Стальная империя

Глава 1. УДАЧА ГОСПОДИНА ЦЗЯО ЛИ. Осень 1210 г. Провинция Шэнси (Западное Цзинь)

Казалось, всадники взялись из ниоткуда. Вот только что на склоне холма никого не было, и вдруг… Трое… Нет, пятеро! Нет, уже восемь… Десятка два! Выбравшись из теснины, они пустили коней намётом, закричали, заулюлюкали, потрясая над головами короткими копьями, так что у медленно продвигавшихся по неширокой дороге караванщиков не осталось больше никаких сомнений в их намерениях.

Прятавшийся в дубовой рощице Баурджин-нойон усмехнулся, положив руку на эфес сабли. Это был тяжёлый клинок, в умелых руках суливший врагу верную смерть. Ничего лишнего – никаких украшений, простые ножны, обтянутые чёрной замшей. Оружие небогатого путешественника, воина или торговца.

– Хэй, хэй, го! – подгоняя коней, на всём скаку орали разбойники.

Видно было, как караванщики, не надеясь уйти, спешились и укрылись за повозками. Знатные повозки – двухосные, резные, а одна – с красным балдахином, украшенным золотистыми шёлковыми кистями. И сидел там… ага! Чёртов пузан! Испугался? Ну-ка, ну-ка, выбрось-ка из повозки своё толстое тело, господин шэньши, пройдись-ка пешочком, а может – кто знает? – ещё и пробежаться придётся, разбойников-то побольше, чем воинов охраны. Да и не очень-то храбро ведут себя эти воины – видать, шэньши оказался скупцом, набрал всякий сброд. Либо не такой уж он и был крупной шишкой, чтобы держать в охранниках кого-то получше.

– Ну, ну, ленивцы, – сквозь зубы прошептал Баурджин. – Берите же луки, стрелы… Эх, вы! Ну, куда же?!

Эти реплики его относились к охранникам, часть которых при виде быстро приближавшихся разбойников предпочла позорно бежать. А за ними… Впрочем, нет – перед ними, подобрав полы дорогого халата, нёсся и чиновник-шэньши. А ведь хорошо бегает, несмотря на то, что толстый! Ишь как чешет – только пыль поднимается из-под ног. Вообще, зря по дороге бежит… Ага, вот свернул. Ну, пожалуй, пора!

Подозвав коня – низкорослую монгольскую лошадёнку, неприхотливую, послушную и выносливую, – Баурджин птицей взлетел в седло и помчался в обход, наперерез беглецам, точнее сказать – беглецу. Кроме шэньши, князя сейчас никто больше не интересовал.

Больно хлестнули по лицу ветки. Пригнуться. Придержать на склоне коня. Снова пустить вскачь. Ага, вот она – узкая тропка, к ней-то сейчас и улепётывает господин шэньши. И разбойники за ним что-то не гонятся. Почему?

Увидев затаившихся на тропинке людей, Баурджин осадил коня, выхватывая из ножен саблю. Не хотел ведь её брать! А вот, пригодилась. Теперь понятно, почему беглецов никто не преследовал, – их ждали впереди!

Заслышав стук копыт, сидевшая в засаде троица мигом обернулась. Плоские скуластые лица с узенькими щёлочками-глазами, в руках – короткие копья-клевцы, нечто вроде алебарды с крюком, любимое вооружение китайских воинов, ну и местного разбойного люда тоже. Удобная вещь вообще-то… Только не против сабли!

Взвив на дыбы коня, Баурджин ударил с оттяжкой, поразил того разбойника, что попытался ткнуть его в грудь остриём алебарды, и, тут же пригнувшись, уклонился от ударов остальных. А они неплохо действуют, совсем неплохо!

Только подумав это, нойон вдруг ощутил, как конь под ним с жалобным ржанием заваливается на бок – вражины подрезали сухожилия. Выпрыгнув из седла, Баурджин отмахнулся саблей от клевцов, выбрал позицию – у поворота, недалеко от густых зарослей можжевельника, откуда, по всем расчётам, вот-вот должен был появиться беглец…

Ввухх!!!

Один из бандитов с силой метнул клевец, и, будь на месте Баурджина кто-то другой… Однако молодой человек лишь весело повёл плечами, легко уклонясь от пущенного оружия, и, не мешкая, перешёл в нападение, не давая противникам наброситься на него с двух сторон.

Оп! Лихой выпад! Лихой…

Князь уклонился и с силой ударил по древку клевца саблей, отбивая оружие врага в сторону. Сам чуть сместился влево. В руке второго врага что-то блеснуло… Нож! Стальное лезвие со свистом пронзило воздух.

Взмах клинка. Звон. Нож отлетел в заросли.

Снова выпад!

Ах ты, вражина! Эх, не дотянуться… Отскочил… А в это время… Опять летящий в воздухе нож! Да сколько у него этих ножей? Прямо цирк какой-то. Цирк, который может плохо кончиться. Пора, пора вас прижимать, братцы! К тому же и время уже, кажется, на исходе…

Баурджин быстро разгадал нехитрую – но от этого не менее действенную – тактику врагов. Один – с копьём-клевцом – наносил удары, приковывая к себе внимание и не давая уйти, а второй, метальщик, посылал в цель ножи.

Нойон прищурил глаза. Тот, что с копьём, ощерился, ухмыльнулся, покусывая вислый ус, – готовится к выпаду… ну-ну… А как там второй поживает? Угу, с ножичком… Сейчас этот ударит, а второй, значит, метнёт нож в то самое место, где должен будет оказаться, уклоняясь от удара, Баурджин… Ладно! Пробуйте!

Он!

Выпад!

Баурджин резко присел.

Ухватил левой рукой древко копья… и резко дёрнул на себя, подставляя под летящее лезвие спину незадачливого врага!

Ах, как смачно впился клинок! Прямо между лопаток.

Враг застыл, словно бы вдруг наткнулся на какое-то препятствие, глаза его выкатились, округлились, изо рта показалась кровь.

Готов!

Оттолкнув копейщика, Баурджин в два прыжка бросился к метателю, на ходу отбив очередной нож. Похоже, последний.

Ну да, так и есть – последний. Разбойник выхватил из-за пояса кистень, раскрутил… Вернее сказать – не успел, только попытался – остриё тяжёлого клинка пронзило ему грудь.

– Ну что же, – осмотрев место битвы, усмехнулся князь. – Пожалуй, неплохо. Жаль вот только коня, ну уж тут не до жиру…

Его дальнейшие действия могли бы показаться весьма странными постороннему наблюдателю, если бы таковой при сем присутствовал. Во-первых, Баурджин живенько уволок трупы разбойников в заросли, во-вторых, выкинул туда же и саблю, в-третьих – вытащил из саадака лук и несколько стрел, прислушался. Ага, вот совсем рядом, за поворотом, послышались чьи-то быстрые шаги. Баурджин стиснул зубы – он, не он?

И, увидев показавшегося из-за можжевеловых кустов тяжело дышащего толстяка-шэньши, облегчённо выдохнул – он!

– Господин! – состроив жалобную гримасу, закричал Баурджин. – Помогите мне, господин, прошу вас.

Нарочно хромая, он поковылял к чиновнику, испуганно дёрнувшемуся было при первом же вопле, но… Вряд ли то, что увидел шэньши, могло бы хоть кого-нибудь испугать – перед ним, ничуть не проявляя агрессии, а, наоборот, моля о помощи, стоял молодой человек лет тридцати, с приятным, даже можно сказать, красивым лицом, зеленовато-карими, вытянутыми к вискам глазами, светловолосый. Непривычно, конечно, но в здешних пограничных местах кого только не встретишь. К тому же незнакомец был скромно, но вполне прилично одет: в синий, средней длины халат с тоненьким пояском, узкие чёрные штаны и тупоносые верёвочные туфли с обмотками. Такие были распространены среди ханьцев – жителей нескольких граничащих империй: южной – Сун, северной – Цзинь и западной – Ся. Собственно ханьской[2] считалась одна Сун, Цзинь же основали чжурчжэни, а Ся, точнее, Си-Ся, ещё точнее, Си-Ся го – Западное государство Ся – тангуты. Вот к ним-то и относил себя сейчас Баурджин, вернее, хотел таковым выглядеть в глазах шэньши.

– Я вижу, вы тоже пострадали от этих проклятых разбойников, господин. – Нацепив на лицо ту самую не то улыбку, не то гримасу, коей обычно замордованные подчинённые приветствуют немаленькое начальство, Баурджин вежливо поклонился и, явно торопясь, добавил: – Видите ли, я немного знаю эти места… Знаю, где можно укрыться, господин.

– Знаешь, где укрыться? – Чиновник опасливо огляделся. – Так что же тогда мы здесь стоим? Веди!

Нойон развёл руками:

– Увы! Я могу лишь ковылять… Проклятые лиходеи повредили мне ногу. Вот если бы вы… если бы вы соблаговолили помочь мне… хотя бы чуть-чуть…

Где-то за поворотом послышался стук копыт и крики, и возникшая было на лице чиновника презрительная усмешка сменилась выражением некой решимости, свойственной не слишком решительным людям, припёртым судьбою к непреодолимой стене.

– Так и быть, – оглянувшись, фыркнул шэньши. – Обопрись на мою руку… Смелей же, сейчас не до церемоний!

– О, господин, поистине, не знаю, как вас и бла…

– Меньше слов! Куда идти?

– Туда, господин, туда!

Опершись на руку чиновника, Баурджин кивнул на желтоватые заросли облепихи и дрока, которыми были густо покрыты теснившие тропку скалы.

– Туда? – удивился шэньши. – Но там же кусты, а за ними – пропасть!

– Шагайте, господин, я знаю проход.

Пожав плечами, чиновник подчинился. Вдвоём со скромным ковыляющим спутником они свернули с тропинки и исчезли в густых зарослях, средь которых и вправду имелся проход, уходящий в узенькую расщелину между скал.

Судя по раздавшемуся за их спинами лошадиному ржанию, беглецы убрались вовремя – разбойники с криками прочёсывали ущелье.

А здесь, между скалами, было не сказать чтоб особенно уютно, но, похоже, вполне безопасно и тихо. Каменистая тропа под ногами оказалась достаточно широка для двоих, густой кустарник надёжно скрывал от посторонних глаз, и где-то совсем рядом было слышно журчание ручья.

– Вода этого ручья считается целебной и хорошо заживляет раны, – шёпотом поведал Баурджин своему спутнику. – Давайте спустимся вниз… вот сюда… к камню… Присядем…

Усевшись на большой серый валун, с обеих сторон омываемый прозрачными водами ручья, Баурджин, не разуваясь, опустил в воду ноги и блаженно зажмурился.

– И долго мы будем тут сидеть? – недовольно осведомился шэньши.

– Думаю, что до утра, господин.

– До утра?! – В глазах чиновника промелькнул ужас. – Да в своём ли ты уме, парень? Тут, верно, полно змей или каких-нибудь хищников!

– Самый страшный хищник – человек, господин. – Баурджин соскочил с камня и, пройдя по дну ручья, выбрался на тропу. – Здесь неподалёку, в горах, есть охотничья хижина – в ней мы и переждём ночь. Если, конечно, такой важный господин, как вы, не побрезгует ночевать вместе со мной, недостойным торговцем…

– А, так ты торговец! – ухмыльнулся шэньши. – То-то я смотрю – неплохо говоришь по-ханьски. Наверное, бывал с караванами в имперских городах?

– Бывал, – тяжело вздохнул Баурджин. – К сожалению, теперь это всё в прошлом. Я разорён! Проклятые разбойники ограбили меня до нитки… О, горе мне, горе…

– Хватит причитать! – вполне резонно заметил чиновник. – Смотри-ка, уже смеркается. Так где там твоя хижина?

– О, сейчас, сейчас, господин, – спохватился молодой человек. – Вон туда надо идти, туда. Видите, я уже почти совсем не хромаю. О, поистине, это чудесная вода, чудесная.

Он и в самом деле больше не обременял собою руку шэньши, а довольно бодро – правда, не забывая иногда прихрамывать, – шагал впереди, указывая путь:

– Это не очень далеко, нет…

Шагали часа два. Тропинка то сужалась, прижимаясь узким карнизом к скале, то вновь расширялась до такой степени, что при желании можно было бы проехать и на повозке, запряжённой парой волов. Иногда приходилось продираться через заросли колючего кустарника, отчего богатый халат чиновника местами порвался, а широкий шёлковый пояс прямо-таки повис клочьями.

– Ну? Скоро? – недовольно поинтересовался шэньши.

