Стальная метель

1

Пролог

- Ждать здесь.

Александр спрыгнул на землю. Ушибленное вчера колено ныло, и первые шаги он сделал с трудом. Оглянулся. Пятеро гетайров тоже спешивались, стараясь не выдавать усталости. Сегодня был долгий день и длинный утомительный переход…

Солнце ещё не село, но уже скрылось за утёсом. Сразу потянуло прохладой и сыростью близкого болота.

- Никто за мной не идёт, - уточнил он. – Если не вернусь… - он помедлил, задумавшись на секунду, - через пять дней к полудню, то тогда разрешаю идти по следу. Гефестион, ты понял меня?

- Понял, - сказал Гефестион угрюмо. – Только…

- Что?

- Не нравится мне всё это.

- Хорошо, - сказал Александр. – Три дня. И здесь не водятся львы.

- Я не о львах.

- Убийц нет и подавно, - засмеялся Александр, но Гефестион не поддержал его смех. – Никто не знает, что мы здесь. Ждите. И пусть к моему возвращению жарится жирный поросёнок.

- Что добудем, то и пожарим, - сказал Гефестион. – Плохие здесь места. Змеиные.

- Вот ты зря такое говоришь о родине моей матери, - Александр ухмыльнулся.

- Ну да, - сказал Гефестион. – Неспроста она так любит змей.

- Добавь ещё, что и змеи любят её.

- Ты сказал, - поморщился Гефестион.

- Отец всегда так говорил. Как он ненавидел её питонов, если б ты знал.

- Да уж… трудно было не знать. Ладно, иди. А то мне начинает казаться, что ты передумал.

- На всякий случай – жгите огонь всю ночь, - сказал Александр, повернулся и пошёл, не оглядываясь, по берегу узкой реки – туда, где сходились скалы.

Через три сотни шагов берега стали отвесными, пришлось идти по воде – сначала по колено, потом и по грудь. Подошвы сандалий скользили по камням, несколько раз Александр окунался с головой. Выныривал, отфыркивался, продолжал идти дальше.

Вряд ли путь был длиннее пяти-шести стадиев. Но из-за текущей навстречу воды постепенно стало казаться, что он никогда не кончится.

Наконец скалы раздвинулись, и стало возможно выбраться на каменистый берег. Камни были белыми, как мрамор. Возможно, это и был мрамор. Темнело стремительно, и место для ночлега Александр нашёл, можно сказать, на ощупь: непонятно откуда взявшийся выбух песка и мелкой гальки, со всех сторон окружённый словно бы сияющими изнутри валунами.

Он бросил на песок мокрый плащ, разделся, лёг на спину.

Стремительно разгорались звёзды.

Ночь обещала быть холодной.

Он лежал и заставлял себя чувствовать тепло. Тепло и силу, идущую от земли.

Все прочие мысли и чувства следовало изгнать, остановить. Это получилось не сразу, но получилось.

Звёзды опускались всё ниже, и скоро он уже грелся в их лучах.

Согревшись, спокойно уснул и спал всю ночь – без сновидений и без пробуждений.

Утром он лишь омылся в реке, потом сел на высохший плащ в позе всадника – расставив колени и как бы обхватив голенями землю. Учитель говорил, что она круглая, и если отправиться на восток, то рано или поздно придёшь с запада. Если, конечно, не помешает океан…

Он отогнал все мысли, опустил голову и стал смотреть на откуда-то взявшийся здесь, среди белизны, тёмно-серый камешек в двух шагах от себя. Через какое-то время камень исчез и исчезло всё вокруг, остались только тени. Тени имели свой непостижимый смысл…

Вечером, с первыми звёздами, Александр снова омылся в реке, но не лёг, а сел в ту же позу и стал ждать, когда оживут тени.

Но ожили они только на следующую ночь. В миг, когда из-за края обрыва показался тонкий лунный серп.

…Всё будто вывернулось мгновенно, и уже не река в тесном ущелье была перед ним, а бескрайнее поле камней. Что-то шевелилось и с шуршанием текло между камнями, и Александр понял, что это змеи. Их были тысячи. И они были не только змеи, они были солдаты, и сейчас солдаты собирались в войско, и он не знал, своё это войско или вражеское.

А потом от войска отделился полководец и встал перед Александром.

- Ты ли тот, кто зовётся Александром, сыном Филиппа, царя македонского?

Голос полководца был вкрадчивый и шелестящий.

- Я Александр, царь македонский. Отец мой убит был врагами.

- И ты, бесспорно, достойно отомстил убийцам?

- Как смог, - ответил Александр. – Как смог. Боюсь, что не всем.

- Голоден ли ты? Если хочешь, тебе принесут еды.

- Я македонский воин, - ответил Александр с усмешкой. – Я беру пищу только у врага. У поверженного врага.

- Тогда тебе придётся ещё поголодать. Я и не враг тебе, и не повержен.

- Кто же ты?

- Это я скажу тебе после. Хочешь ли ты, чтобы все, кто был причастен к убийству твоего отца, умерли?

- Да.

- Они умрут вскорости. Ты узнаешь об этом. Теперь скажи мне, чего ты хочешь ещё?

- Я хочу силы и славы Македонии.

- Что ты хочешь для себя?

- Силы и славы Македонии.

- Что ж, достойный ответ царя. Но тебе придётся и воевать, и подкупать, и очаровывать.

- Это я знаю.

- И так без конца.

- Это меня не пугает.

- Ты не хочешь покоя?

- Покой – это смерть.

- На что ты готов во исполнение своих целей?

Этот вопрос заставил Александра насторожиться.

- Мне проще ответить, на что я не готов. Я не готов отречься от отца и матери. Я не готов отречься от богов. Я не готов…

- Достаточно, - сказал полководец. – Теперь приготовься…

«К чему?» - хотел сказать Александр, но не успел. Неимоверной силой он был подхвачен и вознесён в небо. Вдруг стало светло так, что само небо показалось почти чёрным. Грудь разрывало от восторга – или от того, что нечем стало дышать. Потом под ногами его оказался лёд. Свирепый ветер хлестал по голому телу. Но за миг до того, как замёрзли глаза, Александр успел увидеть раскинувшуюся под ним Ойкумену – города, реки, сады и поля, горы, леса, караваны, армии…

Когда он пришёл в себя, снова была ночь и белые обточенные водой камни на берегах Ахерона. Он лежал на песке, на своём плаще, а в лицо ему немигающими светящимися глазами смотрела гигантская змея. Запах яда и гнили исходил от неё…

- Ты видел всё, цссарь? – прошелестела змея. Раздвоенный язык её метался стремительно.

- Что это было? – беззвучно спросил Александр. Грудь всё ещё разрывало резкой болью, голос не получался.

- Ты видел своё царство, цссарь. От океана до океана, от льдов севера до песков юга. Всё его я положу к твоим ногам…

- Кто ты?

- Ты сам дашь мне имя. Знай только одно: твой настоящий отец – не Филипп. И не Зевс, как шепчут на всех углах и всех базарах льстецы, нанятые твоей матерью. Твой настоящий отец – я.

Александр с трудом сел. Потом встал. Змея всё так же продолжала смотреть ему в глаза чуть сверху вниз – хотя, казалось бы, не сделала ни единого движения.

- О чём-то подобном я догадывался, - сказал он.

Глава первая. БЕЗМОЛВИЕ

День не задался с самого утра. Ния опять мучили дурные сны, и он проснулся совсем разбитым. Уже несколько дней болели все кости, но обращаться за помощью к Ягмаре он стеснялся – она и так была измождена, отпевание вытягивало из неё все силы, и хоть ела как не в себя – всё больше худела; руки были уже узловатыми костями, обтянутыми иссохшей почерневшей кожей. Лицо тоже осунулось, глаза и щёки ввалились, нос истончился, губы превратились в тонкие серые полоски…

Снаружи уже выпал снег, прикрыл мелкие препятствия, и Ний больно расшиб ногу об обнажившийся корень сосны.

Шеру не пошёл с ним, остался у холма. Кот тоже переживал что-то внутри себя, был нелюдим, фыркал.

Гуси ещё не улетели с озерка, но сгрудились у противоположного берега и не обращали внимания на звуки манка. Наверное, уже готовились сниматься и совещались перед дальней дорогой. Он мог бы достать их стрелой, но что потом? Не лезть же в воду…

Точно так же куда-то подевались козы, и даже на рожок не шли – не слышали.

Так что пришлось ограничиться двумя зайцами, попавшими в силки. Правда, зайцы были знатные, жирные. Он отнёс их к ручью, освежевал, шкурки повесил на пояс. Дубить их было нечем, но Ягмара велела приносить и такие – просто распяливать их потом и сушить. Он не спрашивал, для чего.

Хромая, Ний вернулся к холму. Холм тоже был припорошён снегом и теперь вообще никак не выделялся на общем фоне. Шеру сидел там, где решил остаться, и смотрел в небо. С неба сыпался редкий снежок, но Ний откуда-то знал, что скоро снег сменится дождём. Наверное, долгое пребывание рядом с волшебницей и в нём будило мелкие колдунские умения.

Шеру взглянул на него, что-то невнятное буркнул и скрылся в холме. Он проходил туда и обратно свободно – как, впрочем, и Ягмара. Нию требовался волшебный нож.

Он прорезал вход, потом закрыл его за собой.

Внутри холма было сумрачно, но тепло. Тяжёлый болотный запах мёртвой воды после лесной свежести заставил Ния поморщиться. Тут он ничего не мог с собой сделать. Впрочем, и изменить что-то – тоже.

Ягмара сидела в шалаше, поставленном над источником. Слышно было её страшное пение, состоящее из горловых звуков и полузадушенного хрипа. Иногда она начинала стучать в бубен.

В этот шалаш Нию было запрещено заходить. Что бы ни случилось. Что бы ему ни почудилось.

Сам холм внутри был просторен и высок – куда выше, чем казался снаружи. Трава, пожухлая поначалу, когда Ягмара только поставила холм, в тепле и постоянном свете распрямилась и вытянулась. В дальнем от входа конце водилось множество мышей и хомяков, и Шеру время от времени ходил туда на охоту. Там же был Ягмарин огород, где росли грибы, дикая капуста и лопухи. Корни лопухов, испечённые в золе, были рассыпчаты и вкусны. Ягмара немного колдовала над растениями, чтобы росли быстрее. Иногда она, совсем утомлённая пением, позволяла себе отвлечься – и тогда на огороде появлялось ещё что-то съедобное. Были бы семена, вздыхала она… Полгорстки овса удалось наскрести по торбам, и сейчас крошечная делянка уже зеленела вовсю. Дней через десять можно собирать урожай, засевать повторно – и ещё через полмесяца будет нормальный хлеб.

Перезимуем…

Ний вздохнул, поплевал на руки и принялся за дрова. Складывать печь он закончил позавчера, теперь дров на готовку уходило заметно меньше. За водой больше не надо было ходить к ручью снаружи холма, Ягмара нашла место, где вода подходила к самой поверхности, понадобилось лишь отворотить несколько камней да чуть углубить ямку. Котёл она же сотворила из козьей шкуры, потерев её руками – шкура затвердела в нужной форме и не коробилась на огне. Наверное, волшебница ещё многое могла бы сделать, но Ний старался её от хозяйственных забот по возможности освобождать. Вот и сейчас, наколов дров, затопив печь и водрузив на неё котёл с водой, он сел вырезать деревянную миску – глиняные у него лепились плохо.

Он ещё и потому нагружал себя повседневной работой, что это помогало удерживать в себе плохие мысли, не давало им выбраться наружу…

А мысли были. Всякие. Иногда совершенно чужие. Да вдобавок ещё и сны…

Во сне он постоянно кого-то убивал – одного, другого, потом десятки, потом тысячи. Потом убивали его.

Ягмара выбралась из шалаша, когда похлёбка уже начала остывать. Ний смотрел, как она идёт: сгорбившись, с трудом переставляя ноги, свесив бессильно руки и уронив на грудь голову. Он придержал её, когда она садилась на чурбачок. От Ягмары плохо пахло – как от сильно больной. Ний поставил ей на колени миску с юшкой и мясом, вложил в руку ложку. Ягмара машинально покрутила ложкой в вареве – от этого оно становилось как будто немного солёным. Посидела немного неподвижно, потом принялась хлебать жидкое, глядя перед собой. Кажется, немного ожила. Принялась за мясо. Доев, жестом попросила ещё. Ний наполнил миску теперь уже чистым мясом.

- Надо добыть настоящей соли, - сказала Ягмара. Она сказала это невнятно, но Ний понял. – Без соли совсем ослабнем.

- Может, тебе перерыв сделать, отдохнуть, - сказал Ний. – Совсем на нет сойдёшь.

- Пока нельзя. Позже… потом легче будет… Я место знаю, олени ходят соль лизать… дня два пути…

- Как я тебя оставлю? – Ний покачал головой.

Ягмара промолчала. Стала есть.

- Если идти, то сейчас, - сказала она, подчищая миску. – Снег ляжет, не найдёшь.

- Это обязательно? Иначе никак?

Ягмара кивнула.

Ний задумался.

- Как скажешь. Козу добуду, дров натаскаю…

- Спасибо, - сказала Ягмара.

Он налил ей отвар из смородинных листьев.

- Спасибо, - повторила она и уткнулась лицом в чашку.

Он вышел на следующий день, ещё затемно, приготовив всё на случай своего длительного отсутствия. Перед уходом он погладил Колобка, втайне надеясь, что тот проснётся и сможет повести его к цели быстро и прямым удобным путём – но Колобок всё так и спал, легонько присвистывая во сне. Зато в попутчики уверенно вызвался Шеру, и когда Ний свистом выкликнул пасущихся незнамо где лошадок – они примчались лепт через десять, весело ржа и пуская ноздрями пар, - Шеру первым вскочил на спину одной из них и потом придирчиво смотрел, правильно ли Ний уздает свою…

Карту Ягмара начертила на берёсте. Собственно, дорога была достаточно проста – примерно день пути до приметного отрожка с красным глинистым обрывом, лысым по южному склону и поросшим непроходимым чёрным ельником по северному. Ний его помнил, мимо него они проехали в поисках мёртвой воды… Отрожек надо огибать с севера, покуда не упрёшься в узкое, длинное и извилистое озеро с берегами, поросшими коркой соли; то есть где-то выше в горах есть и каменная соль, но это долго искать и непросто добыть; а тут – наломать корок два мешка и возвращаться… Словом, ничего трудного в самом таком походе не было, но Ния томило, что Ягмара остаётся совсем одна. За недолгое время, проведённое в холме, он успел привыкнуть к полной ответственности – хотя бы в том, что было ему по силам.

…Холм Ягмара соорудила из синего платка, который долго возила с собой, не зная, как применить. Потом это знание ей открылось. Теперь ни зверь, ни простой человек, ни колдун не могли ни увидеть, ни почуять того, что творилось под склонами, поросшими длинной травой с одной стороны и мхом и папоротником – с другой. Изнутри свод холма казался голубоватым туманом с прожилками, по которым изредка пробегало мерцание…

Немного за полдень сделали короткую остановку и перекусили. Пока что путь вёл по руслу намертво пересохшей речки, один край которого чуть возвышался – где-то по плечо всаднику, - а другой сливался заподлицо с лугами, расстилающимися широко и вольно; и видно было, что недавно сюда издалека языками дотягивались степные пожары. Местами снег лежал, а местами растаял. Высокий же берег сплошь зарос диким колючим боярышником, сквозь который никто бы никогда не продрался. Однако же, отъехав от привала шагов сто, Ний увидел в колючем барьере аккуратную круглую дыру примерно в размах рук шириной. Дыра напоминала кабаний лаз, но раза в три больше…

Шеру привстал на спине своей лошади и зашипел, подняв шерсть вдоль хребта; хвост его стал почти шарообразный.

- Нечего, нечего, - пробормотал Ний, понукая свою лошадь и оглядываясь на Шеру, - давай-ка скорее отсюда…

Лошади, даже не понукаемые, перешли на быструю рысь. Ний поджимал ноги, чтобы не зацепиться за корни или камни. Неожиданно для себя он наконец нашёл удобную посадку на этих крошечных пузатых лошадках – согнув колени и подсунув носки сапог под верёвку, удерживающую на спине лошади самодельное седло из сложенной в несколько раз попоны. Лошади это сначала не понравилось, она сбилась с шага, но потом понеслась ещё резвее.

На шаг они перешли через полчаса. И почти сразу вдали показалось красноватое пятно – тот самый глинистый обрыв.

И всё же засветло до солёного озера добраться не удалось – уж слишком коротким стал день. Ний нашёл подходящее место для ночёвки, пустил лошадок пастись – снег здесь не лёг, а травы, хоть и тронутой морозцем, было вдоволь, - и, не разжигая огня, забрался в варежку. Шеру побродил по шуршащим кустам, разжился парой мышей, поужинал. Ний удовлетворился холодной зайчатиной.

Он уже засыпал, когда Шеру тоже залез в варежку, пробрался к ногам и там свернулся, довольно урча.

Утром пришлось откапываться из-под снега. Когда сели на лошадей, то Ний увидел множество некрупных следов вокруг ночёвки. Следы успели оплыть, и непонятно, кто это был. Не волки, помельче. Лисы? Ну, может быть… но стаей?..

До цели добрались к полудню. Озеро лежало в глубокой низине. Ний долго искал место, где удобно и безопасно подобраться к берегу, нашёл – по следам. То ли козы, то ли небольшие здешние олени уже спускались сегодня полакомиться. Больше часа он выламывал пласты соли, стараясь поменьше прихватывать грязи, и наполнял мешки.

Когда он выбрался наверх со вторым мешком, уже начало смеркаться. Лошади были чем-то встревожены, переступали с ноги на ногу, - а Шеру спрыгнул с дерева и побежал ему навстречу, беззвучно раскрыв рот.

И тут Ний увидел, что все деревья вокруг сплошь покрыты птицами. Кажется, это были галки. Они сидели в совершенном молчании и лишь изредка перелетали с ветки на ветку.

Ний опустил мешки на землю. Птицы как будто не обращали на него ни малейшего внимания, но от них веяло невнятной угрозой. Он подозвал ездовую лошадку, потянул было из парга лук, но сообразил – от лука не будет никакого толку. Тогда он связал мешки горловинами, подозвал вторую лошадку, перекинул ей мешки через спину, закрепил. Кивнул Шеру: полезай. Но Шеру вместо этого пробежал у него между ног, вскочил сзади на плечо и принялся яростно шептать на ухо.

- Всё равно надо уходить, - сказал Ний. Он взял обеих лошадок под уздцы и повёл назад – туда, откуда пришли.

Позади тут же послышался шум крыльев – птицы по одной, по две снимались с места и перелетали вперёд, садясь на деревья по ходу движения.

Пройдя совсем немного, Ний остановился. Они словно и не трогались с места: стая всё так же беззвучно сидела на ветвях над их головами. Ний забрался на лошадь – Шеру покачнулся, но остался на его плече – и уже привычно сунул носки сапог под верёвку. Лошадка сразу пошла вскачь, навьюченная последовала за ней. Слышно было, как хрустят, уминаясь, пластины соли.

Птицы теперь летели над ними, не присаживаясь. Этот молчаливый полёт – слышен был лишь шелест крыльев – начинал не на шутку тревожить. Свободные птицы никогда так себя не ведут, значит, их кто-то послал. Но зачем? Чтобы следить? Достаточно одной-двух. А вот если они нападут – не отобьёшься…

Пока не нападали. И даже помёт не роняли – то есть роняли, наверное, но где-то в стороне.

Вскоре впереди возник просвет в деревьях, и в просвет глянуло садящееся солнце. Пора была искать место для ночлега. Ний решил остановиться на урезе леса и жечь костёр всю ночь. Ну, не поспим, впервой, что ли…

И всё-таки ночью он время от времени, погружаясь в размышления, соскальзывал в сон. Понимал, что уже не здесь, просыпался, подбрасывал сучья в огонь. И снова предавался раздумьям, не в силах себя сдержать. Но если бы кто-то в этот момент спросил его: о чём думаешь, человек? – он бы не смог ответить.

На рассвете тронулись дальше. Медленно и редко падал снег, и медленно над головой, описывая круги и тем уравнивая свою небесную скорость с неторопливыми наземными тварями, летели чёрные птицы.

И эта деревня была пуста. Здесь даже коровы не мычали. Фриян решил дождаться повозок с учёными и придержал коня, пропуская вперёд воинов. Он всё равно знал наперёд, что увидит там, во дворах и домах: либо совсем уже мёртвых, изгрызших зубами лавки, на которых они лежали, либо ползающих на локтях безумцев, истощённых до последней степени, но не видящих еду и не понимающих, что это еда, – даже когда им насильно засовывали в рот хлеб, они в ужасе отбивались и отплёвывались. И зачастую тут же умирали в конвульсиях, словно тот хлеб был страшным ядом для них…

Он оглядел несжатые поля вокруг. Сытые, тяжёлые, не способные взлететь грачи и вороны были повсюду.

Не следовало брать учёных, в который раз подумал Фриян с досадой. Что они могут сделать тут, кроме как в оторопи смотреть по сторонам и бормотать на своём греческом? А продвижение из-за них медленное, и если какое-то неизвестное зло гуляет по здешним землям и наводит на людей порчу, то оно всякий раз успевает уйти от неповоротливой «эпистимоники экстратии»[1]…

Но уже ничего не поделаешь, так решил царь, его слово последнее. Хотя Фриян просил послать умного колдуна или шамана. От них был бы какой-то практический толк.

Да и верхом бы ездили…

Он дождался, когда скрипучие повозки поравняются с ним, и, не стараясь придать лицу приветливое выражение, сказал:

- Мудрейшие. Повозки на всякий случай останутся здесь. Я попрошу вас дальше идти пешком.

Сидевший на передней врач Атул только кивнул, взял свой посох и торбу и, морщась, ступил на землю. Фриян знал, что у него больные ноги, но, памятуя позавчерашнее, иначе поступить не мог. Второй, землеписец Менелай, хоть годами и был моложе Атула, и ногами не страдал, начал ворчать и требовать доехать до околицы. Фриян молча посмотрел на него. Тогда и Менелай слез и побрёл вслед за Атулом, продолжая неслышно ругаться и всей спиной изображая протест.

- Разворачивайте повозки, будьте наготове, - сказал Фриян возчикам и тронул коня.

Десяток всадников, конвой обоза, остался стоять, как ему и положено. В конце концов, главное, – это то, что везут в двух других повозках, обернув холстом. И это главное необходимо доставить в Цареград.

Ну почему, почему не взяли грамотного колдуна? Он бы, наверное, уже разобрался на месте со всем этим заморочьем…

Догнав Атула, Фриян попридержал коня и склонился к учёному:

- Мудрейший, вы можете взяться за седло.

Атул поднял голову:

- Благодарю, диперан. Но я лучше не торопясь разомну ноги. Это, кстати, помогает размышлять. В саду у Платона всегда размышляли, прогуливаясь. Ни езда на повозке, ни верховая – не помогают думать, в отличие от пешей ходьбы на пару с хорошим собеседником.

- Боюсь, собеседник я сейчас плохой, - сказал Фриян.

- Боюсь, я тоже, - Атул зябко передёрнул плечами и пошёл дальше, сильно наваливаясь на посох.

Фриян послал коня в рысь.

Воины спешились у околицы, коней не привязали, оставили коноводов. Споро принялись обходить дворы – по трое. Фриян, знаком велев всадникам своей личной охраны следовать за ним, двинулся по центральной и единственной улице к общинному дому, видимому издалека – благодаря высокой крутой крыше и шесту над коньком; на шесте положено было в дни праздников вывешивать цветные ленты. Сейчас шест был гол, и это немного успокаивало – опять же после позавчерашнего.

Почти все ворота в крестьянские дворы стояли распахнутые. Во дворах видны были возы и телеги: люди явно готовились выйти на поля, когда стряслось нечто.

Первого мёртвого Фриян увидел, уже когда миновал середину деревни: измождённый крестьянин в нарядной когда-то рубахе сидел у забора, вытянув ноги и уронив голову на грудь. Руки его, большие и сильные, были обгрызены крысами. Последняя крыса юркнула под забор только тогда, когда Фриян пристально посмотрел на неё и потянулся к карману, где лежали свинцовые шарики для пращи.

Пока что ни единого постороннего звука не слышно было ни спереди, ни по сторонам. Вероятно, и здесь оставались только мёртвые…

Подъехали к общинному дому. Дверь была выбита и валялась около крыльца. Фриян спешился, не оборачиваясь поднял один палец. Это значило, что с ним пойдёт один человек, остальные караулят снаружи.

Вошли. Земляной пол был гол, камышовые половики кто-то зачем-то оттащил к стенам и растрепал. Валялось пыльное тряпьё, черепки битой посуды. Длинный стол, который должен был стоять посередине, лежал на боку под окнами. Сами окна, затянутые промасленным холстом, были частью выломаны, частью разорваны. Большая печь расселась, как от сильного удара, – но что могло нанести такой удар, было неясно…

Фриян поднял взгляд вверх. В углу в плетёном потолке зияла дыра, обрывки рядна свешивались, под дырой образовалась куча земли и мха. Кто-то или что-то провалилось внутрь с подкрышья.

Он постоял недолго, прислушиваясь, потом вышел наружу и обогнул дом. Под высоким окном валялась лестница. Фриян хотел её поднять и забраться на крышу, но оказалось, что одна тетива сломана. Он посмотрел на окно и решил, что ничего нового для себя там не найдёт.

Молча вернулся к коню, сел, осмотрелся. Были деревни, в которых жители собирались в одно место и там умирали. Были и такие, где все прятались по домам и умирали в домах. Были, наконец, просто пустые, и лишь в полях и лесах обнаруживались мертвецы…

Наконец, была одна, в которой большинство оказались живыми. Едва отряд въехал в неё, как отовсюду бросились оборванные и кудлатые люди с топорами и вилами. Они не обращали внимания ни на крики, ни на угрозы, а убив кого-нибудь, тут же припадали к ране и жадно пили кровь.

Семерых – троих молодых мужчин, двух девушек и двух старух - удалось скрутить. Они не понимали человеческой речи. Атул велел везти их связанными и поить жидким супом, разжимая рот. Фриян сомневался, что хоть одного удастся довезти живым. Один уже умер.

Это было позавчера.

Фриян повернулся было, чтобы добраться до общественного гумна, – хотя ясно было, что урожай не собирали и здесь. И в этот момент он увидел воина, бегущего к ним, размахивая рукой. Фриян поехал ему навстречу.

- Там живые! – закричал воин ещё издали. – Там живые! Говорят! Они говорят!

Обычная крестьянская семья: хозяин, хозяйка, старый дед, четверо детей. Окна заколочены изнутри горбылём, оставлены узенькие щёлки. Заколочена и входная дверь, семья входила и выходила только через скотскую половину дома, и то по ночам. Обнаружили их чудом – одному из воинов показалось странным скопление кур на заднем дворе; куры же кормились объедками, которые по ночам выбрасывала хозяйка…

Фриян сидел на низковатой для него скамье и слушал рассказ хозяина – как вдруг люди посходили с ума, перестали понимать речь, бездумно забивали скот, потому что могли есть только мясо, забыли про поля, про огороды, про всё забыли. Как летали над деревней страшные чёрные птицы… с них, наверное, всё и началось… Как потом люди начали умирать, поев тухлятины, как разбредались по лесам. Всё это хозяин излагал тихим безнадёжным голосом, а хозяйка иногда вставляла слово-другое и снова умолкала.

Фрияну казалось, что он разговаривает с покойниками. Или с людьми, которые так долго готовились к смерти, что уже забыли, что существует жизнь.

- Как же вы убереглись? – спросил он.

Хозяин только пожал плечами.

- Это дедуля, - сказал старший сын, лет двенадцати. Совершенно как отец, только размером поменьше.

Фриян посмотрел на дедулю. Тот сидел за столом, опёршись о столешницу, и смотрел на свои сомкнутые руки. Руки были огромные, тёмные, с почти чёрными пятнами на кистях и чёрными ногтями.

- Э-э… почтенный… - начал Фриян, но тут дедуля заговорил сам.

- Колдунству я учился. Давно это было, почти всё забыл. Ну, скотину лечил, да. Потеряшек в лесу находил… Но через силу всё – потому забросил. Пахать стал, птицу разводил. С птицей у меня лучше всего получалось… Когда эти чёрные кружить стали, заколотилось у меня. Места себе не находил. Руки тряслись… Руки всё сами и придумали – стал обереги мастерить. Вон они, везде поразвешены. Другим предлагал, не захотели. А после уже поздно стало…

Фриян подошёл к стене. В сумраке дома видно ничего не было, только так – в упор. Сплетённые из веток, перьев и берёсты, на стене висели птички с раскинутыми крыльями. Нет, не с раскинутыми – с растянутыми и привязанными к поперечной перекладине…

- Кур своих всех извёл, жертвы приносил, - продолжал старый колдун. – Там они, - он кивнул вверх, - под коньком.

Вошли ещё несколько человек, среди них – врач Атул.

- Разбирайтесь, мудрейший, - сказал Фриян и вышел во двор.

Здесь он постоял, подышал чистым воздухом.

- Писаря, - не оглядываясь, приказал порученцу. Тот убежал.

Нужно возвращаться, подумал Фриян. Всё увидели, всё узнали. Сделать что-то невозможно. Зря царь отправляет обозы…

Озноб охватил его тело.

Фриян был хороший воин и воинский начальник, и хотя сражений за плечами было немного, простой смерти он не боялся. Но этот страх, засевший в нём ещё с ранней юности, с воинского обучения, преследовал его все тридцать лет сознательной жизни: страх, когда ты ещё жив, а сражение уже безнадёжно проиграно, и сделать ничего нельзя… Он видел и поля, усеянные костями, и города, выкошенные чёрным мором. Теперь вот – целый край, который ещё вроде бы населён кем-то, но уже, считай, мёртв. Зиму не переживёт никто.

Подошёл писарь, весь больной, красноносый и красноглазый, замотанный в тёплое тряпьё. Фриян продиктовал ему донесение, велел переписать трижды и отправить с голубями в столицу.

Голубей уже осталось совсем мало, последняя клетка…

Тройка голубей была выпущена в полёт. Самый удачливый пролетел двадцать парсунгов и был расклёван воронами. Остальные не пролетели и этого.

Ближе к вечеру остановились перед разобранным мостом. Фриян приказал разбивать лагерь, запасаться дровами, сам с охраной проехал по берегу вверх от моста, потом вниз – искал признаки брода. Обычно мосты ставили там, где неподалеку были броды, – но сейчас разведчики ничего не нашли, высокий берег с этой стороны реки и низкий и, похоже, сильно заболоченный – с той. Это было досадно.

К возвращению Фрияна десятник Агай доложил, что продольные балки моста в основном уцелели, хоть их и пытались ломать местами – и, в общем, за час-два работы можно мост восстановить, леса вокруг предостаточно. Фриян кивнул, велел сначала укрепить лагерь частоколом-кородомой, а завтра с рассветом заняться мостом.

До наступления темноты управились, разожгли костры, воины поужинали, легли спать. Фриян обошёл караулы, вернулся в свой шатёр, выпил горячего вина. Чувство состоявшегося поражения не отпускало, хоть и сделалось не таким острым. Он лёг и постарался заставить себя думать о будущей свадьбе, но вместо этого пришла умершая жена Тунда. Он до сих пор тосковал по ней, а также по тому, что не смог быть с нею последние её дни на свете и не смог похоронить по обычаю предков – Тунда умерла родами в пути, на лодке, и лодейщики даже под угрозой страшной смерти отказались везти мёртвое тело, пришлось слугам похоронить её на высоком берегу среди трёх берёз… Фриян много раз приезжал на могилу, воздвиг камень, но это был простой камень, не такой, которым молились Тунда и её родня.

Уже десять лет прошло…

Тунда тихо сидела в углу шатра, сложив руки. Тёмный платок её с золотым шитьём низко свешивался со лба, почти закрывая глаза. Внезапно она встала, выпрямилась, вытянулась. Платок сполз ещё ниже, на пол-лица. Потом она подняла левую руку и показала ею на что-то позади Фрияна.

Он открыл глаза. Светильник продолжал тускло гореть, но пламя стало сильно коптящим. Фриян мгновенно обулся, накинул на плечи шерстяной плащ и вышел наружу. Было вроде бы тихо, лишь деловито потрескивал костёр, и вразнобой храпели воины в своих шатрах. Лошади не беспокоились, даже не переступали с ноги на ногу и не обмахивались хвостами – им снилось что-то совсем спокойное.

Фриян подошёл к ближнему караулу, жестом велел сидеть, не вскакивать. Он знал, что воины уважают его в том числе за то, что не требует показного почитания, и ценил это. «Отец родной», слышал он временами, и это была не лесть – они на самом деле так думали.

- Ничего подозрительного? – спросил он.

- Одно время какие-то тени мерещились, - ответил старший из тройки, - а сейчас ничего. Всё спокойно.

- Какие тени?

- Непонятные. Вроде как в тумане кто-то ходил.

- Так нет тумана.

- Вот я и говорю – тени…

Фриян кивнул.

- Хорошо, продолжайте наблюдать. Скоро луна взойдёт, будет легче.

Он пошёл к другому караулу и сам увидел тень. Кто-то стоял поодаль от костра. Всмотревшись, Фриян узнал деда-колдуна. Его бесформенная шуба лохматым мехом наружу казалась тёмным облаком.

- Не спится, отец? – спросил Фриян, приблизившись.

- Не спится, начальник. Недобрая ночь, тревога у меня.

- Мне вот тоже не спится.

- Шастают рядом, - понизив голос, сказал колдун. – Чую, а кто – понять не могу.

- Живые хоть?

- Да вроде живые… неясно. Вроде люди… и тоже неясно. Ты вели хворост кучами навалить, чтобы быстро поджечь в случай чего. Вроде как боятся огня, потому и близко не подходят.

Хворост, подумал Фриян. Хворосту мало собрали, только на растопку, он сам велел тащить толстые дрова…

Он подозвал караульного начальника, велел сложить две пирамиды из дров и поставить наверх по кувшину с маслом – это не совсем то, что надо, но всё же разжечь можно будет за пару лепт.

- Больше ничего не скажешь, отец?

- Хотел бы, да не знаю, что сказать… в слова не ложится. Боюсь, а чего боюсь…

Фриян кивнул и пошёл дальше. Толку от вас, колдунов деревенских… Потом он вспомнил, что этот старик спас всю свою семью. Других не смог, а своих спас. Значит, был какой-то толк.

Вот почему, почему, почему царь не отрядил с ним какого-нибудь сильного мага? Насколько всё было бы проще…

На остальных караульных постах ничего не видели и не слышали, но чувство тревоги охватило и их.

Успокаивало только то, что лошади мирно дремали, сонно жевали остатки овса из тряпичных кормушек, иногда вздрагивали и чесались.

Надо было взять ещё собак…

Фриян распорядился сменить караульных до срока, а потом менять каждый час. И с восходом солнца начинать сворачивать лагерь.

Сам он больше не ложился, ходил, сидел, часто возвращался к кородоме и в промежутки между кольями всматривался в темноту – но так ничего сам и не увидел. Возможно, тревожащие твари ушли или затаились…

Не ушли. Не надо себя успокаивать понапрасну. Просто ждут момента.

Перед рассветом спустился туман, сразу выпадавший инеем на всём.

И тут же отовсюду стали приходить звуки: шорох, потрескивание, будто бы далёкое шумное дыхание, бормотание, скрип. Фриян взобрался на наблюдательную лестницу, возвышающуюся над частоколом, стал всматриваться и вслушиваться. Но в тумане вроде бы ничто не двигалось и не шевелилось…

Он подозвал ближнего караульного и велел передать, чтобы поднимали всех и начинали сворачиваться.

Управились за час. Фриян прошёл по лагерю, убедился, что все похлебали горячего, ничего не забыли и всю поклажу погрузили правильно.

- Мост! – скомандовал он.

Воины метнулись к кородоме, стали разбирать её, сбивая обухами топоров звенья с вкопанных кольев. Хватали звено и волокли к мосту, укладывая настилом на продольные балки. За двадцать лепт половина настила была зарощена, пеший пройдёт и повозки прокатятся – вот кони не смогут, копыта будут проваливаться между кольями. Но он и не собирался пускать коней по мосту…

Задержка небольшая вышла только с покорёженной балкой, но и с той управились без затей: бросили поверх неё длинное нетолстое брёвнышко, туго примотали верёвками с обоих концов - выдержит. И снова стали укладывать звенья частокола. Фриян вечером промерял сам – хватало как раз, и ещё небольшой запас оставался.

- Коней вплавь!

Вода дымилась слегка, была холодна, кони шли неохотно. Коноводам Фриян велел не раздеваться догола, пододяга шерстяная греет и в воде, а на том берегу будет сухая подмена. На десяток коней отрядил по одному коноводу – хватит; да и вёл их опытнейший в переправах сотник Куцкан. Вскоре Фриян увидел, как Куцкан с другими коноводами заводят коней в реку выше по течению шагах в ста, как кони начинают плыть, и как плывёт сам Куцкан, держась за гриву, - понял, что выберутся они на тот берег аккурат под мостом, где почва должна быть плотной, раз уж мост стоит крепко, и вернулся к наблюдению за разборкой частокола.

Вытянувшись в две редкие цепочки, стояли воины, держа пики остриями вверх, готовые в любой миг ощетиниться на опасность сталью. Туман всё так и висел над землёй, вроде бы и не густой, но непроницаемый, и что делалось там, за туманом, понять было нельзя.

Последние звенья кородомы снимали, последние пласты настила укладывали… Сейчас отряд как никогда был беззащитен.

Однако же ничего не произошло.

- Макля и Вирень – на тот берег, бегом!

Две дюжины бойцов попятились из цепочки, на ходу выстроились, и скоро Фриян услышал дробный топот ног по настилу моста.

- Отходим к берегу. Тумо и Тол – остаётесь здесь, остальные со мной. Повозки катим на руках, не застревать!

Цепочка бойцов сократилась, образовав дугу шагов в пятьдесят. Фриян побежал по мосту, мельком взглянув на переправу коней. Уже половина топталась под мостом на другом берегу, несколько плыли, с десяток – готовились войти в реку. Остальных, самых робких, коноводы держали под уздцы и успокаивали. Там всё было в порядке, Куцкан знал своё дело как никто.

Но чтобы вывести коней из-под моста, снова придётся сбрасывать часть настила… Ладно, это не самая великая трудность.

Воины Макли и Виреня стояли как положено - редкой цепью, держа пики наготове. Фриян встал в цепь, всмотрелся. Такой же гнусный туман, в сотне шагов не видно ни зги.

Подошли Атул и Менелай. Атул почти висел на посохе и охал при каждом шаге.

- Начальник, - сказал он, - там воины хотят выгрузить мертвяков. Говорят, тяжело тащить по брёвнам…

- Не выгружать, - сказал Фриян и подозвал Маклю. – Беги скажи, пусть ничего не выкладывают и катят как есть. И быстро.

Макля побежал исполнять.

Обе повозки действительно застряли посреди моста.

- На руки поднять, если что! – прокричал вслед Фриян. – И пусть Тол и Тумо переходят, пора уже!

Почти все уже, и воины, и крестьяне – были на этой стороне или ещё бежали по мосту. Макля командовал, повозки облепили со всех сторон и наконец стронули с места.

Цепочка воинов, прикрывавших конец моста, стянулась, выстроилась колонной и ступила на настил.

В этот миг что-то произошло – будто в небе лопнула струна. Странный вибрирующий звук спустился вниз и покатился вокруг, взбивая туман в тугие вихорьки. Фриян непроизвольно посмотрел в небо, а когда опустил взгляд, мост уже пылал. Беззвучное и почти бесцветное пламя охватило сваи, настил, повозки, мечущихся людей. Почему-то никто не бросался в воду – горели и падали, горели и падали… нет, несколько то ли везучих, то ли догадливых, то ли хладнокровных спрыгнули вниз и поплыли кто куда.

Под мостом жуткими голосами кричали кони. Куцкан и несколько коноводов выскочили из-под моста и начали голыми руками стаскивать в сторону тлеющий пласт настила. Горящие люди бежали к берегу и теперь проваливались вниз. Потом сквозь образовавшийся проём на берег полезли кони, цепляясь передними копытами и скользя животом по краю откоса. Они выскакивали наверх и в ужасе разбегались, разбрасывая тех, кто пытался их перехватить. С конями выбирались люди, чёрные от огня и прибрежной грязи, отползали недалеко от края и падали…

Фриян с трудом повернулся. Вихорьки разгулялись по степи, и между ними стали проступать неясные фигуры.

- В цепь! – закричал он. – Все живые – в цепь!

