произнёс Ханс. Опустил руку. Поднял на Алекса покрасневшие глаза. — Это всё — память. Ваш отец... он был великим человеком. Великим учёным. И он доверял мне. Поверь .Доверял полностью. иначе зачем бы он стал рассказывать мне о своих опытах. Или показывать чертежи. Поверь, юный барон, я был рад помочь ему, чем мог. Но беда в том, что я не резонатор такой силы, как он. И я не мог продолжить то, что он начал. Куда мне. А когда его забрали... когда казнили... я был в отчаянии, я думал, что всё пропало. Я был уверен, что его труд пропал навсегда. и комнату никогда не откроют. И что никто и никогда не войдет сюда с факелом надежды... Старик явно был не в силах продолжить

Алекс положил руку ему на худое плечо. Почувствовал под почти протертой от времени ткани камзола хрупкие, старые кости.

Алекс думал, что вот такой старик и был хранителем наследия его отца. И он очень пригодится в осуществлении грандиозных замыслов.

— Ханс, — сказал он тихо. —Пойми меня. Я не чествую в себе такой силы Резонанса, какой обладал старый барон. Но почему-то я оказался здесь. Нам всем угрожает опасность быть уничтоженными Шталем. Но мы не сдадимся. У нас впереди две недели. И мы будем сражаться. Мы используем все, что я здесь узнал. Я верю в вас, в своих союзников и друзей.

— Хорошо, молодой барон, — произнёс он наконец. — Мы начнём завтра. Но вы должны понимать: для первой плавки по этому чертежу нам нужно не только железо. Мы должны добыть уголь. Нам понадобиться хороший уголь. Древесный не подойдет. Только каменный. Надеюсь, вы понимаете почему. Мы должны его купить. Но где вы возьмете деньги. Я прекрасно знаю, что их тоже нет. И еще нам нужны обученные люди. А крестьяне мало годятся на это. К тому же они изрядно ослабели от голода

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Уголь мы найдём. Деньги надеюсь заработаем, продав первые инструменты. А рабочих обучим вместе. Притом из наших крестьян. Алекс не стал вдаваться в подробности. что такие эксперименты уже проводились в его мире и не раз. Крестьяне только кажутся недалекими. Представь как их мозг научился ловчить, чтобы выжитьЛюди учатся быстро, и хотят учиться, когда видят быстрые результаты. Ты спросишь, что граф Шталь?... Что же- граф Шталь получит тот ответ, который заслужил. И ответ этот будет таким, что он долго не забудет. Обещаю тебе! Он ему не понравится!

Ханс с трудом улыбнулся. И улыбкаего была почти детской. Будто на мгновение из-под морщин старого кузнеца выглянул тот мальчишка, которым он был когда-то, когда впервые взял в руки молот и почувствовал с восторгом , как металл отзывается на его прикосновение. как он поет в ответ на песни его молодого сердца.

Они вместе поднялись из подвала. И когда выходили во двор, небо уже светлело на востоке. Пели первые птицы. Лучи солнца, ещё слабые и робкие, ложились на серые стены Вернштейна.

И где-то вдалеке, за холмами, просыпался этот мир, в котором через две недели должно было произойти что-то, что изменит всё. И они пошли готовить это.

.

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ ПЛАВКА

Молот стучал по наковальне. И этот громкий монотонный звук разбудил Алекса раньше. чем наступил рассвет. Звук Алексу понравился. Таким он бывает только у мастера, который отлично знает свое дело.

Он вошёл в кузницу. Ханс Крамер, разгорячённый работой, сосредоточенный, стоял у горна с молотом в руке. В горне жарко тлели угли. Они бросали на морщинистое лицо старика красноватые блики.

Когда Ханс увидел молодого барона, он опустил молот. Отложил его в сторону, хлебнул воды и устало улыбнулся.

— Проверил всё, что мог, Алекс. Но печь, я очень боюсь, не годится для той плавки, о которой вы говорили вчера.

Алекс медленно подошёл к печи. Это было небольшое сооружение из огнеупорного камня, с топкой, загружаемой сверху, с поддувом снизу, с трубой, выведенной через крышу. Не плохая конструкция,- отметил про себя. Затем внимательно осмотрел ее всю. Сразу увидел то, что увидел бы любой инженер-металлург. Очень слабая тяга . Температура никак не может подняться выше определённого предела. А значит, сталь никогда не получится качественной.

Для хорошей плавки нужна температура не менее полутора тысяч градусов. А эта печь, даже с лучшими углями, даст максимум тысячу .

— Печь нужно переделать. и переделать основательно, — сказал Алекс. Я должен кое-что рассчитать и тогда все вам объясню.

Ханс посмотрел на него с сомнением.

— Переделать? Молодой барон, это работа на несколько дней в лучшем случае.. А у нас только четырнадцать. Если мы потратим время на переделку печи мы точно не успеем выплавить сталь. Я в этом уверен.

— Если мы не переделаем печь, дорогой Ханс, — сталь всё равно не получится. Алекс начертил по памяти несколько линий, напоминающих график. Попытался объяснить, почему аустенитное зерно не может выпасть при температуре ниже 1500 градусов. А без этого сталь будет рыхлой.

-Нам нужна не просто сталь. Пойми меня, Ханс А сталь, которая будет лучше той, что делают в округе. Иначе мы не сможем её продать. А если не продадим где мы возьмем деньги на покупку каменного угля.И тогда всё закончится, так и не начавшись.

Ханс молчал. Он хотел подробнее расспросить. что такое аустенит, но постеснялся. Но инстинктивно он понимал : молодой барон прав. Нужна печь гораздо мощнее, чем та. что есть у них сейчас.

— Хорошо, барон. Покажите, что нужно сделать.

Алекс взял кусочек угля из ведра, стоявшего у стены кузни. Начал чертить на каменном полу к. Чертеж объяснял за него. Прежде всего, нужно увеличить высоту трубы для усиления тяги. Затем , изменить форму сопел, чтобы воздух входил в топку под определённым углом, создавая вихрь, который резко повысит температуру. А потом необходимо добавить вторую камеру, в которой воздух будет нагреваться перед тем, как попасть в топку.

Всё это, вместе взятое, позволит поднять температуру на четыреста градусов. Чего будет достаточно для качественной плавки.

Ханс слушал очень внимательно. Потом задал несколько вопросов. И постепенно, по мере того как Алекс объяснял, в глазах старика проступало понимание. Потому что он, хоть и не был инженером, но был мастером. А мастера понимают логику вещей.

— Это займёт два дня, — сказал он наконец. — Надеюсь, что не больше. Я готов работать хоть всю ночь. Я очень хочу увидеть результат.

Работа закипела.

Алексу пришлось снять камзол. Он тоже взялся за лом и зубило. Он быстро крушил старую печь, чтобы переложить её заново. По своему чертежу.

Ханс, глядя на него, отметил для себя: молодой барон, хоть и очень слаб физически, но работает с толком. Не тратит силы зря. Он не сломал ни одного камня. все аккуратно разобрал Теперь эти камни можно использовать повторно.

Это было странно для Ханса. Баронская кровь, по идее, должна была делать его брезгливым к физической работе. Но Алекс работал так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Ханс решил. что лихорадка все0таки что-то здорово изменила в его мозгах.. И изменила в лучшую сторону. Потому что теперь он видел перед собой не болезненного мальчишку. Это был молодой мужчина. разумный и умелый.

К обеду они разобрали старую печь. Начали класть новую. Алекс, работая рядом с Хансом, чувствовал, как тело, непривычное к нагрузкам, начинает болеть. Руки покрываются мозолями. Кожа на них готова лопаться волдырями. Ощущал, как спина ноет от постоянного наклона.- Ничего,- думал Алекс. Мышцы быстро войдут в тонус, а кожа рук огрубеет. Надо терпеть.

Он не останавливался ни на минуту. Потому что знал: если он остановится — остановится и Ханс. А если остановится Ханс — они не успеют. А если не успеют — всё пропало.

Он стиснул зубы. Продолжал работать.

Ханс, глядя на него, тоже не останавливался.

К вечеру они успели выложить основание новой печи. Это было замечательно. Это было ударное начало, которое давало надежду на дальнейшие успехи. Грета принесла им ужин — похлёбку из репы и ячменя, с куском чёрного хлеба. Алекс, глядя на эту скудную трапезу сразу понял: проблема кроется не только в печи и в стали. Очень скуден местный рацион. Люди, которые работают, должны есть. А еда здесь так себе, но и она заканчивается.

— Сколько у нас запасов еды.? — спросил он Грету.

— На две недели. Если начать экономить , то хватит на три. Но тогда люди начнут недоедать и слабеть. И они не смогут работать

— Значит, нужно не экономить на еде. Нужно успеть заработать им на еду. Когда мы выплавим первую сталь, мы сможем из неё сделать инструменты. Продадим их в Карлсбурге. А на эти деньги купим еду. притом. не только брюкву. Крестьянам нужен хлеб и мясо.

— А если не купят?

— Купят. Купцы увядят, что у нас за сталь, и что за инструменты. Таких в округе больше нет. И никогда не будет

Грета не ответила. Только посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Будто пытаясь понять, откуда в её брате, вчерашнем болезненном мальчишке, взялась эта уверенность. Она гордилась им. И надеялась на него

Потом она ушла, оставив их с Хансом доедать похлёбку и запивать её водой из колодца.

На следующий день они продолжили работу. К вечеру печь была готова. Не идеально — времени на сушку не было. Но достаточно прочная, чтобы выдержать первую плавку.

Алекс осмотрел её. Кивнул. Тяга хорошая. Сопла расположены правильно. Камера для предварительного нагрева воздуха работает. Теперь оставалось только загрузить руду и уголь. А потом разжечь огонь. И терпеливо ждать

Руд у удалось найти в старом складе. Она была очень низкого качества. На лицо были примеси серы и других вредных для стали компонентов. Но для первой плавки сойдёт. Уголь тоже нашёлся , и конечно только древесный, а не тот, что нужен.

Они с Хансом загрузили руду. Засыпали её углём. Разожгли огонь. И начали терпеливо ждать.

Огонь разгорался мучительно медленно . К тому же уголь был отвратительно сырой. Тяга тоже была недостаточная. Но она была гораздо лучше, чем в старой печи. Алекс тихо матерился про себя. И это были слова не юного изнеженного , а матерого офицера. Алекс подошёл к печи. Он понимал, что процесс надо ускорить . Положил руку на камень. Почувствовал, как жар проникает внутрь. Как огонь работает. Как воздух движется. И он сосредоточился и с закрытыми глазами попытался настроиться на волновой Резонанс. Пока не для того . чтобы изменить сущность стали, он просто изучал, что происходит в печи. И он, открыв глаза, увидел: может, если сосредоточится, почувствовать, как углерод распределяется в металле. Как примеси отделяются по команде его внутреннего состояния. Как формируется хорошая. крепкая сталь. И он начал постигать свои возможности управления Резонансом. И Ханс, стоя с молодым бароном у печи понимал: это не просто плавка. Это что-то большее. Что-то, чего он никогда не видел и не делал.

Через шесть часов огонь достиг нужной для плавки температуры.

Алекс, открыв глаза, почувствовал: металл внутри печи начал плавиться как надо. Аустенитное зерно выпало. Шлак отделился от стали. Углерод распределился равномерно.

Он не верил своему счастью, но верил. что Резонанс его не подвел.

Они вместе затаив дыхание открыли летку. Замерли на секунду. И вот

из печи потёк поток раскалённого металла. Яркого. Ослепительного. Такого нужного

Когда он застыл в форме, они получили первый слиток стали.

Ханс, взяв его клещами, осмотрел. Такого он еще не видел. Это была изумительная сталь

. Сталь, в которой не было дефектов. В которой углерод распределён идеально. В которой примеси удалены полностью.

Он посмотрел на Алекса восхищенно.

— Это невозможно. Так не бывает. Даже старый барон, великий учёный, не мог бы получить такую сталь. А молодой барон, который только вчера впервые почувствовал Резонанс, получил её с первой плавки.

— Это не я, — Алекс покачал головой. — Это отец. Я очень хорошо изучил его записи. И смог воспользоваться ими

— Нет, — Ханс покачал головой. — Ваш отец был великим учёным. Это несомненно. Но даже он не был резонатором такой силы, как вы. Вы не просто применили его знания. Вы не просто почувствовали металл. Вы смогли овладеть природой стали!. Вы сделали то, что не мог сделать никто. И если вы сможете делать это снова и снова — мы получим сталь, которой нет равных в империи.

ГЛАВА 5. КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС

Алекс и Ханс молча смотрели на первый слиток стали. Он, ещё тёплый, лежал на наковальне. Ханс, не отрывая от него взгляда, начал медленно поворачивать его клещами. Он внимательно разглядывал поверхность, на которой не было ни единой раковины. Не было следов серы. И ни единой трещины.

Для него это было так же невероятно, как если бы он увидел, что камень плавает, а вода горит. Ханс был в восторге, но ничем его не выражал

Алекс широко улыбался, вытирал пот со лба. Наконец, старый кузнец произнёс голосом, в котором был не восторг, а что-то похожее скорее на благоговение:

— Такой стали я не видел за сорок лет работы. И если молодой барон сможет повторить это ещё несколько раз, то мы получим не просто хороший металл. Мы станем обладателями оружие против всего известного мне мира.

- Не так ли, Алекс?- старик улыбнулся своей мальчишеской улыбкой

Правдой было то, что печь, которую они переложили вчера, сожгла больше угля, чем предполагалось. А запасы угля в замке подходили к концу. И если не найти способ их быстро пополнить , то завтрашняя плавка станет последней. И вся работа накроется медным, а не стальным тазом. И граф Шталь, со своим фальшивыми судебными исками, получит замок, и все остальное чего он добивался.

Алекс вышел из кузни во двор.

Там уже собирались его крестьяне. Те самые двести несчастных душ, ради которых он собственно и затевал все это дело.

Они стояли нестройной толпой . Всего их было человек тридцать, может быть, сорок. Остальные были заняты в полях или по хозяйству. Они смотрели на молодого барона со смесью интереса, страха и презрения. Он видел такой же взгляд у новобранцев в своей прошлой жизни. То есть так смотрят люди, которые не понимают зачем им нужен весь этот шухер. но вынуждены подчиняться. По тому что кто-то придумал такие правила. Нет опасней такой толпы. Она может взорваться и начать делать страшные вещи от любой искры.

Впереди стоял староста Матиас. Высокий, коренастый мужик лет пятидесяти. С седой бородой. С лицом, похожим на старый дуб, — обветренным, морщинистым, с глазами, которые смотрели на барона прямо. Без подобострастия.

-Вот это другое дело,- мысленно отметил Алекс. Человек, который способен смотреть прямо- это человек с которым можно говорить, и можно договориться. В отличие от тех, кто прячет глаза и кивает на каждое слово. Вот с ними - держи ухо востро. Если не ударит втихаря стамеской в печень. то уж ночью точно может прокрасться и придушить

— Молодой барон, — Матиас поклонился. Но поклонился не глубоко. Для Алекса это тоже служило знаком того, что староста не будет хитрить. Он человек прямой и достойный уважения. И он хочет понять, чего от него и его людей хотят. И чего он может ждать взамен.

— Люди собрались, как вы велели вчера через Грету. Что прикажете делать, господин?

Алекс внимательно посмотрел на них. Он видел обветренные. изможденные лица. Их руки потрескались от работы. Одежда выцвела и частично порвалась. перед ними стояли не просто его крестьяне. Это были люди, которые пережили казнь своего барона. они видели как в замок приезжали люди Шталя. они знали, что их могут перепродать и они станут рабами более жестокого господина. И теперь они ждут от молодого барона хоть какой-то ясности. Что будет дальше. Что с ними будет. Почему он, барон, до сих пор не сбежал, не бросил их. Не уехал в столицу просить милости у императора. Это было не совсем понятно и требовало объяснения.

— Я не буду приказывать, — сказал Алекс. И в его голосе не было господских ноток, к которым они привыкли с детства.

Матиас и остальные крестьяне молча переглянулись. Потому что такого они от барона не слышали никогда. Ни от старого. Ни тем более от молодого.

— Я хочу предложить вам работу. Более того. Я обещаю вам , что вы получите свою долю в случае успеха

— Долю? — переспросил Матиас. И в его голосе прозвучало то, что можно назвать разумной осторожностью. Это именно та осторожность, которая бывает у людей, обожжённых жизнью. У людей, которые знают, что бесплатного ничего не бывает. И что за каждым добрый господским словом кроется подвох, а то и хуже.

— Да. Долю. Сейчас вы работаете на барона. То есть на меня. Я обязан вас кормить, одевать, защищать. А вы за это отдаете мне оброк. Но я говорю вам: к огромному сожалению, все очень изменилось. Мои земли , в нарушение всех законом, описаныграфом Шталем. А это значит, если мы с вами ничего не предпримем в ответ, то он их отберет у меня. Поэтому я предлагаю вам другое. Постараюсь вам объяснит так, чтобы вы поняли: те, кто согласится работать не как раньше - в поле, в хлеву, а на моих новых работах. А именно- на стройке, на добыче руды, на лесозаготовке. А также самых толковых мы научим кузнечному делу. Кто согласится, те будут получать не только еду, но и долю от того, что произведут. Вам пока это не понятно.

И часть денег пойдёт тем, кто работал на общее дело. И это будет вашей честной платой за труд. В ответ повисла глухая тишина. Крестьяне настороженно и угрюмо молчали. И Алексу было не понятно: то ли они ничего не поняли, то ли молча протестовали против его слов.

Крестьяне начали неуверенно переглядываться. Некоторые тихонько шептались между собой. Матиас нахмурился, обдумывая предложение.

— А если мы не согласимся? — спросил кто-то из задних рядов. Голос был очень молодой. Дрожащий от волнения. Алекс глянул в сторону, откуда раздавался этот голос и увидел парня лет семнадцати. Худого, с торчащими ушами и с глазами, в которых читался и страх, и вызов. -Что тогда с нами будет? Выпорете?, - как бы говорил его неуверенный вид.

— Тогда вы продолжите работать и жить как жили раньше, — Алекс ответил спокойно и без угрозы. Вы будете работать на барона только за еду. Но учтите: еды скоро не будет. Это правда. И делить вам будет нечего. Такова правда. И я ее от вас не скрываю.

Но уверяю вас, в проигрыше вы не останетесь. Из первой стали, которую мы выплавим, мы сделаем инструменты и продадим их. А потом сюда придут люди Шталя и вы станете его крестьянами. И снова будете работать за еду. И каждый стражник Шталя сможет уводить ваших жен и дочерей. А вас избивать кнутом и палками. Это тоже была правда и они это знали.

Матиас молча обвел крестьян тяжелым взглядом. и кивнул. Алекс понял , что в этом кивке было все- и признание его правоты и согласие.

Крестьяне поняли, что это может быть, единственный шанс, который у них есть.

— Хорошо, молодой барон, — произнёс Матиас. — Мы согласны. Но покажи, что нам делать. Ты же знаешь, что мы землю умеем пахать, за скотиной ходить. А что ты задумал, нам вовсе не ведомо.

На следующее утро староста собрал крестьян и Алекс повел их на разведку ресурсов, которые были в их распоряжении.

Алекс вел крестьян по тем местам, где по его расчётам, должны были находиться залежи руды, глины, известняка. Он молча отмечал на самодельной карте места, где можно было рубить лес для угля. Особенно внимательно он выбирал место,где на горной речке, протекавшей в полукилометре от замка, можно было построить водяное колесо.

Разведка заняла у его импровизированной роты весь день.

К вечеру они вернулись в замок с первыми образцами. Крестьяне несли куски руды. Они были тяжелые, с вкраплениями чего -то блестящего. Они возвращались с кусками глины красноватой на вид и жирной на ощупь. Кусками известняка — белёсого, лёгкого, пригодного для гашения.

Алекс понимал, что это еще не богатство, но это то, что необходимо для их производства.

Нужно наладить добычу сырья. Это основа. и если это получится. Они смогут делать в месяц и десять и двадцать плавок.

Но прежде всего нужно было решить проблему с водяным колесом. Иными словами- построить его на выбранном месте. Потому что без него, без этого примитивного механического привода, они не смогут ни молоть зерно в нужных объёмах, ни приводить в действие мехи кузни. А значит, и не смогут планировать и строить более сложные механизмы.

Алекс собрал тех, кто согласился с ним работать. Он терпеливо и доступно объяснил, что для начала они должны построить большое деревянное колесо. которое будет основой их производства.

Часть крестьян загорелись. Это были самые молодые и самые смелые Им нравилась идея строить что-то новое, чего здесь никогда не было .

Но старшие крестьяне смотрели на барона с сомнением. И Матиас, их голос, их староста, выразил это сомнение вслух:

— А что будет, если колесо не получится? Если оно сломается? Если мы потратим неделю, а результата не будет?

— Тогда мы построим его ещё раз, — Алекс ответил, не задумываясь. Потому что в его мире, в мире инженерных войск, неудача была не концом. А только неудачным этапом. Алекс привык, что в этом случае просто начинали все с начала. И все равно добивались успеха. Он посмотрел на Матиаса. Я, барон, но я буду работать вместе с вами. Буду рубить дерево. Тесать доски. Собирать колесо. И если оно не получится с первого раза попробуем второй. И третий. И столько раз, сколько понадобится. Пока оно не заработает. Это было тем, что убедило их окончательно. Потому что барон, который работает руками, это было невиданно в их мире. Это было так же странно, как если бы луна поменялась местами с солнцем. И на следующий день, рано утром, они уже стояли на берегу. Некоторые были с топорами, с веревками. Началась тяжелая работа. Крестьяне рубили лес. Таскали бревна. Тесали доски. К вечеру первого дня у них были готовы первые детали лопасти, вал, ступица. К вечеру второго дня колесо начало собираться. А к вечеру третьего дня оно уже стояло на месте. Оно выглядело не совсем изящно. Но было явно сработано добротно.

Три самых сильных мужика, по команде Алекса толкнули его. Произошло маленькое чудо. Колесо , заскрипев, начало вращаться. Лопасти подхватили воду. Вал, соединённый с колесом, начал вращаться, передавая энергию на примитивную мельницу, которую они успели собрать. Тяжёлые, каменные жернова начали молоть зерно. и через час у них была первая мука. И все видели, что столько муки раньше могли смолоть только за неделю. Крестьяне повеселели. И поверили, что барон не обманывал их. все начало происходить как он распланировал. А значит результаты их труда не были пустотой. И это было для них главным.

Алекс чувствовал, как усталость накатывает волной. Но это была усталость удовлетворения

— Завтра начнём строить вторую печь, — сказал он. — Большую, огромную. Я вам покажу, что такое массовое производство. Нам будет нужно очень много угля. Поэтому Матис завтра отправит самых опытных мужиков в лес на его обжиг.

Но прежде, чем он успел подумать о следующем шаге, из леса, с треском ломая ветки, вывалилась лошадь. Лошадь была в мыле. Ее седло, сбито набок. А на ней болталось то, что осталось от человека. Избитый, в крови и разорванном камзоле. Совсем молодой.

В разорванном камзоле. В испачканной кровью рубахе. С лицом, бледным, как полотно. С глазами, в которых читалось не просто усталость. Он, увидев Алекса и крестьян, попытался соскочить с лошади. Но силы оставили его. И он, вместе с седлом, рухнул на землю.

Алекс подбежал. Перевернул его на спину.

Это был офицер. Алекс это понял о тому, как он держал руку — даже в беспамятстве, Та к держат руку, привыкшую к шпаге.

И на его камзоле, под кровью и грязью, виднелись полосы лейтенанта имперской армии.

— Воды, — сказал Алекс.

Матиас стремительно побежал к реке. Через минуту он принёс шлем, полный воды.

Алекс, подложив руку под голову раненого, начал поить его.

И когда тот, открыв глаза, увидел над собой лицо барона, — он, вместо того чтобы обрадоваться, попытался отползти от него . Алекс уловил даже попытку достать шпагу, которой не было.

Незнакомец с трудом прохрипел, что не вернётся туда. Что он лучше умрёт.

Алекс сразу понял, что перед ним не просто раненый. А человек, который прошёл через что-то страшное.

— Здесь тебя никто не заставит возвращаться. Здесь ты в безопасности. И если хочешь жить — должен сказать, кто ты. И что с тобой случилось. Говори. Я жду.

ГЛАВА 6. ДЕЗЕРТИР

Вы когда-нибудь видели живого дезертира? Испуганного, загнанного зверька?

Этот осколок разбитой армии. Ещё не пойманного и не замордованного врагами. Ещё не повешенного своими.

Алекс видел таких , и не один раз в прошлой своей жизни. Их приводили на сборные пункты. они отчаянно косили и прятались в госпиталях. В тыловых эшелонах они забивались в углы. И каждый раз это было одно и то же человеческое лицо. Оно выражало невыносимый испуг. Это было лицо человека, у которого внутри что-то навсегда сломалось. Что-то важное, что делает человека человеком. И теперь по всем признакам этот человек был не жив и не мёртв. Он вел призрачную жизнь в каком-то промежутке. Матиас и двое крестьян внесли раненого в замок. Он положили его в одну из свободных комнат на первом этаже. Позвали на помощь . Грета прибежала с тряпками и горячей водой. Ирма вошла следом. Это была та самая целительница, о которой Алекс слышал от Греты, но еще ни разу не видел . С нею была заботливо собранная сумка. На вид достаточно тяжелая . Сумка была полна трав и мазей. Алекс все понял первым: перед ними предстал не просто раненый лейтенант. Это был именно такой дезертир. Возможно, этот человек бежал не от трусости. Возможно, он спасался от чего-то худшего. Пытался избежать того, что он видел, или того, что с ним собирались сделать. Фантазировать можно было долго, но правду способен рассказать только он сам. Поэтому , и Алекс это понимал. придется набраться терпения.

Теперь несчастный лейтенант лежал на грубой деревянной кровати. Лицо его было бледным, круги под глазами отливали свинцовой синевой. В глазах не было ни капли надежды. В них была такая щемящая пустота, которая бывает в глазах людей. которые пережили, что-то за гранью добра и зла. То, что выходит за пределы морали и нравственных принципов.

Алекс посмотрел на него внимательно, и на уровне интуиции понял, что этот человек может быть полезен. Конечно, не сейчас. Сначала ему нужно вернуть то, что в нем сломалось. Возродить в нем волю и гордость. Заставить его перестать быть осколком. Сделать из него заново человека, нужного им человека. Человека, способного на благодарность и мужественные поступки.

Ирма привыкла иметь дело с болью и смертью. Она была молодой женщиной лет двадцати двух. Ее с тёмные волосы, заплетённые в косу были привлекательны для мужчин. Но лицо было малоинтересным: в нем не было ни красоты, ни безобразия.Ирма стала на колени перед кроватью с дезертиром. Она внимательно осмотрела его раны. Их было всего три. Проникающая в плече. Вторая- на боку. Возможно там были сломаны ребра. Третья, самая опасная , прободила бедро несчастного. Там явно все обстояло весьма печально. Ткани мышц были разрублены безжалостным клинком. Все три раны были грязными и уже гноящимися Ирма, не говоря ни слова, начала свое дело. Она промывала раны каким-то отваром, который пах горько и резко. Потом она прикладывала к ним тряпки, смоченные в другой пахучей жидкости. И Алекс, наблюдая за ней, заметил как ее руки двигаются уверенно и быстро. Она отлично знает, что делает. Она не просто знахарка. Ее знания в медицине выдавали в ней гораздо большее. И это требовало внимания. Наклонившись ближе, Алекс увидел, что Ирма, прикладывая руку к ране на бедре, сосредоточенно закрывает глаза. Лицо ее при этом никак не менялось, но оно начинало как бы сиять изнутри. Было заметно, как под её пальцами, медленно, почти незаметно, кровотечение останавливается. Рана начала затягиваться. Медленно, с трудом, но это можно было заметить.Что можно подумать в этом случае. Алекс , хотя и не верил своим глазам, но сразу понял. Ирма не простая знахарка- она особый тип резонатора. Она та, кого можно назвать био-резонатор. Тот редкий тип резонатора, о котором он узнал из записей отца. Тот тип, который может чувствовать живые ткани. Разговаривать с ними, направлять их развитие. Ускорять их восстановление после ранений.

Грета переглянулась с Алексом. Она тоже все поняла.

Они дождались когда Ирма закончит лечение. Раны были заботливо промыты, обработаны, перевязаны. После этого Ирма далараненому выпить какой-то горький отвар. Он имел глубокий серебряный цвет и резкий запах. Лейтенант, поморщившись, всё же сделал несколько глотков. После этого он мгновенно провалился в глубокий сон. И только тогда Ирма встала с коленей, перевела дыхание. Она посмотрела на Алекса.

— Он выживет, — сказала она тихо. — Ему повезло: раны не задели главных артерий. Не ждите чуда. У него будет сильная лихорадка. Несколько дней он будет бредить. Но он выздоровеет. Через неделю он сможет сидеть. Примерно через две недели опять сможет ходить.

Алекс кивнул. Спросил:

— Откуда ты знаешь всё это? Откуда умеешь делать то, что ты делаешь?

Ирма помедлила. Ответила:

— Моя мать была знахаркой. Я научилась у неё. Но я знаю больше, чем мать. Потому что я... чувствую. Чувствую то, что другие не чувствуют. И не знаю, как это называется. И не хочу знать. Потому что в этом мире, где резонаторов забирают на имперскую службу, где их превращают в инструмент, в вещь, в собственность короны, — поэтому, лучше не знать, как называется то, что ты умеешь. А ещелучше скрывать это от всех. особенно от слуг короны. И я скрываю это как скрывают преступление. Потому что в нашем мире - это преступление это :быть тем, кто ты есть на самом деле.

Алекс внимательно слушал необыкновенную Ирму.

И в его голове, в голове майора Вершинина, а не юного барона человека, который знал цену таким способностям рождались новые планы. Головой майора он прекрасно понимал, что резонатор-био- это подарок судьбы, значение которого сложно переоценить. В его распоряжении появился новый стратегический ресурс. Ирма тот человек, который способен снизить смертность в армии в десятки раз. Она может помочь вернуть в строй раненых, которых в его нынешнем мире считали бы потерянными.

План, который возникал в голове Вершинина, в котором Ирма была не просто знахаркой. А частью той системы, которую он строил. Частью, без которой всё остальное не имело смысла. Потому что можно было выплавить лучшую сталь. Можно было сделать нарезные стволы. Можно было построить пушки. Но если люди, которые будут этим пользоваться, будут умирать от царапин и инфекций, а также от гангрены и лихорадки, то все новые технологии, который майор стремился внедрить в своем новом мире, не стоили ничего.

И он, посмотрев на Ирму, на её спокойное, сосредоточенное лицо. На её руки, ещё пахнущие травами и кровью, — сказал:

— Я предлагаю тебе остаться В Вернштейне. Я, барон, и ты знаешь. что я могу гарантировать тебе защиту. Я обещаю тебе, что никто не узнает о том, что ты умеешь. Мы умело скроем твою сущность био-резонатора. Ты будешь работать на тех же условиях, что и крестьяне. Я предлагаю тебе честную долю. Также ты получишь достаточное количество еды. а главное- я гарантирую тебе полную безопасность, пока я жив. И если ты согласна — я уверен, что мы сможем сделать вместе больше, чем каждый по отдельности.

Даю тебе время подумать. но мне кажется, что это хорошее предложение. Ирма смотрела на Алекса глубоким взглядом умной женщины. Ей надоело бояться. всю сознательную жизнь испытывать страх. Знать, что тебя могу казнить за твои умения. Теперь барон предлагал защиту, а главное, она сможет быть тем, кто она есть.

Барон, человек, от которого зависела её судьба, предлагал ей не рабство, а работу. Не цепь, а долю. Империя загоняла ее в ловушку страха, а барон предлагал защиту!

Но ! Ирма была очень умной, а значит осторожной. Она должна была точно убедиться не ловушка ли это. Не обычная ли господская хитрость . Не способ ли выведать её секрет, чтобы потом продать его имперской службе. Да мало ли еще, что можно ждать от людей , одетых в бархат и золото.

И она, помедлив ещё, спросила:

— Почему ты, барон, предлагаешь мне это? Почему не боишься? Почему не хочешь использовать меня так, как используют других резонаторов?

И Алекс, не задумываясь, ответил:

— Потому, милая Ирма, что я сам резонатор. Мы похожи. и можем хорошо понимать друг друга. Ты согласна? Превратить тебя в инструмент- самое глупое, что может прийти в имперские головы. А хочу, чтобы мы работали вместе. Потому. что так будет лучше всем. Мы сможем трудиться как равные. Потому что только так можно выжить. и мы можем добиться того, что построенное нами переживёт и графа Шталя, и имперскую службу, и всё остальное, что этот мир может бросить против нас.

Ирма кивнула едва заметно. Но она была очень умна, и Алекс понимал это. Значит в этом кивке было согласие. И это было очень важно для Алекса.

Она сказала, что останется. она согласилась работать вместе . И поклялась, ч то будет делать всё, что барон ей прикажет.

Ирма поклонилась и вышла. У постели дезертира остались только Алекс и Грета

— Что ты задумал?- спросила она у брата.

Алекс не спешил отвечать ей. Он посмотрел на спящего ровным сном Отто Бреннера. Обратил внимание на его измождённое лицо, на его руки, в которых ещё читалась привычка к рубящему оружию.

Он смотрел прямо в глаза Греты. призывая внимательно слушать его. Ведь он сейчас готовится ей сказать очень важное.

— Я задумал не просто выжить, моя дорогая сестра. Я решил построить могучую армию. И я буду строить ее из простых крестьян. Поэтому мне нужен тот. кто знает, что такое армия. Кто умеет готовить солдат. И это должен быть офицер. И этот офицер — этот Отто Бреннер. поэтому мы должны его вылечить и попытаемся переманить на нашу сторону. Если смогу вернуть ему то, что в нем сломалось, он станет тем человеком, который очень нам поможет. А Ирма станет той целительницей, которая сможет возвращать раненых в строй. А мы все вместе станем тем ядром, вокруг которого сложится мощная система. Которая сможет бросить вызов Шталю.

Грета слушала внимательно брата. Но не могла сразу понять его до конца. она совсем недавно была сестрой слабого мальчишки. при том старшей сестрой. а тперпь он предлагает ей стать партнером для великого дела. смысл которого на еще не могла понять до конца. но она верила Алексу. И готова была идти с ним до конца. каким бы он для них не был.

И она, кивнув, сказала:

— Я сделаю всё, что нужно. Буду управлять поместьем. Буду следить за тем, чтобы у нас была еда. Чтобы у нас были деньги. Чтобы у нас были люди. А ты занимайся своей армией. Своей сталью. Своей войной. Потому что я, Грета, буду тем, кто будет держать тыл. И без меня ты не справишься. И я знаю это. И ты, я уверена, тоже знаешь.

Алекс посмотрел на неё.

И ему стало тепло.

Потому что он, майор Вершинин, привыкший к тому, что в его мире люди работают в одиночку. С незапамятных времен они решили жить так, что каждый сам за себя. Команды - это редкость. Конкуренция за ресурсы разобщила людей. А здесь в этом странном мире, где есть Резонанс, бароны, замки, он вдруг понял, что у него есть команда, что он не один. Что вокруг него есть люди, которые верят в него. Которые готовы поверить в него и работать. Которые готовы рисковать за его идею. Принять ее и сделать своей.

И что это, может быть, самое ценное, что он получил в этой новой жизни. Ценнее Резонанса. Ценнее всего остального.

И он, кивнув Грете, сказал:

— Да. Я знаю, что без тебя не справлюсь. И рад, что ты со мной. И вместе мы сможем сделать то, чего ещё никто не делал.

Прежде, чем Алекс успел подумать о следующем своем шаге, Отто Бреннер, спавший на кровати, застонал. Потом заворочался и кажется проснулся.

Алекс понял, что дезертир слышал всё, что они говорили. и в его глазах появился интерес и слабая надежда.

Возможно он размышлял что, может быть, стоит остаться. Стоит послушать. Стоит попробовать.

И он, Отто Бреннер, лейтенант имперской армии. Дезертир. Осколок разбитой армии. Человек, который бежал от того, что видел, — он, может быть, не убежит снова. А останется. И посмотрит, что будет дальше. И что из этого выйдет.

ГЛАВА 7. ПЕРВАЯ РОТА

Бреннер начал подготовку крестьян на рассвете . Первое, что он сделал, с трудом выстроил тридцать крестьян в линию у восточной стены замка. Они долго не могли понять, чего же от них хотят. Когда наконец они образовали нечто , наподобие шеренги, Бреннер смотрел на них с тем выражением, которое Алекс сразу узнал. Это было выражение человека, оценивающего, насколько глубока яма, в которую он провалился. Крестьяне могли стоять только, как говорится, кто во что горазд. Матиас держался прямо, по-стариковски, но сосед его, молодой парень с торчащими ушами, переминался с ноги на ногу и смотрел в землю. Трое в конце ряда негромко шептались. Один откровенно чесал затылок. Другой, кажется, уже сожалел, что согласился на эту затею. Бреннер, прокашлявшись, сказал, что они теперь — рота, и что рота — это не толпа, а организм, и что в организме каждый орган знает своё место, и что если они хотят выжить, то должны научиться двигаться как одно целое. — Шаг вперёд, — скомандовал он. Двое шагнули не той ногой. Ещё трое — в разные стороны. Один вообще присел, решив, видимо, что это упражнение. Бреннер поднял глаза к небу. Его губы беззвучно шевелились. Алекс, стоявший в стороне, усмехнулся про себя. Он видел это в прошлой жизни десятки раз .

Тогда ему было очень забавно наблюдать как новобранцы, вчера ещё валявшиеся целыми днями на мамкиных диванах или сидевшие за компьютером, впервые оказывались в строю. Печальное и вместе с тем юмористическое зрелище, доложу я вам. А когда из них начинают пытаться сделать солдат, то это вообще было всегда одинаково — смешно, грустно и безнадёжно.

— Стоп, — сказал Алекс, подходя ближе к строю, который постоянно сворачивался в толпу или кучу. — Отто, ты делаешь не то.

Бреннер опустил глаза и посмотрел на него — с тем вызовом, который появился в его взгляде за последние дни.

— А что, по-вашему, я делаю, барон? — спросил он, и в голосе его слышалась усталая ирония человека, который знает, что прав, но которому не хочется это доказывать.

— Ты пытаешься сделать из них линейную пехоту, — Алекс посмотрел на крестьян. — А они не солдаты. Они не привыкли стоять в строю. Они не привыкли подчиняться командам. И они , скорее всего, никогда этому не научатся. Они не умеют быть строем. командой, коллективом. Они привыкли работать в поле — каждый на своей полосе, каждый сам за себя.

— И что ты предлагаешь? — Бреннер скрестил руки на груди. Гордый взгляд имперского офицера яростно сверлил фигуру Алекса.

— Я предлагаю для начала разбить их на пары

Бреннер нахмурился.

— Сделать из них пары?. Как на танцах?

— Да. Разбей их на пары. Пусть каждый отвечает за напарника. Пусть они учатся двигаться вместе, прикрывать друг друга, работать в связке. Это ближе к тому, что они знают .В работе они часто используют это когда двое пашут, двое косят.

Бреннер молчал, обдумывая. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Мне эта идея нравится. Можно попробовать.

Он начал разбивать крестьян на пары. Отбирая их по росту, по возрасту, по характеру, и Алекс отметил про себя, что Бреннер, хоть и был сломлен. но сохранил главное, что было у офицера. Умение видеть людей. подчинять их своей воле. решать за них, что им лучше. И как добиться их повиновения.

Крестьяне начали отрабатывать движения и повороты в парах. Ох и трудное по началу это было для них дело. Более толковые крестьяне подсказывали что-то своим более недалеким напарникам. Постепенно все разобрались, где лево, где право. Матиас, как самый толковый из них пытался помогать всем. И когда у них начало что-то получаться, Бреннер улыбнулся широкой улыбкой бравого имперского офицера. — Ладно, барон, вы молодец, черт побери,— сказал он, повернувшись к Алексу. — Может, вы и правда знаете, что делаете. Может быть, что-то у вас и получится. Клянусь, я буду с вами до конца. — Может, — Алекс усмехнулся. — А может, просто повезло. Бароны - везучие люди, Бреннер. И оба весело расхохотались. Но только один из них точно знал, что это не везение, а знание принесенное сюда из другого мира. Пока Бреннер занимался строевой подготовкой и муштрой бывших крестьян, Алекс ушёл в кузню. он чувствовал, что наступает момент, когда нужно было делать следующий шаг. И этот шаг может превратить группу вооружённых крестьян в отряд, способный противостоять не только наёмникам Шталя, но и любой регулярной армии. Алекс думал о нарезном оружии. Именно оно было этим решающим и необходимым шагом.

В мире, где основная масса пехоты была вооружена кремнёвыми мушкетами — гладкоствольными, неточными, стрелявшими на пятьдесят, максимум семьдесят шагов, — нарезные стволы существовали, но были редкостью, доступной только элитным частям, потому что их изготовление требовало такого мастерства, которым обладали единицы мастеров, и стоило таких денег, которые не каждый барон мог заплатить.

Но Алекс знал, как делать нарезные стволы.

Он знал это не потому, что был гением, а потому что в его мире, в мире двадцать первого века, это было базовым знанием, которое проходили в военном училище, и которое он, майор инженерных войск, изучал не один раз.

Проблема была в том, что в этом мире, с его примитивными инструментами, с его отсутствием станков, с его ручной работой, сделать нарезной ствол было почти невозможно — почти, но не совсем, потому что у него был Резонанс.

Алекс взял ту стальную заготовку, которую они с Хансом выплавили на прошлой неделе. Тот прямоугольный брусок, в котором не было никаких дефектов, присущих выплавкам сталеваров этого мира. Ни вкраплений, ни трещин. Это было совершенство в мире металлов

Потом закрыл глаза и почувствовал, как сталь отозвалась сразу на его Резонанс. У каждого куска стали был свой голос и свой музыкальный тон. Алекс хорошо понимал это сейчас.

Он почувствовал структуру металла, плотность, распределение углерода, и он, сосредоточившись, начал направлять своё ощущение внутрь заготовки. Он хотел подсказать стали как лучше образовать нарез, который был так необходим для метких стволов их будущих ружей. Он мысленно образовывал спиральную канавку.

Это была тонкая работа, требующая такого контроля, которого он ещё не достиг, и он, открыв глаза, увидел, что его руки дрожат, что пот выступает на лбу, что тело, непривычное к такому напряжению, начинает болеть, но он не остановился, потому что знал: если он остановится, то всё, что он сделал, будет напрасно.

Ханс, стоявший рядом, смотрел на него с тем выражением, которое Алекс уже знал — выражением человека, видящего чудо, но не понимающего, как это чудо происходит, и он, не мешая, продолжал следить за огнём, подбрасывать уголь, делать всё, что нужно было делать, и только иногда, когда Алекс, закрыв глаза, начинал шептать что-то непонятное, старик крестился, потому что не знал, что ещё делать.

Через три часа ствол был готов.

Алекс открыл глаза, и Ханс, подойдя, взял ствол клещами, осмотрел его, и лицо его изменилось, потому что он, сорок лет проработавший с металлом, видел, что это не просто ствол, а ствол, в котором нарезы были сделаны с такой точностью, которую невозможно было достичь вручную, и он, посмотрев на Алекса, тихо произнёс, что он не знает, как барон это сделал, но что он, Ханс, за сорок лет не видел ничего подобного.

— Это только первый, — Алекс вытер ладонью пот со лба. — Нам нужно ещё десять. Минимум.

— Десять? — Ханс покачал головой. — Молодой барон, если каждый ствол будет требовать столько сил, то вы не выдержите.

— Выдержу, — Алекс ответил так, будто принимал вызов судьбы. — Я выдержу, потому что у меня нет выбора.

Через неделю у них было целых десять нарезных стволов.

Алекс, измождённый, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые дрожали от напряжения, передал их Бреннеру. Бреннер внимательно смотрел не на стволы. Он был поражен перемена во внешности Алекса. Барон , похоже, все свои силы отдал производству этих нескольких стальных трубок. Бреннер, взяв один из стволов, осмотрел его. Лицо имперского офицера вытянулось от удивления. Он никогда не видел такого совершенства витых линий внутри ствола

— Откуда вы знаете, как это делать? — спросил он, и в голосе его слышалось не недоверие, а что-то похожее на благоговение.

— Знаю, — Алекс не стал объяснять. — Давай лучше проверим.

Они вышли за стены замка, на поле, где Матиас с крестьянами расчищал место для стрельбища, и где Бреннер, поставив мишень — деревянный щит, обитый тканью, — на расстоянии двухсот шагов, зарядил один из стволов.

— Двести шагов, — сказал он, прицеливаясь. — С гладкоствольного мушкета на таком расстоянии попадёшь раз из десяти.

— Посмотрим, — Алекс кивнул.

Бреннер выстрелил.

Пуля ударила в щит — точно в центр, и когда Бреннер, опустив ствол, посмотрел на Алекса, в его глазах было то выражение, которое Алекс уже видел — выражение человека, осознавшего, что мир, в котором он жил, только что изменился.— Потому

— Ещё, — сказал Алекс.

Бреннер выстрелил ещё девять раз. Восемь пуль попали в щит. Одна — в полуметре от цели.

— Восемь из десяти, — произнёс Бреннер тихо. — На двести шагов.

— Да, — Алекс кивнул.

— Это... — Бреннер не нашёл слов. — Это невозможно.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Это просто другая физика.

Бреннер посмотрел на него странно, но не стал спрашивать, что значит «другая физика», потому что он, за десять лет службы, научился не задавать вопросов, на которые не готов услышать ответ, и он, вместо этого, сказал, что с таким оружием они могут остановить не просто отряд Шталя, а целую армию, и что он, Бреннер, начинает верить, что барон знает, что делает.

— Это хорошо, — Алекс усмехнулся.

Вечером Алекс сидел во дворе, отдыхая после дня, проведённого в кузне. К нему подошёл торговец из Карлсбурга, тот самый, что купил у них первую партию инструментов. Тоговец тихо сказал ему . почти не глядя в глаза, что у него есть новости. И это очень плохие новости

— В городе идет набор, — торговец вытер ладонью пот со лба. — Граф Шталь набирает наёмников. Много. Человек двести, может, триста. И говорят, что идёт он не на вас, барон.

— А на кого? — Алекс посмотрел на него внимательно.

— Не знаю, — торговец пожал плечами. — Но говорят, что с ним что-то не так. Что он не просто хочет забрать ваши земли. Что он что-то задумал. Что-то гораздо большое.

Алекс молчал, обдумывая. Потом кивнул.

— Спасибо. Держи меня в курсе.

Нужно думать о следующем шаге- говорил себе Алекс

Но прежде, чем он успел подумать о следующем шаге, из-за угла замка вышла Грета, и лицо её было бледным, и в руках она держала письмо. Подойдя, она протянула его Алексу. Он молча взял его из рук Греты. Разломил печать. развернул бумагу и внимательно прочитав его , был крайне удивлён содержанием. Это было послание имперского канцлера. Он сообщал молодому барону, что слышал о Вернштейне, о его чудесной стали, о нарезных стволах. и . главное, сообщал, что барона фон Верна хотят втдеть при имперском дворе. И цель визита будет одна- с ним хотят сотрудничества

Алекс посмотрел на Грету.

— Это ловушка, — сказала она тихо.

— Может быть, — Алекс кивнул. — А может быть на ш единственный шанс. И будет глупо его упустить.

— И что ты будешь делать?

Алекс не ответил сразу сестре.

Он думал, что столица — это не просто город, а поле битвы, на котором оружием служат не клинки и стволы. Там воюют на языке тайной дипломатии. И на этой битве он, может быть, гораздо менее защищён, чем в Вернштейне. У него нет такого опыта. Ни в этом мире, ни в том. Ему негде было его получить. Но теперь придется учиться и придворной казуистике и дипломатии. Деваться некуда. И еще ему нужно быть осторожным, потому что одна ошибка — и всё, что они построили, рухнет. Но он был готов рискнуть.

