Сталинградские птицеловы

Глава 1. Секретный полигон

Июнь 1942 года выдался в Сталинграде жарким и пыльным.

Солнце ещё не добралось до зенита, а нагретый воздух уже дрожал над пустырём за тракторным заводом — тем самым, где местные мальчишки испокон веку запускали воздушных змеев и самодельные планеры. Сегодня пустырь был пуст, если не считать трёх фигур, склонившихся над фанерным ящиком.

— Засекай, — скомандовал Лёва.

Он осторожно, словно хирург, извлёк из ящика авиамодель. Размах крыльев — почти метр, фюзеляж выклеен из шпона, хвостовое оперение стянуто шёлковыми нитями. На нижней плоскости, прямо под центром тяжести, крепился чёрный прямоугольник фотоаппарата «ФЭД» — без корпуса, раздетый до голого металла, зато с хитроумным пружинным механизмом, который Лёва собирал две недели.

Миха выпрямился, отряхнул колени и критически прищурился:

— Опять перетяжелил. Ты в него столько железа напихал, что он планировать будет, как утюг.

— Как утюг с крыльями, — уточнила Аня, не отрываясь от планшета с таблицей поправок. — Давайте уже. У меня смена через три часа, а мне ещё реактивы переписывать.

Аня Ветрова носила на заводе белый халат лаборантки и умела определять концентрацию кислоты по запаху с точностью, которой завидовали взрослые химики. Сейчас, впрочем, халат был аккуратно свёрнут и убран в планшет — нечего пачкать заводскую спецодежду на пустыре.

— Запускаю, — сказал Лёва.

Он натянул резиномотор до предела — триста оборотов, толстая нить загудела, как шмель, — и передал модель Мише.

Тот принял её бережно, как живую птицу, отошёл на три шага, развернулся против ветра и плавным движением отправил планер в воздух.

Модель клюнула носом, просела на полметра — сердце у Лёвы ёкнуло, — но тут же поймала восходящий поток и пошла вверх, набирая высоту над пустырём. Крылья мелко вибрировали, резиномотор гудел, вращая двухлопастной пропеллер из жести.

— Пошла, родимая! — выдохнул Миша.

Планер заложил широкий круг над пустырём, огибая ржавый остов трактора, который торчал из земли, как памятник мирной жизни. На первом круге Лёва напряжённо следил за хвостовым оперением — руль поворота был заклинен под углом ровно на семь градусов, рассчитанным накануне вечером на логарифмической линейке. На втором круге он перевёл взгляд на секундомер.

— Двадцать две секунды. Таймер сработает на тридцатой.

— А если не сработает? — спросила Аня.

— Тогда будем искать её в овраге, — пожал плечами Лёва.

Таймер он сделал из старого будильника, выкинув всё лишнее и оставив только пружину с анкерным механизмом. На тридцатой секунде анкер освобождал стопор, и тонкая стальная проволока тянула руль высоты, переводя планер в пикирование до тех пор, пока он не разворачивался на обратный курс. Идея была проста, как всё гениальное: аппарат описывал круг и возвращался в точку запуска безо всякой электроники. Чистая механика.

На двадцать девятой секунде что-то щёлкнуло. Планер дёрнулся, вильнул хвостом — и пошёл вниз, но не камнем, а по пологой дуге, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

— Сработал! — заорал Миша. — Лёвка, сработал!

— Вижу. Не кричи.

Лёва и сам едва сдерживал улыбку. Модель, теряя высоту, возвращалась прямо к ним — чуть левее, на метров десять, но всё равно к точке запуска. Пропеллер уже не крутился, резиномотор иссяк, и последние метры она прошла на чистом планировании.

Миша поймал её в воздухе, как заправский вратарь. Поднял над головой:

— Есть!

Аня отложила планшет и подошла ближе. Даже ей, вечно скептичной, было интересно. Лёва бережно отстегнул фотоаппарат и достал катушку с отснятой плёнкой. Пружинный механизм щёлкал исправно, перфорация была цела.

— В подвале проявим, — сказал он, пряча катушку в металлическую коробочку. — Если хоть один кадр вышел, считай, мы сделали то, чего никто до нас не делал.

— Автоматическая аэрофотосъёмка с возвратом на точку старта, — с расстановкой произнес Миша, всё ещё держа планер под мышкой. — Звучит как что-то, за что дают премию на всесоюзном смотре.

— Звучит как что-то, за что нас выгонят с завода за расхищение деталей, — поправила Аня, но беззлобно. — Ты у отца сколько линз стащил на эту «птичку»?

— Ни одной, — оскорбился Лёва. — Всё из бракованных. Отец сам отдал. Сказал: «Если можешь приспособить — приспосабливай».

Отец Лёвы работал на том же заводе фотоаппаратуры — ведущим оптиком-расчётчиком, и в его мастерской всегда водились «некондиционные» линзы, которые не проходили контроль, но для мальчишеских опытов годились вполне. Лёва вырос среди чертежей, лекал и шлифовальных станков и в двенадцать лет собрал свой первый телескоп, а в четырнадцать — переделал трофейный «ФЭД» под серийную съёмку. Фотография была его страстью, а авиамоделирование — Мишиной.

Миша Стеклов был из тех, кто сначала строит, а потом думает, почему оно летает. Он мог на глаз определить центр тяжести модели, чувствовал ветер кожей и запускал планеры с такой интуитивной точностью, что старшие товарищи по авиамодельному кружку только завидовали. В отличие от Лёвы, он не читал учебников — он просто знал, как сделать, чтобы летело. И если Лёва был мозгом их дуэта, то Миша — руками и сердцем.

— Всё, сворачиваемся, — скомандовала Аня, взглянув на небо. — Через час солнце будет в зените, плёнка засветится.

Они быстро разобрали модель — крылья в чехол, фюзеляж в ящик, фотоаппарат в отдельную коробку с поролоном. Через пять минут пустырь снова стал пустырём, только примятая трава указывала, где они стояли.

До завода шли пешком мимо гудящих цехов и складов. Город жил предвоенной, напряжённой жизнью — с востока шли эшелоны с эвакуированными заводами, на запад уходили составы с танками. Сталинград вытянулся вдоль Волги, как натянутая струна, и каждый его житель чувствовал: что-то надвигается. Но июньское солнце светило ярко, тополя роняли пух, и казалось, что война ещё далеко — где-то там, за донскими степями.

У проходной завода их окликнул пожилой вахтёр, дядя Саша:

— Горелов! Опять свою банду в цех тащишь в неурочное время?

— Мы на склад модельного кружка, дядь Саш, — отозвался Лёва. — У нас разрешение от завкома.

— Знаю я ваши разрешения. — Вахтёр прищурился, но пропуск всё же махнул. — Идите уж. Только чтоб без фейерверков. Мне в прошлый раз мастер целый скандал закатил за ваши дымовые шашки.

— Это был учебный задымитель, — подал голос Миша. — Абсолютно безопасный.

— У вас всё безопасное, пока не рванёт, — проворчал вахтёр, но глаза его смеялись.

Они нырнули в прохладный сумрак заводского корпуса.

Подвал под модельной мастерской был их тайным убежищем. Здесь, среди ящиков с бальзовой фанерой и мотков резины, они оборудовали фотолабораторию — старенький увеличитель, три кюветы, красный фонарь. Лёва запер дверь на засов, Миша зашторил единственное окошко, Аня развела проявитель и закрепитель.

Плёнку заправили в бачок — руки у Лёвы двигались машинально, сказывались годы практики. Проявка, промывка, закрепление. Наконец он вытащил мокрую ленту и поднёс к красному фонарю.

На негативах проступали контуры.

— Есть, — выдохнул он. — Смотрите.

Все тридцать шесть кадров вышли. Не идеально — где-то смазано, где-то пересвечено, — но на каждом читалась земля с высоты птичьего полёта: пустырь, остов трактора, кусты, даже фигурки их самих, задравших головы к небу. Последний кадр был сделан точно над точкой запуска — модель зафиксировала своё возвращение.

— Мы это сделали, — прошептал Миша. — Мы правда это сделали.

Аня молча разглядывала негативы. Потом сказала:

— Знаете, что это значит?

— Что мы молодцы? — предположил Миша.

— Что теперь вам покоя не будет. Теперь захочется дальность увеличить, потом высоту, потом сброс сделать, потом ещё что-нибудь...

— Ну, — Лёва аккуратно развесил плёнку сушиться, — вообще-то я уже думал насчёт ракеты для сброса капсулы с парашютом...

Миша и Аня переглянулись и расхохотались.

Вечером они сидели на крыше заводской пристройки — излюбленное место, откуда открывался вид на Волгу и на бесконечные цеха, уходящие к горизонту. Солнце садилось, крася воду в медный цвет. Где-то далеко на западе погромыхивало — не то гроза, не то артиллерийские учения.

— Как думаете, дойдут до нас? — спросил вдруг Миша.

Аня ничего не ответила. Лёва пожал плечами:

— Если дойдут — у нас будет фора. Мы знаем каждый проулок, каждый подвал, каждую вентиляционную шахту. А они — нет.

— Против танков это не поможет.

— Танкам нужны дороги, — возразил Лёва. — А город — это лабиринт. Если его разбомбят, танки встанут. И тогда останется пехота.

Он не знал, насколько окажется прав.

Два месяца спустя, 23 августа, ад сошёл на землю.

Это случилось в четыре часа пополудни. Солнце ещё стояло высоко, заливая город жёлтым, почти мирным светом, когда с запада донёсся низкий, нарастающий гул. Поначалу его приняли за приближение грозы — но звук всё нарастал, ширился, превращался в тяжёлый, вибрирующий рёв, от которого начинали дрожать стёкла в окнах. А потом горизонт потемнел.

Сотни, тысячи самолётов шли волнами — одна за другой, как чёрная саранча, заслоняя небо. Люди на улицах замирали, запрокидывали головы, ещё не веря. Кто-то крикнул: «Воздушная тревога!» — но вой сирен потонул в нарастающем свисте первых бомб.

А потом город взорвался.