Баурджин в задумчивости остановился и почесал затылок:

– Кажись, во-он за теми кустами… Нет, вот за этими… Идёмте же, господин!

– За теми, за этими, – шагая следом за проводником, ворчал чиновник. – Ох, и навязался же ты на мою голову!

– Вот она! – радостно вскричал Баурджин. – Вон, за орешником!

И напрямик через шиповник бросился к хижине, островерхая крыша которой торчала шагах в двадцати. Чиновнику не оставалось ничего другого, как, вполголоса ругаясь, последовать за торговцем, обдирая в кровь руки и щёки – кусты шиповника оказались не только густыми, но и высокими.

– Прошу вас, господин! – Дожидаясь чиновника, Баурджин застыл на пороге хижины – небольшой, с крытой еловыми лапами крышей, с пристроенными с торцов сараями и бумажными окнами по фасаду. Типичная китайская фанза… то есть ханьская – так надобно говорить.

Шэньши подозрительно огляделся:

– А не к разбойникам ли ты меня привёл?

– Как можно!

– Ну, не обижайся, шучу… – Любезно пропущенный вперёд чиновник с любопытством заглянул внутрь. – Кажется, сей домик давно заброшен.

– Так я же говорил – охотничий. Им сейчас редко пользуются – сами знаете, монголы, кидани… Не до охоты.

– Вот тут ты прав, – хохотнул шэньши. – Монголы… Ничего, скоро свернём им шею, недаром моё государство зовётся Цзинь – «Золотое», а золото, всем известно, благородный металл. Что ему какие-то там гнусные монголы со своим безбожным царьком?!

Баурджин только хмыкнул. Эти монголы, между прочим, уже почти разнесли в пух и прах тангутское государство Си-Ся, вынудив его правителя Ань Цюаня заключить выгодный для них договор, и теперь с интересом присматривались к цзиньцам. Вслух, разумеется, молодой человек ничего такого не произнёс, лишь молча покивал, почтительно соглашаясь со всеми рассуждениями чиновника.

– Имеется котёл, – внимательно осматривая фанзу, меж тем комментировал тот, – печка… Хо! Дрова даже! Вот воды, к сожалению, нет.

– Тут рядом родник.

– Славно, славно, видать, милость Божия не совсем оставила нас… Впрочем… – Круглое, заплывшее жиром лицо шэньши вдруг снова исказилась страхом. – Разбойники! Они сюда не придут?!

– Нет, господин, – истово заверил Баурджин. – Что им тут делать, в этой убогой фанзе? Они промышляют в людных местах – на дорогах, на караванных тропах. А здесь грабить некого!

– Хорошо б, кабы так… – Шэньши тяжко вздохнул и поинтересовался насчёт еды. Точнее, даже не поинтересовался, а помечтал – сейчас бы, мол, дичи или куропаток…

– Хижина-то охотничья, – присев на узкую лавку, задумчиво протянул Баурджин. – Может, есть какое-нибудь оружие… силки…

– Силки! – передразнил шэньши. – У тебя ж лук за плечами, парень!

– Ах да. – Баурджин хлопнул себя по лбу и тут же погрустнел. – К сожалению, я неважный стрелок. К тому же – темнеет. А куропаток, коль речь уж зашла о них, в здешних местах множество. Может, вы, господин, умеете пользоваться луком лучше, чем я? Вот бы и подстрелили дичи, спасли б нас обоих от голодной смерти.

– Дичь? – Шэньши усмехнулся. – Ну, давай свой лук, пойдём. Когда-то я совсем неплохо охотился, в бытность ещё совсем молодым. Даже не помню, в какой должности я тогда служил…

Оба – сначала шэньши, а за ним старательно прятавший ухмылку Баурджин – вышли из фанзы и направились к видневшейся невдалеке полянке, покрытой ещё совсем по-летнему зелёной травою. Впрочем, и текущий месяц – сентябрь – по-здешнему считался летним. Следовало спешить – небо быстро синело, становясь низким и звёздным, а золотисто-оранжевый край солнца уже скрылся за чёрной чередой сопок.

– Вон они, вон, господин! – хлопнув себя ладонями по коленкам, азартно закричал Баурджин. – Куропатки!

– Тсс!!! – обернувшись, зашикал на него шэньши. – Тише ты, дурень.

Оп! Вспорхнув, напуганная куропатка свечкой взмыла к небу. Пущенная шэньши стрела со свистом пронеслась мимо… Со вторым выстрелом тоже не повезло, а вот третий… Третий, что называется, оказался «в яблочко»!

– Попали, попали, господин! – Баурджин радостно потирал руки. – Теперь-то уж мы не умрём с голоду, теперь-то подкрепимся! Ах, сами боги послали мне вас! Страшно даже подумать, что со мною сталось бы, если б не вы, господин! Не знаю даже, как и выразить вам свою благодарность, а равно – и восхищение вашим мужеством и самоотверженностью.

Чиновник ухмылялся, аж глаза прищурил – видать, словно бы невзначай оброненные нойоном пахучие семена лести вполне пришлись ко двору. Ну, ещё бы…

– О, господин, без вас я бы умер, – продолжал молодой человек уже в хижине, старательно ощипывая подстреленную куропатку. – Разбойники, несомненно, догнали б меня – ну куда бы я от них уковылял? О, поистине, благодарность моя к вам, господин, так велика, так велика! Боюсь даже спросить ваше славное имя.

– Отчего же боишься? – Шэньши добродушно усмехнулся, вдохнув ароматный запах забулькавшего в котелке варева. – Меня зовут господин Цзяо Ли, я – государственный чиновник, и не какой-нибудь, а высокого ранга. – При этих словах шэньши приосанился, даже расправил плечи… но тут же сник, шёпотом поинтересовавшись насчёт разбойников – не явятся ли?

И снова Баурджину пришлось его успокаивать, на этот раз – быстро, пока не сварилась дичь. Разделав её, молодой человек почтительно протянул важному знакомцу самые лучшие и жирные куски, а сам скромно удовольствовался косточками и потрошками.

Ели молча – всё ж таки оба сильно проголодались. Запив трапезу родниковой водой, господин Цзяо Ли повалился на лавку. Пожелав приятных сновидений, Баурджин хотел было уйти спать во двор, но чиновник милостиво махнул рукою:

– Ложись тут, у печки.

– О, господин, не стесню ли я вас, важную и уважаемую всеми особу, приближённую к самому императору?

– Да, император Ван Шао верит мне, – вальяжно кивнул шэньши. – Ведь недаром он послал меня в Ся!

– Да уж, – почтительно поддакнул Баурджин. – Кого попало не пошлют в столь опасное место!

– Верно ты сказал – опасное! – встрепенулся чиновник. – И это ещё мягко сказано.

– Что же ваша охрана?

– Охрана?! Обожравшиеся свиньи! Гнусные шакалы! Помесь гиены и змеи! – Цзяо Ли разразился гневной тирадой, по мнению Баурджина – вполне справедливой. Это ж надо, охраннички, чуть что – и бежать!

– Ты сказал, что торговец? – перестав ругаться, поинтересовался шэньши. – Значит, знаешь здесь все дороги?

– Знаю, господин.

– А есть ли какой-нибудь окружной путь к Фаньчжоу? Ну, на котором бы не было разбойников?

– Хм… – Баурджин почесал голову и весело усмехнулся. – Есть такой путь, господин. А как же! Завтра по нему и пойдём. Только выйти надо пораньше, до первой соловьиной трели.

Господин Цзяо Ли махнул рукой:

– Выйдем… Но… Мы там точно никого не встретим?

– О, что вы, что вы, мой господин! Абсолютно пустынная дорога, ею мало кто пользуется.

– Пожалуй что поверю тебе, парень. А ну-ка, расскажи о себе!

И Баурджин рассказал…

О том, что зовут его Бао Чжи, что он сам он уроженец города Иньчжоу, торговец, из тангутов – дансянов, если по-ханьски, но покойная мать его была чжурчжэнкой из славного города Ляояна…

– Ляоян?! – Чиновник чуть не свалился с лавки. – Ты сказал – Ляоян, парень?

– Да, именно так, – улыбнулся в темноте Баурджин. – Именно туда я бы и хотел добраться. А что?

– А то, что и я в скором времени туда отправлюсь! – важно заявил господин Цзяо. – Император приказал мне, исполнив поручения в Си-Ся, занять должность градоначальника в восточной столице, где меня ждёт и дворец, и слуги. Такие управленцы, как я, Бао Чжи, в грязи не валяются! А чем ты намерен заняться в Ляояне? Надеюсь, не милостыню просить?

– Да уж не милостыню, – хохотнул Баурджин. – В память о моей безвременно умершей матушке хочу основать там торговый дом.

– Торговый дом?! – В голосе шэньши явственно послышалось острое любопытство. – Так ты ж говоришь – разбойники ограбили тебя до последней нитки!

– Меня – да, – спокойно ответил молодой человек. – Но есть ещё компаньоны. В Хара-Хото, в Иньчжоу, в Баласагуне.

– Хара-Хото, Иньчжоу, Баласагун… – алчным шёпотом повторил господин Цзяо. – Это же… это же… Великий Шёлковый путь! Поистине, я теперь думаю, что судьба послала не только меня тебе, но тебя – мне! Торговый дом, говоришь?

– Да, да… Он самый. Смею думать, у моих компаньонов найдётся достаточное количество лянов серебра и связок монет для его открытия. И… осмелюсь вас попросить, господин Цзяо Ли… Не соблаговолите ли вы стать нашим покровителем? Ну, хотя бы на первых порах?

Глава 2. ПОЛКОВНИК ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА. Осень 1210 г. Западное Цзинь

Похрапывая, спал на лавке господин Цзяо Ли, чжурчжэньский чиновник из империи Цзинь, волею императора Ван Шао Вана посланный с важной миссией в тангутское царство Си-Ся, уже не первый год страдавшее от вторжений монголов. Вот степень этого вторжения и предстояло выяснить господину Цзяо Ли. Хотя на самом-то деле эта важная и ответственная миссия была поручена совсем другим людям. Что же касается господина Цзяо, то… Честно говоря, император не доверил бы ему и охрану ночного горшка, просто, разгневавшись, сослал на время подальше. Вроде бы – и с миссией, а вроде бы и так, с глаз долой. Господин Цзяо Ли принадлежал к влиятельному ханьскому роду, настолько могущественному, что с ним приходилось считаться и чжурчжэням, около сотни лет назад завоевавшим весь северный Китай. Ныне эта область именовалась Цзинь, в отличие от южного, вполне ханьского, Суна. Не то чтобы чжурчжэни привечали ханьцев, но… опираться-то в деле управления огромной страною, протянувшейся от долин Хуанхэ до Ляодуна, можно было только на них, на ханьцев. Китайцы – так их можно, наверное, называть, – имели тысячелетний опыт строительства и управления империей, и чжурчжэни вовсе не были настолько глупы, чтоб не использовать их знания и навыки себе на пользу. Элита завоевателей – «северных варваров», как их когда-то презрительно именовали ханьцы, – быстро китаизировалась, везде вводились китайские (имперские) порядки, да и ханьский язык звучал на севере куда как чаще, нежели язык завоевателей-чжурчжэней. Императорский двор полностью перенял китайский церемониал, лишь, по обычаю кочевников, не избрал для постоянного местопребывания какой-нибудь конкретный город, назначив его столицей. Столичных городов имелось аж целых пять: северный – Дадин, западный – Датун, южный – Кайфын, восточный – Ляоян. Главной столицей считалась средняя – Чжунду, примерно соответствовавшая тому Пекину, который когда-то знал Баурджин… Баурджин-нойон… Иван Ильич Дубов… Пятидесятичетырёхлетний генерал, летом тысяча девятьсот семьдесят второго года перенёсшийся на рубеж двенадцатого и тринадцатого веков, в монгольские степи, возродившийся в теле паренька-кочевника, Баурджина из найманского рода Олонга. Поначалу испытав шок, Дубов привык к новой жизни на удивление быстро. Приспособиться ему во многом помогли знания и умения, оставшиеся от «прежнего хозяина» тела, но благодаря уму и характеру «нового хозяина», генерала Дубова, обновлённый Баурджин выбился из простого скотовода в князья-нойоны.

Мало того! Повелитель монголов Темучин, четыре года назад торжественно провозглашённый Чингисханом, пожаловал Дубову-Баурджину обширные земли к югу от озера Буир-Нур, табуны и пастбища. Естественно, пожаловал не за красивые глаза, а за услуги, оказанные в деле сплочения кочевых племён. Услуги, прямо сказать, весьма серьёзные, взять хотя бы разведывательную операцию, блестяще проведённую в сопках по берегам Аргуни. Эта операция предотвратила вспышку кровавого конфликта, самую настоящую войну за главенство над племенами. Соперник Чингисхана – Гурхан-Джамуха вынужден был позорно бежать.