Глава вторая. ПОД ПОЛОГОМ

После того, как Ний вернулся с грузом соли, Ягмара понемногу стала возвращаться в прежнее своё состояние. Она посвежела лицом, и хотя ещё горбилась, но ходила легко и даже стала помогать Нию по хозяйству. Разговаривать с ней, правда, всё ещё было трудновато – она каждый раз как будто продолжала недавно прерванный разговор, и Ний не всегда мог ухватить нить её мыслей. Но с этим уже можно было жить.

- Я знаю, - говорила она вдруг, - ты всё думаешь, почему я ещё так мало умею, когда вроде бы должна уметь всё. Но это как с возвращением твоей памяти помнишь? Ты что-то старался вспомнить, и у тебя начинала страшно болеть голова. Вот у меня что-то подобное – как только я позволяю себе, чтобы новое умение проникло в меня, вот сюда, - она показывала пальцем на точку между бровями, - как будто входит раскалённая игла… нет, скорее гвоздь, - и как бы раскрывается внутри. Это больно, очень больно, я бы потерпела… но это ещё и страшно. Ну, представь, тебе медленно вгоняют гвоздь в голову… Поэтому я изо всех сил противлюсь этим новым умениям… каждый раз как будто умираешь. Но я всё равно их впускаю, как только собираюсь с силами. Не злись на меня, пожалуйста…

- Я не злюсь, - говорил Ний. – Просто иногда досадно, но ты не обращай на это внимания.

- Уже не получается не обращать, ты извини, но я тебя чувствую, я не могу пока от этого закрываться, я тебя чувствую так сильно, будто с меня содрана вся кожа… Я научусь закрываться, но для этого нужно вбить в себя ещё десяток гвоздей, ты подожди, я их вобью, но не сейчас, не сразу…

- Я буду сдерживаться.

- Это ещё труднее переносить, ты лучше не сдерживайся, ты лучше говори словами. Потому что слова – они как-то снаружи, а это – изнутри. Нет, ты ни в чём не виноват, не надо так думать…

- Ты и мысли слышишь?

- Нет, не мысли. Чувства, ощущения… всякое такое. Я не хочу слушать мысли, да это вроде бы и невозможно, но потом… я всё равно буду видеть тебя насквозь, и с этим ничего не поделать, я же этим пока не управляю. Оно всё вбивается в меня само, когда я устаю сопротивляться… Если бы я ещё умела выбирать то, что в меня входит и во мне раскрывается, было бы проще, но я не умею, я получаю множество ненужных сейчас знаний, а то, что нужно, где-то далеко, ждёт своей очереди…

Она замолкла и не потом несколько дней не произносила ни слова.

Или:

- …А вдруг тогда всё произошло так, как говорилось в легендах? Отец умер, мама покончила с собой, я убила маму… Вышли мы трое. Вазила отправился домой, а значит, ты или я обрели силу бога. Но во мне только мамины умения, которые она мне передала, и больше я ничего не чувствую. Значит – ты? Ты чувствуешь что-то в себе?

- Нет. Наверное, эта чара, которую на меня наложил Черномор, воспрепятствовала.

- Не знаю, не знаю. Я вот чувствую, что в тебе появилось что-то новое, непонятное… но оно в такой глубине, что мне не видно совсем. Вдруг ты всё-таки бог, просто ещё этого не знаешь?

- Надеюсь, что и не узнаю никогда.

- Страшно быть богом?

- Невыносимо.

- Но ты ведь думал об этом?

- О чём я только не думал…

Или:

- Иногда я боюсь, что когда во мне всё раскроется, я сама превращусь в маму. Во мне всё будет её – и ничего своего. Её мысли, её поведение, её любовь… А меня не будет. Совсем не будет. И что тогда?..

Иногда она говорила так, что Ний её просто не понимал:

- …следы повсюду. Идёт человек, а перед ним его следы. И хорошо, когда живой идёт, а то ведь мёртвый, а сам того не знает. И почему-то все вверх идут, в гору, в лёд и мороз. Нечего там делать, в горах… одни орлы… Ворон умный, он против следов летит, что-то знает. Разрушитель мира уже на чёрном коне, сам белый весь, брат твой младший, а что делать? Я не знаю пока…

И она снова замолкала надолго.

Вокруг холма дважды ложился снег и дважды сходил, зима не торопилась. Теперь, когда соль была в достатке, Ний делал запасы: солил, а потом коптил или вялил козлятину и зайчатину. Зайцев было неимоверно много, их можно было просто сгребать в мешок – если бы в хозяйстве были лишние мешки. Драть мочало, чтобы что-то сплести, он пытался, но опыта не было, и некому было научить. Так что приходилось обходиться без мешков. Пару раз он подстреливал диких свиней, но подранки уходили, а сам он не решался удаляться далеко от холма: почему-то он знал, что постоянно нужно быть рядом. Эти предзнания пугали его, он ведь и сам боялся того же, что и Ягмара, – а вдруг сила бога досталась именно ему, просто пока дремлет, ждёт то ли часа, то ли случая…

Он бы всё отдал, чтобы этого избежать.

Впрочем, отдавать было как бы и нечего…

Наконец снег лёг всерьёз, в лесу он уже был выше колена, пришлось мастерить лыжи. На это ушёл день. Когда Ний вышел на лыжах, он увидел следы – конские и человеческие. Две лошади и несколько пеших, шедших с лошадьми рядом.

Он видел, что они свернули было к тому месту, где обычно держались мохноногие лошадки, но лошадки разбежались, и странники пошли своей дорогой.

Не думая пока ни о чём, он двинулся по следам и меньше чем в парсунге обнаружил стоянку. Людей было семеро, из них один, вроде бы, неходячий. Остальные рубили и таскали дрова и мастерили шалаш. Мальчик разбрасывал снег в сторонке, там, где торчали метёлки дикого овса и травы – видимо, чтобы измождённые лошади могли поесть.

Ний вынул из торбы бусы Ягмары и надел на шею. Теперь чужой взгляд с него скатывался, и можно было подойти поближе. Он пожалел, что не взял дальнозоркую шапку, но в ней мёрзла голова, а в лесу всё равно видимость невеликая.

Впрочем, и вблизи он мало что увидел. Два воина, постарше и помоложе, старик-крестьянин, женщина, но в мужской одежде, мальчик лет десяти, пожилой явно горожанин – и тот, которого усадили на тюк, брошенный под дерево; он был закутан в меха и тряпьё. Наверное, больной…

Судя по количеству дров, путники решили не просто переночевать здесь, а отдохнуть хотя бы день. Возможно, поохотиться, пополнить запасы в дорогу. Множество следов дичи, которые они не могли не заметить, наверняка навели их на эту мысль.

Незамеченным, Ний вернулся к холму, по пути подстрелив молодую козочку. Пока он её свежевал, стемнело. Он вошёл в холм, в его тепло и постоянный ровный, не дающий тени свет, и удивился: Ягмара беспокойно ждала его у входа.

- Там кто-то есть, снаружи? – быстро спросила она, не дожидаясь даже, пока он скинет поклажу.

- Да, есть, - он бросил мясо на специально для этого предназначенную шкуру, снял лыжи, стал раздеваться. – Семь человек, уставшие, неопасные.

- Дай посмотрю… - она поднесла руку к его лицу. Он ощутил как бы дуновение ветерка. – Это Фриян, жених моей подруги… или уже муж… всё равно. Прости, но это что-то важное. За ними надо сходить.

- Привести сюда?

Ягмара помедлила.

- Да, лучше прямо сюда. Внутрь.

- Ты уверена?

- Всё остальное хуже… сложнее. Ты сходишь сейчас?

- Пока я дойду, они будут спать.

- Лучше их разбудить и привести. Они нужны, а там опасно. И даже… знаешь… Я схожу с тобой.

- У тебя нет лыж.

- Поеду верхом. Да, возьмём всех наших лошадей… Подожди меня, я быстро соберусь.

Она действительно собралась очень быстро. Козья шубка мехом наружу и такие же сапоги, сшитые Нием грубо и неумело, придавали ей совершенно отчаянный вид…

- Возьми фонарь, - сказала она и вышла первой, подзывая свистом лошадок.

Ний вздохнул, снова натянул на себя похрустывающий кофт всё из тех же козьих шкур, взял лыжи и вышел следом.

Темнело быстро, падал редкий снег. Фонарь был тускл – топлёное сало светило хуже масла. Ний опять пожалел, что не надел волшебную шапку.

- Ты не можешь сделать посветлее? – спросил он Ягмару, догнавшую его. Даже сидя верхом, она была вровень с ним. Лошадки топали за нею, как гусята за гусыней.

- Могу, но не стоит. След пока виден…

Только след и был виден. Лес казался совершенно незнакомым. Впрочем, как всегда ночью.

Довольно скоро они заметили проблески огня.

У костра сидели дед и мальчик. Остальные, надо полагать, спали в шалаше.

Ягмара сделала Нию знак остановиться, сама спрыгнула с лошади, прошла немного вперёд. Несколько лепт стояла неподвижно.

Потом обернулась, сказала:

- Пойдём. Надо забрать их с собой. Один совсем плох.

- А они пойдут? – почему-то усомнился Ний.

- Попробуем уговорить…

Когда они вошли в круг света, отбрасываемого костром, дед вскочил и схватился за посох, толстый, как оглобля. Потом присмотрелся и сделал вид, что он на посох просто опирается.

- Доброй вам ночи, путники, - сказала Ягмара. – Вы прошли мимо нашего дома, не заметив его. Я хочу пригласить вас на ночлег.

- Доброй ночи на добром слове, - сказал дед. Голос у него был глухой, словно он говорил сквозь толстую шкуру. – Вижу, что не духи вы ночные и не мертвецы. Но что за дом такой, что мы его не приметили?

- Он невидимый, - сказала Ягмара просто. – Вы прошли рядом и не заметили. Если вы позовёте вашего старшего, Фрияна, он узнает меня. Я Ягмара, дочь Акболата из Тикра и волшебницы Бекторо. Это Ний, купец из Аркаима. Мы живём здесь, потому что так надо. Поедемте с нами, вы хотя бы согреетесь…

- Деда… - мальчик подёргал старика за рукав. – Деда, я её боюсь.

- Я страшная, я знаю, - сказала Ягмара. – Это просто от усталости.

Из шалаша, разметав закрывающий выход лапник, выбрался Фриян и с ним второй воин.

- Добра вам и мудрости, почтенный Фриян, - снова поздоровалась Ягмара. – Вы видели меня на последних Подружках, я подруга Сюмерге…

Фриян подошёл близко, наклонился. Он был более чем на голову выше Ягмары. Долго всматривался.

- Да… хорошо, что сказали… мог не узнать. Боги, как давно это было…

- Очень давно, - согласилась Ягмара. – Состоялась ли свадьба?

- Не успели, пришлось отложить… Но что вы тут делаете, во имя Мазды?

- Давайте переберёмся под крышу, я там всё расскажу. У вас больной, ему нужна помощь…

- У нас больной… - с горечью повторил Фриян. – У нас, дохтар ханум[2], целый край больных, и множество уже умерли… Мы принимаем ваше приглашение с благодарностью. Куда идти?

- Лучше ехать.

Ягмара свистнула, и через лепту мохнатые лошадки подбежали и остановились, фыркая и выдыхая пар.

- Сто лет не ездил на осликах, - сказал Фриян. – Надеюсь, они не такие упрямые, как длинноухие?

- Они умны и послушны… Я думаю, не стоит нагружать ваших лошадей, они слишком устали. Какое-то имущество можно оставить тут, всё равно в округе нет ни живых, ни мёртвых. Впрочем, это вы сами решайте.

- Нечего оставлять, - сказал Фриян. – Уже нечего…

Фриян проснулся от яростного сердцебиения. Он сел, сбрасывая с себя покрывало и не понимая, ни кто он, ни где он. Рядом с ним сидел большой рыжий кот и смотрел пристально. Поняв, что с человеком что-то не в порядке, он встал, сказал: «Норррм?» - и ушёл. Через лепту вернулся в сопровождении высокого костистого парня с длинными светлыми волосами и глазами странного цвета. Понемногу к Фрияну возвращалась память о прошлой ночи… да нет, какая там память: шёл сквозь заснеженный лес, ведя в поводу навьюченную лошадь, куда-то пришёл, упал… всё.

Что-то ещё тревожило Фрияна – и сквозь сон тревожило, и сейчас… паутина глубокого сна спадала, и он понял, что это звуки. Непонятные страшноватые звуки, негромкие, но пробирающие до костей.

- Доброго утра, господин поручный, - сказал парень (Ний, вспомнил Фриян его имя. Ний). – Старайтесь не обращать внимания. Это неприятно, но так надо.

- Что это? – спросил Фриян.

- Ягмара отпевает отца. Я вам потом всё расскажу. Омовение вон за той ширмой, могу помочь. Все уже поели, но я решил подождать вас.

Фриян встал в полный рост, ломая боль в ногах и спине, и осмотрелся. Кругом был зелёный луг, чуть в стороне – зелёный кустарник. Стояли плетёные из прутьев ширмы, а в отдалении – большой плетёный же шалаш, формой напоминающий кочевнический шатёр. За кустами, похоже, сидели или лежали его спутники – во всяком случае, оттуда доносилась негромкая и неразборчивая речь. Он посмотрел себе под ноги. Спал он на сшитых шкурах, брошенных на груду сухого мха…

- Где мы? – спросил Фриян, чувствуя неприятный холодок в груди.

- Убежище, - сказал Ний. – Ягмара его соорудила. Она волшебница, так что не беспокойтесь. Будьте как дома, отдыхайте. Просто сегодня её нельзя отвлекать – поэтому спрашивайте меня, если надо. Да, вашего врача она полечила, ему уже легче, будет жить. И если захотите ванну, то только скажите, это нетрудно. Вот одежды подсменной… увы.

- Немыслимо, - сказал Фриян. – Ладно, всё потом. Нужная яма?..

- Вот там, за ширмой. Там же и омовение.

Позже, сотворив молитву и испросив прощения за грязную одежду, Фриян заглянул к своим. Они расположились кружком, создав из мха, верхней одежды и бревёшек подобие становища. Первым делом Фриян поговорил с Атулом. Похоже, волшебница и впрямь сотворила чудо: краснота с его сломанной ноги сошла, и вообще он уже мог опираться на неё – правда, ещё с осторожностью. Все прочие пребывали в счастливом недоумении – и, кажется, не собирались из него выходить. Разве что старый колдун тревожно оглядывался и всё пожимал плечами, словно его кусала муха между лопаток. Внук спал, свернувшись калачиком, а сноха теребила платок, погружённая в мрачные думы о муже и остальных детях. Менелай, когда Фриян оборотился к нему, сделал попытку встать, но повалился, и Фриян, усмехнувшись, махнул ему рукой: сиди, мол. Сказал:

- Сегодня отдыхаем все. К вечеру я решу, что будем делать дальше. Менелай, запиши всё в подробностях – с того момента, как… ну, ты понимаешь. В общем, когда прервал записи.

- Сделаю, начальник, - сказал Менелай. – Я уже начал было, но чернила тогда ещё не оттаяли.

Врёшь, собака, хотел сказать Фриян, но просто махнул рукой и пошёл к ожидавшему его Нию.

Стол был прост, но обилен: немаленькая горка жареного мяса и к нему желтоватые округлые ломтики какого-то растения. В кувшине была ледяная вода.

- Хлеба мало, - как бы извиняясь, сказал Ний, - хлеб я только для Ягмары сделал да ещё мальчику ломоть дал. У вас с собой нет хотя бы горстки пшеницы?

- Должна быть, - сказал Фриян. – Велю найти. Да разве горстки хватит?

- Не сразу, конечно, - сказал Ний. – Но посева через два… Впрочем, не стану вас утомлять подробностями нашего бытия.

- Разумеется. Как гость я должен рассказывать первым…

- Вы поешьте сначала, - сказал Ний. – Рассказы успеют. Может быть, и Ягмара освободится от пения, придёт послушать. Ей это важнее.

- Всё-таки никак не могу понять… - пробормотал Фриян, накладывая себе мясо на оструганную дощечку.

- Вы не поверите, но я тоже, - сказал Ний – и потянулся за куском.

Какое-то время они ели молча.

- Думаю, мы лучше нарушим обычай, - сказал Ний. – Я расскажу вам о том, кто мы есть и как сюда попали. Вам будет проще…

Он налил себе воды и, отхлёбывая по глоточку, стал неторопливо излагать историю – начиная с того момента, когда Акболат поднял меч на злого бога Черномора, и как он сам оказался в Тикре с неснимаемым оручем Акболата на руке, но совершенно лишённый памяти, и как они с Ягмарой пошли по небесному следу, освободили Акболата - но, к несчастью, и Черномора, как они схватились с Черномором в битве где-то за пределами мира, как Ягмара одержала победу – и как потом нашли это необычное место, где течёт мёртвая вода, и что Ягмара пытается Акболата оживить… Ний, конечно, опускал многие подробности, Фриян это прекрасно понимал, но и то, что он слышал, рождало у него ощущение восторга и невероятия. Он сам некогда был короткое время знаком с Акболатом, но даже не думал, что этот, как ему казалось, никчёмный царевич в изгнании способен на такое. А ведь получалось, что именно Акболат поспособствовал восхождению на трон Додона, нынешнего царя, перед мудростью и рассудительностью которого Фриян преклонялся… Ний вёл рассказ спокойно, ровно – как будто речь шла о простых и обыденных вещах, и чувствовалось, что себя он считает лишь случайным свидетелем и посильным участником событий, которые вершились вокруг него.

Потом он поставил чашу рядом с дощечкой для еды.

- Ваша очередь, поручный, - сказа он.

- Да… очередь моя… - Фриян вдруг задумался. – Скорее всего, эта история переплетена с вашей, но я пока не понимаю, где и как… В конце лета из северных краёв стали поступать странные донесения о голоде и болезнях. Царь отрядил меня и несколько других поручных выяснить обстоятельства, потому что никаких оснований для голода не было – урожай удался, и даже прошлогодние запасы оставались до зимы самое меньшее. Однако мы двинулись в путь – в разные места. При мне была сотня воинов, двенадцать человек обозников, а также трое учёных мужей – с двумя из которых вы можете поговорить, они спаслись. Первые недели пути не вызвали у нас никакой тревоги, селяне были сыты и здоровы. Но за рекой Лисьмой[3] – знаете, где это? – (Ний кивнул.) – вдруг сплошь начались несжатые поля и брошенные деревни. Потом стали попадаться деревни с мёртвыми. Люди собирались где-то в одном месте и умирали…

Фриян тоже налил себе воды. Он уже думал было, что все эти воспоминания подёрнулись дымкой, но тут почему-то сдавило горло.

- Я сделал глупость – разделил отряд натрое. Чтобы проверить как можно больше земель. Но стали пропадать гонцы. Пришлось снова объединяться, и всё равно пропадали дозорные, разведчики… потом просто стали исчезать люди на ночёвках. Так мы потеряли треть. Одного учёного тоже – цирюльника Агапа. Вошёл у всех на глазах в дом – и не вышел. Мы ни разу не встретили живых, но всегда чувствовали, что за нами следят, кружатся вокруг… непонятно кто. Наконец в одной деревне нашли живых – вот, трое из них с нами… Деревенский колдун смог защитить свой дом оберегами. Говорил, что людей охватило безумие, принесённое какими-то странными птицами. Я решил, что надо возвращаться…

Он отпил глоток.

- По дороге был полуразобранный мост. Мы его починили, но когда половина отряда перешла, мост вспыхнул. Мы потеряли… очень многих. И все собранные свидетельства, захваченных безумцев… почти всё. Выжило тридцать четыре человека. Постоянно казалось, что на нас нападают, хотя не прилетело ни единой стрелы, не появилось ни единого врага. Был туман… такой необычный. И в этом тумане отряд мой… истаял. Мы вроде бы держали порядок, но час от часа кто-то исчезал, один за другим. Так мы и шли, пока не вошли в лес. В лесу тумана не было, но и нас почти не осталось. На предпоследней ночёвке пропали трое воинов. Я не знаю, может быть, и сами ушли… не знаю, не могу сказать. А на последней – перед тем, как вы нас нашли – один из воинов попытался меня убить. У него были совершенно белые глаза, он ничего не понимал. Скрутить его не получилось… Вот, собственно, и всё. Остальное вы знаете.

Ний молчал, сосредоточенно крутя чашу в руках. Потом спросил:

- Птицы, говорите?

- Птицы. Колдун их очень подробно описал, эти записи уцелели. Впрочем, он сам здесь, может повторить.

- Да, наверное… Ягмара позже поговорит с ним. Что вы собираетесь делать дальше?

- Нужно добраться до Цареграда. Или хотя бы до проезжей дороги – послать доклад по эстафете. Мы отправляли записки с почтовыми голубями, но когда узнали самое главное, голуби уже кончились… да и те, которых отправили, – добрались ли?

Ний молча покивал. Потом сказал:

- У Ягмары было… предчувствие, видение, не знаю, как правильно… что нам с ней скоро предстоит расстаться. Наверное, это означает, что мне придётся вас проводить.

- Это было бы очень кстати, - сказал Фриян. – Дело в том, что я совершенно не представляю, где мы сейчас находимся. Вообще-то, если бы вы смогли нарисовать нам карту…

- Увы, - Ний покачал головой. – Я тоже не знаю, где мы. Конечно, если просто идти на восход, то рано или поздно упрёшься в дорогу кочевников. Но дело в том, что там всё мертво. Чёрный мор. Не знаю, есть ли живые в Аркаиме…

- Ещё и чёрный мор…

- Да. То есть придётся идти на юг, за Джаиг, на Царскую дорогу. Это не меньше месяца пути. Опять же, Ягмаре решать, но я бы посоветовал вам оставить здесь больного, женщину и ребёнка. Да и старика бы…

- Колдуна я обязательно должен привезти к царю. Он важнейший очевидец. Да и в дороге показал себя с наилучшей стороны…

Фриян допил воду и посмотрел на чашу.

- Это вы всё сами делали?

- Да. Мы ведь попали сюда почти с пустыми руками. Я могу попросить вас оставить нам один топор? Наш маленький и уже еле дышит, Ягмара пыталась его укрепить, но, вы же знаете, железо нечувствительно к волшебству. А кузницу я поставить не могу…

- Конечно. У нас мало имущества, но вы можете взять из него всё, что вам необходимо. За исключением того, без чего не обойтись в походе… Кстати, а зачем вам идти, если вы, как и мы, не знаете местности?

Ний усмехнулся.

- У меня будет проводник…

Он не закончил. Пение Ягмары перешло в долгий высокий всхлип, и наступила тишина.

Ний вскочил и быстро пошёл к шалашу. Замешкался перед входом. Но тут занавес из рогозовых стеблей раздвинулся, и Ягмара с трудом, на четвереньках, выползла наружу. Тут же повалилась на бок, откинув голову лицом кверху. Глаза у неё были совершенно бессмысленные, как у младенца. Откуда-то возник Шеру, напрягся было, но почти тотчас расслабился и лизнул её в нос. Ягмара закрыла глаза, снова открыла. Теперь они сияли.

- Что?.. – начал Ний, но Ягмара просто показала ему рукой на вход в шалаш.

- Я могу зайти?

Она чуть заметно кивнула.

Ний сложился и протиснулся в низкий и узкий проход.

В шалаше было совсем темно, глаза долго привыкали, чтобы хоть что-то увидеть. Пахло сыростью и чем-то ещё, из глубокого детства. Наконец он понял, куда надо смотреть.

На дне когда-то выкопанного им крошечного пруда под слоем воды лежало обнажённое тело Акболата.

…он ступал босыми ногами по округлым разноцветным ярким камням, и кто-то сверху крепко держал его за поднятые руки. Он дошёл до прозрачной воды и стал радостно подпрыгивать, подняв множество сверкающих брызг. Потом он куда-то бежал, зацепился ногой за корень, и земля опрокинулась и метнулась ему в лицо. Была белая вспышка. Он потрогал себя за лоб, потом посмотрел на руку – рука была в красном. Почему-то стало страшно. Он знал, что на этом месте будет шишка, которая постепенно исчезнет только через много лет…

- Нет, конечно, - сказала Ягмара, с жадностью глядя на следующий кусок мяса; но надо было сделать паузу. – Ещё много работы. Но она другая. То есть самое трудное позади, а впереди – самое сложное. Сейчас главное – не торопиться, не жадничать. Я даже могу дня два просто отдохнуть. Потом ты, - она кивнула Нию, - мне будешь нужен на некоторое время. А потом я уже смогу здесь обходиться сама…

- То есть нам ждать ещё два дня? – уточнил Фриян.

- Три, - сказала Ягмара.

- Может быть, вы просто начертите нам карту, и мы пойдём сами?

- Не стоит, - сказала Ягмара. – Сами вы будете вдвое дольше добираться до места. Сэкономите три дня, потеряете месяц… Я думаю, надо целиться туда, где Царская дорога пересекает Джаиг. А до этого к Джаигу не приближаться, там сейчас нехорошие места…

- Убыри? – спросил Ний.

- Не совсем. Убыри, вся эта дрянь с волками, с птицами… это только проявление. Кто-то действительно потревожил старых богов. И то, что на севере произошло, – это не Черномора рук дело, это кто-то против Черномора поднялся. Без умения, без знаний… - она вздохнула и взяла следующий кусок. – Не знаю кто, не знаю, как, не знаю, почему. Совсем смутно пока вижу, не до того было…

- Но ты узнаешь?

- Когда-нибудь узнаю. Я же тебе говорила, я не до конца управляю своими умениями. Так, слегка… Как оно само произойдёт – так и будет.

- Ну да, я помню… Как ты думаешь, сколько времени Колобка придётся будить?

- Недолго. Но лучше начни сейчас, пусть он оклемается от сна. Заверни в мокрый мох, потом сунь за пазуху. Он отмокнет, отогреется и проснётся. Только сначала дурной будет…

- Дохтар ханум[4], - сказал Фриян, - с вашего позволения – вы не приютите у себя крестьянку Цецу и её сына Пичая? Они помогут вам по хозяйству…

- Я сама хотела просить оставить их здесь. В пути им будет слишком тяжело. Хотя, конечно, теперь дорога у вас выйдет попроще, но ведь и морозы могут грянуть. Кстати, Ний, что там у нас с мехами?

- Козы, - коротко ответил Ний. – Кстати, надо пошить кожуха на всех. Вот и занятие…

- Да, и ещё, - сказала Ягмара, повернувшись к Фрияну. – Боюсь, ваши лошади не выдержат пути, а здесь им не хватит корма. Их нужно забить на мясо. Жаль, но это так.

- Понимаю, - сказал Фриян. – Я распоряжусь.

- Вы поедете на наших лошадках. Одну оставите мне, остальные ваши. Им зимы привычны, они довезут. Впрочем, у нас ещё будет время всё обсудить. А сейчас мне надо поспать…

…лучше всего было, обхватив пса за толстую сильную шею, бежать рядом с ним, отталкиваться ногами и лететь, и снова бежать. Пугливые овцы шарахались, а большие люди у костра смеялись, пили вино и ели мясо, и говорили – Фируз, твой сын наверняка станет царём собак, посмотри, как они его слушаются, - и хохотали. Собаки действительно слушались его, и самые огромные, с чёрной пастью волкодавы позволяли дёргать себя за уши, и лизать в толстые носы, и хватать за хвост, так он катался за ними по снегу, удерживаясь на ногах, а собаки смеялись вместе с ним и валялись в снегу, а он думал, как хорошо бы ездить на них верхом, но этого они почему-то не позволяли, а зря…

Цеца к известию, что её оставляют здесь, отнеслась совершенно отстранённо, как будто речь шла не о ней, а о какой-то ненужной бросовой старой вещи. А вот сын её вцепился в деда и требовал, чтобы его, наоборот, отсюда забрали, и как можно скорее. Дед увёл его в сторонку и что-то строго внушал, тот сначала не слушал, потом сник. Ний присмотрелся к воину, с которым ему предстояло идти в зиму, и к учёному писарю. Воин был весь выгоревший; вероятно, он уже считал себя мёртвым, а этот тёплый привал - лишь досадной задержкой к блаженному успокоению. Писарь же, который поначалу показался городским неженкой, при внимательном взгляде оказался мужчиной хоть и мелким, но жилистым и, наверное, очень выносливым. Пережитой ужас, похоже, никак не отразился на нём…

Второй учёный, которому Ягмара сняла красноту и жар с ноги, был всё ещё вял, сер лицом и потен, и Ний подумал, что и его, пожалуй, придётся оставить здесь. Но это покажут ближайшие дни. Пока что он приволок лучшие отскоблённые шкуры и велел шить кожуха на пятерых – такие, чтобы надевать через голову, и мехом внутрь. Шкуры пованивали салом, да и просто пованивали, но ничего не поделаешь, других нет. Цеца молча начала их раскраивать, точно и чётко орудуя маленьким кривым ножом, а учёный Менелай нарезал, как было ему показано, длинные ленточки из обрезков – чтобы сшивать куски. Шило и крючок Ний изготовил давно, выточил из кости, сейчас они пригодились.

Потом они с воином Равжой занялись неприятным делом – забили лошадей и разделали их на мясо. Ний всё время вспоминал Вазилу, ему казалось, что названный брат где-то поблизости, смотрит и ужасается. Всё-таки лошади – это не козы и не олени, они другие, с ними нельзя так… но приходится. Похоже, Равжа думал примерно так же и то же самое понимал. Лошадей отвели в лес подальше от холма, чтобы косматые лошадки не видели и не беспокоились. Потом, нарезав некрупно, чтобы в походе не рубить замороженное, а сразу в котёл, развесили куски мяса на суках, подальше от многочисленных лис. Лисам и так осталось много поживы…

Был лёгкий морозец, падал снег. Закончили уже в темноте. Когда обтёрлись снегом и возвращались, Равжа сокрушённо сказал:

- Последние времена наступили…

- Ничего, ещё помучаемся, - отозвался Ний.

- Успокоил, нечего сказать…

- Так и не стремился. Много ещё тяжёлого предстоит. Но, может, и одолеем.

- Не видел ты, что творится.

- Там – нет, не видел. Наверное, очень страшно. Нам тоже было страшно, когда мы только видели и ничего не понимали. А видели много разного… Потом как-то стало попроще. Вот я и говорю – ещё помучаемся. Не грусти. В конце концов, смерть одна… как правило.

Они отряхнули снег с плеч и вошли в холм.

Глава третья. КАМНИ

Колушка распушила комочек белой шерсти, положила в центр массивного серебряного блюда и коснулась горящей лучиной. Шерсть вспыхнула сразу и сгорела чистым светлым пламенем, почти без копоти. Колушка поднесла блюдо к глазам, всмотрелась в оставшийся белесоватый узор, покрутила блюдо так и этак, наклонила, чтобы свет лампы падал лучше, но всё равно ничего не смогла рассмотреть.

- Одно могу сказать: жива наша козочка и здорова, чего и нам желает. А вот где она и что делает – то сокрыто начисто, и правильно, я думаю. То ли она под защитой чьей-то, то ли уже сама чему-то научилась… Я из этой шерсти ей ниточки во все одёжки вшила, так что будь спокойна, не просто так говорю.

- Верю тебе, - отрывисто сказала Вальда.

Она встала и несколько раз прошлась туда-сюда по комнате. Потом снова опустилась рядом с Колушкой.

- Но откуда тогда эти сны? – спросила она.

- Сны – вещь сокровенная, - сказала Колушка, продолжая рассматривать блюдо. – Никто не знает, откуда приходят, куда уходят… Съездила бы ты к родным местам, Камню своему поклонилась бы – давно ведь не бывала. Может, он что и подскажет. А люди не смогут, нет. Даже кто и скажет: мол, давай растолкую твой сон, - не верь, не растолкует. Не дано этого людям – чужие сны толковать…

- А Тоначи-баба?

- Вот она-то так растолкует, что ты живая в печь огненную полезешь… Одно вижу – если уж тебе так невмоготу, езжай на родину, к Камню. Хочешь, могу с тобой съездить, тоже давно в своих краях не была. Остался ли там кто живой из родни, даже не знаю…

Она всё-таки поставила блюдо на стол.

- Вот раньше, говорят, были зеркала да блюдечки серебряные: потрёшь его – и родного человека видишь. Где оно теперь всё?..

- Сейчас тяжело ехать, всё раскисло, - сказала Вальда. – Когда уже земля схватится и снег ляжет, тогда и поедем. Решено. Что, Арам?..

Домоправитель ещё не вошёл, только слышались его шаркающие шаги. Арам сильно сдал за последний год. А ведь не старый совсем…

Наконец он появился в двери.

- Госпожа, приехала дочка нынешнего судьи. Просит встретиться.

- Проводи в ковровую, угости, я сейчас приду… Спасибо тебе, старая, за добрые известия – и договорились, как только позимье начнётся, так и едем вдвоём. Всё ты правильно сказала, а я себя распустила, как соплюшка какая. Будь наготове и жди, я за тобой пришлю или сама приеду… Что же ей надо, этой девочке?

- Ты с ней поговори, а я пока тут побуду, - сказала Колушка. – Сдаётся мне, что пригожусь.

- Вот как… Хорошо.

Вальда не стала переодеваться, просто повязала на лоб платок с тайными знаками, накинула соболью безрукавку и затянула поверх белый шёлковый пояс. С тем и вышла к гостье. Сюмерге, вспомнила она когда-то слышанное имя…

Девушка в светлом платье, простоволосая, сидела на толстой подушке, прямая и тонкая. Вальде сразу бросилась в глаза нездоровая бледность её лица – и то, как тщательно она прятала руки в вышитом платке. Сюмерге была настолько поглощена своими мыслями, что не сразу заметила хозяйку, дёрнулась было встать, чтобы поклониться, но Вальда быстро села напротив и, коснувшись её локтя, сказала:

- Здравствуйте, бесценная. Мира вам и процветания. Будьте как дома…

- И вам мира и процветания, госпожа, - сказала Сюмерге. – Простите, я задумалась…

- Не за что просить извинений, - сказала Вальда. – Наш дом – ваш дом. Попросить ещё угощений?

- Ох, нет, спасибо. И так всё очень вкусно…

Вальда заметила, что Сюмерге не притронулась ни к напиткам, ни к сладостям в вазе.

- Что вас привело сюда, бесценная?

- Беспокойство, моя госпожа. Скажите, у вас есть какие-то известия от Ягмары?

Вальда помедлила с ответом.

- Я не могу назвать это известиями, - сказала она. – Я просто знаю, что она жива и продолжает свой путь. Но вы ведь беспокоитесь не из-за неё?

- Не знаю, - сказала Сюмерге. – Конечно, я беспокоюсь за своего жениха. Но мне стали сниться странные сны… - она замолчала.

- Сны, - повторила Вальда.

- Да. Царь отправил моего жениха, Фрияна, чтобы узнать, что происходит на севере царства. Сначала от него приходили вести с голубями. Потом всё прервалось, и я просто не находила себе места… я и сейчас не нахожу…

- Вы очень любите его?

- Да… наверное, очень. Я не находила себе места, и вдруг мне стали сниться очень необычные сны. Я ничего не могла понять – как будто я вижу что-то чужими глазами, какие-то пустые дома, паутины по углам, павший скот… А потом я увидела Ягмару. Она была… другой. Не такой, какой я её знала. Измождённой, но грозной. И в этих снах… Фриян как-то… я не знаю, как сказать… он словно бы был под её началом. Опять же, не знаю, как правильно… нет, он её не боялся, но признавал верховенство. Это очень странно для него…

Сюмерге замолчала. Вальда видела, как она теребит платок.

- Что ж, - сказала Вальда осторожно. – По-моему, это очень хорошие сны. Я не знаю, говорила ли вам Ягмара, куда отправляется…

- Нет. Мы… как-то не успели. То есть она сказала, что получила известия об отце, но… Наверное, я была слишком увлечена предстоящей свадьбой.

- Понимаю. Ягмара ищет его. Мы получили твёрдое доказательство, что он жив, и я не смогла её отговорить. И теперь она где-то вдали, и всё, что я могу сказать, – она жива. Если ваши сны что-то значат, то – они с Фрияном где-то встретились. Или встретятся. И это хорошо, потому что… ну, просто хорошо.

Измождённая, но грозная, подумала Вальда. И поручный царя признаёт её верховенство. Кем же ты стала, дочь моя?..

- Спасибо, госпожа Вальда, - сказала Сюмерге. – Признаюсь вам: я гадала на таблицах, и они сказали мне, что мы никогда не увидимся с Фрияном. Но, наверное, я неправильно гадала…

- Никогда нельзя гадать на себя, - сказала Вальда.

- И ещё я хотела поехать к греческому оракулу, но отец запретил мне…

- Не стоит спрашивать совета у незнакомых богов, - сказала Вальда. – Вы ведь из камневеров, госпожа Сюмерге? Из веси?

- Да, но я родилась в городе, и у меня нет своего Камня.

- Можно поговорить с Камнями предков. Если я ничего не путаю, мы с вашим отцом родом из одних таин. Я собираюсь в родные места, как только прочно ляжет снег. Хотите со мной?

- Да, я… наверное, хочу. Но как скажет отец…

- Я могу поговорить с ним сама.

- Если можно…

- А почему вы так его боитесь, бесценная Сюмерге? Это не похоже на дочернюю любовь.

Сюмерге закусила губу. Подумала.

- Он не смог отказать Фрияну, когда тот послал подарки. Не посмел. Но он почему-то очень не любит Фрияна. Я не знаю, почему.

- Это бывает. Иногда отцы очень не любят тех, кто забирает у них дочерей. Потом это проходит.

Сюмерге пожала плечами и отвела глаза. Было понятно, что она недоговаривает, не хочет произносить вслух какие-то важные слова. Вальда тут же перевела разговор на другое.

- Госпожа Сюмерге, я хочу попросить вас остаться со мной на ужин. Просто так. Посидим, поговорим. Я… очень соскучилась по Ягмаре… вы меня понимаете?

- Я бы с радостью, но у нас гости, и отец велел быть к ужину хорошо одетой и весёлой. Спасибо вам за добрые известия, теперь я не буду плакать каждые четверть часа… Простите, что отказываюсь, но иначе не могу.

- Не стану настаивать, но буду сожалеть, - сказала Вальда и, встав, подала руку Сюмерге. – Так или иначе, но до скорой встречи. Зима близко.

Проводив Сюмерге, Вальда вернулась к Колушке. Та сидела, опёршись щекой на руку, и что-то тихо напевала про себя.

- У неё тоже сны, - сказала Вальда. – Это не просто так.

Колушка кивнула и продолжала тихо, на грани слышимости, тянуть заунывно: «…под Камни ляжем, покой нам будет…»

Допев, встряхнула головой и потянулась к кувшину.

- Заночую я сегодня у тебя, матушка. Покараулю твой сон, авось что-то и пойму…

Всего пять дней пришлось дожидаться мороза и снега…

Ехали на трёх санях: на первых сама Вальда, Колушка и Сюмерге, прикрытые медвежьими шкурами, на вторых четверо молодых стражников из кочевников, охранявших табуны, – зимой им всё равно не было применения, - на третьих – припасы для себя и лошадей, а также богатые подарки для родни. Рядом с каждыми санями бежали по два коня, осёдланных, но порожних – так, на всякий непредвиденный случай.

Тревожными слухами полнилась земля…

Летом путь до таин занимал семь дней, сейчас Вальда рассчитывала управиться за пять. Ночевали в тёплых шатрах, обогреваемых медными киммерийскими треножниками – в них дрова и угли медленно истекали теплом до самого утра. Еду готовила работница Галаха, которая обрадовалась возможности навестить родителей и родные Камни и даже отказалась от дополнительной платы. Всё было бы хорошо, да только сны Вальды становились всё плотнее и неотличимее от яви…

Действительно, к исходу пятого дня показались родные места: высокий красный берег, на котором не задерживался снег, сваливался к реке, и могучий бор поверху. Надо было проехать вдоль реки направо, там будет удобный въезд и дорога, ведущая к родным сёлам и таинам. Но засветло уже не успеть, придётся ещё одну ночь ночевать в шатрах…

Этой ночью Вальда видела себя самою – крошечную, одинокую, затерянную среди заснеженных лесов и лугов, но видела сверху – как будто кто-то громадный, могучий, безжалостный ищет её, ходит над ней кругами, как орёл над куропаткой, но почему-то не может найти, взгляд его не задерживается на ней, соскальзывает, уходит дальше, возвращается назад – и снова соскальзывает… и так бесконечно, раз за разом, а она стоит, продуваемая всеми ветрами, замерла в надежде, что её так и не заметят, а взгляд всё возвращается и возвращается к ней… но всё равно не задерживается, как будто тут и нет никого.

Утром она чувствовала себя настолько вымотанной, что даже Сюмерге обратила на это внимание.

- Матушка, вы не больны?

Они уже перешли на домашний язык.

- Нет, доченька, это всё то же самое. Давний мой безвинный грех меня преследует и здесь. Ты сама-то как себя чувствуешь?

- А мне легче. Те же странные сны, но они уже не страшные, не душные. Наверное, с Фрияном всё обустроилось…

- Это хорошо. Ягмара не появлялась больше?