Первый удар пришёлся по нефтехранилищам на берегу Волги. Огромный столб чёрного пламени взметнулся в небо, и через мгновение горячая волна ударила в окна, выбивая стёкла, швыряя людей на землю. Нефть хлынула в реку и загорелась прямо на воде — Волга пылала, и от этого зрелища становилось жутко до дрожи: река, которая поила город, текла огнём.

Лёва, Миша и Аня были в заводской пристройке, когда начался этот ужас. Первый взрыв швырнул их на пол; Лёва разбил локоть о бетон, но даже не заметил боли. Он подполз к окну и увидел то, что навсегда осталось в его памяти: панорама родного города исчезала в сплошной стене огня и дыма. Рушились дома, которые стояли десятилетиями; целые кварталы оседали, как карточные домики, поднимая тучи кирпичной пыли. Грохот стоял такой, что казалось, будто сама земля раскалывается под ногами.

— В подвал! Быстро! — крикнула Аня, перекрывая вой сирен и грохот разрывов.

Они бросились вниз по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди. Стены тряслись, с потолка сыпалась штукатурка, где-то рядом, в цеху, с жутким звоном лопались стёкла. В подвале уже сбились в кучу десятки рабочих — женщины плакали, мужчины молчали, стиснув зубы, дети жались к матерям. Лёва помнил, как одна старуха, тётя Паша, мыла полы в их цеху, молилась вслух, не переставая, и её голос, монотонный и дрожащий, странным образом успокаивал.

Бомбёжка длилась бесконечно. Время потеряло смысл. Каждый новый разрыв заставлял вздрагивать, втягивать голову в плечи, ожидая, что следующий удар обрушит перекрытие прямо на них. Воздух стал горячим и плотным от дыма, который проникал даже сквозь закрытые двери. Дышать было трудно. Аня, не растерявшись, разорвала какую-то тряпку, смочила водой из своей фляги и по очереди прижимала к лицам товарищей.

А потом наступила тишина.

Не сразу — гул моторов отдалился, разрывы прекратились. Лёва, шатаясь, выбрался из подвала следом за другими и замер. Того города, который он знал с детства, больше не существовало.

Заводской двор, ещё утром аккуратно выметенный, превратился в месиво из битого кирпича, искореженного металла и чёрной копоти. Повсюду валялись обломки — куски крыш, вырванные с корнем деревья, обгоревшие доски. Воронка от бомбы зияла прямо на месте проходной, где ещё недавно сидел дядя Саша. От его будки осталась только задняя стенка; всё остальное разметало взрывом. Самого вахтёра нигде не было видно.

Миша стоял с побелевшим лицом, сжимая в руках ящик с инструментами, который, видимо, машинально прихватил, когда бежали в укрытие. Аня молча оглядывала горизонт, затянутый дымом, и её губы дрожали. Лёва смотрел на руины, и внутри у него что-то оборвалось — так обрывается туго натянутая струна.

Их пустырь. Их крыша. Их модельная мастерская. Все эти места, где они смеялись, спорили, строили планеры и мечтали о будущем, — всё исчезло в один день. Остались только руины и запах гари, пропитавший всё вокруг.

— Мой дом, — прошептала Аня. — Там мама...

Она не договорила. Лёва положил руку ей на плечо, хотя понимал, что слова здесь бессильны. Он хотел сказать что-то ободряющее, но из горла вырвался только сухой кашель.

А потом он услышал лязг гусениц.

Немецкие танки входили в город.

Они выползали из-за руин, переваливались через горы битого кирпича, и на какое-то мгновение Лёве показалось, что эти стальные чудовища раздавят всё, что ещё дышало. Но затем произошло то, чего никто не ожидал. Головной танк, пытаясь пробиться через заваленный балками проулок, застрял. Гусеницы бешено вращались, высекая искры, но груда обломков не поддавалась. Следующий танк попытался обойти, но провалился в воронку и замер, накренившись набок. Ещё один застрял позади, образовав пробку.

Командиры в чёрной форме что-то кричали, размахивали руками. И тогда Лёва увидел, как из люков начали выбираться пехотинцы.

— Они пошли пешком, — сказал он вслух, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо.

Миша проследил его взгляд и понял.

— Город — лабиринт, — выдохнул он. — Танки не пройдут.

— Им придётся воевать здесь, в руинах, — Лёва обвёл рукой дымящийся горизонт. — А мы знаем здесь каждую трещину.

Аня вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязный след.

— Что ты предлагаешь?

— У нас есть подвал. У нас есть инструменты, у нас есть мозги. — Лёва посмотрел сначала на Мишу, потом на Аню. — А ещё я видел брошенный немецкий грузовик в двух кварталах отсюда. Мне кажется, он не пустой.

Миша расправил плечи. В его глазах, ещё минуту назад полных ужаса, зажёгся опасный, азартный огонёк.

— Планер уцелел. «ФЭД» при мне. Что мы теряем?

— Ничего, — отрезал Лёва. — У нас больше ничего не осталось. А значит, теперь мы сами решаем, что делать дальше.

Он шагнул вперёд, вглядываясь в клубы дыма, сквозь которые проступали фигуры вражеских солдат. Город умирал у него на глазах — кричал, горел, рушился. Но в этом аду, среди пепла и гари, в голове у семнадцатилетнего мальчишки уже зрела холодная, ясная мысль: вы пришли в наш дом, и вы застряли здесь. Теперь мы вас встретим.

Так начиналась история, которую позже назовут «Птицеловами». История о том, как трое подростков, вооружённых лишь моделями самолётов, фотоаппаратом и знаниями механики, объявили войну целой армии. Но пока до этого было ещё далеко. Пока они просто стояли в дыму над руинами Сталинграда — трое друзей, потерявших всё, кроме друг друга и ящика с инструментами, — и глядели, как чужая армия втягивается в лабиринт.

И Лёва Горелов, глядя на этот марш, чуть заметно улыбнулся — потому что лабиринт был его домом. А в лабиринте охотник и жертва меняются местами очень быстро.

Глава 2. Огненный смерч

Позже, вспоминая этот день, Лёва так и не смог восстановить в памяти его точную продолжительность. Часы остановились в четыре пополудни — от ударной волны или от того, что он забыл их завести, — и с той минуты время измерялось не стрелками, а разрывами.

Когда первый гул докатился до заводской пристройки, они ещё сидели в подвале, где проявляли плёнку. Красный фонарь мигнул и погас; сверху, с улицы, донёсся нарастающий вой, который перекрыл даже привычный шум цехов. А потом мир раскололся.

Бомба попала в северное крыло завода. Взрывная волна прошла сквозь здание, как кулак сквозь картон; стены подвала содрогнулись, с потолка посыпалась бетонная крошка, и на несколько секунд свет исчез совсем — даже аварийные лампы не выдержали. Аня вскрикнула, прижавшись к дальней стене. Миша, стоявший у самого выхода, опрокинулся на спину, чудом не задев головой торчащую арматуру.

Лёва, оглушённый, сидел на корточках, прижимая к груди металлическую коробочку с отснятой плёнкой, и смотрел в темноту. В ушах звенело. Пыль, густая и едкая, забивалась в нос и горло.

— Все живы? — крикнул он, но собственный голос прозвучал глухо, словно из-под воды.

Миша закашлялся и сел, отряхивая с волос кирпичную крошку.

— Кажется, да... Что это было?

— Бомба. Прямое попадание в цех.

— Но там же люди! — Аня рванулась к двери, и Лёва едва успел схватить её за руку.

— Стой. Сейчас вторая волна будет. Всегда вторая. Пережди.

Он оказался прав. Через минуту — или через пять, он не знал точно, — новые взрывы сотрясли землю, уже ближе, яростнее. Завод стонал, как раненый зверь; где-то наверху, в пролётах между этажами, с грохотом обрушилась лестница. Кирпичная пыль хлынула в подвал через вентиляционные отдушины, и на какое-то время они просто сидели в темноте, прижавшись друг к другу, зажимая рты и носы мокрыми тряпками, которые Аня успела нарезать из чьей-то брошенной спецовки.

Когда грохот немного стих, Лёва выглянул наружу. И замер.

Мир изменился.

Заводской двор, который ещё час назад был залит солнцем, теперь напоминал декорацию к апокалипсису. Вся южная стена главного корпуса обрушилась, обнажив внутренности цехов — искореженные станки, свисающие балки перекрытий, языки пламени, жадно пожирающие разлитое масло. На месте проходной зияла огромная воронка, в которую медленно сползал остов перевёрнутого грузовика. Воздух был горячим и густым, как в кузнечном горне, и пах не просто гарью — а сложным, тошнотворным букетом из горящей резины, плавленого металла, химикатов и ещё чего-то, о чём Лёва старался не думать.

Завод горел. Горел яростно, неостановимо, и в этом огне исчезали станки, чертежи, инструменты — весь тот мир точной механики и оптики, в котором Лёва вырос. Где-то там, в северном крыле, осталась мастерская отца с его чертежами, лекалами, шлифовальными пастами...

Лёва тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Сейчас было не до воспоминаний.

— Нужно уходить, — сказал он. — Подвал не выдержит прямого попадания.

— Куда? — спросила Аня. Она стояла, прижимая к груди планшетку, и в её глазах, обычно насмешливых и живых, сейчас читалось только одно: страх. Не паника — именно страх, глубокий, холодный, от которого немеют пальцы.

— В старую котельную, — ответил Миша неожиданно твёрдо. — Там стены метровой толщины и два подземных уровня. Мы с отцом ещё в прошлом году лазили, когда трубы меняли.

— Веди, — кивнул Лёва.

Они выбрались из подвала через запасной ход — узкую щель в фундаменте, которую Лёва обнаружил ещё в детстве, играя в прятки с заводскими мальчишками. Теперь эта детская шалость спасала им жизнь.

Путь до котельной занял, по ощущениям, целую вечность. Им приходилось перебежками, согнувшись, преодолевать открытые участки, где воздух был полон не только дыма, но и смертоносного свиста осколков. Зенитки, расставленные вокруг завода, били беспрерывно, но их снаряды, не долетая до бомбардировщиков, рвались в небе, осыпая землю градом раскалённых осколков. Один из них, размером с ладонь, вонзился в стену в метре от Миши, и тот инстинктивно пригнулся, хотя это уже ничего не решало.