Однако мирная жизнь в монгольских степях продолжалась недолго – подзуживая полунезависимые племена, мутили воду чжурчжэни, заставляя других таскать для себя каштаны из огня. Сам Чингисхан, к слову, являлся вассалом и данником чжурчжэньского государства Цзинь, чем сильно тяготился, но долгое время терпел сложившееся положение – уж слишком были неравны силы. Но теперь, после победы над Джамухой, над кераитами, меркитами, частью найманов, после новых победоносных походов на татар и тангутов, Чингисхан почувствовал себя способным переломить ситуацию в свою пользу.

Тем более настал удобный момент – на престол Цзинь вступил новый император, известный своим коварством и лицемерием Юнь Цзы, взявший тронное имя Ван Шао Ван. Темучин не уважал нового императора, что и высказал его приехавшим за данью послам. Высказал довольно резко, на взгляд Баурджина-Дубова, в духе картины «Иван Третий рвёт ханскую басму». Вот именно с таким выражением лица! Приехали за данью, сквалыжники цзиньские? А нету! И не будет больше никогда. Что-что? Императору это не понравится?! А мутить воду на татарских границах ему нравится? Настраивать против монголов тангутов Си-Ся – тоже нравится? Или подстрекать к набегам каракитаев?

Чингисхан, как, впрочем, и все в его штабе – юртаджи, хорошо понимал, что за всеми якобы разрозненными выступлениями стоят происки цзиньцев. О, напитавшись традиционным коварством ханьцев, быстро китаизировавшиеся чжурчжэни, как никто, эффективно использовали древний принцип «разделяй и властвуй». Теперь настал их черёд испытать его на себе! Первым попали под удар тангуты. Нельзя сказать, что грозные тумены Чингисхана разнесли в пух и прах Си-Ся, однако нанесли тангутскому государству вполне ощутимый урон и принудили к вассальному подчинению. Тангуты высокомерно надеялись на помощь своих союзников-цзиньцев… Зря надеялись – «Золотая империя» предала их при первой возможности, а вот Чингисхан, наоборот, проявил сдержанность, остановив разрушение городов Ся, – и получил, что хотел. Император Си-Ся Ань Цюань подписал с монголами союзнический договор и всё время тревожил коварных соседей набегами.

Однако «Золотая империя» чжурчжэней была ещё очень сильна, и если бы её правители решились отправить армию в монгольские степи – ещё неизвестно, как бы всё сложилось. Как и в Южном Китае – Империи Суп, – цзиньцы имели великолепно организованную пехоту, плюс к тому же, в отличие от южан, ещё и великолепную чжурчжэньскую конницу, ничуть не уступавшую монгольской. Враг был силён, очень силён… И требовалось как можно скорее отыскать его слабое место, вырастить очаги мятежа, поначалу пусть небольшие, но стабильные, подобно партизанскому движению в оккупированной врагом стране. Чжурчжэни, ханьцы, кидани, тангуты – ну ведь должны же быть между ними какие-то трения, не может такого быть, чтобы не было! Именно так считал юртаджи Баурджин-нойон, в нынешнем своём положении достигший чина, примерно равного полковничьему. Достигший своим умом, своим трудом, своей кровью и потом. За полтора десятка лет, прошедших со времени его чудесного возрождения, Дубов стал считать монголов своими. Да и как не считать, коли две его жены, тёмно-рыжая красавица Джэгэль-Эхэ и смуглянка Гуайчиль, родили нойону четверых детей?! Дочке-любимице по имени Жаргал, что значит «счастье», шёл уже одиннадцатый год. Почти с младенчества помолвленная с сыном побратима-анды Кэзгерула Красный Пояс, и статью, и обликом девчонка удалась в маму, Джэгэль-Эхэ, – такая же была высокая, сильная, своенравная. Из тех, что не дадут мальчишкам спуску. И в карих – как у мамы – глазах светились золотистые чёртики! А вот сын, наследник, Алтай Болд, пошёл в Баурджина – крепкий, стройный, русоволосый на удивление, ведь, кажется, гены, отвечающие за тёмный цвет волос, куда как сильнее. Двенадцать лет парню – совсем уже взрослый, скоро надобно женить… Вот хоть на старшей дочке старинного побратима-дружка Гамильдэ-Ичена. Сколько ей? Кажется – семь? Или нет, восемь. Самое время думать о свадьбе! Красивая дочка у Гамильдэ, зеленоглазая, с волосами чёрными, как вороново крыло, – тоже в мать, Боргэ, внучку Чэрэна Синие Усы, старейшины одного из северных родов.

Вторая жена Баурджина, смуглянка Гуайчиль, пожалуй, имела не такой взрывной характер, как Джэгэль-Эхэ, которой слова поперёк не скажи, однако была себе на уме и, коли уж чего хотела, добивалась всенепременно. Вот захотела девять лет назад стать женой Баурджина – стала! И никто ей в этом не помешал, даже Джэгэль-Эхэ приняла её, словно родную сестру, мимоходом заметив, что не дело князю иметь всего одну жену, не дело…

Гуайчиль родила нойону ещё двоих детей: сначала девочку, названную Дубовым в честь матери Ниной, потом мальчика, Илью. Услышав это имя, обе жены довольно кивнули – ну как же, уж всяко знали святого Илию. Часть монголов… Нет, лучше не так. Те, кого всё чаще называли одним словом – монголы, представляли собой множество самых разных племён, часть которых – найманы, кераиты, меркиты, уйгуры – исповедовали христианство, принесённое когда-то в степи опальным миссионером Несторием. Христианство это, хоть и было весьма своеобразным, не признавая, к примеру, Богочеловеческой сущности Иисуса Христа, однако все необходимые морально-этические ценности в себя включало. Часть монголов почитала грозного бога Тэнгри и множество божков помельче, часть – пока ещё очень маленькая – исповедовала буддизм, а часть – ещё меньшая – мусульманство. Чингисхан в мудрости своей велел чтить любую религию – и, по мысли Баурджина, это было правильно. Правильно и справедливо. Кроме религиозного многообразия, монголы – коль их уж стало принято так называть по имени одного из главных племён – сильно отличались друг от друга и по внешнему виду: кроме узкоглазых и скуластых, много было светловолосых европеоидов – тюрков. Сам Чингисхан, кстати, был светлоглаз и рыжебород, к тому же – высок и строен. Правда, в последнее время великий хан всё чаще горбился под грузом непосильных забот недавно возникшего государства. Наследник великих азиатских – точнее, южносибирских империй, он нёс свой тяжёлый груз с честью, дав своим поданным свод строгих законов – «Ясу». Запрещалось всё то, что было неэтично и плохо: воровство, прелюбодеяние и прочее. Заодно и пьянство. Монголы были не дураки выпить. Готовили ягодное вино – бражку, хмельной кумыс и молочную водку – арьку. Пили много – по праздникам и в будни, по случаю и без такового. Веселились, пели песни, а потом, встречаясь, со смехом и прибаутками вспоминали, кто сколько выпил да что учудил. Прямо совсем как русские люди! Правда, вели себя при этом вполне прилично, без всякого гнусного непотребства – разбитых морд, злобных пьяных драк и всего прочего. Пили – для радости и веселья. Пили все.

Темучину осточертело: приехал как-то раз из какого-то кочевья да посетовал – куда ни глянь, одна пьянь! Мальчонка маленький – едва до брюха коня – и тот в умат! Идёт, шатается, орёт себе песни. Ну куда это годится? Разве ж с такими пьяницами построишь нормальное государство? Возродишь древнюю имперскую мощь? Пьяному уже хорошо, на великие свершения его не тянет.

Вот и запретил Чингисхан пить. В «Ясе», основном законе! Не совсем, конечно, запретил, но теперь слишком уж забубённые гуляки знали, что за пьянство неделями беспробудно им могут и хребет сломать. Строгие стали законы! Однако пили всё так же много. Баурджин по этому поводу посмеивался: монголов пить отучить – всё равно как ложками попытаться вычерпать озеро Буйр-Нур. Может, конечно, и вычерпается… лет через тысячу, две…

Так вот и жили, вполне даже счастливо. Правда, не сказать, что Баурджин-нойон купался в счастье и неге – некогда было купаться, должность не позволяла. Юртаджи – в переводе на понятный язык – полковник генерального штаба.

Личный шатёр из золочёной парчи, синий стяг с вышитым изображением Христородицы, особняк в Хара-Хото и тумен отборных воинов, храбрых и умелых рубак… ни черта не смыслящих в тонкой стратегической работе разведки! А соперник был силён – цзиньскую разведшколу ханьцы ставили, на основе тщательно разработанной военно-шпионской науки. Трактатов у них было по этому поводу понаписано – тьма! Баурджин, когда изучал ханьский, один прочёл – некоего Сунь Цзы. Даже выражение из него запомнил: «Война – это путь обмана». Умри, но точней не скажешь!

Вот и приходилось обманывать. Нет, конечно, окромя дуболомов и смышлёные ребята попадались, только вот ни ханьского, ни чжурчжэньского языка не знали, а учить их сейчас было некогда. Набрать соглядатаев из самих ханьцев или чжурчжэней? Можно, конечно, но только как им довериться? Да и зачем? Уж в этом вопросе Баурджин-юртаджи был полностью согласен со своими помощниками – Гамильдэ-Иченом и Игдоржем Собакой. Никому нельзя доверять! А нужно было выяснить положение дел, организовать мятежи – несколько маленьких либо один большой, а лучше – и то и другое. И сделать всё качественно и быстро. Ну, кого пошлёшь?

– Сам поеду!

Баурджин так и заявил великому хану. Тот, конечно, нахмурился:

– Обоснуй!

Ох, и взгляд же был у Чингисхана – тигриный! Мурашки по коже. Однако Баурджин к таким взглядам привык, да и не хану ведь, по большому счёту, служил – своей семье, своему роду, своей Родине. Пожал плечами, улыбнулся хитро:

– Обосновать? Изволь, великий хан. Я – один из немногих – неплохо говорю по чжурчжэньски, а на ханьском даже пишу…

– Ну да, ну да, – хан вдруг улыбнулся. – Со времён Мэй Цзы, да?

Баурджин аж плечом передёрнул – надо же, сколько лет прошло, а помнит! Мэй Цзы… Обворожительная цзиньская шпионка, едва не угробившая когда-то и Баурджина, и почти все тумены Темучина. Изощрённо, надо сказать, работала девушка, ну да бог с ней – дела прошлые.

– К тому же, – продолжал князь, – я думаю, великий хан, ты имеешь основания доверять мне. А насколько ты будешь верить тем, кого я предложу вместо себя? Настолько же будешь доверять и предоставленным ими сведениям.

Хан тихо засмеялся, удовлетворённо щуря глаза:

– Я всегда считал тебя чрезвычайно умным человеком, Баурджин-гуай. И рад, что не ошибся. Выберешь себя помощников?

– Нет, – князь отрицательно качнул головой. – Я поеду один.

– Как – один?

– У найманов есть такая пословица: куда легче поймать стаю птиц, чем одну шуструю птичку, – негромко отозвался Баурджин. – Вот такой птичкой я и буду. Сколько у меня времени, великий хан?

Чингисхан задумался, сдвинул брови, жёлтый огонь, горящий в глазах его, сделался мягче, вроде бы собираясь угаснуть совсем… Однако нет – вот, снова вспыхнул!

– Тебе будут нужны люди для связи, – напомнил хан.

Баурджин почтительно согласился:

– Да, государь, я уже думал об этом.

– Интересно, кого же надумал использовать?

– Гамильдэ-Ичена и… Игдоржа Собаку.

– Гамильдэ-Ичен. – Темучин покивал. – Славный, славный юноша… А вот Игдорж… Сколько помнится, он служил Гурхану!

– Ну да, в прошлом ближайший подручный знаменитого Кара-Мергена. У него я и сманил Игдоржа, о чём пока ни разу не пожалел. Нет, нет, не беспокойся, великий хан, – нойон перехватил взгляд Повелителя, – я доверяю Игдоржу. И вовсе не потому, что ему есть что терять…

– Таким я бы не доверял, – перебил хан. – Человеческая натура слаба, и каждый, кто имеет хоть что-то, всегда хочет большего.

Нойон вскинул глаза:

– Игдорж Собака служит нам вовсе не из-за подарков… Положение! Любимое дело – высматривать, вынюхивать, организовывать слежку – в этом весь Игдорж.