- Нет. Вообще никого из знакомых. Какой-то старик с бородой… но я его не помню. Но будто бы вокруг спокойно.

- Это хорошо… - повторила Вальда.

Но и потом, в санях, она чувствовала беспокойство и часто смотрела в небо, как будто хотела – и боялась – увидеть того, кто её высматривал ночью.

Ближнее село называлось Яри, и жили в нём, разумеется, яри. Может быть, среди ныне живущих и были родственники отца, но Вальда никого из них не знала по именам. Зато знала, что когда-то они отказали её матери в доступе к родным Камням, и той пришлось везти почти мёртвую Вальду дальше, к своим таинам, - и теперь Вальда проехала сквозь село, даже не глядя по сторонам. Этой родни для неё больше не существовало. Так, краем глаза, она видела дымки, пробивающиеся сквозь прокопчённую кровлю остроконечных крыш, открытые тут и там ворота, за которыми то запрягали коней, то кололи дрова, то перегружали сено с возов в половни. Мычали коровы, лаяли собаки, в неурочный час вопили петухи. За селом медленно крутились потрёпанные крылья ветряной древопилки; около неё стояли мужчины, одетые ярко и пёстро, и о чём-то неистово спорили, размахивая руками и наскакивая друг на друга. Ещё дальше курилось обширное гноище, куда свозили навоз, чтобы он перепрел к весеннему севу…

С облегчением Вальда въехала в лес. Дорога здесь была совсем узкой, не развернуться в случае чего; сосны, прямые и отчаянно-красные, густо стояли по обе стороны, смыкаясь вверху кронами.

- Вот и родным духом запахло, - сказала молчавшая долго Колушка. – Чуешь, молодая?

- Какая я тебе молодая, - вздохнула в досаде Вальда. – Ещё года три, и бабкой станут звать.

- Так может, бабкой и станешь, - засмеялась Колушка. – Принесёт тебе козочка козлёночка…

- Тьфу на тебя. Только этого для полного счастья и не хватает.

- Да я и вижу, что не хватает. Заботы у тебя мужние, а женских нет, вот ты и маешься. А так бы ладно было… Ш-ш-ш!..

Колушка подняла палец и насторожилась.

Вальда тоже насторожилась, но ничего не услышала.

- Что?

- Не пойму… Что-то отдалось в голове… сейчас уже нету. Так. Давай-ка держать ухо востро. И скажи стражам, чтобы наготове были. Совсем наготове.

Вальда махнула рукой, потом сделала условный жест. Тут же двое вскочили на коней верхом, отвязали их, нагнали передние сани. Возничий Вальды отвязал тех коней, которые бежали рядом с их санями, перебросил повода всадникам. Через лепту уже четверо поравнялись с Вальдой.

- Говори, хозяйка!

- Езжайте двое впереди, двое рядом. Оружие наготове.

- Ясно!

Когда поравнялись с пустующим зимовьем – низкий дом и клетушка на сваях, - впереди показался какой-то человек. Он быстро шёл, почти бежал навстречу и махал шапкой.

- Остановись, - сказала Вальда возничему.

Человек приблизился. Он падал от усталости.

- Прячьтесь! – сипло закричал он. – Прячьтесь в лес! В селе Черномор с людьми! Скоро здесь будет!

Вальду вдруг пробрало холодом. Но она соскочила с саней и пошла навстречу человеку. Он показался ей смутно знакомым, но сейчас было не время для воспоминаний.

- Какой ещё Черномор? – спросила она.

- Да из Балоги учитель, назвал себя Черномором, обращает в веру, а кто не хочет, тех грабят, убивают… Сейчас на Яри пойдут. Уходите в лес и следы заметайте, а то плохо вам будет…

- Дайте ему коня, - сказала Вальда, не оглядываясь. – Скачи, предупреди.

Один из стражников соскочил с седла, подал человеку поводья. Тот, не веря, стоял столбом и тяжело дышал.

- Скачи, - повторила Вальда.

- Спасибо, госпожа… не забуду…

Он неловко забрался в седло, развернулся и понёсся в сторону Яри.

- В лес, - сказала Вальда, махнув рукой. – Уводите сани вон туда, за молодняк.

Сама же она подошла к зимовью, открыла дверь, заглянула внутрь. Печка, провалившаяся внутрь себя, и лежанка с кучей тряпья. Окошек не было, только заткнутая отдушина под потолком – хоть и на уровне глаз, но выходит на лес.

- Вы что задумали, матушка? – с испугом спросила Сюмерге.

- Пока ничего… Давай-ка закинем тряпьё в клеть.

- Ты, молодая, брось эту затею, - вступила Колушка. – Не хватало ещё…

- Помогайте, а то не успеем, - сказала Вальда. – А ну живо!

В три пары рук быстро закидали тряпьё из домишка в клеть. Вальда забралась по приступкам внутрь, кое-как разместилась, прикрылась рваным одеялом. Она сидела ногами к бесстенку, в глубине, и надеялась, что снаружи её видно не будет совсем.

- Вот дура-то, - негромко, но слышно сказала снаружи Колушка, - вот дура-то какая, дура вся как есть… Пойдём, внученька, пойдём скорее, не послушает она нас, она никого не слушает…

Сюмерге что-то говорила в ответ, но разобрать уже ничего нельзя было.

Какое-то время Вальда слышала покрикивания возниц, хлопки вожжей, недовольное бормотание коней, скрип снега. Потом быстрое шуршание: кто-то торопливо заметал следы. Наконец всё стихло.

Ну вот и зачем ты это всё затеяла? – спросила себя Вальда. Ответа не было. Пожалуй, если бы бегущий с вестью человек не назвал имя Черномора, она спокойно ушла бы в лес со всеми и там переждала напасть.

Но он назвал, и что-то заставило её остаться, чтобы увидеть всё самой.

Ждать пришлось долго. Если бы не тряпьё, в которое она зарывалась всё глубже, мороз бы добрался до неё.

Наконец зашумело. Накатывался непонятный какой-то гвалт. Потом всё же донеслись звуки копыт…

Запряжённые парой разномастных лошадей, появились сани, к которым были прицеплены ещё одни. Лошадей, стоя во весь рост, погонял очень высокий возница в бобровой шубе явно с чужого плеча – рукава были ему немногим ниже локтей. На голове вместо шапки насажен был бычий череп с огромными рогами. В разномастной и нелепой одежде были и остальные, стоящие и сидящие в санях – кто в ярком халате поверх душегрейки, кто в драной дохе с нарочито вывернутыми наружу лоскутами, кто просто в шкурах, наброшенных на плечи на манер плаща; и у всех на головах были черепа – коровьи, лошадиные, оленьи. В других санях ехали столь же пёстро одетые, но с пёсьими или волчьими головами вместо шапок – у некоторых по лицам стекала свежая кровь… Все были при копьях, вилах, цепах и топорах.

За санями ехали верховые, завёрнутые с ног до головы в холсты и светлый комач. На лицах их были деревянные маски, размалёванные у кого под черепа, у кого под страшные лица. Эти были вооружены в основном луками.

Дальше следовала шестёрка на вороных конях – и вся в чёрном. Эти несли высокие коптящие факелы.

Дальше снова были сани, запряжённые парой ездовых козлов. Ими правила простоволосая женщина в тёмно-красном одеянии мага.

Снова верховые – в страшных шаманских маньяках из разноцветных лент, перьев и костей. У этих тоже были на лицах маски, изображающие человеческие черепа. Маски явно из дерева, крашеные мелом, но головы, привязанные к сёдлам за волосы, были настоящие…

Замыкали эту процессию демонов четвероконные носилки в виде чёрного гроба. В гробу стоял, как бы опираясь на посох – Вальда поняла, что это специальный шест, чтобы держаться за него, – огромный бородатый мужчина в длинном, до пят, зелёном, вышитом золотом, кофте и высоком колпаке. В свободной руке у него была дубина с бронзовым шипастым шаром на конце.

На конях, несущих носилки, сидели мальчишки в мехах с головы до ног и с лицами, облитыми чем-то красным. Длинные ножи они держали перед собой, всё время как бы отмахиваясь ими от невидимого противника…

Бородатый что-то крикнул, и двое череполиких, спешившись, принялись поджигать зимовье. Помимо голов к сёдлам у них были привязаны тыквы – как поняла Вальда, с маслом. Один скрылся в доме, вскоре выскочил из него; следом из открытой двери повалил сизый дым. Второй полез в клеть. Вот и всё, подумала Вальда, вытаскивая нож. Вот и всё.

Раздался звук падения, треск, вскрик, сдавленная ругань. Потом Вальда увидела, как первый череполикий ведёт второго, перепрыгивающего на одной ноге, к лошадям. Помогает ему сесть, забирается сам… Дальше их скрыл дым.

И только тогда навалился страх.

Вальда безмолвно снесла и гнев Колушки, и робкие попрёки Сюмерге. Ну да, виновата… Но главным было что-то другое, чего она пока не могла понять сама. Она не знала, стоило ли увиденное ею всего пережитого – просто потому, что ещё никак не могла осознать, что же она такое видела. Не по отдельности, а всё вместе… но как раз общей картины и не получалось, обязательно что-то оказывалось лишним, не встраивалось в происходившее, в то, что недавно протекло рядом, обдав смрадом близкой и страшной смерти. Возможно, смрад и мешал понять…

Вернулись посланные в дозор стражники, сказали, что в деревне тихо и вроде бы опасности нет. Но и людей на улицах нет. И горит что-то на дальней окраине.

- Поехали, - сказала Вальда.

Колушка опять заругалась, но Вальда не стала слушать.

Аруши, родное село матери, с трёх сторон окружённое лесами, четвёртой стороной выходило на невысокий обрыв мелкой речки; на другом берегу тянулись обширные заливные луга и поля, где изобильно зрели ячмень и овёс. Летом речку можно было перейти, не замочив колена… Половина жителей здесь были Вальдины двоюродные и троюродные братья и сёстры, дядья и тётушки, прочая родня. Правда, мало кого из них Вальда знала лично, да и не жалела о том: старики не могли простить её матери замужества за яри и бегства в город, а мать им – того унижения, через которое пришлось пройти, спасая маленькую Вальду. Да и не в обычае сельских жителей было жаловать тех своих, кто не просто стал горожанином, а и выбился там в видные люди… Собственно, хоть какие-то отношения Вальда поддерживала лишь с троюродными братьями Корожем и Моргу, охотниками на пушного зверя, часто бывавшими в городе, и двоюродной сестрой Сенди, отец которой, покойный шаман Кранч, сжалился когда-то, принял умирающую Вальду и закопал её под Камнем…

Улицы были пусты и ворота заперты, но слышались лай собак, гогот гусей и людские голоса – тоже похожие на лай и гогот. Дом Корожа стоял близко к околице и лицом не на общую улицу, а на реку и на бескрайнюю степь – возле него-то Вальда и остановилась.

Дом был богат и основателен. Поставленный когда-то стародедовским манером на толстых лиственных сваях, он сложен был из отборных круглых брёвен, причём нижние венцы, дубовые, никогда не менялись и стали почти чёрными от времени, а верх Корож не раз перекладывал, добавляя высоты и света. Сейчас в доме имелись не только нижние, но и верхние светёлки под косой крышей, крытой лемехами[5], а окна по-городскому затянуты были прозрачным холстом. Забор и ворота покрывала причудливая резьба, на выступающих над забором кольях красовались глиняные звери; их лепила и отжигала в печи старшая дочь Корожа…

Сейчас некоторые колья стояли пустыми.

Вальда постучала в ворота железным кольцом. Тотчас по ту сторону лаем зашлись псы.

[1] Дословно «научный поход» (греч.)

[2] Дословно «госпожа девочка» (перс.) – вежливое обращение старшего к младшей.

[3] Р. Ока

[4] “Госпожа девушка» (перс.)

[5] Здесь – кровельный материал из отдельных дощечек, выложенных подобно рыбьей чешуе; своего рода деревянная черепица.

2

ДОПРОС СУТЕХА, ПЛЕННОГО

Ты могучий волшебник, я бессилен перед твоей волей. Насквозь ты видишь меня, и нет моих сил удержаться от ответа. Зачем, зачем ты мучаешь меня так страшно, убей меня ударом копья, отпусти в Херет-Нечер… Имя моё Сутех, бог мой Апоп, бог мой Тот, бог мой Хор и бог мой Осирис. О, боги Заката! О, Тот, царь вечности, который во мне! Ты – Бог защиты. Я сражался перед тобой ради тебя. Ты один из этих богов Совета, защитивших Осириса от его врагов в день суда. Я – из твоих людей, Осирис. Ты один из этих богов, детей Нут, которые убивают врагов Осириса и отражают мятежников от него. Я – из твоих людей. Хор! Я сражался за тебя. Я заступился за твоё имя. Тот, защищавший Хора от его врагов в судный день в Великом Зале суда в Хут-ка-Птахе, выслушай меня. Я – хеменец, сын хеменца. Я был зачат в Хемене и родился в Хемене. Я был с плакальщиками Осириса, женщинами, которые оплакивали Осириса на Берегу Прачечников. «Защити Осириса от его врагов» – сказал ты, и я сделал это. Я был с Хором как спаситель левого плеча Осириса, которое находилось в Маахесе, входя и выходя из пожирающего пламени в день изгнания мятежников из Маахеса. Я был с Хором при справлении праздников для Осириса и подношений Ра, праздников шестого и седьмого дня в Хемене. Я был жрецом в Бусирисе, возвышенным на холме. Я был пророком Абидоса в день, когда вышла земля. Я был одним из тех, кто видел тайны в Ра-Сетау. Я был чтецом ритуала Барана в Мендесе. Я был жрецом-семом с его обязанностями. Я был начальником мастеров в день, когда барка Хену была поставлена на полозья. И это был я, кто взялся за мотыгу в день вспахивания земли в Нен-Несу. Я строил флот и водил корабли, я восставал и покорялся, я был выкликнут царём и низвергнут, я тысячу раз падал навзничь и тысячу раз вставал, чтобы смело говорить с тобой, Тот, у твоих весов, на которых ты взвешиваешь грехи и доблести славы.

Но не отпускают меня предстать пред тобой, о, мой Тот…

У меня нет сил, я распластан, нет ног и рук, нет отверстий, чтобы видеть и слышать, нет рта, чтобы говорить и молчать. Враги мои коварны и злонамеренны, и нет им числа. Они пьют мою память, мои тайны, а я не могу им помешать…

Вот бухта, полная кораблей, они причаливают к свайным мостам, уходящим от берега так далеко, что по десять кораблей встают рядом с ними. Бегом спускаются на берег воины и тремя медными потоками устремляются к дороге.

Передо мной открытая харчевня, увитая виноградом и окружённая пальмами. Сто пятьдесят лет стоит она на этом месте, потому что отсюда виден весь порт, и здесь самый красивый закат – солнце спускается в море и плавится в нём, подобно меди в печи мастера. Здесь в любой день ты получишь рыбу, завёрнутую в виноградные листья, и сладкое вино цвета заката. Я люблю возлежать вон там, где из-под камней выбивается толстая, в бедро могучего мужчины, шершавая лоза, извивается змеёй и проходит через крышу. Всё здание сооружено вокруг этой лозы…

Но сейчас я сыт, поэтому просто сижу на тёплом камне, прикрытом белой пушистой овчиной, и маленькими глотками пью тягучее, почти чёрное вино из Армении. Его привозят сюда в бочках из горного дуба, и это придаёт вину особый аромат.

Мои воины стоят на тропе, ведущей снизу, и вот один подаёт мне знак: царь приближается.

Я допиваю вино, отдаю бронзовый кубок мальчику и иду царю навстречу.

Он, как обычно, с двумя ближайшими друзьями, Гефестионом и Птолемеем. Птолемей лицом похож на царя, такой же рыжий и широколицый, просто более крупный; их можно принять за братьев; а может, они и есть братья, потому что покойный Филипп не знал удержу в разврате. Гефестион же совсем другой, с узким и тёмным лицом, с почти чёрными волосами и глазами неожиданно светлыми, не мускулистый, но жилистый, и не сразу понятно, что он невероятно силён и вынослив.

Они спешиваются, и мы все обмениваемся объятиями и поцелуями. Этот странный македонский обычай уже вызывает скабрёзные слухи и смешки у местных жителей, привыкших к совсем другим проявлениям дружественности. Из стран, где я бывал, а я бывал повсюду, только у поклонников невидимого бога из Иудеи есть подобные обычаи…

- Где же твоя армия, Сутех?

- Пока я не вижу своих кораблей в бухте, мой Александр. Я беспокоюсь так же, как и ты. Голубиная эстафета доставила мне сообщение, что корабли покинули Сицилию, но и только.

Я надеюсь, что мой голос и мои глаза не выдают ложь.

Только два моих корабля – правда, самые большие – придут сюда. Остальные уже стоят в разных портах Кипра. Они примкнут к флоту и армии Мемнона Родосского, самого опасного противника Александра. Это единственный военачальник Дария, в котором царь видит равного себе противника. Мемнон отступил в полном порядке после разгрома Дария на реке Граник, а теперь хозяйничал на морях.

В этот же день я подслушал разговор Александра с женщиной по имени Таис. Она занимала дом поодаль от побережья, в оливковой роще на склоне холма. Мы – то есть я, Гефестион и Птолемей, - сидели в передней комнате, а царь и Таис уединились в одной из задних. Шептуны на углах пускали слухи, что они любовники, но это была только игра. Проницательный человек, как я, сразу понял бы, что между ними нет никаких личных отношений, кроме обычной приязни – любовники иначе смотрят друг на друга и иначе двигаются. Но положение царской якобы любовницы делало Таис неприкосновенной для других – а кроме того, объясняло те безумные подарки, которые она получала от царя. Содержание её стоило почти столько же, сколько содержание флота.

На самом деле она – любовница Птолемея. Этого никто из посторонних не знает – кроме меня.

Таис – миниатюрная и очень красивая женщина с длинными, во всю спину, вьющимися волосами цвета воронова крыла. Она училась в афинской школе гетер, владеет множеством языков, прекрасно знает философию, историю и литературу, поёт, играет на разных музыкальных инструментах и совершенно упоительно танцует. В шестнадцать лет она познакомилась с Александром и стала его шпионкой – не столько той, что добывает сведения о провианте, повозках и военных планах, сколько той, что добывает изменников и предателей. Позже она сдала ему свой родной город, а потом Фивы. Сейчас она руководит целой сетью осведомительниц на Крите и других островах, а также во многих городах империи Дария. Женщины, продающие любовь, – лучшие на свете выведыватели необходимых полководцу знаний, а под крышами весёлых домов и в повозках весёлых обозов всегда держат жертвенных голубей; среди них очень легко спрятать почтовых…

Дом финикийской постройки, который занимала Таис, чем-то напоминал музыкальный инструмент: полукруглые каменные стены с дубовым каркасом, полы и потолки из ливанской сосны, настолько сухой, что она напоминала кости верблюда, сто лет пролежавшие в песке пустыни. И получалось так, что звук, родившийся в дальней комнате, можно было услышать через весь дом – нужно было только находиться в правильной точке. Даже игра дудочника у двери совсем не мешала подслушивать. Финикийцы, доблестные мореплаватели, но притом редкостные жулики, когда дело касалось торговых сделок, строили такие дома специально. Я был рад, что ни Таис, ни Александр ещё не знали этого секрета.

Я только с третьего – и, как оказалось, последнего – посещения Таис нашёл нужную точку и подслушал обрывок разговора.

Речь шла о Мемноне. Мемнон прочно сидел на Крите, стянув туда персидский и финикийский флоты и вербуя на островах и в прибрежных полисах греческих наёмников, которых считал куда более надёжными воинами, чем персы. В дополнение к тем двадцати тысячам, что уже были у него, он хотел собрать ещё тридцать. Мемнон уже господствовал на морях и готов был полностью перерезать пути снабжения армии Александра. Потом Таис сказала что-то про помаду на девичьих губах и что надо будет хорошо заплатить семье девушки, потому что она тоже заболеет и умрёт. Тут пришёл Птолемей, обходивший посты, и мне пришлось покинуть то место, куда доносился звук, и снова возлечь к столу. Мы воздали должное барашку с перепелами и финиками. Наконец вернулись Александр и Таис, держась за руки и изображая возлюбленных. Я видел, что Александр угнетён. Мы покончили с обедом – царь в основном пил разбавленное вино со смолой и почти не ел; аппетит же Таис был по обыкновению хороший, она улыбалась, глаза её весело блестели. Гефестион появился неслышно, передал Александру свиток. Тот прочитал, кивнул, но не сказал ничего…

Через месяц стало известно, что Мемнон Родосский заболел и скоропостижно умер. Последние его дни были мучительны…

Тогда же Александр посвятил меня в свои планы, касающиеся меня самого и моей армии. Мне нужно было перейти на сторону Дария, войти к нему в доверие, а в критический момент битвы бежать.

Это полностью совпадало с моими собственными планами.

Но волею царя и богов эти планы были на время отложены…

О вы, несущие чистые души в Дом Осириса, возьмите мою душу с собой в Дом Осириса, чтобы она могла видеть, как видите вы, слышать, как слышите вы, стоять, как стоите вы, и сидеть, как сидите вы. О вы, кто даёте хлеб и пиво чистым душам в Доме Осириса, давайте хлеб и пиво день и ночь моей душе, которая теперь с вами. О вы, кто открывают пути и расчищают тропинки для чистых душ в Доме Осириса, откройте для меня путь и расчистите мне тропинки для моей души, которая с вами. Она входит в ярости, но выходит в мире из Дома Осириса без препятствий или задерживания ее. Она входит хвалимая и выходит любимой и ликующей, её слуги представлены в Доме Осириса. Я шёл туда, чтобы никаких недостатков моих не было найдено и весы были свободны от их преступлений…

Глава четвёртая. НАЧАЛО ПУТИ

Как и положено, выехали затемно: Ний, Фриян, воин Равжа, учёный землеписец Менелай и дед-колдун Пуня. Стоял морозец, вроде бы крепкий, но Ний чувствовал, что днём потеплеет – и как бы не начал раскисать снег. Сейчас Колобок бодро катился вперёд, а вот по мокрому ему будет скверно…

Через час с небольшим выбрались из леса. Дальше Колобок повёл их вдоль опушки – слева простиралась степь, над которой поднимался розовато-серый восход, справа стеной стоял сосновый бор. Было безветренно и очень тихо. Снегу на опушке было куда меньше, чем в лесу, лошади сами перешли на весёлую рысь.

После полудня вдали какое-то время угадывалось становище кочевников. Фриян намеревался туда свернуть, но Ний отговорил его. Было понятно, что живых там не найдут, а брать вещи мёртвых нельзя.

Если бы день был подлиннее, прошли бы все восемь парсунгов – пройдя шесть, лошадки совсем не устали. Но стало совсем темно, и хочешь не хочешь, а надо было останавливаться и ночевать. Впрочем, как Ний понял чуть позже, никто, кроме него, не приспособился ещё к езде на этих маленьких лошадях – так что лишний отдых людям не помешает…

Ягмара вчера сделала специально для них ещё два кожаных котла, побольше и поменьше – чтобы в одном топить снег, а в другом варить похлёбку. Это было, конечно, гораздо удобнее.

Ещё они с ней вчера с крайней осторожностью сначала отвели воду из прудика, где лежал Акболат, потом вынули тело, выложили ложе прудика толстенным слоем мха и положили тело обратно, ещё и прикрыв мхом сверху. Теперь с ним следовало обращаться как с живым, но очень больным человеком…

И вечером Ягмара влила ему в рот две ложки крепкой и солёной мясной юшки. Сначала показалось, что Акболат на это никак не отозвался, но потом Ний увидел медленное движение кадыка. И вспомнил уже потом: на кадыке и подбородке чуть-чуть проступила щетина.

Акболат оживал…

Развели большой костёр и натаскали дров – чтобы хватило на всю ночь. Хотя Ний заранее продемонстрировал спутникам чудесные свойства рукавички, в них по-прежнему сидел крепко вмороженный страх перед холодными ночами. С другой стороны, подумал Ний, караульного оставлять надо, мало ли что, места незнакомые, безлюдные, а где безлюдье, там и волки. Но вообще было странно: за нынешнюю зиму он ещё ни разу с волками не встречался и даже следов не видел. Возможно, тот, неведомый, кто выложил в степи круг из волков, всё-таки чего-то добился – скажем, собрал волков в войско и куда-то его повёл… Или волки сами, что-то узнав, подались на север, где теперь немеряно бесхозного скота и бессильных, ничего не понимающих людей.

Он отошёл от костра по нужде в лес, потом почему-то двинулся дальше. Волшебная шапка была теперь на нём, он догадался пришить внутрь кусок заячьей шкурки, голове стало тепло – а острое и ночное зрение шапка продолжала давать. Так что заблудиться он не опасался. Другое дело, он не знал, что его поманило вглубь леса, где выше колена рыхлого снега…

Меж двух берёз, торчащих из снега, как вытянутые пальцы, застряв рогами, стоял олень. Наверное, он стоял тут давно – глаза его были мутные, ноги подгибались. Ний быстро подошёл к нему и полоснул ножом по горлу.

Потом повернулся и закричал:

- Эй! Давайте сюда, кто может!..

Тушу разделали быстро, тоже частью порезав на куски, чтобы потом не маяться с рубкой замороженного. Печёнку поджарили и сразу съели, но оказалось, этого мало; поэтому устроили второй ужин, час спустя – сварили мясную похлёбку. Чтобы освободить место в мешках, выбросили часть конины – позавчера её пытались сварить, но она была жёсткой и сильно пахла попоной. Взяли просто на тот случай, если не попадётся дичи. В конце концов, с голодухи можно съесть и ремни, Ний помнил, как о том рассказывали рыбаки…

Боги, как давно это было!

Как давно был прокалённый солнцем белый рыбацкий посёлок у Железных Ворот, и глиняная пыль под босыми ногами, и солончак, где из растрескавшейся серой сверкающей земли торчат местами пучки чёрной колючки… верблюды, грациозно переставляющие мохнатые ноги и презрительно поглядывающие на людей сверху… Сколько лет прошло? Знать бы. Но нет никаких вех во времени, и нет пока никакой возможности их восстановить. Сколько мне лет? Вот просто – сколько мне лет? Не знаю… Ния окружающие считали человеком сравнительно молодым, но сам он внутри себя иногда ощущал какой-то немыслимый гнёт прожитых годов. Может, так и есть, подумал он, может, эта проклятая чара не только не даёт мне умереть, но и не позволяет стареть, как все люди?

Узнать это можно было только в одном случае: вернуться в те места, где прошло детство.

Но это было немыслимо далеко…

А почему нет, вдруг спросил он себя. Ведь от того места, куда они направились, от пересечения Царской дороги и Джаига, до Железных Ворот парсунгов восемьдесят, вряд ли больше. И там хорошая многохоженная Алпанская дорога, то есть в одну сторону – дней семь-восемь…

Не смей даже и думать. Проводил диперана и вернулся обратно. Всё.

Он очнулся от внезапно нахлынувших мыслей, потряс головой. Да, это важно, это не даст покоя, но потом, когда-нибудь потом… Всё – потом.

Ему выпало караулить вторым, после учёного. Но, поворочавшись немного в тёплом нутре рукавички рядом с храпящими наперебой спутниками, Ний понял, что не уснёт, и выбрался наружу. Ночь обещала быть мягкой – падали редкие крупные снежинки. Менелай подбросил в костёр полешко, и навстречу снежинкам поднялись искры – такие же крупные и медленные.

- Ложитесь спать, учёный муж, - сказал Ний. – Вы устали больше моего.

- Устал… да, наверное, - согласился Менелай. – Но сна нет. Вы не против, если я тут посижу с вами?

- Наоборот, - сказал Ний. – Особенно если вы расскажете что-то интересное.

- Я плохой рассказчик, - сказал Менелай. – Может, меня за это и ценят: пишу только то, что вижу сам, и очень коротко. А собратья, случается, целые свитки исписывают слухами, собранными на ближайшём базаре…

- Расскажите хотя бы, где бывали.

- О! В Царстве побывал, наверное, везде. Ещё при старом царе добирался до рек, которые текут на север, и таких озёр, что казались морями, – только вода в них была пресная. Там живут племена, говорящие на непонятном и поклоняющиеся медведям. Они забрали у нас все подарки, но дальше на север всё равно не пустили – там у них страна мёртвых. Ночами над ней бродят сполохи совершенно волшебные – как будто шёлковый занавес перебирает ветром, и он переливается всеми цветами. На юге объехал всю Киммерию, плавал в Армению, хотел добраться до Персии, но заболел. На востоке был в Гиркаии и Сугуде, собирался с караваном дойти до Цереса, но цересские воины закрыли перевал и никого не пропускали с нашей стороны, даже своих купцов, которые возвращались. Причин они не объясняли, а слухи ходили то о восстании в какой-то из их провинций, то о повальных болезнях где-то в персидских землях – мы так и не узнали точно, деньги наши закончились, и пришлось возвращаться. А вот на западе я так и не побывал дальше Борисфена – не задалось. Если уцелею сейчас, то попробую добраться. Хотя там дикость и какая-то нечисть в лесах…

- А в Панти-Капе не приходилось бывать?

- Разумеется, и не раз. Большой торговый город, многие десятки кораблей в порту, огромный рынок. Совершенно чудесный храм Аполлона, множество статуй в самом городе, на площадях постоянно играет музыка – говорят, съезжаются музыканты со всего света…

- У меня там мать живёт, - сказал Ний. – Елена, жена Алея, корабельного мастера. Не слышали?

Менелай задумался.

- Пожалуй, что нет. Но город большой, да и бывал я там хоть и не раз, но проездом, надолго не задерживался. Нет, не помню. А вы там давно были?

- Я там вообще не был. Мать и отчим уехали без меня, я остался в Железных Воротах. Много раз собирался навестить, но так и не получилось.

- Сочувствую. Я вот родом из Ольвии – и тоже, как уехал учиться, ни разу там не бывал. Правда, ехать не к кому – родители умерли, сестра перебралась ко мне в Цареград… Но всё равно иногда скучаю по тем местам. Удивительно красивый город, хоть и маленький совсем.

Они поговорили ещё, потом Менелай зевнул и пошёл спать. Ний остался у костра и долго сидел, подбрасывая дрова в огонь и слушая ночь. Оказывается, он отвык от тишины… да и тишина в последнее время вызывала у него скорее тревогу и опасения, а вот сейчас – нет. Тишина была мирной и сладкой.

Это не к добру, сказал он себе, но, скорее, из чистого суеверия, чтобы не привлекать зло. У него были погонщики верблюдов из горного племени в Алпане – их звали, если перевести имена, Кривой, Хромой и Грязный. Это был племенной обычай, давать детям плохие имена, чтобы несчастье и лихо не обращали на них внимания…

Наконец Равжа выбрался из рукавички, а Ний понял, что готов поспать. Он забрался в тепло и быстро задремал.

Приснилась Ягмара. Она была в том кожаном костюме с золотым солнцем на груди, в каком водила его по Тикру.

- У нас всё хорошо, - сказала она. – Я теперь могу тебе сниться и во сне говорить тебе что-нибудь. Запоминай. Ты мне говорить не сможешь, но ты можешь писать. Просто представь, что пишешь письмо – буква за буквой. Я смогу прочесть. Попробуй сейчас.

Ний развернул чистый кусочек пергамента, окунул перо в тушь и начал выводить: «У нас тоже всё хорошо. Идём быстро. Колобок велел кланяться».

- Передай ему привет от Шеру. Говорит, что скучает. Я ещё не скучаю, но скоро начну.

…шапка всё время сползала на глаза, но он боялся отпустить поводья, чтобы её поправить. Страшно было и посмотреть вниз, земля была очень далеко; когда ездил с отцом, между его рук, опираясь спиной на надёжный живот, она не была так далеко, а теперь стала. Трава кончилась, начались камушки и камни там, где недавно текла река, сейчас реки не стало совсем, но она снова появится, когда пройдёт дождь. Надо было поворачивать обратно, но почему-то хотелось проехать ещё дальше, немного выше, вон к тому камню, похожему на быка. Горы впереди были пёстрые, покрытые сложным серо-чёрным узором, а которые поднимались за ними – белые от снега и льда. Зимой эти, ближние, будут белыми, а те, дальние, станут синими и будут теряться в облаках. Он уже видел это однажды и запомнил. Большой камень не хотел приближаться, а лошадь шла неторопливо. Наконец они всё-таки миновали камень, огромный, во много раз выше шатра. За камнем открылось озеро, на дальнем его берегу зеленели кривые деревья. Он натянул поводья, лошадь послушно остановилась. Озеро было белым, как молоко, и в нём ничего не отражалось. Постояв немного, он попытался развернуть лошадь назад, но она только повернула вправо и пошла мимо большого камня, за него, ещё за него…

Ягмара смотрела, как у отца под веками бегают глаза. Он уже дышал, хотя ещё медленно-медленно – вдох и выдох занимали две-три лепты – и на ощупь был немного тёплый, совсем немного… но тёплый. Примерно как Колобок.

Где они сейчас, интересно? Должны пройти полпути или даже чуть больше… Она изредка заглядывала Нию в сны, но он пока ничего существенного не писал. Идём, мол, все здоровы, всё хорошо. Разговор через сны отнимал немало сил, а их приходилось беречь.

Хотя бы потому, что нужно было обретать новые умения. Теперь на выбор, те, которые нужны, а не как раньше – которые прорвались сами…

Она выбралась из шалаша. Атул ждал её. Он уже почти поправился, хотя и продолжал хромать: нога его срослась немного кривовато. Ягмара уже пообещала как-нибудь попозже выправить её, а заодно вылечить больные колени. Попозже – это когда будут силы и время.

- Всё готово, госпожа, - он наклонил голову. – Всё, как вы сказали.

- Хорошо, - рассеянно произнесла Ягмара, глядя поверх его головы. – После того, как я… всё сделаю… я буду некоторое время как мёртвая. Не пугайтесь. Через час начинайте вливать мне в рот отвар. Подогревать его можно, но нельзя снова кипятить. Он должен быть тёплый, но не горячий. Примерно как парное молоко. Старайтесь, чтобы я его глотала, но не захлебывалась. И так каждые полчаса – пока не очнусь. Возможно, пройдёт день, возможно – и ночь. Не знаю. Готового отвара должно хватить, но если кончится, то состав вы знаете, и где грибы растут – тоже. Я надеюсь на вас, ваша мудрость.

- Я не подводил ещё никого из моих пациентов, - даже чуть высокомерно сказал Атул.

- Я ещё ни разу не была ничьим пациентом, - сказала Ягмара. – Мне это непривычно.

- Я понимаю, - сказал Атул. – Делайте своё дело, а я сделаю своё.

Издалека за ними с опаской наблюдали Цеца и Пичай. Они тоже знали, что предстоит что-то сложное и, может быть, страшное.

Ягмара не знала, как это будет выглядеть со стороны.

- Спрячьтесь, - сказала Ягмара. – И не высовывайтесь. Вы, ваша мудрость, тоже. Услышите, когда нужно будет подойти.

- Да, разумеется, - Атул быстро кивнул, что-то хотел сказать, передумал – и пошёл к дальней ширме, за которой уже скрылись Цеца и Пичай. Потом всё-таки остановился, обернулся. – А если вдруг что-то?..

- Не знаю, - сказала Ягмара. – В крайнем случае, дождётесь Ния. Продолжайте поить отца супом. Выйти вы сами не сможете, но – проживёте как-нибудь, огород прокормит… Так, а ты чего?

Шеру взял её зубами за штанину и держал, не глядя в глаза.

Она села на корточки, почесала кота между ушей. Он заворчал и зубы не разжал.

- Надо, Шеру. Так надо, понимаешь? Ну, долго объяснять, просто поверь. Если я сейчас этого не сделаю, мне потом будет очень тяжело. Почти невозможно. А так – всё получится. Правда. Ты же знаешь, я тебе никогда не врала…

- Нурр… - пробормотал Шеру, подумал и разжал зубы.

- Вот хорошо, - сказала Ягмара. – Ты иди к отцу, сиди возле него, ладно? Какое-то время побудешь за старшего.

- Мррак… - Шеру вытянулся, лизнул Ягмару в нос и пошёл в шалаш, нервно подрагивая хвостом.

Ягмара вышла примерно на середину купола, достала старый нож, уже почти пришедший в негодность, и очертила вокруг себя спиральную линию – так, чтобы между витками расстояние было не больше ладони. Потом сняла с себя всё, выбросила одежду за черту, туда же бросила нож. Села, скрестив ноги и положив на колени руки ладонями вверх. Стала смотреть вверх и размеренно дышать – сначала часто, потом всё реже и реже, реже и реже…

Хотя она и ждала этого, и знала, что так будет, – но раскалённая добела игла вошла ей между бровей внезапно и жестоко. Стараясь не потерять сознания, Ягмара встала, подняла руки над собой и закружилась, не закрывая глаз. Всё неслось мимо неё, сливаясь в пёстрые полосы. Продолжая кружиться, она начала приседать, сначала чуть сгибая ноги в коленях, потом почти опускаясь на корточки. Игла уже не была иглой, она была пламенем, заполнившим всю голову изнутри и рвущимся наружу. Его никак нельзя было выпускать, оно должно было бушевать там, внутри, плавя и пережигая что-то, чему у неё не было названий…

Зудящий новый звук стал рождаться в горле, тоже не попадая вовне, а растекаясь изнутри по черепу. Кажется, уже сгорело всё, кроме кости. По стенкам черепа стекали пылающие ручейки, сливаясь внизу в лужицу, и на этой лужице звуки рисовали непонятные пока знаки. Потом что-то подняло застывшую горячую отливку, оторвало от дна черепа, и внутренними глазами Ягмара увидела ещё один глаз, смотрящий на неё в упор. И через миг уже через этот новый глаз она увидела себя – и ужаснулась своему уродству.

Ноги подогнулись, и она свалилась на траву, как верёвочная кукла, переплетя немыслимым образом ноги и руки и почти вывернув голову назад лицом. Она смотрела на себя сверху и не могла понять, как можно существовать в таком жутком теле.

Потом пламя в голове медленно погасло, и стало темно.

- Кх… кхот… - прошептал Акболат и чуть шевельнул головой. Веки его дрогнули, в одном глазу образовалась щёлочка. – Кххот…

- Мморд… - отозвался Шеру непочтительно.

Глава пятая. СРЕДИ СВОИХ И ЧУЖИХ

Корож был на каких-то пять лет старше Вальды, но выглядел теперь как иссохший старичок. То есть он всегда был мелкий, поджарый и шустрый, совершенно неутомимый – но сейчас из него словно выпустили всю его живость, а влили усталость и отчаяние. И речь его стала шуршащей, монотонной, медленной. Он сидел напротив Вальды, тянул из бронзовой арабийской чаши крепкий мёд (Вальда только пригубила и отставила свою, опасаясь, что в тепле и с такого мёда её развезёт) – и равнодушно рассказывал, как в середине осени в округе появились непонятные пришлые, призывавшие отойти от староотеческих вер и поклониться могучему иноземному богу, который скоро истребит богов и греческих, и персидских, и алпанских, а всех здешних просто смахнёт, как пыль, не заметив даже… Сначала пришлых пытались бить и даже убивать, но получалось так, что бившие сами почти сразу умирали в страшных муках, и даже Камни не в состоянии были их спасти. Поэтому скоро у пришлых стало множество последователей, и в одном из отдалённых сёл они построили храм. Корож был там и этот храм видел – страшный, не похожий ни на что. Немного погодя новообращённые обложили данью весь край и запретили посещать таины в дни поминовений и торжеств – теперь это приходилось делать секретно, рискуя нарваться на бешеных: так тихо, шёпотом, называли адептов нового бога. Они и впрямь были бешеные, не помнили друзей и родню, убивали по первому подозрению в неуважении к их божеству, смотрели белыми глазами. Могли войти среди ночи в дом и вырезать всех, кто там был, и дом поджечь, ничего не взяв. Несколько охотников из Аруши повезли в город первую пушнину – и пропали, только одна лошадь вернулась домой с оборванными постромками… К бешеным примыкали всё новые и новые люди, больше молодёжь, но вот и Сенди ушла к ним, хоть и дочь шамана, и теперь она у них главная жрица…

Вальда закрыла глаза. Ей стало понятно, что мешало восприятию той дикой процессии, какая заноза засела в глазу и памяти.

Это Сенди, простоволосая, в одеянии мага, ехала мимо неё. Сенди, приветливая хлебосольная хозяйка, дочь шамана, мужняя жена и мать троих сыновей…

Корож ещё долго рассказывал о тихом ужасе, окутавшем весь край, но Вальда почти ничего не могла слышать – Сенди стояла перед глазами.

И теперь как-то понятнее становились те дикие сны, из-за которых она и решила посетить родные Камни. То есть не совсем понятными, но уже что-то брезжило сквозь мрак.