— Живой? — крикнул Лёва.

— Как видишь! — Миша даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и страшной.

Вокруг них рушился город. Не просто отдельные здания — целые кварталы. Трёхэтажный жилой дом на соседней улице, где жила Анина тётя, сложился внутрь себя, как карточный домик, подняв тучу пыли, которая на несколько минут заслонила солнце. Детский сад, мимо которого они пробегали каждое утро, горел открытым пламенем; от его ярко-жёлтых стен, разрисованных цветами и бабочками, остались лишь обугленные остовы. На перекрёстке, прямо на трамвайных путях, лежал опрокинутый вагон — из его окон ещё пытались выбраться люди, и кто-то кричал, страшно, надрывно, но помочь им не было никакой возможности.

Аня остановилась на мгновение, глядя на трамвай, и Лёва увидел, как она закусила губу до крови.

— Мы ничем не поможем, — сказал он, сам ненавидя эти слова. — Только если убьёмся сами. Бежим.

Она кивнула, не разжимая губ, и побежала дальше.

Котельная встретила их спасительной тишиной и прохладой подземных помещений. Здесь уже собрались выжившие — рабочие, техники, женщины из столовой. Кто-то рыдал, кто-то сидел неподвижно, глядя в одну точку, кто-то пытался перевязывать раненых обрывками одежды. Старый мастер-оптик, дядя Гриша, которого Лёва знал с детства, сидел в углу, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его очки были разбиты, по лицу текла кровь, но он, казалось, не замечал этого.

— Где отец? — спросил Лёва, подойдя к нему.

Дядя Гриша поднял глаза — пустые, остекленевшие.

— В цеху остался. Сказал: «Спасайте линзы». А потом... потом всё рухнуло...

Он замолчал. Лёва не стал переспрашивать. Что-то внутри него сжалось в тугой ледяной ком, но он заставил себя выпрямиться и повернуться к друзьям. Сейчас не время для горя. Сейчас время выживать.

— Миша, проверь запасной выход через вентиляцию. Аня — осмотри раненых, ты же умеешь. Я попробую понять, что слышно снаружи.

Он поднялся по ржавой лестнице на верхний уровень котельной, где находился аварийный люк, и осторожно приоткрыл его.

То, что он увидел, навсегда врезалось в память.

Сталинград горел. Не отдельные здания, не кварталы — весь город, от горизонта до горизонта, был объят пламенем. Чёрный дым поднимался на сотни метров, заслоняя закатное солнце, и в этом дыму мелькали багровые отблески пожаров. Волга — их Волга, которую он помнил широкой, синей, искрящейся на солнце, — теперь текла огнём. Разлившаяся из разбомбленных нефтехранилищ нефть горела на воде, и казалось, что сама река превратилась в поток лавы. Десятки, сотни барж, катеров, рыбацких лодок метались между берегами, пытаясь эвакуировать людей, и некоторые из них тоже горели.

Воздух дрожал от гула. «Юнкерсы» и «Хейнкели» шли волнами — методично, безжалостно, сбрасывая на город фугасные и зажигательные бомбы. Их сопровождал монотонный, выматывающий душу вой сирен, который, казалось, проникал прямо в кости. Лёва смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не страх — страх он уже пережил и оставил позади. Это было что-то иное: горькое, жгучее чувство, похожее на ненависть, но глубже и холоднее. Чувство, которое требовало действия.

Он спустился вниз и молча сел у стены. Миша и Аня подошли через минуту.

— Выход через вентиляцию чистый, — доложил Миша. — Можно уйти в цех №4, а оттуда — в город.

— Среди раненых трое тяжёлых, — добавила Аня. — Я сделала всё, что смогла, но нужен врач и лекарства.

Лёва кивнул. Потом сказал:

— Они не остановятся.

— Кто? — спросила Аня.

— Немцы. Сначала они сожгут город дотла, потом войдут. И тогда начнётся другое.

— Что ты предлагаешь? — Миша присел рядом, и в его глазах Лёва увидел то же выражение, что и у себя. Холодную ясность.

— У нас есть три вещи, которых нет у них. Первое: мы знаем город. Каждый проулок, каждый подвал, каждый тупик. Второе: мы знаем механику. Мы умеем строить. И третье...

Он достал металлическую коробочку, которую всё это время прижимал к груди, и открыл её. Отснятая плёнка была цела.

— Мы можем видеть их сверху. А они нас — нет.

Миша усмехнулся.

— Значит, война?

— Война, — подтвердил Лёва. — Только не такая, как они ждут. Никаких лобовых атак, никакой романтики. Мы будем бить из темноты, бить точно и уходить. Планеры, ловушки, засады. Всё, чему мы научились на пустыре, — теперь это оружие.

Аня посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула — один раз, коротко.

— Мне нужно добраться до склада химикатов. Если он уцелел, я смогу сделать составы для дымовых завес. И, может быть, кое-что ещё.

— Значит, решено. — Лёва поднялся на ноги. — Сначала выводим людей через вентиляцию в цех №4. Потом пробираемся к нашему подвалу в модельной мастерской — если он уцелел, там инструменты, рейки, резиномоторы, всё, что нужно для первых моделей. А затем...

Он замолчал, вспомнив кое-что.

— Что? — насторожился Миша.

— Когда мы бежали через двор, я видел немецкий грузовик. Он стоит у восточной проходной, в двух кварталах отсюда. Водитель мёртв — я видел тело. Но кузов цел, и он полон.

— Чем полон?

— Ящиками с маркировкой вермахта. Похоже на боеприпасы. Гранаты, патроны, может быть, взрывчатка. Немцы, видимо, попали под завалы, когда пытались прорваться к заводу, и бросили машину.

Миша присвистнул.

— Целый грузовик с боеприпасами? Это же...

— Это наш арсенал, — закончил Лёва. — С ним мы сможем воевать не неделю, а месяцы.

— Или взорваться к чертям при первой же попытке, — заметила Аня. — Ты когда-нибудь обращался с немецкими гранатами?

— Научимся. Мы вообще много чему теперь научимся.

Снаружи снова загрохотало. Бомбёжка возобновилась с новой силой — немцы методично утюжили заводские кварталы. Но теперь, сидя в толстых стенах котельной, Лёва чувствовал не страх, а странное, почти лихорадочное возбуждение. У них появилась цель. У них появился план. И пока этот план существовал, они были не просто жертвами, забившимися в подвал, а солдатами собственной армии — маленькой армии, у которой не было ни формы, ни оружия, но было кое-что поважнее.

Знание.

Через три часа бомбёжка стихла. Немецкие бомбардировщики, израсходовав боезапас, ушли на запад, уступая место артиллерии. На восточной окраине уже слышалась винтовочная стрельба и короткие пулемётные очереди — это передовые отряды 6-й армии Паулюса втягивались в лабиринт сталинградских руин.

— Пора, — сказал Лёва.

Они вывели выживших через вентиляционную шахту в цех №4. Оттуда, разбившись на группы, люди начали пробираться к Волге — туда, где ещё держала оборону Красная Армия. Лёва, Миша и Аня попрощались с дядей Гришей, который, кажется, начал приходить в себя, и свернули в другую сторону.

Их путь лежал к модельной мастерской.

И к брошенному немецкому грузовику.

Вечерело. Дым над Сталинградом поднимался к небу чёрными, багрово-золотыми столбами, и в их отсветах три подростка пробирались сквозь руины, неся с собой ящик с инструментами, фотоаппарат и желание драться.

Война только начиналась.

Глава 3. Трофей

Когда они выбрались из цеха №4, над Сталинградом занимался рассвет — красный, словно открытая рана. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную завесу дыма, но пока безуспешно: город тонул в серо-багровом полумраке, где тени руин смешивались с тенями погибших деревьев. Где-то далеко, на южной окраине, ещё грохотали разрывы, но здесь, в заводском районе, наступила неестественная, выматывающая душу тишина. Только ветер гулял между остовами зданий, разнося запах гари и горячего металла.

Лёва шёл первым. Он двигался короткими перебежками, прижимаясь к стенам, замирая перед каждым открытым пространством и подолгу вслушиваясь в звуки. Город, который он знал с детства, изменился до неузнаваемости. Улица, по которой они с Мишей гоняли на велосипедах, превратилась в лабиринт из битого кирпича, скрученной арматуры и глубоких воронок. Трамвайные пути, ещё вчера блестевшие на солнце, были вырваны из земли и скручены в причудливые петли. Повсюду валялись обломки мебели, куски кровельного железа, рамы с выбитыми стёклами, детские игрушки, книги с обгоревшими страницами. На перекрёстке Садовой и Заводской Лёва увидел пианино — настоящее, чёрное, лакированное пианино, — висевшее на балке третьего этажа, каким-то чудом зацепившееся за арматуру. Оно медленно покачивалось на ветру, и при каждом движении одна из струн внутри издавала тихий, жалобный звон.

— Красиво, — прошептал Миша, задирая голову. — Жутко, но красиво.

— Идём, — оборвал его Лёва. — У нас мало времени.

Им предстояло пересечь около двухсот метров открытого пространства — бывший сквер перед заводоуправлением, теперь превратившийся в лунный пейзаж. В центре сквера зияла огромная воронка, из которой торчали корни вывернутого дуба, и в эту воронку, как в чашу, стекала грязная вода из пробитого водопровода. На краю воронки лежал перевёрнутый грузовик с обгоревшим кузовом. А за ним, метрах в ста, начинался переулок, уходящий к восточной проходной.

Той самой, где Лёва видел немецкий трофей.

— Перебегаем по одному, — скомандовал он. — Аня первая. Мы с Мишей прикрываем.

— Чем прикрываем? — резонно спросила Аня. — У нас даже палки нет.

— Вот этим. — Лёва подобрал с земли булыжник размером с кулак. — Если что, будем отвлекать.

— Гениальный план, — фыркнула Аня, но спорить не стала. Подобрала полы своей прожжённой спецовки и рванула через сквер.