– И всё же…

– Я понимаю, что ты никогда не будешь доверять ему, великий хан. Потому и предложил – себя. А Игдорж вместе с Гамильдэ будут моими связными. И если возникнет нужда, я использую их как сочту нужным.

– Что ж, – Чингисхан решительно махнул рукою, – ты отправляешься в опасный путь, Баурджин. И… – повелитель хитро прищурил левый глаз, – ты ведь не всё мне сказал?

– Конечно, не всё, – Нойон улыбнулся. – Мы говорили о мятеже. Мятеж – это люди, толпа. А толпе нужен вожак! И этот вожак должен получить от меня гарантии… точней – через меня от тебя.

Чингисхан внезапно расхохотался, шутливо погрозив собеседнику пальцем:

– О, ты хитёр, парень! Хочешь сказать – кто же не слышал о таинственном Баурджине-нойоне, одном из верных помощников великого хана монголов и всех прочих? Но твои полномочия должны быть подтверждены. Возьмёшь с собой пайцзу. Золотую, с тигром.

– Нет, государь, – твёрдо отказался князь. – Золотая пайцза… Слишком уж она приметна. А ханьцы хорошо умеют проводить тайный обыск.

– Отказываешься? – Чингисхан нахмурил брови.

Баурджин спокойно выдержал вдруг сделавшийся гневным взгляд:

– Нет, не отказываюсь. Просто я не возьму её с собой – пайцзу доставят куда надо верные мне люди.

– Гамильдэ-Ичен?

– Или Игдорж Собака.

На сём разговор и закончили. Пожелав Баурджину удачи, Чингисхан тепло простился с ним и даже лично подал на прощанье серебряную пиалу с кумысом – великая, почти недостижимая честь!

– О, великий хан… – По обычаю принимая кумыс двумя руками, нойон был тронут.

– Ты, кажется, христианин? – вдруг осведомился государь.

– Да, великий…

– Как возвратишься, я велю построить церковь. Нет – церкви! В Хара-Хото и в наших северных городах. Там, правда, подобные уже есть, но ещё по одной не помешает, верно?

– Ты поистине великий государь! – Баурджин замолк – а что ещё было говорить? На сём и простились.

А уже буквально на следующий день Баурджин покинул ханскую ставку на гостеприимных берегах Керулена и, прихватив с собой Гамильдэ-Ичена и Игдоржа Собаку, вместе с несколькими туменами подался на юг, в тангутское государство Си-Ся, на границах которого уже развёртывались мощные силы Джэбэ, одного из любимейших полководцев могучего хана. Джэбэ – «Стрела». Баурджин знал его ещё в прежние времена, когда будущего полководца, а тогда врага великого Темучина, звали Джиргоадай. Тогда и познакомились, у Джамухи, на крутых берегах Аргуни, сойдясь в лихой схватке. А потом свиделись ещё раз и на этот раз уже сражались вместе, отбиваясь от злобного натиска людоедов. Да-а… было что вспомнить.

В тангутский город Иньчжоу (по-ханьски – Синьцзян) въехали уже безо всяких туменов – на повозках, под видом купцов из Баласагуна. Остановились на постоялом дворе, решая, как быть дальше. Там же, на постоялом дворе, слово за слово, разговорились с хэбэйскими купцами. Беседу, начавшуюся с поношения «диких монгольских дикарей», искусно перевели в нужное русло – о путях-дорожках на восток, в Цзинь. О цзиньских порядках, о прибыли, вообще, о торговле… ну и о политике – а как же без этого? О чём ещё говорить мужчинам, сидя за кувшинчиком хорошего вина? О женщинах, о войнах, ну и о политике – куда от неё деться?

– О, поистине, наши управленцы-шэньши многомудры и знающи, – распинался один из купцов. – Недаром, прежде чем получить даже самый низший чиновничий ранг, они должны сдать строгий экзамен. Так что – мудры, мудры… Но, между нами говоря, – воры! Все воры, все! Вот хоть взять некоего Цзяо Ли – он как раз сюда едет…

– Цзяо Ли? – сразу же насторожился нойон. – А кто он… эй, слуга, неси-ка ещё кувшинчик… а кто он… да побыстрее неси, того самого вина, что мы только что пили… Так вы там что-то говорили про какого-то шэньши, уважаемые?

– Не про какого-то – а про Цзяо Ли из Фаньчжоу. Там, в Фаньчжоу, все воры, но господин Цзяо из всех воров – наипервейший вор.

– Да уж, – охотно поддакнули остальные торговцы. – Всем ворам вор. К тому же – нахален и глуп. Ну да, все чиновники воры, но ведь воровать можно по-разному! Можно выделить нужным людишкам подряд на ремонт дорог, можно организовать через подставных лиц торговый дом…

– Торговый дом? – переспросил Баурджин. – Это интересно.

– Да мало ли что ещё можно! Чиновник, считай, что глаз императора! Только вот все эти хитрые приёмы не для Цзяо Ли. Прямо сказать, глуп он для всех этих сложностей. А потому и воровал напрямую – руку в городскую казну – хап! Хап! Хап! Просто и незатейливо, без всяких там объяснений.

– А когда приехал ревизор… – это уже подал голос другой купец, толстый, с поредевшей седой шевелюрой, – Цзяо Ли его подкупил, тоже без всяких затей. Подкупил и второго. А вот третий куда как хитёр оказался! Вывел вора на чистую воду – и сам волею императора занял его место! Сразу организовал ремонт городских стен – под это дело собрал у жителей деньги да ещё и у императора помощи попросил. В общем, стал воровать красиво, не в пример господину Цзяо. А уж тот как дрожал в ожидании императорской кары!

– Ну, ясно – Цзяо Ли известный трус.

– Да уж, не храбрец… Хотя и обожает из себя храбреца корчить! А ведь сам труслив, как беременная лисица.

Баурджин и его компания еле скрывала радость – вот это чиновник, вот это шэньши! Туп, труслив, сребролюбив – целый набор весьма подходящих для вербовки качеств.

– Нет, – уже за полночь, в опочивальне, негромко заявил своим Баурджин. – Вербовать его мы не будем.

– Почему? – удивлённо переспросил Гамильдэ-Ичен, молодой человек лет двадцати семи, черноволосый, сероглазый, с рыжими смешными веснушками – приветом из детства. Грамотей и умница, каких мало. – Ты поясни, Баурджин, не смейся.

– Думаю, этот вороватый шэньши слишком уж глуп для вербовки, – вместо нойона откликнулся Игдорж Собака.

Ох, и странный же был тип! На вид – лет тридцать, а может, и сорок, а может, и чуть больше, сам из себя неприметный – не толстый, но и не худой, не высокий, но и не низкорослый, лицо будто припорошено серой пылью – взглянешь на такого и тут же забудешь, потом и не вспомнишь уже никогда. Идеальный типаж для шпиона! Вот шпионством-то Игдорж-гуай всю свою сознательную жизнь и занимался и в том, не скрывая, видел собственное призвание. Гамильдэ-Ичену, впрочем, тоже разведкой заниматься интересно было весьма, так же как изучать древние рукописи или зачитываться уйгурскими описаниями давно сгинувших царств. А вот Игдорж… это совсем другое дело. Это шпион, можно сказать, прирождённый и жизни своей по-иному не мысливший. Даже семьёй не обзавёлся – всё некогда, да и обуза она разведчику, семья-то…

– Я прав, нойон? – Игдорж посмотрел на князя, и тот согласно кивнул. Да, при всех явных достоинствах вербовать Цзяо Ли было опасно – глуп, что поделать! Такой запросто провалится и всех вместе с собой погубит.

– Прав, – негромко заметил Баурджин. – Вербовать мы его не будем. Будем использовать втёмную. Так что вот что, парни, – завтра утром встаёте раненько, и шуруйте себе на рынок, на площадь, в харчевни – собирайте всё, что услышите об этом чиновнике. Слышали – всё!

Князь и сам не терял времени даром – всё разговаривал с ханьцами, а к вечеру явились и соратники, несколько подуставшие, но довольные. Попили с купцами вина да поднялись в опочивальню – советоваться.

Славный человек оказался этот господин Цзяо, поистине славный! Помимо всех вышеперечисленных качеств он ещё и принадлежал к знатному роду, чуть ли не самому императору приходился родственником – вот потому тот его и не топил. Просто сослал в качестве наказания в беспокойное Пограничье, ну, а к кнуту добавил и пряник – восточную столицу, Ляоян, куда господин Цзяо и должен был направиться после успешного выполнения императорского задания. Направиться не улицы мести – помощником городничего, или как там этот чин у них, у чжурчжэней, именовался. В общем, второй человек в восточной столице будет, грех такой возможностью не воспользоваться.

Однако, хорошенько подумав, Баурджин скривил губы и недовольно буркнул:

– Пустышка!

– Да почему же пустышка? – захлопал глазами Гамильдэ-Ичен.

– А потому что… Ну что нам толку от этого Ляояна? Это где? У чёрта на куличках, вот где… Рядом с Порт-Артуром… Помните, вальс ещё такой был знаменитый – «На сопках Маньчжурии» – пам-пам-пам пам-па-пам… – Баурджин напел было, да, вовремя очнувшись, махнул рукой: – Эх, да ничего вы такого не помните… И не можете помнить. А жаль!

Гамильдэ-Ичен и Игдорж Собака незаметно переглянулись. То есть это им казалось, что незаметно. Покрутили б у виска, если б знали такой жест, ну а так просто-напросто закатили глаза к небу, хотя, змеи такие, ведь уже побывали сами однажды в тысяча девятьсот тридцать девятом году… в тисках армейской контрразведки девятой кавалерийской дивизии. Откуда еле-еле – с помощью Баурджина – и выбрались. На «эмке» покатались, телефон, автоматы-пулемёты видели, а теперь – ишь, глазёнки закатывают. Псих, мол, начальничек-то!

После того случая, как выбрались, Баурджин ещё раз – чисто ради эксперимента – попытался уйти в тридцать девятый. И место было известное – старый дацан в урочище Оргон-Чуулсу, и время – сентябрь-октябрь – «месяц седых трав», и условия – гроза.

И ничего! Сидел себе, как дурак, под дождём, смотрел, как сверкали над головою молнии, – так ничего и не высидел. Нет, один раз показалось, будто вдруг пролетел среди туч японский истребитель «тип-97»… Да вот именно что – показалось. Плюнул тогда Баурджин, подозвал свистом коня – и вперёд, в родное кочевье. А потом заботы одолели, служба – так, ещё пару раз приходил к урочищу. С тем же результатом, вернее, без оного. Что и говорить – на всё Божья воля. Да и – по-честному если – не так уж и тянуло Баурджина назад, в двадцатый век. Там он своё, по сути, отжил. А здесь – семья, любимые женщины, дети. И служба. Здесь он нужен, нужен всем. А потому – вот она, настоящая жизнь, в монгольских степях, в сопках, покрытых густым лесом, в кочевьях, где каждый второй, не считая каждого первого, – добрый приятель и друг. За этот мир и сражался теперь Баурджин-нойон. За свой новый мир… за семью, за друзей…

– Да, что нам до Ляояна? – перебивая мысли князя, негромко протянул Игдорж. – Далеко больно. Вот если бы – Датун или Чэнду!

А Баурджин вдруг напрягся, сел на доже, прислонившись спиною к стене. Думал… Плохо так, неуютно думал, не думал даже, а вроде как бы ловил за хвост ускользающую полевой мышью мысль… Ляоян, Ляоян… Ляо…

– Ляо…

– Ляо? – воскликнул умник Гамильдэ. – Знакомое слово!

– Ну-ка, ну-ка! – Баурджин, как хорошая гончая, только что взявшая след, уже почувствовал будущую удачу. Ноздри его расширились, в глазах загорелся огонь. – Ну-ка, Гамильдэ, дружище, что ты там знаешь об этом Ляо?

– Ляо – «Стальная», – тихо пояснил молодой человек. – Так называлась империя киданей, около сотни лет назад поверженная чжурчжэнями.

– Ага. – Нойон потёр руки. – Теперь и я это вспомнил. Ляоян, Лаодун, Ляоси – так, кажется, называется тамошняя речка? Кидани… Значит, кидани… Думаю, они не смирились со своим поражением, а?