- Брат, - сказала наконец Вальда. – Мне всё равно нужно к моему Камню. И девочке Сюмерге – к её. Они в одной таине, ты знаешь, в какой. Можно ли туда пройти незаметно?

Корож надолго замолчал. Вальда ждала. Корож налил себе ещё мёда, выпил его одним махом.

- Я проведу, - сказал он глухо. – Кружным путём… Сестра, до чего мы дожили, а?

Вальда кивнула.

- Твои воины пойдут с тобой? Я к тому – умеют ли они ходить на лыжах?

- Умеют.

- Тогда хорошо… Значит, так: всем спать. Выходим ночью и идём быстро. Макла, размести гостей…

Макла, жена Корожа, женщина крупная и сильная, молча поднялась. Она могла бы показаться немой – если бы Вальда не знала, что немые ещё и глухи. Но за всё время родства – сколько уже? лет двадцать? – она слышала от неё вряд ли десяток слов.

Вальда допила свой мёд, понимая, что иначе не заснёт. Потом посмотрела на Колушку. Та так и сидела, погружённая в какие-то свои мысли.

- Старая, тебе тогда придётся остаться тут, - сказала она. – Не в твои годы на лыжах бегать.

Она ожидала отпора, но бабка только кивнула.

Вальда уснула сразу, не успев коснуться набитой душистым сухим мхом подушки. Сон, который пришёл тут же, был, в отличие от предыдущих, чёток и объёмен. Она бежала по Ведьминому лесу, как будто зимнему, но совершенно бесснежному. Палой листвы тоже не было, лишь сухие веточки и сучки хрустели под ногами. Она знала, куда бежит, потому что слышала зовущие её голоса. Внезапно она оказалась среди серых бревенчатых домов, стоящих прямо в лесу, между деревьями, и у некоторых деревья росли сквозь крыши. Окна были закрыты ставнями, двери заколочены крест накрест. Из-за дома вышла Ягмара с лицом, закрытым платком. Потом из-за другого тоже вышла Ягмара. И из-за третьего. Вальда остановилась, а дочери медленно подходили к ней с трёх сторон. Не бойся, сказал кто-то из-за спины. Вальда оглянулась. Это была Бекторо – мёртвая, словно высохшая. Она говорила, и тонкая кожа у уголков рта трескалась. Не бойся, сестрица. Умирать страшно только в первый раз, ты помнишь это. Из-за спины Бекторо вышла голая тощая девочка с чёрными пятнами на груди и на бёдрах. Она смотрела в землю, но Вальда поняла, что это она сама – тогда, давно, перед тем, как её положили под Камень. Посмотри назад, сказала Бекторо. Позади Вальды стояли уже семь Ягмар. Тебе надо выбрать одну из них, продолжала Бекторо, она и останется. Ягмары сняли платки. У всех были неподвижные и совершенно одинаковые лица. Вальда в оцепенении смотрела на них. Почему их столько, спросила она. Умершие, сказала Бекторо. Нерождённые. Живые. Все тут. Вдруг у одной из Ягмар дрогнуло веко, и по щеке покатилась слеза. Эта, сказала Вальда. Внезапно все Ягмары исчезли, осталась только одна, с краю. Ты ошиблась, сказала Бекторо. Но это, может быть, и к лучшему. Оставшаяся Ягмара вдруг переменилась, у неё растянулись губы, глаза разошлись в стороны и выкатились из орбит, кожа стала пупырчатой и приняла зеленоватый оттенок. Всё хорошо, мама, сказала эта Ягмара, я ведь не… Она не договорила и нырнула в воду, оказывается, весь лес затопило прозрачной водой, вода поднималась стремительно, и Вальда, чтобы не захлебнуться, оттолкнулась от дна…

Она села в постели и долго не могла отдышаться. Сердце колотилось безумно.

Вышли заполночь и шли долго. Сначала было светло от полной луны, но потом облака сгустились, и повалил снег. Корож шёл по каким-то ему одному понятным приметам. Иногда он останавливался и останавливал всех, прислушивался. Где-то совсем далеко лаяли собаки. Постояв, все шли дальше. Вальда не могла сказать ни сколько прошло времени, ни какое преодолели расстояние. Она просто шла и шла. Сюмерге один раз сильно упала, оскользнувшись на толстом корне, чуть припорошённом снегом, но всё обошлось, просто ушиблась. Потом как-то внезапно Корож остановился, и Вальда поняла, что они уже в таине. Они не видела Камней, но вдруг потеплело на душе.

- Пришли, - сказал Корож. – Сами найдёте?

Вальда, сняв рукавицу, повела рукой из стороны в сторону. Справа тянуло теплом.

- Я найду, - сказала она. – А ты, доченька?

Сюмерге молча показала вперёд.

- Хорошо, - сказал Корож. – Ждём вас здесь. Костра палить не будем, а как вдруг я вороном прокричу, возвращайтесь, даже если… Ну, вы поняли. Так, воины. Расходимся шагов на тридцать и обращаемся в слух…

Уже ничего не слыша, а только вчувствываясь в зов Камня, Вальда двинулась вперёд. Деревья – дубы – здесь стояли редко, но были подлинными великанами. Местами из-под снега торчали обломанные недавними бурями сучья толщиной в добрую берёзу. Под одним таким дубом и стоял Камень…

Почему-то нужно было снять лыжи. Ремешки замёрзли и не хотели развязываться, но Вальда справилась. Она воткнула лыжи в снег и пошла дальше, проваливаясь по колено. Дотронулась рукой до Камня. Со вздохом, переходящим в стон, впитала его теплоту. Потом сделала углубление в снегу, села, привалившись к Камню спиной…

Неземное спокойствие объяло её.

Уже почти рассвело, когда Вальда наконец поднялась на ноги. Она пока не знала, что сказал ей Камень, – понимание прорастёт в ней немного позже. Но приток сил, который позволит ей преодолеть все трудности и напасти, - этот приток она в себе уже ощутила. Было жарко, и тело стало лёгким. Она достала нож, полоснула себя по ладони и приложила рану к Камню, шепча слова благодарности и родства. С трудом отникла от него, пошла пятясь, прижимая руку к сердцу. Ни боли, ни крови не было уже…

И тут раздался крик ворона.

- Куда мы идём? – запыхаясь, спросила Вальда на бегу.

- К людям, - не оборачиваясь, ответил Корож.

С того момента, как белобрысый паренёк принёс страшную весть, это были едва ли не первые его слова. Они шли уже, наверное, третий час, солнце – белое, слепящее – иногда выскакивало в полыньи меж облаков и пробивалось сквозь кроны, обдавая всё вокруг холодным блеском. Это было так неправильно, что оно продолжало светить, когда… когда…

Ночью, незадолго до рассвета, к дому Корожа подъехала ватага ряженых во главе с Сенди. Они убили псов, вывели лошадей, подпёрли двери дома, навалили под стены сухого сена из клетей и подожгли. Плясали вокруг, пока в доме не стихли крики… Соседи даже не пытались потушить разбушевавшийся пожар, спасали свои дома и дворы, на которые валились пылающие головни. Но парнишку, Пиче, тут же отправили в таину – предупредить Корожа…

С соседями так – все всё знают: и куда пошёл, и с кем, и для чего. Знают и молчат – почти все. Кроме кого-то одного. И сам ты не узнаешь никогда, кто послал своего человека, чтобы призвать Сенди и тех, кто был с нею. Хотя нет, узнаешь когда-нибудь… но будет уже всё равно.

Сначала потянуло дымком, а потом открылось и всё зимнее становище целиком: стоящие прямо среди деревьев домишки и землянки, едва видимые из-под снега. Их было не больше десятка. Вальда задохнулась – это были те дома в лесу из её сна, только во сне они были большие, а сейчас маленькие… а потом память подсказала: да, она была здесь в детстве, и потому всё запомнилось большим… почему была и зачем?.. да потому что её здесь выхаживал старый шаман, Камень хоть и вылечил её тогда (или вообще оживил), а везти далеко было нельзя, вот и принесли сюда на руках, чтобы отлежалась. Да, это было то самое место…

Чуть дальше должен быть ручей. Сейчас он подо льдом и под снегом.

Их приближение заметили, наверное, давно, а сейчас убедились, что свои, – и словно ниоткуда возникли с десяток охотников, забрасывающих луки за спину. Одного их них Вальда узнала: это был старый Сезган, старшина звероловов; он приходился ей двоюродным дядькой.

- Что же вы – днём? – с укором сказал он Корожу, но осёкся – видимо, у Корожа на лице всё было написано. – Ну, проходите, люди добрые… Вальда? Неужто ты? И кто это с тобой?

- Я, дядя Сезган, - сказала Вальда, поклонившись. – Это мои стражники, люди надёжные. И дочкина подруга, Сюмерге. Приехали поклониться Камням, а тут такое…

- Малой, - не оглядываясь, сказал Сезган, - отведи женщин к женщинам, а воинов к воинам. Пусть согреются и поедят. Ну а вы, Корож и Пиче, идёмте со мной, будете всё по порядку рассказывать…

Всего в стане, как рассказали Вальде, было уже человек сорок, все охотники и звероловы; женщин было лишь семеро, считая теперь с Вальдой и Сюмерге. Вроде бы женщин в сёлах до последнего времени ряженые не трогали, потому и оставляли их там без опаски… Мужчины здесь были из разных сёл и разных родов, и пока не пришёл Сезган и не навёл порядок, здесь происходили стычки, драки и даже поножовщина – каждый винил другого в появлении ряженых, не понимая ещё, что те тоже из всех родов происходят и изо всех сёл, и есть совсем пришлые из неизвестных краёв…

Да, Сезган навёл порядок. С ним тогда пришёл молодой шаман Кавал, внук Кранча. Но его Сегзан отослал куда-то с поручением, и вот уже несколько дней шаман не появляется здесь. И хотя охотники давно готовы идти бить ряженых, Сегзан не велит – ждём, говорит, когда шаман вернётся, без него не пойдём… Наверное, так и надо, но люди изводятся ожиданием.

Вальда отдохнула, согрелась, похлебала горячего и даже немного осовела от этого – но тут её позвал Сезган.

Уже вечерело. В доме, который занимал Сезган, горела масляная лампа, освещая небольшой стол у стены, двухэтажные нары, печку и широкую скамью. Плетёный потолок сильно провисал. Скоро обвалится, подумала Вальда, но ничего не сказала. Села на угол скамьи, облокотилась о стол.

- Вот такие дела, племяшка, - сказал Сезган, тяжело поднялся, подкинул в печь поленце. Снова сел. – Хотел я тебя с другими бабами отправить в город, да не получается – оседлали ряженые дорогу, не пропустят. Так что придётся тебе пока тут побыть, а сколько – не знаю. Стрелять-то не разучилась?

- Приходится иной раз, - сказала Вальда, - хотя уже не часто.

- Ты всё ещё богатая? – спросил Сезган неожиданно.

Вальда подумала.

- Не знаю, дядя. Сейчас не поймёшь, что богатство, а что – обуза.

- И то верно… Стражники твои говорят, что служат тебе верно и за тебя биться будут, но одну тебя не отпустят и сами без тебя не останутся. Так это?

- Так. Из степных кочевников они, слово дали – будут держать. Даже я сама их от слова освободить не могу, пока срок не выйдет.

- Хитро, не по моему пониманию… Ну да ладно. Дело вот в чём. Должен со дня на день вернуться шаманёнок, я его с поручением к колдуну Велу посылал, знаешь такого?

- Даже не слышала.

- Его ещё Лесовиком кличут, в самой глуши живёт. Старый он уже, конечно, никого видеть не хочет, дела ему до людей не стало… ну да, обижали его, было такое. Но вот решил я ему поклониться – авось снизойдёт. Дело в том, что корыстный он, как не понять кто. Камушки любит разноцветные. Но если пообещать и не дать – отомстит, да сторицей. Понимаешь меня?

- Что ж не понять. Кемельма[1] моя подойдёт? Нить жемчужную отдала бы, да только она меня с мужем пропавшим соединяет, пока не вернётся – не могу. Оручи мои просто серебряные, без камней… и перстней не ношу, как видишь.

- Из дому что-нибудь пообещать сможешь?

- И пообещать могу, и отдам, не жалко – да только где тот дом? Мне сейчас до него пути как до месяца…

- И то верно… А эта подружка дочкина?

- Один у неё камень перстный, жениха дар. Тоже расставаться не след, ждёт она его, а он где-то в трудных местах. Плохо может получиться, если отдаст. Ну, посули от меня колдуну чего он хочет, я наизнанку вывернусь, а доставлю.

- О-хо-хо… Да, как-то оно неудачно сложилось. Ладно, всё я тебя спросил, что хотел, теперь ты можешь. Будешь ли?

- Буду. Вы же здесь не просто прячетесь, верно?

- Верно. Народ стервенеет понемногу, да и есть за что. Мало того, что ряженые людей обижают-измываются, они и таины разрушают. Возле речки Сатьи таина, знаешь, наверное… хотя нет, тебе-то откуда знать про неё?.. в общем, Камни в реку побросали, а на место, где они стояли, навоз привезли и рассыпали. С двух сёл на ряженых тогда поднялись, но как-то без умения, неосторожно… в общем, кого-то из наших поубивали, а прочих голыми по улицам прогнали, плетьми хлестали… да ладно, не хочу такую погань рассказывать. Ну да, и ограбили тогда эти сёла подчистую, вывезли всё.

- Сколько этих тварей и где они сидят?

- Народ говорит, до трёх сотен. А не сидят они нигде, носятся по всему краю, две ночи подряд на одном месте не ночуют. Понимаю, о чём ты думаешь, да и мы сами не без соображения – но прихватить их, тварей, трудно. И ворожит им кто-то, в ловушки-засады они не попадали ещё ни разу… чего я, собственно, Вела-то и хочу заполучить. Он завести их в дебри сможет, а больше никто. Так-то, племянница… Да, а эта дочкина подруга – она стрелять умеет?

- Да уж, - хмыкнула Вальда. – Нынешние девки – все умеют. Вот откуда у них такой обычай взялся – в скачках да стрельбе соревноваться?

- Чуяли что-то, - сказал Сезган. – Малому сама скажи, чтобы дали вам по луку и стрел сколько нужно. Будете службу караульную нести наравне с воинами. А там посмотрим…

Всё произошло как раз во время её стражи. Вдвоём с Сюмерге они сидели в «гнезде», свитом на толстой ели – где-то на полпути от земли к верхушке. Заметить их снизу было невозможно, а сами они видели довольно далеко во все стороны – а главное, слышали. Звуки доносились издалека и были очень отчётливые; всё можно было понять по звукам.

Солнце село, и мороз крепчал. Хоть и набросано в гнезде было немало тёплых шкур, а холод понемногу пробирал, немели пальцы на ногах и руках, немели нос и щёки. Скоро их должны были сменить…

Вначале они услышали непонятный шум со стороны становища, сменившийся быстрым скрипом шагов, потом послышались приглушённые голоса, на миг прервавшиеся – и тут же раздались громкие крики, звуки ударов, бряцанье железа о железо, чей-то чудовищный хрип. Видны были мечущиеся факелы, потом вспыхнул один дом, другой, третий…

- Госпожа… - прошептала Сюмерге.

- Тихо. Молчи.

В свете пожара метались люди, падали, вскакивали, снова падали – и оставались лежать. Другие шли мимо них, иногда останавливаясь и погружая в тела наконечники копий…

- Но там же наши…

- Уже не помочь. Молчи. Замри и молчи.

Потом Вальда увидела, как кто-то, сильно хромая, пробирается по глубокому снегу к их ели. Сначала Вальда подумала, что это один из ряженых – на нём был маньяк и остроконечный колпак шамана. Но не было оружия, а был бубен в руке. Это был настоящий шаман – наверное, тот самый внук Кранча, который должен был привести подмогу, но опоздал…

Ей показалось поначалу, что он пройдёт мимо, скроется в лесу, но нет – шаман остановился как раз за елью, притоптал снег, поднял бубен и, чуть слышно постукивая, принялся кружиться. Слышно было его тяжёлое, почти судорожное дыхание. И другие звуки исходили от него – как будто далёкий вой. Вой нарастал, а шаман кружился всё быстрее, шёл по кругу и кружился вокруг себя, и вдруг снег стал подниматься и тоже кружиться, образуя пока ещё не вихрь, но этакую снеговую стену, отгораживающую его от прочего мира – и только сверху, из гнезда, было видно, как он продолжает кружиться, а уже поднялся ветер и загудел в ветвях, обрушивая пласты лежащего там снега, который тут же подхватывало и уносило в кружение, и сами деревья сдвинулись и пошли по кругу, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, Сюмерге что-то кричала, но уже не было слышно за страшным рёвом.

Ряженые, наверное, шли по следам шамана – но сейчас остановились, заслоняясь от снега, и только один из них, широко расставив ноги и как бы навалившись на ветер, поднял лук и метал стрелы в снежную стену – метал наугад, ничего не видя перед собой, а потом Сюмерге привстала в гнезде и послала ответную стрелу, и ряженый сунулся на колени, обхватил древко, торчащее у него из груди, и страшно закричал – словно и не воин он был, всегда ожидающий смерти, а перепуганный злобный мальчишка, любящий пакостить и вдруг получивший в ответ… Он упал лицом вперёд, и тут же все рядом с ним тоже повалились, и снег моментально скрыл их, как будто никого не было. А деревья продолжали кружиться, и кружилось уже небо над ними, и в небе неслись то ли снежинки, то ли искры, то ли звёзды…

Потом всё замерло, но не кончилось. Вдруг потухли пожары, стало темно. Снова послышались торопливые шаги по хрустящему снегу и приглушённые голоса. Лепту спустя Вальда увидела, как от стойбища удаляются белые тени (именно белые тени, иначе она никак не могла назвать то, что видела сейчас). Они исчезали в лесу и сливались со снегом. Время текло тоскливо. Потом раздались крики, замелькали факелы, вспыхнул дом. В свете пожара появилось множество причудливых фигур, бегущих, бредущих, озирающихся. Потом…

Потом замелькали стрелы. Они вылетали из леса и как будто все попадали в цель – те, кто был освещён пламенем, метались и падали как подкошенные. Уцелевшие бросались то в одну сторону, то в другую, и повсюду их настигали стрелы.

Всё кончилось так же внезапно, как началось. Горящий дом пылал всё сильнее, но освещал только тёмные тела, во множестве лежащие в круге света.

Медленно, по одному, туда потянулись те, кто был в белом. Они выходили из леса, пробегали освещённое пространство и скрывались в темноте по другую сторону…

- Эй, дозорные! – раздалось снизу.

Вальда посмотрела. Это был тот самый малой, самый младший из сыновей Сезгана – Памон.

- Что шумишь? – спросила она.

- Спускайтесь, отец велел. Там взяли кого-то…

- Сейчас… - и Вальда тронула Сюмерге за плечо. – Доченька… вот то, что было сейчас, – ты же видела?

- Да… кажется, да…

- Ты помнишь, как стреляла?

- Помню. Помню… но это было как во сне.

- Как во сне, - повторила Вальда. – Постарайся не забыть, хорошо?

- Да, конечно. Я постараюсь… но что это было?

- Вот именно, - сказала Вальда и стала спускаться первой.

Она спустилась и отошла на несколько шагов – ровно туда, где кружился шаман.

Снег был нетронут.

Она покачала головой и вернулась к Памону. Сюмерге уже спустилась.

- Так кого, говоришь, взяли?

- Кажется, это тётушка Сенди… Только… В общем, вам надо посмотреть. Идёмте.

Пылающий дом споро забрасывали снегом, но не для того, чтобы спасти, спасать там было нечего, а чтобы не сильно разгорался. Памон, Вальда и Сюмерге прошли мимо и направились к большой землянке, возле которой стоял горстка охотников и женщин – все с топорами и копьями в руках. Их узнали и пропустили – кажется, не очень охотно.

В землянке метались сполохи от огня в печи и двух коптящих ламп, но всё равно казалось, что стоит густой сумрак.

На скамье сидела женщина в длинной лисьей шубе. Руки её были стянуты за спиной, голова опущена, длинные волосы спадали на лицо.

- Подними голову.

Вальда слышала голос Сезгана, но не видела его самого.

Женщина медленно повела плечами, движением головы попыталась откинуть волосы с лица – не получилось, образовалась только узкая щель между прядями, сквозь которую проглянул страшный кровавый глаз.

Чья-то рука появилась из сумрака и отодвинула пряди. Другая рука поднесла лампу.

Вальда еле сдержала крик.

Правая половина лица была лицом Сенди, левая – обтянутым тонкой багровой кожицей черепом. Глаза – багровые, без радужек, с чёрными точками зрачков…

- Сестрёнка… - губы растянулись, череп ощерился; голос звучал как шипение. – А я тебя видела… тогда… Пожалела просто…

- Что с тобой сделали? – с ужасом спросила Вальда.

И тогда Сенди захохотала.

Вальда не помнила, как оказалась снаружи. Сюмерге тёрла ей снегом лицо, заглядывала в глаза.

- Всё… уже всё… - Вальда отстранила её. – Кажется, я…

- Нет, - сказала Сюмерге. – Её убил Сезган.

- Да?.. Странно.

Они замолчали, глядя друг на дружку.

- Опять? – спросила Сюмерге.

- Не знаю, - сказала Вальда. – А где шаман?

- Я его только что видела…

Шаман стоял возле горящего дома, прижимая к груди бубен, и смотрел в огонь. Дом уже перестали тушить, он догорал, шипел снег, сильно пахло мокрой золой.

- Женщины не должны убивать, - сказал он, не оборачиваясь. – Это против их естества.

- Да, Кавал, - сказала Вальда. – Наверное, не должны. Но иногда приходится.

- Я не о вас, - сказал шаман. – Я о ней.

Он обернулся. Вальда беззвучно ахнула. У Кавала было такое же лицо, как у Сенди – половина от совсем молодого человека, половина от глубокого старика… Это наваждение продолжалось миг-другой, потом черты сравнялись, смешались, как будто перетекли с одной стороны на другую и обратно… И всё равно – если бы Вальда не знала, что шаману нет и двадцати лет, она сочла бы его ровесником себе.

- Мир рушится, - сказал шаман. – Мёртвые плачут, а Камни молчат…

ДОПРОС СУТЕХА, ПЛЕННОГО

Я иду по дороге, которую знаю, по направлению к Острову Праведников. Что это? Это Ра-Сетау. Его южные врата – Наирутеф, северные врата – на холмах Осириса. Что до Острова Праведников – это Абидос. Я вижу: это дорога, по которой шёл Отец мой Атум, когда он шествовал к Полям Иалу. Я достигаю страны Обитателей Горизонта, я выхожу из тайных врат. Что это? Это поля Иалу, рождающие пропитание для богов вокруг наоса. И тайные врата – это дверь возвышения Шу, это дверь в Дуат, это две половинки двери, через которую проходит Атум, шествуя к восточному горизонту неба. О Ра-Атум, владыка Великого Дома, Властелин всех богов, живой, невредимый и здоровый! Избавь Сутеха от этого бога, чье лицо – морда борзой, но чьи брови – человечьи и который живёт жертвами. Он из тех, кто у изгибов озера пламени, кто глотает тела и похищает сердца-хат, кто наносит раны, будучи невидимым. Кто это? Его имя – Губитель Всех Живых. Он существует в бездне, что у озера пламени, что находится между Наирутефом и двором. Каждый, кто ступает в него не очищенным, погибнет от ужаса. Его имя Острый; он – привратник Аменти, его другое имя – Владыка-Своего-Действия…

Мы прибыли под Тир, главный финикийский город в Азии, когда первые попытки штурма провалились и началась осада. Немало кораблей македонского флота остались на скалах вокруг острова, поражённые камнями катапульт и пылающими горшками; в море что ни день происходили схватки между македонскими и финикийскими кораблями, и я не сказал бы, что македонцам сопутствовал успех в этих схватках – торговые суда финикийцев прибывали в порт Тира и отбывали из него почти беспрепятственно.

В день, когда мои отряды подошли и стали лагерем поодаль Старого города, подошли и инженерные части Александра со множеством повозок и строительных механизмов. Я не представлял ещё, что задумал царь. Тир располагался на острове с крутыми скалистыми берегами примерно в четырёх египетских или пяти греческих стадиях от берега. Пролив, конечно, был довольно мелок, местами торчали камни, - но построить мост под непрерывным дождём стрел с городских башен и каменным градом с площадей было совершенно нереально.

На третий или четвёртый день Александр прислал за мной. Когда я подходил к его палатке, украшенной стягом с морским коньком, навстречу мне почти пробежал, не заметив меня, Клит по прозвищу Чёрный, один из ближайших друзей царя, то ли младший брат, то ли сын его кормилицы; в первом успешном сражении с Дарием на речке Граник, которую греки называют Пинар, Клит спас Александра, в последний миг убив уже занёсшего боевой топор Спитридата, сатрапа Лидии, на отряд которого Александр бросился в одиночку… Сейчас Клит был злобен и бешен.

Я осторожно спросил стражей, можно ли мне войти, и получил утвердительный ответ. Отодвинув плотный ковровый полог, защищающий от зимних ветров, я шагнул внутрь.

Царь был один. Он стоял, опёршись на копьё (в недавней битве при Иссе ему глубоко рассекли бедро, и хромота ещё не прошла) и смотрел куда-то мимо меня – вероятно, вслед Клиту. Лицо его было опустошённое. Потом царь наконец увидел, что в палатке ещё кто-то есть.

- Ах, это ты, мой Сутех… Прости, задумался. Хорошо ли ты знаешь окрестности?

- Неплохо, мой Александр. Правда, я не жил здесь, а только воевал.

- Мои инженеры осмотрели ближайшие каменоломни, но они все давным-давно выработаны. Где брали прочный камень, чтобы строить стены Тира?

- Возили по морю из бухты у горы Керем-Эль. Это примерно пять царских атуров на полдень. Там хороший строительный камень. Кроме того, там жгут известь для скрепления швов. И те каменоломни ещё долго не выработаются.

- По морю… - вздохнул Александр. – Пожалуй, это нам не годится.

- Можно и по суше, - сказал я. – Конечно, столько, сколько на кораблях, на повозках не увезти…

- Надо ещё посчитать, - сказал царь. – Видишь ли, я хочу построить дамбу между берегом и островом. Мои инженеры не уверены – если разобрать все дома и развалины Старого города, хватит ли на неё камня. Одни полагают, что хватит, другие – что нет.

- Под Старым городом лежит ещё более старый город! – воскликнул я. – Он был разрушен землетрясением в давние времена, но камни-то сохранились. Думаю, их одних бы хватило с избытком.

- Вот как! – обрадовался Александр. – Тогда задача, можно сказать, решена. Как хорошо, что я догадался спросить тебя, Сутех! Как хорошо иметь рядом знающих людей! Кстати, много ли в твоём войске инженеров?

- Ни одного, мой Александр. Это пираты, контрабандисты и беглые рабы. Мало кто из них владеет даже грамотой.

- И тебе удаётся держать их в таком строгом подчинении?

Я улыбнулся. Мои воины действительно успели показать себя самыми дисциплинированными и послушными солдатами во всём этом разношёрстном воинстве, что стояло сейчас огромным шумным лагерем вокруг Старого города.

- У меня сильные колдуны, - сказал я. – Они тоже не умеют строить, но очень хорошо управляются с людьми.

Даже с мёртвыми, добавил я про себя.

Пять месяцев кипела работа. Сотни прочных повозок, запряжённых быками, мерно двигались к морю и от моря. Десятки тысяч воинов и рабов разбирали здания и развалины, грузили повозки. Тысячи строителей сбрасывали камни в море и тут же поверх насыпи прокладывали дорогу шириной примерно в полстадия. Позже, к середине пролива, она сузилась вдвое. Особенно трудно пришлось в период весенних бурь, когда всё построенное за день – за ночь уносилось волнами. Тогда стали вбивать в дно деревянные сваи, а камни не просто бросать, а опускать их с помощью блоков в больших деревянных клетях. В хорошие дни дорога продвигалась шагов на пять. Когда оставалось два стадия, строителей начали обстреливать из баллист с городских башен. Пришлось возводить передвижные щиты, которые хоть и не задерживали тяжёлые, толщиной в руку, стрелы, но не позволяли целиться. Чуть позже на самый конец дороги притащили передвижную башню – тоже с баллистами наверху. Башню несколько раз поджигали, но на её место тут же вставала новая.

Когда прошло время бурь, появились во множестве корабли – как македонские и греческие, так и принадлежащие другим финикийским городам-колониям. Все они ненавидели омерзительно богатый Тир, нагло отбиравший у них заработок, и царя Азимилка, надменного и вероломного. Собственно, поводом для войны с Тиром и была наглость Азимилка, который вначале пообещал Александру мир и союз, согласился на то, чтобы он приплыл, дабы поклониться Гераклу, которого финикийцы называют Мелькартом, в его храме и принести жертвы, - а когда Александр прибыл, взял все свои слова назад. Вообще финикийцы – удивительные кораблестроители, отважные мореходы, умелые и расчётливые торговцы, - могли бы владеть всем побережьем Срединного моря и выйти за его пределы в Океан, если бы не враждовали между собой ещё более глупо и злобно, чем греки; и если бы у них появился царь, подобный Александру, он перевернул бы мир.

Лёгкие корабли блокировали оба порта Тира, а тяжёлые, с четырьмя и с пятью рядами вёсел, подходили к острову со стороны дамбы; они несли на высоких палубах по две, а некоторые по три катапульты, метающие камни величиной с бычью голову, и зажигательные горшки. При выстреле такой катапульты корабль оседал в воду и сдавал назад, разгоняя от себя довольно большие волны. Вскоре одна из городских башен обрушилась, а вторая была сильно повреждена и уже не могла так, как прежде, беспокоить строителей. Сами корабли оказались почти неуязвимы из города, потому что, попадая под обстрел, начинали искусно маневрировать. Несколько раз тирийцы выпускали против них свои корабли, набитые каким-то горючим материалом, но это так ни к чему и не привело – горящие остовы прибивало к берегу или дамбе, а обстрел города продолжался. Когда от пролива осталось меньше стадия, место передвижной башни заняли стенобитные катапульты. Дней через десять стена напротив дамбы пошла трещинами и частично обрушилась. Камни и горшки также перелетали через стену и производили разрушения в городе. Потом, когда город уже пал, я прошёл по прилежащим к этой стене кварталам. Там не осталось ни одного целого дома, а обломки метательных машин лежали по сторонам грудами высотой в два человеческих роста.

В середине лета дамба почти достигла острова. Многие тяжёлые корабли стали переделывать: на носу их воздвигали решётчатые наклонные башни, по высоте равные городским стенам. Хотя со стороны моря стены были заметно ниже, чем со стороны берега, стоять на штурмовой площадке даже в тихую погоду было очень страшно.

Милостью Атона мне с моими воинами предстояло высаживаться в уже захваченном порту.

Штурм начался в предрассветный час сразу с трёх сторон: по дамбе и с кораблей, подошедших к южному и северному портам острова. Как водится, всё пошло вопреки плану: корабли, которые должны были захватить северный порт, не смогли в него войти, потому что узкий проход оказался перегорожен затопленными торговыми кораблями, гружёными песком и камнями; войска, наступавшие по дамбе, не смогли преодолеть полуразрушенную стену, встреченные ливнем стрел; против кораблей, идущих к южному порту, вышло полтора десятка лёгких бирем, вооружённых сифонами, выбрасывающими горящую нефть. Их в конце концов потопили или сожгли, но и потери флота Александра были велики…

Однако, пока перед портом шёл бой, Александр повёл часть своих кораблей к отвесному берегу, считавшемуся неприступным из-за обилия подводных камней и постоянно дующего неблагоприятного ветра, приваливающего корабли к скалам. Стена там была невысока, и штурмовые башни как раз достигали её верха. Корабль Александра сел на камни в полосе прибоя, но царю и его воинам удалось запрыгнуть на стену и перебраться с неё на крышу городского арсенала. Следом ещё один корабль сумел выброситься на берег так же удачно, остальные корабли – из тех, что не застряли на камнях – подходили к ним и высаживали воинов на корму. Это проникновение за стену долго оставалось незамеченным защитниками, отвлечёнными боями на других участках стены. Дождавшись, когда в город переберётся триста воинов, царь повёл их в бой.

Сначала захватили южный порт и дали возможность высадиться уже отчаявшимся войскам – в том числе и мне с моими пиратами и контрабандистами. Небольшими отрядами мы рассыпались по улицам и переулкам этого красивого, но страшно тесного города с его домами-муравейниками, и ударили в тыл защитникам. Первое время было страшно тяжело, перевес противника был колоссальный. Но постепенно наша численность возрастала, а численность защитников падала. Наконец их объяла паника, и они уже не думали ни о чём другом, кроме как спастись.

Но лишь глубоким вечером бои прекратились. Мой меч иззубрился и согнулся, моя рука устала убивать. У меня погибли или были смертельно ранены больше половины воинов. Живые валились с ног и засыпали, стоило им глотнуть воды или сесть на землю. Я тоже заснул.

Когда меня разбудил посланный за мною, оказалось, что я сплю в каком-то доме на мягкой кровати. Я не помнил, как попал туда, – может быть, пришёл сам, может быть, меня отнесли на руках. С окон была сорвана ткань и выбиты ставни; дым, пахнущий гнилым тряпьём, наполнял помещение, и горящие масляные лампы казались просто шарами света. Мне велено было вести моих воинов к храму Геракла – к тому самому, который и послужил поводом к этой войне. В нём нашёл убежище Азимилк со своими жёнами и придворными.

Храм стоял в самом центре города, лицом к лицу с царским дворцом, и лишь небольшая площадь разделяла их. Вокруг храма и дворца рос сад с простыми и фруктовыми деревьями. Моих воинов поставили в оцепление со стороны дворца, и я, обходя их шеренгу, видел в саду разбитые клетки с мёртвыми львами и тиграми, бегемотами и носорогами, слонами и диковинными пятнистыми длинношеими лошадьми, которых привозят из Африки с другой стороны Великой пустыни. Множество других воинов тоже стояли в оцеплении, но я не видел среди них ни македонцев, ни греков. Возмущение грызло меня, я думал, что Александр попросту решил позволить соотечественникам отдохнуть.

Потом я понял, что ошибся.

По дороге, ведущей к храму, прогнали толпу связанных пленных – наверняка не только воинов, потому что среди них были и седые старики, многие в богатых одеждах. За ними прошли человек десять-двенадцать, укутанных в тёмные плащи с большими капюшонами. Я видел их раньше, они держались поодаль от основного лагеря и ходили только с большой охраной. Говорили, что это тёмные жрецы из какого-то финикийского города в Африке. Никто не знал, какому богу они служат.

Хотя пожары в окрестных домах уже догорали, их света хватало на то, чтобы увидеть, как жрецы и сопровождавшие их стражи привязывают пленников к деревьям. Потом стражи покинули сад и тоже влились в оцепление. Всем воинам приказано было стоять к саду спиной и ни в коем случае не оборачиваться, что бы там ни происходило.

Хотел бы и я так стоять… но следовало постоянно ходить и проверять воинов, и поэтому я волей-неволей кое-что видел. Остальные – только слышали.

Сначала донеслось пение на неизвестном языке. Я не видел, чтобы жрецы или их охрана вносили в сад музыкальные инструменты, но отчётливо слышал барабаны и некое подобие труб. Пение становилось всё громче, а барабаны били чаще. Начали раздаваться крики – сначала испуга, а потом мук. И ещё какой-то звук появился и усилился: посвист, шорох, шипение. Иногда он становился громче пения и барабанов.

Лишь один раз и лишь на миг я увидел, как между деревьями скользит исполинская змея со светящимися глазами и замирает перед привязанным человеком, и тот начинает кричать…

Так продолжалось до утра. Когда всё стихло и мне позволили увести своих воинов, я видел, что все эти бесстрашные пираты и разбойники бледны, потны и дрожат от ужаса.

Нам позволили спать столько, сколько мы хотим, и выпить вина столько, сколько сможем.

Потом рассказывали, что в саду распяли на деревьях две тысячи, нет, три тысячи, нет, десять тысяч молодых мужчин. Я скажу, что видел сам: их было около двух сотен, их не распяли, а привязали к деревьям, и умерли они от ужаса.

Многих из жителей Тира продали в рабство. Я сам купил три сотни и пополнил своё войско.

Царь Азимилк так и остался царём, но стал платить подати Александру. Тир больше не властвовал над восточной частью Срединного моря, и почти весь оставшийся флот перешёл к Александру – к большой и злой радости других финикийских городов, особенно Сидона. Большую часть золота тирийские купцы вывезли ещё весной в Карфаген. Все эти купцы, за исключением тех, кто успел укрыться в подвалах и развалинах, были принесены в жертву неведомому богу в саду вокруг царского дворца и храма Геракла.

Одного из жрецов, совершавших жертвоприношение, Александр приставил к моему отряду. Его звали Ахерб.

Это всё, что я могу рассказать про то, как пал великий город Тир.

Ты испытывал меня много месяцев. Моя душа была допрошена моим сердцем, которое нашло, что эти мои слова на Земле были правдивы. Вот я перед тобой, Владыка Богов. Я достиг Озера Двух Истин, рассветая, как живой Бог, и сияя, как Эннеада, которая пребывает на небе. Я существую как один из вас; возвышен мой путь в Хераха. Я вижу Звезду Осириса; храню Первозданный Хаос. Я не повёрнут назад, я вижу Владыку Дуата. Я обоняю пищу Эннеады, я сижу с ними. Жрец ритуала призывает для меня саркофаг; я слышу список приношений. Я вступаю на барку Нешмет беспрепятственно, моя душа с её кормчим. Привет тебе, правящий над мёртвыми, о мой Осирис, обитающий в Тинитском номе. Ты дашь мне пройти в мире на Запад. Владыки Тайной земли принимают меня и трижды хвалят меня в мире. Они дают мне место позади Старшего в Совете. Кормилица принимает меня днём и ночью. Я поднимаюсь перед Ун-Нефером. Я сопровождаю Хора в Ра-Сетау и Осириса в Мендес. Я принимаю любую форму, какую пожелаю в любом месте, каком бы мой Ка ни захотел. Тот, кто знает этот свиток на Земле или помещает его написанным в гроб, выходит днём в любой форме, какой пожелает, и возвращается на свое место беспрепятственно. Данное ему – хлеб и пиво и куски мяса с алтаря Осириса. Он входит в мире на Поля Иалу. Знающему этот приказ того, кто в Мендесе, – ячмень и пшеница будут даны там, поэтому он будет преуспевающим, каким он был на Земле. Он удовлетворит свое желание подобно этой Эннеаде, этим Девяти богам, находящимся в Дуате…

[1] Кемельма – ожерелье из камней-самоцветов

3

Глава шестая. ПОЛЕ МЁРТВЫХ

Путь, на который Ний отводил месяц, осилили за двадцать два дня. Всё-таки рукавичка, позволявшая сберегать время и силы на обустройстве ночёвки, оказалась ценнейшим приобретением. Да и Колобок ухитрялся находить самую короткую и лёгкую дорогу…

Он стал уже опытным проводником, убегал далеко, зная, что след его на снегу остаётся надолго, а когда петлял и возвращался, делал ясные пометки, куда надо идти. Так что двигались без вынужденных остановок, никогда не возвращались и не блуждали.

Шли по безлюдным местам, хотя Ний догадывался, что под снегом вокруг расстилаются возделываемые поля. На это указывали то межевые вешки, то высокие скирды соломы, то голые остовы хозяйственных строений – весной их забросают лапником или рогозом, и будет крыша… Сами деревни изредка угадывались вдали по дымкам. Странная дорога, думал Ний, очень странная, обычно же дорога приводит к жилью. Потом он догадался – это был похоронный путь, ведущий в таины, и таины эти были уже позади, потому что где-то впереди и скоро должна быть Царская дорога. Ехать по похоронному пути ему было зябко, и он решил не делиться своей догадкой со спутниками – и так все устали до невозможности, ещё начать беспокоиться из-за чужих покойников…

Но себя он поймал на том, что ночами стал пристальнее прислушиваться к шорохам.

Погода держалась ровная, с лёгким морозцем, почти без ветров. Ний, конечно, не имел под рукой календаря, но счёт дней в уме вёл и знал, что уже должна бы начаться весна. На это же намекал и ставший довольно длинным день. Фриян же говорил – и Ний с ним не спорил, - что для здешних мест такое – редкость и что и под лето случаются окрест бураны, убивающие даже опытных караванщиков; но пока везло.

Ний не очень любил, когда везёт слишком уж долго. Он предпочёл бы переждать пару буранов и метелей. А так – обязательно случится что-то совсем плохое.

Оно и случилось.