ГЛАВА 8. РЫНОК

Карлсбург пах навозом, дёгтем и жареным луком. Этот запах ударил Алексу в нос с такой силой, что он едва не терял сознание. Он миновал городские ворота, огляделся и с удивлением обнаружил. что оказался в таком месте, которое можно было принять за город с очень большими натяжками

Улицы были узкие, кривые, мощённые булыжником, по которому стучали копыта и грохотали телеги. Дома — трёх-четырёхэтажные, с покосившимися фасадами, с вывесками над дверями, с окнами, из которых высовывались горшки с геранью и бельё на верёвках. Народу — тьма. Торговцы кричали, покупатели ругались, дети бегали под ногами, и где-то впереди, на рыночной площади, гудел колокол, созывая народ к полуденной молитве.

Йорг, ехавший следом, наклонился к Алексу и тихо сказал, что лучше не задерживаться на площади, потому что в городе полно людей графа Шталя, и что они, скорее всего, уже знают о приезде барона.

— Откуда? — Алекс не обернулся.

— У Шталя везде глаза, — Йорг кивнул в сторону трактира на углу, у которого стояли двое мужчин в серых плащах, и хотя они делали вид, что разговаривают между собой, Алекс, привыкший замечать такие детали, сразу понял, что они следят за проезжающими. — Видите тех двоих?

— Вижу, — Алекс кивнул. — Не обращай внимания. Едем к торговому дому.

Торговый дом купца Фридриха Гельмута находился на улице Кузнецов, в двух кварталах от площади, и представлял собой добротное каменное здание с арочными воротами, за которыми открывался внутренний двор, заваленный ящиками, бочками и тюками. Гельмут — толстый, лысый, с маленькими хитрыми глазками — встретил их у ворот и, узнав барона, раскланялся с той преувеличенной любезностью, которая бывает у людей, чувствующих выгоду.

— Барон фон Верн! Какая честь, какая честь! — он потёр руки. — Ваши инструменты, должен сказать, произвели фурор. Мой сосед, кузнец Мюллер, купил у меня три ваших напильника и теперь ругается, что все остальные — мусор.

— Рад слышать, — Алекс спешился и передал поводья Йоргу. — У меня новая партия. Лучше прежней.

Гельмут оживился.

— Покажите.

Алекс открыл ящик, который они привезли на телеге, и достал свёрла, резцы, ножи — всё из той стали, что они с Хансом выплавили на прошлой неделе, и Гельмут, взяв один из ножей, провёл лезвием по ногтю, и когда лезвие не оставило на ногте даже царапины, а наоборот, срезало тонкую стружку, его глазки заблестели, и он, не торгуясь, назвал цену, которая была втрое выше той, что они договаривались в прошлый раз.

— Двести талеров за партию, — сказал он. В его голосе слышалось уважение к товару. Купец был уверен, что за такой товар ему не придется краснеть перед покупателями.

-И если следующая партия будет такой же, я готов брать всё, что вы привезёте.

Двести талеров. Это были деньги, на которые можно было купить уголь на два месяца, руду, зерно, и ещё осталось бы на то, чтобы заплатить Бреннеру и Ирме. Алекс кивнул, пожал Гельмуту руку и, пока Йорг занимался расчётами, вышел на улицу, потому что у него было ещё одно дело, и дело это было важнее продажи ножей.

Ему нужна была сера. И селитра. И свинец.

В его мире эти три слова означали порох, и хотя он, майор Вершинин, знал, что порох в этом мире уже существует, он также знал, что местный порох — плохой, крупнозернистый, с неправильным соотношением компонентов, и что если он сможет сделать порох лучше, то получит преимущество, которое граф Шталь не сможет компенсировать никаким количеством наёмников.

Аптекарь, к которому его направил Гельмут, оказался худым, нервным старичком в очках, сидевшим за прилавком, заваленным склянками и пучками сушёных трав. Сера у него была отличная: жёлтая, в небольших комочках, остро пахнущая тухлыми яйцами. Селитра — тоже. Хотя ее было очень мало. И это могло стать проблемойСвинец он не продавал, но сказал, что на рынке, у литейщика, можно купить свинцовые слитки, если не задавать лишних вопросов.

Алекс купил всё, что было, заплатив из тех двухсот талеров, что только что получил, и когда он, нагрузив телегу мешками с серой и бочонками с селитрой, собирался уезжать, аптекарь, проводив его до двери, тихо спросил, зачем барону столько серы, и Алекс, не оборачиваясь, ответил, что для бытовых нужд, и аптекарь, кивнув, закрыл дверь, но в его глазах Алекс успел заметить то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что им соврали, но не желающих спорить.

Он уже садился на лошадь, когда его окликнули.

— Барон фон Верн?

Голос был женский, мягкий, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают. Алекс обернулся и увидел женщину, стоявшую у крыльца соседнего дома, и хотя он никогда не видел её раньше, он сразу понял, что это не просто горожанка, а аристократка, потому что платье её, хоть и было простым, сшито из ткани, которую простые люди не могли себе позволить, и потому что осанка её была такой, какой не бывает у женщин, выросших в городе.

— Баронесса Катерина фон Альт, — она чуть наклонила голову. Очень элегантно, отметил Алекс. И в ее движении не было подобострастие. Оно было полно достоинства знатной особы.

— Я слышала о вас, барон. Вы меня заинтересовали. поэтому я расширила свои познания. и теперь знаю почти все: О вашей стали. О ваших инструментах. И о ваших проблемах с графом Шталем.

Алекс посмотрел на неё внимательно. Ей было лет двадцать семь, не больше. Тёмные волосы, собранные в причёску, которая стоила дороже, чем весь его замок.Глаза — серые, умные, с тем блеском, который бывает у людей, привыкших играть в игры. Но для этих игр они сами придумали.

— Откуда вы знаете о моих проблемах? — спросил он, не подходя к даме ближе.

— В Карлсбурге знают всё, барон, — она слегка усмехнулась. — Особенно то, что хотят скрыть. Граф Шталь набирает наёмников. Вопрос в том, против кого он их набирает, и я думаю, что вы знаете ответ. И для нас это не секрет.

— А вы? — Алекс прищурился.

— Я думаю, что против вас, — она шагнула ближе, и Алекс почувствовал запах духов — тонкий, цветочный.— И я думаю, что вам нужна помощь. Я понимаю, что военной помощи я оказать не смогу. С этим вы явно справитесь сами. но я могу помочь информацией, связями. Деньгами.

— И что вы хотите взамен? — Алекс не стал притворяться, что не понимает. В его мире, в мире офицеров и политиков, такие разговоры велись по тем же правилам: предложение, контрпредложение, торг.

— Сталь, — она произнесла это слово так, будто говорила о бриллиантах. И глаза ее стали цвета этого метала. А рука непроизвольно сжалась в волевом жесте.— Вашу сталь. Эксклюзивные поставки. Только мне, только через меня. Я продам её в столице, и вы получите цену, о которой даже не мечтаете.

Алекс молчал, взвешивая. С одной стороны, предложение было выгодным — Катерина фон Альт, судя по всему, имела связи в столице, и через неё можно было выйти на имперский двор, на канцлера, на тех, кто мог защитить от графа Шталя. С другой стороны, он не знал, кто она на самом деле, кому служит, какие у неё цели, и он, привыкший не доверять людям с первого слова, решил не торопиться. Такой разговор мог обернуться и большими неприятностями.

— Я подумаю, — сказал он неопределенно.

— Думайте, — она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Но, прошу вас,не слишком долго, барон. Время я ценю больше всего. потому что у женщин его очень мало

Выехали из Карлсбурга после полудня.

Телега, гружённая серой, селитрой и свинцом, скрипела на булыжниках, и Йорг, ехавший рядом, поминутно оглядывался, потому что ему, старому солдату, не нравилось, что за ними следят, и он, наклонившись к Алексу, тихо сказал, что те двое в серых плащах выехали из города сразу за ними и теперь держатся на расстоянии двухсот шагов.— Я знаю, — Алекс кивнул. — Не обращай внимания. Пусть себе следят. Нам это не повредит. Мы будем на стороже. — Но, молодой барон... — Йорг, — Алекс посмотрел на него. — Если они хотели нас остановить, они бы сделали это в городе. Раз они едут за нами, значит, ждут подходящего места. А подходящее место это лес, через который мы будем проезжать через час. Йорг побледнел. — Засада? — Скорее всего, — Алекс посмотрел на дорогу, петлявшую между холмами, и начал прикидывать, где именно они ударят, и думал, как подготовить ловушку для тех, кто её устроил. — У нас есть оружие? — Два пистоля и ваш нож, — Йорг похлопал по седельной сумке. — И у меня короткий меч. — Маловато, — Алекс поморщился. — Но сойдёт. Слушай внимательно. Когда въедем в лес, ты поедешь впереди, я — сзади телеги. Если начнут стрелять, ты соскакиваешь и ложишься за телегу. Я делаю то же самое. Понял? — Понял, — Йорг кивнул, и в его глазах, несмотря на страх, было то спокойствие, которое бывает у людей, привыкших подчиняться приказам.

Тактика предложенная молодым бароном ему явно нравилась.

Лес начался через час, как Алекс и предсказал. Дорога сузилась, деревья сомкнулись над головой, и свет стал тусклым, зеленоватым, и в этом свете всё казалось неподвижным, застывшим, и только стук копыт и скрип телеги нарушали тишину. Алекс, оглянувшись, увидел, что двое в серых плащах приблизились и теперь ехали в ста шагах позади. Через минуту к ним присоединились ещё шестеро, выехавшие из боковой тропы. Все они были вооружены. На их камзолах, под плащами, виднелись нашивки с чёрным орлом — ненавистный герб графа Шталя.

Восемь человек. Против двоих. Это может быть сокрушительным преимуществом.

Алекс сжал поводья. Наклонившись к Йоргу, прошептал, что пора. Опытный Йорг, кивнув, пришпорил лошадь и вырвался вперёд. В тот же момент из-за деревьев, в пятидесяти шагах впереди, выскочили ещё трое, и один из них, подняв арбалет, выстрелил, кусок металла , просвистев мимо уха Алекса, вонзился в борт телеги. Алекс, не раздумывая, соскочил с лошади. Ловко перевернул телегу, рассыпав мешки с серой, и залёг за ней. Когда первые всадники, вылетев из-за поворота, оказались в двадцати шагах, он, достав из седельной сумки пистолю, выстрелил. Майор был точен, как на соревнованиях по пулевой стрельбе в своем батальоне. Первый всадник, схватившись за грудь, рухнул с седла, и второй, не успев затормозить, налетел на упавшую лошадь, и в этот момент Йорг, выскочив из-за дерева, рубанул мечом по ноге третьего, и тот, закричав, свалился на землю, и Алекс, перезарядив пистолю, выстрелил ещё раз, и четвёртый всадник, получив пулю в плечо, выронил арбалет и бросился назад, и оставшиеся четверо, увидев, что засада провалилась, что их встретили не испуганные путники, а люди, умеющие воевать, повернули лошадей и умчались в лес, и через минуту всё было кончено, и на дороге остались трое убитых, двое раненых и разбросанные мешки с серой, из которых на землю высыпался жёлтый порошок, пахнущий тухлыми яйцами и смертью.

Алекс встал, отряхнул камзол. Можно было подумать, что он испугался: руки его дрожали. Ноне от страха, а от адреналина. Человек не в состоянии управлять своей периферической нервной системой. Храбрость показная часто может оказаться обыкновенной тупостью. Руки Алекса дрожали того напряжения, которое он знал по прошлой жизни, по боям, по операциям, по тем моментам, когда счёт шёл на секунды и когда одна ошибка означала смерть. Человек не может управлять своим адреналином, но он может управлять собой. И майор Вершинин это умел.

Йорг, хромая, подошёл к нему. На его лице был неглубокий порез. Кровь тонкой струйкой текла по щеке, Он не обращал на это внимания. Улыбнувшись, он заметил, что молодой барон стреляет, как дьявол. Алекс, усмехнувшись, ответил, что это не дьявол, а практика. А теперь им нужно собрать серу, пока она не намокла, и уезжать, потому что те четверо, что сбежали, вернутся с подкреплением, и тогда будет уже не до шуток.

Они собрали мешки, погрузили их на телегу. Алекс смутро начал догадываться, что это — не просто земельный спор, а что-то большее, что-то, чего Алекс ещё не понимал, но бросив последний взгляд на убитых, он увидел, что у одного из них, того, что лежал лицом вверх, из-за пазухи торчит свиток. Спешившись, Алекс достал свиток, развернул его. Прочитал первую строку, лицо его изменилось, потому что в свитке был не просто приказ убить барона фон Верна, а приказ, подписанный лично графом Шталем, и в котором говорилось, что барон фон Верн не должен добраться до Карлсбурга живым. Если же он всё-таки доберётся, то нужно проследить, с кем он встретится, и что все его контакты должны быть уничтожены. Понятно теперь окончательно, что Шталя волновал не земельный спор. Шталь боится. Боится не потому, что Алекс барон. А потому, что Алекс знает что-то, чего Шталь не хочет, чтобы он знал. Это связано с отцом. С его записями. С тем, что он нашел в шахтах. Война, которую он вел, была не войной за земли. Это была война за знание. За то знание, за которое его отца убили.

И он, барон Алекс фон Верн, майор инженерных войск, узнает, что именно так пугает графа Шталя. Чего бы это ни стоило.

ГЛАВА 9. ЗАСАДА

Представления Алекса об окружающей замок местности были как старая карта, стёртая дождями и временем. Поэтому кое-что на них читалось ясно, а кое-что оставалось лишь смутным ощущением. Так ему смутно мерещилось, что где-то за холмами, в узком ущелье, которое местные называли Волчьей Пастью, есть выход железной руды на поверхность. Алекс, решив, что разведка важнее ожидания, собрался в путь на рассвете, взяв с собой Йорга и двух крестьян. Это были Матиас-младший, сын старосты, и тот самый парень с торчащими ушами, которого звали Фриц. Этот Фриц за последние недели научился стрелять лучше, чем половина отряда Бреннера.

Лошади были рабочие, тяжёлые, не боевые, и седла — простые, крестьянские, без стальных блях и кожаных украшений, потому что Алекс, майор Вершинин, привыкший к тому, что в разведку ходят тихо и незаметно, не хотел привлекать внимания, и он, одевшись в простой серый камзол, без герба, без полос, без знаков отличия, выглядел не как барон, а как мелкий торговец, отправившийся по делам, и Йорг, ехавший рядом в такой же простой одежде, с мечом, спрятанным под плащом, выглядел не лучше, а Фриц и Матиас-младший, с нарезными стволами, завёрнутыми в тряпьё, выглядели как обычные крестьяне, которых барон взял с собой для охраны.

Дорога до Волчьей Пасти заняла полдня, и всё это время Алекс, ехавший впереди, внимательно смотрел по сторонам, отмечая каждую деталь — и то, что на тропе, ведущей к ущелью, нет свежих следов копыт, что было странно, потому что через ущелье обычно ходили охотники, и то, что птицы в лесу, по обе стороны от тропы, молчат, что было ещё страннее, потому что птицы молчат только тогда, когда рядом кто-то есть, и то, что на повороте, за большим камнем, он увидел след — не копыта, а сапога, человеческого сапога, причём сапога не крестьянского, а офицерского, с подковкой на каблуке, и он, придержав лошадь, тихо сказал Йоргу, чтобы тот передал Фрицу и Матиасу, чтобы зарядили стволы и были готовы.

Йорг, не спрашивая почему, кивнул и, перегнувшись через седло, шёпотом передал приказ, и Фриц, и Матиас-младший, уже привыкшие к тому, что барон замечает то, чего не замечают другие, молча достали стволы, сняли тряпьё, зарядили, и когда они, въехав в ущелье, оказались в сотне шагов от входа, когда стены ущелья, высокие, отвесные, сомкнулись над ними, когда свет стал тусклым, зеленоватым, когда эхо их шагов начало гулко отдаваться от камней, — тогда Алекс, остановив лошадь, огляделся, и увидел то, что увидел бы любой, кто пятнадцать лет ходил в разведку, — что на уступах, по обе стороны ущелья, прячутся люди, что их не меньше восьми, что у них есть арбалеты, что они ждали именно их, и что выхода, кроме как драться, у них нет.

— Ложись! — крикнул он, и в тот же момент, когда Йорг, Фриц и Матиас-младший соскочили с лошадей, когда они, прижавшись к земле, спрятались за камнями, — из-за уступа, впереди, выскочили трое, и один из них, подняв арбалет, выстрелил, и болт, просвистев, вонзился в шею лошади Алекса, и лошадь, взвизгнув, рухнула на землю, и в этот же момент, сзади, из-за поворота, выскочили ещё четверо, и получилось, что они, четверо, оказались в мешке, в каменном мешке, из которого не было выхода, и Алекс, понимая это, понимая, что если они останутся на месте, их убьют, как убили лошадь, крикнул, чтобы бежали вперёд, вглубь ущелья, туда, где оно сужалось, где становилось уже, где можно было спрятаться за камнями, где можно было дать отпор.

Они бежали, пригибаясь, перебежками, от камня к камню, и за ними гнались, и стреляли, и болты арбалетов свистели вокруг, и один из них, просвистев, задел Матиаса-младшего, и тот, вскрикнув, упал, и Фриц, подхватив его, потащил за собой, и Алекс, бежавший последним, обернулся, и увидел, что трое атакующих уже в двадцати шагах, что они бегут быстро, что они профессионалы, что они не просто наёмники, а те, кто умеет убивать, и он, понимая, что бежать дальше нельзя, что нужно остановиться, что нужно дать бой, огляделся, и увидел то, что искал, — узкое место, где ущелье сужалось до трёх метров, где по обе стороны были камни, высокие, отвесные, где можно было спрятаться, где можно было дать отпор, где восемь человек не смогли бы атаковать одновременно, и он, крикнув, чтобы бежали туда, побежал сам, и за ним — Фриц, тащивший Матиаса, и Йорг, с мечом в руке, и когда они, добравшись до узкого места, когда они, прижавшись к камням, обернулись, — тогда атакующие, подбежав, остановились, потому что они, увидев, что их добыча спряталась в ловушке, решили, что дело сделано, что теперь можно не торопиться, и один из них, высокий, в хорошем доспехе, с мечом в руке, усмехнулся, и сказал, что барону фон Верну конец, и что если он сдастся, то его, может быть, оставят в живых, а если нет, то его убьют, и его людей убьют, и его сестру, и всех, кто ему служит.

Алекс, прижавшись к камню, с нарезным стволом в руках, смотрел на него. он явственновидел, что это не просто наёмник, а офицер, который, видимо, командует этим отрядом. Он, получив приказ от графа Шталя, решил, что дело сделано. Он был уверен ,что барон в ловушке. Осталась мелочь-только добить. Алекс, понимая, что времени мало. И им нужно срочно что-то сделать, иначе их жестоко убьют. Он сунул руку в сумку, которая висела у него на поясе, достал то, что он, на всякий случай, взял с собой, — самодельную гранату, примитивную, страшную, которая представляла собой чугунный шар, наполненный порохом, с фитилём. Когда этот фитиль поджигали, он давал метателю тридцать секунд до взрыва, и который, если его бросить в узкое пространство, где нет выхода, где камни отражают ударную волну, где осколки летят во все стороны, — который мог сделать то, что не могли сделать восемь человек с арбалетами.

Он, поджёг фитиль, посчитал до десяти, и бросил, и граната, описав дугу, упала в середину атакующих, и когда они, увидев её, поняв, что это, отшатнулись, когда они, попытались бежать, не успели, потому что ущелье было узким, потому что камни мешали, потому что тридцать секунд — это мало, когда ты в ловушке, — когда они, поняв это, когда они, увидев, что взрыв неизбежен, когда они, в последний момент, поняв, что это конец, — тогда граната, взорвавшись, грохнула, и когда ударная волна, отразившись от камней, ударила в атакующих, когда осколки, мелкие, острые, полетели во все стороны, когда тела, подброшенные взрывом, рухнули на землю, — тогда Алекс, прижавшись к камню, закрыв лицо руками, почувствовал, как камни, за которыми он прятался, задрожали, как земля под ногами пошатнулась, как воздух, наполненный пылью и дымом, обжёг лёгкие, и как, когда всё стихло, когда пыль начала оседать, когда он, открыв глаза, посмотрел вперёд, — он увидел, что из восьми атакующих, четверо лежат мёртвыми, что ещё двое, раненые, корчатся на земле, что оставшиеся двое, те, что были дальше, что успели отскочить, стоят, с лицами, белыми от страха, с глазами, в которых не было ни злобы, ни решимости, а только тот ужас, который бывает у людей, увидевших, что их товарищей рвёт на куски, и что они, увидев, что барон, которого они пришли убить, стоит, что он жив, что он, только что, одной гранатой, убил четверых, — они, увидев это, бросили оружие, подняли руки, и начали кричать, что сдаются, что не хотят умирать, что они, наёмники, что они просто выполняют приказ, что они не виноваты.

Алекс, не опуская ствола, смотрел на них, и видел, что они не врут, что они, правда, просто наёмники. Но что это меняло в его отношении к ним? Если он понял, что получив плату, они пришли убить. А когда поняли, что он не жертва, а охотник, то сильно испугались. И теперь могут стать источником полезной для Алекса информации. Алекс крикнул Фрицу, чтобы тот связал их. Фриц, и Йорг, и Матиас-младший, который, хоть и был ранен, но мог двигаться, связали двоих.

Обратная дорога заняла всего два дня, и всё это время Алекс, ехавший на украденной у наёмников лошади, думал о свитке, о приказе, о том, что граф Шталь боится. И размышлял как он может использовать для себя этот страх.

Йорг, ехавший рядом, молчал, и это было правильно, потому что старик, хоть и был контужен взрывом, хоть и слышал на одно ухо хуже, чем до взрыва, понял, что барон нашёл что-то важное.

Фриц, ехавший сзади, тоже был молчалив . он был поражен как барон смог убить четверых какой то странной небольшой штуковиной, которая так ужасно грохнула и полыхнула смертельным огнем. Фриц, крестьянский сын, который всю жизнь пахал землю, который всю жизнь боялся барона, теперь задумался о чем -то большем своих повседневных проблем.

Вернштейн показался из-за холма серым, холодным, привычным по прежнему не очень уютным пристанищем. Алекс, въезжая во двор, заметил, что что-то не так, потому что двор был пуст. Крестьяне не работали. Грета металась по двору с бледным лицом.

Алекс спешился, отдал поводья Йоргу и, не торопясь, пошёл к толпе. Когда он подошёл ближе, он услышал высокий, визгливый голос с той интонацией, которая бывает у людей, уверенных в своей правоте. Потом уже он увидел толстого, красного отца Герхарда, местного священника. Тот размахивал руками . Время от времени показывал на Ирму. Она стояла перед ним, бледная, с опущенной головой, с руками, связанными за спиной верёвкой. Алекс понял все. Охота на ведьм. В своем самом примитивном виде.Он шагнув вперёд, произнёс голосом, который был ровным, но в котором слышалась та сталь, которую он научился вкладывать в слова:

— Отец Герхард, что здесь происходит? Я вас спрашиваю, любезный.- голос Алекса звучал как боевой горн.

Священник не мало смутился, но начал громко доказывать, что эта женщина — ведьма. Она преступным образом использует колдовство. И что она вылечила магией ребёнка Матиаса. Она должна быть предана церковному суду. И если она виновна, ее сожгут на костре.

- Ах, ты чудило,- подумал про себя Алекс .

Ведь это Ирма, та самая Ирма, которая спасла ему жизнь, которая вытащила осколки из его лица, которая, может быть, была единственным человеком, кроме Греты, кроме Ханса, кроме Бреннера, кто верил в него, — что Ирма, в опасности, что её, если он не сделает что-то сейчас, сожгут, — он, поняв это, понял, что война, которую он вёл, была не просто войной за земли, не просто войной за знание, а войной за людей, за тех, кто верил ему, кто шёл за ним, кто работал, рисковал, верил, и что он, барон Алекс фон Верн, майор инженерных войск, человек, который знает, как делать вещи, — он должен был защитить их, всех, каждого, и что если он не защитит Ирму, то он не защитит никого, и что тогда всё, что они построили, всё, за что они боролись, — всё это будет напрасно.

ГЛАВА 10. ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА

Толпа крестьян молчала, как крови в рот набрав. В этом молчании Алекс услышал вовсе не согласие. Это был лютый страх, тот страх, который бывает у людей, когда они видят, что сила на стороне того, кто кричит громче. У кого большое пузо и бархатные черные одежды. И тогда робкие забитые люди не знают, как противостоять этой силе. Алекс решительношагнул вперёд.

— Отец Герхард, что здесь происходит? - я вас спрашиваю. -Что вы творите во дворе моего замка, уважаемый?

Священник обернулся, и на его красном, потном лице проступило выражение вовсе не страха, а раздражения. Это было раздражения, которое бывает у людей, привыкших, что их не прерывают. Он бросилна Алекса небрежный взгляд и ответил, что он, отец Герхард, выполняет свой долг, Он нашел самую обычную ведьму. и по самым милостивым имперским законам, а также церковным, обязан предать ее суду.

— Какую ведьму?

— Эту, — отец Герхард ткнул пальцем в Ирму. — Эта женщина, эта знахарка, использовала колдовство, чтобы вылечить ребёнка Матиаса, и хотя ребёнок выжил, это не отменяет того, что она использовала тёмные силы, и потому она должна быть сожжена, как повелевает закон!

— Ребёнок выжил, — Алекс повторил, и в его голосе не было вопроса, а только констатация факта. — Значит, она его вылечила.

— Вылечила колдовством! — отец Герхард повысил голос. — Тёмными силами! Дьявольскими чарами!

— А чем ещё, по-вашему, она его вылечила? — Алекс посмотрел на священника спокойно. — Травами? Отварами? Знаниями, которые передала ей мать?

— Она резонатор! — выпалил отец Герхард, и в этом слове, произнесённом вслух, в толпе, при всех, было что-то страшное, потому что резонаторов в этой империи не просто боялись, их ненавидели, потому что их забирали на имперскую службу, потому что они становились собственностью короны, потому что их жизнь переставала принадлежать им, и когда священник произнёс это слово, крестьяне отступили на шаг, и даже Матиас, староста, отец того самого ребёнка, которого вылечила Ирма, опустил глаза, потому что он, зная правду, боялся её признать.

— И что? — Алекс не отступил. — Она резонатор. Она лечит людей. Она спасла жизнь ребёнку. Это преступление?

— Резонаторы — собственность короны! — отец Герхард был уверен в своей правоте. — Они должны быть переданы имперской службе, а не бегать по деревням и колдовать!

— Она не бегала, — Алекс посмотрел на Ирму. — Она жила здесь. Она работала. Она лечила тех, кто нуждался в лечении. И если это преступление, то преступление — не её, а тех, кто создал законы, по которым люди, способные лечить, должны быть рабами.

— Вы защищаете ведьму? — отец Герхард покраснел ещё больше. — Вы, барон, защищаете ведьму?

— Я защищу свою крестьянку, — Алекс произнёс это тихо, но в толпе его услышали, и в этом слове — «своя» — было что-то, что заставило крестьян поднять головы, потому что барон, который называет крестьян своими, — это был не просто барон, это был барон, который признавал их людьми, а не вещами. — И я, по праву барона, имею право суда над своими людьми, и потому этот суд — не церковный, а мой.

— Вы не можете! — отец Герхард замахал руками. — Это церковное дело! Это ересь! Это...

— Это моё право, — Алекс перебил его. — По хартии, дарованной моему роду при основании империи, барон фон Верн имеет право суда над всеми, кто живёт на его землях, включая церковные дела, и если вы, отец Герхард, не согласны, то мы можем поехать в Карлсбург, к епископу, и спросить его, кто прав, но я уверен, что епископ, человек, который знает законы лучше, чем вы, подтвердит моё право.

Отец Герхард замолчал. Но в его глазах проступило сомнение. он был безбожно глуп. Но не настолько, чтобы не понять, что все-таки барон в сложившейся иерархии не слабее его. Да и знает он явно гораздо больше. Если этот дерзкий мальчишка поедет к епископу, то епископ, скорее всего, подтвердит право барона, потому что хартия была древней, и потому что империя, хоть и не любила резонаторов, но ещё больше не любила, когда церковники лезли в дела дворян.

— Хорошо, — отец Герхард сглотнул. — Пусть будет ваш суд. Но знайте, барон, что если эта женщина — резонатор, то вы обязаны сообщить о ней имперской службе, и тогда её заберут, и вы не сможете её защитить.

— Я разберусь, — Алекс кивнул. — А теперь освободите её.

Отец Герхард помедлил, потом кивнул своим людям, и те, нехотя, разрезали верёвки на руках Ирмы, и когда она, потирая запястья, подняла на Алекса глаза, в них было не только облегчение, но и что-то ещё, что-то похожее на удивление, на то удивление, которое бывает у людей, когда они, ожидая худшего, вдруг видят, что их спасают, и что спасает их не кто-нибудь, а барон, человек, от которого они не ждали ничего, кроме того, что он выдаст их, как выдали её отца, как выдали её мать, как выдали всех резонаторов, которых она знала.

— Пойдём, — Алекс кивнул ей, и она, не говоря ни слова, пошла за ним в замок, а отец Герхард, проводив их взглядом, полным злобы, развернулся и, сев на лошадь, уехал, и когда он уехал, когда его люди последовали за ним, когда толпа крестьян начала расходиться, Матиас подошёл к Алексу и, не глядя в глаза, тихо сказал, что он, барон, сделал хорошее дело, что его сын жив, что он, Матиас, не забудет этого, и что он, если барон велит, готов сделать всё, что угодно, хоть в огонь, хоть в воду.

— Мне не нужно, чтобы ты лез в огонь, — Алекс посмотрел на него. — Мне нужно, чтобы ты работал. Чтобы ты учил людей. Чтобы ты был тем, кто держит остальных в порядке, когда меня нет.

— Я буду, — Матиас кивнул. — Только скажите, что делать.

— Делай то, что делал, — Алекс положил ему руку на плечо. — А я разберусь с остальным.

Ирма ждала его в той же комнате, где несколько недель назад лежал раненый Бреннер, и когда Алекс вошёл, она сидела на краю кровати, с руками, сложенными на коленях, с лицом, на котором не было ни благодарности, ни страха, а только та спокойная сосредоточенность, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с болью и смертью.

— Спасибо, — сказала она, когда он сел напротив. — Но вы должны понимать, что отец Герхард не отступится. Он не оставит все так. Он обязательно поедет к епископу. А потом знаете , что будет. меня будут довить не люди отца Герхарда. За мной устроят охоту люди епископа. Ии если им удастся меня найти и поймать они перед тем как меня сжечь будут мучить долго и с удовольствием.

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Но до епископа далеко. А до графа Шталя — близко. И я думаю, что отец Герхард, прежде чем ехать к епископу, поедет к графу Шталю, потому что он, хоть и глуп, но не настолько, чтобы не понять, что граф Шталь использует его, как использует всех, кто ему полезен.

— И что вы будете делать? — Ирма посмотрела на него.

— Я буду делать то, что делал, — Алекс усмехнулся. — Работать. Строить. Готовиться. А отец Герхард и граф Шталь пусть делают то, что они делают, и посмотрим, кто кого перехитрит.

Ирма молчала, обдумывая. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я останусь. Я буду работать. Я буду лечить ваших людей. Но вы должны понимать, что я не могу скрываться вечно. Что однажды меня найдут, и тогда...

— Тогда мы будем к этому готовы, — Алекс перебил её. — А пока не волнуйся . Лечи наших людей . Учи тех, кто хочет учиться твоей науке. И ничего не бойся. Потому что пока я здесь, тебя никто не тронет. С нами Резонанс и наше вера в добро.

Ирма сказала, что останется, что будет работать, что будет делать всё, что барон велит. И постарается победить в себе страх. мучающий ее с детства. Она готова начать завтра, потому что в замке есть больные, есть раненые, есть те, кто нуждается в помощи.

Алекс кивнул, встал и, выходя из комнаты, подумал о том, что у него теперь есть не просто целительница, а стратегический ресурс, человек, который может снизить смертность в армии, который может вернуть в строй раненых, который может сделать то, чего не может никто, и что этот ресурс, если он сможет его использовать правильно, станет тем, что изменит всё, и что тогда, может быть, они смогут не просто выжить, а победить, и что граф Шталь, и все, кто против них, пожалеют, что когда-то решили с ними связаться.

Как только Ирма ушла, явился старый кузнец Ханс. И сказал, что у него очень хорошие новости. Готовы пятьдесят нарезных стволов!

— Пятьдесят стволов, — Алекс посмотрел на старика. — Это хорошо .Это очень хорошо. Но нам нужна руда, милый Ханс. Много руды. Той, что у нас есть, хватит на неделю, не больше.

— Я знаю, — Ханс кивнул. — Но где её взять? В наших землях руды мало, а та, что есть, — плохая.

— Значит, нужно найти новую, — Алекс посмотрел на него. — А если не получится найти новые месторождения на моих землях, мы должны руду купить.

— Купить? — Ханс покачал головой. — Молодой барон, вы не понимаете. Никто не продает руду. Руда в нашем мире это не товар. Руда — это то, за что дерутся между собой армии. За руду воюют насмерть. И если мы пойдём покупать руду, то все узнают, что мы делаем, и тогда граф Шталь, и все, кто против нас, поймут, что мы задумали, и тогда...

— Тогда они придут раньше, — Алекс кивнул. — Но у нас нет выбора. Потому что без руды мы не сделаем стволы, а без стволов мы не остановим графа Шталя, когда он придёт, а он придёт, это только вопрос времени.

Ханс молчал, обдумывая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, молодой барон, — сказал он. — Я пойду готовить печь. Но вы должны решить , что будет с рудой.

ГЛАВА 11. РУДА И КРОВЬ

Первую шахту Алекс начал проектировать на третий день после разговора с Хансом, и он, сидя в той самой комнате, где когда-то лежал Бреннер, где теперь стоял стол, заваленный чертежами, чертил углём на пергаменте, который Грета раздобыла у купца, и чертил он не просто яму в земле, а систему — систему, которая должна была работать, которая должна была давать руду, и которая не должна была убить тех, кто будет в ней работать.

В его мире, в мире двадцать первого века, шахты были совсем другими — с вентиляцией, с креплением, с механизмами, с техникой безопасности, с сотнями правил, написанных кровью тех, кто эти правила нарушил. Но здесь, в этой империи, где не было ни вентиляции, ни крепления, ни техники безопасности, где шахты были не более чем ямами, в которых крестьяне умирали от обвалов, от газа, от воды, — здесь ему пришлось начинать с нуля, и он, зная это, решил делать не так, как делали другие, а так, как должно было быть сделано.

Он чертил штольню — горизонтальный проход, уходящий в склон холма, потому что горизонтальный проход, в отличие от вертикальной шахты, не требовал сложных механизмов для подъёма руды, не требовал вентиляции, потому что воздух входил с одного конца и выходил с другого, и не требовал откачки воды, потому что вода стекала сама, по уклону. Это было простое решение, но именно простые решения, как он знал по опыту прошлой жизни, были самыми надёжными, потому что в них было меньше того, что могло сломаться.

Штольня должна была идти вглубь холма на пятьдесят метров, сечением два на два метра, с креплением из дубовых брусьев, которые они могли получить из леса, и с рельсовым путём, по которому тележки с рудой могли вывозить наружу. Рельсы — это была отдельная проблема, потому что для рельсов нужна была сталь, а сталь нужна была для стволов, и получался замкнутый круг, из которого был только один выход — делать рельсы из железа, не из стали, и надеяться, что они выдержат.

На работу он поставил тридцать человек — самых сильных, самых выносливых, тех, кто не боялся темноты и замкнутого пространства, и он, разбив их на три смены по десять человек, объяснил им, что они будут работать по восемь часов, не больше, потому что уставший человек в шахте — это мёртвый человек, и что за каждую смену они будут получать не только еду, но и долю от добытой руды, и что эта доля, когда руда будет продана, превратится в деньги, и что эти деньги будут их, а не барона.

Крестьяне слушали. И Алекс видел, что их глаза темнеют и тускнут от недоверия. Они всю жизнь работали на барона, но не получали от этой работы ничего, кроме унижения и боли. Она не решала никаких их проблем. Голод был ее вечным спутником. Матиас выразил все это недоверие вслух. он спросил Алекса, что будет. если они не найдут руду.

— Тогда мы будем копать в другом месте, — Алекс ответил, не задумываясь. — Или найдём руду где- нибудь. Или купим её. Но мы не остановимся, потому что остановиться — значит проиграть, а проиграть мы не имеем права.

Это было тем, что убедило их, не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы они согласились, и на следующий день, рано утром, когда ещё туман стелился над холмами, они уже стояли у подножия холма, с кирками, с лопатами, с тачками, и начали долбить камень, и Алекс, работая рядом с ними, чувствовал, как руки, непривычные к такой работе, покрываются мозолями, как спина ноет, как плечи горят от напряжения, но не останавливался, потому что знал: если он остановится, остановятся и они.

Постепенно шахта росла вглубь холма. Крестьяне, сменяя друг друга, выносили тачки с камнем- это была тяжелая, но привычная им работа. В это же время Бреннер тренировал уже не тридцать, а шестьдесят человек. Это было вдвое больше, чем он планировал вначале, но Алекс, видя, как быстро крестьяне учатся решил, что можно ускорить набор рекрутов. А через месяц он рассчитывал уже на сто человек. И Бреннер был к этому внутренне готов.

Бреннер, надо отдать ему должное, перестал спорить. Он, за эти недели, очень изменился. В нем больше нельзя было увидеть сломленного дезертира. Он стал настоящим офицером, которому не пристало прятаться от жизни. Он пил редко. Спал глубоко и спокойно. В его глазах исчезла апатия и появился интерес к тому, что он делает.

Он учил крестьян не тому, чему учили в имперской армии — не линейной тактике, не муштре, не бессмысленному стоянию в строю, а тому, чему учил его Алекс. Современному рассыпному строю. Четкой работе в парах, использованию укрытий. Теперь крестьяне, который еще недавно стояли испуганной толпой вокруг офицера, научились свободно двигаться в парах. Наступать и обороняться. Постепенно овладевали навыками ближнего боя. Они научились прикрывать друг друга, начали стрелять, не стоя в линию, а прячась за деревьями, за камнями, за складками местности. Бреннер, глядя на это, впервые за много лет почувствовал то, что он думал, что потерял навсегда, — гордость, гордость за людей, которых он учил, гордость за то, что он, может быть, не зря остался, не зря согласился, не зря поверил.

Алекс, видя, что с обучением всё идёт по плану, решил, что пришло время для следующего шага — шага, который должен был превратить их отряд из пехоты, вооружённой нарезными стволами, в силу, способную противостоять не просто наёмникам, а регулярной армии.

Этим шагом были капсюльные замки.

В мире, где основное оружие было с кремнёвыми замками, где порох воспламенялся от искры, которую высекал кремень, ударяя по батарейке, где оружие не стреляло в дождь, где перезарядка занимала полминуты, где осечки были частым делом, — капсюльные замки были тем, чего здесь ещё не было, и что, если Алекс сможет их сделать, даст ему преимущество, которое граф Шталь не сможет компенсировать никаким количеством наёмников.

Проблема была в том, что для капсюльных замков нужна была гремучая ртуть. Это было большой проблемой, потому что гремучая ртуть — это не просто порох, это вещество, которое взрывается от малейшего удара, от трения, от неосторожного движения. А значит это такая вещь которая может скорее убивать своих. а не врагов. Крестьян нужно было учить ювелирной осторожности при обращении с нею.

Алекс знал это. Он, майор инженерных войск, работал со взрывчаткой пятнадцать лет, и он знал, что гремучая ртуть — это не шутка, что с ней нужно обращаться так, как обращаются с гремучей змеей. Очень осторожно. даже с уважением.

Но у него не было выбора. Нужно было рискнуть

Без капсюльных замков их оружие оставалось бесполезным хламом. Алекс решил оборудовать в одной из комнат замка настоящую лабораторию. И он начал там трудиться.

Ртуть у него была . Ее он купил у аптекаря. У того же, у которого брал серу с селитрой. Азотная кислота у него тоже была , хотя и в небольших количествах. Спирт нашёлся в погребе, достаточно крепкий, который Грета берегла на случай, если придётся кого-то лечить. И он, запершись в лаборатории, начал смешивать, начал нагревать, начал делать то, что делал в прошлой жизни десятки раз. Но это было в том, технологически развитом мире. Здесь же , в этом мире, с его примитивным оборудованием, с его отсутствием защитных средств, производить такие работы было не менее опасным, чем разминирование СВУ.

Первый день прошёл без происшествий. Алексу удалось получить немного гремучей ртути . она представляла собой сероватый порошок, который он осторожно, чтобы не взорвать, пересыпал в стеклянный флакон. Этот порошок станет основой для первых капсюлей.

Второй день тоже прошёл спокойно. Он увеличил дозу, получил больше порошка, и уже начал думать о том, как сделать сами капсюли — маленькие медные чашечки, которые будут надеваться на затравочное отверстие ствола.

На третий день всё пошло не так.

Он, увлёкшись, забыл о том, что гремучая ртуть, когда её много, становится нестабильной, что она, в отличие от маленьких доз, может взорваться не от удара, а просто от того, что её слишком много в одном месте, и он, наклонившись над ступкой, в которой лежало граммов пятьдесят порошка, не заметил, как его локоть задел флакон со спиртом, и как флакон, пошатнувшись, упал, и как спирт, разлившись, попал в ступку, и как в этот момент, от соприкосновения спирта с гремучей ртутью, произошло то, что он, по опыту прошлой жизни, должен был предвидеть, но что он, увлёкшись, не предвидел.

Взрыв был не сильным. И звук был не таким, как при подрыве СВУ. Тем не менее он был достаточным, чтобы разнести ступку на осколки, чтобы выбить окно, чтобы швырнуть его и ударить об стену. Осколки стекла, мелкие, острые, впились ему в лицо, в руки, в грудь. Упав на пол, Алекс почувствовал, как кровь течёт по лицу, как горят руки, как что-то тёплое и мокрое заполняет правый глаз.

Ханс, услышав взрыв, вбежал в комнату первым. Он с ужасом увидел Алекса, лежащего на полу, с лицом, залитым кровью. Увидел, что в руки барона впились осколки стекла. Надо отдать должное, Ханс не стал терять ни секунды времени. Он ловко подхватил его на руки и понёс к Ирме. Ирма, увидев раненого, не задавая вопросов, начала промывать раны, начала доставать осколки, начала использовать свой Резонанс, чтобы остановить кровь и чтобы ускорить заживление. И она делал все так, как не умел делать никто в этом мире.

Алекс лежал, глядя в потолок одним глазом. Правый совсем ничего не видел. Но Алекс чувствовал, как Ирма, склонившись над ним, работает, как её руки, тёплые, уверенные, двигаются по его лицу. Её могучий Резонанс, тот странный, почти музыкальный отзвук, который он научился различать, проникал в его тело. И мгновенно уходила, успокаивалась боль, ускорялось заживление.

— Молодой барон, — Ханс стоял у двери, с лицом, на котором не было ни упрёка, ни страха, а только та спокойная сосредоточенность, которая бывает у людей, видящих, что тот, кого они уважают, совершил ошибку, и которые понимают, что эта ошибка — не от глупости, а от усталости. — Вы не должны были торопиться.

— Я знаю, — Алекс произнёс это тихо, потому что говорить было больно, потому что губы были рассечены, потому что язык распух. — Я торопился. Я ошибся.

— Гремучая ртуть — не порох, — Ханс покачал головой. — Она не прощает ошибок.

— Я понял, — Алекс закрыл глаз. — Больше не буду торопиться.

Ирма, не поднимая головы, продолжала работать, и когда она, через час, закончила, когда она, вынув последний осколок, промыла рану и наложила повязку, она, посмотрев на Алекса, тихо сказала, что он будет жить, что глаз он не потеряет, что зрение вернётся через неделю, но что шрамы останутся, и что ему, барону, придётся жить с этими шрамами, как живут все, кто работает с тем, что может убить.

— Шрамы — это нормально, — Алекс усмехнулся, и усмешка его была кривой, потому что губа была рассечена. — В моём мире, в том мире, откуда я пришёл, у сапёров обычно гораздо больше шрамов, чем целой кожи. И ничего- выживают.

Ирма посмотрела на него внимательно и несколько отстраненно. Она не стала спрашивать, что значит «сапёр», потому что она, за эти недели, научилась не задавать вопросов, на которые барон не хочет отвечать. Вместо этого, сказала, что ему нужно отдохнуть. Ему необходима пауза в работе. Потому что мертвый барон никому не нужен.

Алекс хотел возразить, но не смог, потому что тело, и правда, требовало отдыха, и потому что он, закрыв глаз, провалился в сон, не глубокий, не здоровый, а тот сон, который бывает у людей, слишком уставших, чтобы бодрствовать, но слишком измученных, чтобы отдохнуть, и когда он, через несколько часов, проснулся, когда он, открыв глаз, увидел, что Ирма сидит рядом, что она, не уходя, дежурит, что она, несмотря на свою усталость, не оставила его, — тогда он, посмотрев на неё, понял, что в этом мире, в этом странном, жестоком, несправедливом мире, есть вещи, которые имеют значение, и что одна из этих вещей — это люди, которые не оставляют тебя, когда тебе плохо, и что эта Ирма, эта женщина, которую он, по сути, спас от костра, теперь спасла его, и что это, может быть, самое важное, что произошло с ним за всё время, проведённое в этом мире.

Пока Алекс лежал, пока Ирма дежурила у его кровати, пока Ханс, не теряя времени, продолжал работать в кузне, выплавляя сталь, Грета, взяв на себя управление поместьем, занималась тем, что было не менее важно, чем сталь и оружие, — политикой.

Она, ещё до того, как Алекс попался в лаборатории, начала переписку с имперским канцеляристом, с человеком, которого она, по воспоминаниям барона, знала как старого друга отца, как человека, который, может быть, не сможет их защитить, но который, по крайней мере, сможет их выслушать, и она, написав несколько писем, отправив их с гонцом, теперь ждала ответа, и ответ, когда он пришёл, был не тем, что она ожидала.

В письме, запечатанном сургучом с имперским орлом, канцелярист, человек по имени Вольфганг фон Мейер, писал, что он, помня о старом друге, о бароне Верне, готов помочь, но что помощь его ограничена, что он, канцелярист, не может оспорить приговор суда, что он не может отменить конфискацию, что он не может противостоять графу Шталю, потому что граф Шталь — его политический союзник, и что единственное, что он может сделать, — это передать им информацию, информацию, которую они, возможно, не знают, и которая, если они смогут её использовать, может изменить всё.

Информация была следующей.

Отец Алекса, барон Верн, был казнён не просто за измену. Он был казнён за то, что он, как писал канцелярист, «нашёл то, что не должен был найти» Это " что-то" было связано со старыми шахтами. С теми шахтами. которые были вырыты по легенде, еще первой династией монархов Империи. И эти шахты, по слухам, содержали не просто руду, а что-то другое. И это делало их ценными для Империи. Секрет шахт был главной причиной гибели старого барона.

Что именно было спрятано, канцелярист не писал, но он, намекнув, что это связано с Резонансом, что это связано с тем, что империя, с её вековой историей, забыла, или что она, может быть, специально забыла, он, написав это, добавил, что граф Шталь, который, как он, канцелярист, подозревал, знал об этом больше, чем другие, который, может быть, и организовал казнь барона Верна, теперь, когда барон мёртв, хочет получить то, что барон нашёл, и что он, граф Шталь, для этого готов пойти на всё, и что он, барон Алекс, если он, барон, не хочет повторить судьбу отца, должен быть осторожен, должен быть готов, и должен найти это «то» раньше, чем его найдёт граф Шталь.

Прочитав письмо. Грета пришла к Алексу

— Ты ранен, — Грета посмотрела на его повязанное лицо. — Ты не можешь идти в шахты.

— Пойду, когда смогу, — Алекс усмехнулся рассеченными губами.— А пока — готовься. Потому что Шталь не будет ждать, пока я поправлюсь. Он придёт раньше.

И он пришёл.