Глава 3. БЕЖЕНЕЦ ИЗ СИ-СЯ. Осень 1210 г. Ляоян

Ах, какой славный человек этот мастер Пу Линь, поистине славный! Как он приятен в общении – слова грубого не скажет, и речь его так плавна, так льётся, как, кажется, и птицы-то не поют. Бывает, иные говорят грубо, ругаются, хэкают, плюются, прямо-таки изрыгают из себя слова, кажется, и с большим трудом даже, а вот этот не таков – говорит мягко, красиво и всё время кланяется, улыбается, будто не сосед к нему заглянул на минуточку, а зашёл в гости самый лучший друг. Что ж, славный человек, славный…

Так ведь и господин Бао Чжи ничуть не менее учтив и приятен. Ах, ах, какой у вас цветник, уважаемый господин Пу Линь, это у вас что? Ах, розы… Надо же, розы. Не узнал! А почему они синие? Ах, особый сорт… Да вы просто волшебник, любезнейший Пу Линь, просто волшебник… А как мне понравился тот труд Сыма Цянь, что вы мне дали, редкостная по своей мудрости книга, а как написана! Ах, если бы все так писали, но, увы, увы, нет сегодня в людях прежнего благолепия, а ведь хотелось бы, хотелось бы узреть что-либо подобное… вот, как в общении с вами, глубокоуважаемый господин Пу Линь!

Стоявший в глубине двора, перед сложенной от ветра стеночкой, господин Пу Линь – каллиграф и собиратель старинных рукописей – даже и не пытался скрыть удовольствия. Ещё бы – не каждый день удаётся пообщаться с таким вежливейшим и приятнейшим во всех отношениях человеком, как этот господин Бао Чжи. Пусть он даже и варвар – наполовину тангут, – но тем похвальнее та страсть, с которой он пытается приобщиться к ханьской культуре. Ах, почаще бы встречались на жизненном пути подобные люди!

– Заходите-ка вечерком на чашку чая, господин Бао Чжи, – наконец пригласил каллиграф. – Посидим, посмотрим рукописи, картины. Похвастаюсь, у меня прекрасные свитки эпохи Цин – «горы и воды», «цветы и птицы». А какие стихи я вам прочту?! Ли Бо! У меня его – три книги. Вы любите Ли Бо?

Бао Чжи застыл, словно громом поражённый, и, картинно приложив руку к сердцу, воскликнул:

– Ли Бо! Люблю ли я Ли Бо?! Я просто обожаю Ли Бо, любезнейший господин Пу Линь.

Император войска посылает на север пустыни.

Напоим перед дальним путём в наших реках коней… –

громко продекламировал Бао Чжи, и сосед его, каллиграф Пу Линь, тотчас же подхватил тему:

Сколько битв предстоит нам, и сколько их было доныне…

Без конца этот спор у владык: среди них кто сильней?

Ах, поистине, какой славный человек этот господин Пу Линь!

– К сожалению, вынужден вас огорчить, любезнейший сосед. – Вздохнув, Бао Чжи грустно развёл руками. – Как раз сегодня вечером я приглашён на ужин к некоему господину Лу Синю, вы его, верно, знаете?

– Лу Синь, Лу Синь… – Каллиграф наморщил лоб. – Не тот ли это Лу Синь, что живёт у площади Тигра? Его дом покрыт зелёной черепицей, как и положено шэньши. Он, кажется, следит за чисткой городских уборных?

Бао Чжи кивнул:

– Да, он за этим следит. И ещё – за чистотой городских улиц в западном округе, за банями и за рынком. Ну, там есть такой небольшой…

– Знаю, знаю, – рассмеялся Пу Линь. – Там иногда продают неплохие вещи. Этот господин Лу Синь, кажется, весьма молод и большой модник?

Бао Чжи улыбнулся:

– О, да. Очень большой.

Соседи ещё немного поговорили, обсудили погоду, виды на урожай и последние городские новости, а засим и расстались, уговорившись обязательно встретиться завтра.

Бао Чжи – Баурджин, кто же ещё-то? – зашёл на минутку в свой дом – переодеться и взять зонтик от солнца. Старый слуга, откликавшийся на простое имя Лао – «старик», деловито шаркал метлою по небольшому, вымощенному аккуратными каменными плитками дворику. При виде хозяина старик улыбнулся и, прервав работу, почтительно поклонился:

– Как господин Пу Линь? Вы ведь с ним разговаривали?

Не в меру любопытный старик был этот Лао. Впрочем, его выбрал сам Баурджин, по совету того же Пу Линя, а потому в какой-то степени Лао не стоило особо подозревать. Слишком уж сложно было бы внедрить старика в качестве соглядатая, тем более через соседа. А то, что соседом Бао Чжи окажется каллиграф Пу Линь, никто предвидеть не мог – высокоранговый шэньши Цзяо Ли предложил несчастному беженцу на выбор целых три дома из числа выморочного имущества. Баурджин тщательно осмотрел все три и выбрал этот, располагавшийся на тихой улочке в восточной части города – четверти Синего дракона. Оттого и крыши домов здесь были покрыты черепицей синего цвета, так же как и башни на городских стенах. Кто победнее – но в этом районе таких жило мало, – использовали коричневую или тёмно-красную черепицу, чиновники высокого ранга – ярко-зелёную (такой цвет только им разрешался), ну а кровля императорского дворца, располагавшегося в центре, по традиции, блестела золотисто-жёлтым. Формальности, связанные со вступлением во владение домом, уладились очень быстро и без всяких препон – ещё бы, все, кому нужно было, уже знали, что беженцу из Си-Ся покровительствует сам господин Цзяо Ли, градоначальник. Хм, ещё бы не покровительствовать – ведь как ни крути, а вышло так, что во время нападения разбойников Пограничья господин Цзяо Ли продемонстрировал и храбрость, и недюжинную смекалку, и широту души, о чём при каждом удобном случае без устали твердил Бао Чжи. И добровольные осведомители передавали высокопоставленному шэньши все его рассказы, к вящему удовольствию чиновника. Баурджин всё рассчитал чётко, вынудив Цзяо Ли оказать ему помощь, подстрелить куропатку – в общем, представил его своим спасителем. Всё это чрезвычайно льстило шэньши, быстро уверовавшему в собственные добродетели – храбрость, душевность, смекалку. Да как же не уверовать, когда всё так и было?! Правда, благодаря тонкому расчёту Баурджина и помощи его соратников всё получилось, как и было задумано. И конечно же, господин Цзяо всячески покровительствовал беженцу, человеку, которого он «спас» от смерти, чем и гордился. К тому же Бао Чжи что-то говорил об основании торгового дома…

– Что наденете в гости, мой господин? – оставляя метлу, поинтересовался слуга.

Баурджин ухмыльнулся:

– А что б ты посоветовал, Лао?

Старик задумался.

– Ну, наверное, тот длинный халат синего шёлка, с драконами. Да, это очень приличная вещь. И к нему – чёрные штаны, которые как раз сейчас на вас. И деревянные лаковые туфли с обмотками из белого шёлка.

– А так здесь носят?

– Уверяю вас – это будет очень приличный вид.

– Ну что же. – Баурджин махнул рукой и вошёл в дом.

Старый слуга проворно поспешил следом – помочь господину одеться.

Выбранный Баурджином дом представлял собою традиционное китайское строение городского типа. Во дворе – сарай-дровяник и большая бочка – для летних купаний, сам дом – небольшой, из пяти комнат, одна из которых предназначалась для прислуги. Он оказался очень уютным и удобным для жизни: приёмная, спальня, столовая – всему нашлось место. Сейчас, осенью, дни всё ещё стояли жаркие, а вот ночами иногда шли холодные ливни – в такое время Лао растапливал печь и горячий воздух, проходя под лежанками-канами, быстро нагревал помещения. Деревянные части дома – опорные балки, стропила и прочее – были покрыты красным лаком с написанными поверху иероглифами – пожеланиями удачи и счастья. Хороший был дом.

Одевшись как подобает, Баурджин оставил слугу наводить порядок и, выйдя со двора, направился по узенькой улочке к центру города, туда, где золотились крыши императорского дворца. Ляоян – Восточная столица – имел планировку типичного китайского города: административные здания, дворцы чиновников и знати. Храмы располагались по северо-южной оси – Красной птицы и Чёрной черепахи. Так, соответственно, именовались и районы. Восточной же четверти города покровительствовал Синий дракон, а западной – Белый тигр.

Жёлтое солнце, уже перевалившее за полдень, отражалось в сверкающих карнизах дворцов и пагод. Чистенькие белёные домики, разноцветные крыши, желтовато-белые окна из плотной промасленной бумаги – всё это придавало городу некое очарование и было весьма приятно взгляду. Вдоль улиц росли тополя и ивы, кое-где на площадях даже попадались дубы и кряжистые корявые сосны. Повсюду было много народу – уличные торговцы, носильщики, слуги, да и так – праздные зеваки, вышедшие на ежедневную прогулку. И чем ближе к вечеру, тем зевак становилось больше. Как Баурджин заметил, чиновники и знать пешком почти не ходили, передвигались в узорчатых паланкинах, цвет и качество которых ранжировались в соответствии с занимаемой должностью, либо – что случалось гораздо реже – скакали верхом или ехали в одноколках. Подобную повозку, конечно же, нужно было бы приобрести, не столько для удобства, сколько ради престижа. Это сейчас Бао Чжи – беженец, а когда откроет торговый дом? Уж тогда-то пешком не походишь.

Рассуждая таким образом, Баурджин неспешно миновал центральные кварталы, полюбовался по дороге императорским дворцом с многоярусными ступенчатыми карнизами, покрытыми позолотой и синей глазурованной плиткой, изогнутыми золотисто-жёлтыми крышами, украшенными скульптурными изображениями птиц и драконов. Медленно наплывавший на город вечер казался удивительно нежным и тёплым, с прозрачным тёмно-голубым небом, оранжевым солнцем, садящимся за дальние сопки, с ярко-синими крышами крепостных башен. На площадях играли уличные музыканты – флейта, колокольчики, бубен и ещё что-то вроде небольшой арфы. Пахло перезревшими яблоками и свежевыловленной рыбой. Рыбу промышляли в реке Ляохэ и дальше, в море. Из открытых дверей многочисленных харчевен и лавок доносился запах приготовленного с пряностями риса. Баурджин хотел было купить пару рисовых пирожков у уличных торговцев, да передумал, даже вопреки пословице о том, что в гости сытыми ходят.

С чиновником средней руки Лу Синем Баурджин свёл знакомство буквально в первые же дни через, естественно, господина Цзяо Ли. Лу Синь – ещё довольно молодой человек, от силы лет тридцати, – по словам господина Цзяо, пользовался репутацией человека, который знал всё про всех и каждого и которого знали все, ну, или почти все. Господин Цзяо какое-то время жил в Ляояне и раньше – и в этом отношении его словам можно было доверять. Лу Синь отнёсся к новому знакомому весьма радушно, что, конечно же, объяснялось отнюдь не общественным положением Баурджина, а покровительством Цзяо Ли. Уж само собой, Баурджин не замедлил расписать в наилучшем свете все «подвиги» последнего, к чему, собственно, Цзяо Ли и стремился. И вот теперь «бедный беженец из Си-Ся» удостоился чести быть приглашённым на ужин. Баурджин знал уже, что в доме Лу Синя собирается, скажем так, весьма интересное общество – молодые амбициозные чиновники, военные, бывают даже младшие члены императорского дома. Такой возможностью обязательно следовало воспользоваться, и не только для того, чтобы завести самые разнообразные знакомства, но и просто чтобы присмотреться к жизни молодой цзиньской элиты, уловить образ её мыслей.

Самолично вышедший во двор господин Лу Синь – длинноволосый, с модным шиньоном на голове и слегка небритый, одетый в небрежно запахнутый дорогой халат тёмно-красного шёлка, – отнюдь не производил впечатление благообразного и законопослушнейшего шэньши, скорей уж напоминал какого-нибудь Че Гевару, или Сьенфуэгоса, или какое-нибудь другое «мачете разгневанной Кубы», как пелось в одной популярной в шестидесятые годы песне. Непокорную шевелюру чиновника придерживала широкая повязка из нежно-зелёного шёлка, узкие тёмные глаза блестели: наверняка выпил уже, не дожидаясь, пока заявятся гости.

Проворный молодой слуга, почтительно поклонившись Баурджину, принял от него зонт. Господин Лу Синь, надо сказать, жил в богатых хоромах под зелёной крышей, хотя, наверное, ему ещё такой и не полагалось по рангу. В переводе на понятный язык, он занимал должность начальника коммунального хозяйства одного из городских районов. И тем не менее крыша была зелёной. То ли это так выпендривался, то ли чжурчжэни ещё не дошли до совсем уж мелочной регламентации жизни, как их южные соседи, сунцы.