Как раз поравнялись с каменной башней. Она была не очень высока, где-то в пять-шесть человеческих ростов. Вокруг неё винтом шли выщербленные ступени, а на самом верху имелась площадка для разжигания огня. Менелай сказал, что такие башни возводили вдоль старой караванной тропы и что Царская дорога должна проходить совсем близко, в нескольких парсунгах южнее. Вокруг, сколько мог видеть глаз, не было не то что деревца, но и куста. Так и есть, сказал Менелай, за сотни лет спалили всё, что могло гореть, – потому-то и стали мостить дорогу и ставить путевые столбы. Дорога прямее, чем тропа, оттого они не совпадают…

Пока стояли и разговаривали, появился Колобок. Он нёсся так, что за ним вихрилась снежная пыль. В паре шагов от Ния он отчаянно подпрыгнул – тот едва успел его поймать – и полез Нию за пазуху. Ний прижал его к себе; Колобок дрожал и бился.

- Что-то есть впереди, - глядя на них, медленно сказал Фриян. – Что-то есть… Поехали.

- Может, обойдём? – предложил Менелай.

- Был бы обход, Колобок бы нас по нему и повёл, - сказал Ний. – Не лучше ли переждать?

Фриян долго смотрел вдаль.

- А что говорит твоя дальнозоркая шапка? – спросил он Ния, не оборачиваясь.

- Ничего не вижу, - сказал Ний. – Степь. Слева, похоже, овраг. Совершенно пусто.

- Что-то здесь страшное творилось, - сказал молчавший доселе колдун Пуня, - а сейчас вроде как ничего нет. Вроде как ушло оно отсюда… так мне чуется…

- Тогда вперёд, - сказал Фриян. – Разберёмся…

Они тронулись медленно и осмотрительно, временами останавливались, вслушивались. Ничего не шевелилось в этом белом безмолвии…

След Колобка тянулся прямой и ровный – туда и обратно. Только там, где начинался овраг, он запетлял. Дальше Колобок не пошёл, а бросился назад.

- Я посмотрю, - сказал Равжа и повернул к оврагу. – Ждите здесь.

Фриян хотел что-то сказать, но промолчал, только усмехнулся в отросшую бороду.

Равжа доехал до оврага, постоял, проехал немного вдоль него, потом поворотил обратно. Он странно горбился – будто вёз тяжеленный мешок за плечами.

Когда, подъехав, он поднял голову, Ний вспомнил забытое, откуда-то из прежней жизни, выражение: «перевёрнутое лицо».

- Что там? – спросил Фриян.

- Там… господин… - похоже, Равжа забыл, как обращаться к начальнику. – Там мёртвые. Весь овраг полон мёртвыми. Воины. Наши.

В парсунге от страшного оврага обнаружилось и поле сражения, припорошённое снегом. Много убитых осталось здесь, ещё больше лошадей, сколько-то верблюдов. Валялись щиты и копья, разбитые колесницы, станины непонятных орудий. Рядом со станинами Фриян постоял в задумчивости, ничего не сказал, поехал дальше. Всё это расстилалось и вправо, и влево, и вперёд – насколько видел глаз. Ничего нельзя было понять о ходе сражения: кто где стоял, откуда шёл враг…

Потом нашли большой алый растерзанный, растоптанный шатёр – и рядом с ним знамя.

Фриян спешился, знамя поднял – бережно, как раненого. Долго на него смотрел. Огляделся – будто только сейчас очнулся и увидел окружающее.

- Это Саручан, - сказал он. – Младший сын царя…

И снова стал озираться, будто надеялся найти его – ещё живого.

- Забирайте знамя, диперан, - сказал Ний. – Нам надо убираться отсюда. Что-то мне тревожно.

- Уходить надобно, - поддержал его колдун. – Лошадки наши сильно испуганные. Как будто волков чуют.

Какое-то время Фриян стоял неподвижно, потом аккуратно отрезал полотнище от древка, свернул его и сунул за пазуху.

- Теперь нам тем более надо попасть в Цареград, - сказал он. – Как можно скорее.

- Нам бы выйти на дорогу, - сказал Ний. – Там хоть что-то поймём. Может быть…

Через час они вышли на дорогу, обозначенную каменными столбами. Сама дорога не была видна под снегом – разве что сильно присматриваться. По ней уже давно никто не ездил…

К сумеркам доехали до большого, дворов в сто, длинного придорожного села и постоялого двора при нём. Местами над крышами домов поднимались дымки от печей, доносился собачий лай. Люди там были…

- А не объехать ли нам кругом? – задумчиво сказал колдун. – Что-то неладное там… ну, или горе большое. Вот не могу сказать, не различаются они у меня…

- Прямо, - сказал Фриян. – Равжа, езжай первым, если что плохое – успей просигналить.

- Понял, начальник, - кивнул Равжа, проверил лук – не отсырела ли тетива, потрогал стрелы. Извлёк до половины и снова вернул в ножны кривой персидский шамшир – давний свой трофей и тайную гордость. Тронул коленями лошадиные бока и быстрой рысцой направился к селу.

Ний смотрел, как он приближается к строениям, останавливается, стоит долго, скрывается за домами… через дюжину лепт появляется снова, призывно машет рукой.

- Всё нормально с ним? – спросил напряжённо Фриян.

- Да, - сказал Ний. – Похоже, что с ним всё нормально. Как с остальным… скоро узнаем.

В каждом доме плакали по покойнику, а где и по двум. Непонятно чей летучий отряд пронёсся по селу; рубили мечами и пускали стрелы. Но укрывшихся и спрятавшихся не выискивали – как налетели, так и исчезли. Никто не мог сказать, чьи это были воины…

Смотритель постоялого двора, безбородый и лысый, с бабьим лицом и оплывшим телом, молча растопил баню; кухарка готовила нехитрую придорожную снедь. Пока баня грелась, Равжа раздобыл где-то вина. Позвали смотрителя – помянуть мёртвых. Тот сел на край скамьи, долго вертел чашу в руках. Потом молча выпил со всеми. Сказал:

- Как хорошо, что мои уже умерли… Жена, дети – все. Один я почему-то остался. Но мне себя не жалко. За землю страшно. Зло поднялось и бродит…

- Как давно проходила армия Саручана? – спросил Фриян.

- С полмесяца как… или больше. Они несколько дней шли, по частям. Когда двести человек пройдёт, когда пятьсот. Хорошо шли, злого не делали, бесчинств не чинили. Я человек царёв, было бы что – сразу бы депешу отправил…

- Останавливались здесь?

- Нет, дальше лагерем стали. Мимо нас быстро прошли, торопились. А вы, я вижу, тоже человек не простой, правильно же?

- Правильно, - сказал Фриян. – Вот, посмотри…

Он протянул ему левую руку с диперанским оручем.

Смотритель долго, прищурясь, всматривался в письмена.

- Да, господин поручный, вижу, вижу… Что ж вы сразу не сказали, я бы велел палату протопить.

- Не стоит. И не говори никому, что мы тут были. Лошади для эстафеты есть?

- Есть-то есть, да только скверные они. Не знаю, что и делать. Будто кто порчу навёл…

- Пойду посмотрю, - Пуня встал. – Пока баня топится да ужин преет. В порчах я толк понимаю… Проводишь?

Они со смотрителем вышли, через пару лепт смотритель вернулся.

- Он что, колдун? – тихо спросил, присаживаясь.

- Колдун, - подтвердил Фриян. – И не последний.

- А наша бабка померла летом, наследников не оставила. Я уже депешу посылал, да без толку. А лошади как притравленные – дурные на голову и едят плохо.

- А среди людей такого не было? – спросил Фриян.

- Было, - сказал смотритель. – Человек семь по осени чем-то прихватило: бредили да есть не могли. Но отпоили их понемногу, все живые… были. Теперь уже не все.

- А чем отпаивали?

- Да по простому – вино в рот лили, молоко, яичную болтушку. Постепенно в ум вошли.

- Ясно… - Фриян кивнул Равже, тот снова всем налил вина. – Запиши, - сказал он Менелаю.

Менелай кивнул и полез в мешок; потом спохватился:

- Тушь же замёрзла.

- А я дам, - сказал смотритель. – Не тушь, а дубовые чернила. Подойдут же?

- Всё подойдёт, - сказал Менелай. – Всё, что оставляет след.

Скоро он разложил на полстола свои записи и, часто макая перо в склянку, стал быстро покрывать чистые ещё места пергамента бисерными буковками.

- А пергамента нет? – спросил он смотрителя.

- Пергамента нет, - сказал тот. – Цересская бумага есть – полдюжины листков. Только она сырости боится.

- Дадите? – с надеждой спросил Менелай. – Я заплачу.

- Царёвым людям положено даром выдавать, - сказал смотритель. – Дам, конечно. Только, говорю, сырости она боится, расползается. В дороге тяжело с ней будет.

- Сохраню, - сказал Менелай. – Есть у меня футляр с притёртой крышкой…

- Ну и что ты думаешь про всё это? – потягивая вино, спросил Фриян Ния.

- Пока я могу думать только про одно – как мне поскорее вернуться… Я понимаю, о чём ты спрашиваешь. И я не знаю, что ответить. Да, Черномор где-то очень далеко, но вполне возможно, что он расплескал свой яд по всей Ойкумене. Да, кто-то – не он – воззвал к самым древним богам, которые вообще чужды всему человеческому… Пойми, я действительно простой купец, я много где был и много чего видел, но я не учёный, не философ, у меня ум иначе устроен. А это область, где нужен особый ум и особые знания – их у меня нет. Возможно, когда Ягмара оживит отца, мы что-то узнаем… если он не вернётся к жизни младенцем. И вот что: Акболат говорил, что таких, как он, есть в царстве ещё несколько человек. Он не назвал имён… но, я думаю, царь должен их знать. Встретишься – задай ему этот вопрос. Живы ли ещё те, кто судит богов?

- Судит богов… - повторил Фриян медленно, словно пробуя слова на вкус.

- Да, так он называл себя… Они живут среди людей, тайно, но всё же служат царю. Возможно, только он их знает по именам. Впрочем, даже в этом я не уверен… но попробуй.

Фриян молча кивнул.

- Что касается поля боя… Это не поле боя. Их я видел. Ты наверняка тоже. Это поле побоища. Я не знаю точно, что там могло произойти, но… Ты видел хоть кого-то из врагов? Словно все просто взбесились и поубивали друг друга… И ещё мне почему-то кажется, что те, кто в овраге, – их туда привели живыми. И там уже убили. Но они с оружием. Как такое могло быть?

- Не знаю, - сказал Фриян. – Да, наверное, ты прав… но тогда это много страшнее того, что мы видели на севере… Что скажешь ты, воин?

Равжа ответил не сразу.

- Моё дело – стоять и бить, пока меч в руках, - сказал он. – Просто стоять и бить. Да и твоё, начальник…

- Моё – ещё и думать немного… Но в общем ты прав. Стоять и бить. Пока живы.

Вернулся колдун Пуня. Сел за стол, выпил чашу до дна одним глотком, вытер рот.

- Дело сделано, - сказал он. – Отойдут лошадки…

- Отойдут – в каком смысле? – с испугом спросил смотритель.

- В смысле – поправятся. Уже так едят, что крыша подскакивает… Кто-то чёрных перьев под застреху напихал и знаков начертил. Конечно, жрать не будешь при таких знаках… Равжа, плесни-ка мне ещё, вымотался я… Баня-то скоро?

- Сейчас проверю…

Смотритель убежал, быстро вернулся.

- Готова баня. Мойтесь, ужинайте – и спать. Я во двор собак пущу, никто не потревожит…

Уже засыпая, Ний написал Ягмаре: «Завтра в обратный путь. Здесь всё непонятно, вернусь – расскажу».

Ягмара почему-то не ответила.

12.

Дни тянулись однообразно. Отца Ягмара старалась держать в состоянии постоянного глубокого сна, лишь изредка выводя в полусон, чтобы накормить и обиходить. Цеца взяла на себя все хлопоты по хозяйству, врач Атул сильно помогал с Акболатом, а с Пичаем Ягмара ходила на охоту – если можно назвать охотой добычу зверья, которое само приходило на зов. Ягмара по этому поводу не испытывала никаких угрызений совести, поскольку теперь всё зверьё в окрестных лесах было её собственностью – ну, наподобие табунов лошадей или отар овец. Лисы ходили для неё в разведку и следили, не появится ли кто посторонний; совы, филины, сычи и неясыти ночами высматривали, нет ли на земле новых следов и не светится ли где огонёк; несколько старых тетеревятников, оставшихся зимовать, днём подымались высоко и заглядывали за окоём…

Но было тихо и пока что безопасно.

Пичай был очень недоволен такой охотой. Ему хотелось красться, таиться, выслеживать, добывать. То же и Шеру, который часто на Ягмару ворчал. Впрочем, от свежей печёнки он не отказывался никогда.

Помимо разведки и наблюдения, Ягмара поставила в разных местах отводящие чары: случайный человек должен был просто понять, что дороги тут нет, и поискать обход; лошадь бы начала упираться. Ничего более сложного она решила пока не использовать.

Огородик разросся, дала первый урожай пшеница; грибы можно было просто косить; запасливая Цеца солила их и сушила. С её же наущения Ягмара загнала в холм трёх коз и заставила их давать молоко. Теперь каждый день было и молоко, и творог. И даже пироги с творогом…

Жизнь налаживалась.

Но тяжесть на сердце не отпускала, а наоборот – усиливалась.

Хоть поблизости всё было спокойно, но вдали со всех сторон сгущалась тьма. Давило, как перед грозой.

Короткие записки, которые присылал ей ленивый Ний, успокоения не приносили. Она видела, что он со спутниками приближается к черте, где тьма бродила и ползла через край, как перестоявшее тесто, но его глазами она видеть не могла и не могла понимать его умом. И на многие вопросы, которые следовало бы задать, он просто не мог ответить…

В тот день ястребы показали ей, что с севера на юг летит непрерывная череда чёрных птиц. Они летели по две-три в ряд, но ни начала, ни конца этой цепочки видно не было.

Вечером она испытала страшный удар – как бы неслышный нескончаемый гром, вминающий, вдавливающий в землю, заставляющий закрывать глаза и уши… Ягмара не сумела подавить вскрик. Даже когда прибежал Атул, захлопотал над нею, она никак не могла заставить себя разжаться, распрямиться, хоть что-то сказать – из горла вырывался только хрип.

Так длилось несколько часов. Потом она провалилась в беспамятство.

Атул сказал, что она проспала целые сутки.

Это испугало её. Где-то – она не знала, где, – в её защите зияла дыра. И через эту дыру её чуть не убили. И не убили лишь потому, что не целились… просто не знали, что она тут есть.

Отец!.. Но с ним всё было в порядке, он не почувствовал ничего. Она уже научилась понимать, что он думает и чего хочет. И другие обитатели холма тоже ничего такого не почувствовали, хотя за неё они испереживались.

Но что же, что?..

Собравшись с силами, она послала двух ястребов на юг, посмотреть, что там произошло. Потом, ночью, приснилась Нию, но он в ответ сказал только, что они идут за Колобком, все живы и здоровы. Она велела ему быть настороже, он ответил, что они и так настороже, более уже невозможно.

Прошло два дня, и ястребы показали ей поле побоища. Она смотрела на него и плакала. Потом отправила ястребов искать другую армию, вражескую.

Больше она их не слышала. Ястребы пропали, словно канули в воду. Впрочем, Ягмара почему-то была уверена, что они не погибли, а просто нырнули под какой-то непроницаемый полог…

Нужно было что-то решать. Ягмара покопалась в себе и нашла способ защищаться от таких ударов. Опять придётся проходить через всё это: раскалённую иглу в лоб, пламя внутри черепа…

Пошептав немного над отцом, она попросила Атула давать ей воды, если ему покажется, что она в жару, свернулась в шалаше – и задержала дыхание.

На этот раз всё прошло немного легче. Когда она смогла открыть глаза – под веки словно насыпали горячего песка, - то уже знала, что нужно делать. Со стороны могло показаться, что это очень легко – взять и накинуть на себя невидимый другим башлык. Ну да, сначала его надо сделать, а потом накидывать, но и сделать просто… вот таким движением, потом таким. И носить на плечах, не снимая.

Заодно Ягмара узнала, как самой изготовить волшебную безрукавку, которая может превращаться в любую одежду. Прежняя сгорела вместе с Бекторо, остался только неуничтожимый гребень… Что ж, эти умения стоили нескольких часов огня в голове.

Милостивый и всеблагий Ахура Мазда, подумала она, а ведь я освоила едва одну сотую умений мамы. И там дальше есть такое, что будет стоить мне… неужели мама через всё это проходила – и не озлобилась на весь мир за эти мучения? Я бы озлобилась…

Не проходила, сказал внутри голос Бекторо, я носила это в себе, но не решалась взять в руки. Я боялась – наверное, того же, что и ты, доченька. Озлобиться. Но на мою долю пришлось спокойное время, мне не нужно было сражаться с теми, кто стократ сильнее меня. А тебе придётся – иначе конец всему, что ты любишь. И всем, кого любишь. Бери, осваивай, умей, используй – но не озлобляйся, пожалуйста. Злость – только инструмент, она помогает собраться и высвободить силы. Потом её нужно протирать и убирать обратно в ящик.

Мама?

Я здесь. Я всегда с тобой. Мне нечем тебе больше помочь, но я иногда могу с тобой поговорить.

Мне страшно.

Мне тоже. Мир сползает в бездну – подобно городу Киш. Надо придумать, как его остановить. Я не знаю пока, я буду советоваться с мёртвыми, а ты советуйся с живыми. Может быть, мы что-то и придумаем вместе…

Прошло ещё несколько дней, и Ний не откликнулся на её зов. Он ждала одну ночь, другую, третью… Да, Ний ушёл под тот же полог, что и ястребы, и пока что не было никакой возможности понять, кто этот полог держит. То есть понятно, что наличие полога, а значит, присутствие где-то не так далеко могущественного колдуна или волшебника, прямо связано с гибелью целой армии… и это всё, что Ягмара могла сказать себе. И она не знала пока, что с этим делать. Она искала в своих дремлющих, нереализованных умениях нужное, но не находила…

Меж тем Атул – возможно, просто от скуки – принялся учить Пичая грамоте и знаниям. Время от времени Ягмара проходила мимо и смотрела, как Пичай повторяет за учителем названия выведенных на песке букв – и ничего не понимает. Что-то глубоко в нём противилось восприятию и запоминанию… это чем-то напоминало то, что происходило с нею самой, только в совсем уменьшенном размере. Естество его (и её) боялось нового…

Однажды на охоте она спросила Пичая:

- А ты правда совсем не хочешь научиться хотя бы грамоте? Если ты будешь знать буквы и научишься читать, то сможешь потом стать и врачом. Или учителем. Да хотя бы писарем. Умная работа и неплохие деньги.

- Я колдуном хочу, - мрачно сказал Пичай. – Как дед. А там не книги надо читать…

- Ошибаешься, - сказала Ягмара. – Ну да, можно без книг стать деревенским колдуном, лечить скот, вызывать дождь. Но сильным колдуном без книг не стать.

- Не хочу быть сильным, - сказал Пичай. – Дед говорил… в общем, он тоже не захотел, а мог. Хочу быть полезным. Добрым. Именно лечить скот и вызывать дождь. Разве плохо?

- Нет, хорошо. Но если ты заодно научишься ещё и обычному врачеванию, от тебя будет много больше пользы. Атул бы взял тебя в ученики…

Пичай задумался. Когда он задумывался, он начинал грызть кулачок.

- Это значит, нам надо будет жить в городе? – спросил он.

- Наверное, да. А что?

- Я не хочу. Да и мама не захочет. Что она там будет делать?

- Да то же, что и в деревне. Вести хозяйство. А в городе это немного проще. Хотя я тоже всегда старалась убежать в кочевья – в том числе и от учителей…

- А ты сильно грамотная?

- Средне. Ну, так получилось – когда отец пропал, мне пришлось много заниматься хозяйством, на учёбу времени особо не оставалось. Отец бы, конечно, не одобрил, он всегда говорил, что лишних знаний не бывает. И вот видишь – а он же совсем не колдун, просто много знает, - он сумел одолеть Черномора. В одиночку. А Черномор настолько сильный колдун, что почти бог.

- А с твоим отцом можно будет поговорить?

- Конечно. Когда проснётся.

- А когда?

Ягмара помедлила с ответом.

- Ещё точно не знаю. Может, через месяц. Может, через три. Я же первый раз это делаю, поэтому… ну, ты понимаешь.

- А ты его правда оживила? – со сладким ужасом в голосе спросил Пичай.

- Правда.

- Вот он совсем-совсем-совсем мёртвый был?

Ягмара кивнула.

- Я хочу как ты, - сказал Пичай.

- Это женское волшебство, - сказала Ягмара. – Я никогда не слышала, чтобы мужчины могли так. Только шаманы-камневеры, но и то… в общем, там всё делают сами Камни, надо просто правильно положить тело.

Она вспомнила Овтая, и ей стало грустно. Потом вспомнила маму Вальду, и стало ещё грустнее.

- Я могу тебе немного помочь, - сказала Ягмара. – На следующем уроке, когда будете учить буквы, возьми себя вот так двумя пальцами за ухо, - она показала, как, - и ты сразу всё запомнишь. Моментально, без труда. Сделаешь?

- Что, так просто? – не поверил Пичай.

- На свете так много совсем простых вещей, которые люди не умеют делать… Я тебе потом ещё кое-что покажу, а пока начнём с этого? Договорились?

Пичай пожал плечами, потом пожамкал мочку уха, прислушался к ощущениям.

- Я попробую, - сказал он. – А что ты мне ещё покажешь?

- Научу, как не потеряться в лесу и выйти из любой чащи.

- Ага! А если лесовик водить начнёт?

- Говорю же – из любой. Никакой лесовик страшен не будет.

- Договорились! – сказал Пичай. – Тогда я сегодня выучу все буквы!

И они пошли дальше – вынимать зайцев из силков.

Вечером к ней подошёл врач Атул.

- Госпожа Ягмара, вы наложили на мальчика какую-то чару?

- Нет, - усмехнулась Ягмара. – Просто он перестал бояться букв. Учите его как следует, ваше мудрейшество, я не знаю, сколько у нас будет впереди спокойного времени.

- Если пойдёт как сегодня… - Атул покачал головой.

- Возьмёте его в ученики?

- Ещё рано говорить об этом, но сегодня он проявил невероятные способности. Настолько же невероятные, насколько прежде проявлял невероятную тупость. Потому я и спросил про чару.

- Нет-нет, никаких чар. Это другие умения, в чём-то сходные с вашими. Нужные слова, нужные жесты… Если хотите, могу и вас научить.

- Старого пса лучше не учить новым трюкам. Я подумаю про то, что вы сказали, – взять его учеником. Ведь, как я понимаю, никаких шансов вернуться домой у него с матерью нет?

- Сейчас, конечно, нет. В будущем… кто знает.

- Если мы выпутаемся из всего этого и вернёмся в Цареград, то да – я мог бы взять мать помощницей по дому, а мальчика в ученики. У меня жилище хоть и скромное, но требует женских рук… которых нет. Я рассказывал, как лишился жены?

- Да, - сказала Ягмара. – Это печальная история.

- Как говорит мой друг Менелай, «аксиописта гинаика поу еленксикан, отан енас антропос ден ейнаи типота», что означает…

- …«надёжность женщины поверятся тогда, когда у мужчины ничего нет». Это была едва ли не первая фраза на греческом, которую я заучила.

- Не знаю, что Мага во мне нашла. Я был нищий студент без рода и племени. Мы прожили двадцать пять лет, вырастили детей, а потом откуда-то появился этот бродячий проповедник. Я было отнёсся к нему по-человечески, но сначала он выманил у Маги все деньги и украшения, потом я узнал, что она заложила дом… Потом они исчезли, а мне было даже не на что организовать поиски. Я больше не получал от неё никаких вестей… Да, госпожа, вы подали мне хорошую мысль. Теперь – только бы добраться до дома…

Засыпая, Ягмара попыталась ещё раз присниться Нию. На этот раз что-то получилось, но невнятно. Во всяком случае, он ей что-то написал, но она не смогла прочитать – как будто смотрела на записку сквозь рябь на воде. Но даже это успокоило её, и она уснула, и крепко спала до утра.

Глава седьмая. НИЙ. НАЧАЛО СТРАНСТВИЙ

Ний недолго постоял и вернулся в дом. Это было из какой-то прошлой жизни: дурная примета – смотреть вслед уезжающим. Уехали, и хвала богам, пусть будет лёгок их путь…

Они ещё с вечера договорились со смотрителем, что Ний оставит ему одну из маленьких лошадок – не то чтобы в оплату, не полагалось брать плату с царских диперанов, а так – в благодарность. И как ответную благодарность смотритель даст ему мешок муки, мешок греческого зерна и горшок масла. Ну и всякой снеди в дорогу…

Они ещё немного посидели, поговорили, выпили по чаше смолёного вина для укрепления суставов; если честно, Нию просто не хотелось уезжать прямо сейчас на холод и пронизывающий ветер – наплывали облака, скоро должно было немного потеплеть. Смотритель рассказывал про страшные зимние бури здесь, а Ний – про страшные песчаные там, за морем. Сошлись на том, что хорошо там, где всегда начало лета, в каких-то сказочных странах то ли далеко на восходе, то ли далеко на закате.

В путь Ний отправился после полудня. Действительно, ветер стих, немного потеплело, временами начинал падать редкий снег. За селом на погосте рыли могилы, красная глина казалась пятнами крови. Здесь почитали Митру, зарывали мёртвых в землю и потом долго пировали на могилах. Но это будет уже, наверное, вечером.

Дорога была пуста. Прибитая множеством копыт и полозьев почти до земли, сейчас чуть припорошённая снегом, она уходила в обе стороны в бесконечность. И хотя Ний знал, что через каждые три-четыре парсунга возле дороги стоят сёла и посёлки, когда большие, когда совсем крошечные, так что даже пеший путник будет частенько ночевать под крышей и не останется без куска хлеба и миски похлёбки, а конному раз в три-четыре дня попадётся и городок с большим базаром, куда съезжаются окрестные скотоводы и земледельцы, чтобы торговать с караванщиками, - хотя это всё он знал, сейчас ему казалось, что отсюда и до недостижимого Тикра в одну сторону и столь же недостижимого Мерва в другую – нет ни единого живого человека, все умерли, всех истребили, и только вот за спиной ещё кто-то остался – последние люди на опустевшей земле…

Он свернул с дороги сразу же за селом просто в заснеженное поле, вынул из-за пазухи Колобка, сказал: «Ну, давай веди обратно». Колобок порыскал – и неожиданно нашёл утоптанную тропу, ведущую к лесу вдали. Вдоль тропы попадались куски коры и обломанные веточки. Наверное, по ней возили дрова.

Ний направил лошадку по тропе. Остальные, навьюченные и порожние, потянулись следом.

Ему совсем не хотелось вновь пересекать поле бойни…

На ночлег он расположился в лесу, разжёг костёр, растопил немного снега в котле, подогрел кусок пирога. Лошадки неподалёку раскопали себе что-то вкусное, возились, весело фыркали.

Ний вдруг почувствовал, что за всё время с момента обретения хоть какой-то памяти он впервые оказался один. Это было непривычно и довольно грустно.

А ведь ещё не поздно повернуть и добраться до Железных Ворот, узнать там хоть что-то про себя… Он отогнал эти мысли и забрался в рукавичку.

Сон охватил его мгновенно.

Он отправился в путь поздно – всё почему-то валилось из рук, делалось медленно, не сразу… Вечерние мысли продолжали томить его.

Тропа, довольно хоженая, так и вела через лес. Сначала по сторонам её были сплошные вырубки – видать, заготавливали тут не только дрова, но и строевые брёвна, - потом пошла просто узкая просека. Наверно, и по ту сторону леса было какое-то село, вряд ли так далеко гоняли скот…

Он так и не узнал, прав ли в своей догадке. Сначала тропу заступили три всадника в кожаных стёганках с дубовыми нагрудниками и топорами в руках. Ний оглянулся – сзади выезжали ещё четверо. Он остановился, медленно слез с лошадки, ещё медленнее стянул через голову лук и колчан, бросил их в сторону. Потом начал расстёгивать пояс…

Волосяная петля, брошенная сзади, обхватила его за шею, рванула. Он упал на спину, пытаясь руками подцепить затягивающуюся туго верёвку, но его уже волокли – быстро, ещё быстрее…

Стало нечем дышать. В голове родился и стремительно нарос низкий звон – словно били в пустой медный котёл. Всё вокруг стало красным, багровым, чёрным…

Потом очень долго ничего не было.

Он пришёл в себя как-то сразу, рывком, словно вдохнул и стал жить – но всё равно не мог понять, ни где он, ни кто он. Потом по телу потекла боль – от колен, копчика, спины и плеч к шее и затылку. В шее она была совершенно невыносима, словно его положили на пылающие угли. Он думал, что сейчас начнёт кричать или хотя бы стонать, но из горла не вырывалось ни звука. Попытался пошевелиться, но не понял, удалось ли это – тело не отвечало. Непонятно было, открыты или закрыты глаза – стояла полная тьма…

Как-то постепенно боль не то чтобы отступала, но становилась привычной. Жгло, но уже не мешало думать. Сначала он вспомнил, что произошло с ним, а чуть позже – как его зовут, кто он есть вообще и что он здесь делает.

Пошевелиться всё равно не удавалось.

- Мантай, - раздался глухой голос, - проверь-ка его. Очнулся, кажется.

- С чего ты взял?

- Дышит по-другому.

Говорили по-алпански.

Раздались шаркающие шаги. С Ния стали что-то сбрасывать, наконец убрали то, что загораживало лицо. Шкуру, догадался он по исчезнувшей вони.

Сначала он увидел только войлочный полог. Потом – смутно – склонившееся над ним лицо. Пришлось сильно напрячь глаза, чтобы свести на лице взгляд.

Лицо было тёмным, почти чёрным – и таким скуластым, что казалось ромбовидным. Особенно черноту и форму лица подчёркивали седые волосы, расходящиеся ото лба в обе стороны и прихваченные многоцветными ленточками. Глаза были не видны под низкими густыми бровями.

- Пить, - сказал Ний.

- Терпи, - сказал склонившийся. – Пока нельзя.

- Где я? Что со мной?

- Считай, в гостях. Побитый ты сильно. Ждём правильщика, а там метель. Не знаю, когда приедет.

- Как я сюда?..

- Варнаки тебя какие-то в петле таскали, да и бросили. А мы с кумом ехали, смотрим – вроде живой. Ну, так и живи. Пригодишься в хозяйстве. А воды нельзя пока, помереть можешь.

- Не помру, точно знаю… горло промочить…

- Да дай ему воды, Мантай, - сказал другой голос. – Не пить, а тряпицу намочи и в рот сунь.

- Как скажешь, Аюби. Я бы правильщика дождался…

Мантай отошёл, вернулся с плошкой и тряпицей, свернул её, смочил в воде, сунул в рот Нию. Тряпица пахла подгорелым жиром. Ний жадно высосал воду. Голова закружилась.

- Давай я тебя снова укрою, и лежи пока.

- Лицо не закрывай.

- Хорошо. Но лежи молча, береги силы. Сильно тебя побило…

Ний так и лежал в полусне, выбрасывая из головы мысли и образы и оставляя только пустоту, и стараясь забываться настоящим сном. Иногда Мантай подходил, снова давал воды или клал в рот Нию лепёшку со вкусом пыли и гнилого яблока. После этого боль на какое-то время отступала – не исчезала, а как бы выходила из тела и висела хоть рядом, но отдельно. И начинало казаться, что всё, что происходит сейчас, происходило всегда, всю жизнь, а больше ничего и не было – только сны…

Сны были совершенно невероятные и, кажется, вложенные один в другой и так далее – подобно цересским шкатулкам из розового дерева и ажурной слоновой кости. Никогда, вынырнув из сна, он не был уверен, что вынырнул там, где надо; и никогда, лёжа на жёстком ложе, привязанный к нему, заваленный жаркими шкурами – не был уверен, что это не затянувшийся сон, всё казалось - надо сделать усилие и проснуться уже окончательно…

Когда появись новые люди, он не заметил. Казалось, что они тут были давно. Двое мужчин средних лет, один бритоголовый, с узкими скифскими глазами, но не скиф; другой толстый, вальяжный, одетый бедно – ни дать ни взять, разорившийся персидский купец… Они говорили о чём-то, что Ния, возможно, и касалось, но он никак не мог понять значения слов – они ускользали от него разноцветными бусинами.

Потом перс обмыл руки в чаше, кивнул скифу. Тот стал снимать с Ния шкуры, развязывать ремни, потом – отдирать от тела масляное тряпьё, от крови и гноя твёрдое, местами чёрное, местами зелёное. Перс понюхал тряпки, наклонился над ногами Ния, долго всматривался, потом кивнул с довольным видом.

Откуда-то появилось много горячей воды, Ния мыли в четыре руки, иногда становилось больно, но он молчал и безучастно смотрел в потолок. Древний шитый узор на войлоке, едва различимый, интересовал его гораздо больше, чем то, что делают с ним.

Мало-помалу он стал чувствовать свои ноги и что-то понимать из происходящего, и когда перс сказал: «Пошевели пальцами», - он понял его и постарался пошевелить; это получилось не сразу, он как будто вошёл в свои ноги в темноте и на ощупь и какое-то время пытался найти, на что там надо надавить и что потянуть. В конце концов получилось, перс улыбнулся – рот был совсем беззубый, торчал один клык, - и продолжил колдовать над его ногами, поднимая их и перекладывая. Потом стало очень больно, Ний потянул ртом воздух и выгнулся, а может, ему показалось, что выгнулся, но раздался громкий щелчок, и что-то в колене встало на место.

- Прекрасно, - сказал перс, - просто прекрасно!

Он обошёл доску, на которой лежал Ний, с другой стороны, и стал колдовать над другой ногой. В глазах Ния всё поплыло, и он на какое-то время пропал. Вернулся, когда перс стоял уже за его головой и твёрдыми пальцами прощупывал шею.

- Необычайно прочного изготовления юноша! – произнёс он. – Просто необычайно! Никогда бы не поверил, если бы не видел своими глазами и не вкладывал персты в раны! Сколько, ты говоришь, Аюби, он пролежал на морозе?

- Ночь точно пролежал, почтенный Нарбек. А может быть, и больше. Разбойников этих видели, когда они гнали его коней, ранним вечером. А поехали проверить мы уже под утро…

- И он не отморозил ни одного пальца! Я слышал про индийских колдунов и горцев с Подножия Митры[1], которые спят голыми в снегу и протапливают теплом тел глубокие ямы, но здесь!.. Откуда ты, юноша?

Ний попытался ответить, но шершавый язык не позволял выбраться из горла ни одному слову.

- Хорошо, позже. Сейчас закрой глаза…

Ний закрыл. Что-то защелкало под пальцами лекаря, словно разгрызаемые лесные орехи, в голову хлынуло горячее и закружилось водоворотом.

На этот раз он пришёл в себя совсем по-другому. Просто проснулся после долгого сна, отдохнувший и немного разомлевший. Рук и ноги побаливали, ныли все суставы, гудела спина – но он их чувствовал, мог пошевелиться, сдвинуться, повернуться… что и сделал – осторожно, покряхтывая от натуги, готовый в любой момент замереть, если вдруг станет очень больно. Но больно не было, он лёг на бок, согнув колени и ощутив их деревянную твёрдость. Руку он подсунул под щёку и понял, что его недавно побрили. Он дотянулся до темени – там тоже было голо и гладко. Под пальцами обнаружился грубый рубец, и едва Ний дотронулся до него, рубец зачесался совершенно невыносимо.

Потом он догадался открыть глаза.

Было почти темно, лишь в жаровне посреди шатра тлели угольки. Дырочки-отдушины, сквозь которые проходил розовый свет, складывались в рисунок летящей жар-птицы.

Слышно было сонное дыхание нескольких людей.

Потом к нему подошёл кто-то со спины, тронул рукой.

- Очнулся?

Ний повернул голову. Света углей едва хватило на то, чтобы очертить контуры лица. Это был скиф, помощник лекаря.

Ний кивнул. Прошептал:

- Воды…

- Теперь можно, - сказал скиф.

Он принёс ему деревянную плошку с каким-то душистым питьём – кажется, это был капустный рассол. Поддержал голову, пока Ний пил.

- Спасибо, - сказал Ний. – Можно ещё?

- Сразу много нельзя, - сказал скиф. – Умрёшь, будет жалко. Столько труда в тебя люди вложили. Захочешь по нужде – зови меня. Хотя, наверное, ещё долго не захочешь.

- Сколько я здесь? – спросил Ний.

- Четыре дня. Куда-то торопишься?

- Да. Невеста ждёт.

- Придётся ей подождать ещё.

- Понятно.

- Сам откуда?

- Родом?

- И родом тоже.

- Родом из Железных Ворот, а живу в Аркаиме. Купец. Зовут Нием.

- Понятно. Повезло тебе, что ты здесь оказался.

- Плохо в Аркаиме? Вести доходили, что там чёрный мор.

- Он самый. Живых не осталось во всей округе. Никогда такого не бывало, чтоб все вымерли. А тут случилось.

Голос у скифа был странный. Он говорил так, будто читал вслух письмо, с трудом разбирая почерк.

- Понятно… - выговорил Ний и замолчал. Потом спросил: - А что здесь за побоище было? Вблизи дороги?

- Никто не знает, - сказал скиф. – Сначала на базарах начали говорить, что идёт армия то ли из Шемахи, то ли из Алпана. Долго говорили. Армии так и не появилось, так – конные разъезды. Похоже, действительно шемаханцы. Впрочем, кто их разберёт. Потом подошла армия царя, встала лагерем. Тоже разъезды кругом разослала, в основном к переправе. На переправе, наверное, бить неприятеля собрались. Народ к ним припасы возил, платили хорошо. А ночью… сколько уже?.. дней десять или двенадцать назад – вдруг шум, огонь… Наутро поехали туда – а там все мёртвые лежат. Даже раненых нет. Те конники, что переправу караулили, целые остались, они назад отправились – весть нести. Шемаханские конники по округе прошлись, кого порезали, кого в плен взяли. Впрочем, немногих. Но вот уже дней пять их тоже не видно и не слышно. А кто армию вырезал, откуда пришёл, куда ушёл – совершенно непонятно. Кто потом на поле был, говорят – стрелами всё засыпано, от стрел все побитые и редко кто от копья. И коней много уцелело, коней сотнями уводили… Колдовство какое-то, не иначе.

К концу этой длинной речи у скифа начал заплетаться язык. Он достал откуда-то снизу медный кувшин с длинным носиком, высоко поднял его и наклонил. Струйка вина полилась ему прямо в раскрытый рот. Видно было, как ходит морщинистый кадык.

- Налить? – спросил он, опуская кувшин. – Фируз сказал, что пару глотков можно.

- Налей, - согласился Ний.

Скиф налил полчаши, помог Нию выпить. Вкуса Ний не почувствовал, только крепость. Вино сразу полыхнуло огнём в желудке, потом стремительно разбежалось по жилам.

- Хорошо… - сказал он, закрывая глаза.

- Тогда спи пока. Завтра уже, наверное, сможешь встать…

Ния не пришлось уговаривать.

Он и правда встал на следующий день и даже сделал несколько шагов – с посторонней помощью, конечно, ноги пока ещё плохо слушались, да и просто больно было наступать, сразу отдавалось в коленях. Лекарь Фируз сказал, что, когда его волокли по снегу, то коленные чашечки сдвинулись, и теперь надо ждать, когда они снова привыкнут жить на своих местах.

Сам Фируз уехал домой, оставив Ния на попечение скифа Холка и хозяев. Обещал приезжать раз в три дня, чтобы проверять повязки.

Раны почти не болели, разве что чесались.

Холк прямо сказал Нию, какие планы на него строили Аюби и Мантай и какие поправки в эти планы внёс он, Холк. Нашедшие и выходившие умирающего, Аюби и Мантай имели право на год его жизни – и собирались использовать его как пастуха на дальних пастбищах. Но нечеловеческая крепость тела Ния и рисунок на его голове заставили Холка…

- Что? – спросил Ний. – Какой рисунок?

- Это не совсем рисунок, - сказал Холк. – Я раньше не видел, чтобы такое было на человеческом теле. Я видел, как украшают себя шрамами, но это не шрамы. Я видел клейма раскалённым металлом, но это не след от клейма. Я видел множество наколок тушью, чёрной или цветной, но это не наколка тушью. Больше всего это похоже на тиснение по дорогой сафьяновой коже…

Ний потрогал темя. Шрам был, шрам продолжал зудеть. Больше ничего он нащупать не мог.

- Я срисовал, - сказал Холк. – Это выглядит примерно так…

Он сходил к стенке шатра и принёс восковую доску. На ней был неровный круг, в который была вписана козлиная маска.

- Я плохо рисую, - продолжал Холк, - у тебя гораздо красивее. Жаль, я не знаю, как это можно показать тебе. Здесь ни у кого нет достаточно хороших зеркал…

Ний продолжал ощупывать голову. Кажется, пальцы ощущали какие-то углубления, бороздки и канавки на коже – но он никогда бы не подумал, что эти бороздки и канавки что-то означают.