Она бежала легко, почти не касаясь земли, лавируя между обломками. Десять секунд — и она уже прижималась к стене уцелевшего флигеля на той стороне. Отдышалась, махнула рукой: «Чисто».

— Теперь ты, — сказал Лёва Мише.

Миша бросил взгляд на небо — привычка авиамоделиста, оценивающего погоду и ветер, — и пересёк сквер ещё быстрее. За ним двинулся и Лёва. Камни крошились под ногами, каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых глазницах окон. На полпути он споткнулся обо что-то мягкое, опустил глаза — и тут же пожалел об этом. Лучше бы не смотрел.

— Лёвка, быстрее! — донёсся голос Миши.

Он рванулся вперёд и через несколько секунд уже стоял рядом с друзьями, тяжело дыша и пытаясь выбросить из головы увиденное.

— Восточная проходная за углом, — сказал он, справившись с дыханием. — Грузовик я видел прямо перед ней, у поворота на Тракторозаводскую.

Они двинулись вдоль стены флигеля, стараясь не высовываться на открытые участки. Где-то рядом, в соседнем квартале, раздавались одиночные выстрелы и гортанные выкрики на чужом языке. Немцы. Значит, пехота уже начала просачиваться в лабиринт. Времени оставалось всё меньше.

За углом открылся вид на то, что когда-то было Тракторозаводской улицей. Теперь это напоминало русло пересохшей реки, забитое обломками. И там, у самой проходной, стоял он.

— Мать честная, — выдохнул Миша. — Ты был прав.

Немецкий трёхтонный «Опель-Блиц» замер, уткнувшись капотом в груду битого кирпича. Видимо, водитель пытался объехать завал, но не справился. Лобовое стекло было разбито — не пулей, а, кажется, вылетевшим из соседнего дома булыжником. Дверца со стороны водителя была приоткрыта.

А в трёх метрах от машины, ничком, уткнувшись лицом в пыль, лежал немец в серо-зелёной полевой форме.

Мёртвый.

— Не смотри туда, — сказал Лёва Ане, но было поздно. Она уже смотрела — спокойно, даже изучающе.

— Осколочное ранение в шею. Умер быстро. Не мучился. — Голос у неё был бесстрастным, почти профессиональным. — Идём, осмотрим машину.

Они приблизились к грузовику. Лёва двигался осторожно, ожидая подвоха, но всё было тихо. Видимо, машина попала под артобстрел или под бомбёжку, водитель погиб, а уцелевшие пехотинцы бросили её и ушли дальше в город. Такой подарок судьбы выпадает раз в жизни — если выпадает вообще.

— Миша, осмотри кабину, — распорядился Лёва. — Я займусь кузовом. Аня, стой на стрёме.

Тент, закрывавший кузов, был цел. Лёва откинул брезентовый полог и на мгновение замер, не веря своим глазам. Потом, сам того не замечая, широко улыбнулся.

Кузов был забит ящиками. Ровные, аккуратные, с чёткими трафаретными надписями на немецком. Первый же открытый ящик подтвердил догадку: ручные гранаты М-24. Знаменитые «колотушки» с длинными деревянными рукоятками, прозванные на Восточном фронте «толкушками». Во втором ящике — те же гранаты, но с красными головками: осколочные. В третьем — патроны 7.92×57 мм, винтовочные, упакованные в промасленную бумагу. Четвёртый был самым тяжёлым, и когда Лёва поддел крышку штыком, взятым из кабины, у него перехватило дыхание.

Взрывчатка. Бруски тротила, аккуратно уложенные рядами, и мотки бикфордова шнура. А рядом — коробка с капсюлями-детонаторами.

— Миша, — позвал он тихо. — Иди сюда. Только тихо.

Миша заглянул в кузов и присвистнул.

— Это... это что, всё настоящее?

— Настоящее. Тротил, гранаты, патроны. И шнур. — Лёва приподнял моток бикфордова шнура, прикидывая его длину на глаз. — Метров сто, не меньше. А может, больше.

— И что мы с этим будем делать? — спросила Аня, подошедшая сзади. В её голосе не было страха — только холодный практический интерес.

Лёва повернулся к ней. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но теперь в ней появилось что-то новое — что-то острое, почти хищное.

— Мы с этим будем воевать, — сказал он. — Только не так, как они ждут.

Он спрыгнул на землю и начал быстро, коротко излагать план, который зрел у него в голове с той самой минуты, как они выбрались из подвала.

— Смотрите. У нас есть авиамодели. У нас есть инструменты. Теперь у нас есть взрывчатка и гранаты. Мы знаем город. Они — нет. Значит, мы будем делать то, что у нас получается лучше всего: строить механизмы. Только теперь это будут не планеры для соревнований, а боевые машины.

— Какие ещё боевые машины? — Миша прищурился.

— Ловушки. Растяжки, которые срабатывают от шага. Стволы, которые стреляют сами, когда немцы проходят мимо. Дымовые завесы, чтобы прикрыть отход. А главное... — Лёва выдержал паузу, — а главное, мы поднимем в воздух наши планеры. Но теперь они будут не просто фотографировать. Они будут искать цели. А когда мы найдём цели...

Он кивнул на ящик с тротилом.

— Мы будем бить. Точно. Быстро. И уходить прежде, чем они поймут, откуда прилетело.

Аня медленно кивнула.

— Звучит как безумие.

— Звучит как инженерная задача, — возразил Лёва. — А инженерные задачи мы решать умеем.

Миша уже вытаскивал из кабины карту — обычную штабную карту, которую немецкий водитель, видимо, держал при себе. Он развернул её на капоте грузовика.

— Смотрите. Это наш район. Вот завод, вот Тракторозаводская, вот овраг, который ведёт к Волге. А вот здесь... — он ткнул пальцем в скопление пометок, — их позиции. Артиллерия, пехота, склады. Всё на виду. Если у нас будут снимки с воздуха, мы сможем наносить удары точно по целям.

— Для этого нужно оборудовать базу, — сказала Аня. — Настоящую, не подвал с крысами. Нужно место, где можно хранить всё это, — она обвела рукой кузов, — где можно собирать модели, проявить плёнку, делать взрывчатку. И где нас не найдут.

Лёва задумался. Потом его лицо осветилось.

— Котельная.

— Что?

— Старая котельная за четвёртым цехом. Подземные уровни, толстые стены, два выхода. Мы только что оттуда. Немцы туда не сунутся — она выглядит как разрушенная снаружи. А внутри — целый подземный город.

— А если они всё-таки сунутся?

— Тогда у нас будут ловушки, — просто ответил Лёва. — Много ловушек.

Они начали разгружать грузовик. Это была изнурительная работа: каждый ящик весил как хороший мешок цемента, а тащить его предстояло через завалы, в обход открытых пространств, под постоянную канонаду и риск быть замеченными. Лёва предложил перетаскивать груз в несколько заходов, используя бельевую корзину на колёсиках, которую они нашли в полуразрушенной прачечной.

Работа заняла несколько часов. Солнце поднялось выше, но его по-прежнему скрывала плотная дымовая завеса. Над городом стоял странный полумрак, похожий на затмение, и в этом полумраке три подростка катили через руины корзину, полную смерти. Это было бы смешно, если бы не было так страшно.

К полудню они перетащили всё. Подвал котельной, бывший когда-то складом угля, превратился в арсенал: ящики с гранатами были сложены вдоль дальней стены, тротил спрятан в отдельную нишу за старым котлом, патроны разложены по металлическим шкафчикам, оставшимся от кочегаров. Миша притащил откуда-то керосиновую лампу, и теперь в подвале горел неровный, но живой огонь.

— База, — сказал он, оглядывая дело рук своих. — У «Птицеловов» есть база.

— У кого? — Аня подняла бровь.

— У «Птицеловов». Ну, это я так, рабочее название. — Миша смутился. — Мы же ловим птичек. Точнее, их самолёты. Точнее, будем ловить... короче, надо же как-то назваться.

— «Птицеловы», — медленно произнёс Лёва, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Коротко, ясно, и непонятно, о чём речь. Пусть гадают.

Аня только покачала головой, но в её глазах мелькнула улыбка — первая за этот бесконечный день.

Они развели огонь в старом чугунном котле — не для тепла, а чтобы вскипятить воду из пробитой трубы. Аня, порывшись в своих запасах, извлекла жестяную банку с чаем — чудом уцелевшую в планшете, — и через несколько минут они сидели на перевёрнутых ящиках, сжимая в ладонях горячие кружки.

— Что дальше? — спросила Аня.

Лёва отхлебнул чаю и посмотрел на друзей.

— Дальше мы строим первую ловушку. Простую. Растяжку. Нам нужно проверить, как работают немецкие гранаты в наших условиях. А заодно — дать им понять, что город не пустой. Что здесь их ждут.

— И где мы её поставим? — Миша подался вперёд. В его глазах снова заплясал азартный огонёк.

— У водокачки. Я видел, как немцы ходили туда за водой. Там узкий проход между двумя завалами. Идеальное место для первой охоты.

— Мне нужно будет посмотреть на взрыватели, — сказала Аня. — Я должна понять, как они работают, какая задержка, какая сила натяжения нужна для срабатывания.

— Займись, — кивнул Лёва. — А мы с Мишей пока прикинем, что осталось от нашей мастерской. Если уцелели рейки и резиномоторы — считай, у нас есть авиация.

За стенами котельной по-прежнему гремело, но теперь этот гул казался почти привычным. Город жил своей страшной, военной жизнью, и они, трое подростков, становились частью этой жизни. Не жертвами — охотниками.

— За дело, — сказал Лёва. — Времени мало.

Он шагнул к выходу, но на мгновение обернулся. В неровном свете керосиновой лампы лица друзей казались старше, чем были на самом деле. Война стирает возраст, подумал он. Делает взрослыми в один день. В один час. В одну минуту.

— Спасибо, — сказал он вдруг.

— За что? — удивилась Аня.

— За то, что вы здесь. Со мной.

Миша хлопнул его по плечу.

— Куда мы денемся, Лёвка. У нас теперь одна команда. «Птицеловы».