На четырнадцатый день, когда срок, который капитан Гесс дал Алексу, истёк, когда Алекс, ещё с повязкой на лице, но уже способный видеть обоими глазами, спустился в шахту, чтобы посмотреть, что там нашли рабочие, когда он, войдя в штольню, почувствовал, как воздух, тяжёлый, сырой, пахнущий камнем и чем-то ещё, чем-то, что он, с его Резонансом, не мог определить, заполнил его лёгкие. Он почувствовал это сразу, было что-то другое, что-то, что отозвалось в его Резонансе, как отзывается металл, как отзывается камень, но не так, не эхом, а чем-то большим, чем-то, что он, за всё время, проведённое в этом мире, не чувствовал никогда, — в этот момент, когда он, приложив руку к стене, почувствовал, как за ней, в пустоте, в той пустоте, которую рабочие ещё не раскопали, есть что-то, что-то металлическое, что-то, что вибрирует, что-то, что, как он понял, и есть то, что искал его отец, — в этот момент, когда он, отступив на шаг, понял, что он нашёл, — в этот момент из штольни, с криком, вбежал крестьянин, тот самый, что стоял на дозоре у ворот, и он, задыхаясь, произнёс, что к замку идёт войско, что это люди графа Шталя, что их много, что их, по его прикидкам, не меньше ста пятидесяти, и что они, через час, будут у ворот.

И он, поняв, что месяц, который Бреннер поставил себе как срок, что четырнадцать дней, которые дал ему капитан Гесс, — что всё это закончилось. Теперь придется воевать— он, посмотрев на крестьянина, тихо спросил:

— С пушками?

— Нет, — крестьянин покачал головой. — Только пехота. И кавалерия.

Алекс спокойно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Беги к Бреннеру. Скажи, чтобы собирал людей. Скажи, чтобы брали оружие. Скажи, что через час будет бой. И я к нему готов. А значит и вы готовы

Крестьянин кивнул и побежал выполнять его приказ.

ГЛАВА 12. ОСАДА ВЕРНШТЕЙНА

Час — это безумно мало, когда нужно превратить замок в крепость. Но Алекс, майор инженерных войск в прошлой жизни, знал, что час — это и много, если знать, что конкретно нужно делать, если ты составил в своей голове точный и конкретный план действий.

Выбежав из штольни, не теряя времени, Алекс начал распределять задачи. В его прежнем мире , мире офицеров. современных вооружений , в мире сапёров, подготовка к обороне была не менее важна, чем сам бой. Он 15 лет строил сооружения и взрывал их. И был убежде, что хорошая оборона это половина победы. Поэтому Барон четко отдавал приказы.

Бреннеру — собрать людей, выдать им оружие, распределить людей по позициям, каждому объяснить где его сектор огня. Хансу было приказано принести из кузни всё, что можно использовать как оружие. В дело должны были пойтидаже простые ломы и молоты. Грете было велено увести Ирму и тех, кто не будет сражаться, в подземелье. Спрятать их в ту самую тайную комнату отца, потому что если замок возьмут, то они должны быть в безопасности. Матиас получил приказ привести крестьян, которые согласились работать в шахте, и поставить их на стены. У них не будет оружия. Но даже без оружия они могут таскать камни, лить кипяток, делать всё, что нужно для обороны.

А сам Алекс, взяв план замка, который нарисовал ещё в первую неделю, начал обходить стены,. Он внимательно и спокойно проверял, где они слабее. Намечал, где нужно усилить, где поставить засаду, а где сделать ловушку. В это время Резонанс позволял ему почувствовать камень, давал понятие, где стена держится крепко, а где может рухнуть от первого же удара тарана. Он подошел к восточной стене, той, что выходила на дорогу, по которой приближались люди Шталя, приложил руку к камню и, закрыв глаза, начал работать, не так, как работал в кузне, где он менял структуру стали, а так, как он ещё не работал, — он начал чувствовать стену, чувствовать, как камни лежат друг на друге, как раствор между ними старый, крошится, как некоторые камни держатся на честном слове, и он, сосредоточившись, начал направлять своё ощущение внутрь, туда, где стена была слабее, и он, чувствуя, как камень отзывается, как он, медленно, почти незаметно, начинает уплотняться, начинать держать крепче, — он, работая так, почувствовал, как тело, измученное ранениями, начинает дрожать, как голова начинает болеть, как кровь стучит в висках, но не остановился, потому что знал: если он остановится, то стена не выдержит, и тогда всё будет кончено.

Когда он закончил, когда он, открыв глаза, увидел, что стена, ещё недавно слабая, теперь держалась крепко, что камни, ещё недавно шатавшиеся, теперь лежали плотно, — тогда он, пошатнувшись, потому что Резонанс, использованный так, как он его использовал, забирал силы, как никакая другая работа, — он, пошатнувшись, пошёл ко дворцу, где Бреннер уже выстроил людей, и где Алекс, посмотрев на них, увидел не крестьян, какими они были неделю назад, а солдат, пусть ещё не опытных, пусть ещё не привыкших к бою, но солдат, которые стояли прямо, которые держали оружие уверенно, которые смотрели не в землю, а вперёд, и он, подойдя к Бреннеру, тихо спросил, сколько у них стволов.

— Тридцать два, — Бреннер ответил, не оборачиваясь. — И ещё десять — в кузне, Ханс обещал принести, когда начнётся.

— Хорошо, — Алекс кивнул. — Распредели их по стенам. По восемь на каждую сторону. Остальные — в резерве. И скажи людям, чтобы стреляли не когда я велю, а когда увидят цель. Потому что нарезной ствол — это не мушкет, и если стрелять наугад, то толку от него не больше, чем от палки.

Бреннер кивнул, и Алекс, обойдя людей, посмотрел в их лица, и в некоторых он увидел страх, в некоторых — решимость, в некоторых — то спокойствие, которое бывает у людей, принявших решение, и он, подойдя к Матиасу, который стоял у стены, с ломом в руках, тихо спросил, готов ли он.

— Готов, — Матиас кивнул, и в его голосе не было ни страха, ни бравады, а только та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих, что они делают. — Только скажите, что делать.

— Делай то, что скажет Бреннер, — Алекс положил ему руку на плечо. — А если Бреннер упадёт, то делай то, что скажу я. А если я упаду, то делай то, что скажет Грета. Понял?

— Понял, — Матиас кивнул. — А вы, барон, не упадёте.

— Постараюсь, — Алекс усмехнулся. — Но если что — ты знаешь, что делать.

Они пришли, как и обещал дозорный, через час — сто пятьдесят человек, может, чуть больше, и Алекс, стоя на стене, смотрел на них, и видел, что это не просто наёмники, что это — смесь из людей, которых граф Шталь собрал со всей округи, потому что в первом ряду стояли профессионалы, в хороших доспехах, с хорошим оружием, а за ними — те, кто был попроще, с мушкетами, с пиками, с тем, что удалось найти, и в самом конце — кавалерия, человек тридцать, может, сорок, на хороших лошадях, но одетые так, будто они не ожидали, что придётся воевать, а ожидали, что придётся просто забрать замок.

Во главе отряда ехал капитан Гесс, тот самый, что приходил для описи имущества, и Алекс, увидев его, понял, что граф Шталь, решив, что Верны — не серьёзный противник, послал не просто отряд, а того, кто уже был здесь, кто уже видел замок, кто знал, что делать, и он, посмотрев на Гесса, увидел, что тот, хоть и был уверен в победе, но не настолько, чтобы не准备, потому что за его спиной несли таран — тяжёлый, окованный железом, — и несли щиты — большие, деревянные, за которыми можно было спрятаться от пуль, — и несли лестницы — три штуки, длинные, тяжёлые, для штурма стен.

— Ну что, барон, — Гесс, подъехав к воротам, остановился и, посмотрев на Алекса, стоявшего на стене, усмехнулся. — Выходите. Сдавайтесь. И граф Шталь, может быть, будет милостив.

— А если не выйдем? — Алекс посмотрел на него спокойно.

— Тогда мы возьмём замок силой, — Гесс усмехнулся ещё шире. — И тогда милостивым будет не граф.

— Хорошо, — Алекс кивнул. — Попробуйте.

Гесс, видимо, ожидал, что барон начнёт торговаться, что он будет просить пощады, что он будет пугать, и он, не получив того, чего ожидал, нахмурился, и, развернув лошадь, поехал назад, и отряд, двинувшись, начал приближаться к стенам, и Алекс, смотревший на это, видел, что они идут правильно, что они идут не в лоб, а с трёх сторон, что они используют щиты, что они, хоть и не профессионалы, но знают, что делают, и он, повернувшись к Бреннеру, тихо сказал, что пора.

Первые выстрелы прозвучали, когда атакующие были в ста шагах от стен. Бреннер, стоявший на восточной стене, подал команду" огонь". И по его команде восемь нарезных стволов выстрелили одновременно. Мгновенно первые атакующие, те, что шли впереди, с щитами, рухнули на землю. они получили пули в грудь, в головы, в животы. И тогда Алекс понял, что они трудились не зря. И что Шталь, если бы знал об их силе, то послал бы не этот маленький отряд. Ом мог послать и тысячу, и больше.

Но атакующие, хоть и потеряли первых, не остановились, потому что за их спинами стояли сержанты, с мечами, с плетьми, и они, гоня людей вперёд, кричали, ругались, били тех, кто пытался отступить, и отряд, продолжая двигаться, начал приближаться к стенам, и когда они были в пятидесяти шагах, когда они подняли щиты, когда они начали бежать, — тогда Бреннер скомандовал второй залп, и когда восемь стволов выстрелили снова, и когда ещё десять человек рухнули на землю, — тогда атакующие, наконец, начали останавливаться, начали прятаться за складками местности, за деревьями, за камнями, и Алекс, смотревший на это, понял, что первый раунд — их, что они нанесли урон, что они показали, что замок не так прост, как кажется, но что это — только начало, что атакующие, хоть и потеряли людей, но не потеряли силы, и что они, перегруппировавшись, пойдут снова, и что тогда будет труднее.

Они пошли снова через десять минут, и на этот раз — серьёзнее, потому что они, поняв, что в замке есть нарезные стволы, начали действовать осторожнее, начали двигаться не в лоб, а перебежками, начали использовать укрытия, начали стрелять из мушкетов, отвечая на выстрелы со стен, и когда одна из пуль, просвистев, ударила в камень рядом с Алексом, когда осколки камня оцарапали ему щёку, — тогда он, поняв, что дело серьёзное, повернулся к Бреннеру и сказал, что пора использовать то, что они приготовили.

Тем, что они приготовили, были мины — примитивные, самодельные, но эффективные, — которые Алекс, ещё в первую неделю, приказал заложить перед стенами, в тех местах, где атакующие должны были проходить, и которые представляли собой деревянные ящики, наполненные порохом, с фитилями, выведенными на поверхность, и которые, когда атакующие подошли близко, когда они, перебежками, добрались до тридцати шагов от стен, — которые, когда Бреннер, по знаку Алекса, поджёг фитили, — которые, когда порох, вспыхнув, взорвался, — которые, разорвавшись, подняли в воздух землю, камни, тела, и когда первый взрыв, грохнув, швырнул в воздух человек десять, когда второй взрыв, грохнув, швырнул ещё столько же, когда третий взрыв, грохнув, обрушил часть стены, не той, что Алекс усилил Резонансом, а другой, слабой, — тогда атакующие, не выдержав, начали отступать, начали бежать назад, и Алекс, смотревший на это, понял, что это — перелом, что это — момент, когда атакующие, поняв, что замок не так прост, как кажется, решили, что цена победы слишком высока, и что они, отступив, начали перегруппировываться, и что капитан Гесс, стоявший в тылу, кричал, ругался, бил тех, кто бежал, но что это не помогало, что люди, увидевшие, что их товарищей рвёт на куски, что они, испугавшись, уже не хотели воевать.

Но Гесс, хоть и потерял людей, хоть и видел, что отряд деморализован, не отступил. Надо отдать ему должное: он держался как опытный командир. но руководили его действиями не личное мужество, а страх перед Шталем. Получив приказ от графа , Гесс знал, что если он вернётся без захваченного замка, то граф его не простит. Поэтому Гесс собрав тех, кто ещё мог воевать, тех, кто не бежал, тех, кто, испугавшись, всё же остался, собрал их и повёл в атаку снова, и на этот раз — в лоб, на восточную стену, на ту, что Алекс усилил Резонансом. Нападающие несли таран. Трижды они били в ворота. Но они, усиленные мощным Резонансом выстояли. Тогда Гесс, поняв, что ворота не взять отдал приказ ставить лестницы. Когда лестницы, приставленные к стенам, начали заполняться людьми, когда атакующие, карабкаясь, начали приближаться к верху, вот тогда хладнокровный Бреннер отдал приказ " огонь", и когда нарезные стволы выстрелили. Карабкающиеся солдаты , получив пули, начали падать. В этот моментатакующие, не выдержав, начали отступать. Потом они побежали. В этот момент Алекс понял. что они победили. он ощутил чудовищную слабость. Руки его, ослабленные Резонансом дрожали. Слишком много сил ему пришлось отдать.

Подсчёт потерь занял час. Бреннер обошёл двор, обошёл позиции. Он, собрав данные, подошёл к Алексу, Он тихо произнёс, что у них пять убитых и двенадцать раненых, и что у атакующих, по примерным прикидкам, больше сорока убитых и столько же раненых. Это победа, но цена за нее заплачена не маленькая .И следующая атака Шталя может быть гораздо серьезнее

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому мы не будем ждать, пока он пойдёт снова.

— А что мы будем делать? — Бреннер посмотрел на него.

— Мы поедем в столицу, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его слышалась та сталь, которую он научился вкладывать в слова. Именно там решают, кто прав, а кто нет. Кому жить, а кому умирать.

ГЛАВА 13. ПОСЛЕ БОЯ

Последний патрон, который Алекс нашёл в кармане камзола, был помят. Гильза несла на себе следыудара о камень. Порох высыпался сквозь трещину в бумаге. Алекс, сидя на скамье у стены кузни, высыпал его на ладонь. Он внимательно смотрел на чёрные крупинки, и думал о том, что это — всё, что у них осталось от боя. А ещепять могил на холме за часовней. Кроме того двенадцать раненых, которые стонали в комнатах замка. Ирма, не разгибая спины, переходила от одного к другому. Помогала им как могла и как умела

Бреннер стоял у двери, опираясь плечом о косяк, и смотрел на Алекса тем взглядом, каким смотрят люди, пережившие вместе что-то, что нельзя пережить в одиночку, и в этом взгляде не было ни благодарности, ни уважения, а только та спокойная усталость, которая бывает у солдат после первого настоящего боя, когда они уже не верят в свою неуязвимость, но ещё не научились бояться по-настоящему.

— Пять убитых, — произнёс Бреннер, и голос его был хриплым, потому что он, командовавший на стенах, кричал так, что сорвал голос. — Двенадцать раненых. Трое — тяжело. Ирма говорит, что двоих не вытянет.

Алекс кивнул, не поднимая головы. Он знал это. Он видел, как уносили Фрица, которому осколок гранаты, их собственной гранаты, разворотил бедро, и как Матиас-младший, тот самый, что был ранен ещё в ущелье, получил повторное ранение — мушкетную пулю в плечо, и как Йорг, контуженный взрывом, всё ещё не слышал на правое ухо, и как ещё двое крестьян, которых он даже не успел запомнить по именам, лежали сейчас в часовне, накрытые плащами, с лицами, закрытыми для последнего пути.

— А у них? — спросил Алекс. — Сорок два убитых, Плюс раненые, которых они увезли. И два пленника. — Пленники допрашивались? — Я допросил, — Бреннер подошёл ближе, сел на скамью напротив. — Они сказали только то, что мы и так знали. Это наемники Шталя. Их плата — двадцать талеров за голову нашего солдата, сорок за вашу голову, барон. Приказы они получали от Шталя. Командовал ими капитан Гесс, тот самый, что приходил для описи. Он , по их словам. мёртв. — Я видел, — Алекс кивнул. — Его убило нашей гранатой. — Ирония, — Бреннер усмехнулся ещё кривее. — Мы сделали порох, мы сделали гранату, мы убили им же посланного капитана. И что дальше? Алекс поднял голову. — Дальше — дальше. Шталь не остановится. Он пошлёт больше. Может, пятьсот. Может, тысячу. И тогда наши нарезные стволы и гранаты не помогут, если нас будет тридцать против пятисот. — Значит, нужно, чтобы нас было больше, — Бреннер посмотрел на него внимательно. — Больше людей, больше стволов, больше пороха, больше стали, — Алекс перечислял, загибая пальцы. — Больше денег, больше еды, больше союзников. Больше всего. — А что у нас есть? — Бреннер скрестил руки на груди. Алекс помолчал, прикидывая.

— Тридцать боеспособных бойцов, — сказал он. — Пятьдесят нарезных стволов в производстве — Ханс обещал закончить за неделю. Порох — килограммов двадцать, если экономить. Сталь — слитков на десять стволов, не больше. Денег — двести талеров, которые Гельмут заплатил за инструменты. Еды — на месяц, если не считать крестьян. А с крестьянами — на две недели.

— Весело, — Бреннер кивнул. — Очень весело.

— Зато у нас есть три месяца, — Алекс произнёс это спокойно. — Три месяца до того, как Шталь соберётся с силами. Может, больше. Зима скоро, в зиму воевать никто не любит. Значит, ударит либо сейчас, в ближайшие недели, либо весной. Если сейчас — мы отобьёмся, как отбились сегодня. Если весной — у нас будет три месяца, чтобы подготовиться.

— И что ты предлагаешь? — Бреннер посмотрел на него.

— План «3-6-12», — Алекс встал, подошёл к стене, на которой висел обугленный план замка, и, взяв уголь из потухшего горна, начал чертить прямо по камню. — Три месяца — промышленная база. Шесть месяцев — армия в триста человек. Двенадцать месяцев — политический вес, при котором Шталь не посмеет сунуться.

Бреннер встал, подошёл ближе, смотрел, как Алекс чертит.

— Три месяца — промышленная база, — повторил он. — Это что значит?

— Это значит, — Алекс чертил схему, — что мы не просто кузница. Мы — завод. Печь, которую мы построили, даёт сталь. Но она даёт её мало. Нужно ещё две печи. Нужно водяное колесо, которое будет приводить в действие молоты. Нужно добыча руды — не в той шахте, что мы начали, а в новой, где руда лучше. Нужно уголь — не древесный, а каменный, и для этого нужно найти залежи, или купить, или привезти издалека. Нужно производство пороха — не в лаборатории, где я чуть не взорвался, а в отдельном здании, по всем правилам, с защитой, с вентиляцией, с тем, чтобы один взрыв не уничтожил всё.

— Это потребует денег, — Бреннер нахмурился.

— Это потребует денег, — Алекс кивнул. — И времени. И людей. Но если мы это сделаем, то через три месяца мы будем производить не десять стволов в неделю, а пятьдесят. Не двадцать килограммов пороха, а двести. Не один слиток стали в день, а десять. И тогда у нас будет то, что мы сможем продавать не только в Карлсбурге, но и в столице. И тогда у нас будут деньги, и тогда мы сможем купить всё остальное.

— Шесть месяцев — армия в триста солдат, — Бреннер продолжил читать схему. — Это как?

— Это значит, — Алекс чертил дальше, — что мы не просто триста бойцов. Мы — полк. Пехота — двести человек, с нарезными стволами. Артиллерия — пятьдесят человек, с горными пушками, которые мы сделаем из нашей стали. Сапёры — тридцать человек. Их я буду учить сам, всему, что знаю сам и что умею. Разведка — двадцать человек, кто умеет двигаться тихо и замечать то, чего не замечают другие. И всё это теперь не крестьяне с вилами, а солдаты, которые знают, что делают, которые умеют стрелять, нападать, обороняться, которые умеют воевать.

— Это потребует времени, — Бреннер покачал головой. Нам будет мало шести месяцев.

— В имперской армии — мало, — Алекс усмехнулся. — Там их учат стоять в строю и умирать по команде. А мы будем учить другому. Мы будем учить воевать с умом , со сметкой. Не умирать, а выживать. Мы сделаем из крестьян профессионалов, псов войны.

И еще нам понадобится политический вес. Это сложно объяснить. Но он нам необходим.

— Я поеду в столицу, — Алекс произнёс это тихо, Встречусь с канцлером. Покажу ему нашу сталь. Покажу ему наши стволы. Покажу ему то, что мы можем сделать для империи, и попрошу то, что нам нужно для выживания. И если я смогу его убедить, то мы получим не просто защиту. Империя имеет силу, которая изменит все

— А если не сможешь? — Бреннер посмотрел на него.

— Тогда мы проиграем, — Алекс усмехнулся. — Но я постараюсь.

Ханс вошёл, когда они уже заканчивали разговор, и лицо его было таким, каким бывает лицо человека, который принёс новости, и хорошие, и плохие сразу, и он, посмотрев на Алекса, на Бреннера, на схему на стене, тихо произнёс, что у него новости.

— Какие? — Алекс посмотрел на него.

— Хорошие и плохие, — Ханс вытер ладонью пот со лба. — Хорошие — печь выдержала. Сталь получилась. Стволы — двадцать штук готовы, ещё тридцать — через неделю. Плохие — руда кончается. Той, что мы добыли в шахте, хватит на десять дней, не больше. А новой — нет. Та, что в старой шахте, — плохая, с примесями, из неё сталь не получится.

- Мы продолжим искать руду, Ханс.

В этот же день Алекс принял Йорга.

— Пленники, — Йорг вытер ладонью пот со лба. — Те, что мы взяли в ущелье. Они хотят говорить. Говорят, что знают что-то важное. Что-то о графе Штале. Вы должны их допросить

Алекс посмотрел на Грету, потом на Йорга, и встал.

— Веди меня к ним, — сказал он.

Пленники сидели в подвале, в той самой комнате, где когда-то Алекс нашёл тайную мастерскую отца, и где теперь, после того как всё из неё перенесли в кузню, было пусто, если не считать двух скамей, двух связанных людей и двух крестьян с пиками, стоявших у двери. Когда Алекс вошёл, когда он, посмотрев на них, увидел в их глазах не страх, а то отчаяние, которое бывает у людей, понимающих, что они в плену. Они боялись, что их могут убить. Может они хотели купить себе жизнь той информацией, которой владели.

Один из них, тот, что был моложе, с лицом, бледным от страха, с губами, дрожавшими так, что слова вылетали неразборчиво, посмотрел на Алекса. Он объяснял, что они простые наемники, они получили такой приказ. И если милостивый барон их отпустит... они больше никогда..

— Не это я хочу от вас слышать, — Алекс перебил его. — Я знаю, что вы наёмники. Я знаю, что вы получили приказ. Я знаю, что вы не хотите умирать. Но я хочу знать другое. Мою милость вы можете купить информацией о графе Штале. Расскажите, что он задумал? В чем его слабости? Чего он боится?

Пленник замолчал, посмотрел на своего товарища, того, что был старше. Молча как бы посоветовался с ним и решился говорить все.

— Граф Шталь, — сказал он, — ведёт переговоры.

— С кем? — Алекс наклонился ближе.

— С южными королевствами, — пленник посмотрел на Алекса прямо. — С теми, против кого империя воюет на южном фронте. Он ведёт переговоры о том, чтобы открыть им путь. Чтобы они, когда пойдут в атаку, чтобы они, могли пройти через его земли, чтобы они, могли ударить империи в спину.

Ничего себе- подумал Алекс. Вот это поворотец !

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал, — пленник усмехнулся криво. — Я был в его замке, три месяца назад. Я, тогда, ещё служил у него. Я ещё тогда не был наёмником. И я, слышал, как он говорил с гонцом из южных королевств. Я, слышал, что он, обещал, открыть им путь. Я, слышал, что он, просил, за это, земли. Земли империи. Земли, которые он, хочет получить, когда империя проиграет.

.

— Почему ты мне это говоришь? — Алекс посмотрел на него. — Почему ты не сказал это раньше?

— Потому что, — пленник усмехнулся ещё кривее, — раньше, я думал, что это, не моё дело. Что я, наёмник, что я, получаю плату, что я, выполняю приказ. Но теперь, когда я, увидел, что барон, один, с гранатой, убил четверых, когда я, увидел, что барон, не просто дворянин, а человек, который знает, что делать, — теперь, я понял, что я, ошибался. Что граф Шталь, не тот, за кого я, его принимал. Теперь я понял, что он предатель. Что он предает своих. Что он жадная свинья.

— Хорошо, — сказал он. — Я вас отпущу. Но вы должны понять, что если вы, вернётесь к Шталю, что он, вас убьёт. Потому что он, узнает, что вы, говорили. Что вы, выдали его.

— Мы, знаем, — пленник кивнул. — Мы, не вернёмся к Шталю. Мы, уйдём, куда-нибудь, подальше. Где нас, не найдут.

— Хорошо, — Алекс встал. — Тогда вы, свободны. Но вы, должны понять, что если я, узнаю, что вы, солгали, что вы, рассказали Шталю, что я, знаю, — тогда я, найду вас. И тогда, вам, будет хуже, чем сейчас.

— Мы, понимаем, — пленник кивнул. — Мы, не солгали. Мы, говорим правду.

ГЛАВА 14. СТОЛИЦА

Дорога до Вальденбурга заняла у барона Верна пять дней. За эти пять дней пейзаж за окном кареты менялся постепенно. Алекс, смотревший на него без отрыва, не мог с точностью сказать, когда пашни и перелески сменились фабричными трубами. А когдаодинокие хутора — посёлками, затем посёлки — пригородами. а уж в самом конце пути пригороды — тем, что жители империи называли столицей. Хотя это тихое и мирное слово, совсем не обозначало, то . что он увидел. Это была имперская машина, заглатывающая руду и людей и выплевывающая оружие и деньги. Богатство и нищета смешанны там в такой пропорции, которую Алекс, майор Вершинин, видевший в своей жизни разные города, не замечал ранее нигде в своем мире.

Карета въехала в столицу через южные ворота. Запах , который ударил Алексу в нос- это был запах угля и гари. Запах большого города. Улицы были широкие, почти везде мощённые булыжником. Булыжник был чёрным от угольной пыли. По нему грохотали телеги, кареты, дилижансы, а среди этой архаики попадались первые в этом мире паровые экипажи, неуклюжие, чёрные, пыхтящие паром, похожие на коробку, к которой прицепили котёл. По них Алекс читал в детстве в книгах. А здесь, в этой империи они уже были не диковинкой, а обычным транспортом для богатых.. Они хоть и были медленнее лошадей зато не уставали, не болели, не требовали овса, Но делали воздух города невозможным для дыхания.

Дома стояли пяти-, шестиэтажные, очень часто каменные, с фасадами, почерневшими от копоти. Их окна ,в которых отражалось серое небо, с трубами, из которых валил дым, — тянулись вдоль улиц, и между ними, как щели, были переулки, узкие, тёмные. В них жили те, кто не мог позволить себе жить на улице. В этих переулках было всё то, о чём в приличном обществе не говорят, — и грязь, и болезни, и преступность, и отчаяние. Все эти спутники рабочей нищеты.

Грета, ехавшая напротив, смотрела в окно с тем выражением, которое бывает у людей, впервые увидевших то, о чём они слышали, но что оказалось и больше, и страшнее, и интереснее, чем они представляли, и она, повернувшись к Алексу, тихо произнесла, что она не думала, что в мире может быть столько людей, и Алекс, усмехнувшись, ответил, что это не люди, а город, и что город — это не сумма людей, а нечто большее, нечто, что живёт по своим законам, и что в этом городе, как и во всяком городе, есть свои правила, свои иерархии, свои игры, и что им, чтобы выжить, придётся эти правила выучить, эти иерархии понять, эти игры освоить, и что это, может быть, будет труднее, чем строить кузницу, чем плавить сталь, чем учить крестьян воевать, потому что здесь, в столице, оружием служат не стволы и не гранаты, а слова, связи, деньги, и что тот, кто не умеет владеть этим оружием, в столице — не воин, а добыча.

Карета остановилась у гостиницы «Чёрный орёл» — добротного, трёхэтажного здания на улице Дворянской, неподалёку от имперского канцелярского двора, и когда Алекс, сойдя на землю, когда он, оглядевшись, увидел вывеску с орлом, тем самым чёрным орлом, что был на гербе Шталя, он, поморщившись, подумал о том, что это — не случайность, что это — напоминание, что в этом городе, в этом мире, даже вывески имеют значение, и что ему, барону фон Верну, человеку, который приехал оспаривать права графа Шталя, придётся жить под вывеской с его гербом, и что это, может быть, и есть та ирония, которой так много в этом мире, ирония, которую он, майор Вершинин, привыкший к тому, что мир несправедлив, всё же не ожидал увидеть в таком виде.

Номер оказался маленьким, но чистым, с окном, выходившим во двор, с кроватью, с умывальником, с столом, и Алекс, войдя, первым делом проверил окно — не слишком ли легко в него влезть, потом — дверь — не слишком ли тонкие замки, потом — стены — не слишком ли тонкие, чтобы сквозь них было слышно, и когда он, убедившись, что всё более-менее в порядке, когда он, умывшись, переодевшись в лучшее, что у него было, — в камзол из тёмно-синего сукна, без герба, но с хорошей вышивкой, в сапоги, которые Йорг почистил до блеска, — он, выглянув в окно, увидел, что солнце уже клонится к закату, и что у него, по сути, остался только один вечер, чтобы сделать то, для чего он приехал, — найти Катерину фон Альт.

Потому что без неё, без этой женщины, которую он встретил в Карлсбурге, без этой баронессы, которая, как он понял из разговора с Гретой, имела в столице связи, которых у него, опального барона, не было и не могло быть, — без неё он не смог бы даже приблизиться к канцлеру, не то что добиться аудиенции, и он, понимая это, понимая, что время не ждёт, что каждый день, проведённый в столице без дела, — это день, который Шталь использует, чтобы собрать силы, чтобы отправить шпионов, чтобы подкупить судей, — он, понимая это, отправился на поиски.

Дом Катерины фон Альт находился в аристократическом квартале, в двух кварталах от гостиницы, и представлял собой не дворец, не особняк, а скромный, но изящный трёхэтажный дом, с фасадом, выкрашенным в светлый цвет, с балконами, увитыми плющом, с дверью, над которой висел герб — не её, а её рода, фон Альт, и который, как Алекс, почитавший перед отъездом документы, знал, был не самым знатным, но и не самым бедным, и который, что было важнее, имел ту репутацию, которая позволяла его владелице бывать там, куда другим вход был закрыт.

Дверь открыл лакей — молодой, худой, в ливрее, с лицом, на котором не было ни подобострастия, ни высокомерия, а только та вежливая маска, которую носят люди, привыкшие иметь дело с публикой, и он, посмотрев на Алекса, на его камзол, на его сапоги, на его лицо, на котором ещё виднелись шрамы от взрыва, — он, посмотрев на всё это, тихо спросил, что угодно барону.

— Я к баронессе фон Альт, — Алекс произнёс это ровно, без вызова, но и без подобострастия. — Барон фон Верн. Она меня ждёт.

Лакей, надо отдать ему должное, не переспросил, не усмехнулся, не посмотрел на Алекса с тем выражением, которое бывает у лакеев, когда к их госпоже является какой-нибудь оборванец, а просто кивнул и, сказав, что барон может пройти в гостиную, открыл дверь, и Алекс, войдя, оказался в комнате, которая была не роскошной, но изящной, с мебелью из тёмного дерева, с картинами на стенах, с камином, в котором горел огонь, и с запахом — тонким, цветочным, тем самым, который он запомнил ещё в Карлсбурге.

Катерина появилась через минуту, и появилась она так, как появляются женщины, которые знают, что делают, — не быстро, не медленно, а именно так, как нужно, чтобы тот, кто её ждёт, успел оценить и платье, и причёску, и украшения, и всё остальное, что она, несомненно, подбирала с той тщательностью, с какой полководец выбирает позицию для битвы, и она, войдя, посмотрев на Алекса, усмехнулась той усмешкой, которая была у неё, — лёгкой, ироничной, с той ноткой, которая означает, что она, может быть, и рада его видеть, но не настолько, чтобы это показать.

— Барон фон Верн, — она сделала лёгкий реверанс, не глубокий, не подобострастный, а именно такой, какой делают равные равным. — Я не ожидала, что вы приедете так скоро.

— У меня не было выбора, — Алекс поклонился в ответ, не глубоко, но и не коротко. — Граф Шталь не будет ждать.

— Граф Шталь не ждёт, — Катерина кивнула, указывая на кресло у камина. — Он действует. И вы, приехав сюда, сделали правильно. Потому что в Вернштейне вы бы его не остановили. А здесь — можете.

— Если вы мне поможете, — Алекс сел, и она, сев напротив, скрестила руки на коленях, и в её глазах, серых, умных, он увидел то, что увидел в Карлсбурге, — не просто интерес, а расчёт, тот расчёт, который бывает у людей, знающих, что они хотят, и которые, зная это, готовы идти к цели, не останавливаясь перед средствами.

— Помогу, — она произнесла это спокойно, без пафоса, без обещаний. — Но не бесплатно. И не потому, что вы мне нравитесь. А потому, что вы мне полезны.

— Я слушаю, — Алекс наклонился вперёд.

— Граф Шталь, — Катерина произнесла это имя так, будто оно было неприятно на вкус, — мой враг. Не личный, а политический. Он, несколько лет назад, поддержал против моего отца в борьбе за место в имперском совете, и мой отец проиграл, и с тех пор род фон Альт, и род Шталя, находятся в состоянии, которое вежливо называют «соперничеством», а на самом деле — войной, войной, которая ведётся не мечами, а интригами, не на поле боя, а в салонах, и в которой, до сих пор, Шталь был сильнее, потому что у него были деньги, земли, наёмники, а у моего отца — только имя, связи и ум.

— А теперь? — Алекс посмотрел на неё.

— А теперь, — она усмехнулась, — у него есть ещё и предательство. Потому что то, что вы мне рассказали в Карлсбурге, — а вы, барон, мне рассказали больше, чем думаете, потому что я, в отличие от вас, умею слушать между строк, — то, что вы рассказали, о его переговорах с южными королевствами, — это не просто слухи. Это — то, что я, своими силами, пыталась доказать уже три года, и что у меня не получалось, потому что у меня не было доказательств. А теперь, когда вы, барон, привезли мне эти доказательства, — а вы их привезли, даже если сами этого не понимаете, — теперь у меня есть то, что я могу использовать против него. И за это, я помогу вам.

— Что именно вам нужно? — Алекс спросил таким тоном, чтобы она поняла, что он не станет притворяться

— Два вещи, — она подняла два аристократических пальца. — Первое — ваша великолепная сталь. Эксклюзивные поставки, что означает- только через меня, только в столицу империи. Я продам её, и вы получите цену, о которой даже не мечтаете. Второе — ваше оружие. Те самые нарезные стволы, о которых ходят слухи. Я, через своих людей, продам их тем, кто в них нуждается, и вы получите не только деньги, но и союзников, которые, получив ваше оружие, будут обязаны вам, и которые, когда придёт время, поддержат вас против Шталя.

Алекс молчал, обдумывая. С одной стороны, предложение было выгодным — Катерина фон Альт, судя по всему, имела связи в столице, и через неё можно было выйти на имперский двор, на канцлера, на тех, кто мог защитить Верны от графа Шталя. С другой стороны, он не знал, кто она на самом деле, кому служит, какие у неё цели, и он, привыкший не доверять людям с первого слова, решил не торопиться.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думайте, — она кивнула. — Но не слишком долго, барон. Время — это то, чего у вас меньше всего.

ГЛАВА 15. АУДИЕНЦИЯ

Эрих Фальк говорил недолго, и каждое его слово тяжеловесным камнем падало в тишину улицы. Алекс, слушая его внимательно . Теперь то он понимал, что информация, которую он на днях что получил от пленников была не просто информацией, а оружием. А какое свойство есть у оружия? Простое и неприятное -если использовать его неправильно,оно могло убить не врага, а того, кто его держал.

— Канцлер, — произнёс Эрих тихо, так тихо, что Алексу пришлось наклониться, чтобы расслышать, — канцлер знает о предательстве Шталя. Он знает это уже год, может, больше. Но он не действует. И знаете почему?

Алекс покачал головой.

— Потому что канцлер, — Эрих усмехнулся криво, — не верит, что сможет доказать это в суде. Потому что Шталь слишком осторожен, потому что у него слишком много союзников, потому что император, который, по идее, должен был бы казнить предателя, — император, который болен, который стар, который думает больше о наследнике, чем о войне, — император не хочет скандала. И канцлер, который понимает это, который знает, что открытое обвинение Шталя приведёт не к его падению, а к гражданской войне, — канцлер ждёт. Ждёт, когда Шталь сам себя выдаст. А возможно. когда он совершит ошибку.

Ждёт, когда Шталь сам себя выдаст. А возможно, когда он совершит ошибку. — И при чём тут я? — Алекс нахмурился. — При том, барон, — Эрих посмотрел на него прямо.- Вы появились в столице совершенно внезапно. И теперь вы можете стать для канцлера инструментом что вы, появившись в столице с доказательствами, с показаниями пленников, с нарезными стволами. Вы теперь для него инструмент, который он может использовать, чтобы надавить на Шталя, не вступая в открытый конфликт. Ваша информация - это просто огненный фейерверк. Он подожжет замок Шталя, если ее правильно распорядиться. И если вы пойдёте к нему завтра, как планировали, с Катериной фон Альт. Она надо признать, женщина умная. но вот беда для нее- она в отличие от вас, не понимает, во что ввязалась. Так вот, если вы пойдёте так, то канцлер вас выслушает, кивнёт, пообещает. Но потом, через неделю, может случиться следующее-вас найдут мёртвым в номере гостиницы, и все скажут, что это самоубийство, потому что опальный барон не выдержал позора.

Алекс молчал, обдумывая. В его голове, в голове майора Вершинина, человека, который пятнадцать лет работал в среде, где предательство было не исключением, а правилом, складывалась картина, и картина эта была не приятной, потому что он, приехав в столицу, думал, что его главная проблема — это граф Шталь, а оказалось, что его главная проблема — это канцлер, который, вместо того чтобы защитить его, решил использовать, и который, если Алекс окажется неудобным, от него избавится, не моргнув глазом.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Не идти к канцлеру завтра, — Эрих произнёс это спокойно, без нажима. — А подождать. Потому что канцлер, узнав, что вы в столице, что вы привезли доказательства, что вы хотите аудиенции, — канцлер, вместо того чтобы принять вас, пошлёт к вам человека, человека, который предложит вам сделку, сделку, от которой вы, если вы умный, не откажетесь, но которая, если вы её примете, свяжет вас по рукам и ногам.

— Какую сделку? — Алекс посмотрел на него.

— Шестимесячный срок, — Эрих усмехнулся. — Пятьсот нарезных стволов. Реабилитация рода. И если не справитесь — земли переходят Шталю. Звучит знакомо?

Алекс кивнул, потому что это было именно то, что он планировал предложить канцлеру, и то, что, как он теперь понял, канцлер, узнав о его приезде, уже подготовил, и он, посмотрев на Эриха, тихо спросил, откуда тот знает всё это.

— Потому что, — Эрих пожал плечами, — я, барон, когда-то работал на канцлера. И я, барон, знаю, как он думает. И я, барон, знаю, что он, узнав о вас, о вашей стали, о ваших стволах, — что он, решил не принимать вас сразу, а проверить, насколько вы опасны, насколько полезны, и насколько легко от вас избавиться. И если вы пойдёте к нему завтра, как планировали, то он, увидев вас, увидев вашу сталь, увидев ваши стволы, — он, примет вас, выслушает, предложит сделку, и вы, барон, потому что вы, в отличие от многих, не глупы, эту сделку примете, потому что она, на первый взгляд, выгодна. Но потом, когда вы начнёте выполнять условия, когда вы начнёте ковать стволы, когда вы начнёте думать, что всё идёт по плану, — тогда канцлер, вместо того чтобы защитить вас, подставит, потому что вы, барон, для него — не союзник, а расходный материал, и когда вы станете неудобным, он, не моргнув глазом, от вас избавится.

Алекс смотрел на него молча. В его голове, в голове человека, который привык оценивать риски, который за годы тяжелой службы привык думать на три шага вперёд, складывался план.И план этот сильно отличался от его предыдущих мыслей о том, как остановить графа Шталя.

- Почему вы мне это все говорите,- спросил Алекс сдержанно

— Потому что, — Эрих усмехнулся, — мне, барон, выгодно, да, выгодно, чтобы вы выжили. Потому что вы, барон, в отличие от канцлера, в отличие от Шталя, в отличие от всех, кто в этой империи играет в свои игры, — вы, барон, не играете. Вы спасаете себя и своих людей. И мне, барон, нравится, когда люди делают, а не играют. Потому что игроки, рано или поздно, проигрывают. А деловые люди- очень часто выигрывают. По крайней мере, у вас больше шансов . чем у игрока Шталя.

— И что вы хотите взамен? — Алекс не стал притворяться, что не понимает. В его мире, в мире офицеров и политиков, такие разговоры велись по тем же правилам: предложение, контрпредложение, торг.

— Защиту, — Эрих произнёс это просто, без пафоса. — Когда вы, барон, станете сильным, когда вы, барон, получите то, за чем приехали, — тогда вы, барон, защитите меня. Потому что у меня, барон, есть враги, и они, барон, сильнее меня. И если вы, барон, меня защитите, то я, барон, буду вам служить. Не как слуга, а как советник. Как человек, который знает, как устроен этот город, этот двор, эта империя, и который, барон, может научить вас тому, чего вы, со всем вашим Резонансом, со всей вашей сталью, со всеми вашими нарезными стволами, — не знаете.

Алекс молчал, обдумывая. С одной стороны, предложение было выгодным — Эрих Фальк, бывший офицер разведки, человек, который знал, как устроена империя, был тем, чего ему не хватало, тем, без чего он, в столице, в мире интриг, не смог бы обойтись. С другой стороны, он не знал, можно ли ему доверять, не знал, не двойной ли это агент, не работает ли он на канцлера, на Шталя, на кого-то ещё, и он, привыкший не доверять людям с первого слова, решил не торопиться.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думайте, — Эрих кивнул. — Но не слишком долго, барон. Потому что канцлер узнав, что вы не явились на аудиенцию, — обидится. И его обиду у вас мало шансов пережить

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому я не просто не приду. Я приду, но не так, как он ожидает. Я приду не от Катерины фон Альт. Я приду как бы от канцлера. Но не завтра. А через неделю. И когда я приду, я принесу ему не просто сталь и стволы. Я принесу ему то, что он хочет больше всего на свете.

— Что именно? — Эрих посмотрел на него с интересом.

— Доказательство предательства Шталя, — Не показания пленников, которые, если их допросить с пристрастием, могут и отказаться от своих слов. А документ. Письмо. То самое, которое Шталь, по словам пленника, отправил гонцу из южных королевств.

Эрих посмтрел на него с интересом и уважением.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я,помогу вам. Потому что я знаю, где это письмо может быть. И я знаю, как его достать. Но это будет опасно. Очень опасно. И если мы провалимся, то нас не просто убьют. Нас казнят, как казнили вашего отца.

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому я, барон, и приехал в столицу. Не для того, чтобы просить милости. А для того, чтобы взять то, что мне принадлежит.

Катерину фон Альт он увидел на следующий день, и увидел он её не в её доме, не в салоне, а на улице, у входа в имперский театр, и она, увидев его, остановилась, и в её глазах, в глазах женщины, которая, как он понял, привыкла контролировать ситуацию, проступило что-то похожее на удивление, на то удивление, которое бывает у людей, когда они, ожидая увидеть одно, видят другое, и она, подойдя ближе, тихо спросила, почему он не пришёл вчера, почему он не явился в канцелярский двор, как они договаривались.

— Я передумал, — Алекс произнёс это ровно, без извинений, без объяснений. — Я понял, что аудиенция у канцлера — это не то, что мне нужно. По крайней мере, не сейчас.

— И что же вам нужно? — она нахмурилась.

— Время, — Алекс посмотрел на неё прямо. — И информация. И если вы, баронесса, хотите мне помочь, то помогите мне не аудиенцией, а тем, что вы, баронесса, умеете лучше всего — интригами.

— Интригами? — она усмехнулась. — И какие же интриги вы, барон, задумали?

— Я, баронесса, — Алекс произнёс это тихо, — задумал не интриги. Я задумал войну. Войну, в которой канцлер вынужден будет стать мне не врагом, а моим союзником. Но для этого мне нужно, чтобы канцлер увидел в Шталя не союзника, а врага. Вот для этого мне нужно доказательство. И если вы поможете мне это доказательство найти, то я обещаю вам, что вы получите не только сталь и оружие. Я обещаю вам то. что вы хотите больше всего на свете, — падение Шталя.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я помогу вам. Но вы должны понять, что если мы провалимся, то нас, барон, не просто убьют. Нас сделают примером показательно и жестокой мести. И я не хочу быть примером.

— Не будете, — Алекс кивнул. — Потому что мы не провалимся.

Она, кивнув, сказала, что сделает, как барон велит, и ушла, оставив Алекса стоять на улице, в свете фонарей, в городе, где даже тени имеют цену.

Внезапно из переулка, в который он, по глупости, свернул, чтобы сократить путь выскочили трое. Один из них, с ножом в руке, шагнул к Алексу. Барон , увидев его, увидев нож, увидев лица, на которых не было ни страха, ни сомнений, а только та решимость, которая бывает у людей, получивших приказ, — он, поняв, что это не разбойники, что это — убийцы, что это, видимо, люди канцлера, или люди Шталя. Он, поняв это, сунул руку под камзол, достал пистолю которую он, на всякий случай, взял с собой, и, не целясь, выстрелил. Первый нападающий , схватившись за грудь, рухнул на землю. Второй, не успев затормозить, налетел на упавшего, и в этот момент, из-за угла, выскочил Эрих Фальк, с мечом в руке, и, рубанув по ноге второго, повалил его на землю. Третий, увидев, что засада провалилась, что их встретили не испуганные путники, а люди, умеющие воевать, бросился бежать. Эрих, не преследуя его, повернулся к Алексу и, усмехнувшись криво, произнёс, что Алекс был прав. Канцлер не будет ждать.

ГЛАВА 16. ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В МИНИАТЮРЕ

Тело убитого ещё не остыло. А Эрих Фальк стоял над ним в тусклом свете фонаря. Он неожиданно произнёс голосом, в котором чуствовалось не злорадство, а только холодная профессиональная оценка, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с мертвецами.

-Канцлер, видимо, решил не ждать недели,- заметил он.- Барон,это не просто покушение, а объявление войны, и что теперь у них нет выбора, кроме как действовать.

Алекс еще не выпустил с пистоль из рук. Порох на рукавах, кровь, чужая кровь на сапогах. Он смотрел на убитого, на его лицо, застывшее в выражении удивления, на нож, который всё ещё был сжат в его правой руке. Алекс думал о том, что в его мире, в мире двадцать первого века, такое покушение привело бы к расследованию, к арестам, к скандалу, который бы дошёл до самых верхних этажей власти, но здесь, в этой империи, где закон был не правилом, а инструментом, где убийство в переулке было не преступлением, а политическим жестом, — здесь всё было иначе, и он, понимая это, понимал, что возвращаться в гостиницу нельзя, что оставаться в столице — значит подставиться под второй удар, который не промахнётся, и что единственное, что он мог сделать, — это уехать, уехать немедленно, уехать так, чтобы канцлер не успел закрыть ворота.

— Нужно уходить, — произнёс он спокойно. Эрих молча кивнул в знак согласия. Он, бывший офицер разведки, знал, что после первого неудачного покушения второе следует очень быстро. Если они немного задержатся здесь , то не выйдут из этого квартала живыми.

Они вышли на главную улицу, смешались с толпой. Алекс, оглянувшись, отметил, что за ними никто не следует. Город, этот громадный, дымящий, гудящий город, поглотил их, как поглощает всё. Тогда он, повернувшись к Эриху, тихо сказал, что они едут обратно, что в столице им больше делать нечего. Канцлер, вместо того чтобы стать союзником, стал врагом. И теперь у них нет ни защиты, ни поддержки, ни даже правана аудиенцию. Им остаётся только одно: вернуться в Вернштейн. Там, в Вернштейне они смогут сделать то, что они должны были сделать с самого начала. Они станут силой, с которой канцлер, и Шталь, и все, кто против них, не смогут не считаться.

Эрих, ехавший рядом на украденной у убитого лошади, посмотрел на него, и в его глазах, в глазах человека, который, за свою долгую жизнь, видел многое, проступало что-то похожее на уважение, на то уважение, которое бывает у людей, когда они, встретив того, кого считали слабым, вдруг видят, что этот слабый — не слабый, а сильный, и что он, может быть, сильнее, чем они думали.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы должны понимать, что когда вы вернётесь, когда вы начнёте делать то, что задумали, — тогда канцлер поймёт, что вы не просто проситель. Он будет считать вас опасным соперником. Он больше не будет подсылать убийц. Он пошлёт армию, и тогда вам придётся воевать не с наёмниками Шталя, а с империей.