– А, любезнейший господин Бао Чжи! – радушно заулыбался хозяин. – Прошу, прошу, у нас тут уже собрался кое-кто…

Вслед за хозяином Баурджин вошёл в просторную залу, располагавшуюся в средней части дома… или, лучше сказать, небольшого дворца. За невысоким столом, с удобством развалившись на широких, устланных разноцветными циновками лавках-канах, вкушали вино четверо молодых людей весьма богемного вида – все длинноволосые, с бородками а-ля Чехов или Генрих Наваррский, в длинных – по моде – халатах самых неожиданных расцветок: от карминно-красного до ядовито-зелёного и канареечно-жёлтого. Один, обликом напоминавший врага народа Троцкого, только что без пенсне, имел при себе флейту, а его сосед с лихо закрученными совсем по-гусарски усами – саблю! И, на опытный взгляд Баурджина, сабля была тяжёлая, боевая, отнюдь не для красоты нацепленная.

– Знакомьтесь, – усадив нового гостя, улыбнулся Лу Синь. – Это – деловой человек, основатель торгового дома – господин Бао Чжи, друг известного нам своей щедростью господина Цзяо.

При имени Цзяо Ли многие из сидящих скривились. Велев слугам наполнить кубки, хозяин представил всех Баурджину. Того, что с флейтой, похожего на Троцкого, звали Юань Чэ. Он, как легко было догадаться, являлся поэтом и музыкантом. Естественно – из хорошей семьи, а потому – вхож в лучшие дома Ляояна. Сильно напоминавший Генриха Наваррского молодой человек оказался сыном какого-то важного императорского чиновника, «Чехов» – его сводным братом, ну а тот, что при сабле, – тысячником с северной границы. Чин его Баурджин для себя определил как капитанский. Не великий, но и не малый. Судя по усам, этот человек явно жаждал большего, нежели командовать дальним гарнизоном в позабытой всеми богами крепости. Звали «капитана» Елюй Люге. Имя несколько странноватое для ханьца или чжурчжэня, Баурджин это для себя отметил, но спрашивать, естественно, ничего не стал, понадеявшись на завтрашнюю встречу с каллиграфом. Уж тот-то наверняка растолкует, что к чему.

Выпили, как водится, сначала – за здоровье императора и всех членов его многочисленной семьи, потом налили ещё по одной. А дальше уж пошла беседа, во время которой Баурджин старался меньше говорить и больше слушать. Если же и открывал рот, так только затем, чтобы произнести какую-нибудь шутку или очередной тост – не хотелось, знаете ли, при первой же встрече выглядеть бирюком, а болтать пока не следовало. Совсем отмолчаться не удалось – гости набросились с расспросами. Любопытно им было, как там живут люди в Си-Ся? Как развлекаются, как воюют и прочее. Баурджин отвечал осторожно, стараясь не вдаваться в подробности. Ещё слава богу, что изо всей компании, похоже, никто не был в той стороне, стало быть, и не могло найтись общих знакомых или тех людей, коих все в городе знают, а вот Баурджин…

И как-то так вышло, вроде бы само собою, что беседа плавно перетекла на войны – на те, которые когда-то были, на те, которые уже шли, ну, и на те, что ещё будут. Такова уж человеческая натура, никак без войны не может. Да и выдавалось ли хоть когда-нибудь на земле такое время, чтобы не было ни одной войны, даже самой маленькой, завалящей?

Вот по этому вопросу и поспорили. «Капитан» Елюй Люге, азартно подкручивая усы, утверждал, что войны всегда были и всегда будут, с ним соглашался поэт Юань Чэ, а вот хозяин дома и сводные братья были категорически против.

– А вы как считаете, уважаемый? – обратился к Баурджину Лу Синь.

Гость лишь развёл руками:

– Где мне, бедному торговцу, разбираться в военных вопросах? Ведь война, я так думаю, не менее сложное дело, чем торговля, ведь так?

– Конечно так, господин Бао! – Тысячник каким-то образом почуял в этих словах неявно высказанную поддержку. – Даже по-другому я бы сказал: война куда более сложна, чем торговля, вот и великий Сунь Цзы писал…

– Ой, ладно, ладно, будет тебе, Елюй! – со смехом замахал руками хозяин дома и, повернув голову, подмигнул Баурджину. – Ведь наш друг с Пограничья будет сыпать цитатами до тех пор, пока совсем не опьянеет, как уже было в прошлый его приезд. Ещё и стратагемы вспомнит…

– Кстати, насчёт стратигем! – к явному неудовольствию Лу Синя, громко произнёс тысячник. – Великий Сунь Цзы в числе прочих стратигем называл следующие: скрывать за улыбкой кинжал, бить по траве, чтобы спугнуть змею, ловить рыбу в мутной воде, заманить на крышу и убрать лестницу…

По знаку хозяина расторопный слуга, уже в который раз за сегодняшний вечер, доверху наполнил кубки. Выпили за дружбу, потом – как-то так незаметно – за любовь. И вот после этого решили позвать женщин из ближайшего весёлого дома.

– Я знаю одно недавно открывшееся заведение недалеко от западных ворот, – похвастался поэт. – Там не девушки, а благоухающие розы.

– Розы, говоришь? – недоверчиво прищурился Лу Синь. – У западных ворот? Не то ли заведение ты имеешь в виду, друг мой, коим владеет тётушка И Сунь?

– Да, – с некоторым удивлением согласился поэт. – Именно тётушка И им и владеет. А ты что, Лу Синь, уже там побывал? Да… и вот ещё что, я всё хотел спросить тебя: где ж твоя жена и дети? Что-то их сегодня и не видать, и не слыхать. Обычно, я заметил, бывает иначе.

– Они в гостях, – скромно заметил чиновник. – С оказией поехали в Кайфын, навестить родственников. О, моя жена из благородной семьи…

– Да мы знаем, знаем, Лу Синь, – рассмеялся один из братьев, тот, что походил на Генриха Наваррского. Рассмеялся и тут же подначил: – Что ж ты сам-то с ними не поехал?

– Шутишь! – притворно вздохнул чиновник. – Без меня весь город встанет! Кто будет следить за чистотой, поддерживать порядок в банях и гм-гм… известных домах? Да, наконец, следить за чисткой уборных? Я знаю, вы над этим смеётесь, а я так считаю: городские уборные – это, пожалуй, самое важное дело, ничуть не менее важное, чем состояние крепостных стен или колодцев. Чуть недосмотрел – и пожалуйста вам, болезни и мор. А кто за всё отвечает? Я, скромный шэньши Лу Синь. Попробуй тут уехать… Работаю, можно сказать, не покладая рук своих, без отдыха и даже почти без сна.

При этих словах Баурджин не выдержал и усмехнулся, представив себе франта Лу Синя в качестве орудующего лопатой золотаря. Экстравагантное было бы зрелище!

Чиновник тут же повернулся к нойону:

– Вы что-то хотели сказать, уважаемый Бао?

– Гм… Нет, не сказать – выпить.

– Ах, у вас тост?! Просим, просим…

– Ну… – Поднявшись на ноги, Баурджин произнёс классическую фразу: – Пью за ваше коммунальное хозяйство!

– За что, за что? – не понял Лу Синь.

– За всё то, уважаемый шэньши, что вы только что с таким знанием дела перечислили: за колодцы, за бани, за весёлые дома, за выгребные ямы, наконец! Чтоб их почаще чистили.

– Не «почаще», – наставительно заметил чиновник, – а в соответствии с установленным регламентом.

– Ах, ну да, ну да – в соответствии…

До девок так в этот вечер и не дошло – уж слишком много было выпито, да и гости все – окромя поэта – были людьми женатыми. Хотя, впрочем, как заметил Баурджин, сдерживало их вовсе не это, а некое эстетство. Не принято было в их кругу смешивать разные удовольствия – и вино, и дружескую беседу, и весёлых девок. С девками уж лучше по одному, чего их грести кучей? А потому, вместо охаживания непотребных девок, на прощанье, по традиции, читали друг другу стихи. На этот раз – Ду Фу. «Песнь о боевых колесницах» – именно с неё и начал тысячник Елюй Люге. Баурджин сию песню тоже знал – выучил когда-то, ещё стараниями не к ночи будь помянутой Мэй Цзы.

Боевые гремят колесницы,

Кони ржут и ступают несмело.

Людям трудно за ними тащиться

И нести свои луки и стрелы…

Для возвращения гостей по домам (а кое-кому – в казармы) Лу Синь любезнейше предоставил собственную коляску с кучером, важным, как чиновник самого высокого ранга. Поэт Юань Чэ и братья жили не так далеко, близ императорского дворца, а вот Елюй Люге и Баурджин проследовали на другой конец города – в восточный округ, четверть Синего дракона. По пути читали стихи и, пугая припозднившихся прохожих, орали песни. Нарвались на стражников, те преградили путь, выставив клевцы-копья, но, узнав кучера, почтительно расступились. Видать, уважали в городе главу коммунальной службы! Ну ещё бы – попробуйте-ка пожить без дорог, колодцев и уборных. Да и без бань с весёлыми домами тоже!

По пути разговорились, так, ни о чём, как болтают едва знакомые люди. Однако, уже когда подъезжали к казармам, нашли общее увлечение – старинные книги. Не древние, а именно старинные – написанные, точнее, отпечатанные с деревянных досок сто, двести лет назад, а уж никак не тысячу. И – не южные! Бравый тысячник несколько раз подчеркнул, что сунские, то есть южнокитайские летописи, ему ничуточку не интересны.

– Вы же торговец, Бао? – прощаясь, вкрадчиво улыбнулся Елюй Люге. – Вот и подобрали бы для меня что-нибудь. Мало ли, вдруг что попадётся? Мне, знаете ли, в моей крепости всё равно нечем заняться. Скукота, хоть бы монголы скорей припожаловали, что ли!

– Тьфу ты, тьфу!

– Шучу! Так как, если будет возможность, вспомните мою просьбу?

– Обязательно! – Баурджин вовсе не шутил. – Скажите только, где вас найти?

– А здесь же, в казармах, – тысячник махнул рукой. – Я пробуду в городе ещё с неделю по всякого рода интендантским делам. Заходите ближе к вечеру, спросите меня. Посидим. Увы… – Глаза воина вдруг затуманились. – В иные времена я пригласил бы вас… Пригласил бы вас к одной женщине, готовой ради меня на всё… Увы. Не сейчас! Так что заглядывайте в казармы!

– Обязательно, – клятвенно заверил князь. – Как говорится – как только, так сразу. Рад был знакомству.

– Я тоже. – Елюй Люге расхохотался. – Не часто встретишь столь образованного торговца. Тем более – из Си-Ся!

На сём и простились. Важный, как высокий чиновник, кучер без помех домчал Баурджина до самого дома, и, выбираясь из экипажа, князь с удовлетворением отметил любопытные взгляды соседей. Кто-то смотрел из-за ограды, кто-то приоткрыл ворота, а кое-кто чуть было не свернул шею. Ну, пусть смотрят, пусть видят – на чьей коляске приехал из гостей несчастный беженец Бао Чжи!

– Эй, Лао! – войдя во двор, громко позвал нойон. – Ты где там, старик?

– Здесь, мой господин! – Слуга шустро выбежал из своей комнаты. – Чего изволите?

– Приготовь мне на ночь воды. Один… нет, лучше два кувшина.

Баурджин вошёл в прихожую и недоумённо застыл, увидев перед собой упавших на колени людей, точнее, подростков – мальчика и девочку.

– Эт-то ещё кто такие?

– Мы твои слуги, господин! – подняв личико, пояснила девчонка.

– Так у меня уже есть слуга!

– А мы – подарок от господина Цзяо Ли!

– Ах, вот оно что… – Баурджин задумчиво взъерошил затылок. Толстяк-чиновник оказался вовсе не так глуп, как его описывали, – с опозданием, правда, но всё ж таки приставил соглядатаев. Что ж, следовало ожидать, странно было бы, если б не приставил.

– Ну, вот что, подарки, – немного подумав, усмехнулся князь. – Идите пока спать, вот хоть в гостевой комнате… Ну а завтра… Завтра решу, к какому вас делу приставить. Указание ясно?

– Да, господин, – хором откликнулись слуги.

– Ну, вот и славненько. – Довольно улыбнувшись, Баурджин потянулся и наконец-то отправился спать. Да и пора уже было.

Утро выдалось чудесное, с солнечной прозрачной дымкой и чистым голубым небом, по которому лениво плыли сахарно-белые облака. Баурджин проснулся рано, впрочем, здесь все так просыпались – можно сказать, с первыми лучами солнца. Услыхав за комнатной перегородкой чьё-то шушуканье, удивлённо спросил:

– Дао, кто это там у нас?