И они вышли в дым.

Глава 4. Первая охота

Ночь опустилась на Сталинград внезапно — без сумерек, без заката, просто дым сгустился до черноты, и город исчез. Лёва воспринял это как подарок: темнота была их союзником. Она скрадывала движения, прятала силуэты и, главное, делала невидимыми тонкие нити растяжек, которые им предстояло установить.

Подготовка началась сразу после того, как они оборудовали базу. Аня засела в углу с трофейной гранатой М-24, разобранной на части. Перед ней лежали: деревянная рукоятка, жестяной корпус с взрывчаткой, тёрка, запал и детонатор. Она работала молча и сосредоточенно, изредка делая пометки огрызком химического карандаша на обрывке обёрточной бумаги.

— Задержка четыре с половиной секунды, — сказала она наконец. — После того, как выдернута чека. Тёрка воспламеняет запал, запал горит, потом детонация. Просто, как дверной замок.

— Можно сделать, чтобы сработало без человека? — спросил Лёва.

— Можно. Если выдернуть чеку дистанционно. Скажем, привязать к ней леску и натянуть поперёк прохода. Немец задевает леску ногой — чека выходит — через четыре с половиной секунды взрыв.

— Четыре с половиной секунды — это много, — заметил Миша. — Он успеет упасть или отбежать.

— Значит, надо ставить так, чтобы не успел, — ответила Аня. — Узкий проход, никаких укрытий, граната на уровне пояса. Или две гранаты с разных сторон — тогда даже если ляжет, всё равно зацепит.

Лёва кивнул. В голове уже складывалась схема.

— Берём две М-24, леску из рыболовных запасов — у нас в подвале мастерской была целая катушка, — крепим к деревьям или арматуре, натягиваем в узком месте. Первую ставим на высоте колена — это основная, сработает, когда заденут. Вторую — чуть дальше, на уровне груди, на случай если первый промахнётся или побегут следующие.

— А если они не пойдут через этот проход? — спросил Миша.

— Пойдут. Я видел, как они ходили к водокачке. Там единственный путь через завалы — между двумя рухнувшими стенами. Остальное непроходимо.

Они собрали снаряжение. Вместо заплечных мешков использовали противогазные сумки, найденные на заводе, — лёгкие, прочные, не бренчат. В каждую уложили по две гранаты, моток лески, кусачки и медицинский пакет. Аня добавила в свою сумку бутылку с мутной жидкостью, заткнутую резиновой пробкой.

— Что это? — спросил Миша.

— Хлорка с уксусом. Если попадёмся собакам, плеснуть под ноги — на время отобьёт нюх. Не очень надёжно, но лучше, чем ничего.

— Где взяла?

— На складе химреактивов, пока вы с Лёвой таскали патроны. Там много чего полезного, надо будет вернуться.

Лёва проверил карту, прикинул маршрут. От котельной до водокачки — около трёхсот метров через руины. По прямой — ерунда, но по прямой теперь никто не ходил. Нужно было обойти два простреливаемых перекрёстка, миновать участок, где засели немецкие пулемётчики, и пересечь овраг по шаткому мостику из обрушенной балки. В темноте путь займёт не меньше часа.

— Выходим, — сказал он.

Ночь встретила их запахом гари и звуками, от которых невозможно было отвыкнуть. Где-то на севере, в районе тракторного, шёл бой — короткие пулемётные очереди, глухие разрывы гранат, крики на двух языках. На юге, над Волгой, висели осветительные ракеты — немецкие, с характерным зеленоватым отливом. Ветер гнал по улицам пепел и обрывки документов — какие-то бухгалтерские ведомости, страницы учебников, чьи-то письма.

Они шли гуськом. Лёва — впереди, Миша — замыкающий, Аня — в центре. У каждого в руке по обломку арматуры на случай рукопашной, хотя Лёва надеялся, что до этого не дойдёт. Их оружие — не сила, а хитрость.

Овраг перешли благополучно. Балка, которую Лёва помнил ещё с прошлой весны, держалась крепко, только прогибалась под ногами. Снизу из оврага тянуло сыростью и запахом разлагающейся плоти — там, судя по всему, лежали неубранные тела. Аня зажала нос рукавом. Миша перекрестился.

До водокачки добрались к полуночи. Это было приземистое кирпичное здание с круглой башней, которая чудом уцелела под бомбёжкой. Сама водокачка не работала — насосы были разбиты, трубы перебиты, — но в подземном резервуаре оставалась чистая вода. Немцы быстро это выяснили и проложили к резервуару тропу, утоптанную десятками сапог.

Лёва осмотрел проход. Именно такой, как он запомнил: две рухнувшие пятиэтажки, сложившиеся внутрь, образовали коридор длиной метров пятнадцать и шириной едва в два шага. Идеальная ловушка. С одной стороны — гора битого кирпича, с другой — обугленный остов автобуса. Ни обойти, ни перелезть. Только идти.

— Ставим здесь, — прошептал он.

Работа заняла двадцать минут. Аня, проявив неожиданную ловкость, закрепила первую гранату в трещине между кирпичами на высоте колена, замаскировав её обломками штукатурки. Леску пропустили по диагонали через проход и закрепили на арматурном штыре, торчащем из автобуса. Вторая граната ушла выше, на уровень груди, и её леска была протянута чуть дальше — на случай, если уцелевшие побегут вперёд, а не назад.

— Леска серая, в темноте не видно совсем, — прокомментировал Миша. — Если пойдут без фонарей — точно зацепят.

— Они ходят без фонарей, — сказал Лёва. — Фонари привлекают снайперов. Они ходят на ощупь.

Он ещё раз проверил натяжение. Чека выходила из запала с лёгким, но ощутимым сопротивлением — достаточно, чтобы не сработать от ветра, но достаточно легко, чтобы выдернуться от шага идущего человека.

— Уходим на наблюдательный пункт, — скомандовал он.

Наблюдательным пунктом служил четвёртый этаж полуразрушенного общежития метрах в пятидесяти от водокачки. Отсюда проход просматривался как на ладони, но само здание было в тени и не привлекало внимания.

Ждать пришлось долго. Лёва уже начал сомневаться, придут ли немцы вообще — может, у них другой маршрут, может, водокачка им больше не нужна. Аня дремала, привалившись к уцелевшей стене. Миша смотрел на небо — просто смотрел, как делал всегда перед сном.

А потом послышались шаги.

Немцы шли цепочкой, человек пять или шесть. Шли не таясь, хотя и без лишнего шума, переговариваясь вполголоса. Впереди — унтер-офицер с пистолетом-пулемётом МР-40 на изготовку, за ним — солдаты с винтовками и пустыми канистрами для воды. Они явно ходили этим маршрутом не впервые и не ожидали неприятностей.

Первый вошёл в проход. За ним — второй, третий. Четвёртый задержался, поправляя ремень канистры.

— Давай, — прошептал Миша.

Первый солдат зацепил леску. Лёва увидел, как дёрнулась нить, как исчезла в темноте чека, и начал считать. Одна секунда, две...

Взрыв ударил по ушам. В тесном проходе он прозвучал особенно гулко, усиленный отражением от стен. Граната сработала точно, разметав осколки на уровне пояса. Первый солдат упал сразу, второй закричал — страшно, пронзительно — и начал заваливаться на спину. Третий, тот, что задержался, инстинктивно побежал вперёд — и тут же зацепил вторую леску.

Второй взрыв прозвучал через четыре с половиной секунды. Этот был выше и разбросал осколки по всей длине прохода. Крики оборвались. Наступила тишина.

Лёва, Миша и Аня лежали на полу, вжимаясь в бетон. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю улицу. Из прохода доносились стоны — кажется, кто-то из немцев ещё был жив.

— Уходим, — сказал Лёва. — Сейчас подтянутся остальные, и начнётся облава.

Они спустились по задней лестнице, стараясь не шуметь, и двинулись в сторону котельной кружным путём — через подвалы и проходные дворы. За их спинами уже слышались крики на немецком, топот сапог и лай собак. Немцы реагировали быстро: они выставили оцепление вокруг водокачки и начали прочёсывать ближайшие руины. Но их поиски были обречены — следы трёх подростков терялись в лабиринте заводских коммуникаций, где каждая вентиляционная шахта и каждый технический подпол были знакомы беглецам с детства.

Через час они были в котельной. Лёва запер за ними люк, завалил его для верности старым котлом и только тогда позволил себе выдохнуть.

— Получилось, — сказал Миша. Голос у него дрожал — не от страха, от возбуждения. — Мы их... получилось!

— Получилось, — подтвердил Лёва. — Одна ловушка, один патруль. Теперь они знают, что здесь небезопасно. Теперь они будут медленнее.

— И злее, — добавила Аня. Она сидела на ящике с патронами и деловито перевязывала ссадину на ладони. — Завтра они начнут охоту. Нам нужно быть готовыми.

— Будем, — сказал Лёва.

Он подошёл к своему ящику — импровизированному столу, на котором лежали карта, трофейный компас и чертежи нового, ещё не собранного планера. Чертёж был набросан на обороте заводской ведомости: увеличенный размах крыльев, усиленный фюзеляж, крепление для фотоаппарата и механизм автопилота. «Фотон-1» — значилось в углу листа.

— Завтра начнём строить, — сказал он. — Если мы будем видеть их сверху, мы сможем бить точнее. А пока...

Он взял со стола моток лески и две гранаты.

— Пока продолжим в том же духе. Водокачка — это только начало.

Глава 5. Огнемётный сюрприз

После водокачки немцы стали осторожнее.

Лёва наблюдал за ними с крыши разрушенного общежития — той самой, что служила наблюдательным пунктом во время первой охоты. Теперь он приходил сюда каждое утро, когда серый рассветный свет пробивался сквозь дымовую завесу, и записывал в тетрадь всё, что видел. Маршруты патрулей. Время смены караулов. Количество солдат. Вооружение.

За три дня картина вырисовалась чёткая. Немцы изменили тактику: теперь они не ходили поодиночке и не пользовались узкими проходами. Патрули двигались цепью, простукивая стены и проверяя каждый закуток. Сапёры с миноискателями шли впереди, выискивая растяжки. А главное — на смену обычной пехоте пришли огнемётчики.