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому мы должны стать не просто силой. а

Мы должны стать самой важной частью Империи. И тогда они не смогут нас уничтожить. Мы будем им нужны.

Дорога обратно заняла четыре дня, и за эти четыре дня Алекс, ехавший впереди, думал о том, что он совершил ошибку, что он, приехав в столицу, думал, что его главная проблема — это граф Шталь, а оказалось, что его главная проблема — это империя, и что он, чтобы выжить, должен был не просить милости, а делать себя настолько полезным, настолько необходимым, настолько сильным, чтобы империя не могла без него обойтись, и что это было не просто изменением плана, а изменением всей стратегии, и что он должен был это сделать, чего бы ему это ни стоило.

Йорг, ехавший рядом, молчал, и это было правильно. Старик, хоть и был контужен взрывом, хоть и слышал на одно ухо хуже, чем до взрыва, понял, что молодой хозяин нашёл что-то важное. Принял какое-то важно решение . И ему не нужно мешать его обдумывать.

Эрих, ехавший сзади, тоже молчал, и это было правильно, потому что он, бывший офицер разведки, человек, который, за свою долгую жизнь, видел многое, который знал, как устроена империя.

Вернштейн показался из-за холма серым, холодным, привычным, и Алекс, въезжая во двор, заметил, что за время его отсутствия многое изменилось, потому что двор был не пуст, как прежде, а заполнен людьми, которые работали, которые двигались, которые делали то, что им было велено, и он, увидев это, понял, что Грета справилась, что она не подвела, что она сделала то, что он просил, и что он был ей за это благодарен.

Грета, увидев его, выбежала из замка, и лицо её было бледным, но не от страха, а от усталости, от той усталости, которая бывает у людей, которые долго держались, и которые теперь, когда опасность миновала, могут позволить себе расслабиться, и она, подбежав, обняла его, и в этом объятии было не просто приветствие, а облегчение, облегчение от того, что он вернулся, что он жив, что он не подвёл, и что она не подвела, и что они вместе, и что это самое важное, что есть в этом мире.

— Ты вернулся, — произнесла она тихо, и в её голосе не было ни упрёка, ни радости. Это была интонация ,которая бывает у людей, переживших что-то страшное. Но теперь они спокойны и могут говорить.

— Да, — Алекс кивнул, и он, обняв её, почувствовал, как тело, измученное дорогой, жестоким боем,напряжением воли и разума , начинает дрожать. Руки, сжимающие её, не разжимаются. Голова от усталости, кружится. Алекс понял, что он очень устал, и что ему нужно отдохнуть, хотя бы на один день, хотя бы на один час.

Но отдых был коротким, потому что на следующий день, когда он встал, умылся, оделся. Затем он быстро собрал всех, кто был с ним, кто верил ему. Он долго молчал и обдумывать как им доходчиво рассказать, что он придумал. И он сказал им, что они начинают не просто производство, а революцию. Он кратко попытался объяснить друзьям. что он замышляет. Вообще что такое промышленнаяреволюцию. Что это за процесс, который изменит всё, и почему они должны быть к этому готовы.

Ханс, кивнул, и сказал, что он готов, что он будет делать то, что велено, и что он не подведёт.

Бреннер старался понять суть того. о чем говорит Алекс. Потом улыбнулся и сказал, что он тоже , что он будет учить людей, будет делать из них солдат, и что он не подведёт.

Грета, сказала, что она готова, что она будет управлять поместьем, будет следить за тем, чтобы у них была еда, чтобы у них были деньги, чтобы у них были сытые и здоровыелюди.

Матиас, стоявший у ворот, с лицом, на котором не было ни страха, ни сомнения, а только та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих, что они делают, — он кивнул, и сказал, что он готов, что он будет работать, будет делать то, что велено, и что он не подведёт.

И когда все кивнули, когда все сказали, что готовы, когда все были готовы идти до конца, — тогда Алекс, майор Вершинин, человек, который знает, как делать вещи, — он начал.

Первым он построил вторую печь, не ту, что была в кузне, а ту, что была больше, что была мощнее, что была способна плавить не один слиток в день, а десять, и он спроектировал её сам, он начертил её на пергаменте, который Грета раздобыла у купца, и он показал чертёж Хансу, и Ханс, посмотрев на чертёж, посмотрев на линии, на цифры, на примечания, — он кивнул, и сказал, что это сработает, что это будет работать, и что он начнёт строить завтра.

Вторым он построил водяной молот, не тот, что был в кузне, а тот, что был больше, что был мощнее, что был способен бить не один раз в минуту, а десять, и он спроектировал его сам, он начертил его на пергаменте, и он показал чертёж Матиасу, и Матиас, посмотрев на чертёж, посмотрев на линии, на цифры, на примечания, — он кивнул, и сказал, что это сработает, что это будет работать, и что он начнёт строить завтра.

Третьим он построил проволочный стан, не тот, что был в его мире, а тот, что был проще, что был примитивнее, что был способен делать не тонкую проволоку, а толстую, но и это было больше, чем было в этой империи, и он спроектировал его сам, он начертил его на пергаменте, и он показал чертёж Хансу, и Ханс, посмотрев на чертёж, посмотрев на линии, на цифры, на примечания, — он кивнул, и сказал, что это сработает, что это будет работать, и что он начнёт строить завтра.

И когда всё это было построено, когда всё это работало, когда всё это давало результат, — тогда Алекс начал делать то, что было самым важным, то, что было не просто производством, а революцией, — он начал делать взаимозаменяемые детали.

Это было удивительно в мире, где каждая вещь делалась вручную. Поэтому каждый мастер делал свою вещь по-своему. В результате каждая деталь была уникальной. Если одна деталь ломалась, то нужно было делать новую, подгонять её, тратить на это время. Представляете что это такое? И как удобен современный мир... В этом мире взаимозаменяемые детали были тем, чего ещё не было. И было понятно, что если Алекс сможет их сделать, это даст ему преимущество, которое граф Шталь не сможет компенсировать никаким количеством наёмников.

Он собрал мастеров. Он объяснил им главное: что такое шаблон. Затем он показал им, как делать детали по шаблону. Показал разработанные им методы измерения и контроля. Мастера учились как проверять их, как подгонять их так, чтобы они подходили к любой другой детали того же типа. Когда мастера посмотрели на него с величайшим уважением. Они увидели, что он предлагает им не просто работу, а новый способ работы, — тогда они переглянулись, и когда один из них, старый кузнец, спросил, зачем это нужно, — тогда Алекс не стал объяснять, не стал говорить о том, что в его мире, в мире двадцать первого века, это было базовым знанием, которое проходили в военном училище, а он просто сказал, что это нужно, и что если они будут делать так, то они получат не просто детали, а силу, и что эта сила изменит всё.

Мастера не стали спорить, потому что были поражены мудростью молодого барона. Их инстинкт подсказывал, какое великое дело сделал Алекс. Они бы еще столетия додумывались до этого. И когда они сделали первые детали, когда они увидели, что эти детали подходят к любой другой детали того же типа. Когда они с радостью увидели, что если одна деталь ломается, то её можно заменить и не надотратить время на подгонку. Воттогда они поняли, что Алекс был прав, что это было не просто новой работой, это было революцией, и что они были частью этой революции. И они будут гордиться этим.

Но революция была не просто производством, она была не просто деталями, она была людьми, и он, понимая это, понимая, что без людей, без тех, кто умеет читать, кто умеет считать, кто умеет чертить, — без этих людей революция не будет полной, — он создал школу.

Не ту школу, что была в его мире, не ту школу, где детей учили десять лет, а ту школу, где подростков учили три месяца, где их учили читать, где их учили считать, где их учили чертить, и где их учили не просто знаниям, а тому, как эти знания применять, как их использовать, как их делать полезными.

Он собрал подростков, тех, кто был моложе. Кто был голоден во всех смыслах. И брюхом и разумом. Он выбрал тех, кто был готов учиться. И он начал учить их. Не всему. что знал сам. Только тому, что было нужно им как будущим мастерам. Когда один веснушчатый, лопоухий мальчишка спросил серьезно, зачем им столько учиться, Алекс не стал говорить о том, что в его мире, в мире двадцать первого века, это было базовым знанием. И его проходили в первых классах школы. Он просто сказал, что это нужно, и что если они будут учиться, то они получат не просто знания, а силу. И это будет такаясила, которая изменит всё.

Подростки не стали спорить. Они начали старательно учиться. Когда они выучили первые буквы, когда они выучили первые цифры, когда начертили свои первые линии, — тогда они поняли, что Алекс был прав. И для их мозговэто было не просто учёбой, а революцией, и что они были частью этой революции, и что они гордились этим.

Но революция не могла быть просто знаниями , просто теорией. Она была практическими проблемами. Алекс начал безропотно решать эти проблемы. Вот когда первая проблема случилась, когда первая авария произошла, когда первая печь треснула, — тогда он не стал паниковать, не стал ругаться, не стал обвинять, а он просто сказал, что это нормально, что это часть работы, и что они починят, и что они сделают лучше, и что они не остановятся.

И когда вторая проблема случилась, когда вторая авария произошла, когда вторая деталь сломалась, — тогда он не стал паниковать, не стал ругаться, не стал обвинять, а он просто сказал, что это нормально, что это часть работы, и что они починят, и что они сделают лучше, и что они не остановятся.

И когда третья проблема случилась, когда третья авария произошла, когда третья печь снова треснула, — тогда он не стал паниковать, не стал ругаться, не стал обвинять, а он просто сказал, что это нормально, что это часть работы, и что они починят, и что они сделают лучше, и что они не остановятся.

ГЛАВА 17. РЕЗОНАНС: ПОГРУЖЕНИЕ

Резонанс сегодня не давался. Алекс, стоя в кузне перед наковальней, на которой лежал остывающий кусок стали, пытался почувствовать то, что Ханс называл «голосом металла». Металл молчал, как глухой железнодорожник. А может он тихо говорил на языке, который Алекс еще не мог услышать.

— Сильнее не значит лучше, — говорил Ханс, стоя рядом и наблюдая за ним с тем терпением, которое бывает только у старых мастеров. — Вы давите на заготовку. А надо слушать. Как слушают ребенка или ветер перед бурей.

Алекс улыбнулся про себя. Сравнения старого кузнеца были странными, почти нелепыми для человека с его инженерным складом ума.

Алекс постарался совершенно расслабиться и не давить Сначала не было ничего. Только тишина и запах угля. Потом — едва заметная вибрация где-то глубже, в груди, в солнечном сплетении. Было ощущение, что металл дышал, медленно, тяжело, ритмично, как спящий великан.

— Чувствую, — прошептал Алекс, боясь спугнуть это хрупкое ощущение.

— Не говори. Слушай.- прошептал Ханс

Алекс замолчал. Вибрация усиливалась с каждой минутой. И вдруг он четко увидел сталь изнутри. Волшебные ощущения, дарованные Резонансом! Он теперь мог рассмотреть тёмные вкрапления углерода. И он заметил, насколько они распределены неравномерно. Потом жёлтые точки серы. Она является ядом для стали. Их нужно убрать. Он замечал фосфор делающий металл хрупким на холоде. А потом увидел структуру слитка целиком- зёрна, крупные, грубые, неправильные, как камни в плохо утоптанной дороге только что заложенной дороге. — Углерод неравномерный, — шептал Алекс, боясь потерять видение. — Сера в середине. А вот фосфор , он по краям. Зерно достаточно крупное. В общем не то, что мы хотим получить. Я должен научиться менять структуру. Надо менять процентные веса и соотношения. Ханс выдохнул, и в этом выдохе было что-то похожее на благоговение. — Верно. И что будем делать? Алекс сосредоточился, и не зная, как именно это работает, но чувствуя, что может, если очень осторожно, подтолкнуть процесс. Он так поступал, когда служил сапёром. Тогда он разбирал заложенную взрывчатку, не силой, а точным движением. Теперь он так же направил внимание на серу. И увидел, как медленно, неохотно, словно живое существо, которое гонят с насиженного места, она начала двигаться к поверхности отливки.

Пот капал на пол. Руки Алекса дрожали. Голова болела так, будто внутри расплавился свинец, Каждая мысль отдавалась болью в висках и затылке.

— Хватит, — сказал Ханс, и его голос прозвучал как приказ. — Иначе вы умрёте.

Алекс открыл глаза, и мир поплыл, и кузня закачалась, как палуба корабля в шторм, и он присел на скамью, и Ханс, подхватив его под руку, дал выпить воды из глиняной кружки.

— В первый раз — нормально, — сказал старик, усаживаясь рядом. — Ваш отец мог так работать часами. Но он тренировался двадцать лет.

— Сколько у меня уйдёт, чтобы догнать его?

Ханс пожал плечами.

— Не знаю. Может, год. Может, десять. Может, не успеете.

Алекс кивнул, потому что другого ответа и не ждал, но он знал одно, что у него не было двадцати лет, что у него были недели, может быть, месяцы, и что этого должно было хватить.

На следующий день он попробовал снова. И так делал каждый день в течении недели. И постепенно Алекс научился двигать серу к поверхности, изгонять шлак. А к концу недели смог поменять перлитную структуру отливки.

Ханс смотрел на это с суеверным ужасом, который постепенно сменялся чем-то похожим на гордость, и произнёс однажды, когда Алекс, закончив тренировку, вытирал лицо мокрой тряпкой, что он делает за день то, на что у него уходил месяц, и даже больше, потому что он, Ханс, так не умеет.

— Ты умеешь другое, — Алекс бросил тряпку в угол. — Ты умеешь ковать. Я только чувствую. Без тебя эта сталь — просто грязь.

— Может быть, — Ханс пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка. — Но без вас я бы сорок лет варил такое же дерьмо, как и мой отец. А теперь — теперь я варю то, чего в империи ещё не видели.

Это была правда, потому что сталь, которую они получали, была лучше всего, что производилось в округе, лучше, чем у мастеров Карлсбурга, лучше, чем у имперских арсеналов, которые славились на всю империю, и Ханс, сорок лет проработавший в кузне и знающий цену хорошему металлу, понимал это лучше, чем кто-либо.

Алекс начал понимать главное- а работе Резонанса нужна система, иначе каждую деталь ему придется отливать вот такими усилиями. Его личного присутствие потребует каждый отлитый ствол, каждая пуговица на мундире солдата. А это путь в никуда. Его так надолго не хватит

Он перечитал записи отца, те самые, что нашёл в тайной комнате под замком, и нашёл то, что искал, — «резонансные сплавы», соединение железа с никелем и следовыми количествами хрома, при определённой температуре и определённом воздействии Резонанса структура сплава «запоминала» заданные свойства, и сталь становилась не просто хорошей, она становилась стабильной, она не ржавела, не тупилась, не ломалась, она была вечна, пока существовал сплав.

Отец пытался, но не получилось, не хватило времени, его арестовали слишком рано, не хватило никеля, не хватило хрома, и у Алекса тоже не было никеля, и хрома не было, но было что-то другое — знание, знание того, что в некоторых рудах, которые водились в горах к северу, есть и то, и другое.

Он нарисовал карту по воспоминаниям барона-оригинала, который в детстве путешествовал с отцом, по тому, что рассказывали крестьяне, знавшие эти места, по тому, что он сам видел, когда ездил на разведку в первые недели после пробуждения, и показал её Хансу.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в карту, в место, отмеченное крестиком. — Должны быть залежи.Мне нужны образцы.

— Это три дня пути, — Ханс покачал головой, разглядывая карту. — В горы, через перевал. Зимой очень сложно организовать вылазку? Там медведи, волки, обвалы. И еще много разных непредвиденных опасностей.

— Значит, весной, — Алекс кивнул. — А пока — работаем с тем, что есть. И молимся, чтобы Шталь не пришёл раньше.

Ирма стояла в дверях кузни, когда Алекс выходил после очередной тренировки. В её глазах было то выражение, которое он уже узнавал, выражение человека, который долго молчал и наконец решил заговорить.

— Барон, — сказала она. — Мне нужно с вами поговорить.

— Заходи, Ирма

Она вошла, села на скамью у стены, положила руки на колени, руки — тонкие, с короткими ногтями. На ладонях были мозоли от ежедневных растираний порошков в ступке.

— Я чувствую, — сказала она, и голос её дрогнул. — Как вы чувствуете металл. Только я чувствую другое.

— Я знаю. Я видел, как ты лечила ребёнка Матиаса.

Она кивнула, и в её глазах блеснули слёзы

— Мать научила меня. Говорила, что это дар. Что нужно прятать. Что если узнают — заберут. Я прятала. Долго прятала. А потом — ребёнок заболел. Горячка. Я не могла смотреть, как он умирает. И я... я сделала.

— И правильно сделала, — Алекс кивнул. — Ребёнок жив.

— Но теперь обо мне знают мои враги . Отец Герхард . Он скоро доложит Епископу . И тогда...

Она не закончила. Они оба и так знали, что будет тогда: костёр, или цепь, или и то, и другое.

— Тогда мы тебя защитим, — Алекс произнёс это спокойно,

— Я уже сказал тебе. И я не отступаю от своих слов.

— Но как? — она посмотрела на него, и в её взгляде был не страх, а что-то большее, понимание того, что он сам в опасности. — Вы сами — резонатор. Если имперская служба узнает про вас, вас заберут первым.

Алекс усмехнулся.

— Значит, они не должны узнать. Ни про меня, ни про тебя. Мы — просто барон и знахарка. Ничего более.

— А если узнают?

— Ирма, будем решать проблемы по мере поступления.

— Хорошо. Тогда научите меня.

— Чему?

— Контролировать. Мать говорила, что дар нужно контролировать. Иначе он контролирует тебя. И это очень опасно Я чувствую даже слишком сильно. Мне известно заранее когда в замке кто-то болеет, я чувствую всех людей вокруг себя сразу. Это... это очень больно.

— Закрой глаза, — сказал он. — И попробуй не чувствовать всех. не надо. Почувствуй одного меня.

Она закрыла глаза, и её дыхание стало ровнее. Через минуту она прошептала, что чувствует, что сердце бьётся, быстро, устало, что шрам на щеке болит, что рука — в мозолях.

— Верно, — Алекс кивнул, хотя она не могла его видеть. — А теперь слушай только сердце. Только его четкий ритм. Остальное слушай как фон. Получается?

Она сосредоточилась, и лоб её покрылся мелкими морщинками, губы слегка шевелились, будто она считала удары.

— Получилось, — сказала она наконец. — Только сердце.

— Это только начало, — Алекс встал. — Завтра придёшь снова. И послезавтра. И так — пока не научишься включать и выключать свой Резонанс. Ты сможешь это делать, как фонарщик включает свой фонарь: то включает, то выключает.

Через неделю Ирма научилась. Ее навыка стало достаточно, чтобы не сходить с ума от чужой боли. И это было для нее огромным облегчением.

Алекс учился параллельно ей . Он научился за это время не только чувствовать металл, но и «настраивать» его. Он совершенствовал умение менять его свойства. Добавлять мысленно отсутствующие ингредиенты. В общем получал власть над материей железа.

Первый «запрограммированный» клинок он сделал сам, из их обычной стали, никеля и хрома не было, но он нашёл другой способ, и он «вложил» в клинок свойство — не ржаветь, и клинок, через месяц, действительно не заржавел, хотя положили в в сырой погреб, где другие клинки покрывались ржавчиной за неделю.

Ханс, увидев это, долго молчал, потом сказал, что его отец был прав, что он — сильнее его.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Я просто знаю больше. Он был гением. Я — инженер. Это разные вещи.

Один раз они чуть не потеряли Ирму, потому что крестьянин, рубивший лес, упал с дерева, и пронзил себя сучком, прямо в бедро, задел артерию, и кровь хлестала, и человек бледнел на глазах, и когда его принесли в замок, Ирма, бывшая рядом, не растерялась.

Она прижала руки к ране, и закрыла глаза, и Алекс, стоявший рядом, почувствовал, как её Резонанс, мягкий, тёплый, золотистый, вошёл в тело раненого, нашёл артерию, сжал её, остановил кровь, и потом — ткани, и она «сшивала» их, как иголкой, только без иголки, просто — волей, и рана — на глазах — начала затягиваться, края сходились, как будто невидимые пальцы сшивали плоть.

Когда всё кончилось, Ирма упала в обморок, и Алекс, подхватив её, отнёс в её комнату, и уложил на кровать, и она пришла в себя через час, бледная, с трясущимися руками.

— Я чуть не умерла, — прошептала она. — Так много крови. Так много боли. Я... я чуть не отдала всё.

Вечером она пришла к Алексу. Он чертил что-то . Сосредоточенно и внимательно.

-Это новое оружие,- Спросила Ирма.

-Нет, новый плуг.

-Вот как. Нам угрожает весь мир. А вы — о плуге.

— Без плуга не будет еды. А значит солдат и победы. Видите, Ирма- Логика простая.

Она помолчала, потом тихо спросила, всегда ли он так, думает наперёд, на десять шагов. Алекс объяснил, что да, давно привык так.

— Откуда вы пришли? — она посмотрела на него внимательно. — Вы никогда не говорите об этом. Но я чествую, что вы не здешний. Хотя молодой барон родился здесь. Я чувствую, что здесь что-то не так.

Он молчал, потому что не мог сказать правду.

— Оттуда, где нет баронов, — сказал он наконец. — Где люди были равны..Где за знания не убивали. Они были доступны всем желающим. Где всё было иначе.

— И вы скучаете по тому месту?

Он почувствовал насколько она права. И как он действительно скучает по своим родным местам

— Иногда, — сказал он. — Но здесь — тоже хорошо. Потому что здесь — вы.

Она покраснела, отвернулась, и он увидел, как дрогнула её шея, тонкая, бледная.

— Барон...

— Алекс, — он встал. — Просто Алекс. Когда мы одни.

— Алекс, — повторила она. Как будто пробовала имя на вкус.

Он шагнул ближе, и взял её руку.

— Ирма, — сказал он. — Я не знаю, что будет завтра. Может быть, ничего хорошего. Может быть, Шталь придёт. Может быть, канцлер пошлёт армию. Я не знаю. Но сегодня — сегодня я здесь. И ты здесь. И это — всё, что у нас есть.

Он наклонился, и поцеловал её.

Она отстранилась первой, улыбнулась, смущённо.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра — рано вставать.

— Да, — Алекс кивнул. — Завтра — рано.

На следующий день Ханс показал ему результат, и он, вытирая пот со лба, и в его голосе звучала гордость, произнёс, что двести килограмм, за одну плавку, что такого он ещё не видел.

— Какое Качество у стали ? — спросил Алекс.

— Лучше, чем было. И этого хватит на пятьдесят стволов.

Алекс кивнул, потому что пятьдесят стволов это вооружение маленькой армии. Это сила, с которой нельзя не считаться.

ГЛАВА 18. ШПИОН

Шпиона нашли в кузне. Нашёл его бдительный Матиас-старший, тот самый староста, который с первой недели работал рядом с бароном.

Он пришёл к Алексу вечером, когда тот сидел в своей комнате и разбирал чертежи нового плуга. Матиас сразу без обиняков сказал, что новости. которые он принес- очень плохие.Один из новых рабочих, тот, что пришёл из Карлсбурга две недели назад, тот самый, что назвался кузнецом и попросил место у Ханса. Этот рабочий, как заметил Матиаса, сын, Фриц, ночью ходит по замку. Этот рабочий, ходит не просто так, а записывает, что видит, и что он, Матиас, не дурак. И он понимает, что это — шпион. И теперь Матиас хочет знать, что с ним делать.

Алекс, выслушав его, не стал ни удивляться, ни возмущаться, ни паниковать, потому что он, майор Вершинин, человек, который пятнадцать лет работал в среде, где шпионы были не исключением, а правилом, знал, что рано или поздно это должно было случиться, и что граф Шталь, который, по словам торговца, набирал наёмников, который, по словам пленников, вёл переговоры с южными королевствами, который, по всему, что было видно, готовил против них не просто налёт, а войну, — что этот граф, конечно, пошлёт шпионои в его глазах, в глазах человека, который всю жизнь видел, как с предателями и шпионами ов, и что вопрос был не в том, пошлёт ли, а в том, когда, и что вот этот момент, наконец, наступил.

— Где он сейчас? — спросил Алекс.

— В казарме, — Матиас кивнул. — Спит, наверное. Я велел сыну не трогать его, не будить, а прийти к вам.

— Правильно сделал, — Алекс встал. — Веди меня к нему.

— И что мы с ним сделаем, барон? — Матиас посмотрел на него, — Повесим?

— Нет, — сказал он. — Не повесим.

Матиас моргнул, явно не ожидая такого ответа.

— Но, барон...

— Я сказал, — Алекс произнёс это ровно, без объяснений, потому что он, майор Вершинин, привык к тому, что его приказы не обсуждаются, и что если он начнёт объяснять Матиасу, почему он не хочет вешать шпиона, то это будет не приказ, а дискуссия, а дискуссии в армии, даже в такой маленькой, как их отряд, — это путь к бунту. — Веди меня к нему.

Шпион спал на нарах, в общей казарме, где спали остальные рабочие, и когда Алекс, вместе с Матиасом и двумя крестьянами, вооружёнными пиками, вошёл в казарму,он увидел не то, что ожидал.

Он ожидал увидеть негодяя, хитрого, подлого, с лицом, на котором написана вина, с телом, которое дрожит от страха, с руками, которые сжимают оружие, готовое к сопротивлению. Но он увидел другое — он увидел молодого человека. Обыкновенного, какого -то маленького и несчастного. На вид ему было лет двадцати пяти, может быть, чуть старше, с лицом, на котором не было ни хитрости, ни подлости, а только усталость.

Шпион спал, но спал не глубоко. Алекс, наклонившись, положил ему руку на плечо. Он тотчас вздрогнув, открыл глаза. В его глазах, в глазах человека, вырванного из сна, было не удивление, а ужас.

— Не двигайся, парень. И не кричи. Потому что если ты закричишь, то эти двое, — он кивнул на крестьян с пиками, — они не будут спрашивать, кто ты, и что ты делаешь. Они просто убьют тебя. И сделают это медленно и мучительно.Ты меня понимаешь?

Шпион молча слушал.

— Вставай, — Алекс отступил на шаг. — Медленно. Без резких движений.

Шпион встал.

— Как тебя зовут? — спросил Алекс.

Шпион посмотрел на него, в его глазах проступило что-то похожее на надежду

— Фридрих, — сказал он. — Фридрих Вебер.

— Это не твоё имя, — Алекс посмотрел на него. — Твоё имя — другое. Какое?

Шпион молчал, и Алекс, видя, что тот не хочет говорить, не стал настаивать, не стал угрожать. Но дал понять, что добьется правды. И добьется ее любой ценой. Даже такой , которая не понравится ему самому. Потому, что от того, что он добьется зависит жизнь его людей.

Шпион смотрел на него долго и молча.

— Зачем ты здесь? — спросил наконец Алекс. - Граф Шталь послал меня узнать, насколько барон Верн для него опасен. — И что ты узнал? — Алекс посмотрел на него. Петер молчал, обдумывая, видимо, сколько он может сказать. Точнее , сколько ему нужно сказать, чтобы барон не разгневался окончательно, и его не убил. Но и чтобы его господин, граф Шталь, если Петер, вернётся, не убил его за то, что он слишком много рассказал. Алекс слушал, и в его голове, в голове майора Вершинина, человека, который пятнадцать лет работал в среде, где информация была важнее патронов, где каждый допрос был не просто разговором, а операцией, где каждый человек, который говорил, был не просто источником, а инструментом, — в его голове складывался план, — Хорошо, — Алекс кивнул. — Тогда я тебе скажу, что ты сделаешь. Ты вернёшься к графу Шталю. И ты ему расскажешь всё, что он хочет услышать. Но не всё, что есть на самом деле.

— Что я должен сказать? — спросил он. Алекс усмехнулся, потому что он, майор Вершинин, человек, который пятнадцать лет работал в среде, где дезинформация была не исключением, а правилом.

Он, посмотрев на Петера, тихо произнёс, что тот расскажет графу Шталю, что барон — слаб, что барон — не опасен, что у барона — несколько десятков крестьян, что у барона — нет оружия, что у барона — нет стали, что барон — просто мальчишка, который играет в войну,

— А если он не поверит? — спросил он.

— Поверит, — Алекс кивнул. — Потому что он, граф Шталь, хочет поверить. Потому что он, граф Шталь, думает, что мы — слабые. Потому что он, граф Шталь, хочет, чтобы мы были слабыми.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю, как вы велите. Но вы должны понять, что если граф Шталь, мой господин, поймёт, что я его обманул, то он, граф Шталь, меня убьёт. И медленно.

— Я знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому ты должен будешь сделать всё, чтобы он не понял. И я, Петер, помогу тебе. Потому что если ты сделаешь всё правильно, то граф Шталь, твой господин, не только не убьёт тебя, но и наградит,

— А если я сделаю всё неправильно? — Петер посмотрел на него.

— Тогда ты умрёшь, — Алекс произнёс это спокойно, без пафоса, как констатирует факт. — Но не от руки графа Шталя. А от моей. Потому что если ты, Петер, меня обманешь, если ты, Петер, расскажешь графу Шталю правду, если ты, Петер, предашь меня, — тогда я, барон Алекс фон Верн,найду тебя. И тогда тебе будет хуже, чем если бы тебя убил граф Шталь.

Петер ушёл на рассвете,

— Ты его отпустил, — сказала Грета тихо. — Ты мог его убить. Ты мог его бросить в тюрьму. Но ты его отпустил.

— Да, — Алекс кивнул. — Потому что мёртвый шпион — это мёртвый шпион. А живой шпион, которого мы отпустили, — это инструмент. И этот инструмент, если мы сможем его использовать правильно, может изменить всё.

— А если он нас предаст? — Грета посмотрела на него. — А если он расскажет графу Шталю правду?

— Не расскажет, — Алекс произнёс это спокойно— Потому что он, Петер, не дурак.

— Ты в этом уверен? — Грета посмотрела на него.

— Нет, — Алекс усмехнулся. — Но я готов рискнуть. Потому что так мы получим важнуюинформацию.

— Какую информацию? — Грета нахмурилась.

— Что мы можем узнать? — Грета посмотрела на него.

— Мы можем узнать, что граф Шталь задумал. Мы можем узнать, когда он придёт. Мы можем узнать, сколько у него людей. Мы можем узнать, где он их собрал. Мы можем узнать, с кем он ведёт переговоры. Мы можем узнать всё, что нам нужно, чтобы не просто выжить, а победить.

В дверь постучали. Через секунду в нее вошел взволнованный Бреннер. Он четко доложил, что за стеной в подвале нашли нечто непонятное. Что-то металлическое. Но это , что-то , как он догадывается- это то, что Алекс искал.

ГЛАВА 19. ПОРОХ

Алекс спустился в шахту вместе с Бреннером и Хансом. Они шли по штольне , поддерживаемой дубовыми брусьями. Они миновали рельсовый путь, по которому пустые тележки стояли в ожидании загрузки. Потом дошли до того места, где рабочие остановились вчера. Алекс посмотрел на стену, которую они обнажили. Он тотчас почувствовал, как Резонанс отозвался в нём сразу. Это был удивительный голос, тем странный, что имел почти музыкальное звучание. Это звучание Алекс научился различать за последние недели. Алекс молитвенно приложив руку к камню. Медленно закрыл глаза. И наконец-то смог увидеть все ,что было за стеной. Что было скрыто для других.

За стеной была пустота точнее небольшая комната. Ее размеры были ничтожны и в этой комнате, на каменном постаменте, стояло что-то металлическое, не большое. Размером с человеческую голову. Это что-то ритмично вибрировало. Движения и вибрация шли не от внешнего воздействия. Это нечто жило и двигалось само по себе, как будто оно дышало. Алекс, почувствовав это, понял, что это — то, что искал его отец, то, за что его убили. Это то самое нечто, что граф Шталь хотел получить любой ценой. Алекс , открыв глаза, посмотрел на Ханса, и увидел в его лице то же выражение, которое было и у него, выражение понимания того, что они нашли то, что искали.

— Что это? — Бреннер, стоявший рядом, посмотрел на него, и в его голосе было не любопытство, а тревога.

— Не знаю, — Алекс покачал головой. — Но это — то, что искал мой отец. И то, за что его убили.

— И что мы будем делать? — Бреннер посмотрел на стену. — Сломаем?

— Нет, Не сейчас. Потому что если мы вскроем, то мы потратим время, а времени у нас нет. Сначала займемся пушками. Потом этим.

Бреннер кивнул. Он понимал, что барон прав, что сначала нужно выжить, а потом — разгадывать тайны.

Порох он начал делать на следующий день. Технология была совершенно другой, чем было принято в империи. В его мире 21 века, порох был не просто смесью серы и селитры, а точной наукой, где каждая пропорция была выверена. Каждое зерно смеси было одинаковым. Имперский порох был по большей части грязным. слабым и непредсказуемым.

Алекс собрал тех, кто должен был работать, — Ханса, который понимал в химии больше, чем кто-либо в Вернштейне, Ирму, которая, как он понял, чувствовала не только живое, но и химические процессы, и двух крестьян, самых толковых, которых Матиас выделил для этой работы. Всех их он собрал той комнате, которую он превратил в лабораторию. И эта комната была далёкой от жилых помещений, она имела толстые стены, сбыла оснащена вентиляцией. И вообще все было продумано так, чтобы, если что-то пойдёт не так, взрыв не уничтожил весь замок, — он, собрав их, объяснил, что они будут делать, и что они будут делать не так, как делали другие, а так, как он, барон, знает.

— Сначала мы сделаем такой уголь, который на нужен. Для этого мы возьмём ольху, потому что ольха — лучшая для пороха. Потом мы обожжём её без доступа воздуха. — Потом, мы очистим серу. Мы отделим чистую серу от грязи. Для этого ее придется выпарить. Так мы сможем получить серу, которая будет гореть ровно. Эх, сюда бы пару тон аммонита- помечтал он. Мы бы уничтожили наших врагов очень быстро. Ну да, что там мечтать о пустом.

— А затем мы очистим селитру. Мы растворим её в воде, мы отфильтруем и выпарим ее. Ханс кивнул, и крестьяне, стоявшие рядом, тоже кивнули — И потом, — Алекс посмотрел на них внимательно , — мы все это правильно смешаем. Вот так и будем действовать, друзья. Семьдесят пять частей селитры, пятнадцать частей угля, десять частей серы. Повторяю, не на глаз, а точно. И мы не просто смешаем, а мы сделаем густое , очень густое тесто. Это тесто нам придется продавить через специальное решето. Такмы получим зёрна одинакового диаметра.. А когда они высохнут, будут гореть не так, как горит обычный порох, а так, как горит порох, с которым можно побеждать.

Работа закипела. Алекс, работая рядом с Хансом и Ирмой, чувствовал, как тело, непривычное к такой работе, начинает болеть. А его руки, непривычные к химии, покрываются ожогами. Глаза, непривычные к дыму, слезятся. Но Алекс не смел не останавливаться. К вечеру первого дня у них был первый уголь, ольховый, лёгкий, горевший быстро и ровно. А к вечеру второго дня у них была первая сера, очищенная, жёлтая, пахнущая резко, но не тухлыми яйцами, а чем-то другим. И запах этот Алекс, майор Вершинин, узнал сразу. К вечеру третьего дня у них была первая селитра, сухая, белая, кристаллическая, и он, посмотрев на неё, понял, что они на правильном пути, и что если они продолжат, то через неделю у них будет первый порох.

Но прежде, чем думать о порохе, нужно было думать о том, что с этим порохом делать, и он, понимая это, понимая, что порох без пушек — это не оружие, а просто химия, — он, сел за чертежи, и начал проектировать пушки, не те, что были в этой империи, не осадные монстры весом в тонны, которые перевозили на двадцати лошадях, и которые стреляли раз в час, а те, что были в его мире, в мире двадцать первого века, лёгкие, мобильные, стрелявшие быстро, и которые, если он сможет их сделать, дадут ему преимущество, которое граф Шталь не сможет компенсировать никаким количеством наёмников.

Он чертил. Ханс, стоявший рядом, смотрел на чертежи. В его глазах, проступало что-то похожее на изумление, на то изумление, которое бывает у людей, когда они видт что-то гениальное.

— Это... — Ханс покачал головой. — Это невозможно.

— Возможно, — Алекс посмотрел на него. — Если мы сделаем ствол из нашей стали. Если мы сделаем лафет из дуба. Если мы сделаем колёса меньше, чем обычно. А главное-мы сделаем всё это точно, по чертежу, без отклонений.

— Но это... — Ханс посмотрел на чертёж внимательно . — Это будет стрелять? — Будет, — Алекс кивнул. — И не просто стрелять, а стрелять далеко, и точно, и быстро.

— Хорошо, молодой барон, — сказал он. — Я начну делать ствол. Но вы должны понимать, что если мы ошибёмся, если мы сделаем не так, как вы сказали, — то пушка взорвётся, и мы все умрём рядом с ней. — Я понимаю, — Алекс кивнул. — Поэтому мы будем делать точно. Первый порох они получили через неделю. Он поджег его и весело посмотрел на своиз соратников — Это... — Ханс покачал головой. — Это не порох. Это — огонь. — Это — порох, — Алекс усмехнулся. — Но не тот, что делают другие. А тот, что делаем мы. И теперь — пушки. Они начали делать пушки на следующий день, и Ханс, взяв первую заготовку стали, ту самую, что они выплавили в прошлой неделе, сталь, в которой не было дефектов, в которой углерод был распределён идеально, — он, начав ковать, работал не так, как работал раньше, а так, как велел барон, точно, по чертежу, без отклонений, и Алекс, стоявший рядом, чувствовал Резонансом, как металл откликался на удары молота, как он, металл, становился тоньше, длиннее, круглее, и как он, металл, начинал принимать ту форму, которую барон задумал.

Через три дня ствол был готов, и Алекс, взяв его, осмотрел, и увидел, что ствол — такой, каким он должен быть, не идеальный, потому что идеального в этом мире, с его примитивными инструментами, быть не могло, но достаточно хороший, чтобы выдержать выстрел, и чтобы пуля, вылетев из него, полетела туда, куда он, Алекс, захочет.

— Лафет? — он посмотрел на Матиаса.

— Готов, — Матиас кивнул. — Дубовый, как вы велели. Колёса — меньше, чем обычно. Всё — по чертежу.

Они вместе поставили ствол на лафет. Потом закрепили его. Проверили , что всё держится, что всё на месте. Алекс, посмотрев на пушку, на эту маленькую, лёгкую, мобильную пушку, которая весила не тонну, а всего сто килограммов, которую могли перевозить две лошади. Тогда Алекс понял, что они сделали почти невозможное.

— Несите на поле, — сказал он взволновано.— Сейчас проверим.

Поле, на которое они вынесли пушку, было тем самым полем, где Бреннер тренировал крестьян, где они стреляли из нарезных стволов, и где, теперь, они должны были испытать пушку, и когда они, поставив пушку, когда они, зарядив её, когда они, направив её на мишень — деревянный щит, укреплённый камнями, — тогда Алекс, посмотрев на Бреннера, тихо сказал, что отойдите, и Бреннер, кивнув, отвёл людей назад, и когда они, отойдя на сто шагов, когда они, укрывшись за складками местности, — тогда Алекс, взяв фитиль, поджёг его, и отбежал, и когда фитиль, догорев, когда порох, вспыхнув, когда пушка, грохнув, — тогда он, увидел, как пуля, тяжёлая, железная, ударила в щит, и как щит, который, как он думал, выдержит, — как щит разлетелся на щепки, и как камни, которыми он был укреплён, разлетелись в стороны, и как земля, на месте, куда ударила пуля, взрылась, и как яма, которую она оставила, была такой, какой он, Алекс, не ожидал увидеть.

Бреннер, стоявший рядом, смотрел на это, и в его глазах, в глазах человека, офицера с десятилетним стажем, человека, который видел много сражений, который видел, как стреляют пушки, — в его глазах было то выражение, которое Алекс уже видел, выражение человека, осознавшего, что мир, в котором он жил, только что изменился.

— Это... — Бреннер не нашёл слов. — Это невозможно.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Это просто другая физика.

— Но... — Бреннер посмотрел на пушку. — Это — маленькая. Её могут перевозить две лошади. И она стреляет так, как стреляют большие пушки.

— Да, — Алекс кивнул.

— С этим мы остановим армию, — Бреннер произнёс это тихо, но в голосе его слышалась та сталь, которую он научился вкладывать в слова.

— С этим мы изменим правила войны, — Алекс посмотрел на него. — И все нас возненавидят.

Бреннер посмотрел на него странно, но не стал спрашивать, что значит «все нас возненавидят», потому что он, за десять лет службы, научился не задавать вопросов, на которые не готов услышать ответ, и он, вместо этого, сказал, что они должны сделать больше пушек, что они должны сделать десять, двадцать, пятьдесят, и что тогда, когда граф Шталь придёт, он, граф Шталь, пожалеет, что пришёл.

— Сделаем, — Алекс кивнул. — Но сначала наляжем на порох. Нам нужно много пороха. Потому что пушки без пороха — это просто железо.

Вечером во двор замка въехал гонец. Он передал Алексу письмо, которое велел прочесть незамедлительно. Алекс взломал печать и прочел вежливое послание от имперского канцлера. Их него следовало, что Алекса срочно ждут при дворе.

ГЛАВА 20. ЛЮБОВЬ И СТАЛЬ

Бреннер, отпустил людей на завтрак. А сам молодцевато стоял у пушки и курил трубку. Он глядел на неё с тем выражением, которое бывает у людей представление о мире у которых только что изменилось. Он думал о том, что у него теперь есть не просто пушка, а возможность изменить правила войны. И это самое неописуемое наслаждение для боевого офицера. И каждый настоящий вояка может понять его. Алекс сидел у себя в кабинете. и что-то обдумывал. Что-то записывал на листе пергамента.

Ирма вошла к Алексу без стука, как входила теперь всегда, потому что за последние недели между ними установилось то негласное понимание, которое бывает у людей, переживших вместе больше, чем принято переживать за целую жизнь. Она, войдя, остановилась у двери, и посмотрела на него, и в её взгляде было не то выражение, которое было вчера. Оно было совершенно другим.

— Мне нужно с тобой поговорить, — произнесла она, и в её голосе не было той робости, которая была раньше,

— О чём? — спросил он, понимая, что сейчас она скажет что-то важное. Может быть, важное для них обоих.

— О пушке, неожиданно выпалила Ирма. Потом она шагнула ближе, и в её глазах блеснуло что-то похожее на вызов. — О том, что ты сделал вчера, Алекс. и о том,что ты собираешься делать дальше.

-Что ты хочешь спросить о пушке?— Пушка — это великолепная защита, — произнёс он наконец. — Без неё мы не выживем, без нее нет смысла начинать войну. Без нее мы обречены на медленную смерть. Или от вылазок людей Шталя, или постепенно от голода.

— А если у нас будут пушки? — Ирма посмотрела на него прямо. — Ты думаешь, Шталь остановится?Нет, Алекс. Он придёт с большим войском. Он приведёт тех, кто умеет воевать с пушками. И тогда погибнут не только наши враги, но и наши люди. И тогда на твоей совести будут не только жизни тех, кого ты спас, но и жизни тех, кого ты убил.

— Я не хочу убивать, Я хочу, чтобы мы выжили. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Я хочу, чтобы Грета, Ханс, Бреннер, Матиас, все, кто поверил мне, кто пошёл за мной, — чтобы они жили. И если для этого нужно сделать пушки. То я сделаю эти смертоносные пушки. Я не остановлюсь! И если для этого нужно убивать, я буду убивать. Но я не хочу этого. Я просто буду вынужден делать это ради вас. ради тебя, Ирма.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты будешь делать пушки. Ты уже делаешь нарезное оружие. Ты делаешь то, что нужно, чтобы мы выжили. Но я буду делать то, что нужно, чтобы мы остались людьми. Ты понимаешь меня? — Я принимаю это, — сказал он. — И я не прошу тебя подчиняться. Я прошу тебя быть рядом. Потому что без тебя — я не справлюсь. Вернее, мы не справимся. Ты очень нужна здесь и сейчас. Она посмотрела на него долго, молча, и в её глазах, в глазах женщины, которая, за свою короткую, но тяжёлую жизнь, видела слишком много мужчин, которые хотели, чтобы она подчинялась.

Эти мужчины хотели, чтобы она была удобной, даже податливой. Они хотели, чтобы она была тем, чем они хотят её видеть. Но у Алекса было все совершенно по-другому. Он смотрел на нее такими глазами, как смотрят когда любят. Ирма хорошо это понимала.

Разговор прервал Йорг, который, вбежав в комнату, с лицом, на котором не было ни усталости, ни страха, а только та сосредоточенность, которая бывает у людей, видящих, что случилось что-то срочное, тихо произнёс, что на руднике — несчастный случай, что обрушилась часть штольни. Под завалами осталисьтрое рабочих. Они, может быть, ещё живы. Но им нужна помощь , без помощи они не выберутся.

Алекс, не раздумывая, вскочил.

Они бежали по двору, и за ними — Йорг, и ещё двое крестьян, с лопатами, с ломами, с тем, что могло помочь разобрать завал. Когда они, добежали до рудника, то увидели, что это не просто завал. Они увидели, что это очень серьезно. За рухнувшими камнями, в темноте слышны голоса, слабые, еле различимые. Это значит, что те, кто под завалом, — живы. И их нужно спасть быстро и осторожно, чтобы не обрушить остальную часть штольни.

Алекс, приложил руку к камням. Он закрыл глаза. Он очень быстро почувствовал, как Резонанс отозвался в нём сразу, не эхом, а голосом, тем странным, почти музыкальным звучанием, которое он научился различать за последние недели. Резонанс давал ему возможностьчувствовать структуру камней. Алекс понимал как они лежат друг на друге, как они держатся, где — слабое место, где — сильное. Как вести работы, чтобы часть штольни осталась целой и не прогребла под собой этих троих несчастных. Он открыл глаза, и посмотрел на крестьян. Он быстро объяснял им, чтобы они били вот здесь, и вот здесь. И главное, чтобы они, не трогали остальное. Иначе все погибнут.

Крестьяне, не спрашивая, как он это узнал, начали бить. Алекс, стоя рядом, чувствовал Резонансом, как камни, один за другим, начинают двигаться. Они, медленно, неохотно, но начинают уступать. Проход, медленно, но верно, начинает открываться. Через десять минут первый камень, большой, тяжёлый, упал в сторону. Вот и проход, наконец, открылся. Они, вошли внутрь и увидели троих рабочих, заваленных камнями, но живых. Ирма подошла к ним. И с помощью резонанса увидела, где и что у них сломано.

Это была тяжёлая работа. Ирма побледнела. Её руки дрожали, её дыхание становилось прерывистым. Но она делала свою работу.

Вечером они были вместе.

— Ты был прав, — произнесла она. —Я все думала о компромиссе. Мы — не должны выбирать между оружием и исцелением. Мы — должны делать и то, и другое.

— Да, — Алекс кивнул. — И мы — будем делать и то, и другое. Потому что мы — не просто барон и знахарка. Мы союзники и друзья. А друзья делают все, что необходимо друг другу.

— Алекс, — произнесла она тихо. — Я... я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, выживем ли мы. Я не знаю, победим ли мы. Но я знаю одно — я хочу быть рядом. Я просто буду рядом.И мне больше ничего не надо от тебя Я просто буду. С тобой. До конца.

— И я, — сказал он тихо. — До конца.

Она шагнула ближе, и он, обняв её, почувствовал, как её тело, тёплое, живое, прижимается к его телу. Как её руки, обнимают его.

Они стояли так, долго, молча, и в этом молчании было всё, что нужно было сказать. А также много того, что не нужно было говорить. Ведь в такие моменты слова — не всегда нужны, и потому что иногда, самое важное, что можно сказать, — это просто быть рядом, и просто держать, и просто знать, что ты — не один.

Но прежде, чем они успели насладиться этой тишиной, этим моментом, — в дверь постучали.

Это был Бреннер, с лицом, на котором не было ни усталости, ни страха, а только спокойная сосредоточенность. Он сообщил, что шпион Петер вернулся. И у него письмо, которое барон должен увидеть немедленно

ГЛАВА 21. ПИСЬМО ИЗ ТЕНИ

Письмо было запечатано сургучом чёрного цвета. Когда Алекс, взяв его в руки, он почувствовал он, холодный и гладкий, лежит на его ладони. Это было очень неприятно . Хотя, подумаешь- просто застывший сургуч. Алекс понял, что это письмо было от того, кто хотел остаться в тени. А тот , кто хочет остаться неизвестным, тот может быть очень опасен.