- Поэтому мы с Фирузом выкупили тебя, - продолжал Холк. – В Железных Воротах стоит посольство Дария, царя персов. Они набирают новое войско, потому что старое Дарий где-то потерял. Возможно, как наш Додон. При твоей силе и живучести тебе самое место в армии. Когда кончится война, вернёшься к своей невесте ещё и богатым. Ведь сейчас, наверное, ты гол как сокол?

- Не знаю, - сказал Ний. – Мои деньги разбросаны по многим местам, возможно, и сохранились где-то. Я готов сам выкупить себя у вас в тройном размере, надо только попасть в купеческий мигдаш в крупном городе…

- Железные Ворота – очень крупный город, - сказал Холк. – Алпан ещё крупнее. Можем за море пойти, за пески, там Урганч, Мерв, Бухоро. Огромные города.

- Лучше всего в Тикр, - сказал Ний. – Он ближе.

- Но мы туда не идём, - сказал Холк. – Мы идём на юг. Ещё не решено – караваном ли в Сугуду, кораблём ли в Техран.

- На корабль в Техран можно сесть и в Тикре, - сказал Ний. – А до Тикра тут совсем недалеко.

- Ты не понял, - сказал Холк. – Мы бежим из Тикра. Там тоже всё очень плохо.

- Пресветлый Ахура Мазда… Что там? Тоже чёрный мор?

- Нет. Там какое-то всеобщее помешательство… Я не знаю, как объяснить.

Ний вспомнил Фрияна со спутниками, уходящих в слепящую белую пустоту.

- Если оттуда бегут, то почему на дороге никого нет?

- Впереди нас много шло, - пожал плечами Холк. – Мы тут задержались, потому что ждали ещё людей. Но не дождались. Потом подошла армия…

- Ясно, - сказал Ний. – По всем божеским и людским законам я принадлежу вам. Но мне нельзя попадать в Алпан. Оттуда я бежал из-под стражи. Меня казнят, не разбираясь. Если в Воротах я не найду своего человека, который принесёт вам деньги, – сдайте меня царю Дарию. Это для вас, конечно, менее выгодно, но в Алпане меня точно убьют – и не знаю, как поступят с вами. Тоже, наверное, не лучшим образом.

Холк обдумал сказанное.

- А награда за тебя объявлена?

- Если объявлена, то вряд ли большая. Я никого не убивал и не грабил. Меня бросили в яму по обвинению в колдовстве, я выбрался и украл у заезжего купца ездовую жар-птицу. На ней и бежал из Алпана.

- Ничего себе, - сказал Холк уважительно. – А что за колдовство?

- Да в том-то и дело, что ложный донос. Обыграл одного местного купца в зары, он и обиделся.

- В зары, говоришь…

Холк глубоко задумался.

Глава восьмая. ВОЗВРАЩЕНИЕ АКБОЛАТА

Ягмару разбудила Цеца.

- Хозяйка… Проснитесь. Там кот лютует.

- Что? Кого?

Спросонок Ягмара ничего не могла понять.

- С котом сладу нет…

Теперь Ягмара и сама услышала звериный рёв и звук падения чего-то тяжёлого.

Она натянула штаны, набросила рубаху и выбралась из своего шалаша.

Шеру бушевал. Он подскакивал на прямых вытянутых ногах, выгнув спину и страшно распушив хвост. Пасть его была открыта, из неё исторгались совершенно немыслимые звуки. Увидев Ягмару, он бросился от неё к тому месту, где обычно выходили из холма наружу, встал на задние лапы, передними подрал невидимую стену, потом поднырнул под неё и исчез.

Ягмара бросилась следом, на бегу обшаривая окрестности – нет ли чего опасного? Но из опасного не было ни медведей-шатунов, ни росомах, ни даже волков, только с десяток лис – как раз там, за входом.

Её обдало морозом и ослепило искрящимся снегом. Лисы носились по кругу, бросались друг на друга, высоко подпрыгивали, грозно тявкали; на спине одной удерживался, прочно вцепившись, Шеру и мощными ударами лап полосовал ей шею. Летела шерсть и кровавые брызги. Лиса пыталась сбросить кота с себя, пыталась достать пастью, но в пасти у неё что-то было зажато, и это не позволяло ей пустить в ход зубы.

Ягмара двумя руками как бы сгребла всё зверьё в общую кучу и приподняла перед собой. Все от неожиданности замерли, лишь моргая и подрагивая лапами. Ягмара разбросала непричастных лис по сторонам – они с визгом бросились наутёк, не оглядываясь. Потом подтянула к себе ту, которую драл Шеру…

В пасти у неё был Колобок.

Ягмара свернула лисе шею и, разжав челюсти, достала Колобка. Посмотрела на Шеру строго - он послушно отпустил когти и тяжело и мягко плюхнулся в снег. Протянула ему руку – и кот с обалделым видом зацепился за рукав, подтянулся, пробежал по руке и лёг Ягмаре на плечи.

Слышно было, как неистово колотится его сердце.

И так же неистово дышал Колобок.

Ягмара взглядом забросила мёртвую лису подальше отсюда – та взлетела выше верхушек деревьев и скрылась где-то в лесу. Потом так же взглядом собрала снег с ветвей в рыхлый ком высоко над собой, повернулась и вошла в холм. Ком рухнул на то место, где произошла схватка, и скрыл все следы.

Все обитатели холма уже стояли возле выхода, вооружённые кто чем.

- Всё в порядке, - сказала Ягмара.

Он знала, что это не так.

Шеру спрыгнул на землю и стал требовать Колобка.

- Подожди…

Огляделась.

- Цеца, мне нужен пустой стол. Убери всё, пожалуйста…

- Сейчас, хозяйка.

Цеца с помощью сына моментально собрала расставленную посуду и чисто протёрла неровную столешницу. Ягмара села на брёвнышко, положила Колобка на стол. Погладила, успокаивая. Он жался к руке. Шеру с другой стороны стола высунул голову, заурчал успокаивающе.

- Шеру…

Кот посмотрел на неё золотыми глазами, как бы говоря: а что? Я помогаю.

- Ладно, только не мешайся. Колобок, не подпрыгивай, дай я тебя осмотрю…

Корочка была во многих местах треснувшая, облупившаяся, надломанная. Лисьи зубы оставили глубокие следы. Впрочем, Ягмара знала, что всё это скоро само затянется, залечится…

- Что случилось? Где Ний?

Колобок заметался, застрекотал, прокрутился несколько раз на месте.

- Не понимаю, - сказала Ягмара. – Подожди, не вертись…

Она положила на него обе руки, сосредоточилась. Колобок ёрзал. Перед глазами Ягмары стремительно замелькали картинки, но она не могла ничего понять: деревья снизу, лошадиные ноги снизу, непонятные люди снизу…

- Нет, так не получится. Давай я буду тебя спрашивать, и если «да» - ты немного подпрыгнешь, я если «нет» - останешься на месте. Договорились?

«Да».

- Ний жив?

«Да».

- Ний здоров?

«Нет».

- Он с Фрияном?

«Нет».

Ягмара задумалась.

- Он с другими людьми?

«Да».

- Он может вернуться?

«Нет».

- Он отправил тебя за помощью?

«Нет».

- Ты сам пришёл за помощью?

«Да».

С другими людьми… не может вернуться… за помощью не посылал…

- Ний в плену?

«Да, да, да».

- Понятно… Колобок, слушай меня внимательно. Сейчас мы, конечно, никуда не пойдём, самое главное дело ещё не закончено. Ний в плену – а значит, почти в безопасности. Потом, когда мы отправимся за ним – ты сумеешь привести нас к нему? Не к тому месту, где он остался, а именно к нему самому?

«Да, да, да».

- Ну и отлично. Шеру, забирай его, и делайте что хотите. Только не разнесите тут всё…

Лапа Шеру мелькнула над столом, но Колобок успел раньше – подскочил высоко, перелетел через кота и понёсся к огороду. Огород разросся так, что со стороны походил на ком жёлто-зелёной пены. Там ковырялся Пичай – то ли поправлял подпорки, то ли собирал урожай. Колобок, а за ним Шеру прыгнули на его спину, оттолкнулись и рухнули в заросли. Пичай исчез, потом выскочил немного в другом месте, грозя кулаком и выкрикивая бессвязные слова. Цеца как-то по секрету рассказала Ягмаре, что дед наложил на внуков чару: они не могли произносить вслух слова, которые колдуны использовали для заклятий; с одной стороны, ненароком могли произнести простенькое заклинание или проклятие, а с другой – дед считал это напрасной тратой волшебства, которого в мире и так почти не осталось. Поэтому сейчас у Пичая получилось что-то вроде «…да вас… на всё… видел… гусиный… и вот!»

- Пичай! – позвала Ягмара.

Тот недовольно оглянулся.

- Бросай огородничать, одевайся. Олени мимо проходят, пойдём добудем одного.

Пичай выбрался из зелени, подошёл.

- Так мяса ещё полно.

- Отцу свежая печёнка нужна. Да и шкура скоро пригодится…

Он уже понимал, что иногда просыпается, встаёт, ест, справляет нужду, моется – но пока с трудом осознавал, кто он есть сам и где находится. И люди вокруг были смутно знакомы… нет, не так: он знал, кто они, но это знание дремало поодаль, и будить его требовалось каждый раз заново. И явь, если она была явью, сильно уступала в выпуклости, красках, запахах, звуках тому, что он уже и сам понимал как сны. Явь была туманна, вязка, медленна, утомительна. Ею приходилось заниматься через силу – как тяжёлым рутинным трудом, не приносящим радости.

Но явь хотя бы была понятна. Скучна, монотонна, тягомотна – но понятна. К ней не возникало вопросов.

Сны же…

Что интересно – сны он помнил все. Из снов сложилась вся его предыдущая жизнь… нет, наверное, не вся, оставались какие-то незаполненные промежутки, но основное он про себя знал: как рос пастухом и сыном пастуха, как был похищен торговцами детьми, как бежал от жестокого хозяина, убив при этом своего первого врага, как оказался в воспитанниках у Артабана, царя Сугуды, как постигал искусство равновесия и науку богоборчества у наставника Масани в городе Киш, городе, который десять лет спустя весь ушёл под воду, и одни говорили, что жители сами скрыли его там от врагов, а другие – что он рухнул под тяжестью накопленных грехов, и притом и те, и другие ссылались на божественный промысел… Как потом так же рухнули планы царя Артабана создать царство мира и справедливости на земле, и все земли охватила война, где каждый был против всех… Как с письмом медхина Масани он тайно проник к царю Короху и после стал служить ему, следя, чтобы ни один из богов в Становом царстве не получал внезапного преимущества перед другими богами. И как наконец ему, не думая о себе и семье, пришлось вступить в схватку с самим Черномором, когда-то изгнанным за пределы Станового царства, но проникающим сюда вновь и вновь под чужими именами, под фальшивыми личинами и под враждебным покровительством, – и вступил он в этот бой не только как царский страж, но и как оскорблённый муж, чью любовь и гармонию эта бесчестная тварь искромсала и растоптала.

Но это были понятные сны. Говорят, перед смертью человек за мгновение проживает всю свою жизнь. Наверное, это было нечто подобное.

Однако было и другое, чего он не взялся бы толковать ни наяву, ни во сне…

Часто снился царь Корох. Наяву он встречался с царём всего один раз, в скрытом от посторонних глаз внутреннем дворике загородного летнего дворца. Царь был уже немолод, но жилист и крепок; у него были длинные снежно-белые волосы, аккуратная бородка, выпуклые светло-серые глаза и красный пористый нос. Разговор длился недолго – наверное, царь хотел просто посмотреть на своего нового потаённого вершителя. Второй раз он видел царя уже на похоронах… Но вот в снах Корох являлся ему и совсем юным воином-наёмником, бьющимся против спартанцев на полях Аттики, и хитроумным младшим наследником, умудрившимся обойти своих соперников, не прибегая ни к яду, ни к кинжалу, ни к клевете, и умелым переговорщиком, направлявшим врагов царства друг на друга, а самому избегавшим войн, – лишь одна война была в его царствование, лишь одна, да и та закончилась почётным вечным миром с Киммерией, - и мудрым хозяином земель: конечно, и при нём вспыхивали то тут, то там бунты и мятежи, но достаточно было появиться царским диперанам в алых плащах в сопровождении малого отряда почётной стражи, как мятеж сходил на нет, и все ждали суда диперанов – и, как правило, одной цепью оказывались скованы и неправедный наместник, лишённый достоинства и состояния, и его помощники-мздоимцы, и самые лютые разбойники из бунтовщиков – всех их ждала общая дорога: либо на каменоломни, либо на верфи, либо на строительство дальних крепостей… Почти шестьдесят лет без войн и потрясений жило Становое царство при Корохе, благоустраивалось и богатело, но при этом не слабело военной силой: многих воинов, и простых, и командиров, отправлял Корох служить и воевать в Грецию и Персию – чтобы набирались опыта и знаний; и не жалел казны ни на корабли, ни на военные машины, ни на оружие и доспехи…

В любой из дней Короха мог он попасть, слышать и видеть, что происходит вокруг, – а главное, понимать тайные мысли и побуждения царя, словно сидел у него на правом плече.

И потом, выбираясь из живых, переливчатых и стремительных снов в мутную и тягостную явь, он со страхом думал, что не Корох единый поселился у него в голове, а как бы не все люди, с которыми он когда-либо встречался, и как теперь с этим жить, совершенно непонятно…

Когда возвращались с добычей – взяв только печень, сердце, немного мясной мякоти, часть шкуры с боков и брюха и с передних ног, и рога (Пичай решил сделать копалку для огорода), а прочее оставив для лис как бы в извинительный дар за недавнее унижение, - Ягмара почувствовала вдруг неясный, тревожный, но и радостный толчок в сердце – будто в холме её ожидало что-то новое и прекрасное. И сразу, едва они, окутанные морозным туманом, ввалились в сумрак, тепло и сырость убежища, она увидела это – отец, закутанный в шубу Атула, сидел за столом, сам Атул сидел напротив, а Цеца примостилась с краю, подперев щёку кулаком. На столе стоял дымящийся котёл с торчащей из него ручкой половника, и все держали в руках деревянные чаши, тоже дымящиеся…

Увидев вошедших, отец неуверенно встал. Чаша его накренилась, из неё полился жёлтый отвар.

- Яга… - сказал отец. – Ягмара…

Она бросилась к нему, обхватила руками, прижалась.

- Ты почему встал? Я не разрешала… - прошептала она ему в плечо.

- Я просто проснулся, - сказал Акболат. – Проснулся, а тебя нет…

Они долго стояли молча, крепко обнявшись.

- Какая ты большая, - сказал Акболат.

[1] Памир

4

Глава девятая. ИСПЫТАНИЕ ОГНЁМ

Сезган долго молча смотрел на Вальду, потом помотал головой.

- Нет. И ты не пойдёшь, и девка твоя не пойдёт. Это дело грубое, мужицкое. Да и лес знать надо, а ты его не знаешь, заплутаешь вместе с ряжеными – и кто тогда посулы колдуну исполнит? И не проси больше, всё равно не возьму.

И он посмотрел на неё так, что Вальда поняла твёрдо – нет, не возьмёт.

Откуда Сезган знал, что сегодня вечером большая ватага ряженых во главе с поддельным Черномором будет возвращаться в Аруши, Вальда не спрашивала, и так было ясно – птички на хвостах принесли. Все последние ночи появлялись в лагере какие-то незнакомые люди, потом незаметно исчезали…

- И стражей моих не возьмёшь?

- И стражей. Бесполезны они в этом деле, уж не обижайся…

- Не обижаюсь я.

- Корожа оставляю за старшего тут. Слушайся его во всём, не своеволь.

- Не до своеволия мне, дядя. Бесполезной тяжело себя чувствовать.

- Потерпи. Очистим округу, домой поедешь. За камушками… Наберёшь, что Лесовик затребовал?

- Конечно. Если чего в доме нет, докуплю.

- Вот и славно. Всё, иди. Помоги Карге клей варить, клей у нас кончился, недосмотрели…

Старая Карга поворчала для приличия, но нашла Вальде занятие: поддерживать под котлами ровный огонёк, чтобы дико вонючее варево из жил и мездры и не пригорало, и не остывало. Это требовало сосредоточения, поэтому Вальда на время смогла выбросить из головы все свои тревоги и сомнения…

Заглядывала Сюмерге. Последние дни она делала стрелы – к этому у неё обнаружились немалые способности. Бывалые охотники брали её стрелы, одобрительно цокали языками. Считалось, что искусство сделать хорошую стрелу нарабатывается многими годами, а тут поди ж ты – совсем молодая девка, а как у неё получается… Но вот – кончился клей, и Сюмерге прибегала, чтобы спросить – когда же будет готов новый? Ускорить уваривание было нельзя, подгорит – и начинай сначала. Поэтому Карга бранилась на непоседу и прогоняла её, но непоседа через полчаса возникала вновь.

Наконец один котёл уварился достаточно, в четыре руки они процедили его через шкуру с множеством пробитых дырочек в котёл поменьше, и ещё с полчаса бурая масса, постоянно помешиваемая, булькала на огне. Наконец Карга сняла котёл с огня и прикрыла крышкой.

- Ну и где эта твоя егоза? – проворчала она. – Отнеси-ка ей сама, что ли. Я за огнём послежу. Да можешь и не возвращаться, работы тебе больше нет…

Вальда продела в проушины котла крепкую верёвку и выбралась из землянки. Воздух, чуть морозный, показался необыкновенно сладким. Она постояла, опасаясь, что закружится голова, и понесла котёл на другой край лагеря, где под длинным навесом расположилась стрельная мастерская.

Всё вокруг было усыпано тонкой стружкой и негодными лучинами. Сюмерге сидела спиной к приближающейся Вальде и тщательно точила на плоском камне костяной наконечник. Подняла его на вытянутой руке, посмотрела на свет – и тут заметила Вальду.

- Ой, матушка! Готово уже?

- Готово, доченька. Куда поставить?

- Пока сюда, я сейчас угли раздую…

Потом, когда котёл аккуратно поставили в ямку с углями и обложили тёплыми шкурами – клею нельзя было дать застыть в котле, а то не отодрать будет, пропадёт и клей, и котёл, - Сюмерге отчерпнула немного варева в горшочек, потом подцепила лучинкой несколько капель, посмотрела на просвет, сняла капли пальцами и немного подождала. Попробовала разлепить пальцы. Это получилось не сразу.

- Годно, - сказала она. – Хотя и жидковат немного.

- Сама же торопила, - сказала Вальда.

Сюмерге кивнула, нахмурилась. Незаметно для себя потрогала перстень.

- Тревожно мне, - сказала она. – Боюсь, не беда ли с Фрияном.

- Опять сны?

- Нет. Как у Камня побывала – никаких больше снов… Но тревожно. Сегодня с утра прямо как змея сердце сосёт.

- Охотники наши на бой идут, - сказала Вальда. – Конечно, тревожно.

- И это тоже…

- Давай я тебе буду помогать. Карга сказала, что мне там больше нечего делать, за одним котлом она сама уследит.

- Да мне тоже нечем помочь, я уже всё приготовила, теперь только собрать…

- Ну тогда я просто так посижу.

Она сидела и смотрела, как Сюмерге ловко и быстро насаживает на древка наконечники, костяные и железные, как приклеивает расщеплённые вороньи маховые перья, заранее отобранные и сложенные по три, приматывает льняной ниткой стержни перьев спереди и сзади, проклеивает эти аккуратные мотки, откладывает одной рукой готовую стрелу в сторону, а другой уже берётся за новое древко…

Эти стрелы вонзятся в людей. Пусть безумных и злых, кем-то околдованных, но людей. Многие из них – родня им, Вальде и Сюмерге, тут все, если начать разматывать клубки, родственники – даже яри и веси, не вечная же у них вражда. Но вот сейчас Вальда подумала об этом – и не ощутила ничего.

Встреча с Сенди выжгла у неё что-то внутри. Есть враги. Их нужно убивать. Сожалеть и оплакивать – когда-нибудь потом.

Она задумалась глубоко – и только неясное оживление в лагере заставило её поднять взгляд.

Охотники выходили из разбросанных по лесу домов и землянок, надевали лыжи, подпрыгивали на месте, чтобы ноша на плечах и поясах улеглась правильно. Длинные луки, косо торчащие над плечами, делали их странно одинаковыми.

Быстрыми шагами, почти бегом, приблизился Пиче. Показал на готовые стрелы:

- Это можно забирать?

- Можно, - сказала Сюмерге. – Уже всё?

- Да. Лесовик прислал дятла. Выходим.

Он аккуратно собрал стрелы в пук и побежал обратно.

После ухода охотников становище сделалось печальным и пустым. Скоро почти все собрались в одной большой землянке – семь женщин и столько же мужчин; лишь сам Корож и шаман где-то бродили. После нападения ряженых Сезган караулы отменил – они оказались бессмысленными, люди не увидели и не услышали подкрадывающихся врагов. Теперь шаман Кавал развесил вокруг какие-то шаманские ловушки…

Вальда видела, как он их мастерил. Даже полуготовые – просто пучки сухих веток и перьев, - они пугали.

После пленения и смерти Сенди – родной тётки Кавала - шаман стал мрачен, задумчив и как-то не по-человечески устремлён в запредел; при разговоре он смотрел не на человека, а сквозь него и немного выше… Вальда помнила его только мальчишкой, похожим на толстого щенка. Сейчас он был скорее молодым вороном.

Впрочем, все шаманы немного птицы…

- Хозяйка…

Это был Эхир, старший из её стражей.

- Да?

- Позвольте держать караул снаружи.

- Там всё равно темно.

- Хорошо слышно.

- Прошлый раз не услышали.

- Снег не скрипел. Сегодня скрипит.

- Тебе виднее. Только я вот что скажу. Если на нас снова нападут, мы не отобьёмся. Нас слишком мало. И не убежим. Так что будьте лучше здесь, чтобы в случае чего они женщин в плен не взяли. Другой задачи для вас я не вижу.

Эхир думал долго.

- Для этого хватит двоих, - сказал он. – А двое пусть будут снаружи.

- Пусть так, - согласилась Вальда.

- Сот и Ашман, - распорядился Эхир, - идите наружу и слушайте ночь. При малейшей тревоге – кричите громко.

Молодые стражи поднялись со скамьи, но тут тяжёлый полог из шкур откинулся, и в облаке морозного пара ввалились Корож и Кавал.

- Уходим все, - сказал Корож. – Быстро за мной.

- Что-то случилось? – спросила Сюмерге.

- Ещё нет, - сказал Корож.

- Здесь будет ловушка для врага, - сказал Кавал. – А вас Корож проведёт в другое зимовье, там переждёте.

- Ты остаёшься? – сразу поняла Вальда.

- Э-э… - шаман вдруг смутился. – Не совсем. Не могу рассказывать.

Вальда только кивнула.

- Идём тихо, не разговариваем, - сказал Корож. – Я впереди, Меш замыкает. Ничего не берём. Всем всё понятно?

Меш, старый охотник, которого не взяли в набег из-за сильно пораненной руки, спросил:

- Не к Саю ли пойдём? Если к Саю, то…

- Не к Саю, - отрезал Корож. – Повторяю: идём молча след в след. Если что, кричать сычом. Всё, вперёд.

Сначала в ночи не было видно ничего, потом глаза попривыкли. Вальда шла, держась вплотную за Каргой, и слышала, как сзади с лёгким присвистом дышит Сюмерге. Корож вёл их сначала по следу ушедших в набег охотников, потом резко свернул вправо. Вскоре ровный лес сменился нагромождением огромных, с дом, валунов. Непонятно как, но сам Корож легко находил дорогу между ними. Несколько раз Вальда падала, сильно разбила локоть, но это был пустяк. Потом начался довольно крутой подъём, и только тогда Вальда сообразила, куда они направляются. Это место называлось горой Мертвецов, находилось оно часах в двух пути от Яри, и на плоской вершине горы были развалины чего-то совсем древнего, сложенного как раз из таких вот валунов в два человеческих роста… Вальда была здесь всего один раз, совсем крохой, летом, когда они с отцом приезжали в гости к родне. Камни, обросшие мхом, хранили на себе выбитые письмена на неизвестном языке. Отец срисовывал их, а потом, спустя годы, Акболат увидел у него эти рисунки и даже изменился в лице. Он сказал тогда, что точно такие же были выбиты на скалах возле того ушедшего под воду города, где он учился у старого мудреца…

И ещё Вальда знала, что на горе Мертвецов нельзя появляться ночью и нельзя жечь огонь. Поэтому она даже сквозь тупость, вызванную усталостью, смутилась, когда впереди сквозь ветви возникло багровое зарево.

Но это оказалась просто луна – огромная, красная, дрожащая, окутанная светящейся дымкой…

Остановились внезапно. Корож прошёл вдоль цепочки, вглядываясь в лица, задержался в конце, потом вернулся обратно. Снова тронулись, очень медленно, протиснулись по совсем уж тесному проходу между валунами, снова остановились. Вальда увидела, что те, кто впереди, снимают лыжи. Она тоже сняла.

- Сюда, - донеслись слова Корожа. – Сюда. Сюда…

Те, кто был перед Вальдой, исчезали. Она видела только Корожа, который стоял боком и пропускал людей куда-то мимо себя.

Там была косая щель – между валуном и каменной плитой. Увидеть её можно было только в упор. Вальда наклонилась и, ощупывая пространство перед собой свободной рукой, двинулась вперёд. Кто-то подхватил её, придержал, она ногой нащупала каменную приступку, сумела не споткнуться и прошла дальше.

В кромешной темноте высеклись искры – и тут же затлел трут. Раздуваемый огонёк рисовал странные маски на месте склонившихся над ним лиц. Потом загорелись лучины – сразу несколько пучков.

- Карга, ты знаешь это место, - сказал из темноты Корож. – Веди женщин. Впрочем… Вальда, Сюмерге – можете остаться здесь. Кавал, ты где, не вижу?

- Тут я… - раздался знакомый голос.

Как же так, подумала Вальда, он же остался… Впрочем, это шаман. С шаманами никогда ничего точно не знаешь…

Кавал затеплил пучок лучин, подошёл к Корожу. Теперь Вальда видела всех восьмерых мужчин… Всех?

- А где Меш?

Корож молча посмотрел на неё, отвернулся.

- Дрова вон там, под стеной. Вальда, сделай самый маленький огонёк, а то угорим. Теперь вот что… - Корож внимательно всмотрелся в лица стоящих перед ним, потом резко повернулся к Вальде: - Вальда, ты не слышала, что я сказал? Складывай костерок! Прогорят же лучины…

- Долго ещё не прогорят, - сказал Кавал. Он держал пучок почти вертикально, и огоньки ползли вниз едва-едва.

- Кавал, я просто жду, когда ты освободишь свои руки.

- Понял, дядя. Сейчас всё сделаем…

Через лепту шалашик из веток и с берёстой внутри загорелся ровным пламенем. Вальда подложила сучки потолще.

- Так вот, - продолжал Корож. – Кто-то из тех, кто сейчас здесь стоит, посылал весточки ряженым. Не думаю, что это наши женщины. Впрочем, их мы тоже проверим… Не думаю, что это наши гостьи, и не думаю, что это стражи госпожи Вальды. Остаюсь я, Кемонце, Башка и Кавал. Я ни в ком из нас не сомневаюсь, но проверить надо…

- А Меш? – спросил одноглазый Башка.

- Меш торит ложный след, - сказал Корож. – Но я видел, как он бился. Это не он.

- Мы тоже бились, - сказал Кемонце.

- Вас я не видел. Только слышал. Так вот, сейчас…

- А сам шаман? Нас он будет проверять, да? Этот племянник рыжей суки?

- Помолчи, Кемонце. Есть многое, чего ты не знаешь.

- В главном Кемонце прав, - сказал Кавал. – Доверять нельзя никому. И мне нельзя, и Корожу нельзя. Но здесь особое место. Если вызвать здешних духов и попросить показать на того, кто скрывает свои мысли… Они не просто покажут. Они его убьют. И я не могу этим духам приказывать и указывать, я просто могу их позвать. Думайте. Если предатель не откроется перед нами, он умрёт. Но и мы не так чтобы совсем в безопасности – скрытые мысли есть у всех… Все согласны на такое испытание?

Кемонце пожал плечами.

- Мне скрывать нечего.

- Мне тоже, - сказал Башка немного растерянно. – Разве что…

- Это не то, чего следует опасаться, - сказал Кавал. – Значит, никто не против?

- Я крал лошадей, - сказал Ашман. – Никому не говорил.

- У меня? – спросила Вальда.

- Нет, госпожа. Давно.

- Ты сказал, и скрытых мыслей у тебя больше нет… - произнёс Кавал со странной интонацией – будто задавал вопрос самому себе. Потом добавил: – Тебе нечего бояться.

- Я лгала отцу и ничего не сказала жениху, - почти прошептала Сюмерге. – Я не девушка…

Кавал кивнул.

Вальда встала, подошла к ней, обняла за плечо.

- Я им не скажу.

- Всё равно, - сказала Сюмерге. – Вряд ли я их увижу.

Наступило молчание.

- Если больше никто не имеет скрытых помыслов… - начал Кавал.

- Я жду возвращения мужа, но люблю другого человека, - сказала Вальда. – И он любит меня. И моё сердце рвётся…

Шаман снова кивнул. Посмотрел по сторонам. Потом сказал:

- Отойдите туда, к огню.

Вальда послушно отошла, за нею двинулись и остальные. Она подумала было подкормить огонёк, но он, похоже, не нуждался в подкормке: охватив свои несколько сучков, горел светло, высоко и спокойно.

Шаман отступил на шаг и стал невидим. Потом донеслось шуршание, тихие глухие удары – наверное, ладонь в ладонь. Так длилось сколько-то лепт, удары сыпались всё чаще, и наконец шаман запел.

Вальда много раз слышала пение шаманов, но никогда не слышала такого. Так, наверное, мог бы петь волк.

Продрало холодом, и дыбом поднялась несуществующая шерсть на спине…

Огонь стал выше.

Вальда поняла вдруг, что у неё исчезли ноги, она висит над полом пещеры и покачивается в такт этому пению.

Огонь достиг свода и стал разливаться по нему. Над головой образовалась огненная лужица, а огонь всё тёк, и тёк, и тёк вверх, и скоро лужица превратилась в озеро, по которому расходились волны – тоже в такт пению.

Вальда подняла голову и уже не могла оторвать взгляда от опрокинутого огненного моря. Что-то происходило на его поверхности – пока непонятно, что.

С огромным трудом она скосила глаза – голова не поворачивалась – и увидела выхваченные из темноты лица Сюмерге и Кемонце, плоские, неподвижные, отдельные от невидимых тел.

На тёмном огненном море светлые волны сошлись в одной точке – и вдруг выплеснулись скрученным столбом. Столб постоял неподвижно и начал изгибаться наподобие змеи.

Раздалось шипение.

Покачиваясь, змея развернулась к Вальде. У неё была широкая голова и один глаз – просто чёрный провал в никуда. Из закрытой пасти стремительно высовывались и скрывались длинные язычки.

Голова приблизилась и замерла, как бы прислушиваясь к чему-то. Глаз смотрел сквозь Вальду, прожигая навылет невыносимым равнодушием.

Внезапно змея распахнула пасть. Та раскрылась, как бутон цветка – пятью лепестками. В лицо пахнуло смрадом – как от горячей золы, залитой помоями.

Вальда поняла, что сейчас умрёт. Умирать было не страшно – страшно было то, что она скрыла от духов какие-то потаённые мысли, а какие – не знала и сама… Понимание сделанной некогда ошибки - глупой, нечаянной, забытой, но потому совершенно непростительной – было хуже смерти.

Что-то делали с её зубами, а потом в рот полилась вода. Вальда глотнула – у воды был привкус крови – и тут же закашлялась, приподнялась, открыла глаза…

Над ней склонялась Сюмерге. Тревога и горе на её лице моментально сменились радостью. Сюмерге обхватила Вальду руками и принялась целовать, плача и смеясь одновременно.

- Матушка… матушка… Боги, ты жива! Ты жива!

Вальда хотела что-то сказать, но язык не шевелился. Он был толстый, неживой и едва помещался во рту. Тогда она просто похлопала Сюмерге по плечу и дала понять, что хочет сесть.

Её подложили под спину что-то плотное. И снова дали воды. Теперь она смогла напиться.

- Что… было?..

- Припадок у тебя был, - сказал Кавал. – Колотило тебя. Кричала… разное. А потом вдруг дышать перестала.

Вальда кивнула. Голова была пустая и гудела. Где-то в затылке собиралась боль.

- Духи из тебя что-то вытащили, - продолжал Кавал. – Но я не смог понять, что.

Вальда снова кивнула. Её казалось, что из неё вытащили вообще всё.

- Постой-ка, Кавал, - сказал Корож. – Раз мы все живые… хотя да, бабы ещё…

- Нет – сказал шаман. – Женщин можно не проверять. Предатель – Меш. Он ведёт ряженых. Они уже прошли поворот и сейчас будут здесь. Делайте огонь ярче…

Пока Корож расставлял бойцов по местам, Вальда продолжала сидеть и смотреть на всё совершенно отвлечённо, словно её это не касалось. Словно её самой тут и не было вовсе.

Какой-то шум обозначился за чёрной прорехой выхода. Шум, удары и вскрики.

Охотники, стоя полукругом, подняли луки; стражники занесли топоры.

Но ничего не происходило пока, а вскоре стих и шум.

Потом послышались тяжёлые медленные шаги. Из мрака показался наконечник копья с насаженной на острие рукавицей.

- Здесь свои! – крикнули снаружи.

- Какие ещё свои? – не поверил Корож, натягивая тетиву.

- С вами ли госпожа Вальда из Тикра?

- Во как…

Корож слегка ослабил тетиву, приопустил лук.

- А вы кто?

- Я Исаак, сын Гамлиэля! Отец отправил нас на поиск!

Вальда встала. Ноги держали едва.

- Спроси… как зовут… сокола.

- Что? – не расслышал или не понял Корож.

- Сокола… его сокола…

- Тут спрашивают – как зовут твоего сокола?

- Гордец! Моего сокола зовут Гордец!

- Это правда свои, - сказала Вальда и, чтобы не упасть, схватилась за Корожа.

Глава десятая. К ЖЕЛЕЗНЫМ ВОРОТАМ

- Здесь мы собрали более чем достаточно, - сказал Ний. – Ещё немного, и меня опять потащат на расправу. Купцы не любят проигрывать… Может быть, вообще уже достаточно? Я выиграл для вас больше, чем можно получить за меня как за рекрута или раба…

Он обвёл глазами сидящих. Аюби и Мантай смотрели в свои чаши с дымящимся молоком. Холк смотрел прямо в глаза Нию. Все молчали.

- Я понимаю, что денег много не бывает, - продолжал Ний. – Но здесь мы уже ничего не соберём. Надо или перебираться в Железные Ворота, или… или отпустите меня.

Аюби поставил свою чашу рядом с собой.

- Ты говоришь разумно. И ты просишь справедливо. Мы с кумом согласны с тобой… но, видишь ли, из-за задержки мы, как выяснилось, понесли немалый ущерб. Это другая справедливость, уже наша. Мы отправимся в Железные Ворота, и там ты сыграешь для нас ещё десять раз. На разных рынках. Это не вызовет подозрений. После этого ты будешь свободен. Согласен?

- Если я скажу, что нет?

- Тогда мы отпустим тебя сейчас. Но, как ты правильно сказал, здесь тебе лучше не играть. И на какие средства ты купишь лошадей и припасы на обратный путь?

Ний кивнул. Собственно, для себя он решение принял ещё до начала разговора.

- Согласен, - подтвердил он кивок словами. – В Железных Воротах я сыграю для вас десять партий. Постараюсь выиграть как можно больше. Но первую партию там я сыграю для себя. На случай, если нам всем придётся бежать.

- Разумно, - сказал Аюби.

- Но ты ведь не убежишь сам? – спросил Мантай как бы в шутку.

- Если бы я хотел убежать, то убежал бы здесь, - сказал Ний. – В этом хаосе легче затеряться.

- Ты сказал «хаос», - подал голос Холк. – Ты разве грек?

- Моя мать гречанка, - сказал Ний. – Я, кажется, говорил об этом.

- А ты умеешь читать и писать по-гречески?

- Разумеется.

- Очень хорошо, - сказал Холк. – Завтра я дам тебе письмо, его надо будет прочитать и написать ответ.

Ний молча кивнул.

- Вы спите, - сказал Холк. – Я покараулю.

Он встал одним движением – только что сидел, скрестив ноги, а вот уже во весь рост. Проверил, на месте ли пояс с акинаком, накинул на плечи подбитый мехом плащ и вышел из шатра.

Снаружи метался снег.

- Он вообще спит хоть когда-нибудь? – спросил Ний.

- Только на коне, - сказал Мантай и засмеялся.

Ний так и не понял до сих пор, какие отношения связывают Холка с Мантаем и Аюби. С этими двумя всё понятно: небогатые купцы, возившие товары из Алпана в Тикр и другие города царства – и обратно. Но Холк, он кто? Компаньон, попутчик? Страж? Точно не слуга… Задавать прямой вопрос почему-то не хотелось. Вот не хотелось, и всё. Может быть, завтра выяснится…

Царская дорога проложена была прихотливо: от Цареграда через Тикр и до крепостца Избыл в междуречье Инелея и Джаига; здесь она раздваивалась, одна дорога шла на восход через Джаиг, степи и дальше в Сугуду, Туран – и так до самого Цереса; другая почти поворачивала назад, загибалась к югу, пересекала Инелей неподалёку от впадения его в море – и дальше вела к Железным Воротам, Алпану, Техрану… Чем это объяснялось, никто толком не знал, говорили разное – и что отворот дороги на Тикр проложили много позже, а старыми и главными дорогами были как раз восходная и южная; и что такой изгиб объясняется близостью границ некогда дикой и разбойничьей Киммерии; и что в прошлом пошлины купеческие платили именно в Избыле, и был когда-то Избыл большим городом, равным Тикру, а то и поболе, но несколько нашествий разорили его; а может быть, стала маловодной речка, поившая город, - и высохло, превратилось в солончак, большое озеро, вокруг которого он был построен. Крепостец частью сохранился с тех давних лет, а частью был достроен уже при молодом царе Корохе…

Сейчас вокруг крепостца и под его защитой собралось целое становище – беглецы из Тикра с одной стороны и остановившиеся караваны с юга и восхода – с другой. Многие купцы предусмотрительно повернули домой, многие беглецы двинулись дальше, не дожидаясь вестей, – но не меньше двух тысяч человек жили в шатрах на пронизывающем ветру, всё ещё на что-то надеясь.

Каждый день к ним выходили из крепостца царские люди и говорили, что по-прежнему ничего не известно.

Как всегда в таких случаях, в изобилии расходились слухи, одни страшнее и нелепее других. Наверное, только Ний понимал, что действительность ещё нелепее и страшнее. Но он благоразумно помалкивал.

И опять же как всегда – шёл торг; кто-то сбывал товары, чтобы уйти налегке, кто-то покупал задёшево, надеясь, что опасности пролетят стороной. Большой ценностью были дрова – за ними приходилось ездить по два дня: день уходил на дорогу в оба конца, день на заготовку. Свой запас люди из крепостца не продавали ни за какие деньги.

И, само собой, во многих шатрах шла игра. Первый день Ний присматривался и прислушивался, потом начал играть сам. На третий день слава о новом умелом и удачливом игроке облетела всё становище. И, конечно, нашлись другие умелые и удачливые игроки, желавшие с ним сразиться. Так что сейчас кошели Аюби и Мантая сильно потяжелели…

Да, пора была двигаться дальше. Слишком умелых и удачливых игроков нигде не любят долго.

Утром, когда Аюби куда-то ушёл, а Мантай неторопливо упаковывал имущество, Холк принёс Нию письмо. Оно было написано на смятом и порванном посередине клочке пергамента – и, похоже, побывало в воде, многие буквы расплылись и едва угадывались.

Ний долго вчитывался, пытаясь понять.

- «Сердечный друг, очень долго нет от тебя…» - тут либо «писем, либо «знаков». – «Сейчас самое главное – точно знать, что…» - не пойму, - «…поскольку претендент лишён рассудка и не прислушивается к доводом советников. Он окружён…» - здесь опять не читается, - «…и я очень опасаюсь, что проникнет…» - тут просто дыра, - «…не совладать. Прошу тебя со всей осторожностью, но весьма решительно пресечь…» - не понимаю, - «…не останавливаясь ни перед чем. Напоминаю о твоей клятве. При самой крайней необходимости обратись к купцу Акболату из Тикра и предъяви ему свой…» - здесь вроде бы слово «запястье», но я не уверен. – «Сутех сейчас является самой большой опасностью для…» - всё, дальше ничего нет.