– Это мы, господин! – вместо старика хором отозвались молодые голоса. – Ваши новые слуги.

– А, подарки, – вспомнил нойон. – Ну, заходите по очереди. Посмотрим, что с вами делать.

Первым вошёл юноша: на вид лет четырнадцати, смазливый и весь какой-то гладкий, прилизанный, больше напоминающий красивую девочку, одетый в короткий нежно-зелёный халат и тонкие шёлковые штаны-ноговицы.

– Ну? – Оглядев его, Баурджин ухмыльнулся. – Как тебя зовут и что ты умеешь делать?

– Меня зовут Чен, господин, – почтительно поклонился парень. – И я – очень хороший любовник!

Баурджин даже не успел осмыслить его слова, как Чен, быстро скинув халат и ноговицы, забрался к нему в постель:

– О, мой господин, я доставлю вам неисчислимые наслаждения!

– А ну, кыш отсюда! – Нойон живо согнал на пол непрошеного гостя. – Сейчас живо велю тебя высечь!

– Почему, мой господин? – Парень, похоже, недоумевал вполне искренне. – Чем я вас прогневал? Или, может быть, я некрасив? Я вам не нравлюсь? О, горе мне, горе!

Уткнувшись лицом в ладони, Чен совершенно по-девичьи зарыдал.

– Так… Прекратить истерику! – живо распорядился князь. Он, конечно, был наслышан о довольно экзотических обычаях ханьцев, но вот, столкнувшись с одним из них, несколько даже опешил. И похоже, совершенно зря разозлился. Ну, не виноват парень – такое уж у него предназначенье, так сказать – специализация.

– Я говорю – перестань реветь.

Чен послушно замолк и теперь лишь всхлипывал, не отводя от хозяина по-собачьи преданного взгляда. И что ж теперь делать с этим парнем? Возвратить обратно? Некрасиво получится… Использовать по назначению? Тьфу-тьфу-тьфу, не до такой степени ещё разложился армейский генерал Дубов. А если не использовать, так надо как-то это мотивировать – иначе даже такой тупень, как господин Цзяо Ли, тут же заподозрит неладное. Как же: все чиновники и знать подобными мальчиками пользуются, а Бао Чжи…

– Видишь ли, Чен… – осторожно начал нойон, – я ведь не ханец, тангут, и некоторые ваши обычаи, гм…

– Так господин Цзяо для того меня и выбрал, – явно обрадовался парень. – Чтобы научить вас всем нашим обычаям: принятому в обществе поведению, танцам, изящным жестам…

– О, без всякого сомнения, это необходимейшие вещи. – Баурджин одобрительно кивнул. – Вот и будешь учить… когда придёт время. Пока же – ступай. Да, и позови ту девушку…

– Лэй?

– Ах, её так зовут?

– Позову, мой господин!

Бросив на Баурджина умильный взгляд, Чен опустил ресницы и бесшумно выскользнул из опочивальни.

И тут же на пороге возникла девушка. Именно возникла, словно привидение, – только что её не было, и – вот она. Невысокая, стройная, лёгонькая, с карими, вытянутыми и блестящими, словно у газели, глазами, она в первый момент показалась князю дурнушкой, может быть, из-за того, что прямые чёрные волосы её свисали просто, безо всякой укладки, да и движения были, что и говорить, угловаты и даже резки. А взгляд – острый, внимательный, совсем не девичий. Нехороший взгляд.

Выйдя на середину комнаты, девушка поклонилась:

– Меня зовут Лэй, господин.

– Хорошо, Лэй. – Баурджин жестом показал на циновку. – Садись и расскажи о себе.

Девушка села – быстро, по-мужски, ничуть не жеманясь.

– Я не приучена много и красиво говорить, господин. Лучше вы задавайте вопросы.

– Вот как? – хмыкнул нойон. – Тогда скажи, к чему ж ты приучена?

– Сказать? – Девчонка оживилась. – А можно, я это покажу?

Баурджин, смеясь, махнул рукой:

– Ну, покажи, покажи. Что уж с тобой де…

Он не закончил фразу – настолько неожиданно девчонка вдруг взвилась к потолку. Ракетой! А дальше последовал целый каскад кувырков, растяжек и быстрых, неуловимых глазом движений. Ни секунды не оставаясь на месте, Лэй крутилась, словно волчок, нанося невидимым врагам резкие удары ногами, сжатыми кулаками и просто согнутыми, словно когти, пальцами.

– Поясни, поясни, что ты делаешь! – опомнился князь.

– Этот удар называется «коготь тигра», мой господин! – охотно откликнулась Лэй. – Его назначение – вырвать челюсть врага. Вот посмотрите, как…

Резкий выдох. Прыжок. И снова – неуловимое глазом движение…

– А вот этот – «запах лотоса»! Его хорошо наносить, внезапно подобравшись сзади, – сразу ломается шея.

А потом был ещё и «посох монаха», и «хвост обезьяны», и «взмах крыла птицы»… и много ещё всего прочего было. А как изменилась Лэй – прямо расцвела, превратившись из невзрачной куколки в роскошную красавицу бабочку. Щёки её порозовели, глаза округлились, а движения стали настолько изящны и грациозны, что невольно наводили на мысль о примах знаменитого советского балета.

– Ну, молоде-е-ец, – только и смог вымолвить Баурджин. – И долго ты всему этому училась?

– Долго, мой господин, – скромно потупив глаза, призналась девушка. – Я буду твоим телохранителем, и ни один враг, никогда не сможет причинить тебе никакого вреда!

– А лет тебе сколько?

Лэй улыбнулась:

– Не знаю, мой господин. Может быть, пятнадцать, а может, и все восемнадцать. Да так ли уж это важно?

– В общем-то неважно – согласно кивнул Баурджин. – Надеюсь, со временем ты покажешь мне кое-какие приёмы?

– О, с большим удовольствием, мой господин! Смотрите, но не требуйте научить – я не Мастер. А ещё я умею метать ножи и хорошо стреляю из лука.

– А как насчёт сабли?

– Не очень. – Девушка смущённо потупилась. – Хорошие сабли у нас довольно редки. Да и тяжеловаты они для меня. Куда лучше – «коготь тигра» или «запах лотоса».

– Да уж, да уж, – не смог сдержать смех нойон. – Ну, ступай пока, Лэй, ступай… Да, постой-ка! Что же, ты теперь всегда будешь меня сопровождать?

– Днём – как вы прикажете, а ночью – всегда. Очень уж у нас неспокойно.

В отличие от мальчика, девушка Баурджину понравилась, правда, отнюдь не в том смысле, в каком обычно идёт речь о женщинах. Сопровождать ночью? Ну-ну, посмотрим….

К чаю в доме каллиграфа Пу Линя подавали изящные пирожные, выпеченные в форме диковинных зверей и цветов. На вкус, правда, пирожные были так себе и больше напоминали не до конца пропечённый крахмал, из которого, собственно, и состояли. Зато чай оказался выше всяких похвал – насыщенный, ароматный, тягучий, он не только прекрасно утолял жажду, но и доставлял некое эстетическое наслаждение.

Неслышно ступая, вышколенный слуга расставлял на низеньком столике фарфоровые сунские чашечки с тонкими полупрозрачными стенками, украшенные золотистым узором. В саду, где, под оранжевым балдахином, и происходило действо, пели птицы. Не дикие, а домашние, в развешанных на деревьях золочёных клетках. Соловьи, канарейки, малиновки, даже, кажется, зяблик или жаворонок – Баурджин не стал спрашивать. В конце концов, не птичек слушать сюда явился и даже не чай пить. Вернее – не только чай пить. Исподволь, незаметно, перевёл беседу на ханьские имена – ему, мол, самому очень они нравятся, красивые и благозвучные. Каллиграф в ответ довольно кивал, соглашался – ну ещё бы! Вот только надобно отличать истинно ханьские имена от занесённых чжурчжэньских.

– Да уж, – аккуратно поставив на столик чашечку, улыбнулся гость. – Вот имя Елюй – точно чжурчжэньское, я это чувствую – не такое благозвучное, как, например, Сюй или Мао.

– Фи?! – совершенно искренне скривился господин Пу Линь. – Елюй – это даже не чжурчжэньское, это киданьское имя!

– Кидани? – Баурджин насторожился. – Это кто ещё такие?

Каллиграф пренебрежительно махнул рукой:

– Был когда-то такой народ… Хотя он и сейчас есть. Вы что-нибудь слышали о Ляо?

О государстве Ляо – «Стальной империи» киданей, лет сто назад завоёванной чжурчжэнями, Баурджин, конечно, слышал, даже более того – внимательно сию историю изучал. Но конечно же не подал виду и, небрежно пожав плечами, молвил:

– Ляо? Признаюсь, мало что о нём знаю. Так, краем уха слыхал. Хотя я люблю древности и охотно приобрёл бы у вас, уважаемый господин Пу Линь, парочку-тройку старинных книг.

– Ляо – так называлось царство киданей, – с наслаждением сделав долгий глоток, пояснил каллиграф. – Кстати, у меня имеется несколько их хроник, могу продать, и не очень дорого. Вам же всё равно, с чего начинать?

– Ну, вообще-то – да, – Баурджин с улыбкой развёл руками. – Думаю, у меня найдётся для такого дела несколько связок монет.

Пу Линь тотчас же рассмеялся:

– Ну, вот и прекрасно, друг мой! Сейчас прикажу – принесут. Эй, слуги…

Каллиграф два раза хлопнул в ладоши и шепнул что-то вмиг возникшему перед ним слуге. Поклонившись, тот живенько побежал в дом, откуда и вышел весьма даже скоро, неся на серебряном подносе несколько книг, сложенных стопками.

– Ставь, ставь. – Хозяин небрежно махнул рукой. – Вот сюда, прямо на стол. Всё, можешь идти, Чжэн… Ну? – Пу Линь повернулся к гостю. – Прошу, прошу. Вы умеете читать старинные тексты, уважаемый господин Бао?

– К сожалению, не очень, – наморщив нос, честно признался Баурджин. – Знаете, там ведь так много редких и малоупотребительных ныне знаков.

– Ничего, – покровительственно заметил Пу Линь. – Постепенно освоитесь. Вот, смотрите… – Он развернул книгу. – Это – повествование о падении государства Ляо, за авторством некоего Сюй Жаня. А вот это – трактат о коневодстве в Стальной империи, автор, к сожалению, неизвестен, да и рукопись без начала. Потому, так и быть, уступлю его всего за три связки монет. Из уважения к вам, любезнейший господин Бао! Ну как, берёте?

– Да, пожалуй, возьму.

В этот вечер Баурджин за вполне приемлемую цену приобрёл у каллиграфа Пу Линя три киданьские хроники и, возвратившись к себе, разложил их на столике в кабинете, а сам уселся рядом в резное деревянное кресло. Елюй Люге приглашал запросто заходить в казармы. Елюй Люге… Эх, жаль, мало что про него известно! Нет, нет ещё своих людей, агентов, которым можно было бы поручить собрать вызывающую доверие информацию, не успел обзавестись, и сейчас приходилось всё делать самому. И делать осторожно. Наверняка его новые слуги, Чен и Лэй, были присланы господином Цзяо не просто так. Соглядатаи – в том не могло быть никаких сомнений. А потому им вовсе не нужно знать, что это за рукописи и кто такой Елюй Люге. И встретиться с тысячником нужно тайно. Тайно от собственных слуг! Вообще-то, хорошо бы, чтоб и «коммунальщик» Лу Синь, и его нестрижено-бородатые приятели об этом не знали. Впрочем, откуда они узнают? Разве что сам Елюй Люге проговорится. Вот о нём узнать бы побольше, выжать максимум информации из этой случайной встречи.

Пока же – что известно о нём? Командир гарнизона в какой-то из небольших северных крепостей, судя по тщательно подкрученным усам, – фат и, с большой долей вероятности, бабник, имеющий знакомства среди молодой элиты Ляояна – иначе б не попал в гости к Лу Синю. Интересно, на какой почве они сошлись? Вообще, с этим Елюем Люге не стоит торопиться… Он ведь, кажется, сказал, что пробудет в городе ещё около недели? Так, может, не стоит спешить с рукописями? Сперва разузнать о нём побольше и получше. У кого разузнать? Так у этих же – у Лу Синя и его приятелей – чиновных братьев и поэта Юань Чэ. Вот с поэта и начать, к остальным как-то не с руки являться без приглашения – не те фигуры, а вот поэт… Баурджин вдруг прикусил губу – жалел, что позабыл спросить адрес стихотворца. Адреса лавок, где можно приобрести старинные книги, узнал, а вот про поэта – забыл. Хотя… Адрес вполне можно узнать через слуг, подумаешь, поэт. Цзяо Ли вряд ли здесь что-нибудь заподозрит.