Он разломил печать. Развернув пергамент, посмотрел на строки, написанные мелким, убористым почерком. Алекс сразу увидел, что письмо было написано не на том языке, на котором говорили в империи. Это было гортанное наречие ,на котором говорили в южных королевствах. Это, само по себе, было уже заявлением, что он, должен был быть осторожен, Те, кто пишет на языке врага, обычно имеют причины, которые не совпадают с интересами империи. И эти причины, могут быть опасными.

— Кто принёс? — спросил он, и в его голосе не было ни удивления, ни страха.

— Гонец, — Бреннер покачал головой. — Молодой парень. Сказал, что его послали передать письмо лично вам. Он получил хорошую плату, от того кто велел его передать вам.

— И ты его отпустил? — Алекс посмотрел на него пристально.

— Да, — Бреннер кивнул. — Потому что если бы я его задержал, то тот, кто его послал, узнал бы, что мы подозреваем что-то. Тогда он, либо исчез бы, либо прислал бы другого. А этого мы , по крайней мере, теперь знаем.

Алекс не мог не согласиться с правотой Бреннера.

Алекс быстро прочел письмо и руки его непроизвольно напряглись.

— Прочти, — он протянул письмо Бреннеру. Бреннер читал более внимательно. Было понятно, что это занятие для него не слишком привычно.

И не входит в круг каждодневных. По мере прочтения лицо его менялось. Смысл слов постепенно доходил до него. Он понимал, что мир начал меняться. И он предлагает им шанс, упустить который нельзя — Кто? — Бреннер посмотрел на него. — Канцлер. Но не тот канцлер, который послал нам приглашение на аудиенцию. А другой. Тот, о котором мы, не знали. Тот, который, видимо, существует в тени, и который имеет свои цели, и который хочет, чтобы мы, стали его инструментом. Бреннер молчал, обдумывая услышанное . В его глазах возникало понимание, что они ввязались не просто в земельный спор. Тут будет заваруха куда масштабнее. — И что мы будем делать? — спросил он наконец. — Мы поедем в столицу. Но не так, как планировали, но не как просители. А как игроки. И мы, будем играть по своим правилам. Мы предложим столичным снобам свой расклад. Понимаешь, Бреннер. Му теперь будем делать то, что мы, считаем нужным, и мы, не будем подчиняться никому, ни канцлеру, ни Шталю, ни тому, кто написал это письмо. Пойми, если мы, подчинимся, то мы, потеряем то, что мы, построили, и что мы, не имеем права потерять.

Подготовка к поездке заняла три дня. Эти три дня Алекс, работая не покладая рук, сделал всё, что мог. Он хотел оставить Вернштейн в состоянии, в котором он, мог бы продержаться без него. Если что-то пойдёт не так, и он, понимая это, понимая, что поездка в столицу — это не просто путешествие, а риск. Этот риск, может быть, не оправдается. И елс он не вернется, Вернштейн должен быть в состоянии выжить без него.

Он оставил Бреннера командующим. Он объяснил ему, что он, должен делать, если Алекс, не вернётся через месяц.

— Если я не вернусь, — то ты, продолжаешь делать то, что мы, делали. Ты, продолжаешь строить. Ты, продолжаешь учить. Ты, продолжаешь готовить людей к тому, что Шталь, придёт, и что он, придёт с большим войском, и что он, не остановится, пока не заберёт всё, или пока не будет остановлен. Ты должен продержаться месяц. И если я вернусь мы продолжим вместе. А если не сможешь продержаться, то ты долженувести людей в горы, в те места, которые я, показал тебе на карте. Ты просто прячешься там и ждёшь. А главное - ты не сдаёшься.

Бреннер кивнул, и в его глазах, в глазах человека, офицера с десятилетним стажем, человека, который видел много войн, который видел много поражений, который видел много смертей, — в его глазах было не страх, а решимость, та решимость, которая бывает у людей, когда они, после долгого сомнения, наконец-то делают выбор, и которые, сделав этот выбор, готовы идти до конца.

— Я, продержусь, — сказал он. — А если не смогу, то я, уйду в горы. И я, буду ждать. И я, не сдамся. Я никогда больше не отступлю и не побегу. Верьте мне , Барон.

Гретта, которая стояла рядом, обняла Алекса.

— Береги себя, — произнесла она тихо. — И вернись. Пожалуйста. Без тебя все будет кончено. Я стану рабыней Шталя.

— Вернусь, — Алекс смотрел прямо ей в глаза. — Потому что у меня, как ты понимаешь, нет выбора. Потому что если я, не вернусь, то всё, что мы, построили, будет напрасно.

Ирму он нашёл в её комнате, и когда он, войдя, когда он, увидев её, сидящую у окна, с книгой в руках, с лицом, на котором не было ни страха, ни слёз, а только та спокойная сосредоточенность, которая бывает у людей, понимающих, что они, должны отпустить того, кого они, любят. Он тихо подошёл к ней, взял нежно за руку. И не стал ничего говорить ей. Просто нежно смотрел ей в глаза И в её глазах, в глазах женщины, которая видела слишком много мужчин, которые уходили, которые не возвращались, которые оставляли её. И в её глазах было не осуждение, не гнев, а боль. Та боль, которая бывает у людей, понимающих, что они, не могут изменить ничего. И они не хотят удерживать своего мужчину от того, от чего его нельзя удержать. и что проявить эгоизм в этой ситуации, это значит предать любовь. Вот так рассуждала эта удивительная девушка. — Я, знаю, — произнесла она тихо. Я, знаю, что ты, можешь не вернуться. И если ты не вернёшься, я продолжу жить, так как ты меня научил

— Я, вернусь, — сказал он. — Потому что у меня, есть причина вернуться. Потому что здесь, — ты. Она шагнула ближе, и он, обняв её, почувствовал, как её тело, тёплое, живое, прижимается к его телу. Он чувствовал, как он хочет вернуться. Они стояли так, долго, молча, и в этом молчании было всё, что нужно было сказать. А можно было и вовсе не говорить ,потому что слова — не всегда нужны. Утром следующего дня Алекс, Йорг. И еще пять крестьян выехали их ворот замка. За их спинами остались пушки, которые Алекс отлил. и это внушало надежду.

Столица показалась из-за холма серой, громадной, дымящей, и когда Алекс, въезжая в неё, когда он, посмотрев на улицы, на дома, на людей, — он, почувствовал, как что-то сжалось в груди, как будто он, входил не просто в город, а в ловушку.

Они остановились в той же гостинице, в «Чёрном орле». Алекс вошел в номер. Все вокруг казалось подозрительным. И он должен быть осторожным.

Йорг вошел следом за ним..

— Молодой барон, — произнёс он тихо. — Здесь, не так, как в Вернштейне. Здесь, стены имеют уши. Здесь, люди имеют лица, но я не уверен, имеют ли души. Любой, кто улыбается вам в лицо. возможно , в следующий миг вас убьет.

— Я, знаю, — Алекс кивнул. — Поэтому мы, будем осторожны. Поэтому мы, не будем доверять никому. А главное не будем никому подчиняться. Это приказ , Йорг.

Йорг кивнул. И вышел вон.

Через минуту в дверь постучали. Это был не вернувшийся Йорг. Это была женщина.

— Барон фон Верн, — произнесла она, и в её голосе не было ни подобострастия, ни высокомерия, а только та лёгкая ирония, которая бывает у людей, знающих себе цену. — Я, рада, что вы, вернулись.

— Баронесса фон Альт, — Алекс встал, и когда он, поклонившись, когда он, посмотрев на неё, — он, увидел в её глазах то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что они, играют в игру, и которые, понимая это, готовы идти до конца. — Я, тоже, рад. Но я, должен спросить — откуда вы, знаете, что я, здесь?

— В столице, знают всё, барон, — она усмехнулась. — Особенно то, что хотят скрыть. И я, узнала, что вы, приехали, потому что я, следила за вами. Потому что я, знаю, что вы, не просто барон. Потому что я, знаю, что вы, сделали в Вернштейне. И потому что я, хочу, предложить вам, сделку.

— Какую сделку? — Алекс посмотрел на неё.

— Ту, о которой вы, не ожидали, — она шагнула ближе. — Ту, которая, изменит всё.

Глава 22 ПЕРВЫЕ ПОСТАВКИ

Двести стволов дружно лежали на стеллажах в оружейной комнате замка. они были выстроены в ровные ряды. Каждый имел нарез , сделанный Резонансом, каждый был с замком, собранным по новой системе взаимозаменяемых деталей. Каждая фузея была с ложей из ореха, пропитанного льняным маслом. Алекс провёл рукой по холодному металлу, и в груди у него сжалось. Это была и гордость, и волнение от того, что он сделал такое дело, которой могло изменить мир. Волнение также было от того, что это изменение могло быть совсем не добрым.

Ханс стоял рядом и смотрел на стволы с тем выражением, которое бывает у старых мастеров, тогда когда они видят, как много лет они делали свое дело. А вот явился кто-то и мгновенно превзошел их. Но в данном случае Ханс был очень этому рад.

— Это только половина, — произнёс он тихо. — Ещё триста нужно сделать. А каждый ствол — три дня работы. Триста стволов — это девятьсот дней. У нас нет девятисот дней, молодой барон.

— Справимся, — Алекс кивнул. — Потому что выбора нет. Если не справимся, Шталь придёт и заберёт всё.

Он позвал Бреннера. Тот вошёл, посмотрел на ряды стволов. В глазах офицера с десятилетним стажем, который видел много войн и много смертей проступила та решимость, которая бывает у людей, сделавших выбор и готовых идти до конца.

— Поведёшь конвой в столицу, — сказал Алекс. — Посылаем туда Двести стволов — они предназначены Катерине фон Альт. Это наша часть сделки. Без неё мы не получим ни денег, ни связей, ни защиты.

— Сколько людей вы мне выделите? — спросил Бреннер.

— Пятьдесят. Тридцать стрелков с нарезными стволами. Десять пиконосцев. Десять возниц с лошадьми и телегами. Ты будешь ими командовать.

Бреннер молча согласился.

— А если перехватят? — спросил он.

— Тогда будешь сражаться. Будешь проверять на практике мою тактику, которой я тебя научил. Твоя сила- смена огневых позиций.

Бреннер нахмурился. Он уже слышал эти слова, но не до конца понимал, что оно значит.

— Объясни, — попросил он.

— Ты будешь копать окопы. Неглубокие, но достаточные, чтобы люди могли лечь и стрелять, укрывшись от пуль. Телеги поставишь не в линию, а полукругом. Стрелков — в две линии. Будешь менять их каждые десять выстрелов. Стрелять они будут не по твоей команде, а когда видят доступную им цель . Тогда и получаетсяне наугад, а точно. Так, чтобы каждый выстрел был не просто выстрелом, а убитым противником.

Бреннер слушал, и в его глазах проступало изумление. Он, офицер с десятилетним стажем, видевший много тактических приемов , понимал: Эта система ведения боя неотразима. Воинов которые ее применят ,совершенно невозможно одолеть. И эта система, если он сможет её использовать, может спасти их всех .

Подготовка заняла два дня. Бреннер не торопясь выбирал людей. Он выделил самых толковых, самых выносливых, самых надёжных. Затем разбил их на три группы и объяснил, что они будут делать. Для крестьянских мозгов он сумел донести премудрости нового боя, которым сам недавно обучился у Алекса. Это было очень непросто.

Конвой выехал на рассвете. Бреннер, сидя на лошади впереди колонны, посмотрел на людей, на телеги, на стволы, укрытые брезентом, и почувствовал ту тяжесть, которая бывает у людей, понимающих, что они несут на себе не просто оружие, а судьбу. Дорога до столицы занимала пять дней. Бреннер разбил путь на этапы, решил двигаться не быстро, а осторожно, останавливаться в укрытых местах, не идти в темноте. Он делал всё возможное , чтобы не попасть в засаду. Первый день прошёл спокойно. Остановились на ночёвку в маленькой деревне на полпути. Бреннер выставил дозор, уложил людей спать. Затем сам сел у костра. Второй день тоже прошёл спокойно. Остановились в лесу, у маленькой речки. Бреннер снова выставил дозор, снова уложил людей, снова сел у костра. И снова думал о том, что должен быть осторожен, что Шталь обязательно пошлёт людей, и что они могут быть перехвачены. На третий день всё изменилось. Они выехали на дорогу, двинулись вперёд, проехали несколько километров. Бреннер посмотрел вперёд — и увидел, что дорога сужается, что по обе стороны стоят деревья, высокие, густые. И что-то сжалось у него в груди — не от страха, а от того предчувствия, которое бывает у людей, понимающих, что они входят в ловушку.

Он остановил колонну.

— Копать окопы, — скомандовал он. — Телеги — полукругом. Стрелки — в две линии. Заряжай стволы.

Люди не спрашивали, почему. Они начали копать. Выкопали окопы — неглубокие, но достаточные, чтобы лечь и стрелять, укрывшись от пуль. Поставили телеги полукругом. Встали в две линии. Зарядили стволы.

И стали ждать.

Ждали недолго. Из-за деревьев впереди выскочили всадники — человек двадцать, может, тридцать. Увидев, что конвой остановился, что он готов к бою, — они не стали атаковать. Остановились, посмотрели на Бреннера, увидели в его глазах ту решимость, которая бывает у людей, готовых идти до конца. Развернули лошадей и умчались назад.

Бреннер понял: это была разведка. За ними придут другие. И этих других будет не двадцать, не тридцать, а больше. И они будут не просто всадниками, а пехотой. И они будут не просто нападать, а атаковать.

Они пришли через час.

Бреннер посмотрел на них — и увидел, что их не сто, не двести. Их было больше. Может быть, триста. Может быть, четыреста. И что-то сжалось у него в груди — не от страха, а от той тяжести, которая бывает у людей, понимающих, что они вошли в бой, из которого, может быть, не выйдут.

Но он не стал отступать. Не стал сдаваться. Посмотрел на людей — на их лица, на их глаза, в которых было не страх, а решимость.

— Стрелять, когда увидите цель, — скомандовал он. — Не наугад. Точно. Так, чтобы каждый выстрел был смертью.

Атакующие двинулись вперёд. Приблизились. Оказались в ста шагах.

Бреннер скомандовал огонь.

Тридцать стволов выстрелили одновременно. Тридцать пуль полетели в атакующих. Первые упали. Вторые, не успев затормозить, налетели на упавших. Атакующие начали останавливаться, прятаться, стрелять в ответ.

Пули, болты, стрелы летели в окопы. Попадали в землю, в дерево, в камень. Люди в окопах не поднимались, не высовывались. Стреляли лёжа. Точно. Так, как их научили.

Атакующие начали падать. Потом не выдержали и побежали.

Бреннер командовал хладнокровно и точно. Он велел первой линии отходить. Вторая по его команде начала стрелять. Вторая линия стреляла точно, так, как её научили. Атакующие падали ещё быстрее. Умирали и стонали.

Бреннер понял: они победили. Потому что стреляли. так как научил Алекс.

Но победа была не без потерь среди своих.

Пять убитых. Двенадцать раненых.

Бреннер посмотрел на убитых — на их лица, на их глаза, в которых уже не было ни страха, ни решимости, а только то спокойствие, которое бывает у людей, умерших быстро. И почувствовал ту тяжесть, которая бывает у людей, понимающих, что они отправили этих людей на смерть. И что эта смерть, может быть, не была напрасной. Но что она была. И что он должен был жить с этим. До конца своих дней.

До столицы дошли через два дня. Въехали в город, остановились у дома Катерины фон Альт. Бреннер сошёл с лошади, посмотрел на людей — на их лица, на их глаза, в которых было не торжество, не радость, а только та усталость, которая бывает у людей, переживших бой.

— Доставили стволы, — сказал он. — Мы выполнили приказ. Мы Не подвели Вас.

Катерина фон Альт вышла к ним. Посмотрев на потрепанных людей. она поняла, что они не просто привезли стволы. Они рисковали жизнью. Она прошли через бой.

— Благодарна вам, — произнесла она тихо. — Выполню свою часть сделки. Дам барону то, что он хочет. Я тоже вас не подведу.

— Рад, что выполнили приказ. Надеюсь, вы выполните свою часть.- ответила она . В её усмешке было что-то тёплое, почти нежное. — Выполню. Не подведу.

Слухи о «чудо-оружии Вернов» распространялись по столице как бродячий огонь. Они дошли вскоре до ушей тех, кто имел значение. И до ушей имперского канцлера. И до ушей графа Шталя. И все поняли: Верн — не просто опальный барон . И не просто представитель опального рода с конфискованными землями. Верны настоящая сила. И эта сила, если её не остановить, может изменить всё. Бреннер спокойно вернулся в Вернштейн и рассказа Алексу, все что с ними произошло. Алекс выслушал его и понял, что все было сделано не зря.

Глава 23 ГИЛЬДИЯ

Уголь кончился. Кузница остановилась. Наступила мертвая тишина.

Ханс стоял у погасшего горна, с кочергой в руке, и смотрел на пустые ящики, где ещё вчера лежали чёрные, блестящие брикеты древесного угля, лучшего в округе. Ониего закупали у лесничего графа Вальдена, человека, с которым старый барон дружил ещё до своего ареста. Но сегодня лесничий не прислал ни одной телеги. Зато Вместо него пришёл гонец. Это был молодой парень. Он выглядел испуганный и бледным. Он принес записку, написанную крупным, размашистым почерком. В ней говорилось, что поставки прекращаются. Гильдия кузнецов Карлсбурга запретила продавать уголь любому, кто работает с сталью, качество которой не проверено имперской службой. Такая сталь признается незаконной. Лесничему было разъяснено, что если он нарушит запрет, то его лишат лицензии. А его семью выгонят из их сторожки.

Алекс прочитал записку, резко смял её в кулаке.

-Что будем делать, Ханс?

Старик молчал. Но он понимал, что за этим запретом стоит обыкновенная вещь. Сильные всегда давят слабых. И с этим ничего нельзя поделать.

— Гильдия, — произнёс Алекс тихо. — Они решили, что мы слишком стали известны. Наша сталь лучшая в этом мире. Это несет им серьезную угрозу..

— Они всегда так делают, молодой барон, — Ханс вздохнул, опираясь на кочергу. — Гильдия кузнецов Карлсбурга контролирует у нас всё. Она может устанавливать правила на продажу руды, угля. Ты должен вступить в гильдию, или ты никто. А если ты в гильдии, но делаешь то, что им не нравится, тебя выкинут в три минуты. К тому же без согласия гильдии ты не можешь купить ничего. Ни угля, ни руды, ни даже гвоздей. — Значит, нам нужно стать кем-то без гильдии!, — Алекс повернулся к двери. — Или найти таких союзников, кто не боится гильдии. — Таких нет, — Ханс покачал головой. — Все боятся. Потому что гильдия может закрыть тебе доступ к рынкам. Может подкупить твоих поставщиков. И тогда ты разоришься. — Посмотрим, — Алекс вышел из кузни. Он знал, что Ханс прав. В его мире, в мире двадцать первого века, монополии тоже существовали, но там были антимонопольные законы, суды, конкуренция. Здесь же гильдия была законом. Вторым ударом стала руда. На следующий день Матиас привёз плохие новости. Шахта, которую они начали разрабатывать месяц назад, дала трещину. Потолочный свод рискует обвалиться.

И когда Матиас послал людей чинить его, они вернулись с пустыми руками. Поставщик крепёжного леса, тот самый, что поставлял дубовые брусья для штолен, отказался выполнять контракт. Причина была той же: давление гильдии. Это уже было признаком катастрофы.

— Они хотят нас задушить, — сказал Матиас, стоя перед Алексом в кабинете. — Они лишат нас угля. руды. Потом исчезнет еда. Они ждут, пока мы начнём голодать, пока рабочие начнут взбунтуются. Они хотят, чтобы мы приползли к ним на коленях и молили о пощаде.

— Они ошибаются, — Алекс сидел за столом, перед ним лежала карта империи. Она была вся исчерчена линиями торговых путей. Они просто плохо разбираются в экономике. Совсем ничего не понимают в логистике. Они думают, что мы зависим от Карлсбурга. А мы не зависим.

— Но откуда мы возьмём руду? — Матиас развёл руками. — Ближайшие рудники находятся в герцогстве Шталь. А дальние расположеныв герцогстве Нордмарк. До нихсотни километров. Дороги там совсем плохие. Перевозка очень дорогая. Гильдия контролирует в том числе и перевозчиков.

— Гильдия контролирует всех тех, кто боится ее, — Алекс поднял голову. — А есть те, кто не боится. Мы найдем тех, кого гильдия не устраивает. Кого она обманывает. Кто ее ненавидит.

— Кто?

— Независимые рудники в Нордмарке. Те, что добывают низкосортную руду, которую гильдия считает мусором. Для них эта руда — единственный способ выжить. И если мы предложим им цену выше, чем платит гильдия, и гарантируем сбыт, они согласятся.

— Но как мы доставим руду? — Матиас нахмурился. — Гильдия заблокирует дороги.

— Мы не будем везти руду через Карлсбург, — Алекс ткнул пальцем в карту. — Мы пойдём в обход. Через горы. По старым торговым путям, которыми пользовались контрабандисты. Это намного дольше. Это заметно дороже. И это совсем небезопасно.

— Это рискованно, барон. Горы опасны. Контрабандисты ненадёжны.

— Рискованно другое в нашей ситуации. Совсем рискованно это ждать, пока гильдия нас задушит, — Алекс встал. — А риск — это цена свободы. Найди мне контакты тех, кто готов работать с нами. Я сам поеду вести переговоры с ними .

— Вы? — Матиас удивился. — Лично поедете к контрабандистам?

— Лично, — Алекс кивнул. — Потому что только так они поймут, что наши намерения серьезны.

К тому же я все хочу видеть своими глазами.

Контакты нашлись быстро. Катерина фон Альт, получившая первую партию стволов и довольная качеством, прислала письмо с рекомендацией. В письме было имя: Герхард Вольф, владелец трёх небольших рудников в Нордмарке, человек, которого гильдия давно пыталась выжить с рынка, но который упорно держался, потому что умел находить выход из любых ситуаций.

Алекс встретился с Вольфом в небольшом трактире на границе герцогств, в месте, где закон империи заканчивался и начинался закон силы. Вольф оказался мужчиной лет пятидесяти, коренастым, с лицом, избитым ветром и солнцем, с руками, покрытыми шрамами от камня и металла. Он пил эль, пил много . Он смотрел на Алекса внимательно, без подобострастия. Но когда Алекс предложил ему контракт по поставке руды, он в ответ усмехнулся.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Знаю, — Алекс кивнул. — Ты тот, кого гильдия очень скоро уничтожит.

— И ты хочешь помочь мне? — Вольф сделал глоток эля. — Зачем это тебе?

— Потому что мне нужна руда, я тебе говорю это прямо и честно. — А тебе очень нужны деньги. И моя защита. тоже не будет для тебя лишней.

— Защита? — Вольф рассмеялся. — От кого? От гильдии? Ты думаешь, твой замок спасёт мои рудники?

— Нет, — Алекс покачал головой. — Мой замок не спасёт. Но моя сталь спасёт.

Он достал из сумки небольшой слиток. Не обычный, а тот самый, «резонансный», который они с Хансом выплавляли в последние недели. Сталь, в которую Алекс «вложил» свои свойства, сделав её невероятно прочной, лёгкой и устойчивой к коррозии. Слиток лежал на столе, тускло поблёскивая в свете свечи, и Вольф, посмотрев на него, перестал смеяться.

— Что это? — спросил он тихо.

— Будущее, — Алекс ответил. — Если ты согласишься работать со мной, я буду покупать у тебя всю руду, которую ты добудешь. По цене на двадцать процентов выше рыночной. Ты получишь мою защиту. Это может быть и военная и экономическая защита, если ты понимаешь о чем я говорю. Проще говоря, гильдия сразу отстанет от тебя.

Вольф молчал, обдумывая. Потом взял слиток, повертел его в руках, попробовал на зуб, даже постучал по нему ножом. Нож упруго отскочил, не оставив царапины. — Твердый, — произнёс он. — И совсем не хрупкий. Где ты взял такую сталь? — Извини, но это моя тайна, — Алекс улыбнулся. — Хорошо. Я согласен. Но у меня есть одно важное для меня условие. — Какое? — Я хочу знать, зачем тебе, барону, эта сталь. Гильдия боится не твоего оружия. Она боится того, что ты можешь делать то. что не могут другие. Я не хочу разрушить свою жизнь. связавшись с тобой. В тебе есть загадка, или целая тайна. и мне это не нравится.

— Эта сталь нужна для того, чтобы изменить баланс сил, — сказал он. — Чтобы те, кто сейчас внизу, могли подняться наверх. И чтобы те, кто сейчас наверху, поняли, что их власть не вечна. Вольф усмехнулся. Это была усмешка человека, который знал себе цену. — Звучит опасно. Даже очень опасно. Это пахнет чем-то мне неведомым. И это плохо. — Жизнь опасна, — Алекс пожал плечами. — Но скучная жизнь, согласись ещё хуже.

— Ладно, барон. Я согласен. Первая партия руды будет готова через неделю.

Через некоторое время стало понятно, что сделка с Вольфом решила проблему с сырьём, но создала новую. Гильдия, узнав о том, что Верны нашли нового поставщика, усилила свое давление. Теперь они бойкотировали не только уголь и руду. Они взялись за транспорт. Перевозчики отказывались везти грузы в Вернштейн. Их пугал гнев гильдии. И тогда Алекс сделал следующий шаг. Он создал собственную торговую сеть. И это было гениально. Сеть была эффективная, небольшая и секретная. . Он нанял тех самых контрабандистов, о которых говорил Матиасу. И они начали возить руду, незаконный уголь, инструменты, еду. В обход гильдии и в обход законов. Ио есть делать то, что они умели лучше всего. Гильдия была в ярости. Они пытались подкупить контрабандистов, угрожали им, нападали на караваны. Но контрабандисты были людьми, которые привыкли к опасности. И у них теперь было лучшее оружие — нарезные стволы, которые Алекс дал им в качестве аванса. И когда гильдейские наёмники пытались напасть на караван, они получали пулю в голову с расстояния в двести шагов. И это охлаждало пыл многих.

Но гильдия не сдавалась. И тогда Катерина фон Альт предложила Алексу встречу.

Она ждала его в своём особняке в столице, в комнате, увешанной гобеленами, с камином, в котором горел огонь, и с видом на город, который ночью светился тысячами огней. Она была одета в простое, но дорогое платье, с волосами, собранными в сложную причёску, и в её глазах было то выражение, которое Алекс уже узнавал: выражение хищника, который видит добычу.

— Вы молодец, барон, — сказала она, наливая ему вино. — Вы обошли гильдию. Вы нашли поставщиков. Вы создали сеть. Это впечатляет.

— Это продиктовано жестокой необходимостью, — Алекс принял тонкий бокал. — Гильдия хотела нас задушить. Мы просто не дали ей этого сделать.

— Но гильдия не остановится. Она будет давить на вас дальше. Она найдёт другие способы. И вам нужно что-то большее, чем союз с отчаянными контрабандисты. Вам нужна сила, которая сможет противостоять гильдии. и будет играть на их поле

— И что вы предлагаете? — Алекс сделал глоток вина. Оно было хорошим, терпким, с нотками вишни и гвоздики.

— Союз, — Катерина поставила бокал на стол. — Вот, что я вам настоятельно предлагаю .ПрочныйСоюз со мной. Заключив его, вы получите очень многое. В том числе , поддержку тех, кто стоит за мной. А это очень серьезные силы.

— А кто стоит за вами? — Алекс посмотрел на неё внимательно. Это был тонкий вопрос. От ее ответа зависело многое.

— Те, кто хочет перемен, — Катерина ответила уклончиво. — Те, кто устал от власти гильдий. Те, кто хочет, чтобы рынок был свободным. И те, кто готов платить за эту свободу.

— И какова цена? — Алекс знал, что бесплатных обедов на господских столах не бывает.

— Моя Цена —ваша сталь, — Катерина наклонилась к нему ближе. Она почти шептала— Та самая «резонансная» сталь. Слухи о ней уже наполнили Империю. Доносчики судачат о ней в уши своих господ. Для начала сделайте для меня партию. Очень небольшую. Пусть будет так: десять слитков по килограмму каждый.

Алекс нахмурился. Условия были так себе. Резонансная сталь была их секретом. Это был Их главный козырь. Сдавать такие козыри, то есть отдавать её кому-то, даже союзнику, было очень опасно.

— Зачем она вам? — спросил он прямо.

— Это не ваше дело, — Катерина улыбнулась, но в её улыбке не было тепла. — Ваше дело — поставить сталь. Моё дело — решить, что с ней делать.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Если я отдаю вам сталь, я должен знать, зачем. Потому что если эта сталь попадёт не в те руки, она может убить нас всех. И вы это прекрасно понимаете. Это важный вопрос. Поэтому все ваши карты должны быть раскрыты.

— Хорошо, — сказала она. — Я скажу вам. Но вы должны пообещать, что не расскажете никому. и никогда. Даже под страшными пытками.

— Обещаю, — Алекс кивнул.

— Эта сталь нужна для создания особого, никогда еще не существовавшего...инструмента, — Катерина выбирала слова осторожно. — Инструмента, который сможет резать не только металл, но и магию.

Алекс замер. Слова были понятны. Смысл их-нет

— Магию? — переспросил он.

— Да, — Катерина кивнула. — Есть люди, барон, которые считают, что Резонанс — это дар богов. А есть те, кто считает, что это проклятие. И те, кто хочет это проклятие снять. Моя... группа... хочет создать оружие, которое сможет нейтрализовать Резонанс. Чтобы защитить тех, кто не имеет дара, от тех, кто имеет. Вот я вам все и рассказала. Надеюсь, вы меня поняли. Надеюсь, что я не пожалею, о том что вам рассказала.

Алекс слушал, и в его голове складывалась картина. Группа, которая хочет нейтрализовать Резонанс. Это звучало как бред. Но если учесть, что Резонанс давал огромную силу, и что многие боялись этой силы, то идея становилась понятной. И опасной. Очень опасной.

— И вы думаете, что моя сталь поможет? — спросил он.

— Я знаю, что поможет, — Катерина улыбнулась. — Ваша сталь обладает свойствами, которых нет у обычной стали. Она взаимодействует с Резонансом иначе. И если мы сможем изучить это взаимодействие, мы сможем создать защиту.

Алекс молчал, обдумывая. С одной стороны, отдать сталь было рискованно. С другой стороны, союз с Катериной давал ему доступ к ресурсам, к информации, к влиянию, которого у него не было. Если он откажется, графиня может отомстить

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поставлю вам сталь. Но с одним условием.

— Каким?

— Я поставлю туда то, что я назову маячок, — Алекс произнёс это твердо.

— Маячок? — Катерина нахмурилась. Это что такое?

— В каждом слитке будет резонансная метка. И если вы попытаетесь использовать эту сталь против меня, или против моих людей, я узнаю об этом. И тогда наш союз закончится.

Катерина посмотрела на него, и в её глазах проступало уважение.

— Вы осторожны, барон, — сказала она. — Мне это очень нравится. Я согласна на ваше необычное условие.

— Тогда сделка заключена, — Алекс протянул ей свою руку.

Вернувшись в Вернштейн, Алекс сразу пошёл в кузню. Ханс работал у горна, плавя сталь для новых стволов.

— Ну как, молодой барон? Договорились?

— Договорился, — Алекс кивнул. —Теперь у нас будет все, что нам нужно.

— Отлично, — Ханс усмехнулся. — Значит, можем работать дальше.

— Да, — Алекс подошёл к наковальне. — Но сначала нам нужно сделать ещё одну вещь.

— Какую?

— Десять слитков резонансной стали, — Алекс посмотрел на Ханса. — Особых. Очень особых

Ханс нахмурился.

— Особых? В чём особенность?

— В том, что в них будет метка, — Алекс объяснил. — Метка, которую только я могу почувствовать внутренним зрением. И мы будем всегда знать, где находится эта сталь, и что с ней делают. Резонанс станет гарантом нашей безопасности.

Алекс взял кусок стали, положил его на наковальню. Онплотно закрыл глаза и сосредоточился. Он начал медленно и старательно направлять своё ощущение внутрь, создавая в центре слитка маленькую, почти невидимую точку искажения. Точку, которая теперь отзывалась только на его Резонанс.

Через час первый слиток был готов. Алекс открыл глаза, вытер пот со лба и посмотрел на Ханса.

— Готово, — сказал он.

Ханс подошёл, взял слиток, осмотрел его. Ничего необычного он не увидел. Казалось, что Алекс потратил столько сил зря.

— Выглядит как обычная сталь, — произнёс он.

— Так и должно быть, — Алекс улыбнулся. — Но для меня она совсем необычная.

— Начинай плавить остальные девять слитков , — сказал он Хансу. — У нас много работы. У нас большие планы, Ханс

Глава 24 СОВЕТ БАРОНОВ

Зал совета в замке Фалькенштейн был меньше, чем Алекс представлял себе, — низкий, с дубовыми панелями, потемневшими от времени, с окнами, в которых дрожало серое ноябрьское небо, и с камином, в котором трещали поленья, бросая на стены пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и тем особенным запахом, который бывает в помещениях, где веками собираются люди, привыкшие повелевать.

Алекс вошёл последним. Это был сознательный ход — Катерина фон Альт, сопровождавшая его в качестве «советника», шепнула ему ещё в карете, что в политике опоздание — не слабость, а демонстрация того, что у тебя есть дела поважнее, чем чужие собрания. Он не знал, насколько это правда, но доверился ей.

Двенадцать баронов сидели за длинным столом, покрытым зелёным сукном. Двенадцать — потому что в регионе оставалось двенадцать малых баронов, не считая Шталя, который был графом, и не считая самого Алекса, которого многие из них до сих пор считали мальчишкой, выжившим после казни отца.

Хозяин замка, барон Фридрих фон Фалькенштейн, сидел во главе стола. Это был человек лет шестидесяти, с седыми усами Его лицо походило на старый пергамент А глаза смотрели на Алекса с той вежливой настороженностью, которая бывает у людей, не знающих, чего ожидать от нового гостя.

— Барон фон Верн, — произнёс он, не вставая. — Мы очень ждали вас. Прошу покорно садиться.

Алекс поклонился емукак равный равному. Он сел на указанное место, у самого камина. Катерина осталась стоять за его спиной, как и подобает советнику.

— Я благодарен вам за приглашение, — начал Алекс учтиво и его голос прозвучал ровно, без дрожи. Но сердце в этот момент колотилось так, что он боялся, как бы это не было слышно. — И я понимаю, что моё появление здесь может вызвать вопросы. Я с вашей точки зрения, слишком молод. Мои земли достаточно малы. Мой род сейчас в опале. Но я пришёл не просить. Я пришёл предупредить.

Несколько баронов переглянулись. Один, толстый, с красным лицом, хмыкнул. Другой, худой, с острым носом, приподнял бровь. Третий — совсем молодой, может быть, ровесник Алекса, — смотрел на него с открытым любопытством.

— Предупредить? — переспросил фон Фалькенштейн. Так, как будто сразу не расслышал. — О чём, барон, вы нас хотите предупредить?

— О том, что произойдёт, если граф Шталь поглотит Вернштейн.

Алекс произнёс это тихо, но в зале стало так тихо, что было слышно, как трещат дрова в камине.И если это произойдет. то следующими в очереди будете вы.

Повисла гробоваятишина.

— Смелые слова, вы смелый человек!, — произнёс толстый барон, тот, что вначале хмыкнул. Его звали фон Грюнвальд, и Алекс знал, что он — один из самых богатых в регионе, но и один из самых трусливых. — Но чем вы можете подкрепить эти слова?

— Фактами, — Алекс кивнул. — Граф Шталь уже три года скупает земли вокруг своих владений. Не войной — деньгами. Долгами. Браками. Он загоняет мелких дворян в зависимость, а потом забирает их земли за бесценок. Три года назад в регионе было восемнадцать малых баронов. Сейчас — двенадцать. За последний год исчезли двое: фон Кляйн и фон Берг.Оба одновременно и «добровольно» продали свои земли Шталю. Потому что у них не было выбора. Фон Фалькенштейн нахмурился. — Это правда, — признал он неохотно. — Но что вы предлагаете? Мы не можем противостоять Шталю в одиночку. — Именно поэтому мы не должны быть в одиночку, — Алекс встал. — Я предлагаю союз. Неформальный. . Просто — договорённость. Если Шталь нападает на одного из нас, остальные приходят на помощь. Не войском — давлением. Экономическим. Политическим. Если нужно — военным. — И кто будет координировать этот союз? — спросил худой барон, фон Ротенбург. — Вы, барон фон Верн? Простите, но вам двадцать лет, и ваши земли — это замок на скале и двести крестьян. Алекс усмехнулся. Он ждал этого вопроса. — Нет, барон фон Ротенбург. Координировать будет совет. Ротация каждые полгода. Я не претендую на лидерство. Я претендую на то, чтобы быть услышанным. — И почему мы должны вас слушать? — фон Грюнвальд скрестил руки на груди. — Что вы можете нам дать? Алекс кивнул Катерине. Та шагнула вперёд и поставила на стол деревянный ящик, который несла с собой. Алекс открыл его.

Внутри лежали три небольших предмета: нарезной ствол, слиток резонансной стали и изящный клинок. Его Алекс сделал сам, вложив в него все свои мастеровые навыки.

— Это — то, что я могу дать, — сказал он. — Вы видите чудесную сталь, которой нет ни у кого в империи. Вот оружие, которое стреляет дальше и точнее, чем любое другое. А это клинок, который никогда не ржавеет, не тупится годами и не ломается. Я могу поделиться этим. С теми, кто в будет со мной в союзе.

Зал громко и невнятно загудел. Бароны медленно наклонялись ближе. Они желали разглядеть предметы получше. Фон Ротенбург, очень худой, с острым носом,орлиным протянул руку и коснулся стального слитка.

— Что это за сталь? — спросил он.

— Резонансная, — Алекс ответил. — Она прочнее обычной в три раза. Она легче. И она не ржавеет. Можете проверить, господа!

Фон Ротенбург достал из кармана маленький нож и провёл лезвием по слитку. Лезвие отскочило, не оставив даже царапины. Барон поднял брови.

— Это невозможно, — произнёс он.

— Это факт, — Алекс пожал плечами. — И это только начало. Я могу научить ваших кузнецов. Могу поставить им наше оборудование. Могу дать им нашу руду, которую они не смогут найти сами. Но только тем, кто в будет со мной в союзе.

Тишина в зале стала другой- задумчивой.

— А что, если Шталь узнает о союзе? — спросил молодой барон, тот, что смотрел с любопытством. Его звали фон Вайс, и его земли были самыми маленькими в регионе. — Он же раздавит нас всех поодиночке. Что нам тогда делать?

— Он и так раздавит нас поодиночке, — Алекс посмотрел на него прямо. — Вопрос только когда это произойдет. И каков будет порядок.. Сегодня — Вернштейн. Завтра — Вайс. Послезавтра — Ротенбург. И так далее. Пока он не поглотит всех нас. Поодиночке мы не сможем бороться с ним А вместе — мы сила. Вместе — мы можем сказать «нет». И он услышит.

Фон Фалькенштейн, хозяин замка, долго молчал, постукивая пальцами по столу. Потом поднял голову.

— Я поддержу, — сказал он. — Условие: ротация совета начинается не с вас, барон фон Верн. А с меня.

— Согласен, — Алекс кивнул. Он не рассчитывал на лидерство. Ему нужно было влияние.

Фон Ротенбург подумал ещё минуту. Его орлиный нос вздымался как клюв птицы. Потом нехотя имолча кивнул.

— Я тоже согласен на союз с вами , фон Верн. Но с одним условием: вы сначала поставите моим кузнецам необходимое оборудование. Сделаете такой аванс. У меня без этого не будет доверия. мы все проверим. Попробуем работать на нем.

— Справедливо, я согласен. — В течение месяца вы все это получите. Обещаю вам

Фон Вайс решительно встал.

— Я тоже с вами, барон фон Верн. Мои земли малы, но моё слово твёрдо. И вы убедитесь в этом вскоре.

Таким образом. Из 12 баронов, согласились только четверо.

Остальные угрюмо молчали. Фон Грюнвальд, толстый мужчина , с красным лицом, покачал головой.

— Я не могу поддержать вас— сказал он. — У меня слишком много хороших земель, чтобы рисковать. Шталь — мой давний сосед. Я не хочу его гнева. простите

— Ваш гнев проснется, когда он заберёт ваши земли, — Алекс произнёс это тихо. Фон Грюнвальд только махнул рукой.

Ещё трое баронов отказались. Каждый по разным причинам. Кто-то сильно боялся. Кто-то уже был в серьезном долгу у Шталя. Кто-то просто не верил, что такой союз выживет.

Четверо — согласились. Четверо — отказались. Четверо — взяли паузу, сказав, что подумают.

Алекс кивнул. Это было больше, чем он ожидал.

— Благодарю вас, господа, — произнёс он. — Те, кто согласился, — добро пожаловать в союз. Те, кто думает, — я пойму любое решение. Но знайте: время уходит. Шталь не будет ждать.

Он закрыл ящик, кивнул Катерине, и они вышли из зала.

В карете, по дороге домой, Катерина молчала. Алекс смотрел в окно, на серые поля, на голые деревья, на низкое небо, и думал о том, что он сделал. Не много. Но и не мало.

— Четыре из двенадцати, — произнесла она наконец. — Это успех, барон.

— Это начало, — Алекс покачал головой. — Не больше.

— Начало — это и есть успех, — Катерина усмехнулась. — Вы думали, они все бросятся в ваши объятия? Они — бароны. Они привыкли думать только о себе. И то, что четверо согласились, — это уже чудо.

— А остальные?

— Остальные — либо трусы, либо глупцы, либо уже куплены Шталем, — Катерина пожала плечами. — С трусами работать крайне сложно. С глупцами вообще невозможно. Это себе дороже. С купленными , сами понимаете, бессмысленно. Но у вас есть боевое ядро. Четыре солидных барона. Этого вполне достаточно, чтобы начать.

Алекс кивнул. Он знал, что она права. Четверо это не абсолютная сила. Но это уже голос протеста, который Шталь не может не услышать.

— А что дальше? — спросил он.

— Дальше — работа, — Катерина посмотрела на него. — Вы обещали фон Ротенбургу оборудование для кузнецов. Вы обещали фон Вайсу защиту. Вы обещали фон Фалькенштейну — ротацию. И вы должны выполнить всё это. Потому что если вы не выполните — союз развалится. А если союз развалится — Шталь придёт.

— Я выполню, — Алекс кивнул. — У меня нет выбора.

Катерина усмехнулась.

— Вот это — правильный ответ, барон. У вас никогда нет выбора. Есть только последствия. И вы должны быть готовы нести их.

Вернувшись в Вернштейн, Алекс сразу пошёл в кузню. Ханс работал у горна, и когда Алекс вошёл, старик обернулся, вытер пот со лба и спросил:

— Ну как, молодой барон? Удалось?

— Четыре из двенадцати, — Алекс сел на скамью. — Это больше, чем я даже ожидал.

— Четыре? — Ханс приподнял брови. — Это очень хорошо, мой мальчик!

— Это начало, — Алекс покачал головой. —Только начало. Теперь нужно много и тяжелоработать. Фон Ротенбург хочет получить наше оборудование для кузнецов. Фон Вайс — нашу надежную защиту. . И всё это мы должны обеспечить в течение месяца.

— У нас всего месяц? — Ханс тяжело покачал головой. — Это так мало , молодой барон. Очень мало.

— Я знаю, — Алекс резко встал. — Поэтому мы будем работать день и ночь. И мы не имеем права на малейшую ошибку.

— Начинаем, — сказал Ханс. — Что делаем сначала?

— Оборудование для фон Ротенбурга, — Алекс подошёл к наковальне. — Он хочет увидеть хороший результат. И мы ему его покажем.

Они работали до поздней ночи. Ханс ковал, Алекс проектировал. И когда солнце встало над Вернштейном, когда первые лучи ударили в окна кузни, Алекс посмотрел на Ханса и сказал:

— Мы справимся.

ГЛАВА 25. РЕЗОНАНСНЫЙ КРИЗИС

Всё началось с того, что Алекс перестал чувствовать собственную руку. Это случилось так.

Он стоял у наковальни в кузне. Крепко держал в пальцах заготовку для нового ствола. Он старательно пытался «вложить» в металл свойство упругости. Сталь должна была держать удар и быть стойкой. Это была очень тонкая работа. Она требовала такой серьезной концентрации, при которой мир вокруг совершенно переставал существовать, и оставался только металл, его структура, его волшебный голос.

Ханс работал у второго горна, не мешая, и только иногда поглядывал на барона с той деликатнойосторожностью, которая бывает толькоу людей, видящих, что тот, кого они уважают, заходит уже слишком далеко.

— Молодой барон, — произнёс он наконец, — может вы остановитесь? Напомню вам-Уже третий час.

Алекс его не услышал. а может услышал, но совсем не понял. Металл в это время говорил с ним. А он говорит не словами, а вибрацией. Или той действительно странной, почти музыкальной пульсацией, которая заполняла всё его существо. Он хорошо и сильно чувствовал, как углерод, медленно, неохотно, перераспределяется в структуре слитка. А также как зёрна становятся значительно мельче, но плотнее, ровнее. И он в этот момент знал: ещё немного, ещё одно небольшое усилие. И все изменится, и сталь станет той, какой он её изначально задумал.

Он надавил еще сильнее.

И вдруг , в этот самый момент что-то щёлкнуло внутри Алекса. Как будто лопнула самая тонкая нить, которая держала его на границе между «я» и «не я». Это очень трудно объяснить.

Но мир Алекса мгновенно изменился.

Внезапно он почувствовал всё вокруг. Все стало им и он стал всем. Каждую старую железную скобу в стенах их кузни. Каждый кованый гвоздь в дубовых балках черного потолка. Каждый инструмент на сосновых полках. И каждый кусок металла в печах.

Боль ударила в голову свинцовым молотом или шаром. Она ударила внутрь, в самую середину черепа, как будто кто-то жестоко вбил туда раскалённый клин. Алекс медленно зашатался, выронил из рук заготовку. Она со звоном упала на наковальню. Этот звон отозвался в нём новой волной боли.

— Молодой барон! — Ханс бросился к нему, но Алекс отшатнулся, потому что на поясе у старика висели железные клещи, и их присутствие было невыносимым, как присутствие раскалённого угля у самой кожи.

— Не подходите, — прохрипел он. — Уберите все железо. Прошу вас, Ханс. Сделайте это поскорее. Ханс медленно снял пояс с инструментами. Решительно отбросил его в сторону. Подумав, отступил на шаг. Но это не помогло. Алекс началчувствовать металл везде. В камнях стен он ощущал вкрапления руды. В золе горна яркие частицы железа. В воздухе витала пыль, металлическая, невидимая. Но его могучий Резонанс теперь стал совершенно оглушительной силой.

— Что со мной? — прошептал он растеряно. Голос его дрожал. И его звук казался ему чужим.

— Металлическая лихорадка, — произнёс Ханс тихо.— Я думал, вы знаете. Я думал, ваш отец рассказывал вам об этой жестокой спутнице Резонанса.

— Не... рассказывал, — Алекс осел на пол, потому что ноги больше не держали его. — Что это?

— Это цена, — Ханс опустился на колени рядом, но не ближе, потому что понимал: сейчас даже его присутствие, с его инструментами, с его железной пряжкой на ремне, мучительно для барона. — Это то, что бывает, когда резонатор берёт больше, чем может вынести его тело.

Алекс хотел ответить, но не смог. Сильная боль нарастала. Кровь пульсировала в висках. Жизнь была готова покинуть его тело.

Ирма прибежала, когда Грета, испуганная криком Алекса из кузни, послала за ней. Ирма влетела в тесное помещение и остановилась в дверях. Она увидела Алекса сидящего на полу. С руками , прижатыми к вискам. Совершенно неподвижного и немого.

— Металлическая лихорадка, — коротко и сухо объяснил ей старик. — Наш барон перестарался.