Ний надеялся, что ни лицом, ни голосом ничего не выдал.

- Сутех… - Холк произнёс это имя так, словно пробовал его на вкус. – Сутех… - и поскрёб гладко выбритый подбородок. – Ты знаешь, кто такой Сутех?

- Так звали соперника царя Додона, - сказал Ний. – Он вроде как египтянин. Куда потом делся…

Холк какое-то время смотрел вдаль.

- Ладно. Надо подумать. Пока не будем ничего писать.

Он забрал письмо, повернулся и ушёл, оставив Ния в недоумении.

Кто же ты, скиф Холк?..

Зима всё длилась и длилась. Об этом переговаривались испуганно и безнадежно, как о наступлении последних времён…

Правда, старый седобородый купец, с которым как-то прошли несколько переходов, говорил, что на его памяти был такой же год, когда лето вовсе не наступило – но тогда и небо было другим, серым, и солнце – кровавого цвета не только на закате перед большим ветром, но и в полдень; а уж луна… Сейчас же солнце светило ярко, но почему-то не грело.

На переходе через Инелей тоже было людно. Странно, что люди всегда вот так вот скапливаются в каких-то символических местах – на перекрёстке, на переправе… Дорога была пуста, а здесь – сотни шатров. Инелей стоял, лёд местами бугрился, по широкому проторённому пути – почти чёрному среди снежной белизны – туда и обратно свободно двигались и конные, и санные, и не надо было ждать лодок или плотов, - но вот поди ж ты – люди всё равно сидели и чего-то ждали.

Летом переправа была много выше по течению – там, где русло Инелея ещё не делилось на сорок рукавов. Зимой же шли здесь, по короткому пути, экономя два дня, а то и три.

Они впятером – Холк перед отъездом привёл ещё какого-то человека по имени Бедом и сказал, что он немой, – ведя в поводу вьючных лошадей, проехали сквозь становище, не задерживаясь даже для того, чтобы узнать какие-то новости, и спустились на лёд. Справа и слева днищами вверх лежали десятки лодок, с одного борта заваленные снегом, с другого – оголённые ветром и солнцем. Дорога по льду была короткой, дальше снова шла суша, но Ний знал, что это только остров, потом снова будет лёд и снова остров, и так много раз - и путь до того берега Инелея займёт целый день, а то и больше дня.

На одном из островов, обширном и низинном, с бескрайним замёрзшим озером, поросшим рогозом – весной, а особенно осенью здесь было не протолкнуться среди мириад перелётных птиц, - они увидели стоящие чуть в стороне от пробитой дороги шатры, присыпанные снегом; к шатрам не вело никакой тропинки, а на высоком шесте над ними болтался чёрный лоскут, знак мора. Холк придержал свою лошадь и долго смотрел на шатры…

Заночевать действительно пришлось на острове, узком, но высоком, горбом выступавшем над окружающей низиной. Здесь густо росли деревья, так что можно было и укрыться от ветра, и развести большой костёр. Собирая валежник, Ний заметил, что на нижних сучьях великанских, в два обхвата, ракит висели бороды сухих водорослей. Вот, значит, как поднимается при разливах вода… Он представил себе этот поток, и ему вдруг стало тревожно. Мысль зацепилась за какую-то другую, которая тут же спряталась, – но беспокойство осталось.

На высокий берег выбрались уже заполдень. Тут тоже стояли шатры, хотя и в меньшем числе, чем на том берегу. Их сразу обступили люди, желавшие узнать, что происходит и почему все всего боятся. Холк ехал впереди и отвечал, что никаких новостей нет, ни хороших, ни плохих. Просто никаких. Странным образом это людей успокаивало…

Здесь сделали привал, пообедали, купили лошадям зерна. Зерно было скверное, плохо просеянное, но хоть какое-то. Своё, доброе, уже было на исходе.

Их предупредили, что дальше по дороге попадаются алпанские разъезды, которые весьма суровы и могут не посчитаться с тем, что сами купцы – алпанцы. На что Холк ответил: любящим Митру не подобает опасаться людей царя.

И они двинулись дальше. Не меньше шести дней пути предстояло им…

18.

Только в санях Вальда вспомнила про свою больную спину. Рухнув в мягкое сено, она вытянулась и застонала, наконец-то разрешив боли выбраться из тех застенков, в которые удалось загнать её на время сборов. Сюмерге хлопотала над старшей, что-то подкладывая, что-то поправляя, а лошади бежали, и ритмичный стук восьми копыт мучительно напоминал то, что она услышала там, в пещере, в беспамятстве.

С ранней молодости не было у неё этих припадков…

А тогда – набухало над правым глазом, не болело, а именно набухало, потом подёргивалось лицо, сами двигались пальцы на руке и особенно на ноге – почему-то те, нижние, вели себя по-особому самостоятельно и после долго чувствовались как что-то неродное, приделанное.

Потом наступал момент, когда ей казалось, что вся голова полна мудрых песен, мыслей и слов, но все они кружились, не совпадая, но вот-вот должны были расположиться так, что весь их скрытый смысл станет доступен и вспыхнет внезапным пониманием всего на свете…

Но наступала темнота, не полная, а как бы сумрак, и в сумраке перед глазами возникали невероятные картины, узоры, орнаменты – такие, каких она никогда не видела и не могла видеть, потому что человеку не под силу их создать, такие изысканные и сложные. Так длилось, и длилось, и длилось – но рассеивалось, и уже нельзя было вспомнить ничего.

Нет, тогда она не теряла сознания и её не било в судорогах, как давеча, это случилось впервые… да и те случаи прекратились сразу после замужества, и Колушка, мир её косточкам, так и сказала, что именно мужа не хватало ей всё это время…

И вот теперь, после посещения Камня и прикосновения духов пещеры это обрушилось на неё снова, как будто пробив что-то неправильное внутри; так весенняя вода крушит ледяные заторы. Вальда понимала, что всё уже решила для себя, нужно было только признаться в этом.

- Что, матушка? – склонилась Сюмерге.

- Нет, - сказала Вальда. – Я молчу. Наверное, слишком громко думаю…

Сюмерге встала на колени и, придерживаясь за край саней, стала смотреть вперёд.

- Что там? – спросила Вальда.

- Всё хорошо, - сказала Сюмерге. – Едем…

Взамен лёгких ездовых саночек, оставшихся в Арушах – а может, и сгоревших вместе с домом, с Маклой и Колушкой, а может, пограбленных ряжеными, - Исаак купил в Яри простые крестьянские, крепкие, двуконные, но ехать в них можно было только на сене позади возчика. Сена навалили вдоволь, прикрыли его одной коровьей шкурой, другую дали, чтобы укрываться. Впрочем, мороз был невелик…

Дорогу от пещеры до Яри и первый день от Яри домой Вальда помнила смутно, как что-то давно прошедшее. Прощались с Корожем и другими охотниками… шаман Кавал куда-то сбегал и принёс весть, что множество ряженых во главе с ненастоящим Черномором действительно заманили в чащу, и там они будут блуждать по воле Лесовика до самой смерти, и что Сезган со своими людьми благополучно вернулся в зимнее становище… и Исаак рассказывал, как он со своим отрядом прятался в Яри буквально посреди ряженых, как его шпион узнал, когда и куда отправляются вооружённые люди, ведомые предателем Мешем – и имя Вальды прозвучало! – и уже не составляло труда пойти по их следам и беззвучно перебить почти всех ещё до подхода к пещере… но всё это действительно было давно и как будто в другой жизни. И сейчас, когда она была больна, слаба, устала, когда каждая косточка просила покоя – голова вдруг стала просветлённой и чистой, а то, что было в прошлом, казалось наваждением и мороком.

Камень или духи пещеры тому виной, она не знала, но что-то или кто-то вытащил из неё старую занозу – да даже не занозу, а целый клин…

Но она пока не позволяла себе думать об этом. Просто знала, что она уже не та, что ехала сюда. Совсем не та.

На четвёртый день пути, ближе к вечеру, Вальду сморил сон прямо в санях. И, когда её стали трясти и будить, она никак не могла понять, где она и что происходит вокруг.

Стоял шум: голоса, конское ржание, скрип снега, что-то ещё. Потом она смогла сосредоточиться на тревожном лице Сюмерге, которая тормошила её и шептала:

- Матушка, матушка, проснитесь! Да проснитесь же!..

- Да. Да-да. Я… Где мы?

- В дороге, в дороге. Ещё в дороге.

- Что случилось?

Наконец Вальда смогла приподняться и осмотреться вокруг. Горело множество костров, между ними сновали люди.

- Дурные вести, матушка. Тикр осаждают враги.

- Что?

Сонливость как рукой смахнуло.

- Какая-то армия подошла. Подгород сожгли. Эти люди оттуда. Ничего больше не известно, чья армия… в общем, ничего. Исаак пытается что-то выяснить…

- Помоги мне встать… Где он?

- Кто?

- Исаак.

- Не знаю. Где-то впереди…

Вальда с трудом села, потом выбралась из саней. Лошади хрустели овсом, возчик осматривал сбрую. Люди из отряда Исаака тоже обихаживали своих лошадей, притомившихся за долгий и быстрый переход. На костре грелся котёл, в него подкидывали снег.

Из темноты появился всадник. Это был Исаак – в распахнутом овчинном кофте, в огромной мохнатой шапке из волчины. Спрыгнул с коня, не глядя передал кому-то поводья, подошёл к Вальде. Посмотрел на Сюмерге. Она кивнула.

- Госпожа, - сказал Исаак, - главное вы уже знаете. Я нашёл знакомого. Он говорит, что перерезаны только основные дороги, по окольным можно пробраться почти к самому городу. Выше по Доне есть пристань…

- Которой владеет отец. Я знаю. Но сейчас зима.

- Конечно. Его люди там живут весь год, и если кто может нам помочь, то это они.

Вальда задумалась. Люди Гамлиэля, сторожа и перевозчики рабов… Да, эти должны знать все ходы и выходы. И они надёжны.

Посланные разведчики вернулись и доложили, что на пристани посторонних нет. В подтверждение к ним присоединился здоровенный кочевник с длинными вислыми, как у налима, усами. Они о чём-то поговорили с Исааком, после чего весь отряд двинулся в путь. Вальда встала в санях на колени и, придерживаемая Сюмерге, смотрела вперёд.

Сама пристань лежала на берегу, вытащенная из воды ещё до ледостава. Видно было, что там кто-то жил – снег был вытоптан, испещрён следами. Строения на берегу – несколько домов и амбаров – окружал высокий и плотный забор из брёвен, заострённых сверху. Видны были редкие головы, высовывающиеся с той стороны.

Что ж, это было неплохое укрепление…

Когда первые всадники приблизились к воротам, их открыли. Проём был очень узкий и низкий, видно было, как всадники протискивались в него, приникнув к холке коней. Сани не пройдут…

Сани действительно не проходили. Вальда и Сюмерге выбрались на снег, потоптались, разминая ноги. Возчик принялся распрягать лошадей, ему помогал выскочивший из ворот мальчик.

- Заходите, госпожа Вальда, госпожа Сюмерге, - сказал Исаак, - вас проводят, располагайтесь.

Он снял мохнатую шапку и подставил ветру бритую голову. В профиль он был вылитый отец – крутой скруглённый лоб, горбатый нос, выступающий подбородок, удлинённый затылок. Ещё бы бороду, и не отличить… Но бороду он не имел права носить, община ещё не приняла его обратно после того, как они с братом предали веру – хотя раскаяние их было искренним и чистосердечным… Всё влияние своё Гамлиэль использовал, убеждал, подкупал, пугал – нет, жесковыйные не смягчались.

Даже Вальду они готовы были принять в себя, а этих, споткнувшихся, – нет…

В доме было жарко натоплено и пахло подгоревшей кашей. Сюмерге помогла Вальде сесть на кожаную подушку, сама опустилась напротив. Им тут же налили горячего отвара из сухих яблок с мёдом. Вальда с благодарностью приняла чашу – и только глотнув и почувствовав, как потекло по жилам тепло, поняла, насколько устала.

Вошёл Исаак, присел на корточки.

- Ночью мы войдём в город, - сказал он. – Оказывается, это не так сложно. А пока грейтесь. И лучше поспите, Джар вас устроит.

- Хорошо, - сказала Вальда. – Что в городе? И кто его осаждает?

- В городе всё более или менее нормально, - сказал Исаак. – А вот с осаждающими сложность. Они называют себя хуртами – не знаю, что это такое… но на вид это просто окрестные крестьяне, кочевники… - он оборвал себя, закрыл глаза и сколько-то мгновений сидел так. – И солдаты.

- Солдаты? – Вальда не поверила услышанному.

- Да. Солдаты царя. Наши взяли двоих несколько дней назад, хотели хоть что-то выяснить. Но Айю говорит, что они были будто бы не в себе, словно опоенные чем-то. Их заперли, думали, что проспятся… Утром оба были мёртвые. Проглотили языки… В общем, ночью будем в городе, утром всё узнаем.

Он поднялся и стремительно вышел.

- Это не может быть правдой, - сказала Сюмерге, - матушка, скажите, что это неправда…

- Не может, - сказала Вальда. – Но мы же вместе были, вместе всё видели.

- Я вспомнила это слово, - сказала Сюмерге. – Хурты. Это когда…

Она вдруг замолчала и уставилась в пол.

- Это когда я убила Сенди, а шаман потом сделал так, что не я, а Корож.

- Да, - сказала Вальда. – По-моему, только мы с тобой это поняли.

- Сенди тогда и сказала это слово. Они, эти ряженые, себя так называют. Называли…

- Слова я не запомнила, - сказала Вальда.

- Я запомнила. Оно на что-то похоже… такое…

- Вряд ли это важно, - сказала Вальда. – Правда, давай поспим, пока есть возможность.

Она поманила Джара.

- Вспомнила! – подскочила Сюмерге. – Вспомнила, откуда слово. У меня была нянька-киммерийка, Саджан. Она рассказывала сказки. Там было… в общем, про то, что все мы живём во сне, но среди нас есть те, кто видит всё как оно есть. Они и назывались хуртами. И у них было своё царство – Хурт. Оно находилось здесь же, вот где мы есть, но нам его невозможно было ни увидеть, ни как-то почувствовать – лишь изредка оттуда долетают какие-то звуки и время от времени появляется что-то вроде тени – вот нет человека, а есть только его тень на земле…

- Хурты – это не сказка, - сказал Джар. – Я сам видел хуртов. Я из Киммерии. Но те хурты и эти – между ними никакого сходства… Пойдёмте, я покажу, где спать.

Впрочем, не спалось. Вальда отворочалась с час, потом встала. И тут же вскочила Сюмерге – она тоже не могла заставить себя уснуть. Они вышли из дому как раз тогда, когда поднялся непонятный шум.

Изнутри к забору приставлены были лестницы с площадками наверху. Видно было, что сколочены они недавно, на скорую руку и из свежего дерева. Понятно, подумала Вальда, когда тут держали рабов, дурным бы делом было ставить лестницы к стенам… Сейчас там стояли лучники, и Айю – тот самый, с налимьими усами – перекрикивался с кем-то по ту сторону стены.

Потом он тяжело спустился по перекладинам и подошёл к стоящему у ворот Исааку.

- Царский диперан, - сказал он. – Просятся обогреться. Четверо их всего, не угроза.

- За ними никого не видно?

- Так, чтобы успели доскакать, пока мы ворота запираем, – нет. А что за рощей – отсюда не видать.

- Ладно, впусти. Может, от него что-то узнаем.

Заскрипел ворот, и хлябь[1], сколоченная из толстых брусьев, медленно поползла вверх.

- Входите пешими! – крикнул Айя. – Коней в поводу держите!

Человек десять стояли полукругом, держа стрелу на тетиве.

Один за другим вошли четверо совершенно измождённых людей, закутанных в изодранное не пойми что. На ногах у двоих были просто шкуры, обмотанные ремешками. И лошади, которых они вели за собой – худые, хромающие, с ввалившимися боками…

- Фриян? – тихо сказала Сюмерге, и первый вошедший вздрогнул, как от удара. – Фриян!!!

Она бросилась к нему, и тот, уронив поводья, раскинул руки.

- Я остаюсь, - сказала Сюмерге упрямым голосом, словно заранее ожидая отпора.

- Хорошо, доченька, - кивнула Вальда. – Я бы на твоём месте тоже осталась.

Сюмерге посмотрела не неё подозрительно, ожидая какого-то подвоха.

- Я написала письмо отцу.

- Я передам. Если он ещё в городе, конечно.

- Он должен быть в городе.

- Тогда завтра его увижу. Езжай с Фрияном, и… счастья тебе.

- Пора, - сказал Исаак.

- Да, сейчас иду… Я велела двоим моим стражам сопровождать тебя. Хотела всех четверых отправить, но Эхир упёрся… Вот против этого не возражай, - Вальда подняла руку. – Фриян согласился, а ты должна его теперь слушаться.

- Спасибо, матушка, - сказала Сюмерге. – Я… я не знаю, что ещё сказать. Я вам благодарна… и чтобы у вас всё было хорошо. Чтобы все нашлись…

- Верь себе, - сказала Вальда. – У тебя чуткое сердце – верь ему. И ничего не бойся.

Они обнялись, потом Вальда резко отстранилась и пошла за Исааком, не оборачиваясь. От слёз тут же смёрзлись веки…

Ехать пришлось верхом и в полнейшей темноте. Вальда сидела в непривычном седле очень прямо, даже чуть откинувшись назад, перебарывая тупую горячую боль в спине. Ничего, говорила она себе, это недалеко, это недолго, терпи, и не так было, было куда хуже, ты совсем разнежилась и разленилась, просто не думай, что это какая-то новая боль, она всегда была и всегда будет, она всегда с тобой, она не предаст…

А вот я – предам.

Глава одиннадцатая. СТРАННОСТИ БЫТИЯ

- Наверное, какие-то задатки у меня были и раньше, - Акболат закончил чистить нож и воткнул его в столешницу. – Но я не придавал этому особого значения, потому что результаты не выходили за пределы обычного. Поговорив с человеком, я мог кое-что узнать сверх того, что он рассказал сам – откуда он родом, где бывал, говорит правду или что-то скрывает… в общем, ничего выдающегося. Теперь вот… Вероятно, ты оставила во мне открытой какую-то дверцу.

- Прости, пожалуйста, - Ягмара поджала губы.

- Не подумай, что в упрёк. Наверное, так даже лучше. Просто я всегда где-то в глубине себя опасался волшебства…

- И взял в жёны волшебницу.

- Это другое, совсем другое. Я всегда подозревал почему-то, что во мне есть какие-то запертые шкатулки. Наверное, что-то в детстве проявлялось – но меня нещадно пороли за какие-то шалости, и я никак не могу вспомнить, за какие. Отучали, я думаю. И отучили так, что я просто не могу вспомнить что-то конкретное, а вот страх, что во мне есть странные умения и я их нечаянно проявлю, – остался. Иногда во сне кажется, что вот-вот оно вспомнится… но нет. Так что спасибо тебе и за эту способность тоже, потому что теперь всё может пригодиться.

- Тогда… не можешь ли ты сказать, что сейчас с Нием?

Акболат задумался.

- Могу попробовать, конечно… А у тебя так и не получается вызвать его во сне?

- Нет. Он как будто ушёл… даже не знаю, как сказать… в туман, в тень… может быть, просто далеко. Впрочем, я посылала птиц – они не вернулись, хотя я просила их именно вернуться. Значит, там что-то есть такое, что мешает…

Акболат медленно кивнул.

- Я попробую. Это может занять довольно долгое время, не знаю, сколько. Но если я вдруг начну вести себя странно – ты сможешь меня оглушить или усыпить? Сразу убивать не нужно…

- Думаешь, это так опасно?

- Если там тень, то она чья-то. Могущественного колдуна. Такие не любят, когда за ними подглядывают. И могут ударить. Если насмерть, не страшно. Безумие страшнее.

- Тогда давай не будем рисковать. Попробую ещё что-нибудь придумать. Я ведь ещё так мало чего умею…

- Не старайся освоить многое. Твоя мать говорила, что лучше уметь мало, но хорошо.

- Да, мне она тоже так говорила… Но у нас ведь сейчас всё не так, как было недавно. Катастрофа, да? Так по-гречески?

- Катастрофа, - согласился Акболат. – Кстати, надо обсудить, что нам делать дальше.

- Тебе нужно как следует поправиться, - сказала Ягмара. – Ты ещё очень слаб.

- Я не говорю про сейчас. Я говорю про завтра.

- Да. Да, надо подумать. Надо разузнать как можно больше… Но вот сейчас ты знаешь всё, что знаю я. Как по-твоему, что происходит?

Акболат покачал головой.

- Моих знаний не хватает… Вернее, не так. Я могу на основе моих знаний дать слишком много объяснений. А это значит, что накопленные знания здесь бесполезны… Кстати, ты так и не вспомнила, что именно сделала с Черномором?

Ягмара покачала головой.

- Начисто не помню. Просто что-то такое сделала, чтобы он исчез, и он исчез. Какое-то время я ощущала его отсутствие в нашем мире. На его месте как будто зияла дыра, и из неё чем-то тянуло… нет, не могу объяснить. А дальше я занялась тобой, отвлеклась… В общем, я просто не знаю, где он сейчас и есть ли он вообще. Не чувствую ни его присутствия, ни его отсутствия. И нет уверенности ни в том, ни в другом…

- Будем надеяться, что в случае крайней надобности ты сможешь это повторить, - Акболат улыбнулся одними губами. – Поройся в себе. Сейчас нам нужно не столько оружие, сколько разведка. Птицы и звери – это очень хорошо, но вдруг ты сможешь проникать и в людей?

- Я даже сейчас могу, я же говорила. Правда, мне для этого надо оказаться где-то неподалёку от человека, чтобы потом связываться с ним…

- А видеть его глазами? Понимать сказанное вокруг него?

- Что-то мешает. Я могу удерживать это видение лепту-другую, потом всё расплывается. И потом… это очень тяжело, а я вымоталась… Впрочем, я изредка заглядываю во Фрияна. Кажется, они уже между Тикром и Цареградом, очень торопятся. А вот с Нием я сделала по-другому – и, наверное, зря. Впрочем, может быть… - она задумалась. – Да, наверное… Ний просто вошёл в какой-то туман, а Фриян с людьми удаляются от этого облака. Скорее всего, так.

- И что за туман, ты не понимаешь?

- Нет. Я его не вижу и не чувствую – но при этом он не даёт ничего разобрать. Птицы в нём тоже пропадают, я говорила.

- Ну вот давай с этого и начнём. Найди, как можно ещё видеть вдаль и понимать, что там происходит.

- Хорошо, отец. А ты иди рубить дрова. Тебе будет нужна вся твоя сила и выносливость. Я постараюсь сделать так, чтобы всё восстановилось как можно быстрее, но тело надо заставлять двигаться, чтобы оно могло принимать эту помощь…

- Займусь этим, дочка. Может быть, за работой и мысли свежие появятся.

- Может быть. Тогда я пойду покопаюсь в себе. Не беспокой меня и не беспокойся сам – это только со стороны выглядит страшно, а так… можно пережить.

Раскалённая золотая игла вонзается между бровями… это уже знакомо и ожидаемо – и не вызывает того ожога, как прежде, во всяком случае, можно продержаться какое-то время и не закрывать глаза… пламя бушует внутри черепа, но она же знает, что это не смертельно, что это только кажется, что…

Держаться. Держаться.

Осмотреться.

Понять.

Но всё застит пламя, и действовать можно только на ощупь.

Это?

Нет.

Может быть, это?

Нет.

И ещё раз.

И ещё…

Кончается дыхание. Кончается терпение.

Это.

Да, это.

Как будто – свиток с письменами – стремительно – разворачивается – перед внутренним взором – и пожирается пламенем… пожирается… пламенем…

Всё.

Игла исчезает.

Теперь - тьма. Тьма. Темнота и холод.

И покой.

Когда Ягмара выползла из шалаша, стояли сумерки. Да, в холме всегда было светло, но ночь и день различались. Сейчас точно была ночь.

Отец и Атул играли в шатранг. Доску нарисовали на шкуре, а фигурки не так давно вырезал Пичай. Его научил играть и приохотил к игре Атул, и мальчик уже двигал фигуры осмысленно. Но всё-таки по-настоящему Атул обрадовался, когда в лице Акболата обрёл настоящего соперника.

Теперь они часто проводили время за игрой.

Ягмара ощутила досаду – вместо того, чтобы развивать тело, отец занимался глупостями. И тут же одёрнула себя. Шатранг развивает ум, это давно известно всем. Конечно, надо совмещать. А за упражнениями тела следит Атул, врач, и он, наверное, просто не даёт отцу переутомляться…

Отец сделал ход своим советником и взял советника Атула. Атул долго смотрел на доску, положил своего раджу и встал.

- На сегодня достаточно, - сказал он. – Спасибо тебе.

- Тебе спасибо, - сказал Акболат. – Давно не получал такого удовольствия. Кажется, я по-настоящему начинаю понимать игру. Раньше я просто изучал партии мастеров и подражал им…

- Да, ты играешь, как поёшь, - сказал Атул. – Возможно, я тоже научусь так, играя с тобой. А вот и госпожа…

Отец обернулся, вскочил, быстро подошёл к Ягмаре.

- Ты так долго…

- Правда? – удивилась Ягмара. – А мне казалось, наоборот – быстрее, чем раньше.

Отец покачал головой.

- Уже почти утро.

- Вот оно как… Но я, кажется, нашла то, что нам надо. Я пока не буду рассказывать, сначала попробую. Мне надо быть одной. Я уйду в лес… попозже. Днём. Вы все будете меня охранять. Ну и потом, может быть… ладно, что потом – то потом. Ложитесь спать, завтра вам могут понадобиться силы. И я тоже посплю…

Сначала Ягмара разослала лис и ворон проверить, нет ли в округе кого постороннего. Лисы унюхали медвежью берлогу, которая им раньше не попадалась, и чей-то давний труп под снегом – но больше ничего нового не обнаружилось. И только после разведки все, кроме Цецы, вышли из холма.

- Ты будешь рядом со мной, - сказала Ягмара Шеру. – Ничего не делай, просто следи, чтобы всё было в порядке.

Шеру с сомнением наклонил голову, но промолчал.

Они отошли от холма шагов на пятьсот, пока Ягмаре не показалось, что место подходящее. С виду оно не отличалось от прочих уголков леса, но что-то особое в нём было.

- Отойдите от меня так, чтобы видеть, потом отвернитесь и следите за всем вокруг, - сказала Ягмара. – Я не знаю, чего ждать… в общем, просто охраняйте меня. Если через час я вас не позову, возвращайтесь сами. Отец, в случае чего – все решения на тебе, договорились?

- Хорошо, дочка. Ты… поосторожней, ладно?

- Извините, госпожа, - сказал Атул. – Вы сами говорите – в случае чего… Как мы попадём обратно в холм?

- Со мной на руках, - сказала Ягмара. – Холм вас впустит и выпустит. Даже если я буду мёртвая. Впрочем, до этого вряд ли дойдёт… хотя… не знаю. Всё, расходитесь, - они сердито притопнула лыжей.

Они шли в разные стороны, оглядываясь – отец, Атул и Пичай. Пичай выглядел особенно встревоженным.

Хороший мальчишка, подумала вдруг Ягмара. Такого бы братика…

Ух как бы она его гоняла!

Потом она вынула из ножен нож. Тот самый, из синего железа, закалённого в тёмном пламени…

Задрав выше локтя рукав кожуха, она косо погрузила нож в предплечье – туда, где самая тонкая кожа и нет жил. Нож вошёл легко, хищно, не причиняя боли. Кровь потекла по клинку.

- Ищи брата, - сказала Ягмара.

Она вынула нож из ранки и, держа в обеих руках перед лицом, стала всматриваться в узор, рисуемый кровью на стали.

Сначала ничего не происходило. Потом Ягмара поняла, что её руки – это не совсем её руки. Они были чьи-то ещё. Чуть позже это ощущение перебралось на грудь и живот, потом на лицо…

И она стала видеть не только своими глазами и слышать не только своими ушами.

Ещё сколько-то времени ушло на то, чтобы суметь перестать видеть окружающий лес…

…Справа были белые по пояс горы, а слева море накатывало тёмно-серые валы на заледенелый берег. В волнах перекатывалась снеговая каша. Перед нею горел костёр из белого просоленного топляка, пламя похрустывало. Сбоку подошёл Ний, сел на корточки, протянув руки к огню.

- Сейчас принесут, - сказал он.

Тот, кто сейчас был отчасти Ягмарой, кивнул. Ний стал городить вокруг костра стенки из камней. Он был такой же худой, как Ягмара его помнила, а может быть, ещё худее. Голова была недавно обрита и только начинала обрастать. Потом она увидела на шее его красноватую полосу и красное воспалённое пятно под левым ухом – увидела потому, что Ний потёр пятно пальцами.

- Болит? – спросила она. Вернее, спросил тот, другой, сидящий на берегу.

- Нет, не болит. Но чувствую.

- Долго не проходит.

- Да. Ладно, затянется когда-нибудь…

Он встал и шагнул к берегу. Сидящий повернул голову: теперь он смотрел на море, а на фоне моря Ний забирал у незнакомого мальчишки здоровенную тупоголовую рыбину; чешуя рыбины отливала тёмно-красным и золотым.

Ний вернулся к костру, палкой разбросал дрова и разровнял угли, потом через костёр протянул руку:

- Нож дай.

Сидящий протянул ему нож рукояткой вперёд.

Когда Ний коснулся ножа, в глазах Ягмары всё перекрутилось. Теперь она была Нием, а перед нею сидел весь в меховой дохе и меховых сапогах бритоголовый скиф. За спиной скифа двое в персидских кофтах кормили лошадей…

- Что с тобой? – спросил скиф. – Ты как будто духов увидел.

- Да? – Ний выпрямился, глядя только на нож. – Нет. Всё нормально…

- Я же вижу, - сказал скиф (Холк – узнала Ягмара его имя).

Ний ничего не сказал, бросил рыбину на снег и буквально в три движения разделал её, оставив на земле хребёт с внутренностями и шкуру. Потом аккуратно расстелил на углях мясо. Сел.

- Слушай, Холк, - сказал он. – Пусть нож будет у меня. Ты же знаешь, я не убегу.

- Я знаю, что не убежишь, - согласился Холк.

- Просто это всё, что у меня осталось.

- Мужчинам не подобает привязываться к вещам, - медленно процедил Холк.

- То-то вы кладёте вместе с мёртвыми всё их богатство, - сказал Ний.

Холк вдруг захохотал, запрокинув голову. Потом резко прервал смех.

- Хорошо, - сказал он. – Твой нож был – твой и останется. Я верну его тебе в Железных Воротах, когда ты поедешь назад. Хорошая вещь… - и протянул руку.

Ний вложил в протянутую руку нож, и мир снова перевернулся…

Ягмара изо всех сил зажмурила глаза, а когда открыла, перед ней был только заснеженный лес и озабоченное лицо Шеру.

- Всё хорошо, - сказала она ему.

Посмотрела на руку. Кровь не текла – и даже рана почти затянулась.

- Вррать, - сказал Шеру.

- Никогда, - ответила Ягмара. – Зови отца.

Шеру ускакал в снежном облаке; огромные пушистые штаны его развевались при прыжках.

- Эгей! – закричала Ягмара и замахала рукой. – Возвращаемся!

Первым подбежал Пичай.

- Госпожа?..

- Всё получилось, братишка. И зови меня сестрой, ладно?

- Так уж прямо сестрой, - сказал он. – Чего это вдруг?

- Да вот так мне подумалось, что было бы хорошо. По рукам?

И она подставила ладонь.

Пичай стянул рукавичку и звонко хлопнул сверху своей ладонью.

- Годится, - сказал он. – Но тогда ты должна меня слушаться.

- Буду стараться, - сказала Ягмара. – Но и ты меня. Я старшая.

- Это само собой, - солидно кивнул Пичай.

Атул и Акболат подошли одновременно.

- Ну, что? – спросил Акболат.

- Получилось, - сказала Ягмара. – Ний жив и здоров – и вроде как на воле, хотя и не совсем. В общем, он идёт к Железным Воротам, а оттуда должен вернуться сюда. С ним какие-то незнакомые. Я не поняла полностью, почему он идёт с ними, там дорога, проводник не нужен… но он идёт. Главное, я теперь знаю, как и что могу увидеть, – и никакой туман не помеха. Конечно, и подготовка займёт какое-то время, и чтобы снова пустить орлов… но это уже преодолимо. Главное, что это возможно. Идёмте домой, это надо отпраздновать…

И тут она поняла, что уже какое-то время не слышит ворон и не видит ничего их глазами. Внутренний её часовой, который должен был сообщить о потери связи, тоже, наверное, был слишком обрадован новостями о Ние…

Она внутренним взглядом обежала лис. Лисы были на местах, всё видели и слышали. Вот они все дружно подняли головы и стали прислушиваться к чему-то, что доносилось сверху…

- Быстро домой, - сказала Ягмара. – Бегом. Просто совсем бегом. Я последняя, меня не ждать…

- Что?.. – начал было отец, но Ягмара только посмотрела на него – и снова обернулась вовнутрь себя, ловя то, что видели лисы.

Ноги, впрочем, сами несли её по следу.

Они добежали как раз тогда, когда лисы увидели в просвете между ветвями чёрные хищные крестики.

Ягмара открыла вход в холм, пропустила всех – но прежде чем скрыться самой, подняла снежный вихрь. Это заняло лепту-другую, и вот уже вокруг метель, ветер взвывает в кронах, летят обломанные ветки – но в последний миг перед тем, как полностью скрыло небо, она увидела несколько странных силуэтов: птиц, а может, не птиц, с крыльями как у летучих мышей, с торчащими лапами, с длинными головами, чёрных, неуклюжих на вид, но летящих стремительно…

Метель подхватила их и унесла.

Ягмара закончила рисунок. На шкуре получилось лучше, чем на песке.

- Вот так они выглядят, - сказала она.

- Это они, - сразу сказал Пичай. – Точно такие у нас на деревьях сидели. Здоровенные, больше гусей.

Цеца тоже подошла, посмотрела, покачала головой и отошла, ничего не сказав.

Акболат рассматривал рисунок долго.

- Что-то подобное я где-то видел, - сказал он наконец. – Надо вспомнить… Да, точно. В одной арабской книге. Птица ха-рухх, или просто рухх. Живут на острове в Аравийском море. Правда, арабы описывают их как гигантов, которые охотятся на слонов, а птенцы их голые, длинноногие и в два раза выше человека… Но рисунки очень похожие на твои. И да, ещё эти ха-руххи умеют красть у людей разум – весь или частично… У индийцев есть такая птица гаруда, они служат ездовыми птицами одного из их главных богов, Вишну. Нарисованы гаруды совсем иначе, но индийцы и верблюда рисуют так, что никогда не подумаешь, что это верблюд. Интересно, интересно…

- Если они живут в Аравии и в Индии, то как они попали к нам, да ещё зимой? – спросила Ягмара.

- Хороший вопрос… Впрочем, появились они, как я понимаю, ещё летом, ближе к осени – но вот почему не подохли зимой?.. Конечно, это не простые птички, но им тоже надо что-то есть. И холод, они к нему не приспособлены… хотя – кто знает? Может, на родине они живут высоко в горах? Кто-то мне говорил, что птиц надо просто хорошо кормить, а холода они не боятся вовсе. И если они могут отнимать разум у человека, то могут и у зверей – а потом просто подождать, когда зверь подохнет, и насытиться. Да, так можно и перезимовать…

- Но как они появились у нас? Опять Черномор?

- Вот не похоже это на Черномора, не его образ действий… с другой стороны, помнишь то нашествие птиц в городе вокруг храма? Нет, сейчас я не могу ответить на твой вопрос, надо читать книги – к чему такое поведение птиц, кто ими повелевает?..

Атул кашлянул. Все посмотрели на него.

- Несколько лет назад мне пришлось побывать в горах Киммерии, - сказал он. – Я писал труд о применении каменной смолы, и мне нужно было своими глазами увидеть, как её добывают. У нас был проводник, хотя и местный житель, но пришлый. Очень интересный человек, когда-нибудь я о нём расскажу, если окажется к слову. Он последний живой мужчина из своего народа, который назывался «тарсы», а их родина, Тарсида, находилась за Столпами Геракла. Она погибла, сползла под воду, как город Куш на Тёплом озере в Сугуде – может быть, слышали об этом…

- Да, - сказал Акболат. – Слышали.

- Так вот, в Тарсиде поклонялись пятерым богам: Богу Рыб, Богу Зверей, Богу Пауков и Богу Птиц. Пятый был неназываемым… Мой проводник говорил, что родина его погибла потому, что боги поссорились между собой – а поскольку каждый из них мог проникать в головы и людей, и тех тварей, которыми владел, то началось невероятное и неописуемое безумие. К конце концов неназываемый погрузил четверых в спячку и, обрушив берег, уснул сам. Бог Рыб спит на дне в развалинах своего храма, Бог Зверей – на северном острове в дубраве, Бог Пауков – в каких-то древних подземельях, а неназываемый – в месте, которого нет. Наконец, Бог Птиц, как мне сказал проводник, спит на ветвях исполинского тысячелетнего дерева в наших местах, где-то между Инелеем и Джаигом…

- Уже, наверное, не спит… - протянул Акболат. – Уже, наверное, отмахивается от тех, кто хочет его разбудить…

Глава двенадцатая. ТАЙНЫ ЖЕЛЕЗНЫХ ВОРОТ

И вчера, и сегодня низкие тучи летели над головами с моря и окутывали горы, скрывая их от взора, и слышно было, как там, в горах, гремят грозы. Потому ранним вечером пришлось остановиться: текущая с гор речушка превратилась в бурный поток, ворочающий камни. Ледяные наросты образовывались на камнях, напоминающие когти и гребни драконов…

Шатёр поставили на поляне, окружённой орешником. Среди старой травы уже вовсю лезла новая, и на неё кони накинулись с жадностью.

Невдалеке слышались песни и смех – кто-то решил с пользой воспользоваться вынужденным привалом. Аюби произвёл в уме вычисления и сказал, что там, наверное, остановились армяне, потому что сегодня у армян большой праздник. Мантай согласился с ним, добыл из поклажи предпоследний, початый уже, мех с вином – и отправился на пение. Аюби помешкал, но потащился следом.

Холк и Ний остались сидеть у костра. Холк шкурил добытого по дороге старого зайца, Ний сходил за водой и повесил котёл над огнём.

- Так что это всё-таки было? – спросил Холк, вытирая нож и вкладывая его в ножны. – Тогда?

Ний помедлил.

- Не знаю точно, - сказал он. – Похоже, Ягмара пытается найти меня.

- Твоя невеста?

- Да. Раньше мы разговаривали во сне, но в один из дней это прекратилось. Наверное, я ушёл слишком далеко…

- Разговаривали во сне?

- В каком-то смысле. Она могла мне говорить, а я ей – только писать. Ну, представлять, что пишу. Тогда она меня понимала.

- Никогда не слышал о таком. А при чём тут нож?

- Нам отковали два ножа из одного металла. Один металл, один мастер… Наверное, она как-то это использовала.

- Она что – ведьма?

- Нет, волшебница. Она дочь Бекторо – если ты знаешь, о ком речь.

- Слышал кое-что… Да, это интересно.

Он замолчал и подбросил в огонь пару-другую поленьев.

- Значит, ты считаешь, дело в ноже?

Ний подал плечами:

- Это единственное, что пришло в голову. Но, может быть, ничего и не было, а мне просто очень хотелось, чтобы было…

- Что-то определённо было, - сказал Холк. –Прикосновение. Тут, - он показал на лоб, - и тут… - поднёс руки к глазам и стал на них смотреть, как будто раньше не видел. – Руки были другие… не эти. Знаешь что. Возьми этот нож. Он твой, и с ним что-то не ладно. Пусть будет у тебя. Я не снимаю с тебя слова дойти до Железных Ворот и там сыграть… хотя и не буду тебе препятствовать, если ты сейчас возьмёшь лошадь и отправишься назад. Я не хочу, чтобы Бекторо и её дочь были злы на меня.

Ний помолчал.

- Я пойду с вами и сыграю, - сказал он. – Я дал слово.

Вода закипела. Холк бросил в котёл куски зайчатины и щепоть коричневого порошка, который достал из кожаного мешочка, притороченного к поясу. Потом отвязал от пояса ножны и, явно стараясь не прикоснуться к самому ножу, подал их Нию.

Ний, кивнув, принял нож, обнял пальцами рукоятку. Нож молчал, но казался тёплым…

- Что-то видишь? – спросил Холк.

Ний отрицательно покачал головой.

- А я тогда что-то видел… только не понял, что это было.

- Я тоже, - сказал Ний. – Наверное, она ещё не умеет этим пользоваться по-настоящему, только пробует.

- Если она сумеет связаться с тобой, скажешь мне?

- Скажу, - Ний пожал плечами. – Почему нет?