Первого огнемётчика Лёва увидел на второй день. Это был расчёт из двух человек: один нёс на спине баллон со сжатым азотом, второй — брандспойт, из которого в любой момент мог вырваться язык пламени длиной до тридцати метров. Они шли вдоль руин бывшего хлебозавода, и когда один из солдат заметил подозрительное шевеление в подвале, огнемётчик выпустил струю огня прямо в оконный проём. Пламя ворвалось внутрь с гулом и свистом, выплеснулось обратно чёрным дымом, и через минуту всё было кончено.

— Они выжигают подвалы, — сказал Лёва, вернувшись в котельную. — Методично, квартал за кварталом. Если найдут нас — пустят огонь внутрь, и мы даже выбраться не успеем.

— Значит, надо сделать так, чтобы они не дошли, — ответил Миша.

— Или сделать так, чтобы огнемётчик сам стал мишенью, — добавила Аня.

Лёва задумался. Проблема была в том, что классическая растяжка против огнемётчика не годилась. Огнемётный расчёт не ходит впереди — он идёт вторым эшелоном, за сапёрами. Леску зацепят и обезвредят раньше, чем огнемётчик подойдёт на расстояние выстрела. Нужно было что-то другое. Что-то, что сработает именно тогда, когда в проход ударит струя пламени.

И тут его осенило.

— Помните наши опыты с фотопорошком? — спросил он.

Миша кивнул. Ещё в прошлом году, когда они баловались с самодельными фотовспышками, Лёва выяснил, что смесь магниевого порошка с марганцовкой воспламеняется мгновенно и даёт очень горячее пламя. Достаточно горячее, чтобы поджечь бикфордов шнур.

— Бикфордов шнур боится открытого огня, — сказал Лёва. — Если поднести спичку — загорается и горит с постоянной скоростью. А если на пути огнемётной струи поставить заряд, обёрнутый шнуром, то струя сама его подожжёт. И через несколько секунд...

— Заряд взорвётся прямо перед огнемётчиком, — закончил Миша. — Но это же просто мина. При чём тут стволы?

— При том, что мину он может не заметить. А вот если мы спрячем в расщелине ствол, нацеленный в проход, и заряд поместим позади него... Ствол выстрелит навстречу огню.

Идея была дерзкая, даже безумная, но в ней чувствовалась холодная инженерная логика. Лёва разложил на импровизированном столе компоненты: обрезок водопроводной трубы длиной в полметра, горсть гвоздей и кусков рубленой арматуры, охотничий капсюль из отцовских запасов, порох из распотрошённых винтовочных патронов и моток бикфордова шнура.

— Труба — это ствол, — объяснял он. — В неё засыпаем порох, сверху забиваем картечь из гвоздей, фиксируем пыжом. Сзади — капсюль и бикфордов шнур. Всё это маскируем в расщелине и нацеливаем туда, откуда будет бить огнемётчик. Когда он даст струю — шнур воспламенится, и через пару секунд ствол выстрелит ему в лицо.

— А если шнур перегорит быстрее, чем надо? — спросила Аня. — Или если огнемётчик даст короткую струю, и шнур не загорится?

— Значит, надо сделать так, чтобы загорался гарантированно, — ответил Лёва. — Обмажем шнур той же зажигательной смесью, что мы использовали для фотовспышек. Она вспыхивает от малейшей искры.

— Смесь у меня есть, — кивнула Аня. — Магниевый порошок, марганцовка, немного алюминиевых опилок. Но это очень нестабильная штука. Если рванёт при сборке...

— Поэтому собирать будем осторожно, — сказал Лёва.

Первый образец они построили в ту же ночь. Это была грубая, почти примитивная конструкция — просто труба, забитая гвоздями, с криво примотанным шнуром, — но Лёва не сомневался, что она сработает. Оставалось проверить.

Испытания устроили на рассвете, в дальнем конце заводского двора, куда не долетали случайные пули. Миша закрепил трубу в куче строительного мусора, нацелив её в сторону старой кирпичной стены, на которой мелом нарисовали силуэт человека. Аня развела в консервной банке самодельную зажигательную смесь и обмазала конец бикфордова шнура, выступающий из трубы.

— Отходим, — скомандовал Лёва. — Поджигать буду дистанционно.

Дистанционный поджиг он соорудил из длинной палки с примотанной к концу горящей паклей. Идея была в том, чтобы имитировать струю огнемёта — не настоящую, конечно, но достаточно горячую, чтобы поджечь шнур.

— Давай, — сказал он.

Миша поднёс паклю к обмазанному концу шнура. Смесь вспыхнула мгновенно — ярко, с шипением и белым дымом. Шнур занялся. Огонёк побежал по нему, оставляя за собой тонкую струйку серого дыма.

Три секунды. Четыре. Пять.

Грохнуло так, что у Лёвы заложило уши. Из трубы вырвался сноп пламени и дыма, и заряд гвоздей ударил в стену с такой силой, что кирпичная крошка брызнула во все стороны. Когда дым рассеялся, они увидели результат: в центре мелового силуэта зияла дыра размером с кулак, а вокруг неё рассыпались десятки гвоздей, вонзившихся в кирпич на глубину в несколько сантиметров.

— Ничего себе, — выдохнул Миша.

— Картечь сработала, — констатировал Лёва, стараясь говорить буднично, хотя внутри у него всё пело. — Теперь нужно отрегулировать задержку. Шнур горел пять секунд — это долго. Огнемётчик успеет уйти. Надо укоротить до двух секунд.

— Значит, шнур должен быть короче, — сказала Аня. — И смесь надо сделать более чувствительной. Я поработаю над пропорциями.

К вечеру у них было готово три заряженных ствола. Каждый — тщательно выверенный, с укороченным шнуром и усиленной зажигательной смесью. Лёва лично проверил каждую трубу: прочистил, смазал, убедился, что капсюль встаёт плотно, что пыж не выпадет от тряски. Аня приготовила маскировочную пасту из глины, кирпичной пыли и сажи — ею предстояло обмазать стволы, чтобы они сливались с руинами.

— Где будем ставить? — спросил Миша.

Лёва развернул карту. За три дня наблюдений он изучил маршруты огнемётных расчётов так же хорошо, как раньше знал расписание заводских смен. Немцы начинали прочёсывание от рынка, шли через бывший универмаг, затем сворачивали к хлебозаводу и оттуда — к водокачке. Узких проходов они теперь избегали, но был один участок, который им приходилось проходить в любом случае: бывшая трамвайная остановка на углу Заводской и Тракторозаводской. Там руины трёхэтажного дома образовывали нечто вроде ворот — широких, но всё же ограниченных по бокам. Огнемётный расчёт проходил через эти ворота каждый день между десятью и одиннадцатью утра.

— Ставим здесь, — Лёва ткнул карандашом в карту. — Три ствола, веером. Один бьёт прямо, два — под углом с флангов. Если хоть один сработает, остальным станет не до прогулок.

Установка заняла три часа. Работать приходилось в полной темноте, на ощупь, но ребята уже привыкли. Миша закреплял стволы в расщелинах и наводил их, используя простейший прицел из двух гвоздей. Аня замазывала трубы маскировочной пастой, превращая их в неприметные обломки арматуры. Лёва выводил бикфордовы шнуры на открытые участки — туда, куда гарантированно попадёт огненная струя, — и фиксировал их обрывками проволоки так, чтобы не сдвинулись от ветра.

Когда последний ствол был установлен, Лёва ещё раз обошёл позицию, проверяя сектора обстрела. Перекрестье трёх выстрелов приходилось точно на центр «ворот». Если огнемётчик встанет там — он попадёт под залп с трёх сторон одновременно.

— Уходим, — сказал он. — Рассвет через час. Надо быть на наблюдательном пункте.

Свой НП они оборудовали на этот раз в разрушенной водонапорной башне в двухстах метрах от трамвайной остановки. Башня была высотой метров двадцать, и с её верхней площадки открывался идеальный обзор. Миша забрался туда первым, разложил на бетонном полу старую плащ-палатку и устроился с биноклем, который Лёва собрал из двух разбитых полевых биноклей, найденных на поле боя. Аня устроилась чуть ниже, готовая подать сигнал, если немцы подойдут с тыла. Лёва сидел на самом верху, глядя на восток, где вот-вот должно было показаться солнце.

Ждали долго. Солнце взошло, но дымовая завеса сделала его бледным и негреющим. Над руинами стояла тишина, нарушаемая только далёкой артиллерийской канонадой. Лёва уже начал сомневаться, придут ли немцы вообще — может, после водокачки они изменили график прочёсываний.

А потом он услышал звук.

Это был не шаг и не голос. Это было шипение — низкое, утробное, похожее на дыхание огромной змеи. А затем в проёме между руинами мелькнул оранжевый отблеск.

— Идут, — прошептал он.

Огнемётный расчёт входил в «ворота». Впереди, как всегда, шли сапёры с миноискателями, но сейчас они уже миновали проход и рассредоточились по площади. Следом двигался огнемётчик — здоровенный детина в асбестовом фартуке, с брандспойтом в руках. За ним — номер расчёта, согнувшийся под тяжестью баллона со сжатым газом. И замыкающий — офицер в фуражке с высокой тульёй, что-то кричавший солдатам.

Огнемётчик вошёл точно в центр перекрестья. Остановился, огляделся. Поднял брандспойт.

— Давай, — прошептал Миша. — Давай, стреляй...

Огнемётчик нажал на спуск. Струя пламени вырвалась из брандспойта с рёвом и свистом, ударила в груду обломков, куда, по мнению немцев, мог спрятаться враг. Язык пламени лизнул стену — и коснулся бикфордова шнура.

Вспышка. Шипение.

Две секунды.

Первый ствол выстрелил с гулким, раскатистым грохотом. Заряд гвоздей ударил огнемётчика в бок, развернув его на месте. Брандспойт выпал из рук, струя пламени хлестнула по земле, поджигая обломки. Второй ствол сработал через долю секунды после первого, и его заряд попал в баллон со сжатым газом. Раздался жуткий, воющий звук — это газ вырвался наружу, — а затем третий ствол дал залп прямо в центр хаоса.