Ирма не стала задавать лишних вопросов. Это было бы сейчас глупо и неуместно. Она подошла к Алексу. Ее движения были медленными и осторожными. Так подходят к раненому зверю . Она опустилась перед ним на колени. Её тонкие руки с короткими ногтями, легли ему на виски.

— Смотри на меня, — произнесла она тихо. — Молю, тебя Алекс, смотри на меня не отрываясь.

Он открыл глаза. Мир вокруг всё ещё был невыносимым, но её лицо — её лицо было островком тишины в этом аду. Потому что в ней не было металла. В её теле не было железа в таком количестве, чтобы его Резонанс мог его почувствовать. Она была — живой, тёплой, человеческой, и это было единственным, что он мог вынести.

— Сейчас будет легче, — прошептала она.

Ирма закрыла глаза, и Алекс почувствовал, как её Резонанс — мягкий, тёплый, золотистый, тот самый, которым она лечила, которым она сшивала раны медленно вошёл в него. Не в тело — глубже. В ту самую больную точку, где его собственный поврежденный Резонанс теперь бился, как раненая птица, не в силах успокоиться и взлететь.

Алекс почувствовал, как боль начинает медленно отступать. Он смог вздохнуть без боли.

— Спасибо, — прошептал он.

Ирма открыла глаза. Она была бледна, с мелкими капельками пота на лбу.

— Ты должен был остановиться вовремя , — произнесла она тихо. — Ещё немного — и ты бы сгорел совсем. Резонанс иногда сжигает своего хозяина. Не забывай про это.

— Я не знал, — Алекс покачал головой. — Отец не говорил.

— Твой отец, — произнёс Ханс сзади, и в его голосе было что-то, от чего Алекс, ещё не оправившийся от боли, почувствовал новый холод, — твой отец умер не только от казни.

Они сидели в комнате Алекса, в той, что была его кабинетом, с окном, выходившим на двор, где в свете факелов работали люди, где дымили трубы кузни, где стояло водяное колесо, которое он построил в первую неделю.

Ирма ненавязчиво сидела рядом. Ее присутствие было таким тихим и необходимым для Алекса.

— Ваш отец, — начал Ханс многозначно , — был великим резонатором. Может быть, даже величайшим в империи за последние сотни лет. . Он мог чувствовать металл так, как другие чувствуют музыку. И он мог вкладывать в него свойства, какие хотел.

— Но у Резонанса есть цена, — продолжал Ханс. — Каждый раз, когда ты используешь его, ты отдаёшь что-то от себя. И ты можешь потерять себя.

— Что значит — терять себя? — спросил Алекс.

— Сначала — тело, — Ханс посмотрел на него прямо. — Ты начинаешь чувствовать металл везде. и это ужасно. не только во время работы. а всегда и везде. В еде будешь его ощущать,потому что в пище есть железо. В воде — потому что в ней есть соли железа. В нечистом воздухе — потому что в нём есть пыль. Ты видишь металл в каждом сне. И от этого можно сойти с ума.

Алекс почувствовал, как неприятный холод проходит по его спине. Он вспомнил свои ощущения в кузне. Боль была такой, что он не мог вынести даже присутствия железа на поясе Ханса. Он понял, что это только начало.

— А потом? — спросил он.

— А потом лихорадка поражает мозг— Ханс вздохнул. — Ты начинаешь путать, где собственно ты, а где этот самый металл. Ты чувствуешь, как сталь вокруг тебя дышит, как она живёт рядом с тобой , и ты вдругначинаешь думать, что ты это тоже сталь. Что ты неотъемлемая часть её. И ты после этого перестаёшь быть человеком. Ты становишься -это трудно объяснить... чем-то другим.

— И это случилось с моим отцом? — Алекс посмотрел на него тревожно.

Ханс молча кивнул.

— В последние годы, перед самым арестом, ваш отец уже не был собственно собой. Он работал последние месяцы без остановки. Напролет и дни . и ночи. Он создавал сталь, которой не было равных в мире. Но он начал сходить с ума. Он уже не был собой

Ирма нервно сжала руку Алекса крепче.

— Почему он не остановился? — спросил Алекс тихо.

— Потому что не мог, — Ханс покачал головой. — Резонанс, ты даже не представляешь, какаяэто страшная зависимость. Чем больше ты его используешь, тем больше он требует преданного служения себе. И если яростно сопротивляешься, он начинает брать сам все. что ему нужно. Ваш отец хорошо знал это. Но он думал, что сможет контролировать свой Резонанс. Что он сможет сделать то, что задумал, до того, как Резонанс его полностью поглотит.

— И что он задумал.

— Он искал совершенный способ сделать Резонанс стабильным. Чтобы он не требовал постоянной подпитки от резонатора. Это было бы изумительным открытием . И спасло бы жизни многих резонаторов.

Алекс вспомнил записи отца, которые нашёл в тайной комнате. Те самые, где говорилось о «резонансных сплавах», о «запоминании структуры», о «вечной стали». Он тогда ничего не понял, о чем это шла речь.

— И он не успел.

— Не успел, — Ханс кивнул. — Мерзкий Шталь арестовал его слишком рано.

-Как этого избежать?

— Мера, — Ханс произнёс это просто. — И отдых. Ты не можешь работать с Резонансом больше четырёх часов в день. И после каждого использования ты должен отдыхать не меньше целого дня. И очень хорошо отдыхать. Иначе , ты повторишь судьбу отца.

— Есть ещё один способ, — произнесла Ирма тихо.

Они оба посмотрели на неё.

— Что? — спросил Алекс.

— Я, — она посмотрела на него прямо. — Мой Резонанс — био. Я работаю с живым. А твой — с неживым. Но в основе — одно и то же. И если ты будешь перенапрягаться, я смогу, как бы это выразить точнее- стабилизировать тебя. Но это очень временное решение

— Нет, — произнёс он твёрдо. — Я не позволю тебе сгореть ради меня.

— А ты позволишь себе погибнуть? — она усмехнулась грустно. — Ты ведь уже начал это делать. И ты будешь делатьэто каждый день.

Он не нашёлся, что ей ответить. Потому что она была абсолютно права.

Ханс вмешался в разговор

— Отдыхайте, молодой барон, — произнёс он. — Завтра мы обсудим, как работать дальше. Но сегодня — никаких печей. Никаких стволов. Никакого Резонанса. Только отдых.

Глава 26. ЮЖНАЯ УГРОЗА

Эрих Фальк пришёл рано утром. Он вошёл в кабинет Алекса без стука — привычка, от которой бывший офицер разведки не мог избавиться даже после месяцев жизни в замке. Он решительно положил на стол свёрток пергамента, запечатанный чёрным королевским сургучом.

— Плохие новости, барон, — произнёс он тихо, и в его голосе не было обычной иронии. Не было насмешки, с которой он обычно говорил о политике.

Алекс поднял голову от чертежей нового плуга. Он работал над новой конструкцией плуга, не смотря на угрозы другого свойства, грозящие его замку. На лице Фалька он видел нечто, очень похожее на страх.

— Что случилось? — Алекс разломил печать.

— Южные королевства, — Фальк подошёл к столу, но не сел, а продолжал стоять, будто ноги не держали его. — Они не просто готовятся к вторжению. Они уже начали мобилизацию. Три армии. Сто пятьдесят тысяч человек. И у них есть союзник внутри империи.

Алекс прочитал письмо. Один раз. Второй. Потом положил его на стол и закрыл глаза.

— Шталь, — произнёс он.

— Шталь, — кивнул Фальк. — Он открыл им перевалы. Старый мерзавец. Он обещал пропустить первые волны через свои земли. Когда имперская армия будет занята на северной границе войной с другими ордами. А потом он заберет свою долю. И это будет половина южных провинций.

— А другая половина? что с ней будет?

— Достанется победителю, разумеется— Фальк усмехнулся криво. — Королевства не дураки. Они знают, что Шталь для них лишь инструмент. Инструмент для созданиянеразберихи. Им нужен хаос. Им нужно ослабить империю. А Шталь — удобный дурак, который думает, что играет свою игру.

Алекс встал, подошёл к окну. Там шла обычная жизнь : рабочие несли дрова к кузне, женщины шли к колодцу, дети играли в бабки у стен замка. Как будто ничего не случилось. Но если не принять срочные меры, через несколько месяцев эти люди будут либо мертвы, либо станут рабами.

— Империя готова? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Нет, — Фальк покачал головой. — Армия устаревшая. Половина полков — это бумажные дивизии, которые существуют только на бумаге, чтобы генералы могли получать жалованье. Командование почти полностью коррумпировано. Мне известно , что каждый второй полковник продаёт должности. Мало того. Каждый третий толкает оружие врагу. А император тяжело болен. Он не хочет сражаться. Он хочет, чтобы всё как-то само рассосалось.

— И что предлагает канцлер?

— Он вызывает вас в столицу, — Фальк кивнул на второе письмо, которое лежало рядом с первым. он приглашает вас на личную аудиенцию. Вам надо прибыть к нему в срок . И он хочет говорить выгодном соглашении для обоих. Это можно назвать сделкой. Алекс машинально взял второе письмо. Сургуч на нем был красный, с имперским орлом. Так выглядят официальные приглашения в империи. И это было хуже всего. Это означало одно. Канцлер решил играть по правилам.Как говорится, поступить с Вернами по-хорошему. — Что он хочет? — спросил Алекс. — Это вы узнаете завтра, — Фальк пожал плечами. — Могу только предположить. Вероятно, ему нужны стволы. И пушки, которые вы сделали. И он готов щедро заплатить. — Чем? — Тем, чего вы хотите больше всего, — Фальк посмотрел на него прямо. Вы получите то, на что замахнулся Шталь. Он защитит вас от его претензий. Он поможет сохранить ваши земли и ваше имя. Алекс молча думал . Он понимал, что когда так много предлагают, то попросят еще больше. Эта сделка напоминала золотую ручку от хитрой ловушки. — Я все-таки поеду, — сказал он наконец. — Я знал, — Фальк усмехнулся. — Поэтому и пришёл рано

— Чтобы вы не успели передумать.

На этот раз Алекс ехал в столицу не с Йоргом, а с Эрихом Фальком. Он отрапортовал, что «знает город лучше, чем крысы в канализации». Это было правдой, потому что бывший офицер разведки действительно знал каждую улицу, каждый переулок, каждый трактир, каждый дом. Он знал, глде продается информация. А где можно купить и тайну.

Они остановились в этот раз в маленьком постоялом дворе на окраине, ." Чёрный орел" был уже слишком известен для врага и заметен. А в этом маленьком постоялом дворе хозяин, бывший солдат с деревянной ногой, не задавал лишних вопросов. Он даже предпочитал не смотреть в глаза гостям. Фальк сказал, что этот человек когда-то спас ему жизнь, и этого было достаточно.

В первую же ночь, когда Алекс уже собирался лечь, в дверь постучали. Это были три коротких удара. Открыв дверь Алекс увидел Катерину фон Альт. Она была в тёмном плаще, с капюшоном, скрывавшим лицо, и в руках она держала небольшой незаметный свёрток.

— Я слышала, что вы в городе, — произнесла она, входя без приглашения. — И догадалась, зачем.

— Догадались? — Алекс закрыл дверь.

— Канцлер не вызывает людей просто так, — она сбросила плащ, и под ним оказалось простое, но дорогое платье. Такое может надеть женщина, которая не хочет привлекать внимания. — А вас он вызвал потому, что ему нужно то, что есть только у вас.

- Я понимаю, графиня, что ему нужно наше оружие.

— Много оружия. И вы, барон, должны понимать, что если канцлер просит оружие, значит, враг у ворот. И это не иносказание.

Алекс молчал. Он не хотел говорить ей о письме, о южных королевствах, о Штале. Но он понимал: если Катерина узнает об этом от других — а она узнает, потому что в столице ничто не остаётся тайной, — то она решит, что он ей не доверяет. А недоверие в политике это очень плохое дело. Оно всегда пахнет смертью.

— Южные королевства, — произнёс он. — Готовят вторжение. Шталь продажен, он стал их союзником.

Катерина не удивилась. Она только кивнула, медленно, как будто подтверждая то, что уже знала.

— Я слышала слухи, — сказала она. — Но пока не верила окончательно . Вы меня убедили. Потому что канцлер не стал бы вызывать вас, если бы дело было в мелочах.

— Что вы знаете о канцлере? — Алекс сел напротив нее.

— Мало, о нем никто ничего не знает достоверно, — она грустно усмехнулась.

Все, кто знает о нём слишком много, давно мертвы. Но я знаю одно: он — прагматик. Он не любит войн. Он не любит потерь. И он не любит, когда его ставят перед выбором. А сейчас его поставили.

— И что он выберет?

— То, что дешевле, — Катерина посмотрела на него прямо. — И вы, барон, — его выбор. Потому что война с южными королевствами обойдётся ему дороже, чем сделка с вами.

Алекс кивнул. Он думал о том же. Канцлер не хотел воевать — у него не было ресурсов, не было времени, не было армии, готовой к бою. И поэтому он решил купить то, что не мог создать сам. Он очень нуждается в вашем оружии. И он был готов заплатить за это цену, которая ещё месяц назад казалась всем немыслимой.

— Что он предложит мне вначале? — спросил Алекс.

— Титул, — Катерина ответила, не задумываясь. — Он предложит вам стать графом . И земли. И право на настоящую армию. Любого состава и размера. Потому что только так он может гарантировать, что вы будете работать на него, а не против него . Он хочет превратить вас в часть системы.

— А если я откажусь?

— Тогда он найдёт другого, — Катерина пожала плечами. — Может быть, не такого умелого. Может быть, не такого быстрого. Но найдёт. И тогда вы останетесь тем, кем были. А именно- опальным бароном с замком на скале. Шталь вас сожрет, как только ему будет удобно.

Алекс угрюмо молчал. Он понимал с тревогой -она права во многом.

— Я соглашусь, — сказал он наконец. — Но на своих условиях.

— На своих? — Катерина приподняла бровь. — Барон я очень сомневаюсь , что ваши условия кто-то даже захочет выслушать., Вы сейчас находитесь в очень слабой позиции.

— Мое мнение, что наоборот , в сильной, — Алекс покачал головой. — Потому что только я могу сделать то, что ему нужно. И только я могу сделать это достаточно быстро.

— Вы многому научились, — произнесла она. — Я думала, вы останетесь тем мальчишкой, который приехал в столицу несколько месяцев назад. А вы стали сильным и умелым игроком.

— Я не игрок, — Алекс встал. И никогда им не был.

Аудиенция была назначена на полдень, в имперском канцелярском дворце — громадном здании из серого камня, с колоннами, с бронзовыми дверями, с охраной в парадных мундирах, и Алекс, войдя в него, почувствовал себя не бароном, а солдатом, попавшим в штаб противника.

Канцлер ждал его в маленьком кабинете, не в тронном зале, не в приёмной, а именно в кабинете — комнате, заваленной бумагами, картами, свитками, с письменным столом, за которым сидел человек лет шестидесяти, с седыми волосами, с лицом, похожим на старый пергамент, с глазами, которые смотрели на Алекса внимательно, без подобострастия, без высокомерия, а просто — внимательно.

— Барон фон Верн, — произнёс канцлер, не вставая. —приветствую вас и прошу присаживаться.

Алекс сел. Канцлер продолжал смотреть на него, молча, несколько секунд. Потом кивнул.

— Вы моложе, чем я думал, — сказал он. — И вы сделали больше, чем я ожидал.

— Я делал то, что было нужно, — Алекс ответил ровно.

— Все делают то, что нужно, — канцлер усмехнулся. — Вопрос в том, кто делает это хорошо. Вы — делаете хорошо. И поэтому я хочу предложить вам сделку.

Он развернул карту империи, указал на южную границу.

— Вы знаете, что происходит там?

— Готовится вторжение, — Алекс кивнул. — Три армии южных королевств. Сто пятьдесят тысяч человек. Шталь — их союзник.

Канцлер посмотрел на него с интересом.

— Вы хорошо информированы.

— Я стараюсь, — Алекс пожал плечами. — Это часть моей работы.

— Хорошо, — канцлер кивнул. — Тогда вы понимаете, что нам нужно.

— Оружие, — Алекс произнёс это просто. — Много оружия. Нарезные стволы. Горные пушки. И быстро.

— Именно, — канцлер наклонился вперёд. — И я готов заплатить.

— Чем?

— Тем, чего вы хотите, — канцлер посмотрел на него прямо. — Титулом графа- это уже очень много . Землями, которые Шталь у вас украл или готовится украсть. Я дам вам право на собственную большую армию — пять тысяч человек.

Алекс молчал. Пять тысяч человек- это была сила, с которой нельзя было не считаться. Титул графа — это было место в имперском парламенте, это был голос на совете баронов . А это уже была власть. И всё это за две тысячи стволов и пятьдесят пушек за шесть месяцев. Тоже не мало. Тут еще нужно подумать. что чего стоит. — Почему так много? — спросил он. — Потому что нам нужно вооружить три полка, — канцлер не стал скрывать. —. Если вы можете сделать пятьдесят стволов в месяц, вы можете сделать триста. Если вы можете сделать десять пушек, вы можете сделать восемь. Алекс кивнул. Он понимал: канцлер прав. Вопрос был не в том, может ли он сделать столько. Вопрос был в том, хватит ли у него времени, людей, ресурсов. И хватит ли у него жизни, потому что Резонанс, как он теперь знал, имел цену. — Я согласен, — произнёс он. — Но с моими условиями. — Какими, барон? — Первое: я хочу получить титул и земли сразу. Канцлер приподнял бровь. — Смело. — Практично, — Алекс пожал плечами. — Шталь не будет ждать шесть месяцев. Он нападёт, как только узнает, что я работаю на вас. И если у меня не будет титула, не будет защиты.И он уничтожит меня просто под эгидой подавления мятежа.

— Хорошо, — канцлер кивнул. — Второе?

— Я хочу право набирать людей не только в своих землях, но и в соседних. Мне нужно много солдат!

— Это — серьёзная уступка, — канцлер нахмурился. — Это даёт вам власть над чужими подданными.

— Это даёт мне возможность выполнить вашу просьбу. Мне нужны люди. Приом много люднй. Иначе, как я выполню вам заказ.

— Хорошо. Третье?

— Третье: я хочу полный иммунитет от имперской службы. А также для всех, кто работает на меня.

Канцлер посмотрел на него с интересом.

— Вы — резонатор, я не ошибаюсь?

— Да, — Алекс не стал отрицать. — И если имперская служба узнает об этом, меня заберут. И тогда вы не получите ни стволов, ни пушек.

— Вы умный, барон. Очень умный. Хорошо. Я обеспечу иммунитет для вас и для десяти ваших работников. Но не больше. И если вы нарушите условия сделки, иммунитет аннулируется.

— Согласен, — Алекс кивнул.

— Тогда сделка заключена, — канцлер встал, протянул руку. — Документы будут готовы через неделю. Титул — через две. Земли — через месяц. А оружие — через шесть месяцев. И если вы не выполните свою часть, барон, я не буду милостив.

— Я выполню, — Алекс пожал ему руку. — Потому что у меня нет выбора.

— Вот это, — канцлер усмехнулся, — правильный ответ. У вас никогда нет выбора. Есть только последствия. И вы должны быть готовы нести их.

Он вышел из дворца, и солнце ударило ему в глаза, яркое, ослепительное, и он, прищурившись, посмотрел на площадь, на людей, на кареты, на паровые экипажи, и подумал о том, что он только что сделал. Он стал графом. Он получил земли. Он получил право на армию.

И он стал трудной мишенью.

— Ну что? — Фальк ждал его у входа, с лицом, на котором читалось любопытство.

— Я стал графом, — Алекс усмехнулся, но криво. — Поздравь меня.

— Он присвоил вам титул Графа? — Фальк приподнял бровь. — Серьёзно?

— Серьёзно, — Алекс кивнул. — И у меня есть шесть месяцев, чтобы сделать две тысячи стволов и пятьдесят пушек.

— Это невозможно.

— Это трудная задача, — Алекс посмотрел на него. А я привык решать любые задачи.

Вернувшись в свой замой, Алекс узнал, что произошло еще одно важное событие- он получил письмо от самого Императора.

Глава 27. МОБИЛИЗАЦИЯ

Вернштейн больше не был замком в полном смысле слова . Он стал большим заводом.

Если смотреть с холма откуда утром, в первые часы после рассвета, открывался вид на долину,то можно было увидеть то, чего не видел никто в этой империи. Оттуда виднелись три дымящие трубы. Слышался ритмичный стук молотов, слышный. И везде сновали сотни людей, как муравьи, каждый со своим делом. И каждый был на своём месте.

Алекс стоял на башне, с чашкой горячего цикория в руке — кофе здесь не знали. Он видел, что превратил свой замок в промышленный центр.

Пятьсот рабочих. Три печи. Литейный цех, оружейная мастерская, пороховой завод . А такжешкола, где подростки, которые ещё полгода назад пасли гусей. Теперь они учились читать чертежи и считать углерод в стали. И этот был грандиозный прогресс.

Алекс составил жесткий режим работы и отдыха.

Восемь часов работы, восемь часов отдыха, восемь часов — на еду, сон, учёбу. Смены менялись в шесть утра, в два дня и в десять вечера. Каждый рабочий знал, когда его смена, что он должен сделать, и кому сдавать работу.

Сначала. это было непривычно крестьянам. Даже возникали попытки саботажа. Но Алекс был непреклонен. Он четко следил за установленным им порядком.

— Уставший человек делает брак, — объяснял он Матиасу, который теперь стал чем-то вроде начальника цеха. — К тому же брак — это потерянное время.

Матиас, человек практичный, все хорошо понял. И с тех пор следил за сменами строже, чем за своими детьми.

Второй проблемой был контроль качества готовой продукции.

В мире, где каждая вещь делалась вручную, где каждый мастер делал её по-своему, где понятие «стандарт» было чуждым, как понятие «электричество», — в этом мире контроль качества был не просто новшеством. Это принималось как промышленная революция.

Алекс ввёл систему, которую в его мире называли «военной приёмкой». Каждый ствол проходил через три руки: мастера, который его делал, контролёра, который проверял размеры и качество, и испытателя, который стрелял из него три раза, и только если ствол выдерживал, он шёл в готовую продукцию.

Брак — а брак был, и немалый, особенно поначалу, — шёл на переплавку. И это бесило мастеров, потому что переплавка означала потерю времени, а потеря времени означала потерю заработка.

— Если твой ствол идёт на переплавку, — объяснял Алекс, — ты получаешь за него половину. Если три ствола подряд идут на переплавку, ты отправляешься на переучивание. Если пять — ты больше не мастер.

Это было жестоко. Но это работало. Через месяц процент брака упал с тридцати до десяти. Через два — до пяти. Через три — до двух.

И это было лучше, чем на имперских арсеналах, где брак доходил до пятнадцати процентов.

Третьей проблемой была логистика.

Пятьсот рабочих ели каждый день. Три печи работали круглосуточно, и каждая сжигала тонну угля в сутки. Руда приходила из Нордмарка, от Вольфа, и её нужно было доставлять, разгружать, сортировать, плавить. Готовая продукция — стволы, пушки, детали — должна была храниться, упаковываться, отправляться в столицу или в армию.

Алекс создал отдел логистики, во главе которого поставил Грету. Она, с её организаторским талантом, с её умением помнить всё и обо всём, справлялась лучше, чем любой мужчина в этой империи.

— У нас тридцать телег, — докладывала она за утренним советом, который теперь собирался каждый день, в семь утра, в кабинете Алекса. Таким образом отводим десять — под руду, десять — под уголь, десять для перевозкиготовой продукции. Но мне нужно гораздо больше телег!

— Купи ещё двадцать телег, — Алекс кивнул. — И найди возниц. Плати им очень хорошо. Больше , чем у Шталя.

— У Шталя не платят возницам совсем, — Грета усмехнулась. — Он их просто насильно забирает, когда нужно.

— Вот поэтому его возницы теперь и бегут к нам, — Алекс усмехнулся в ответ. — Нанимай их всех.

Бреннер муштровалуже около трехсот человек.

Не крестьян — солдат. Потому что за три месяца обучения, за три месяца муштры, за три месяца ежедневных маршей, стрельб, рукопашного боя, тактики, — эти люди перестали быть крестьянами. Они стали тем, чем Бреннер, бывший офицер имперской армии, мечтал их сделать: профессионалами.

Секрет был не в муштре — муштра была, но её было меньше, чем в имперской армии. Секрет был в том, что Бреннер учил их думать.

— Солдат, который думает, — говорил он своим людям, — живёт дольше, чем солдат, который подчиняется. Потому что подчинение — это когда ты делаешь то, что велит сержант. А ты должен думать, чтобы выжить самостоятельно.

И он учил их думать. Это включало умение читать местность, использовать укрытия, работать в парах, в группах, отступать, когда нужно, и атаковать, когда нужно. Алекс видел, как толпа солдат становится силой, которая перевернет Империю. Но и тут были свои проблемы.

Первой проблемой было оружие. Трехсот стволов еще нет было. поэтому солдаты учились обращаться с оружием по очереди.

Второй проблемой были сами люди. Не все выдерживали нагрузки . Не все хотели такой жизни. Некоторые уходили в свои деревни, обратно к плугу, обратно к той жизни, которую они знали.

Третьей проблемой был, как это ни странно, сам Бреннер.

Он, бывший дезертир, бывший пьяница, бывший человек, который думал, что его жизнь кончена, теперь жил работой. И он сгорал на этой работе. Алекс понимал, что так надолго его не хватит.

— Отто, — сказал ему Алекс однажды вечером, когда они сидели у костра, после долгого дня учений. — Ты должен отдыхать больше. Я приказываю это тебе. Понимаешь- приказываю

— Я не могу, — Бреннер покачал головой. Когда я отдыхаю, все останавливается. Солдаты теряют желание учиться.

— Если ты сгоришь, они остановятся навсегда, — Алекс посмотрел на него прямо. — Потому что без тебя они не будут знать, что делать. А с тобой , даже если ты будешь лежать в кровати месяц , они будут знать.

— Ты прав, барон. Как всегда.

— Я не всегда прав, — Алекс усмехнулся в ответ. — Просто я чаще других думаю о последствиях. И это очень помогает.

Неожиданно пришла проблем с едой.

Пятьсот рабочих, триста солдат, ещё двести крестьян, которые продолжали работать в полях, но которых теперь было недостаточно, чтобы прокормить всех, — это было тысяча ртов, которые нужно было кормить каждый день. И к концу второго месяца запасы еды стали стремительно уменьшаться.

— Нам нужно зерно, — докладывала она на утреннем совете, Много зерна. Нашего не хватит до урожая. А урожай только через четыре месяца.

— Купим, — Алекс согласно кивнул.

— Где? — Грета посмотрела на него. — В Карлсбурге — гильдия. Они не продадут. В Нордмарке — далеко, дорого. В столице очень далеко.

— Есть ещё один вариант, — Алекс подошёл к карте, висевшей на стене. — Герцогство Вестмарк. На западе. Там имеются независимые фермеры, которые не подчиняются гильдии. И у них всегда много зерна. И продавать им его особо не кому.

— Это три недели пути, — Грета нахмурилась. — И это территория, где Шталь может перехватить наш груз.

— Значит, пошлём конвой, — Алекс пожал плечами. Притом конвой с письмом канцлера, в котором будет сказано, что это груз империи. И его никто не посмеет тронуть.

В начале четвёртого месяца пришла эпидемия. Началось с того, что один из рабочих, молодой парень, лет двадцати, упал у печи. Оказалось, что у него была горячка . Ирма, которая теперь работала не одна, а с тремя помощницами, которых она обучила, осмотрела его. Она была очень встревожена.

— Это не обычная лихорадка, — сказала она Алексу, когда он пришёл узнать, что случилось. — Это — горячка из Южных земель. Она приходит с торговцами, с зерном, с тканями. И она очень заразна.

— Насколько заразна? — Алекс нахмурился.

— Если мы не остановим её, — Ирма посмотрела на него прямо, — через неделю будет болен каждый третий. Через две — каждый второй. А для тех, кто ослаблен работой, — это смерть.

Алекс понял, что это почти катастрофа. Если половина рабочих свалится. Они ничего не успеют. Тогда канцлер уничтожит их

— Что нужно? — спросил он..

— Изоляция, при том полная — Ирма говорила не задумываясь. — Больных кладем отдельно. Здоровых — отдельно. И полная чистота. Нам нужна кора ивы. Она лечит лихорадку.

Через неделю эпидемия была остановлена. Заболели тридцать человек. Умерли только трое. И это было лучше, чем могло быть. Гораздо лучше.

Второй шпион попался в начале пятого месяца.

Его поймал один из подростков, тех самых, что учились в школе, четырнадцатилетний парень по имени Петер, который, как выяснилось, был не просто учеником. Он стал человеком. который научился понимать и слышать.

Он пришёл к Алексу вечером

— Барон, — сказал он. — Один из новых рабочих, что пришёл две недели назад. Он назвался литейщиком.

— Что он сделал? — Алекс посмотрел на него.

— Он ходил ночью к литейному цеху. Все там осматривал и записывал. Я притворился, что сплю. И он мне поверил.

Алекс кивнул. И послал за Йоргом.

Шпиона поймали в его казарме, спящим, с записями под подушкой. И когда ему предъявили обвинение, он не стал отпираться.

— Меня зовут Томас, — сказал он, с лицом, бледным от страха, но с голосом, который не дрожал. — Я — солдат графа Шталя. Меня послали узнать, что вы делаете.

— И что ты узнал? — Алекс сел напротив.

Томас посмотрел на Алекса прямо.

— Всё, — сказал он. — Я всё записал, все посчитал. Людей, пушки.И отправил с гонцом. Три дня назад.

Алекс молчал, обдумывая. Потом тихо спросил:

— А что, если я отпущу тебя?

Томас посмотрел на него с удивлением.

— Зачем?

— Потому что,я хочу, чтобы ты отвёз Шталю новое сообщение.

Он объяснил Томасу план так, как объяснял его Бреннеру, Грете, Хансу. И в глазах лазутчика появилось уважение к Алексу .

- Я не предам , вас,- сказал Томас. Я верю вам и ненавижу Шталя. Его люди надругались над моей сестрой.

— Хорошо, — Алекс встал. — Завтра утром ты уйдёшь. И ты отвезёшь Шталю то, что я тебе велел.

Томас кивнул. И его увели.

Вечером прискакал взволнованный Фальк. Он сбивчиво сообщил, что в столице начался настоящий переворот

— Какой переворот?

-Канцлер арестован императором. И новый канцлером поставлен человек Шталя.

Глава 28 БИТВА ПРИ ЧЁРНОМ БРОДЕ

Разведчики вернулись в замок. Утро было в самом разгаре. Их было трое — Фриц, тот самый парень с торчащими ушами, который за эти месяцы стал лучшим следопытом Алекса. С ним были двое его помощников, молодых крестьян. Их он обучил полезному искусству видеть то, чего не видят другие.

Фриц вошёл в кабинет Алекса без стука. Молодцеватая привычка, которую он перенял у Эриха Фалька. Он молча положил на стол карту, исчерченную углём.

— Они идут, барон, — произнёс он— Восемьсот человек. Может, больше. Пехота — шестьсот. Кавалерия — двести. И с ними три пушки. Это тяжелые осадные пушки.

-Откуда они идут?

— С севера, — Фриц ткнул пальцем в карту. — Через перевал. Они не прячутся. Не ждут сопротивления. Значит считают нас слабыми.

.

— Когда они будут здесь? — спросил Алекс.

— Через два дня, — Фриц пожал плечами. — Может, меньше. Если пойдут форсированным маршем.

Алекс посмотрел на карту ещё раз. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на реку, на серую ленту воды, текущую между холмами, на мост, на брод, на дорогу, ведущую к замку.

— Фриц, — произнёс он. — Собери всех командиров. Немедленно . Пусть придут Бреннер, Матиас, Ханс.

Они собрались в кабинете. Судя по их решительному вид, все были готовы умереть, но не сдаться.

— Шталь идёт, — произнёс Алекс, не тратя времени на долгие вступления. И он не остановится, пока не возьмет Вернштейн. Но так и должно было быть. Мы к этому старательно готовились. Поэтому нервничать не будем.

Тишина в комнате была тяжёлой.

— Что делаем? — спросил Бреннер.

— Не ждём их у стен, — Алекс подошёл к карте. — Стены — это ловушка. Если они обложат нас, если они привезут осадные орудия, если они начнут штурм — мы не выдержим. У нас триста человек. У них — восемьсот. И три пушки.

— Тогда где? — Бреннер наклонился над картой.

— Здесь, — Алекс ткнул пальцем в точку на реке, в трёх милях от замка. — Чёрный брод. Мы должны встретить их там.

— Переправа, — произнёс он тихо. — Единственная дорога к замку. Река — широкая и быстрая. Бродочень узкий. Если они пойдут через него, они будут вынуждены сгруппироваться. И тогда...

— Совершенно верно, Бреннер.Тогда наши пушки сделают своё дело, — Алекс кивнул. Мы имеем десять горных пушек. Мы поставим их на холмах, по обе стороны от брода. И когда они пойдут через реку, когда они будут в воде, когда они будут уязвимы — мы откроем шквальный огонь.

— А если они не пойдут через брод? — Матиас нахмурился. — Если они найдут другой путь?

— Не найдут. В округе — только три переправы. Две — на севере, за пятьдесят миль. Третья — здесь. И если они хотят взять Вернштейн быстро, они пойдут здесь.

— А если они пошлют часть людей в обход? — Бреннер посмотрел на него.

— Ты прав .Пошлют, — Алекс кивнул. —Скажу тебе, наверняка пошлют И мы их ждём. Потому что у меня есть план.

План был прост — как все хорошие планы.

Алекс разбил свои силы на три группы. Первая — сто пятьдесят человек, под командованием Бреннера, — должна была стоять у брода, видимая, заметная, как приманка. Когда Шталь пошлёт своих людей через реку, эта группа должна была вступить в бой, а потом — отступить. Ложное отступление. То, чему Бреннер учил своих людей последние месяцы.

Вторая группа — сто человек, под командованием Матиаса, — должна была стоять в засаде, в лесу, на холме, слева от брода. С десятью горными пушками. И когда войска Шталя пойдут через реку, когда они будут в воде, когда они будут уязвимы — эта группа должна была открыть огонь. Перекрёстный. С двух сторон.

Третья группа — пятьдесят человек, под командованием самого Алекса, — должна была стоять в резерве, за холмом, готовая к контратаке. Когда войска Шталя, деморализованные огнём, начнут отступать, эта группа должна была ударить им в фланг, добить, захватить пленных, знамёна, документы.

— А кавалерия? — спросил Бреннер. — У них двести всадников. Если они обойдут нас, если они ударят в тыл...

— Не ударят, — Алекс покачал головой. — Потому что я оставлю у брода ещё одну группу — пятьдесят человек, с нарезными стволами. И если кавалерия попытается пройти через брод, они встретят их огнём. А если попытаются обойти они только потеряют время. А время это то, чего у Шталя теперь совсем нет. Бреннер кивнул. Он понимал: план хорош. Они выступили на рассвете следующего дня. Алекс, сидя на лошади, смотрел на своих людей. Он понимал, что ведет многих их них на смерть. И эта ответственность была самым тяжелым, что могло быть у командира. Бреннер шёл впереди, с лицом, на котором не было ни страха, ни сомнения. Матиас — справа, с пикой в руке. Ханс двигался в обозе. Пушки были под его контролем .Легкие горные пушки, которые он сделал своими руками с помощью талантом Алекса. Дорога до Чёрного брода заняла почти полдня. И когда они пришли, когда Алекс, посмотрев на местность, на реку, на холмы, на лес, — он понял, что выбрал правильно.Это было идеальное поле боя. То, о котором он, майор Вершинин, мечтал в своей прошлой жизни, но которое никогда не мог использовать, потому что в его мире не было таких рек, таких холмов, таких лесов.

Здесь — было.

Река — широкая, быстрая, с холодной водой, текущей между каменистыми берегами. Брод — узкий, не больше тридцати метров, с дном, покрытым галькой, по которому можно было идти только пешком, и то — медленно. Холмы — по обе стороны от брода, высокие, поросшие лесом, с которых было видно всё, что происходит внизу. И лес — густой, тёмный, в котором можно было спрятать сотню человек, и которого не было бы видно с дороги.

Алекс поставил пушки на холмах, замаскировав их ветками, травой, тем, что нашёл вокруг. И когда всё было готово, когда люди заняли позиции, когда пушки были заряжены, — он, посмотрев на Бреннера, тихо произнёс:

— Теперь — ждём.

Они пришли на следующий день, на рассвете, и когда Алекс, стоя на холме, посмотрел вниз, на дорогу, — он увидел их. Восемьсот человек. Может, больше. Пехота — в центре, с мушкетами, с пиками, с знамёнами, развёрнутыми на ветру. Кавалерия — по флангам, на вороных, ухоженных лошадях, в блестящих доспехах. И три пушки — в тылу, тяжёлые, осадные, которые везли на двадцати лошадях. Во главе — офицер, на капитанских полосах, со скуластым, жёстким лицом и холодными глазами. Алекс, прищурившись, посмотрел на него, и узнал: это был не просто капитан. Это был фон Грюнвальд, племянник того самого барона, что отказался вступить в союз. — Ну что, — произнёс Алекс тихо, так, что услышал только Бреннер, стоявший рядом. — Начнём. Бреннер кивнул. И спустился с холма, к своим людям, к тем ста пятидесяти, что стояли у брода, видимые, заметные, как приманка.

Первый залп прозвучал, когда войска Шталя подошли к реке, когда они, увидев отряд Бреннера, остановились, когда фон Грюнвальд, посмотрев на них, усмехнулся, и скомандовал идти через брод. И когда первые солдаты, с мушкетами наперевес, вошли в воду, когда они, по пояс в холодной реке, начали медленно, осторожно, двигаться к противоположному берегу, — тогда Алекс, стоя на холме, посмотрел на Матиаса, и кивнул.

И Матиас, скомандовав огонь, открыл огонь из десяти пушек.

Грохот был таким, что земля задрожала. Ядра, тяжёлые, железные, полетели в реку, в тех, кто шёл через неё, и когда первое ядро, ударив в воду, подняло фонтан брызг, когда второе, ударив в группу солдат, разорвало их на куски, когда третье, четвертое, пятое — начали падать в воду, в людей, в лошадей, — тогда войска Шталя, ещё недавно шедшие стройно, уверенно, начали останавливаться, начали метаться, начали падать.

Алекс смотрел на это, и в его голове, складывалось понимание того, что наступил перелом. Он гордо осознавал, как тонко рассчитал операцию. Потери его солдат были минимальны. Ловушка вот-вот захлопнется. Войска Шталя, ещё недавно уверенные в победе, внезапно поняли, что они попали в ловушку. И теперь они стали добычей. И перестали быть хищниками.

Но фон Грюнвальд был не совсем глуп. Увидев, что его людей убивают, как скот, он скомандовал отступление. И войска, ещё недавно шедшие через брод, начали отходить, начали прятаться за широкими складками местности, за толстыми деревьями, за высокими валунами.

— Теперь твоя очередь! — Алекс посмотрел на Бреннера.

Бреннер, со своими ста пятьюдесятью, начал отступать. Он умело оттягивал на себя пртивника. как это делает лисица, уводя охотничью собака от своего логова. Он это делал медленно, неохотно, как будто его заставляли. И фон Грюнвальд, увидев это понял: это его единственный шанс.

И он, собрав кавалерию, двести всадников, скомандовал идти им в атаку. И кавалерия, с копьями наперевес, с знамёнами, развёрнутыми на ветру, бросилась вперёд, к броду, к тем, кто отступал.

Но у брода их ждали те пятьдесят человек, с нарезными стволами, которых Алекс оставил там. И когда кавалерия, въехав в воду, когда она, по пояс в реке, начала медленно, осторожно, двигаться к противоположному берегу. Вот тогда все и кончилось для солдат Шталя. Эти пятьдесят открыли прицельный смертельный огонь.

И первые всадники, получив пули, начали падать с сёдел. Вторые, не успев затормозить, налетели на упавших. Третьи, увидев, что происходит, начали останавливаться. Кавалерия Шталя была через сорок минут полностью смята

Но отступать было некуда. Потому что с холмов, с двух сторон, начали бить пушки. И ядра, тяжёлые, железные, начали падать в кавалерию, в пехоту, в тех, кто пытался отступить, и когда они, падая, подбрасывали людей, лошадей, оружие, когда они, разрываясь, сеяли смерть, ужас, панику, — тогда войска Шталя, ещё недавно восемьсот человек, начали разбегаться, начали бросать оружие, начали умолять о пощаде.

— Теперь, — Алекс посмотрел на своих пятьдесят, тех, что стояли в резерве, за холмом. — Теперь — наша очередь.

Контратака была короткой. Пятьдесят человек, с нарезными стволами, с пиками, с мечами, бросились вниз, с холма, к тем, кто пытался отступить, и когда они, ударив им в фланг, когда они, начав рубить, стрелять, колоть, — тогда войска Шталя, деморализованные, разбитые, испуганные, начали сдаваться. Одни — бросая оружие, поднимая руки. Другие — бежа, куда глаза глядят. Третьи — падая на колени, умоляя о пощаде.

Фон Грюнвальд, увидев, что происходит, увидев, что его войско разбито, что его кавалерия отступает, что его пехота сдаётся, — он, поняв, что битва проиграна, бросился вперёд, с мечом в руке, с криком, с тем отчаянием, которое бывает у людей, понимающих, что они проиграли, и которые, не желая сдаться, решили умереть с оружием в руках.

И он бы умер. Но Алекс, увидев его, увидев, что он бросился вперёд, выстрелил из пистоля, и пуля, попав фон Грюнвальду в плечо, сбила его с ног, и когда он, упав, когда он, посмотрев на Алекса, с лицом, перекошенным от боли и унижения, — тогда Алекс, подойдя к нему, тихо произнёс:

— Сдавайся. Ты проиграл.

Фон Грюнвальд посмотрел на него, с ненавистью, с презрением, с тем выражением, которое бывает у людей, не способных признать поражение. Но он, понимая, что сопротивляться бесполезно, что его люди разбиты, что его кавалерия отступает, что его пехота сдается, — он, бросив меч, тихо произнёс:

— Я сдаюсь.

Подсчёт потерь занял час. И когда Бреннер, обойдя поле боя, обошёл реку, обошёл холмы, когда он, собрав данные, подошёл к Алексу, — тогда он, посмотрев на него, тихо произнёс, что у них — сорок убитых. И сто двадцать раненых.

— А у них? — спросил Алекс.

— Триста двадцать убитых, — Бреннер покачал головой. — Плюс раненые, которых они увезли. И — четыреста пленных. Включая фон Грюнвальда.

Алекс кивнул. Это была победа.

— Пленные? — спросил он.

— В замке, — Бреннер кивнул. — Под охраной. Фон Грюнвальд — отдельно.

— Хорошо, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его слышалась та сталь, которую он научился вкладывать в слова. — Теперь займемся трофеями.

Трофеи оказались даже больше, чем он ожидал.

Десять знамён — с гербом Шталя, с чёрным орлом на красном поле. Три пушки — осадные, тяжёлые, которые они не успели увезти. Десятки мушкетов, пик, мечей. а также ценные документы

Документы нашёл Фриц, тот самый парень с торчащими ушами, который, обыскивая шатёр фон Грюнвальда, нашёл сундук, запертый на замок,

— Барон, — сказал он. — Вам нужно это увидеть.

Алекс взял письма. Разломал печати. Прочитал. И когда он прочитал, когда он понял, что в них написано, — он, посмотрел на Фрица, тихо произнёс: здесь есть все, чтобы доказать Императору измену Шталя.

В письмах было все.

Переписка Шталя с южными королевствами. Обещания изменника открыть перевалы. Планы вторжения в другие баронские земли. Имена тех предателей , кто должен был помочь. И — самое главное — письмо, написанное рукой Шталя, в котором он обещал южным королевствам половину империи, если они помогут ему стать императором. Это был триумф.

Это было доказательством не просто предательства. Это была государственная измена. Та, за которую в этой империи казнили четвертованием .

Алекс собрал командиров.

— Я отправлю эти письма императору. И тогда Шталь будет казнен.

— Это сработает, — сказал Бреннер. — Но только если письма дойдут. Если Шталь не перехватит их. Если он не убьёт гонца.

— Не перехватит, — Алекс покачал головой. — Потому что гонцом теперь буду я.

— Барон, — Матиас произнёс это тихо. — Это — самоубийство. Если вы поедете в столицу, если Шталь узнает, если он пошлёт людей, чтобы вас убить...

— Не пошлёт, — Алекс покачал головой. — Потому что он не будет знать. Потому что я поеду не как граф фон Верн. А как простой гонец.

Глава 29 ЦЕНА ПОБЕДЫ

Утро военной победы имеет специфический запах. И его не стоит описывать. Он мало приятен.

Алекс стоял на холме, над Чёрным бродом, и смотрел вниз, на поле, которое ещё вчера было просто переправой через реку, а сегодня стало кладбищем. Тела — свои и чужие — лежали там, где упали, потому что собирать их в темноте, под дождём, который начался ночью, было невозможно.

— Сорок три, — произнёс подошедший Бреннер наконец. — Сорок три убитых. Сто двадцать семь раненых. Девять пропали без вести — скорее всего, унесло течением, когда они форсировали реку ночью, чтобы добить отступающих.

— А у них?

— По нашим прикидкам — больше трёхсот убитых на поле. Ещё столько же раненых увезли с собой. Четыреста двенадцать пленных. Фон Грюнвальд и 11 офицеров в их числе.

Соотношение было один к семи. И победа была блестящей. Алекс и Бреннер спустились к реке.

Пушки — их собственные, десять горных, — стояли на позициях, с дулами, ещё тёплыми от вчерашней стрельбы. Рядом — ядра, кучами, потому что стреляли быстро, без перерыва, и некоторые стволы, как заметил Алекс, профессиональным взглядом оценив состояние, — некоторые стволы имели микротрещины у казённика. Ещё два-три залпа — и они бы разорвались, убив своих же расчётников. Это опечалило его.

— Ханс, — позвал он старого кузнеца, который возился у одной из пушек, осматривая её с тем вниманием, с каким мать осматривает больного ребёнка.

— Две пушки — в ремонт. Стволы слишком устали. Ещё пара залпов и были бы проблемы,- отозвался старый кузнец.

— Сколько нам нужно времени на ремонт?

— День, — Ханс пожал плечами.

-Хорошо, у нас есть время.

В замке было тихо — та особенная тишина, которая бывает после больших событий, когда люди ещё не решили, радоваться им или горевать, и поэтому они просто молчат, занимаясь делом.

Ирма работала в большом зале, который превратили в лазарет. Раненых было так много, что пришлось ставить кровати в коридорах, в столовой, даже в часовне, потому что в часовне было теплее всего, а тепло для раненых — это жизнь.

Она стояла у кровати молодого крестьянина, которому ядро оторвало ногу выше колена, и что-то тихо говорила ему, и Алекс, войдя, увидел, как парень — бледный, с запавшими глазами, с губами, которые дрожали не от боли, а от страха, — как парень, слушая её, успокаивается, как дыхание его становится ровнее, как он перестаёт дёргаться.

— Ты ранен? — спросила она.

— Нет, — Алекс покачал головой. — А ты?

— Я в порядке, — она вытерла руки о передник, и он увидел, что передник весь в крови.

Он подошёл ближе, и она, не выдержав, прислонилась к его плечу — не обняла, просто прислонилась, и он почувствовал, как она дрожит.

— Ты сделала всё, что могла, — произнёс он тихо.

— Не всё, — она покачала головой, не отрываясь от его плеча. — Трое умерли ночью. От гангрены. Я не успела. И я себе этого не прощу.

— Ирма, — он взял её за подбородок, заставил посмотреть ему в глаза. — Ты спасла больше ста человек. Трое — это не твоя вина. Это издержки войны. И с этим ничего нельзя поделать.

Он заставил ее пойти отдохнуть. Оставив помощниц, она нехотя ушла

Гонец от канцлера пришёл на третий день после битвы, когда тела уже были похоронены, когда раненые начали идти на поправку, когда люди в Вернштейне, ещё вчера бывшие на грани отчаяния, начали медленно, неохотно возвращаться к обычной жизни.

Это был не просто гонец — это был герольд, в парадном мундире, с имперским орлом на груди, с трубой, с свитком, запечатанным красным сургучом. И когда он въехал во двор,весь замок вышел посмотреть, потому что герольды в Вернштейне не появлялись уже много лет.