- А она сможет исполнить поручение? Если ты ей всё объяснишь, конечно. Она в Тикре?

- Нет, - сказал Ний. – Если бы. Она в месяце пути от Тикра, в совершеннейшем безлюдье…

- Жаль, - сказал Холк. – Тогда, получается, и ты не в Тикр отправишься?

- В Тикр, но сначала заеду за ней. Это… долго. В Тикр мы попадём уже совсем весной.

- Скверно…

Холк задумался. Ний обстругал толстую ветку, помешал в котле.

- Ты хотел со мной что-то передать? Письмо?

- Нет, письмо не в Тикр. Да письмо я и с караваном отправлю. Правда, его нужно ещё написать, а я никак не могу сообразить, что писать… Нет, мне нужно разыскать в Тикре одного человека и забрать у него то, что я оставлял на хранении. А потом отдать это другому человеку. Но ты будешь там не скоро…

- Да и буду ли вообще… - медленно сказал Ний. – Я встречался в Тикре с верховным магом. Он сказал, что мне суждено скитаться по свету в поисках дома, но никогда его не найти.

- Верховный маг? – переспросил Холк. – Бехдин Кируш?

- Да. Ты знаешь его?

Холк кивнул. Потом добавил:

- Ему и нужно передать… предметы. Но теперь я понимаю, что это не должен был делать ты. Ахура Мазда отвёл моё дурное намерение. Всё могло очень запутаться…

Больше они об этом не говорили.

Мантай и Аюби вернулись с армянского праздника заполночь, помятые, усталые, но очень довольные. Ний проснулся от шума их появления, убедился, что всё в порядке, и снова уснул. Засыпая, он видел Ягмару – но как будто издалека, сквозь туман. Она подавала ему какие-то знаки, но понять, что она хочет, было невозможно. Он представил себе кусок пергамента и написал, что через несколько дней будет в Железных Воротах, сколько-то дней пробудет там, а потом отправится в обратный путь со всей возможной скоростью.

Утром его разбудил Холк. Приложил палец к губам и поманил из шатра. Накинув драную козью куртку, Ний вышел и двинулся за скифом. Они остановились на краю зарослей орешника, глядя на берег и дорогу.

Вода ещё не спала, но в реке по пояс и по грудь толпились люди. Много людей. Взлетали и падали топоры и молоты. С того берега уже были брошены балки, их крепили к сваям – и на ещё даже не закреплённые начинали класть настил. Мост возникал на глазах. А на том берегу, развернувшись, стояло войско. Воины одеты были не по-боевому, а по-походному, в стёганых халатах до пят, с перекинутыми через плечо тюками. Только считанные конные облачились в доспехи…

Была бы волшебная шапка, подумал Ний, а так – слишком далеко, чтобы что-то рассмотреть. Просто войско. Без знамён…

И тут как бы в ответ на его мысли над головами пеших поднялось знамя. Оно висело на перекладине, чуть покачиваясь. Чёрное по краям, красное в центре, и чей-то лик, не разобрать.

Холк издал странный звук. Ний посмотрел на него.

- Ты видишь, что на знамени?

- Нет, - сказал Ний. – Пытаюсь рассмотреть, но не по глазам.

- В общем, там то же самое, что у тебя на голове, - сказал Холк. – Круг, а в нём козлиная маска… Что-нибудь понимаешь?

- Пожалуй, одно, - сказал Ний. – Мне надо держаться от них подальше.

- Я тоже думаю, что надо уйти в горы, - сказал Холк. – Нашим друзьям вряд ли что-то угрожает, отбирать у них уже нечего… Пошли.

Потом подумал и добавил:

- Лошадей берём всех.

Примерно через полчаса пути по пологой, но извилистой и каменистой тропе они оказались на лысой вершине пригорка. Отсюда открывался вид и на переправу, и на дорогу, и на берег. Вдали, в море, виднелись корабли. Много кораблей. А по дороге двигалось войско. Впереди шёл конный дозор в полсотни всадников, а за ним – нескончаемые колонны пеших воинов. Солнечные лучи проникали через разрывы в облаках, играя на полированных шлемах и медной окантовке щитов. Щиты были овальные, заострённые книзу. Воины не шли шагом, а мерно бежали – даже на таком расстоянии слышался дружный топот сапог и отрывистое пение. Над каждой колонной развевался стяг. Стяги были разных цветов, и невозможно было разобрать, что на них изображено.

- Шесть человек в ряду, пятьдесят рядов, - сказал Холк. – Каждая колонна – по триста. На этом берегу семь колонн, за мостом ещё множество. Даже боюсь предположить, сколько их будет всего.

Когда прошли первые десять колонн, потянулись военные машины. Каждую везла четвёрка или шестёрка мулов. Машины были разобранные, и понять, что они собой представляют, было трудно – особенно человеку, от армии далёкому. Похоже, Холк был не из таких.

- Баллисты и онагры, - сказал он. – Для сражений в поле. Осадных машин не вижу. Возможно, будут в обозе…

- Ты можешь сказать, чья это армия? – спросил Ний.

- Такие щиты я видел только у колхов, - сказал Холк задумчиво. – Но что колхам делать по эту сторону гор? И я никогда не слышал, чтобы у них были военные машины – кроме таранов. Подождём ещё.

- Торопиться нам некуда, - сказал Ний.

- Есть куда, - мрачно сказал Холк. – Только вот возможности – никакой…

Вслед за длиннющей колонной военных машин показалась конница. Лошади не были одномастными, но всадники были одеты в одинаковое синее, с синими ниспадающими плащами. Они сидели прямо, уперев ноги в ременные петли. Длинные копья несли на себе яркие разноцветные флажки.

- А вот это гирканцы, - сказал Холк. Гаргассары, люди-волки. Наёмники. Хорошие воины, очень опасные. Но любят пограбить. Если увидят обоз, забывают о битве. На этом их часто ловят… Смотри, смотри!

Но Ний не мог видеть так далеко и чётко, как скиф.

- Что там?

- Переходят через мост, видишь?

- Пока нет.

- Похоже, командующий. Или даже царь.

Когда эта колонна приблизилась, Ний сумел рассмотреть получше. И коней, и всадников покрывала броня. Вместо копий в руках конников были топоры на длинных древках. Во главе колонны ехали несколько всадников с пустыми руками в высоких пурпурных шапках и пурпурных плащах…

- Похожи на персов, но не персы, - сказал Холк. – Персидские командующие верхом не ездят, а только на колесницах. Другим же воинам не положен пурпур…

Эту колонну конницы он оценил примерно в восемьсот всадников.

За ними пошли окованные медью колесницы. Каждая была запряжена четвёркой лошадей, и в каждой сидели воины с луками.

- Колесницы только лёгкие, - сказал Холк. – Похоже, сделаны недавно и на скорую руку. Нет, это не персы. Но кто тогда?

- Сутех, - сказал Ний.

- Сутех… - повторил Холк. – Да, может быть, что и Сутех…

Дальше снова пошла пехота. Это были наверняка греки – судя по гребнистым шлемам и большим прямоугольным щитам. Греков прошло человек восемьсот. За ними ехали повозки с причудливыми медными котлами.

- Сифоны, - сказал Холк. – Для метания огня.

- Откуда ты всё это знаешь? – не удержался Ний.

- Судьба носила, - сказал Холк. – Я думаю, нам нужно искать другую дорогу в Железные Ворота. Надо попасть туда как можно скорее. И так, чтобы не попасться разъездам.

- Думаешь, есть такая дорога?

- Ну, тропа…

Проехав ещё немного в гору, они обнаружили небольшое, на десяток домов, селенье со сторожевой башней. Поговорив с пастухами, Холк сторговался – отдал одну из лошадей за то, что их проведут к городу окольной тропой. Проводником вызвался пожилой жилистый шемаханец с покрытым оспинами лицом. Уже к вечеру они оказались в виду города, довольно высоко над ним. Проводник сказал, что дальше тропа неверная, и лучше спускаться в светлое время. Холк подумал и решил, что идти надо сейчас.

Спуск действительно оказался очень труден, обмякший от талого снега и дождя щебень расползался под ногами, лошади срывались – и всё же обошлось без сломанных ног и разбитых голов. Остановились в роще, от которой уже виднелись огни над воротами, служившие также и маяком для кораблей.

Маленький костерок развели в лощине, чтобы не привлекать внимания. Было не холодно, но промозгло. В ранних сумерках распростились с проводником и двинулись к городу.

Ний ожидал, что от приближения к родным местам должен испытать хоть какую-то радость, но наоборот – становилось грустно. И чем ближе к воротам, тем грустнее.

Обычно на ночь ворота запирались, поэтому перед ними скапливалось немало путников. Сейчас не было никого, и ворота стояли распахнутыми настежь. И на стене, тянущейся от ворот к горам, не стояли дозорные. Ту часть стены, что шла к морю, отсюда видно не было.

- Как бы плохого не случилось… - пробормотал Ний.

Холк молча кивнул.

Заворотная площадь с базарными рядами была пуста, окружающие дома темны. Стояла оглушительная тишина. Копыта стучали по светлой каменной плитке, и звук возвращался, отлетая от стен, будто бы даже громче и раскатистей. Но не было никаких следов учинённого насилия – ни мёртвых на улицах, ни разбросанных вещей, ни сорванных с петель дверей… Город будто бы спал.

- Нам направо, - сказал Холк.

Они свернули на узкую улочку, всю состоящую из каменных заборов высотой со взрослого человека. Ний смотрел поверх заборов, но и здесь не находил никаких следов грабежей и убийств. Даже развешенные на просушку холсты и одежда так и висели на верёвках, никем не потревоженные.

Холк хорошо ориентировался в лабиринте улочек и переулков и вёл уверенно к известному ему месту. Потом улица пошла ступенями вверх, пришлось спешиться и помогать лошадям взбираться по узким ступеням. Вскоре они выбрались на округлую площадку с фонтаном посередине. Струи воды мерно журчали. Площадка была огорожена сплошным забором с тремя деревянными калитками. Холк подошёл к одной и трижды ударил медным кольцом по хляби. Звук разнёсся – и вдруг ему ответил петушиный крик. Тут же, нарастая, как горный обвал, залились петухи по округе. Казалось, что их десятки – сотни – тысячи… Отозвались заполошным лаем собаки. Сквозь этот гвалт не слышно было, как с той стороны калитки кто-то подошёл, – просто в смотровой дырочке мелькнул глаз. Потом калитка открылась. Холк вошёл и кивнул Нию: за мной.

Хозяин дома был невысок, пузат и чудовищно заспан – половину его лица покрывали вмятины, красные и белые вперемежку. Он поплотнее запахнул войлочный халат, повернулся и поплёлся к дому, стоящему в глубине сада. В саду серели ноздреватые опавшие сугробы – снег пополам с палой листвой. Здесь путники расседлали и привязали коней. Кони недавно пили из ручья, а с едой могут и подождать.

В доме пахло пыльными коврами и сушёными фруктами.

- Что здесь происходит, Никодим? – спросил Холк.

Хозяин молча покачал головой и стал разжигать очаг. Руки его плохо слушались, он чуть не уронил лампаду с огнём. После зачерпнул воды из большого грубого пифоса, стоявшего в углу, повесил в очаге котелок. Всё так же, не произнеся ни слова, поставил на низкий столик три медных канфара, сходил в другую комнату, принёс запечатанную воском небольшую амфору, снова ушёл и вернулся с блюдом, на котором лежал наломанный хлеб и половина комка овечьего сыра. Достал с полки два кувшинчика – с маслом и уксусом, догадался Ний. Всё это он делал медленно и как-то отстранённо, механически, словно мыслями был где-то совсем далеко. Вспомнив что-то, опять пошёл в другую комнату, принёс кувшинчик побольше и серебряную пузатую баночку с крышкой. Из баночки он насыпал в канфары по щепотке красного порошка, потом из кувшинчика налил немного мёда. Вода закипела. Длинным черпаком разлил по канфарам воду – примерно до половины. Отковырял с амфоры воск и стал лить в кипяток густое почти чёрное вино. Сразу распространился умопомрачительный запах.

- Пейте и ешьте, - сказал Никодим. – Я с вами. Поговорим после.

Ний отхлебнул глоток. Вино, мёд, корица, какие-то травы… После третьего глотка по телу пошёл жар.

- Ты добавил сомы? – спросил Холк.

- Совсем немного. Нужно, чтобы голова была ясной.

Сому, Ний это знал, использовали маги для общения с богами. Если выпить несколько чашек отвара это травы, наступает восторг и просветление. А тут вот, значит, как… просто утренний напиток.

Он обмакнул кусочек хлеба в уксус, потом в масло, отломил сыр, стал есть. Вдруг понял, что даже после долгого утомительного перехода чувствует себя совсем свежим, и даже есть не очень хочется. Сома, говорите…

Надо запомнить.

Никодим ещё раз подлил им вина с мёдом и кипятком, но уже без порошка.

- Что произошло здесь, Никодим? Хотя нет, расскажешь чуть позже. У тебя ещё остались царские голуби?

Никодим молча кивнул.

Холк достал из-за пазухи маленький листок пергамента, подал хозяину:

- Отправь это прямо сейчас. Потом я напишу ещё одно письмо.

- Хорошо, - сказал Никодим. – Пока отдыхайте, я скоро вернусь.

- Постараешься сыграть уже сегодня? – спросил Холк Ния, когда хозяин вышел. – Просто мне очень нужны деньги, и как можно быстрее.

- Ты думаешь, сегодня рынок соберётся? – сказал Ний. – И кто-то захочет играть? И вообще неизвестно, что происходит в городе.

- Да думаю, ничего особенного. Всех сморил тяжёлый сон. Сейчас они проснутся и побегут по своим делам.

- Хорошо, если так.

- Не сомневаюсь. Будут обалдевшие, но счастливые. Самое время для игры.

Скоро вернулся Никодим, кивнул Холку:

- Сделано.

- Хорошо. Расскажи, что ты сам видел, своими глазами.

- Сначала всё было как обычно, потом прибежал один из моих мальчиков, сказал, что через Южные ворота проходит войско. Я пошёл смотреть. Воины проходили быстро, не задерживались. Я насчитал примерно двенадцать тысяч, из них две тысячи конных. Из разных племён. Много военных машин. Шли мирно, никого не обижали. Обоз маленький для такого войска. В море шли корабли, около сотни, в порт не заходили. На складах скупили весь овёс и много пшеницы, расплатились по уговору. Потом я вдруг устал так, что не помню, как добрался до дома. Потом ты постучал. Вот и всё.

- Главного их видел вблизи?

- Почти как тебя.

- Какой он?

- Высокий. На лицо египтянин. Руки тонкие, жилистые. Очень неприятные глаза – я бы сказал, как у змеи. От него исходит сильный запах страха, хочется спрятаться или упасть и просить милости. Весь в пурпуре. На голове медный остроконечный шлем со змеиным рисунком… Да, и вот ещё что. Я почти не увидел железного оружия, только бронза.

- Что за змеиный рисунок?

- Две змеи обвивают шлем, а над шлемом их поднятые головы, смотрящие друг на дружку.

- Какая-то повозка неподалёку от главного была?

- Так чтобы совсем неподалёку – нет. Но в обозе везли на нескольких повозках что-то очень большое, торговцы потом сказали, что это передвижной храм какого-то египетского бога. Какого, они не знают.

- Ну, где египетский царевич, там и египетский бог… Значит, говоришь, обоз маленький?

- Обоз маленький.

- Но много кораблей… Значит, они, скорее всего, собираются стать лагерем в устье Инелея и потом наступать вдоль реки. Не по дороге и не через степь… Тогда не очень понятно, почему они двинулись так рано.

- Наверное, до тебя ещё не дошли новости из Персии. Александр снова разбил армию Дария и теперь гоняется за ним по всей Мидии. А основное войско македонцев пошло на Вавилон. Это случилось осенью, но известия пришли недавно.

- Вот как… И что же, Сутех участвовал в той битве?

- Говорят разное. Как я понял из разных рассказов, на поле пришёл, но потом увёл свои войска. Возможно, люди Александра подкупили его… или что-то пообещали. Я говорил уже, что в войске Сутеха были и греки.

- Это ни о чём не говорит. Кто им платит – за того они и воюют. И неплохо воюют, кстати…

- Кстати…

- Я помню. Будут сегодня или завтра.

И посмотрел на Ния.

Ний кивнул.

- А сон сморил тебя, когда войска ещё шли? – спросил Холк.

- Да, какие-то отряды ещё шли. Но все стали расходиться… я продержался долго, почти до темноты. Но потом уже просто не смог, уснул бы на ступенях. Хорошо, что прихватил щепотку сомы…

- Как ты думаешь, сон наслали для того, чтобы люди не увидели что-то, что провозят через город? Или…

- Не знаю, Холк. Сам голову ломаю. Или для этого, или чтобы ночью пошарить в городе и что-то найти и забрать так, чтобы хозяева не хватились. Но я не могу придумать, что это могло бы быть. Разве что…

Никодим замолчал и показал глазами на Ния.

- Говори при нём, - сказал Холк.

- Не так уж давно здесь умер некий еврей Эзра. Сам умер или кто помог, не могу сказать. После него осталось немало имущества – несколько возов, - которое еврейская община объявила запретным. Но они не уничтожили возы с грузом, а где-то спрятали. Я ещё тогда пытался выяснить, что за имущество и где хранится, но не смог. Ты знаешь, как евреи умеют хранить свои тайны… Так вот, когда Сутех пытался стать царём Станового царства, Эзра был при нём главным советником.

- Интересно… - Холк почесал подбородок и задумался.

И всё-таки, вопреки мнению Холка, рынок был почти пуст. Горожане испугались непонятного и предпочитали пока сидеть по домам. Ний послонялся по торговым рядам, заглянул в игорный дом и решил, что вернётся позже.

По узким улочкам он вышел в нижний сад к фонтанам. Обычно в это время здесь было людно и шумно, за водой стояли очереди домашних слуг и водоносов, играли музыканты, кувыркались гимнасты. Сейчас воду набирали человек десять, а из развлечений был один нищий, заунывно читавший что-то на незнакомом языке. Ний постоял, а потом ноги сами понесли его в ремесленный квартал.

Раньше, сколько раз он ни проходил через Железные Ворота, он избегал бывать здесь. Наверное, сказывалась та детская обида, когда мать бросила его одного, отдав в обучение серебряных дел мастеру. И сейчас – не хотелось идти. Но почему-то надо было…

Он сразу понял, что ремесленный квартал сильно расширился – он начался раньше, чем Ний ожидал, и дома сначала шли совсем новые, не траченные временем. Кое-где работа делалась, но по большей части лавочки при мастерских стояли запертыми. Он прошёл кузнечный ряд – здесь ещё, похоже, только раздували горны, пахло угольной пылью и окалиной, - потом красильщиков и дубильщиков; тут он старался дышать ртом, слишком едок был запах засолённых шкур, мочи и гниющих водорослей. В ряду столяров он даже задержался, чтобы отдышаться и полюбоваться заодно резными полотнами дверей и панелями для стен. Это не шло в сравнение с тем, что он видел в Тикре, но было по-своему красиво.

Отшутившись от предложений купить всё сразу, немедленно и почти даром, Ний двинулся дальше – и скоро оказался в самом богатом ряду – златокузнецов и серебрянщиков. Дома здесь стояли солидные, массивные, двухэтажные, утопающие в садах; лавки были обширные, с теми резными дверями, которые он видел чуть раньше, но отделанными ещё и кружевной поковкой. Открытой земли под ногами не было совсем, только аккуратно подогнанный плиточный камень. Но, как везде, людей на улице было совсем мало, и большая часть лавок стояли закрытыми.

Он прошёл весь ряд до конца, но знакомого дома не нашёл. Возвращаясь, заглянул в одну из лавок и спросил дом мастера Бурхата. Мальчик в лавке не знал такого, но крикнул внутрь дома, и через несколько лепт появился седой скрюченный дед. Выслушал Ния и развёл руками: вроде бы да, был тут когда-то серебряных дел мастер Бурхат, но распродал всё и куда-то уехал, а вот куда… И давно уехал? – спросил Ний. Давно, добрый человек, давно, лет тридцать тому назад, а может, и больше. Наверное, больше… Ний поблагодарил и вышел.

Да, подумал он, память у тебя, похоже, восстановилась, да как-то криво. Чего-то ты о себе крупно не помнишь… а надо бы. Вот как мог ты, купец, ни разу не побывать в Тикре? Хотя мог, конечно, но всё равно странно…

Он постоял недолго и медленно побрёл к рынку.

Теперь там было вполне себе людно. Народ оправился от потрясения и понял, что непонятная угроза миновала, и можно жить дальше.

Ний вошёл в игорный дом и, проталкиваясь между зрителей, нашёл место, где играли в зары. Ему повезло: как раз от одной из досок вставал проигравший, и никто не торопился занять его место. Победитель складывал в кошель изрядный выигрыш. Ний сел за доску, улыбнулся партнёру и положил рядом с доской два золотых – из пяти, выданных ему Холком. Партнёр пожал плечами и тоже выложил два. Здесь принято было играть одним набором костей на двоих, и Нию это нравилось – более того, он не понимал, почему в других местах это мудрое правило не применялось.

Он выиграл первую партию, стараясь сделать вид, что ему просто повезло. Играя вторую, он добавил к выигрышу ещё два золотых, долго проигрывал по ходу игры и вырвался вперёд только на последних ходах. Противник был действительно сильный игрок, но манера его игры была достаточно предсказуемой. Третью партию Ний постарался проиграть, но не смог – теперь просто не повезло противнику. Из этого выигрыша Ний оставил себе три монеты, поставил тринадцать – и наконец проиграл. Сделал вид, что крайне раздосадован, выгреб из кошеля ещё три – и выиграл две партии подряд. Сгрёб выигрыш и собрался уходить, но теперь завёлся партнёр, да и зрители настаивали на продолжении. Ний нехотя согласился, сказал, что это точно последняя, и потом даже не уговаривайте. Да и смысла не было уговаривать, кошель противника опустел, все деньги лежали у доски. Партия шла упорно, почти ход в ход, и лишь в самом конце Ний вышел вперёд на одно поле. Ударили по рукам, соглашаясь с результатом, Ний взял тяжёлый кошель и встал. Рядом с ним неслышно оказался Холк. Противник тоже поднялся, и они договорились с Нием встретиться завтра и сыграть уже по-крупному – начать с десяти.

На обратном пути Ний шепнул Холку:

- За нами кто-то идёт.

- Да, - негромко откликнулся Холк. – Слуга Никодима. В городе неспокойно.

Тем не менее они добрались до дома Никодима без происшествий. Слуга, здоровенный туповатый парень, остался сторожить калитку.

В доме Холк отсчитал тридцать монет, вернул их Нию.

- Это тебе на завтра. Отдашь мне пятьдесят, остальные твои – на обратный путь. И конь. Согласен?

- Более, чем я рассчитывал, - сказал Ний. – Как там наши друзья, не слышал?

- Не узнавал, - сказал Холк. – Где-нибудь на постоялых дворах. А что?

- Могут обвинить меня в краже коней. Если застанут за игрой.

- Я буду рядом, - сказал Холк. – Объясню, что и как.

Он сгрёб остаток денег в горсть и позвал Никодима.

Никодим принял деньги не считая.

- Остальное завтра, - сказал Холк.

Никодим кивнул.

- Прошу к ужину, - сказал он.

Ний встал не просто поздно, а очень поздно. Он уже забыл, каково это – спать на настоящем ложе под настоящей крышей после ужина и тёплой ванны. Его ждала чистая простая алпанская одежда – шерстяные штаны и рубаха с затягивающейся горловиной, овчинная безрукавка, толстые вязаные чулки до колен, войлочные сапоги без голенищ с задранными носами, украшенные вышивкой. Собственная его верхняя одежда висела тут же, почищенная и заштопанная. Он надел подсменок и подумал, что если всё пойдёт как должно, на обратный путь следует прикупить хотя бы ещё одни кожаные штаны – старые долго не протянут… да и сапоги тоже.

Не строй планы, тут же оборвал он себя, это не к добру. Ангра Маинью подслушивает тебя…

Шея чесалась, он потрогал. На месте надоевшей уже коросты была тонкая новая кожица.

Ну, хоть это хорошо…

Он сел на пол, положив на колени руки, и постарался расслабиться. Во сне происходило что-то важное, и сейчас надо постараться вспомнить, что именно.

…он снова шёл по ряду златокузнецов, шёл быстро, уверенно и зло, и не видел, но чувствовал, что остальные с трудом поспевают за ним, факел в руке, пропитанный каменным маслом, горел чадно, с него срывались огненные капли, ломайте ворота, кричал кто-то, в ворота ударили бревном, они распахнулись, от удара дубины упала собака, чьи-то искажённые яростью лица и чьи-то лица, искажённые страхом, слюдяные окна разлетаются в мелкие дребезги, в доме вспыхивает пока ещё ленивое пламя, мелькают деревья, чьи-то спины впереди, а потом он начинает видеть всё происходящее сверху, да, он сидит на дереве, обхватив ствол, а внизу мечутся люди и тени, а из окон языки огня, и на стенах остаётся жирная копоть, и вот утро, и никого, и только пахнет горелым мясом, страшно пахнет горелым мясом, горелым мясом…

Ний открыл глаза, прогоняя видение. Его трясло.

Он вышел в общую комнату. За низким писарским столиком сгорбился Холк и тщательно выводил тростниковым стилом мелкие знаки на клочке шёлка. Увидев Ния, он молча кивнул и вернулся к своему занятию. Потом оторвался от письма.

- Что-то случилось?

- Где?

- С тобой. У тебя перевёрнутое лицо.

- Да не знаю… - пробормотал Ний. – Вчера попробовал найти дом, где жил. А его нет. То есть дом есть, нет хозяина…

- И что?

- Очень давно нет. Тридцать лет или больше… В общем, не нравится мне это.

Холк помолчал.

- Пойдём поедим, - сказал он наконец. – Никодима сегодня долго не будет.

- Ты говорил, тебе надо написать какое-то письмо по-гречески?

- Уже не надо. Всё переменилось… Всё стало яснее – и уже совершенно непонятно, что делать дальше. Впрочем, это только моя забота.

Они перекусили холодным мясом с лепёшками и выпили по чаше горячего вина. Тяжёлые мысли о прошлом на время оставили Ния в покое. Он снова вернулся в своё ложе и долго лежал, накапливая негу в запас.

Когда пришёл назначенный час, он оделся так, чтобы можно было не возвращаться. На всякий случай. Сунул тяжёлый кошель за пазуху и, взяв коня в повод, пошёл к игорному дому. Холк уже был там – притворялся, что увлечён шатрангом.

Через несколько лепт появился и соперник Ния с доской под мышкой и зарами в мешке. Им освободили пространство. За спиной соперника стоял слуга – как две капли воды похожий на слугу Никодима, только одноглазый.

Зрители, зная о вчерашнем, живо делали ставки на игроков. Ний догадывался, что скоро и Холк подойдёт сюда с этой же целью.

Игра поначалу у Ния не задалась, кости падали неудачно. Но где-то к середине партии он догнал соперника, потом немного обогнал – а потом снова пошли падать единицы и двойки. Ний проиграл (публика заворчала), сдвинул проигрыш победителю и выложил двадцать монет. Соперник ответил.

Эту партию Ний выиграл без труда – теперь ему везло при бросках; противник ворчал на кости, дул на них, но ничего не помогало. Ний построил свой «дом», когда у того ещё четыре зары были в пути.

Расставили по новой, соперник положил тридцать монет, Ний тоже положил тридцать, но потом сделал движение, как будто двигает ещё десять, и посмотрел вопросительно. Соперник кивнул и увеличил до сорока.

Эта партия шла неровно, вперёд вырывался то один, то другой, потом долго казалось, что Ний отстаёт – но он сумел выстроить «длинную лестницу» и закончил «дом» тогда, когда зара противника была на одно поле от цели. Публика восхищённо загудела.

- Хватит? – спросил Ний.

- Отыгрываюсь, - глухо прорычал противник.

Он не глядя протянул руку назад, и слуга вложил в неё ещё один кошель.

Ний вздохнул.

Сказать прямо, он очень устал. Голова гудела, над правым глазом будто упорная маленькая птичка долбила клювом в череп изнутри, пытаясь вырваться…

- Хорошо, - сказал он. – Но последнюю. И давай немного передохнём.

Ему тут же поднесли разведённого мёда с розовыми лепестками. Он залпом отпил полчаши – полегчало. Потом мелкими глотками допил до дна. Чашу принял Холк, чуть заметно кивнул.

Ага, подумал Ний. Опять, наверное, сома. Это хорошо…

И правда, очень быстро в голове прояснилось – словно живущий внутри него человек поднялся на высокую гору и вдохнул полной грудью холодный разрежённый воздух. Сердце застучало чуть быстрее, и немного пересохло во рту. И вокруг стало чуть светлее, цвета одежд сделались ярче, чётче рисунок узоров, сильнее запахи, разборчивее голоса…

- Приступим? – спросил противник.

Ний кивнул и принялся расставлять зары.

Эту партию он выиграл легко, хотя кости выбрасывали по большей части средние значения. Лишь один раз он сделал ошибку, подставившись противнику и позволив ему провести свою зару по «длинной дороге» на целых двадцать шесть клеток. Но тут же сообразил, как обратить это себе на пользу и создать для противника труднопроходимый барьер. В результате он опять закончил постройку «дома», когда ещё четыре зары противника были в пути…

Зрители восхищённо цокали языками и передавали из рук в руки свои выигрыши и проигрыши.

- Держи, - сказал Ний Холку, отдавая оба кошеля. – Я не донесу…

Ноги правда ослабли.

На выходе их ждали – четверо городских стражей и смуглолицый купец, весь какой-то искривлённый, наверное, поломанный и неправильно сросшийся.

- Вот он, - сказал купец, показывая трёхпалой рукой на Ния. – Этот человек похитил у меня весной в Алпане ездовую жар-птицу! У меня есть трое свидетелей, которые его опознают!

Стражи молча взяли Ния за локти, связали за спиной руки. Тычком в спину направили налево, в сторону городской тюрьмы.

- А где этот, который с ним был?

Но Холк исчез, растворился в толпе.

В тюрьме Ния ни о чём не спрашивали, просто отобрали нож и сапоги. Ждали судью, судья всё не шёл. За перегородкой сидели обвинители – скрученный и с ним ещё трое купеческого вида. Они поначалу гомонили, что-то доказывая стражам, и призывали кары на голову преступника, но потом страже это надоело, и одного из купцов даже ожгли плетью.

Что плохо, Ний скрученного вспомнил – это он донёс тогда, что Ний мухлюет в игре, потому что у него Ний выиграл раза три подряд – не очень много денег взял, но разгром был унизительный.

Значит, и птица его была…

Мала Ойкумена, с кем только из старых врагов не столкнёшься.

Отпираться не было смысла – четверо обвиняющих, это не бьётся. Единственное, на что можно было надеяться, так это на то, что Алпан и Железные Ворота всегда не то чтобы враждовали – а сильно недолюбливали друг друга. И если выставить себя жертвой оговора именно этого недомерка, оговора, подтверждённого алпанским судьёй, и потом объяснять, что имел целью не кражу как таковую, а спасение своей жизни…

Тогда, может быть, каменоломня. Или продажа в рабство – вот этому самому скрученному. Но всё-таки не виселица.

Он представил себе, как будет висеть в петле, уже без сознания, но живой. Может, поверят, сунут в мешок и прикопают неглубоко?

Да, скорее всего, так и будет. Больно, конечно, мучительно больно, но – выкрутимся. Выгрыземся. Выкарабкаемся…

Ний глубоко вздохнул. Было очень страшно. Было страшно, как никогда… и ведь даже не попросить Ягмару сломать иглу…

А вдруг?

Он закрыл глаза, представил себе клочок пергамента и стал водить по нему воображаемым стилом…

Из транса его вывел тычок в плечо. Ний открыл глаза и вскочил. Он забыл, что руки его связаны, и едва не потерял равновесие.

- К судье, - сказал страж.

Судья, наголо бритый, темнолицый, в шитом золотом халате сидел на толстых ковровых подушках, уперев одну руку в колено и выставив локоть. Наверно, он выставил бы оба локтя, но второй руки у него просто не было, пустой рукав заправлен был за отворот. Никак нельзя было понять, сколько ему лет…

Купцы кланялись и простирались в одном углу; Ний из-за связанных рук кланяться и простираться не мог, поэтому просто стоял на коленях. Ковёр в том месте, где он стоял, был протёрт до основы.

Сначала судья выслушал заявителей. Ний тоже – очень внимательно. Всё обвинение сводилось к краже подготовленной для продажи жар-птицы. Все четверо узнали в Ние преступника, приговорённого накануне к смерти, выбравшегося из ямы и взломавшего клетку с птицей, стоившей столько, сколько стоит серебро её веса. Судья слушал, не меняясь в лице. Потом обратился к Нию:

- Говори ты.

Ний помолчал и начал:

- Во славу Ахура Мазды! Да сгинет Ангра Маинью! Да свершится по воле мудрости воистину великое преображение! Славлю благие мысли, благие слова, благие деяния, мыслимые, изрекаемые, совершаемые. Принимаю совершение всяких благих мыслей, благих слов, благих деяний. Отвергаю злые мысли, злые слова, злые деяния. Вам подношу, о Бессмертные Святые, почитание и гимн, помыслом, словом, деянием; бытием и тела своего дыханием. Славлю чистую совесть и чистые помыслы, славлю честь и истину, отвергаю ложь и бесчестие… Уже не впервой мне встречаться со злобным наветом, благочестивый. Именно этот человек, который показал на меня сей раз, в прошлом году в Алпане также оклеветал меня, обвинив в нечестной игре в зары и в колдовстве, а алпанский судья, даже не выслушав меня и не разобравшись в сути обвинения, приказал предать меня казни. Единственное, что мне оставалось делать, чтобы спасти свою жизнь и не дать свершиться кривосудию, был побег. Да, я проник в клетку, вцепился в птицу и позволил ей лететь по её воле…

- Стой, - сказал судья. – Как звали судью в Алпане?

Ний вдруг забыл. То есть он помнил его имя, но сейчас почему-то не мог произнести – звуки застряли на кончике языка. «Судья Башар», - вдруг подсказал кто-то внутри.

- Судья Башар, - с облегчением повторил Ний.

- Башар… Понятно. А скажи-ка нам, обвиняемый вор, как ты проник в запертую клетку? И почему ты проник именно в ту клетку, где была птица, принадлежащая купцу Авзузу?

- Я плохо помню побег, о благочестивый. Потом, когда я упал с птицы, я сильно разбился и долго не помнил даже себя. Память до сих пор возвращается ко мне, но есть вещи, которые я никак не могу вспомнить. Я помню, что выбрался из ямы, используя свою ловкость и то, что стражи перепились вином. Я помню погоню, когда мне пришлось прятаться по самым тёмным уголкам города и рынка. Я помню, как вывел птицу и взобрался на неё. Но я совершенно не помню, как я оказался там, где стояли клетки, и почему выбрал именно эту клетку. Скорее всего потому, что она не была заперта на цепь…

- Ты лжёшь! – выкрикнул скрученный, за что тут же получил лёгкий удар плетью.

- Купец Авзуз, - сказал судья, - правду ли сказал подсудимый вор Ний, что ты его обвинил в колдовстве и жульничестве?

- Правду, благочестивый, - неохотно сказал скрученный.

- И много ли ты ему проиграл?

- Не помню. Но я никогда много не проигрываю, потому что никогда много не ставлю.

- На чём же основывалось твоё обвинение? Ты видел, как он производил колдовские действия над костями или неправильно переставлял зары?

- Нет, такого не было. Но он явно видел игру моими глазами и делал такие ходы, чтобы все мои замыслы обращались против меня!

- Таким образом, ты признаёшь, что проиграл обвиняемому Нию в зары и обвинил его в колдовстве и жульничестве, хотя только что прямо сказал, что он не жульничал?

- Но я!..

- Молчать. Итак, обвиняемый Ний. Хотя ты и действовал, спасая свою жизнь, но факта воровства не отрицаешь?

- Это так, благочестивый.

- И ты не похитил имущество обвинившего тебя, а просто схватил первое попавшееся?

- Я бы хотел сказать, что мстил обидчику, но увы – я просто не помню всех обстоятельств. Может быть, я и знал, что эта птица принадлежит ему… хотя откуда я мог это знать?

- Понятно. И куда же ты полетел?

- Куда понесла птица. Я не мог ею управлять, она была без седла и узды. Я мог просто держаться, чтобы не упасть.

- И где же ты оказался в результате?

- В окрестностях Тикра, благочестивый. Там меня подобрали и выходили добрые люди.

- Куда делась птица?

Ний задумался. Этот вопрос как-то ни разу не приходил ему в голову.

- Я не знаю, благочестивый. Те люди, которые меня подобрали, не упоминали при мне о ней. А сам я почему-то и не спрашивал. Я прожил без памяти несколько месяцев, и даже сейчас она вернулась ко мне не полностью…

- Ну что ж. Я поразмышляю ещё над тем, какое наказание тебе назначить. Это будет не смерть, но и легко ты не отделаешься. Так, теперь купец Авзуз. Ты признался в злонамеренной клевете и введении в заблуждение суда – более того, ты пытался с помощью суда убить своего обидчика, который всего-то выиграл у тебя ничтожную сумму денег. Наказание тебе будет таким: двести пятьдесят золотых штрафа и сорок плетей. И благодари всех богов, которым молишься, что ты совершил преступление не в нашем городе.

Ний увидел, как скрученный сначала покраснел, видно, желал что-то выкрикнуть, потом мгновенно побледнел. Он молча распластался на ковре, скребя пальцами. Спутники его распластались позади него.

- Увести всех, - сказал судья.

Ния взяли за плечи и поволокли обратно в тюрьму.

Прошло, наверное, два дня. В каменный мешок не проникал свет. Изредка тюремщик подсовывал под дверь миску каши и ненадолго ставил по ту сторону двери лампу. Лежак был деревянный, не покрытый ничем. В углу темницы была вонючая дыра, затыкаемая тяжёлой каменной пробкой на цепи. Ний радовался, что перед уходом из дома Никодима натянул на себя всю одежду – и свою, и подаренную хозяином…

Он предавался размышлениям, воспоминаниям – а более всего пытался найти в свой памяти ещё какие-то незаполненные дыры. Что значил, например, тот бег с факелом?.. Но сразу же накатывали тупость и сонливость, и мысли теряли силу. Тогда он засыпал, надеясь почерпнуть полезное из снов, но и сны были совершенно непонятные – вероятно, не его. И лишь однажды ему показалось, что сквозь туман и мрак он видит Ягмару, стоящую на высокой скале и машущую ему рукой – но это могла быть и не Ягмара…

Но, так или иначе, а время шло, и однажды его растолкали и, не связывая рук, куда-то повели.

Это была не та комната, где вершился суд, но здесь сидел судья в простой одежде из толстого шёлка – и с ним невысокий коренастый человек в белом шерстяном плаще, по виду грек. Он сидел в углу и читал небольшой пергамент. На вошедшего он не взглянул.

- Итак, уличённый и признавшийся вор Ний из Аркаима, мною решение относительно твоего наказания принято. Прими же его и ты…

Судья сделал паузу. Ний, опустив голову, молчал.

- Учитывая все обстоятельства, и отягчающие, и смягчающие, за твою вину тебе надлежит быть проданным в рабство на торгах сроком на пять лет. Или… - он снова замолчал, словно бы подбирая слова. – Или быть взятым в солдаты на тот же срок. Я даже готов предоставить тебе выбор.

Ний сглотнул.

- Собственно, выбора особого нет, благочестивый, - сказал грек, не поднимая глаз от пергамента. – Или он запишется сейчас солдатом, или я завтра куплю его на торгах. Просто в первом случае он будет получать жалование от царя, а во втором – только еду и одежду. Служба же будет одна и та же.

- Это меня уже не касается, Главк. Теперь говори ты, вор, - сказал судья.

- Я не могу выкупить себя сам? – спросил Ний. – Мне нужно только написать письмо в Тикр, и должную сумму пришлют – золотом или купеческой распиской.

- С Тикром нет никакого сообщения, - сказал судья. – А у меня нет денег кормить тебя годами. Город не согласится на это, и тебя так или иначе продадут с торгов, только на больший срок. Но тогда ты наверняка попадёшь в каменоломни. Сейчас большой спрос на камень…

Ний покивал.

- Я вижу, у меня нет выбора.

- Видишь правильно, - грек поднял голову и впервые посмотрел на Ния. – Такие, как ты, нужны царю Александру.

- Такие, как я?

- Да. Чрезмерно везучие.

- Не сказал бы, что это про меня, - пробормотал Ний.

- Ты просто многого о себе не знаешь, - сказал Главк.

[1] Хлябь, хляби – подвижные части ворот или шлюзов («разверзлися хляби небесные» - «открылись небесные шлюзы»)