Удовлетворённо кивнув, нойон откинулся на спинку кресла и громко позвал:

– Лао!

Старый слуга, поклонившись, молча скрестил руки на груди и застыл в ожидании указаний.

– Ты, случайно, не знаешь такого поэта – Юань Чэ? – оторвав взгляд от рукописи, как бы между прочим поинтересовался Баурджин. – Красивые стихи пишет, хотелось бы свести знакомство.

– Этот поэт… – Лао пожевал губами. – Он что, живёт у нас, в Ляояне?

– Именно здесь. Ты что-нибудь слыхал о нём?

– Увы, господин. – Со скорбным выражением лица старый слуга лишь развёл руками. – Я простой человек, господин, не вам чета. Где уж мне знать поэтов?

– Хм… – Баурджин задумчиво потёр подбородок. – Тогда, может быть, мои новые слуги знают? А пришли-ка их сюда, Лао.

Старик поклонился:

– Слушаюсь, мой господин.

Девчонка – она вошла первой – ни о каких поэтах ничего не ведала. Вот если бы речь шла о великих мастерах единоборств, то…

– О, нет, нет, – замахал руками нойон. – Единоборствами, Лэй, мы займёмся позже. А что Чен? Он, может быть, знает?

– Чен? – Девушка пожала плечами и улыбнулась. – Вообще-то да, он ведь сведущ в разных таких вещах – в поэзии, музыке, танцах…

– Тогда позови его! Ну, что стоишь?

– Хочу кое о чём доложить, мой господин! – Лэй понизила голос почти до шёпота. – Велите говорить?

– Ну да, да! – нетерпеливо выкрикнул Баурджин. – Говори, коль уж начала. Что там ещё такого случилось?

– О вас расспрашивал какой-то старик, – негромко пояснила девушка.

– Что ещё за старик? – Нойон не скрывал удивления. – Расспрашивал? Где? Кого?

– Сегодня вечером, когда вы ушли в гости к господину каллиграфу. Противный такой старик в грязном чёрном халате, при бороде. И волосы у него словно пакля, такие же немытые, грязные. Брр, противный старик, мой господин. Шныряет тут по улице, расспрашивал о беженцах из Си-Ся. Я вот и подумала – не вами ли он интересуется, господин? Хотела задержать, да он… – Лэй вдруг сконфузилась и покраснела. – Да он исчез, не знаю даже и куда.

Баурджин хлопнул ресницами:

– То есть как исчез? Куда?

Лэй опустилась на колени:

– Прикажи наказать меня, господин. Я виновата, не смогла проследить. Верно, он нырнул в одну из харчевен здесь, неподалёку. Увы… Прикажешь принести розги или будешь бить меня палкой?

Лэй спросила это таким будничным тоном, что нойон даже несколько растерялся и, почесав за ухом, лишь хмыкнул:

– А что, надо?

– Конечно, надо, мой господин, – убеждённо отозвалась девушка. – Я же должна оберегать тебя. И вот, совершила оплошность. Кто теперь разберёт, что это был за старик и зачем он так тобою интересовался?

Баурджина, конечно, тоже сильно занимал этот вопрос. Вот только битьё Лэй едва ли прояснило бы ситуацию. Старик… Что ещё за старик? Соглядатай? Или – человек с той стороны. Но нет – ещё рано. К тому же это должна была быть вполне знакомая личность, а не какой-то там грязный старик.

Встав, князь подошёл к девушке и, ласково обняв её за плечи, поднял с колен:

– Не кори себя, Лэй. Может, этот странный старик интересовался вовсе не мной. Мало ли в Империи беженцев?

– И всё же, мой господин…

– Вот что, Лэй…

Баурджин задумался. С одной стороны, конечно, можно было бы поручить девчонке выследить в ближайшие дни этого старика. Но, с другой стороны, а вдруг сей старик – посланец, человек Игдоржа Собаки или Джиргоадая-Джэбэ? В таком случае не нужно, чтоб о нём узнал господин Цзяо Ли. А может, это вовсе и не сам Цзяо направил к нему, Баурджину, соглядатаев-слуг? Может, тут кто-то другой затеял хитрые игры? Ладно, проверим, но это позже, а пока надобно решать со стариком… и с поэтом.

– В общем, так, Лэй, – решительно заявил князь. – Никаких стариков по харчевням искать не надо. А вот ежели он появится непосредственно у ворот дома… Нет, нет, только не преследовать – хорошенько рассмотреть и доложить. Всё поняла?

– Да, господин.

– Давай сюда Чена!

Наряженный в красивый короткий халат из белого с красными цветами шёлка, Чен, войдя в хозяйские покои, заулыбался настолько радостно, да так – чисто по-девичьи – захлопал накрашенными ресницами, что Баурджин волей-неволей напустил на себя самый строгий вид.

– Всё, что угодно, готов я сделать для вас, о, мой прекраснейший господин, – низко поклонился юноша. – Моя любовь к вам так велика, как велики восточные горы, а чувство признательности широко, как весенние воды великой реки Хуанхэ. Я вижу, вы решили немного развлечься, мой повелитель? В таком случае, осмелюсь сказать, вы зря вызывали сюда Лэй. Она очень, очень хороший человек, но совсем не для того предназначена – слишком груба, неотёсанна и невежлива. Совсем другое дело – я!

– Поэты! – Баурджин резко перебил излияния слуги. – Чен, ты должен знать всех местных поэтов!

– Поэтов? – Юноша ненадолго задумался и почти сразу радостно тряхнул головой. – Конечно же, господин, я знаю их всех. Ну, может быть, не всех лично, а по стихам. Кто именно вас интересует?

– Да многие. Не хочется, знаешь ли, быть диким провинциалом. Вот ты назови, кто из них про что пишет? Ну и посоветуй, с чьих стихов лучше всего начинать, чтобы… чтобы не прослыть невеждой в самой изысканной компании.

Чен аж просиял от удовольствия, всем своим видом говоря – господин обратился по адресу. И дальше вывалил всю имеющуюся информацию по принципу – «Хотите поэтов? Их есть у меня!». Причём, надо отметить, сделал это весьма толково и чётко, разделив многочисленных местных стихослагателей на несколько категорий: военно-патриотическая тема, так сказать, жизнь и быт и – самая многочисленная группа – любовная лирика.

– Я вам сейчас всё прочту, господин…

– О, нет, нет. – Баурджин замахал руками. – Ты лучше про них расскажи. Про самых гм… ну, про самых, так сказать, принятых в обществе. Желательно – из молодых.

– Из молодых? Пожалуйста! – Чен тут же навскидку перечислил человек двадцать, из чего Баурджин сделал вывод, что Ляоян, несомненно, является весьма развитым городом в смысле культуры. Вот только, к сожалению, имя Юань Чэ названо не было.

Князь нахмурился:

– А что, больше никаких других поэтов в городе нет?

– Я, мой господин, назвал вам самых лучших! – с пафосом откликнулся Чен. – Кроме них, вряд ли кто даже в Центральной столице может похвастаться столь высоким стилем любовных песнопений!

– Ах, ты, выходит, мне только романтиков перечислил? – Баурджин рассмеялся, хорошо себе представляя, что Юань Чэ, скорее всего, пишет о чём-то другом. – А вот нет ли таких, как, к примеру, Ду Фу или Ли Во?

Мальчишка скривился, словно его хозяин произнёс явную непристойность, правда, быстро взял себя в руки и, с достоинством поклонившись, сказал, старательно пряча оттенок пренебрежения:

– Так вас, верно, интересуют разные там войны, колесницы, кровь и прочее? Есть у нас и такие любители, скажем, Пу И, Шэнь Ду и… Ну да, и Юань Чэ, разумеется, этот больше на исторические темы пишет. Серьёзный человек, многие его любят, только… – Чен хлопнул глазами. – Осмелюсь ли я высказать своё мнение, господин?

Баурджин улыбнулся:

– Осмелься!

– Так вот, – презрительно скривился слуга, – по моему мнению, в стихах Юань Чэ слишком много истории и слишком мало поэзии.

Нет ни красивых, запоминающихся рифм, ни изящных метафор, ни аллегорий. Сухие, я бы сказал, стихи, как… гм-гм… судебный параграф! Однако, повторюсь, – многим это нравится. Юань Чэ – без сомнения, очень знаменитый поэт!

– Спасибо за информацию, Чен, – вполне искренне поблагодарил слугу Баурджин. – Хочу помаленьку собрать историческую библиотеку.

– О, весьма благородное желание, мой господин! – радостно поклонился подросток. – Вы всегда можете положиться меня в этом вопросе. Впрочем, и не только в этом…

Князь милостиво махнул рукой:

– Ну, ступай, ступай, Чен.

Молча поклонившись, слуга повернулся к двери.

– Да, совсем забыл, – задержал его Баурджин. – Эти поэты… ну, про которых ты говорил… Они где-нибудь собираются?

– Да, – отозвался слуга. – В одной харчевне, в западной четверти. Так и называется – «Харчевня Белого тигра». Это недалеко от площади, если хотите, я покажу, господин.

– О, нет, нет, – поспешно перебил нойон. – Я вовсе не собираюсь в ближайшее время с ними знакомиться, некогда. Вот что, Чен, ты знаешь грамоту?

– Конечно, мой господин. – Мальчишка отозвался с плохо скрываемой гордостью. – Признаюсь вам, в будущем я собираюсь сдавать экзамены на шэньши!

– Ну и прекрасно, – ухмыльнулся князь. – Составь-ка мне список поэтов-романтиков, из тех, что пишут вирши про любовь, про луну и звёзды… раз уж ты сказал, эти сочинители лучше всех прочих.

– Это именно так, господин! – тут же подтвердил слуга и, окрылённый важным поручением хозяина, покинул комнату.

Баурджин встал с тёплого кана и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по узкому помещению, стараясь не сбить расставленные по углам вазы, оставшиеся ещё от прежнего хозяина дома. Уже стемнело, и старик Лао, испросив разрешения войти, зажёг два красивых светильника – один горел ярко-жёлтым пламенем, другой – зеленоватым. Разноцветные огоньки отражались в лаковых вазах, за окнами сияла звёздами ночь, и какая-то большая птица била крылами на соседской ограде.

Баурджин прилёг на широкий кан, застеленный мягкой кошмою, и, перебирая в памяти намеченные на завтра дела, смежил веки… А когда открыл – было уже утро и шальные лучики припозднившегося осеннего солнца золотили вощёную бумагу окна. Пахло кислым молоком и рисом – растопив очаг, старик Лао готовил господину завтрак.

– Чен, Лэй! – позавтракав, громко позвал Баурджин.

– Слушаю, мой господин! – Юные слуги тотчас же возникли на пороге.

– Значит, так. – Князь приподнялся с кана. – Равняйсь! Смирна! Вольно. Взвод, слушай наряд на работы!

Оба, и Лэй и Чен, непонимающе захлопали ресницами.

– Что, непонятно говорю? – хмыкнул князь. – А мы, дансяны, такие. Сегодня обойдёте шесть лавок, все… – он протянул Чену список, – в разных концах города. Там, говорят, торгуют старинными книгами и рукописями, посмотрите – какими именно, вечером доложите. Задача ясна?

– Ясна, господин! – низко поклонились слуги.

– Тогда – вперёд и с песней!

Лэй сразу же вышла, а Чен остановился в дверях, поинтересовавшись, о какой именно песне идёт речь.

– «По долинам и по взгорьям»! – охотно пояснил Баурджин. – Знаешь такую?

– Нет, господин-Вид у Чена был настолько озадаченно-очумелый, что нойон не выдержал и расхохотался:

– Не бери в голову, парень. Пойте какую знаете. И – не на улице, а когда вернётесь.

– Осмелюсь высказать мысль, господин?

– Попробуй.

– Из того списка, что вы мне дали, господин, имеет смысл наведаться лишь в четыре лавки, ибо две – лавка старого Гао на Заблудшей улице и лавка Хэня Чао у восточных ворот – торгуют подделками, причём не очень хорошего качества. Знаете, их специально сочиняют для новой знати.

– Спасибо за разъяснение, – хмыкнул Баурджин. – Что ж, тем меньше вам работы. Ну, ступай. Или хочешь осмелиться ещё что-то сказать?

– Нет, господин.

Поклонившись, Чен быстро покинул комнату.