Алекс стоял на крыльце, с Гретой рядом, с Бреннером слева, с Матиасом справа, и слушал, как герольд, голосом, тренированным для площадей и рынков, читает:

— От имени его императорского величества, императора Вольфганга Четвёртого, и от имени его светлости, имперского канцлера, барона фон Мейера! Сему, барону Алексу фон Верну, объявляется высочайшая милость!

Он сделал паузу, обвёл взглядом толпу, и продолжил:

— Во-первых: род Верн, несправедливо обвинённый в измене и пострадавший от беззакония, полностью реабилитируется. Все обвинения полностью снимаются. Все конфискованные земли, кроме тех, что были переданы графу Шталю по решению суда, возвращаются роду Верн навечно . Честь и доброе имя рода восстановлены в полном объёме.

Толпа загудела. Грета, стоявшая рядом, сжала его руку так, что он почувствовал, как её ногти впиваются в ладонь. её серых глазах блеснули слёзы.

— Во-вторых, — герольд сделал ещё одну паузу, — барон Алекс фон Верн, за заслуги перед империей, за защиту её границ, за верность короне, возводится в достоинство графа. Земли Вернштейна, а также прилегающие территории, ранее принадлежавшие роду Верн, составляют теперь графство Верн. Граф фон Верн получает место в имперском парламенте и все права, привилегии и обязанности, связанные с сим достоинством.

Толпа загудела ещё громче.

— В-третьих, — герольд повысил голос, — графу Алексу фон Верну даётся право на формирование собственного полка, численностью до тысячи человек, на содержании имперской казны. Полк сей будет именоваться «Вернским стрелковым» и будет нести службу на южных границах империи, под непосредственным командованием графа фон Верна.

— И, наконец, — герольд сделал последнюю значительную паузу.- Граф Фридрих Шталь, за измену короне, за тайные переговоры с врагами империи, за подготовку вторжения южных королевств, объявляется вне закона. Все его земли полностью конфискуются. Все его вассалы освобождаются от присяги данной недостойному графу. Он са подлежит суду имперского трибунала и казни за государственную измену.

Толпа замерла. Потом взорвалась криками. Кто-то радостно плакал. Кто-то громко смеялся. Кто-то молча обнимал соседа.

После того как герольд ускакал прочь, - а он ускакал в тот же день, потому что у него были ещё указы для других баронов, — Алекс собрал совет из самых приближенных людей.

— Что мы имеем? — спросил Алекс, когда двери были закрыты, когда окна — занавешены.

Бреннер, как командир, начал первым:

— Люди — живы, но истощены. Три дня жестокого боя, подсчёта, похорон — они не спали нормально трое суток . Боевой дух — высокий. Победа всегда окрыляет. Но если мы не дадим им отдых...

— Оружие? — Алекс повернулся к Хансу.

— Стволы — двести тридцать готовых, ещё семьдесят в работе. Пушки — восемь боеспособных, две в ремонте. Порох есть на пятьдесят выстрелов из пушек и на тысячу выстрелов из стволов. Это очень мало.

— Еда? — Алекс посмотрел на Грету.

— На две недели, — она покачала головой. — Если не привезём новую партию из Вестмарка вскорости будем голодать. А конвой, который мы послали, вернётся не раньше, чем через неделю.

— Деньги?

— Двести сорок талеров. — Это — всё, что у нас есть. На содержание полка, который нам дал канцлер, нужно минимум пятьсот талеров в месяц. - Катерина фон Альт обещала заплатить за сталь. — Тысячу талеров за первую партию, — Грета посмотрела в свои книги. — И ещё пятьсот за права на продажу в столице. — Это — начало, — Алекс произнёс это тихо. Эрих Фальк, молчавший до сих пор, поднял голову. — Есть ещё одна проблема, — произнёс он. — Шталь. Все посмотрели на него. — Он бежал, — Фальк пожал плечами. — . Но он не просто бежал. Он бежал на юг. К тем самым королевствам, с которыми вёл переговоры. — Что это значит? — Матиас нахмурился. — Это значит, — Фальк посмотрел на него прямо, — что он знает всё. Он знает, где у империи слабые места. Он знает, какие перевалы можно легко обойти. Он знает, какие бароны совсем ненадёжны. Он знает, где можно подкупить, где можно припугнуть. И он приведёт врага не через Чёрный брод. Он приведёт его там, где их совсем не ждут.

К вечеру Фальку, через своих верных людей стало известно, что Шталь не просто бежал на юг, он прихватил с собой много золота и несколько сот своих людей, которые сохранили ему преданность.

Глава 30 НОВЫЙ СТАТУС

Новые земли оказались совсем не такими, как их Алекс себе представлял , когда глядел на карту в своем кабинете. На карте это были приятные глазу цветные пятна, аккуратные границы, аккуратные подписи названий поместий. В реальности - десять тысяч душ. Эти люди были разбросаны по тридцати деревням. Дороги между этими деревнями размывало дождями. А крестьяне смотрели на своего господина так, как смотрят на свою самую большую проблему.

Он ехал во главе небольшого отряда. В отряд входили Бреннер, Йорг, десять лучших стрелков. Они въехали в первую деревню, в Хохдорф, бывшее поместье Шталя. Там их встретили вовсе не хлебом-солью. Люди прятались за ставнями, дети убегали в переулки, и только одна старуха, сгорбленная, с лицом, похожим на сушёное яблоко, стояла посреди дороги. Она смотрела на него без страха, но и без надежды. Так смотрят на неизбежное зло.

— Где староста? — спросил ее Алекс, спешившись.

Старуха угрюмо молчала. Потом медленно подняла руку , указала на дом в конце улицы. Дом былбольшой, добротный, с резными ставнями. И это был лучший дом в деревне.

— Боится, — произнесла она наконец, и голос её был хриплым, как у человека, который долго не говорил. — Все боятся. Вы — новый господин. Значит, опять будут забирать.

— Я не буду забирать, — Алекс произнёс это тихо, но старуха только усмехнулась криво, той усмешкой, которая бывает у людей, слышавших такие обещания не один раз.

Староста оказался мужчиной лет пятидесяти, с седой бородой, с лицом, избитым ветром и заботой. Он вышел навстречу, поклонился низко, но не подобострастно, и в его глазах, в глазах человека, который пережил не одного хозяина, было то выражение, которое Алекс узнал сразу: выражение человека, который ждёт удара и не верит, что его не будет.

— Как тебя зовут? — спросил Алекс.

— Ханс, милорд. Ханс Мюллер. Староста Хохдорфа.

— Ханс, — Алекс сел за стол, который ему немедленно принесли, — расскажи мне о деревне. Сколько душ? Сколько земли? Что сеете? Что продаёте? Что должны были платить Шталю?

Староста посмотрел на него с удивлением. Бароны никогда не задавали таких вопросов. Бароны всегда приходили, грозно требовали подати. Иногда забирали лучшую скотину. Получив свое, уходили. Вопросы были лишними.

— Двести тридцать душ, милорд, — начал он. В его голосе, по мере того как он говорил, проступала осторожная и робкая надежда. — Земли здесь четыреста акров. половина сейчас под паром, рук на всю не хватает . Сеем обычно рожь, ячмень, немного пшеницы. Шталю отдавали одну треть урожая. Три дня в неделю была барщина.

— Три дня, — Алекс взглянул на него. —Это очень Много.

— Так было всегда, милорд.

— Со мной будет иначе, — Барщина — один день в неделю. Подать — четверть урожая. И — я даю вам семена. С ними будет урожай получше.

Староста посмотрел на него долго, молча. Потом медленно кивнул.

— Если вы так скажете, милорд, — значит, так и будет. Но... — он замялся.

— Говори, — Алекс посмотрел на него прямо.

— А если вы уедете? — староста произнёс это тихо, но в его голосе было то, что Алекс, майор Вершинин, знал по своей прошлой жизни: знание того, что обещания баронов — как весенний снег, тают быстро. — А если придёт другой? Или Шталь вернётся?

— Шталь не вернётся, — Алекс произнёс это твёрдо. — Он объявлен вне закона. А если придёт другой — вы скажете ему то, что скажете мне. Что вы — свободные люди, с правами, которые записаны в документе. И что эти права — не дар барона, а закон.

Староста посмотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, слышащих что-то неслыханное.

— Права? — переспросил он. — Записанные? Для крестьян?

— Да, — Алекс кивнул. — Для крестьян.

Грета приехала через три дня, с обозом, с писарями, с теми самыми книгами, в которых она вела учёт всего, и когда она, войдя в дом старосты, который Алекс превратил в временную резиденцию, когда она, посмотрев на карты, на списки, на документы, которые ей принесли, — она, не моргнув глазом, произнесла:

— Это — хаос.

— Я знаю, — Алекс усмехнулся. — Поэтому ты здесь.

— Десять тысяч душ, — Грета разложила карты на столе. — Тридцать деревень. Четыре поместья. Две мельницы. Одна кузница. И ни одного человека, который знал бы, как этим управлять. Потому что Шталь не управлял — он просто забирал.

— Значит, будем управлять мы, — Алекс сел напротив. — С чего начнём?

— Нужно начать с переписи— Грета не задумываясь. Без точных знаний о том, кто где живет, что умеет. Мы как слепые

— Сколько нужно людей для ее проведения?

— Десять писарей, — Грета посмотрела на него. — И месяц времени. Этого будет достаточно

— У нас нет месяца,

— Тогда — две недели, — Грета произнёс это твёрдо. — И двадцать писарей. Я найду их в Вернштейне. Подойдут подростки, которые учатся в школе.

— Хорошо. Что потом?

— А дальше — налоги, — Грета развернула другую карту. — Шталь собирал треть урожая. Это — грабёж. Если мы снизим до четверти, крестьяне будут довольны. Но казна у нас все равно остается пустая. Нам быстро нужно найти другие источники дохода.

-Что ты предлагаешь?

— Торговля, — Грета произнёс это так, как произносят очевидное. — У нас есть сталь. Есть оружие. Есть резонансные сплавы. Мы можем продавать их не только Катерине, но и другим.

— Это — монополия, — Алекс нахмурился. — Гильдия нас за это убьёт.

— Гильдия уже пытается нас убить, — Грета усмехнулась криво. — А мы — выживаем. И если мы будем продавать через своих людей, через свою сеть, через тех контрабандистов, что работают на нас, — гильдия нас не достанет.

Алекс посмотрел на сестру, и в его глазах проступло то выражение, которое бывает у людей, видящих, что тот, кого они считали просто умным, оказывается гением.

— Грета, — произнёс он. — Ты — не просто администратор. Ты — министр финансов.

— Я — твоя сестра, — она усмехнулась в ответ. — И я делаю то, что нужно. Не больше, не меньше.

Потом Алекс занялся уставом. Конституцией это назвать было еще очень сложно. Он написал 12 статей. Но каждая — была революцией для этого мира.

Статья первая: каждый крестьянин графства Верн отныне свободный человек. Он не может быть продан, подарен, передан. Он принадлежит только себе.

Статья вторая: каждый крестьянин имеет пожизненное право на землю, которую он обрабатывает. Он не может быть согнан с неё произвольно , без его согласия и без компенсации.

Статья третья: подать взимается только фиксированная. Четверть урожая, не больше. И не может быть никаких дополнительных поборов, без решения совета графства.

Статья четвёртая: барщина только один день в неделю. И — оплата за этот день, в размере, установленном советом графства.

Статья пятая: каждый крестьянин получает право на суд. С судом присяжных, из таких же крестьян.

Статья шестая: каждый крестьянин имеет право на образование. Его дети должны учиться. И графобязан обеспечить наличие школы.

Статья седьмая: каждый крестьянин имеет право на защиту своей жизни и имущества. Если враг приходит граф его защищает. Если граф не защищает крестьянин имеет право не подчиняться графу впредь.

Объявление Устава состоялось в Хохдорфе, на площади, куда сошлись крестьяне из всех тридцати деревень. Их было больше тысячи — мужчины, женщины, дети, старики, — и когда Алекс, стоя на импровизированной трибуне, когда он, развернув пергамент, когда он, начав читать, — он увидел в их лицах то выражение, которое бывает у людей, слышащих что-то неслыханное.

Он читал медленно, статью за статьёй, и после каждой — делал паузу, давая людям осознать услышанное. И когда он дочитал до конца, когда он, посмотрев на толпу, — он увидел не восторг, не радость, а то выражение, которое бывает у людей, не верящих своему счастью.

— Это — правда? — произнёс кто-то из толпы. — Может это шутка?

— Это — закон, — Алекс произнёс это твёрдо. — Обязательный для меня, для моих наследников, для всех, кто будет править этим графством.

— А если вы нарушите? — произнёс другой голос. — Или если ваш сын нарушит?

— Тогда вы имеете право не подчиняться, — Алекс посмотрел на него прямо. — Это статья седьмая. Я сам её для вас написал. И самбуду ей следовать.

Реакция других баронов не заставила себя ждать.

Первым пришёл гонец от барона фон Ротенбурга, того самого, что вступил в союз, — с письмом, в котором барон, вежливо, но твёрдо, выражал «обеспокоенность» Уставом, и просил «разъяснений». Вторым — гонец от фон Фалькенштейна. Он прибыл с ещё более холодным письмом. В нем барон «настоятельно рекомендовал» отменить Устав, «пока не стало поздно». Третьим явился гонец от фон Грюнвальда, того самого, что отказался вступать в союз. В своем послании барон прямо называл Устав «угрозой всему сословному порядку империи».

Алекс прочитал все три письма, положил их на стол, и посмотрел на Грету. Мы нажили себе новых врагов, сестра. Но это было ожидаемо.

Катерина фон Альт приехала лично.

Это было неожиданно — она не предупреждала, не присылала гонца, просто появилась у ворот Вернштейна, в карете, запряжённой четырьмя лошадьми, с двумя охранниками, и когда Алекс, выйдя к ней, когда он, увидев её лицо, — он понял, что разговор будет серьёзным.

— Зайдём в кабинет, — сказала она, не тратя времени на приветствия.

В кабинете она не села, а прошла к окну, посмотрела на двор, на людей, на трубы кузни, и только потом — обернулась.

— Ты — дурак, барон, — произнесла она. — Или гений. Я пока не решила, что из этого.

— Объясните, — Алекс усмехнулся криво.

— Твой Устав, — она произнёс это так, как произносят что-то неприятное на вкус. — Это — революция. Ты понимаешь, что ты сделал?

— Я дал людям права, — Алекс пожал плечами.

— Ты дал людям идею, — Катерина покачала головой. — А идеи — опаснее пушек. Потому что пушки можно сломать. А идеи — нет. И теперь, когда другие бароны увидят твой Устав, когда они увидят, что их крестьяне могут захотеть такого же, — они не будут благодарны тебе. Ои боятся тебя. И хотят тебя уничтожить.

— Я знаю, — Алекс кивнул.

— Знаешь? — она приподняла бровь. — Тогда почему ты это сделал?

— Потому что без этого ничего не имеет смысла, Потому что если крестьяне не верят в меня — они не будут за меня воевать.

— Ты — идеалист, барон, — произнесла она. — И это — опасно. Потому что идеалисты — часто умирают за свои идеи.

— Я — не идеалист, — Алекс покачал головой. — Я — прагматик. Я понимаю, что Устав — это риск. Но я не откажусь от него.

— Хорошо, — Катерина подошла к столу, села. — Тогда давай поговорим о другом. О том, что будет после твоего Устава.

— А , что будет?

— Война, — она произнесла это коротко и просто . —И не только с южными королевствами. Но и с другими , ранее лояльными к тебе баронами. Потому что они не простят тебе такого Устава. И когда они увидят, что твои крестьяне — свободные, что они живут лучше, что они верят в тебя, — они просто захотят тебя уничтожить. Не потому, что ты их враг. А потому, что ты нежелательный пример.

— Я хорошо это понимаю,

— Тогда ты должен понимать, — Катерина наклонилась вперёд, — что тебе нужны союзники. И это должны быть богатые и жадные купцы, мелкие бароны, которым мало. что досталось и которые хотят перемен в Империи. И ты им должен заплатить

— Чем?

— Уступками, — Ты должен быть готов делиться с ними . Делиться прибылью и властью. Делиться всем , что ты создал.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Что вы предлагаете?

— Союз, — Катерина произнёс это просто. — Не с одним бароном. Не с двумя. А — с теми, кто готов поддержать тебя. И я — могу помочь. Я обращусь к тем людям, которые мне доверяют.

— И какова цена вопроса, милая графиня? — Алекс посмотрел на неё прямо.

— Цена — та же, — Катерина усмехнулась. — резонансная сталь, новое оружие . И моя доля в прибыли.

— Хорошо, — Алекс кивнул. — Давайте обсудим детали.

—Конечно обсудим, — она встала. — Но помни одно, граф. Ты — создаёшь врагов быстрее, чем союзников.

Вечером в кабинет явился Фальк.

- Шталь — не просто бежал на юг. Он — нашёл союзников. Не только в королевствах. Но и — здесь. В империи.

— Кто? — Алекс нахмурился.

— Бароны, — Фальк посмотрел на него прямо. — Те самые, что написали тебе письма. Те, кто боится Устава. Они — встретились со Шталем. И они — договорились.

— О чём?

— О том, — что когда южные королевства пойдут на север — они, бароны, откроют им перевалы. И — ударят в тыл империи.

Алекс закрыл глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Мои люди, — Фальк пожал плечами. — Они — везде. И они — слышали.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Тогда у нас нет времени. Мы должны решительно действовать.

— Как? — Фальк посмотрел на него.

— Сначала создадим полк, — Алекс произнёс это твёрдо. Нам нужна тысяча обученных солдат

— А бароны? — Фальк посмотрел на него.

— А бароны пусть делают, что хотят. Потому что если мы победим южные королевства, тогда они не посмеют поднять свои голову. А если мы проиграем, они всё равно нас убьют. Так что выбор у нас совсем невелик.

Глава 31 ВОЕННАЯ РЕФОРМА

Полковой двор, который Алекс приказал расчистить ещё неделю назад выглядел так, как должны выглядеть места, где рождается армия. Здесь была выровненная земля, утрамбованная катками, с разметкой, сделанной верёвками и колышками.На нем была сооружена трибуна из дубовых досок, сколоченная на скорую руку, но очень прочная. На ней развивался флагшток, на котором пока не было флага. Его должны были принести позже, когда полк получит своё знамя. И оно теперь будет имперское, с серебряным молотом на синем поле. Это традиционный герб Вернов.

Алекс гордо стоял у трибуны. Рядом красовался Бреннер, Матиас пыхтел справа, Эрих Фальк занял место за спиной графа Верна. Алекс смотрел на дорогу, по которой должны были прийти люди. Это будут тысяча человек, набранных из графства, из соседних поместий. А также из тех деревень, что приняли Устав, из тех, кто поверил, что новый граф — не такой, как старые, что с ним можно идти в бой, не боясь, что тебя бросят.

— Они идут, — произнёс Фальк тихо, и в его голосе не было обычной иронии, а только та сосредоточенность, которая бывает у людей, видящих, как задуманное становится реальным. — Первая колонна — из Хохдорфа. Вторая — из Вайльдберга. Третья — из Дорнхайма. Сзади двигались добровольцы, которые пришли сами.

— Сколько их всего? — спросил Алек.

— Тысяча двести тридцать семь, — Фальк был точен. — Больше, чем мы просили. Мы смогли даже отбирать и выбирать из них лучших. У кого лучше здоровье, кто помоложе. кто умеет читать.

— Кто-то из них умеет читать? — Алекс приподнял бровь.

— Да. Те, что учились в школе,-Фальк пожал плечами. — Остальные не умеют почти ничего. Но мы будем учить. Солдат должен уметь прочитать устав. Иначе его нельзя назвать солдатом.

Первая колонна появилась на горизонте, когда солнце поднялось над холмами, и Алекс, прищурившись, увидел их — людей, идущих стройно, по четыре в ряд, с пиками на плечах, с котомками за спинами, с лицами, на которых не было ни страха, ни восторга, а только та спокойная решимость, которая бывает у людей, знающих, куда они идут и зачем.

Впереди шел их староста, Ханс Мюллер, тот самый, что встретил Алекса в первый день, когда он приехал в Хохдорф, и который, как оказалось, был не просто старостой, а бывшим сержантом имперской армии, отслужившим десять лет и вернувшимся в деревню, чтобы пахать землю. Алекс, увидев его, понял, что для них это подарок судьбы. Потому что такие люди всегда были редкостью.

— Мюллер, — Алекс сошёл с трибуны, когда колонна подошла. — Я рад тебя видеть.

— Милорд, — староста поклонился, но не низко, как кланяются крестьяне, а слегка, сохраняя тело ровным, кивая только головой, как кланяются солдаты офицерам. — Мы пришли. Сто двадцать человек. Они все здоровы и все готовы служить вам.

— Хорошо, — Алекс кивнул. — Ты будешь их командиром. Я присваиваю тебе звание лейтенант.

Мюллер был поражен до глубины души.

-Я же крестьянин, милорд!

- Неважно кем ты был, важно кем ты можешь стать

— Я понимаю, милорд. И я — не подведу.

К полудню пришли все. Тысяча двести тридцать семь человек, из которых Алекс отобрал тысячу — тех, кто был моложе, здоровее, кто умел читать, или, по крайней мере, мог научиться. Остальных — отправил обратно, с благодарностью, с обещанием, что если они выучатся, если подготовятся — их примут в следующий набор.

Оставшиеся тысяча выстроились на плацу, и Алекс, стоя на трибуне, смотрел на них, и в его голове, в голове майора Вершинина, человека, который пятнадцать лет учил людей воевать, складывалась структура — не та, что была в имперской армии, не линейная, не устаревшая, а та, что он, на основе знаний из своей прошлой жизни, адаптировал для этого мира.

— Господа, — произнёс он, и голос его, усиленный тишиной плаца, прозвучал так, что услышали все. — Сегодня — первый день вашей новой жизни. Теперь вы больше не крестьяне. Вы -Солдаты Вернского полка. И я подробно объясню вам, что это значит.

Он сделал паузу, обвёл взглядом лица — молодые, старые, серьёзные, испуганные, решительные, — и продолжил:

— Это значит, что вы будете много и тщательно учиться. Солдат должен очень многое уметь и знать. Не только стрелять. Не только маршировать. Вы будете учиться принимать решения, отвечать не только за себя. Думать головой наконец. Потому что солдат, который думает, живёт гораздо дольше, чем солдат, который только подчиняется командам.

Он снова сделал паузу. В тишине плаца было слышно, как дышит тысяча человек.

— Полк будет состоять из четырёх равных частей, — произнёс он. — Первая часть пехота. Восемь рот, по сто человек в каждой. Каждая рота состоит из трёх взводов. Каждый взвод из трех отделений , по десять человек. И каждое отделение должно стать небольшой семьей. Каждый помогает каждому. И если один погибает- остальные яростно мстят.

Он посмотрел на Бреннера, стоявшего слева.

— Командир пехоты подполковник Бреннер. Рекомендую вам, солдаты! Этот человек знает, что такое война. И он поведёт вас в бой. В бою сомнение убивает. Поэтому он научит вас подчиняться без сомнения. НО думать!

— Вторая часть, — Алекс продолжил, — артиллерия. Сто человек. Десять горных пушек. И — расчёты, по десять человек на пушку. Артиллерия для нас это не просто пушки. Это могучая сила, которая может решить куда пойдет бой за минуты. Командиром артиллерии назначается майор Ханс Крамер. — Третья часть, — Алекс произнёс это твёрдо, это сапёры. Пятьдесят человек. Они будут строить мосты, а если надо. то и взрывать их . Будут рыть окопы. Армия без них никуда не сможет двинуться. Командир сапёров капитан Матиас. — Четвёртая часть, —разведка. Пятьдесят человек. Это не просто солдаты. Это глаза и уши полка. Командир разведки — майор Эрих Фальк. — А теперь я познакомлю вас с Уставом, который будет вашей главной книгой на долгие годы. Устав состоял из трёх частей. Первая про организацию армии. Без иерархии ничего не бывает в армии.

В новой иерархии Алекс ввел новое правило, которого не было в имперской армии. В Вернском полку унтер-офицером мог стать любой. Крестьянин, ремесленник или купец. Любой , ктоо к этому способен

Вторая часть устава описывала тактику. В имперской армии тактика была линейной: солдаты стояли в линию, стреляли по команде, умирали по команде. В Вернском полку — тактика была другой. Вводился рассыпной строй. Приветствовалось использование укрытий. Взаимная поддержка. И особо подчеркивалось необходимость каждым солдатом проявлять инициативу.

Третья часть устава описывала логистику. В имперской армии логистика была хаотичной: солдаты сами несли свои припасы, сами искали еду, сами заботились о себе. В Вернском полку логистика становилась системой. Каждый взвод должен иметь своего обозного. Каждая рота имела свой обоз. А каждый батальон — свой склад. Солдат теперь будет четко знать, где находится его еда. И он не станет беспокоиться, что останется голодным.

Обучение началось на следующий день. Бреннер, который получил звание подполковника, вёл его с той ответственностью, которая бывает у людей, понимающих, что от них зависит жизнь тысячи человек.

Первая неделя была посвящена муштре. Солдаты учились строиться. Учились маршировать. Учились поворачиваться по команде. И им подробно объясняли. зачем это все нужно.

— Строй — это не просто линия, — Строй — это сила.- Учил их Бреннер Потому что когда вы — вместе, вы — сильнее, чем поодиночке

Вторая неделя ушла на учебу стрельбе. Каждый солдат учился стрелять точно. И что было важнее всего учился стрелять на ходу. Этого в имперской армии не умели, и даже не представляли как это делается.

Третья неделя тактика. Солдаты учились работать в группах. Учились — перебежкам. Учились — взаимной поддержке. Учились — отступлению, когда нужно. Учению — атаке, когда нужно. И — что было важнее всего — учились думать.

Алекс наблюдал за обучением с башни. Он был очень доволен ходом его. Складывалось понимание: Бреннер был не просто хорошим инструктором. Он был гением военной подготовки. Потому что он, за три недели, сделал из крестьян то, на что в имперской армии уходило три года.

К концу второго месяца полк был почти готов. . Тысяча человек, разделённых на четыре части с унтер-офицерами, с офицерами, с уставом, с тактикой, с логистикой стала несокрушимой силой. Такой в империи ещё не было.

— Барон. У меня новости.- Фальк появился как всегда неожиданно

— Какие? — Алекс посмотрел на него.

— Плохие, — Фальк покачал головой. — Очень плохие.

— Говори.

— Южные королевства, не ждут весны. Они идут сейчас.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч, — Фальк посмотрел на него прямо. — И Шталь с ними. И — бароны-предатели. И они уже в перевалах.

Глава 32 СТОЛИЦА В ОГНЕ

Гроза накрыла Вернштейн к полуночи. Молнии били так часто, что казалось, будто кто-то пытается поджечь небо. Алекс не спал третью ночь подряд. Он сидел в кабинете над чертежами нового лафета для горных пушек. В это время удар в ворота прозвучал громче грома. Через минуту вбежал Йорг,с лицом, мокрым от дождя, с мечом в руке, который он, по старой привычке, хватал раньше, чем думал. Йорг, задыхаясь, произнёс, что у ворот — всадник. Его лошадь пала. Сам всадник одет в мундир имперского курьера. Всадник громко кричит, что ему нужен граф фон Верн. И если он немедленно не выйдет к нему, то гонец умрет здесь на месте.

Алекс вышел под дождь. Гонец был молодым парнем лет двадцати трех.

— Граф… — прохрипел курьер. Они… они уже в перевалах… пятьдесят тысяч… Шталь с ними… бароны-предатели открыли ему проход Красный Орёл… гарнизон смяли меньше чем за час… генерал фон Кляйн отступает… столица… Его рука со свитком бессильно упала. Йорг схватил ее и не дал свитку упасть .

Он не договорил, потому что потерял сознание.

Письмо было совсем коротким, сухим, по-канцлерски, без лишних слов, без эмоций, только факты. Факты были такими, которые гонец кратко уже успел передать. Южные королевства пересекли границу тремя колоннами. Они смогли пройти через перевалы Красный Орёл, Серебряный Клык и Чёрные Ворота. Их общая численность — около пятидесяти тысяч, включая кавалерию и осадную артиллерию. Граф Шталь командует авангардом. Бароны фон Грюнвальд, фон Кляйнберг и фон Дорнхайм подло присягнули ему. Имперская армия под командованием генерала фон Кляйна отступает к столице. Канцлер призывает графа Верна прибыть в столицу. Для спасения ее.

Совет собрался в течении пяти минут.

-Три колонны. Это — не набег. Это — полномасштабное вторжение. И они идут не на Вернштейн. Они идут на столицу.- Говорил Фальк.

— А мы? — Бреннер посмотрел на Алекса. — Мы — в стороне?

— Пока — да, — Фальк покачал головой. — Шталь ведёт их через центральные перевалы, мимо нас. Но это — временно. Как только они возьмут столицу они немедленно повернут на север. И тогда они пойдут прямо на нас.

— Сколько у нас времени? — спросила Грета.

— До столицы — дней семь, если они пойдут быстро, — Фальк прикинул по карте. — До нас — дней десять. Может, двенадцать. Зависит от того, как быстро они расправятся с имперской армией.

—Тысяча человек- это все, что у нас есть.х- заметил Бреннер

— Да— Алекс кивнул. — И этого должно хватить. Но не для того, чтобы воевать открыто в поле. А для того, чтобы воевать так как здесь еще никто не воевал.

— Иначе? — Бреннер приподнял бровь.

— Пятьдесят тысяч — это не армия, — Алекс ткнул пальцем в карту, в те линии, которые обозначали дороги, мосты, переправы .Это огромный организм. Организму нужно очень многое. Мы перережем ему артерии и он погибнет

Фальк посмотрел на него с интересом.

— Диверсии?

— Диверсии, засады, удары по тылам, — Алекс кивнул. — Всё, что не требует генерального сражения. Всё, что позволяет нам бить их по частям, не давая им возможности использовать численное преимущество. И — Камертон.

— Камертон? — Грета нахмурилась. — Ты же говорил, что он нестабилен.

— Говорил, — Алекс кивнул. — Но сейчас — не время для осторожности.

На следующий день Алекс отправился в столицу.

Беженцы заполнили дорогу так, что ехать верхом стало невозможно. Они были вынуждены спешились вестилошадей в поводу. Осторожно пробиралисьсквозь толпу, сквозь кричащих детей, сквозь молчащих стариков, сквозь женщин, несущих на руках младенцев. Фальк шели угрюмо молчал. Наконец он тихо произнёс, что это — не армия, а лавина. Лавину нельзя остановить, её можно только переждать, или грубо направить в другую сторону.

— Направим, — Алекс произнёс это тихо, глядя на беженцев. Канцлер фон Мейер теперь был растерян. Глаза его не блестели. Лицо было землисто серым. — Граф фон Верн, — произнёс он, и голос его был хриплым, как у человека, который, не спал несколько ночей. — Вы приехали. — Я приехал, — Алекс произнёс это ровно, без подобострастия— Как вы и просили. — Ситуация… — канцлер махнул рукой, и в этом жесте было столько бессилия, что Алекс, майор Вершинин, человек, который, пятнадцать лет работал с людьми, потерявшими контроль, — он, понял, что канцлер, на грани, что он, ещё держится, но что ещё день, ещё два, и он, сломается, и тогда — империя сломается вместе с ним. — Ситуация, поймите меня хорошо, критическая. Армия отступает. Фон Кляйн совершенно не контролирует свои войска. Дезертирство стало массовое. Бароны-предатели открыли все перевалы. Шталь ведёт авангард. И дорогу он очень хорошо знает. — Я читал ваше письмо. И я знаю, что вам нужно.

— Мне нужно, Чтобы вы, граф, сделали то, что не может сделать фон Кляйн, что не может сделать никто в этой проклятой империи.

— Я это смогу, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его не было хвастовства, а только та спокойная уверенность, . — Но — на моих условиях.

— Условия? — произнёс он. — Граф, империя на грани гибели, а вы — торгуетесь?

— Я не торгуюсь. Я ставлю задачу. Потому что если я не получу того, что прошу, — я не смогу воевать.

Канцлер молчал, обдумывая, и генералы, стоявшие вокруг, переглядывались, и в их глазах, в глазах людей, привыкших к тому, что их мнение — закон, было то выражение, которое бывает у людей, видящих, что их закон — больше не работает.

— Что вы хотите?

— Три вещи, — Алекс произнёс это чётко, по пунктам— Первое: полная автономия для графства Верн. На своих землях я сам устанавливаю свои законы для моих люде. Никакого вмешательства имперской администрации недопустимо. Второе: право на формирование корпуса, не менее десяти тысяч человек. Он находится на содержании имперской казны, но под моим командованием. Третье: я получаю пост военного министра, с полномочиями координировать действия всех имперских армий на южном фронте. Обязательность моих решений для всех баронов проводится Парламентом на законодательном уровне. И главное я требую вечный иммунитет для всех резонаторов, проживающих в Империи. Для всех, не только для тех, кто работает со мной. Отныне преследование их становится тяжким преступлением.

— Хорошо, — произнёс он. — Я согласен. Но — с одним условием.

— Каким? — Алекс посмотрел на него.

— У вас есть месяц. Если через месяц южные королевства не будут остановлены я не смогу вас защитить.

— Хорошо. Я остановлю их за месяц.

— Тогда — действуйте, граф, — произнёс он, и протянул руку. — Империя — в ваших руках.

Он вышел из дворца, и вечернее солнце, пробиваясь сквозь дым, ударило ему в глаза

Фальк ждал его у подножия лестницы, с лицом, на котором читался вопрос, и Алекс, спустившись, посмотрел на него, и произнёс одно слово:

— Работаем.

Глава 33 МАРШ

Колонна вышла из Вернштейна в четыре утра. Алекс ехал в голове колонны, на сером жеребце, которого ему подарил фон Фалькенштейн в знак нового союза. Конь был невысокий, выносливый, с тем особенным, спокойным характером, который бывает у животных, привыкших к войне. В отличие от горячих скакунов он не пугался грохота пушек и запаха пороха.

Впереди шли разведчики Фалька — двадцать человек, разделённые на четыре пятёрки. Они ушли ещё час назад, бесшумно, как тени. Теперь они уже прощупывали местность, искали засады, отмечали на картах каждую складку рельефа, каждый мост, каждый брод, каждый перекрёсток.

За разведчиками шел первый батальон пехоты, триста человек, под командованием Матиаса-младшего.

За пехотой — артиллерия, десять горных пушек, каждая на специальной тележке, с широкими колёсами, чтобы не вязли в грязи, с упряжкой из четырёх лошадей, и с расчётами, по десять человек на пушку, которые шли рядом, готовые в любой момент расчехлить орудия и открыть огонь. Ханс Крамер, теперь — майор, ехал во главе артиллерии, с лицом, на котором не было ни усталости, ни страха, а только та сосредоточенность, которая бывает у старых мастеров, идущих к источнику того, что они знают лучше всего.

За артиллерией медленно двигались сапёры, пятьдесят человек, с инструментами. Они были готовы превратить любой кусочек местности в ловушку. Их командир, Матиас-старый шёл в голове своей колонны, с ломом на плече, с лицом, покрытым потом.

Замыкал колонну обоз, тридцать телег, с боеприпасами, с продовольствием, с медикаментами. Позади всех шел резерв, сто человек, под командованием Бреннера, .

Алекс, ещё в Вернштейне, разложив карту, рассказал о плане своим командирам. Южные королевства идут тремя колоннами, через три перевала, и каждая колонна — это пятнадцать тысяч человек.

— Пятнадцать тысяч, — Алекс ткнул пальцем в карту, в ту точку, где, по расчётам Фалька, авангард первой колонны должен был быть через два дня. — Это можно сказать не армия. Это громящий кулак. И если мы попытаемся остановить его в лоб он нас разобьет.

— Тогда что? — Бреннер нахмурился.

— Мы не будем останавливать его, Мы будем его изматывать. Мы будем бить его по частям. Мы будем превращать каждый километр его пути в ловушку.

Он взял уголь и начал чертить на карте.

— Здесь, — он ткнул в точку на реке, в десяти километрах от Вернштейна. — Первый рубеж. Мы хорошо подготовим позицию. И когда авангард пойдёт через реку — мы ударим. Чтобы заставить их понять, что впереди не лёгкая прогулка, а жестокая война.

— А потом? — Матиас-младший посмотрел на него.

— А потом мы отступим, И снова ударим. И снова отступим. И так пять, шесть, семь раз. Пока они не поймут, что каждый километр это кровь. Пока они не начнут бояться каждого куста.

Первый рубеж для встречи врага- река Серая. Она очень узкая, быстрая, с каменистым дном, с двумя бродами и одним мостом. Это было идеальное место для оборонительного боя.

Алекс велел Матиасу взорвать мост

— Понял, — Матиас кивнул.

— Ханс, — он повернулся к кузнецу, — пушки нужно переправить на тот берег. Замаскировать ветками

— Понял, — Ханс молча кивнул.

— Бреннер, — он повернулся к подполковнику, — пехота должна быть расположена в две линии.

Работа закипела, и за три часа, пока солнце садилось за холмы, сапёры взорвали мост, оставив одну опору, и заминировали её так, что любой, кто попытался бы её починить, подорвался бы на порохе. Артиллерия заняла позиции на холме, замаскированная ветками, и пристрелялась, так что каждый расчёт знал, куда бить.

Фальк вернулся к ночи.

— Они — в десяти километрах, — произнёс он тихо. — Авангард — две тысячи человек. Кавалерия — триста. Пехота — тысяча семьсот. И — четыре пушки.

Ночь прошла в напряжённом ожидании.

Шталь пришел на рассвете.

Две тысячи человек. Может, больше. Пехота расположилась в центре, с мушкетами, с пиками, с знамёнами, развёрнутыми на ветру. Кавалерия стала по флангам, на вороных, ухоженных лошадях, в блестящих доспехах. И четыре пушки Шталь поставил в тылу. Они были настолько тяжелые, что их везли на двадцати лошадях

Во главе офицер с глупым лицом, которого Алекс узнал. Это был фон Дорнхайм, один из тех баронов, что открыли перевалы, один из тех, кто предал империю

— Ну что, — произнёс Алекс тихо, так, что услышал только Бреннер, стоявший рядом. — Начнём.

Первый залп прозвучал, когда войска фон Дорнхайма подошли к реке.

И Ханс открыл огонь из десяти пушек.

Грохот был таким, что земля задрожала. Ядра, тяжёлые, железные, полетели в реку, в тех, кто шёл через неё. Первое ядро, ударив в воду, подняло фонтан брызг. Войско противника дрогнуло. Не сразу. Но град ядер заставил их остановиться.

Алекс понял, что это перелом. Теперь осталось только реализовать задуманный им план с отступлением.

Бреннер, со своими тремястами, начал отступать. Медленный, обманный маневр вполне удался.

Противник , собрав кавалерию, триста всадников, скомандовал атаку. И кавалерия, с копьями наперевес, с знамёнами, развёрнутыми на ветру, бросилась вперёд, к броду, к тем, кто отступал.

— Теперь, — Алекс посмотрел на своих пятьдесят, тех, что стояли в резерве, за холмом. — Теперь — наша очередь.

Контратака была короткой. Пятьдесят человек, с нарезными стволами, с пиками, с мечами, бросились вниз, с холма, к тем, кто пытался отступить, и когда они, ударив им в фланг, когда они, начав рубить, стрелять, колоть, — тогда войска фон Дорнхайма, деморализованные, разбитые, испуганные, начали сдаваться. Одни — бросая оружие, поднимая руки. Другие — бежали, куда глаза глядят. Третьи — падая на колени, умоляя о пощаде.

Фон Дорнхайм, увидев, что происходит, увидев, что его войско разбито, что его кавалерия отступает, что его пехота сдаётся, — он, поняв, что битва проиграна, бросился вперёд, с мечом в руке, с криком, с тем отчаянием, которое бывает у людей, понимающих, что они проиграли, и которые, не желая сдаться, решили умереть с оружием в руках.

И он бы умер. Но Алекс, увидев его, увидев, вперёд, выстрелил из пистоля, и пуля, попав фон Дорнхайму в плечо, сбила его с ног. Алекс произнес

— Сдавайся. Ты проиграл.

Фон Дорнхайм посмотрел на него, с ненавистью, тихо произнёс:

— Я сдаюсь.

— Всё? — Бреннер нахмурился.

— Всё, — Алекс произнёс это твёрдо. — Мост — взорвать полностью. Колодцы — отравить. Дороги — заминировать. И — уйти. Потому что когда они придут сюда — они должны найти не победу. А — пепел.

Грета осталась в Вернштейне, управлять графством, следить за производством, за поставками, за всем, и Алекс, идя по лесу, думал о ней, о том, что она, сейчас, одна, что она, сейчас, несёт на себе всё, что он, оставил, и что он, должен вернуться, должен победить, должен — сделать всё, чтобы её труд не был напрасным.

Следующий рубеж — лес Чёрный, густой, тёмный, с деревьями, которые, стоя так близко друг к другу, что между ними не мог пройти всадник, с ручьями, с оврагами, с тем, что превращало любую местность в ловушку, — они достигли к вечеру четвёртого дня, и когда Алекс, посмотрев на лес, на деревья, на овраги, — он, понял, что выбрал правильно. Это было идеальное место для оборонительного боя.

Лес — густой, тёмный, с деревьями, которые, стоя так близко друг к другу, что между ними не мог пройти всадник. Ручьи — быстрые, холодные, с каменистым дном, по которым можно было идти только пешком, и то — медленно. Овраги — глубокие, с отвесными стенами, с тем, что превращало любую попытку атаковать — в самоубийство.

Алекс, не теряя времени, начал работу.

— Матиас, — он повернулся к старому Матиасу, — мины — везде. На тропах. На ручьях. На оврагах. И — не просто мины. А — ловушки. Чтобы когда они пойдут — они не знали, куда ступить.

— Понял, — Матиас кивнул. — Сколько времени нужно?

— Два часа, — Алекс произнёс это твёрдо. — Не больше.

— Ханс, — он повернулся к кузнецу, — пушки ставь не на холм. Их не должно быть видно неприятелю. Прячь их в глубоко лес. Их нужно замаскировать так, чтобы их не было видно. Завалите их ветками. Рубите лапник. Поставь на это дело десять человек. Делайте все очень быстро.

Работа закипела горячо. За два часа, пока солнце садилось за деревья, сапёры заминировали все тропы. Они сумели поставить хитрые ловушки. Они срабатывают, когда кто-то проходит. То есть они превращают любой шаг вражеского солдата в смертельный риск. Артиллерия заняла позиции в лесу. Пехота разбилась на группы, по десять человек, и каждая группа нашла себе укромное место.

Первый взрыв прозвучал, когда авангард вошёл в лес. Мина, заложенная Матиасом взорвалась неожиданно и громко. Тогда авангард, ещё недавно шедший стройно, уверенно, начал останавливаться. Солдаты заметались.

И в этот момент яростно открыли огонь пушки. И ядра, тяжёлые, железные, полетели в колонну.

Но бежать было некуда. Потому что с деревьев, с укрытий, из-за кустов, начали стрелять нарезные стволы, и когда они, стреляя, когда они, попадая в цель. Пехота, ещё недавно уверенная в победе, начала падать, начала умирать, начала умолять о пощаде.

— А дальше, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его слышалась та решимость, которая бывает у людей, принявших решение, — мы делаем то же самое. На следующем рубеже. И на следующем. И на следующем.

— А когда они дойдут до столицы? Фальк был взволнован всерьез.

— Тогда, их будет не пятнадцать тысяч, а семь. А семь это уже не армия. Это почти толпа, а с толпой мы справимся.

Глава 34 ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Алекс стоял в командном пункте на северном холме. Это был неглубокий блиндаж, вырытый в земле , а затем старательно укрытый брёвнами и дёрном. В нем была узкая щель, через которую был виден весь укрепрайон, вся долина. Вся та территория смерти, которую он превратил в ловушку. Рядом стояли Бреннер, Фальк, Матиас-старый.

Связные, разосланные на все три линии, возвращались с донесениями. Текст их был по -военному короткий. Цели пристрелены. Линии расположения готовы. Рекогносцировка местности проведена.

— Они идут, — произнёс Фальк тихо, и в его голосе не было обычной иронии, а только та сосредоточенность, которая бывает у людей, выполнивших свою работу. — Разведка доложила — авангард второй колонны, пятнадцать тысяч, вышел из леса в пяти километрах от реки. Движутся медленно. Осторожно. Видимо, боятся засад.

— Пусть боятся, — Алекс кивнул. — Страх — это то, что нам нужно. Потому что если они боятся — они идут медленно. А если они идут медленно — мы выигрываем время.

— Когда подойдут? — Бреннер посмотрел на него.

— К полудню, — Фальк пожал плечами. — Может, раньше. Если пойдут форсированным маршем.

Алекс посмотрел на часы — простые, механические, которые он, сделал в Вернштейне, по тем принципам, что знал из своей прошлой жизни. Было семь утра. До полудня — пять часов. Пять часов ожидания. Пять часов, за которые он, должен был проверить всё ещё раз, убедиться, что ничего не упущено, что каждый расчёт знает свою задачу, что каждый сапёр знает, где его мина, что каждый стрелок знает, куда бить.

— Идём на первую линию, — произнёс он. — Хочу посмотреть своими глазами.

Первая линия встретила его тишиной — той особенной тишиной, которая бывает перед боем, когда люди, зная, что скоро начнётся, молчат, потому что слова — не нужны, когда они, смотрят вперёд, в туман, в ту сторону, откуда должен прийти враг, и в их глазах, в глазах людей, которые, ещё месяц назад, были крестьянами, которые, никогда не держали в руках оружие, — в их глазах, было не страх, а та сосредоточенность, которая бывает у людей, принявших решение.

Алекс шёл вдоль траншеи. Он внимательно и сосредоточенно останавливался у каждого расчёта. И обязательно говорил с людьми. Зачастую не долго, не торжественно, а просто, по-человечески. По-отечески спрашивал, как они. Хорошо ли спали, всё ли у них есть. И в этих вопросах для бывших крестьян было очень много смысла. Они понимали, что их командир. не просто граф. Что он- человек. И они идут умирать за него не зря.

— Не бойтесь, — говорил он молодому солдату. Когда видел, что он стоит с лицом, покрытым потом, хотя утро было холодным. И он держит ствол так, что пальцы его побелели. — Боятся — нормально. Все боятся. Нужно только вовремя уметь преодолеть свой страх.

Солдат посмотрел на него, и в его глазах, в глазах человека, который, всю жизнь слышал, что бароны — не такие, как он, что бароны — не понимают, что чувствует простой человек, — в его глазах, проступало что-то похожее на облегчение, на то облегчение, которое бывает у людей, понимающих, что их командир — такой же, как они, что он, тоже боится, что он, тоже человек.

— Я буду рядом, На холме. Если что — я увижу. И я помогу.

К десяти часам туман начал рассеиваться, и когда он, начал уходить, когда он, открывал долину, — тогда Алекс, стоя на холме, когда он, посмотрел вниз, на укрепрайон, на траншеи, на проволоку, на мины, — он, увидел то, что он, строил две недели, не глазами, а — пониманием, пониманием того, что это — не просто укрепление, а — машина, машина смерти, машина, которая, через несколько часов, начнёт работать. И в этот момент — он, увидел их. Не сразу — сначала, на горизонте, появились отдельные фигуры, всадники, разведчики, которые, ехали осторожно, осматриваясь, и которые, когда они, подъехали к реке, когда они, посмотрели на противоположный берег, — они, остановились, и Алекс, смотрел на них, и видел, как они, обсуждают, как они, показывают друг другу на траншеи, на проволоку, на холмы, и как они, потом, развернули лошадей, и поехали назад. — Докладывают, — произнёс Фальк тихо. — Сейчас — пойдут основные силы. И они, пошли. Сначала — на горизонте, появилась линия — тонкая, едва заметная, которая, медленно, но верно, начинала расти, которая, начинала заполнять долину, которая, начинала двигаться к реке. И когда эта линия, начала приближаться, когда она, начала становиться различимой, — тогда Алекс, увидел, что это — не линия, а — колонны, десятки колонн, пехотных, с мушкетами на плечах, с пиками, с знамёнами, развёрнутыми на ветру, и что между ними — кавалерия, на вороных, ухоженных лошадях, в блестящих доспехах, и что в тылу — артиллерия, тяжёлая, осадная, которую, везли на двадцати лошадях.