Баллон взорвался. Взрыв был такой силы, что Лёва на своей башне ощутил, как дрогнул бетон под ногами. Огненный шар взметнулся над руинами, разбрасывая обломки и тела. Сапёры, ушедшие вперёд, бросились врассыпную, но их накрыло вторичной волной — взрыв баллона разметал горящие обломки на десятки метров вокруг.

Когда дым рассеялся, «ворот» больше не существовало. На их месте зияла огромная воронка, а проход был завален горящими обломками наглухо.

— Три из трёх, — сказал Миша. Голос у него был спокойный, почти деловой. — Все сработали.

— Уходим, — скомандовал Лёва. — Сейчас сюда сбежится весь гарнизон.

Они спустились с башни, и Лёва на мгновение задержался, глядя на столб дыма, поднимающийся над местом засады. Механизм сработал идеально. Их инженерный расчёт оправдал себя в бою. Враг, вооружённый самым страшным оружием ближнего боя, был уничтожен собственным оружием — точнее, тем, что среагировало на его выстрел.

Теперь можно было переходить к следующему этапу. Воздушная разведка. «Фотон-1».

— Завтра начнём строить, — сказал он, когда они уже были в котельной. — У нас есть арсенал, у нас есть ловушки, у нас есть тактика. Теперь нам нужны глаза.

Миша кивнул и посмотрел на чертёж, лежащий на столе. Контуры будущего планера, рассчитанные с точностью до миллиметра. Механизм автопилота, вычерченный на обороте заводской ведомости. И кружок в центре — крепление для фотоаппарата «ФЭД».

— Сделаем, — сказал он. — Сделаем так, что ни один их патруль без нашего ведома не шагу не ступит.

Аня уже раскладывала на столе инструменты. Времени на отдых не было. Война не ждала.

Глава 6. Рождение «Птицелова»

— Нам нужны глаза, — сказал Лёва, расстилая на ящике чертёж. — Настоящие глаза, которые видят всё. Пока мы наблюдаем с крыш, мы видим только то, что происходит в прямой видимости. А война идёт на трёх уровнях: под землёй, на земле и над землёй. Если мы не поднимемся в воздух, мы будем слепы.

Миша кивнул. Он уже давно ждал этого момента. С того самого дня, как они вытащили из-под завалов уцелевший ящик с авиамодельными рейками и мотками резины, он знал: их планеры снова поднимутся в небо. Только теперь это будут не игрушки.

— «Фотон-1», — прочитал он надпись на чертеже. — Амбициозно.

— Амбициозно — это то, что нам нужно, — возразил Лёва. — Обычный планер с камерой мы уже делали. Теперь задача сложнее: он должен лететь по заданному маршруту, фотографировать и возвращаться. Без радиоуправления, без электроники, без всего, чего у нас нет. Только механика.

Чертёж был подробным. Лёва работал над ним три ночи подряд, при свете керосиновой лампы, перерисовывая узлы и рассчитывая углы на логарифмической линейке, которую чудом не раздавило в подвале. «Фотон-1» представлял собой высокоплан с размахом крыльев в метр двадцать, с увеличенным фюзеляжем, способным нести не только фотоаппарат, но и дополнительный груз — механизм автопилота. Именно в нём заключалась главная инновация.

— Обычный таймер, как на той пробной модели, просто перекладывает руль высоты, и планер падает, — объяснял Лёва. — Этого мало. Нам нужно, чтобы он сделал полный круг и вернулся в точку запуска. Значит, после съёмки он должен изменить курс на сто восемьдесят градусов и держать его до возвращения. Для этого я придумал двухступенчатый механизм.

Он показал на схему в центре чертежа.

— Первая ступень — таймер на основе часового механизма. Шестерёнки от старого будильника, пружина, анкер. Отсчитывает ровно сорок пять секунд — за это время планер набирает высоту и делает первый круг. Когда время выходит, анкер освобождает стопор, и сжатая пружина толкает тягу. Тяга перекладывает руль направления на заранее заданный угол — скажем, на пятнадцать градусов вправо. Планер начинает разворачиваться.

— А вторая ступень? — спросил Миша, уже увлечённый.

— Вторая ступень — это ограничитель. Если руль просто заклинить в одном положении, планер будет кружить на месте, пока не сядет. А нам нужно, чтобы он вернулся по прямой. Поэтому через определённое время, когда разворот завершён, вторая пружина возвращает руль в нейтральное положение. Планер выходит на прямой курс — и летит обратно. Расчётное время разворота — пятнадцать секунд. Значит, вторая ступень срабатывает ровно через минуту после старта.

— А если ветер? — спросила Аня. Она не разбиралась в авиамоделях так глубоко, но её химический ум требовал учёта всех переменных. — Если ветер боковой, его снесёт, и он не вернётся.

— Для этого есть киль увеличенной площади, — Лёва показал на чертёж. — И небольшой грузик на крыле, который мы подберём экспериментально, чтобы компенсировать снос. Но да, ветер — это риск. Поэтому запускать будем в штиль.

— В Сталинграде? В штиль? — Миша усмехнулся. — Тут сейчас каждый день ветер гоняет пепел, как позёмку.

— Значит, будем ловить момент. Или строить с запасом по дальности.

Работа закипела в то же утро. Материалы у них были: Миша ещё в первый день после бомбёжки пробрался в развалины модельной мастерской и вытащил оттуда всё, что уцелело. Бальзовые рейки, листы фанеры, мотки резины для моторов, клей, нитки, шёлк для обтяжки крыльев. Инструменты — лобзик, рубанок, нож, шило — тоже сохранились. Война уничтожила завод, но не уничтожила их мастерство.

Миша взял на себя планер. Он работал с фанерой, как художник, — вырезал нервюры, подгонял лонжероны, вышкуривал кромки до идеальной гладкости. Каждый шов он промазывал клеем трижды, давая высохнуть, — запас прочности должен был быть таким, чтобы конструкция выдержала не только полёт, но и жёсткую посадку на камни. Крылья он обтянул шёлком, пропитанным лаком, который Аня добыла на химскладе. Лак пах едко, но сох быстро и давал натяжение, как на настоящих аэропланах.

— Это будет лучшая модель в моей жизни, — сказал Миша, прилаживая элерон. — Жаль, что на соревнования не пошлёшь.

— Пошлёшь, — отозвался Лёва, не поднимая головы от своего узла. — Только вместо кубка — разведданные.

Он возился с механизмом автопилота. Часовые шестерёнки, вынутые из старого будильника «Заря», он монтировал на фанерной пластине, фиксируя их тонкой проволокой и каплями расплавленного свинца. Пружины — две, от разных приборов: одна от того же будильника, другая от спускового механизма трофейного немецкого взрывателя, который Аня разобрала до винтика. Тяги он выточил из велосипедных спиц, соединив их с рулём направления через миниатюрные шарниры из кусочков жести.

Самым сложным оказался стопор — устройство, которое должно было освободить пружину точно в нужный момент. Лёва перепробовал три варианта. Первый — просто штифт, удерживающий пружину, — заклинило на испытаниях. Второй — рычажок с противовесом — оказался слишком чувствительным к вибрации и срабатывал самопроизвольно. Третий — храповик с анкерным колесом — заработал. Анкер отсчитывал секунды, и когда сорок пятая секунда истекала, он освобождал храповик, позволяя пружине толкнуть тягу.

— Готово, — сказал он на третий день, поднимая пластину с механизмом. — Теперь надо испытать на земле.

Они соорудили примитивный стенд: закрепили планер на козлах, чтобы он мог свободно вращаться вокруг вертикальной оси, и запустили механизм. Секундная стрелка будильника — её тоже приспособили для контроля — поползла по кругу. На сорок пятой секунде что-то щёлкнуло, и хвостовое оперение послушно отклонилось вправо. Ещё через пятнадцать секунд — второе щелчок, и руль вернулся в нейтраль.

— Работает, — выдохнула Аня. — Честное слово, работает.

— Работает на стенде, — поправил Лёва. — Теперь надо, чтобы работало в воздухе. Нужна аэродинамическая труба.

Аэродинамической трубой им послужил сквозняк в разрушенном цеху. Миша выбрал длинный пролёт, где гулял постоянный ветер, и они с Лёвой подвесили модель на тонких нитях, чтобы проверить, как она поведёт себя в потоке. Эффект был не совсем тот, что в настоящем полёте, но кое-что проверить удалось: рули отклонялись плавно, без заеданий, и планер действительно разворачивался, а не падал.

Одновременно Лёва модифицировал фотоаппарат. Старый «ФЭД» с пружинным автоподзаводом, который они испытывали ещё на пустыре, требовал доработки. Серийная съёмка работала, но теперь нужно было, чтобы камера делала снимки не непрерывно, а через заданные интервалы, экономя плёнку. Лёва встроил в механизм дополнительный таймер — опять же на часовых шестерёнках, — который спускал затвор каждые десять секунд. Тридцать шесть кадров — это шесть минут съёмки. За это время планер должен был успеть сделать круг над заданным районом и вернуться.

— Объектив придётся поставить широкоугольный, — бормотал он, подбирая линзы. — И диафрагму открыть пошире. Снимки будут не такие чёткие, как хотелось бы, но с высоты ста метров разглядеть позиции — хватит.

— А если высота будет меньше? — спросила Аня. — Ты же сам говорил: планер — не ракета, высоко не залетит.

— Резиномотор даёт метров восемьдесят-сто. Если повезёт с термиком — сто двадцать. Для разведки этого достаточно.

Вечером четвёртого дня они собрали всё вместе. Планер стоял на ящике — изящная машина с широкими крыльями, туго обтянутыми шёлком, с пропеллером из жести, с крошечным механизмом в брюхе, который тикал, как сердце. Фотоаппарат был закреплён на нижней плоскости, объектив смотрел вниз через специальное отверстие в обшивке. Миша проверил балансировку: модель легла на пальцы ровно, центр тяжести оказался точно там, где рассчитал Лёва.