Пятнадцать тысяч. Может, больше. И все — шли на него, на тысячу человек, на укрепрайон, на ту полтора километра смерти, которую он, превратил в ловушку.

— Ну что, — произнёс Алекс тихо, так, что услышал только Бреннер, стоявший рядом. — Начнём.

Первыми заговорили пушки противника.

Это было не неожиданно — Алекс, знал, что они, начнут с артиллерийской подготовки, что они, будут пытаться разрушить траншеи, что они, будут пытаться подавить его пушки, и он, подготовился к этому, спрятав пушки в обратных скатах холмов, где их, не было видно, и где они, могли стрелять — навесом.

Ядра, тяжёлые, железные, полетели через реку, через долину, и начали падать на первую линию, на траншеи, на брустверы, и когда они, ударив в землю, когда они, подняв фонтаны грязи, когда они, начав рвать брустверы, — тогда солдаты, в траншеях, прижались к земле, закрыли головы руками, и ждали, и Алекс, стоя на холме, смотрел на это, и в его голове, в голове человека, который, пятнадцать лет планировал операции, который, знал, что такое артиллерийская подготовка, — в его голове, складывалось понимание: это — неэффективно. Потому что они, стреляют наугад. Их пушки могул легко попасть под ответный огонь.

— Ханс, — он повернулся к связному. — Передай майору Крамеру — огонь по их артиллерии. Координаты — три-семь, два-восемь. Дай три залпа по четыре пушки.

Связной побежал, и через минуту — заговорили их пушки.

Не те, что были на холме — те, что были спрятаны в обратных скатах, и которые, стреляли навесом, и которые, ядра которых, описав дугу, начали падать — точно в цели, точно на те места, где стояли пушки противника.

И когда первое ядро, ударив в пушку противника, когда оно, разорвало её, когда оно, убило расчёт. Алекс понял. что они выиграли первые минуты боя. Но это — было только начало.

Первая волна пехоты пошла через реку, когда артиллерийская подготовка закончилась, когда пехота, поднявшись, когда она, двинулась к броду, и когда она, вошла в воду, когда она, по пояс в холодной реке, начала медленно, осторожно, двигаться к противоположному берегу, — тогда Алекс, стоя на холме, когда он, посмотрел на неё, когда он, увидел, как она, движется, — он, понял, что они, идут не по уму, что они, идут — прямо, через брод, через то место, где, по его расчётам, были мины. — Ждём, — произнёс он тихо. — Ждём, пока войдут в зону поражения. И они, вошли. Сначала — ничего. Потом — первый взрыв, потом — второй, потом — третий, и когда мины, закопанные Матиасом, когда они, начали взрываться, когда они, начали подбрасывать людей, лошадей, оружие, — тогда пехота, ещё недавно шедшая стройно, уверенно, начала останавливаться, начала метаться, начала падать.

— Огонь, — произнёс Алекс. — Первый залп — по команде.

И когда Бреннер, скомандовав огонь, когда триста стволов, выстрелили одновременно, когда триста пуль, полетели в тех, кто шёл через реку, — тогда первые, упали, и когда первые, упали, когда вторые, не успев затормозить, налетели на упавших, — тогда пехота, ещё недавно уверенная в победе, начала останавливаться, начала прятаться, начала стрелять в ответ.

Но стрелять — было некуда. Потому что наши стрелки, были в траншеях, в окопах, в укрытиях, и их, не было видно, и их, было невозможно достать, потому что мушкеты противника, стреляли на пятьдесят, максимум семьдесят шагов, а наши нарезные стволы, стреляли на двести, и каждая пуля, находила свою цель.

Но они, не сдавались. Потому что за их спинами, стояли офицеры, с мечами, с плетьми. Они жестоко гнали людей вперёд. Они били тех, кто пытался отступить. Несчастная пехота начала приближаться к проволоке.

Колючая проволока — это было то, чего они никак не ожидали.

Потому что в этой империи, никто не использовал колючую проволоку. И никто не знал, что это такое. Когда первые солдаты подошли к проволоке они зацепились. Они начали резаться и кричать. Тогда стрелки Алекса открыли по ним огонь. Вопли стали еще страшнее. Люди замертво повисали на колючках.

Алекс молча смотрел на это.

Но они, не сдавались. Потому что за их спинами, стояли офицеры, и они, гоняли людей вперёд, и они, начали резать проволоку, начали прорубать проходы, и когда они, начали прорубать проходы, когда они, начали проходить, — тогда Алекс, понял, что они, не остановятся, что они, пойдут дальше, что они, дойдут до траншей.

— Вторая линия — готовиться, — произнёс он. — Резерв — на позиции.

Вторая волна пошла через час. Она попыталась пройти там, где не было проволоки.

Но она тоже ошибалась.

Потому что саперы Алекса заминировали не только брод, но и те места, где противник мог пойти в обход.

И когда вторая волна вошла в зону поражения, тогда мины, начали взрываться, а стрелки начали по ним стрелять.

— Контратака, — произнёс наконец Алекс . — Резерв - в штыковую атаку.И когда сотня резерва пошла на приступ, враг не выдержал и начал отступать. Но это было только начало.

Третья волна пошла к вечеру, и она, была не такой, как первая, не такой, как вторая. Она была последней и самой отчаянной. И она смогла дойти до траншей. Не везде — но на отдельных участках, на тех, где наши солдаты, были выбиты. — Я иду, — произнёс он. — Бреннер — остаёшься здесь. Командуй. — Нет, — Бреннер посмотрел на него. — Я — с вами. — Нет, — Алекс покачал головой. Ты — нужен здесь. А я — пойду. Потому что если я, не пойду — они, не выстоят.

Он шёл по траншеям, по тем, что он, строил две недели, по тем, что он, укрепил Резонансом.. И солдаты видели , что их граф не прячется за холмом. Что он идет умирать вместе с ними.

— Держитесь, — говорил он, останавливаясь у каждого расчёта. Мы обязательно победим.

И в этот момент — когда он, стоял в траншее, когда он, смотрел на своих людей, он, услышал свист,потом удар и он упал навзничь

Осколок от ядра, которое, упало рядом вошёл ему в бедро. Алекс, упал, и , почувствовал, как боль, ударила в него, как боль, начала заполнять его, как боль, начала — вытеснять всё остальное.

— Граф! — Бреннер, который, всё-таки, пришёл, который, не остался на холме, который, пошёл за ним, — Бреннер, подбежал, подхватил его, и Алекс, посмотрел на него, и увидел в его глазах, в глазах человека, который, за эти месяцы, научился доверять своему барону, — в его глазах, было то выражение, которое бывает у людей, понимающих, что они, могут потерять того, кого они, уважают.

— Я в порядке. Это — царапина.

— Это — не царапина, — Бреннер покачал головой. Осколок глубоко вошел вам в бедро. И вамнужна Ирма. Если вы свалитесь. кто будет командовать?

Тогда Алекс позволил увести себя в тыл.

Ирма, увидев его, не сказала ни слова, потому что она, видела, что он, ранен, что он, потерял много крови, что он, был бледен, и она, не стала тратить время на слова, она, начала работать, она, начала доставать осколок, она, начала останавливать кровь.

Он проснулся ночью, от боли, от той боли, которая, не давала спать, которая, напоминала о себе, которая, была — частью его, и он, открыл глаза, и увидел, что он, в блиндаже, что рядом, на скамье, спит Ирма, что за дверью, слышны голоса, что бой, ещё идёт, что южане, не отступили, что они, ещё — здесь.

Он, встал, превозмогая боль, и он, вышел, и он, увидел, что долина, горит, что костры, южан, горят, что их, пятнадцать тысяч, что они, ещё — здесь, что они, не отступили, что они, будут — атаковать снова.

Глава 35 НОЧЬ ПЕРЕЛОМА

Ночь над долиной реки Вестмар не принесла облегчение Она была такая же душная. с запахом пороха и крови. Только к ним теперь добавится особенный сладковатый запах, который майор Вершинин знал очень хорошо.

Он лежал на нарках в блиндаже, превращённом в перевязочный пункт. Бедро было хорошо забинтовано. Но через бинты уже проступало свежее пятно крови.

Вокруг было полно людей — раненых, стонущих, шепчущих в забытьи. Ирма переходила от одного к другому и ее лицо было смертельно бледным в свете керосиновой лампы.

Алекс смотрел в потолок блиндажа, в брёвна, в дёрн, и думал — не о боли, не о ране, а о том, что будет завтра.

И все говорило об одном : завтра будет финальный штурм. Не такой, как сегодня, не волнами, не с передышками, а — всем, что у них осталось. Все пятнадцать тысяч, или сколько там у них осталось после сегодняшнего дня, — все, одновременно, на всю длину укрепрайона, без остановок, без передышек, без жалости.

И это означало другое: ресурсов, у них, хватит только на один день.

Порох — на два крупных сражения, и одно уже было. Патроны — на тысячу выстрелов из нарезных стволов. Он помнил, что половина уже ушла. Ядра для пушек всего на пятьдесят выстрелов. Половина тоже уже израсходована. Людей была полная тысяча. Теперь от них надо сделать минус сорок убитых, минус сто двадцать раненых. При том из них половина не вернётся в строй до конца кампании. И это означало, что завтра, на позицию, выйдет не тысяча человек, а в лучшем случае семьсот.

А против них пойдет т пятнадцать тысяч. Или двенадцать, если сегодня они, потеряли три. Если они, будут обороняться завтра, как сегодня — они не смогут выстоять. Не потому, что они, трусы. Не потому, что укрепрайон, совсем плох. Просто потому что тут работает голая математика. Перевес в 17 раз окажется слишком большим.

И это означало одно: они, должны были сделать что-то, чего противник от них не ожидает. Что-то, что изменит соотношение сил. Что-то, что, если не победит, то хотя бы — отсрочит их поражение и гибель. Алекс заметил, что рядом с ним стоит Бреннер.

— Собери командиров, —Через десять минут. Пусть они придут сюда.

Они собрались быстро, потому что все, кто был в укрепрайоне, давно уже жили в состоянии, когда слово "срочно" означало — немедленно.

Алекс сидел на нарках, с забинтованным бедром, с лицом, бледным от потери крови. Он невесело посмотрел на своих друзей и соратников.

— Ситуация, — произнёс он,— Завтра — финальный штурм. Все двенадцать тысяч, или сколько там у них осталось, все попрут на нас. И ударят они по всей длине укрепрайона.

Он сделал паузу, обвёл взглядом лица, и продолжил:

— Ресурсов, у нас, хватит на один день. Пороха на два сражения. Патронов на тысячу выстрелов. Притом половина ушла.

Тишина в блиндаже была тяжёлой,.

— И что мы сделаем? — Бреннер произнёс это голосом человека, который готовится к худшему.

- Мы не будем обороняться завтра, как сегодня. Потому что если мы, будем обороняться, как сегодня — мы, не выстоим.

— Тогда что? — Фальк посмотрел на него.

— Мы ударим первыми. Ночью. Это называется внезапной диверсией.

— Диверсией? — Фальк приподнял бровь. — Против двенадцати тысяч?

— Не против двенадцати тысяч, — Алекс покачал головой. — Мы захватим их артиллерию. Потому что если завтра, они, пойдут на штурм, и если у них, будет артиллерия — они, разнесут наши траншеи.

— Сколько у них артиллерии?

— Двадцать орудий, — Алекс произнёс это, не задумываясь, потому что он, знал это из разведданных. Охрана - явно не меньше роты. И вероятно они поставили кавалерийские патрули.

— Двести человек охраны, — Фальк произнёс это тихо, но в его голосе, было не сомнение, а расчёт. — И сто наших диверсантов. Соотношение — один к двум. Не в нашу пользу.

— Не в нашу пользу, — Алекс кивнул. — Но мы, не будем воевать в поле. Мы, ударим тихо. Быстро. Из темноты. И мы, ударим не в охрану. А — в орудия. Потому что если мы, уничтожим орудия — охрана, не будет иметь значения.

— Как мы уничтожим орудия? — Ханс посмотрел на него. — Они — тяжёлые. Железные. Их, не так просто сломать.

— Я, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его, слышалась та сталь, которую он, научился вкладывать в слова, — я, сломаю их. Резонансом.

Отряд набрали за час — сто человек, добровольцев, тех, кто, не побоялся.

Фальк, выбирал их лично, и он, выбирал не по храбрости, а по умению. Тех, кто, умел двигаться тихо. Тех, кто, умел стрелять точно. Тех, кто, умел резать глотки, не издавая звука. Тех, кто, не паниковал в темноте.

И когда отряд, был собран, когда они, стояли в блиндаже, с лицами, покрытыми сажей, чтобы не блестеть в темноте, с чёрными плащами, с нарезными стволами, с ножами, с тем, что нужно было для того, чтобы сделать то, что они, должны были сделать. Вот тогда Алекс, встал, превозмогая боль, и он, посмотрел на них.

— Господа, — произнёс он, и голос его, ровный, без эмоций, прозвучал так, что услышали все. — Мы, идём не на штурм. Мы, идём осуществить диверсию. У них 20 пушек Мы, должны уничтожить, минимум, двенадцать.

— Мы, переправимся через реку, вброд, в том месте, где она, мелкая. Мы, пройдём через их передовые посты. Мы не будем вступать в бой. Мы, подойдём к артиллерии, с тыла. И тогда я смогу уничтожить ее Резонансом. По другому никак не получится.

Они, смотрели на него, и в их глазах, в глазах людей, которые, ещё месяц назад, были

— А если нас, обнаружат? — спросил один из них, молодой парень, с лицом, покрытым сажей, с глазами, в которых не было страха.

— Тогда, мы, будем воевать. Но никто из нас не пойдет в плен.

Они, кивнули.

Они, вышли из укрепрайона в полночь, когда луна, была скрыта за облаками.

Река, была ледяной, такой, что дыхание, перехватывало, когда вода, доходила до пояса. Стуча зубами отряд вышел на противоположном берегу.

Фальк, вёл их через передовые посты противника, через те места, где, по его расчётам, охрана, была минимальной.

И когда они, подошли к артиллерии, они, увидели, в темноте, силуэты орудий, тяжёлых, осадных, которые, стояли в ряд. Двадцать стволов, способных завтра изрешетить их.

Он, подошёл к первому орудию. Положил на него руки, и он, закрыл глаза, и он, почувствовал, как его Резонанс, вошёл в металл. Он начал уговаривать Резонанс сломать ствол

Это была тяжёлая работ.

И он, чувствовал, как ствол начинал трескаться, как его казённик, начинал деформироваться, как лафет начинал ломаться. И все орудие становилось никчемным предметом.

Это забирало у Алекса слишком много сил.

Но он, не останавливался. А вокруг, в это время, его люди, делали то, для чего они, пришли.

Фальк, со своими диверсантами, шёл между орудиями. Когда он находил караульного, он делал быстрое движение . И караульный падал не издав звука.

И когда они, уничтожили двенадцать орудий, когда они, подожгли заряды, когда они, начали отходить, — тогда, наконец, тревога, была поднята, тогда, наконец, охрана, поняла, что происходит, тогда, наконец, они, начали стрелять, кричать, бежать, — но было — поздно.

Потому что диверсанты, уже уходили, уже бежали, уже возвращались к реке, и потому что охрана, не могла их догнать, потому что в темноте, в хаосе, в панике, — они, не могли понять, сколько их, откуда они пришли, куда они уходят, и потому что они, стреляли наугад, и потому что их пули, летели в темноту, и потому что они, не попадали.

А диверсанты бежали. Они снова переправлялись через реку. И продрогшие бежали к своему укрепрайону.

Он, упал, когда они, вышли на берег, и он, почувствовал, как боль, ударила в него.

Он отдал слишком много.

— Я, знаю, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его, слышалась та сталь, которую он, научился вкладывать в слова. — Но мы, сделали это. Мы, уничтожили двенадцать орудий. И теперь — у нас, есть шанс.

— Какой шанс? — Бреннер посмотрел на него.

— Шанс, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его, слышалась та решимость, которая бывает у людей, принявших решение, — выжить завтра. Потому что если у них, нет артиллерии — они, не смогут подавить наши пушки. Они, не смогут разнести наши траншеи. Они, не смогут сделать из укрепрайона — решето. И тогда — шестьсот, из укрепрайона, с нарезными стволами, с пушками, с проволокой, с минами — это, не шестьсот. Это — три тысячи. Может, больше. И тогда — у нас, есть шанс.

Бреннер, кивнул, и он, понёс его, понёс в блиндаж, понёс туда, где, Ирма, уже ждала, где, она, уже готовила бинты, где, она, уже — работала.

Алекс, лежал на нарках, в том самом блиндаже, который, он, превратил в командный пункт. Он думал может быть это было последним, что он, увидел в этой жизни. И что он, будет использовать Резонанс, так, как он, никогда не использовал, и что он, будет отдавать, так, как он, никогда не отдавал.

Но он, сделал это. И он, выжил.

— Они, идут, — Бреннер произнёс это совсем тихо. Но Алекс не мог не прислушаться. — Они, идут на штурм.

Глава 36 ВТОРОЙ ДЕНЬ

Алекс стоял в блиндаже, с забинтованным бедром. Лицо его было бледным от потери крови. Руки дрожали от того, что Камертон, тот самый, который он, ночью, в темноте, в холодной воде, принёс с собой, завернув в плащ, и теперь, держал на коленях. Этот Камертон пульсировал, откликался на его Резонанс. Алекс чувствовал, что Камертон стал частью него самого.

Бреннер стоял рядом, с пикой в руке, с лицом, покрытым кровью и грязью.

— Они идут, — произнёс Бреннер тихо. По его голосу было понятно. что он готов к худшему.

— Пусть идут, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его, слышалась та сталь, которую он, научился вкладывать в слова. — Потому что у них, нет артиллерии. Потому что они, пойдут без подготовки. Потому что они, пойдут — на нас. И мы, встретим их так, как они, не ожидают.

Первое, что они увидели, когда туман, начал рассеиваться, когда он, открывал долину, когда он, показывал то, что, ещё час назад, было скрыто, — это была не армия, а — лавина.

Двенадцать тысяч человек, может, меньше, но всё равно — двенадцать тысяч, шли через реку, через брод, через те места, где, по их расчётам, не было мин, где, по их расчётам, не было проволоки, где, по их расчётам, можно было пройти, — и они, шли не волнами, не с передышками, а — сплошной массой, плечом к плечу, с мушкетами наперевес, с пиками, с знамёнами, развёрнутыми на ветру, и за ними — кавалерия, на вороных, ухоженных лошадях, в блестящих доспехах, и в тылу — восемь оставшихся орудий, которые, они, берегли, которые, они, не хотели терять, которые, они, надеялись использовать, чтобы, наконец, подавить укрепрайон.

Но они, не знали, что их артиллерия, уже не та, что была вчера. Они безвозвратно утратили двенадцать орудий.

Офицеры громкими истеричными криками гнали их вперед. И они послушно шли. Шли на встречу своей смерти.

— Огонь открывайте по моей команде, — произнёс он тихо, так, что услышал только Бреннер, стоявший рядом.

И они ждали,смотрели, как враг приближается. И вот когда они были в ста шагах, Бреннер подал команду. И врага встретил шквал огня из шестисот нарезных стволов. Он попробовал ответить.

Но цели им было не видно. Потому что наши стрелки, были в траншеях, в окопах, в укрытиях, и их, не было видно, и их, было невозможно достать, потому что мушкеты противника, стреляли на пятьдесят, максимум семьдесят шагов, а наши нарезные стволы, стреляли на двести, и каждая пуля, находила свою цель.

Первый час боя — был их.

Потому что враг, шёл без артиллерийской подготовки, потому что враг, не мог подавить наши пушки, потому что враг, не мог разнести наши траншеи, и потому что наши пушки, те, что были спрятаны в обратных скатах холмов, те, что стреляли навесом, те, что, их, не было видно, — они, стреляли, и они, убивали, и они, сеяли смерть, ужас, панику, и когда ядра, тяжёлые, железные, падали в толпу, когда они, подбрасывали людей, лошадей, оружие, когда они, разрываясь, сеяли смерть, — тогда пехота, ещё недавно уверенная в победе, начинала останавливаться, начинала метаться, начинала падать.

Второй час боябыл самым тяжёлым.

И когда враг, пошёл в обход, когда он, вошёл в зону поражения, тогда мины начали взрываться, а стрелки начали бить точно в цель.

Третий час боя стал настоящим кризисом для солдат Шталя.

Потому что враг, не сдавался, потому что враг, шёл и шёл, потому что враг, бросал в бой — всё, что у него было. Был момент, когда казалось, что солдатам Шталя удалось зайти в тыл

— Бреннер, — он повернулся к подполковнику, и в его голосе, было то, чего Бреннер, не мог ослушаться. — Начинаем контратаку. Усиливай левый фланг, или они прорвутся.

— Я, иду, — произнёс Бреннер тихо, но в его голосе, слышалась та решимость, которая бывает у людей, принявших решение. — Резерв- все за мной.

И он повел резерв, сто человек, с нарезными стволами, с пиками, с мечами. Онбросился вниз, с холма, к тем, кто, прорвался. Когда он, начал рубить, стрелять, колоть, тогда южане, не выдержали. Большинство побросало оружие и бросилось бежать.

Но это — было только начало.

Потому что враг,не отступил. потому. Враг увидел что на левом фланге — прорыв. Потому что враг бросил туда — всё, что у него было. Резерв, который, Бреннер, увёл был последним. И потому что теперь, на позиции, осталось — не шестьсот, а — четыреста человек. А враг шел и шел. Алекс, стоя на холме, посмотрел на это. Он мгновенно понял, что это конец для Верна. И тогда он решил сделать то, что никогда не делал в бою- он решил использовать Камертон.

Он достал его из плаща, положил его на землю. Он закрыл глаза и почувствовал, как его Резонанс, вошёл в артефакт, как артефакт, отозвался, как он, медленно, неохотно, начал пробуждаться.

И он почувствовал, как металл начал откликаться,

И он, направил этона прорыв, на то место, где враг шёл.

И когда стена, встала, когда она, закрыла прорыв, когда она, остановила врага, — тогда южане, не выдержали, тогда они, начали отступать, тогда они, начали бежать, и когда они, начали бежать, когда они, бросили оружие, — тогда Алекс, понял, что они, выиграли, что они, отбили прорыв, что они, выиграли — на время.

Но это, забрало у него — слишком много. Он чувствовал, как кровь начала сочиться из повязки, как голова начала болеть, как рук начинали дрожать, и как он чувствовал, что отдаёт слишком много, что Резонанс забирает у него то, что он не мог вернуть.

И он упал, и он почувствовал, как боль ударила в него, как боль начала заполнять его, как боль, начала вытеснять всё остальное, и он посмотрел на Бреннера, который подбежал, который подхватил его, и который посмотрел на него. На лице Бреннера был ужас.

— Ты, — Бреннер произнёс это тихо, но в его голосе было то, чего Алекс не мог ослушаться. — Ты отдал слишком много.

— Я знаю, — Алекс произнёс это тихо, но в голосе его слышалась та сталь, которую он научился вкладывать в слова. — Но мы сделали это. Мы остановили их. И теперь они отступают.

Ирма работала на перевязочном пункте, в том самом блиндаже, который она превратила в лазарет. Она переходила от одного раненого к другому. Ее руки не останавливались и умело делали то, что должны были делать. Она чувствовала, как ее био-резонанс находит точки для приложения своей силы. И она была совершенно неутомима.

Она спасла десятки жизней за этот день. Она не считала сколько, но благодаря ее резонансу выжили очень многие. Ирма устала смертельно.

Враг полностью отступил к вечеру. Солнце начало садиться за дальние холмы. Тени стали длинными. Движения ветра стали прохладнее. Вдалеке виднелись движения серой разбитой массы людей. Люди Шталя уходили с перекошенными от страха и ненависти лицами Они чувствовали, что проиграли эту битву окончательно. и у них больше нет шансов вернуться и покорить Верн.

Алекс лежал в блиндаже, с забинтованным бедром. Его руки дрожали от полного энергетического истощения. Но сердце билось ровно. Свой долг командира и графа он выполнил перед своими людьми полностью.

Глава 37 ПЕПЕЛ И ТРИУМФ

Алекс лежал в лазарете.

Бедро горело — не той тупой болью, которая бывает от ушиба, а той острой, пульсирующей, которая говорит о том, что осколок задел кость. Мышцы были сильно разорваны. Все это говорило о том, что заживать будет долго. Ирма уже вторые сутки не отходила от его нар. Ирма меняла повязку с тем сосредоточенным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших видеть чужую боль. Она старалась это делать как можно чаще. — Не дёргайся, — сказала она. Алекс, осколок сидит глубоко. Я достала основной кусок. Мелкие достать не могу. Их слишком много. и они сидят глубоко. Очень глубоко. Я не хочу допустить воспаления. Если начнётся воспаление мне придется отрезать тебе ногу, милый. — Режь, — Алекс стиснул зубы. — Только не сейчас. Сейчас мне нужно встать. Мне нужна моя нога, Ирма! — Ты не встанешь ещё неделю, — Ирма посмотрела на него так, как смотрят на упрямого ребёнка .Если ты сейчас попытаешься встать ты просто упадёшь. Если попытаешься использовать Резонанс ты умрёшь. Я не шучу, Алекс. Алекс хотел возразить, но тело предательски подтвердило её слова. Он попытался приподняться на локтях, но не смог. Сил совершенно не было. Мир плыл перед глазами цветными пятнами. Сжав зубы, он лёг обратно, понимая, что она права.. Если он отдаст Камертону слишком много, он не выживет. Его Резонанс сейчас не работающий инструмент. Ему нужно время, чтобы хоть как-то восстановиться.

Бреннер пришёл в полдень. По его лицу было видно. что он принес не те новости. которые бы хотел принести другу.

— Докладывай, — Алекс кивнул на табурет рядом со своей койкой.

Бреннер сел, достал из кармана сложенный лист бумаги. И когда он его развернул, Алекс увидел, что бумага покрыта цифрами. Эти цифры написаны торопливым почерком, с помарками и зачёркиваниями. Так пишетчеловек, который пересчитывал одно и то же несколько раз.

— Триста двенадцать убитых, Двести сорок семь раненых, из них восемьдесят очень тяжёлые Они не вернутся в строй до конца кампании. Сорок три пропали без вести. Скорее всего их унесло рекой вовремя ночной переправы и диверсии в тылу Шталя . Некоторый завалило в траншеях.

Алекс закрыл глаза. Триста двенадцать. Это не цифра. Это — триста двенадцать лиц, триста двенадцать имён, триста двенадцать людей, которые ещё неделю назад ели кашу из одного котла, которые смеялись, которые ругались, которые учились стрелять, которые верили ему, которые пошли за ним в бой и которые теперь лежат в земле за северным холмом, завёрнутые в плащи, потому что гробов на всех не хватило.

— А у них? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, как у человека, который долго не пил воды.

— По предварительным подсчётам — больше четырёх тысяч убитых на поле, — Бреннер посмотрел в бумагу. — Плюс раненые, которых они увезли, — ещё тысячи две, может, три. Плюс дезертиры — наши разведчики докладывают, что целые роты бросали оружие и бежали в леса. Итого — их армия, как боеспособная сила, перестала существовать. Из пятнадцати тысяч, которые пришли, — ушло, может, пять. Остальные — мертвы, ранены, в плену или разбежались.

— Сколько пленных? — спросил Алекс.

— Тысяча двести. Включая шестьдесят офицеров и двух генералов. Один из них — фон Кляйнберг, тот самый барон, который открыл перевал Серебряный Клык.

— Держи их отдельно. А Фон Кляйнберга под усиленной охраной. Он мне нужен живым, он не должен покончить с собой. Он важный свидетель. Если его показания попадут к императору, — это будет концом для всех предателей.

Бреннер кивнул, сложил бумагу, спрятал её в карман, и когда он уже собирался встать, Алекс остановил его.

— Отто, — произнёс он, и в его голосе было что-то, что заставило Бреннера замереть. — Ты сделал то, что я не смог бы сделать. Контратака на левом фланге — это было твоё гениальное решение. И оно спасло всех нас.

— Я сделал то, чему вы меня научили, — сказал он. — Думать. Действовать. Не ждать приказа, когда приказ может опоздать.

— Именно, — Алекс кивнул. Поэтому , если со мной что-то случится, ты сможешь заменить меня во главе армии.

— С вами ничего не случится, — Бреннер произнёс это твёрдо.Потому что Ирма вас не отпустит. А я — не позволю.

Гретта пришла к нему на следующий день

— Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — Алекс улыбнулся. — Ты тоже.

— Я не спала трое суток, — Грета пожала плечами. Я гнала сюда обоз. Дорога заняла два дня. Я гнала лошадей так, что две пали по дороге.

— Не нужно было, — Алекс покачал головой. — У нас есть запасы.

— Запасов хватит на неделю, — Грета открыла свою книгу, и Алекс увидел, что страницы покрыты цифрами, таблицами, расчётами,

— Что с графством? — спросил он.

— Держится, — Грета закрыла книгу. — Производство не остановилось. Ханс-младший, тот, что остался в Вернштейне, — он справляется. Печи работают. Стволы делают. Порох — есть. Но людей не хватает. Половина рабочих ушла в полк, и заменить их некем.

— Найми беженцев, — Алекс произнёс это, не задумываясь. — Тех, что пришли с юга. Им некуда идти, им нечего есть, и они будут работать за еду и крышу над головой.

— Я уже наняла, — Грета усмехнулась. — Двести человек. Вчера. Они работают на руднике.

Алекс посмотрел на неё, и в его глазах проступило что-то похожее на восхищение, на то восхищение, которое бывает у людей, видящих, что тот, кого они любят, оказался сильнее, чем они думали.

— Грета, — произнёс он тихо. — Ты — не просто администратор. Ты — тот, кто держит всё это вместе. Без тебя — я бы давно проиграл.

— Без тебя не было бы чего держать, — она пожала его руку. — Так что мы — квиты.

Канцлер приехал через три дня после боя, и его приезд был не тем, чего Алекс ожидал, потому что канцлер, человек, который, по идее, должен был сидеть в столице, в своём кабинете, окружённый генералами и министрами, — он, вместо этого, сел в карету и поехал через всю империю, через разорённые деревни, через сожжённые поля, через дороги, забитые беженцами, чтобы лично увидеть человека, который остановил вторжение, и чтобы лично понять, что это за человек, и что он, канцлер, может с ним сделать.

Карета остановилась у укрепрайона в полдень, и когда канцлер вышел из неё, когда он, посмотрев на траншеи, на проволоку, на минные поля, на воронки от снарядов, на тела, которые ещё не успели убрать, — он, остановился, и в его глазах, в глазах человека, который, за свою долгую жизнь, видел много войн, много сражений, много побед и поражений, — в его глазах проступило что-то, чего Алекс не ожидал увидеть: страх.

Не страх перед врагом — враг уже отступил. А страх перед тем, что смог сделать один человек за две недели.

— Граф фон Верн, — произнёс канцлер, войдя в лазарет, - Я приехал, чтобы лично поблагодарить вас. И чтобы лично увидеть то, что вы сделали.

— Вы видите, — Алекс кивнул на забинтованное бедро, потом на лазарет, полный раненых. — Это — то, что я сделал.

Канцлер сел на табурет. Наверное впервые в жизни. Тот, кто привык сидеть в шикарных креслах.

— Империя отдаст вам долг, — произнёс канцлер, Вы остановили вторжение, вы пресекли измену.. Вы выиграли время. Вы сделали то, что не смогла сделать вся имперская армия. Я приехал узнать, что вы хотите за это. Чем империя сможет вам оплатить вашу службу.

— Вы уже оплатили, — Алекс произнёс это тихо. .

— Это — аванс, — канцлер покачал головой. — Аванс, который вы, оправдали. Но мы готовы платить больше.

— Что именно вы хотите? — Алекс посмотрел на него прямо.

Канцлер помолчал, обдумывая.

— Ваши технологии, — произнёс канцлер наконец. — Нарезные стволы. Горные пушки. Порох. Резонансная сталь. Всё, что вы, создали в Вернштейне. Я, хочу, чтобы имперская армия, получила это. и Не через год или через три. Нам это необходимо прямо сейчас.

— Я, дам вам технологии, — произнёс он. — Но не бесплатно.

— Что вы хотите? — канцлер наклонился вперёд.

— Три вещи, — Алекс произнёс это чётко, по пунктам, как докладывал в своей прошлой жизни. — Первое: имперский арсенал в Карлсбурге переходит под моё управление. Я назначаю директора.. Я решаю что и как делать.

Канцлер поморщился, но не посмел возразить.

— Второе: право на беспошлинную торговлю для графства Верн.

Канцлер поморщился ещё сильнее.

— Третье, — Алекс произнёс это тихо. И это главное. Я хочу , чтобы все посты в империи заняли Резонаторы.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе, слышалась та горечь, которая бывает у людей, проигравших торг, но понимающих, что проигрыш, был неизбежен. — Я, согласен. Но — с одним условием.

— Каким? — Алекс посмотрел на него.

— Вы, должны начать поставки, в течение месяца.

— Хорошо, — произнёс он. — Месяц. Пятьсот стволов. Двадцать пушек. Тонна пороха. Но и вы должны выполнить мои условия немедленно.

Канцлер посмотрел на него, и в его глазах, в глазах человека, который, за свою долгую жизнь, привык, что ему не ставят ультиматумов, проступило что-то похожее на уважение.

— Согласен, — произнёс он, и протянул руку.

Алекс пожал её

Бароны пришли на следующий день, и их было много — не те четверо, что вступили в союз ещё до войны, а все двенадцать, включая тех, кто, отказался.

Первым заговорил фон Ротенбург, тот самый, что вступил в союз. На его лице Алекс видел расчет и жажду не потерять причитающееся ему.

— Граф, — произнёс он.— Мы все восхищены вашей победой. Мы понимаем, что вы спасли империю. И поэтому, хотим предложить вам сделку.

— Какую?

— Мы, хотим купить ваши технологии, — фон Ротенбург произнёс это, и в его голосе, была та прямота, которая бывает у людей, понимающих, что хитрить, бесполезно. Мы, готовы платить. Хорошо. Лучше, чем канцлер. И мы, готовы, не просто покупать, а — сотрудничать. Наши ресурсы в вашем распоряжении. Конечно, за долю

— Какую долю? — Алекс приподнял бровь.

— Двадцать процентов, — фон Ротенбург произнёс это, и в его голосе была та уверенность, которая бывает у людей, считающих, что их предложение очень щедрое.

— Нет, — произнёс Алекс, и в его голосе, не было ни грубости или высокомерия. Я не продаю технологии. Я продаю продукцию. Хотите нарезные стволы- просто платите и получаете их. А технологии навсегда останутся моими.

Фон Ротенбург поморщился.

— Но, — Алекс произнёс это тихо, и в его голосе слышалась та сталь, которая заставила всех, замолчать. Я готов предложить вам другое. Я готов создать кооператив, в котором каждый вносит свои ресурсы, и каждый получает свою долю прибыли. И я буду его председателем и хозяином.

Бароны переглянулись, и в их глазах, в глазах людей, привыкших к тому, что они, — хозяева, что они, те, кто диктует условия, проступило недоумение.

— Думайте, — Алекс кивнул. — Но не долго. Потому что война, не кончена. И если вы не решите до зимы , то я найду других партнёров. И тогда вы будете покупать у них.

Глава 38 ЦЕНА МИРА

Бывшая карета канцлера была отделан бронзой. Поэтому была очень тяжелой. В ней ехали Алекс и Ирма. На дверце красовался герб Вернов. Тот самый герб, который ещё полгода назад был запрещён имперским указом. А теперь был возвращен роду за особые заслуги Алекса перед короной..

Ирма сидела напротив него с книгой в руках. Читала какой-то трактат по анатомии. Его ей дал один из имперских лекарей. Ирма из сельской знахарки превратилась в одного из лучших лекарей империи.

— Тебя вызвали в министерство, — произнёс Алекс, не отрывая взгляда от окна. За стеклом проходили улицы, всё ещё носившие следы паники: заколоченные витрины, следы от факелов на стенах, обгоревшие балки на месте сгоревшего склада. И еще очень много тревожных деталей, которые напрягали и бередили душу.

— Знаю. — Ирма не подняла глаз от книги. — Вчера пришёл гонец. С печатью императора.

— И что ты ответишь?

Она подняла глаза. И в её взгляде — в глазах женщины, которая за эти месяцы научилась не прятать того, что чувствует, — было то выражение, которое бывает у людей, вынужденных сказать то, что они не хотели бы говорить.

— Я ещё не решила, — произнесла она тихо. — Но если откажусь — это будет воспринято как оскорбление. А если приму — это будет, как минимум, надолго.

Министерство войны располагалось в старом дворце на западной стороне столицы. Здание, построенное ещё первой династией. Толстые дорические колонны. Шикарные Мраморные лестницы. Залы, где с стен смотрели портреты прежних военных министров, притом с тем выражением, которое бывает у людей, уверенных, что их эпоха единственно правильная, и что все, кто придёт после, будут лишь повторять их ошибки.

Алекс вошёл в главный зал. Бедро ужасно ныло. Он старался не показать, как он еще слаб и как дрожат его руки после Камертона.

Он посмотрел на тех, кто ждал его. Он понимал, что они видят в нем выскочку и сельского колдуна.

— Господа, — произнёс он. Я не буду делать для вас вступительных речей. Наша задача сложна. И она не позволяет терять время. Мы должны реформировать армию империи.

Он подошёл к столу, на котором была разложена карта империи. Ткнул пальцем в южную границу.

— Шталь не сдался. Он бежал с союзниками на юг. Там он нашёл убежище в одном из королевств. Он жаждет реванша. И он вернётся. Вы должны это понимать.

Зал загудел неодобрительно.

— Что вы предлагаете? — произнёс один из генералов, фон Гогенцоллерн. Человек лет шестидесяти, с седыми усами, с лицом, похожим на старый пергамент.

— Три вещи. — Алекс произнёс это чётко, по пунктам, как привык докладывать в своей прошлой жизни.

— Первое: переобучение всей пехоты.

Второе: перевооружение.

Третье: новая логистика. Каждый полк должен иметь свой обоз, свой склад, свой резерв.

Фон Гогенцоллерн нахмурился.

— Это потребует долгих лет. Я бы сказал даже десятилетий. Так быстро армию реформировать нельзя. Вы просто этого не понимаете. Потому что вы слишком молоды.

— У нас нет десятилетий. — Алекс покачал головой. — У нас есть шесть месяцев.

Алекс видел какая борьба идет в головах этих людей. Там шло сражение между гордостью и прагматизмом.

Они не простили ему того, что он был выскочкой. Что он был реформатором. И что он победил.

Первый удар пришёл через неделю после его назначения. Один из советников, фон Вальдбург — человек с лицом, похожим на маску, с глазами, в которых не было ни тепла, ни холода, а только та сосредоточенность, которая бывает у людей, играющих свою игру, взял и подал императору доклад. В нём утверждалось, что Алекс использует «незаконные методы», что его Резонанс «угрожает безопасности империи». И с ним нужно поступать как всегда в империи поступали с Резонаторами

— Что ты думаешь? — спросил он Фалька.

— Это не фон Вальдбург, — Фальк пожал плечами. — Он слишком глуп для такого хода. Это кто-то за ним.

— Канцлер?

— Может быть. — Фальк кивнул. — А может быть, кто-то другой. Кто-то, кто не хочет, чтобы вы стали слишком сильным.

— И что мы будем делать?

— Мы будем делать то, что вы всегда делаете. — Фальк усмехнулся криво. — Мы будем делать то, что они не ожидают.

И он сделал.

Он просто пошёл к императору лично.

И принёс ему письма Шталя. Те самые, что были найдены в шатре фон Грюнвальда после битвы при Чёрном броде. И

Он принёс ему показания фон Кляйнберга.

Он принёс ему список баронов-предателей. Тех самых, что вели тайные переговоры со Шталем. Теперь они пытались сделать вид, что они не причём

Император посмотрел на всё это. Потом посмотрел на Алекса. И сказал одно:

— Граф фон Верн, вы сделали для империи больше, чем все мои генералы, вместе взятые. И если кто-то посмеет тронуть вас — он будет иметь дело со мной.

Но это не остановило консерваторов.

Катерина фон Альт пришла к нему в кабинет в министерстве. Села напротив. Посмотрела на него. И в её глазах было то выражение, которое бывает у людей, пришедших сказать то, что они не хотели бы говорить.

— Ты должен знать, — произнесла она тихо. — О том, что я сделала.

— Что ты сделала? — Алекс посмотрел на неё.

— Я работала на двоих. — Катерина произнесла это спокойно, без пафоса. На тебя и на канцлера одновременно.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что мне это было выгодно. — Катерина посмотрела на него прямо. — Ты давал мне сталь. Я продавала её и получала прибыль. Канцлер давал мне информацию. Я продавала её и получала влияние.

— И что теперь? — Алекс произнёс это тихо.

— Теперь, — Катерина усмехнулась криво, — теперь я пришла сказать тебе это.

— Почему я должен простить?

— Потому что я не предала тебя. — Катерина произнесла это твёрдо. — Я никогда не давала канцлеру того, что могло бы навредить тебе. Я давала ему то, что он и так знал. А тебе я давала то, что он не знал. И я делала это не из преданности. А из расчёта.

— Ты не предала меня, — произнёс он наконец. И это правда. Потому что ты никогда не была на моей стороне. Ты была всегда на своей.

-Ты не врала, и этого достаточно. Значит я могу тебе доверять.

— Доверять? — Катерина усмехнулась. — После того, что я сделала?

— После. — Алекс произнёс это тихо. — Потому что я знаю, что ты сделала. И я знаю, почему. И я знаю, что ты не сделаешь снова. Потому что теперь ты знаешь: я знаю. И если ты сделаешь снова — я не прощу.

Катерина смотрела на него долго. Молча. И в её глазах, в глазах женщины, которая за свою короткую, но тяжёлую жизнь видела многое, которая за свою короткую, но тяжёлую жизнь научилась не доверять никому, — в её глазах проступало что-то похожее на уважение. На то уважение, которое бывает у людей, когда они, встретив того, кого считали слабым, вдруг видят, что этот слабый — не слабый, а сильный.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Тогда давай работать. Потому что у меня есть новости. И они плохие.

— Какие?

— Шталь. — Катерина произнесла это тихо. — Шталь не просто бежал на юг. Он нашёл союзников. Не только в королевствах. Но и здесь. В империи.

— Кто?

— Консерваторы. Те самые, что подают на тебя доклады. Они встретились со Шталем. И они договорились.

— О чём?

— О том, — что когда южные королевства пойдут на север — они откроют им перевалы. И ударят в тыл империи.

Алекс закрыл глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Мои люди. — Катерина пожала плечами. — Они везде. И они слышали.

Глава 39 ПЕРВЫЕ ИТОГИ

Кузня пахла так же, как в тот первый день. Это был рабочий запах угля, раскалённого металла и той особенной едкой гари, которая прочно въедается в стены, в одежду. И ее не выветривает ни одно проветривание.

Алекс стоял у наковальни, с первым клинком в руке. Это был тот самый палаш , который Ханс выковал ещё в те дни, когда они только начинали. Когда сталь была слишком грубой . Когда Резонанс был еще не прирученным явлением. Когда всё, что они делали, было не ремеслом, а отчаянной попыткой выжить.

Этот клинок теперь лежал на старой наковальне. Алекс смотрел на него.

Клинок был не совсем идеальным. И он не мог быть в принципе идеальным . Но он был настоящим боевым клинком, с которого все началось.

Алекс увидел тот первый день, когда очнулся в теле девятнадцатилетнего барона. Он тогда первой увидел Грету, плачущую у его кровати. Потом он увидел Йорга, стоящего у двери, с мечом на поясе.

Потом он познакомился с Хансом, он искренне полюбил старого кузнеца, у которого руки были похожи на клещи. А пальцы были в ожогах от капель металла. Со временем он стал ему не просто мастером, а отцом, которого у него не было в этой жизни.

Потом жизнь занесла к ним Бреннера, сломленного дезертира, с лицом, на котором было не высокомерие, а глубокоеотчаяние. Он помог Бреннеру стать лучшим офицером, какой только мог быть в этом мире.

А потом он встретил и полюбил Ирму, знахарку, которую хотели сжечь на костре и которую он спас.

А потом были Матиас, Фальк и еще много замечательных, преданных людей.

Он увидел всех, кто был с ним. Кто шёл за ним. Кто верил в него. Кто умер за него. Триста двенадцать человек, которые лежали за северным холмом, завёрнутые в плащи, потому что гробов на всех не хватило. Они заплатили своей жизнью за то, чтобы он мог стоять здесь, в этой кузне, с этим клинком в руке. И размышлять о том, что будет дальше.

И он понял, что он пришёл сюда не для того, чтобы выиграть войну. А для того, чтобы построить мир, в котором войны выигрывать не придётся. И что для этого нужно изменить всё. И что «всё» — это сейчас самый опасный его враг. Потому что «всё» — это не одна проблема, а тысячи. И каждая требует своего решения.

Дверь кузни скрипнула. Алекс обернулся. Он увидел Ханса.

— Молодой граф, — произнёс Ханс. Я хотел показать вам кое-что.

Он подошёл к наковальне. Достал из-за пазухи небольшой свёрток. Развернул его. И Алекс увидел клинок, который был не таким, как все, которые он видел. Клинок, который был не просто оружием, а произведением искусства.

— Это первый клинок, который я сделал Без вашего Резонанса. Я сделал его сам. И я хочу, чтобы вы знали, что я могу делать это сам. Но я хочу работать с вами.

— Спасибо, — произнёс он тихо. — Это лучший подарок, который я мог получить.

Позже пришел Бреннер. Он сообщил, что полк готов к весенним учениям.

— А вы? — Алекс посмотрел на него. — Вы готовы идти за мной?

— Я готов, — Бреннер произнёс это твёрдо. — Но я хочу, чтобы вы знали, что если вы вдруг пойдёте не туда, куда нужно я не побоюсь сказать вам об этом. И если вы ошибётесь, я не позволю вам увести полк на смерть.

— Хорошо, — произнёс он. — Я буду слушать вас. Потому что я знаю, что вы не подведёте.

Грета пришла вечером. И вошла в кузню с книгой в руках, с той самой книгой, в которой она вела учёт всего.

— Графство, — произнесла она тихо. — Графство растёт. Население увеличилось на пять тысяч за последний месяц. Беженцы с юга идут к нам, потому что слышат об удивительном Уставе. О том, что у нас теперь почти полная свобода. О том, что у нас соблюдаются права. И это хорошо, что люди идут. Но теперь нам надо куда-то пристроить эти пять тысяч человек.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю расширить графство. Не за счёт войны. А за счёт экономики. За счёт торговли.

— Это долгий путь, — Алекс покачал головой.

— Это единственный путь. Потому что если мы пойдём коротким путём, мы проиграем. Потому что короткий путь — это всегда жестокая война.

— Ты права, — произнёс он. — Как всегда.

Ирма пришла последней.

— Я приняла предложение императора, — произнесла она тихо. — Я поеду ко двору.

Алекс посмотрел на неё. И в его глазах проступило что-то похожее на боль .Потому что ему было больно расставаться с ней

— Я понимаю, — произнёс он. — Я не могу приказать тебе отказаться.

— Я знаю, — Ирма подошла к нему. — И я хочу, чтобы ты знал, что я не уеду навсегда. Я буду ездить сюда. Я буду возвращаться. Потому что моё место — не при дворе. Моё место — здесь. С тобой.

— А если император не отпустит? — Алекс посмотрел на неё.

— Тогда я найду способ. Потому что я не могу жить без тебя. И я не хочу.

Алекс посмотрел на неё. И в его глазах проступило что-то похожее на облегчение. На то облегчение, которое бывает у людей, когда они понимают, что они не теряют то, что они любят, а получают возможность бороться за это.

— Хорошо, — произнёс он.

Они стояли в кузне все четверо — Алекс, Ханс, Бреннер, Грета, Ирма.

И они понимали, что они уже смогли сделать, и что им еще предстоит совершить. Империя спасена. Но практически никак не изменилась. Все ее пороки остались на прежнем месте:сословное неравенство, ужасающая коррупция, голод в провинции, технологическое отставание. Алекс понимал, что всё это бомбы замедленного действия. И они непременно взорвутся, как только его внимание ослабнет...