— Готов? — спросил он.

— Почти, — Лёва извлёк из своего ящика банку с чёрной краской. — Надо замаскировать. Белый шёлк на фоне неба — слишком заметно. Собьют раньше, чем он сделает круг.

Они выкрасили нижнюю плоскость в чёрный цвет, а верхнюю — в серо-голубой, под цвет дымного неба. Аня предложила добавить на крылья неровные пятна — имитацию разрывов, — чтобы разбить силуэт. Получилось не очень красиво, зато практично.

— Теперь готов, — сказал Лёва, вытирая руки. — Завтра на рассвете — первый запуск.

Миша подошёл к планеру и осторожно, словно живую птицу, погладил крыло.

— У нас нет права на ошибку, — сказал он. — Плёнки хватит на несколько попыток. Если разобьём модель — второй такой уже не построим. Бальзы больше нет.

— Значит, не разобьём, — отрезал Лёва.

Он уже продумывал маршрут. Первый полёт — над элеватором. По его наблюдениям, именно там немцы сосредоточили миномётные батареи, которые обстреливали переправу через Волгу. Если удастся засечь их точное расположение, можно будет передать данные красноармейцам — или, если не получится, ударить самим, точечной диверсией.

— Район сложный, — предупредила Аня. — Там открытое пространство. Если планер упадёт — придётся идти за ним под огнём.

— Значит, сделаем так, чтобы не упал, — сказал Миша.

Они ещё раз проверили все узлы. Шестерёнки смазали ружейным маслом. Резиномотор натянули до предела и зафиксировали стопором. Фотоаппарат зарядили плёнкой — тридцать шесть кадров, каждый на счету.

Ночь провели без сна. Лёва сидел над картой, рассчитывая ветер, дальность и время. Миша в сотый раз перепроверял крепления. Аня готовила дымовые шашки — на случай, если придётся прикрывать отход.

А за стенами котельной, в руинах, которые когда-то были их домом, продолжалась война. Где-то далеко, на юге, грохотали орудия, и этот гул был похож на дыхание огромного зверя. Но здесь, под землёй, трое подростков думали не о грохоте орудий, а о том, как поведёт себя планер в утреннем небе.

Первый полёт «Фотона-1» должен был состояться завтра.

Глава 7. Глаза в руинах

Рассвет двадцать девятого августа выдался на редкость тихим. Ветер, который последние дни гонял по руинам пепел и обрывки документов, стих до едва заметного дуновения. Дым над городом стоял ровным серым пологом, не колыхаясь. Лёва, выглянув из люка котельной, не поверил своему счастью: штиль. Тот самый штиль, которого они ждали.

— Подъём, — скомандовал он. — Через час запуск. Лучшей погоды не будет.

Миша уже не спал. Он сидел над планером, в сотый раз проверяя натяжение шёлковой обшивки и люфт рулевых тяг. Его пальцы, обычно быстрые и уверенные, сейчас двигались медленно, почти благоговейно. «Фотон-1» был его шедевром. Он вложил в эту модель всё, что знал и умел, и теперь предстояло узнать, достаточно ли этого.

Аня готовила снаряжение. В её противогазной сумке, помимо обычного набора — гранаты, леска, аптечка, — лежали две дымовые шашки собственного изготовления: жестяные банки, набитые смесью селитры, угля и алюминиевой пудры. Она экспериментировала с пропорциями две ночи и добилась того, что шашки давали густой белый дым в течение сорока секунд. Этого должно было хватить, чтобы прикрыть отход, если запуск привлечёт внимание.

— Куда выдвигаемся? — спросила она.

— Крыша цеха №3, — ответил Лёва, разворачивая карту. — Это самая высокая точка в нашем квадрате, которую ещё не заняли немцы. С неё отличный обзор на элеватор. И там есть укрытие — вентиляционная будка, если что, спрячемся.

— А если нас заметят с воздуха? — спросил Миша.

— Не заметят. Их авиация работает по целям на земле, а не по отдельным людям на крышах. К тому же мы будем в тени.

Они вышли за полчаса до рассвета, когда темнота ещё держалась в руинах, но небо на востоке уже начало сереть. Шли знакомым маршрутом — через овраг, мимо разрушенной водокачки, по подвалам бывшего хлебозавода. Город вокруг них был мёртв и одновременно полон звуков: где-то капала вода из пробитой трубы, где-то осыпался кирпич, где-то выли бездомные собаки. И поверх всего этого — постоянный, ни на минуту не умолкающий гул артиллерии.

Цех №3 встретил их пустыми глазницами окон и запахом горелого металла. Крыша уцелела лишь наполовину — южный скат обрушился, но северный, выходивший в сторону элеватора, держался крепко. Лёва выбрал позицию за массивной вентиляционной трубой, которая прикрывала их от возможного наблюдения с земли.

Миша установил планер на импровизированную стартовую площадку — кусок фанеры, положенный на два кирпича, с небольшим наклоном вверх. Ещё раз проверил балансировку: модель легла на пальцы ровно, центр тяжести — точно под крылом. Резиномотор был натянут до предела — четыреста оборотов, больше чем когда-либо. Лёва завёл таймеры — и на автопилоте, и на фотоаппарате. Камера была заряжена плёнкой на тридцать шесть кадров, объектив направлен строго вниз, диафрагма открыта на максимум.

— Ветер? — спросил Миша.

— Ноль, — ответил Лёва, облизнув палец и подняв его над головой. — Западный, полметра в секунду. Пренебрежимо мало.

— Тогда запускаю.

Миша взял планер обеими руками — фюзеляж в правую, крыло в левую, — размахнулся и плавным, отработанным движением отправил модель в воздух. Пропеллер зажужжал, рассекая утренний воздух. Планер клюнул носом, просел на полметра, и у Лёвы на мгновение сжалось сердце — но тут же модель поймала поток и пошла вверх.

— Пошла! — выдохнул Миша.

«Фотон-1» набирал высоту. Резиномотор работал ровно, без перебоев, пропеллер крутился с тихим свистом. Планер заложил первый круг над цехом — пока без вмешательства автопилота, просто набирая высоту по спирали. Лёва следил за ним в бинокль, считая секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. На сороковой секунде он заметил, как планер чуть дёрнулся — это сработал таймер фотоаппарата, сделав первый снимок.

— Камера работает, — сказал он. — Теперь ждём разворота.

Сорок пятая секунда. Автопилот должен был сработать сейчас.

Ничего не произошло.

Планер продолжал лететь по кругу, не меняя курса. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь.

— Почему он не поворачивает? — голос Миши дрогнул.

— Жди, — отрезал Лёва, хотя внутри у него всё оборвалось. Неужели заклинило? Неужели стопор не сработал, и пружина осталась на месте?

Пятьдесят.

На пятьдесят первой секунде планер дёрнулся — резко, словно споткнулся о невидимую преграду. Хвостовое оперение отклонилось вправо. Модель начала разворот, плавно, без крена, описывая широкую дугу.

— Сработал! — Миша едва не подпрыгнул на месте. — Задержка на шесть секунд, но сработал!

— Задержка из-за температуры, — пробормотал Лёва, лихорадочно соображая. — Масло на шестерёнках загустело от холода. Нужно будет учесть. Но сейчас главное — чтобы он вышел на обратный курс.

Прошло ещё пятнадцать секунд. Вторая ступень автопилота — возврат руля в нейтраль — сработала точно по таймеру. Планер закончил разворот и теперь летел обратно, прямо к цеху. Он немного снизился — резиномотор начал сдавать, — но курс держал уверенно.

— Возвращается! — Аня, забыв про осторожность, встала в полный рост. — Смотрите, он возвращается!

Действительно, «Фотон-1» шёл прямо на них. Пропеллер уже не крутился — резиномотор иссяк, — и последние метры планер прошёл на чистом планировании, постепенно теряя высоту. Миша, как заправский вратарь, бросился вперёд, вытянул руки и поймал модель в воздухе. Прижал к груди, словно живую птицу.

— Есть!

Они склонились над планером. Фотоаппарат был цел, объектив не поцарапан, плёнка внутри — Лёва проверил — перемотана до конца. Тридцать шесть кадров. Тридцать шесть фотографий вражеских позиций.

— Уходим, — скомандовал он. — Проявка в котельной. Всё остальное — потом.

Обратный путь прошли за пятнадцать минут — сказалось знание маршрута и адреналин. В котельной Лёва сразу направился в их фотолабораторию — тёмный закуток за старым котлом, оборудованный ещё в первые дни. Красный фонарь, три кюветы, проявитель и закрепитель из заводских запасов. Аня заперла входной люк. Миша встал на страже у вентиляционной шахты.

Плёнку Лёва проявлял сам. Руки у него не дрожали — сказывался опыт, — но внутри всё звенело от напряжения. Каждый кадр мог оказаться пустым. Каждый кадр мог оказаться смазанным. Или, хуже того, они могли сфотографировать не то, что нужно.

Проявка. Промывка. Закрепление.

Он вытащил мокрую ленту и поднёс к красному фонарю.

— Есть, — сказал он. — Есть!

Плёнка была полна изображений. Не идеальных — кое-где смазанных, кое-где пересвеченных, — но вполне читаемых. С высоты ста метров открывалась панорама района элеватора: руины, баррикады, и главное — позиции врага.

Они развесили плёнку сушиться и, не дожидаясь полного высыхания, начали изучать кадры через лупу, которую Лёва снял с разбитого микроскопа. На пятом кадре обнаружилась миномётная батарея — четыре ствола, замаскированных в развалинах склада. На двенадцатом — пулемётное гнездо на втором этаже полуразрушенного магазина. На двадцатом — штабная машина с антенной, спрятанная в подворотне. На двадцать восьмом — скопление пехоты у моста через овраг.

— Четыре цели первого приоритета, — сказал Лёва, обводя их карандашом на карте. — Если ударить по ним, они потеряют связь, огневую поддержку и возможность атаковать переправу.

— Но это в трёх разных квадратах, — заметила Аня. — Мы не можем ударить по всем одновременно. У нас не хватит ни людей, ни зарядов.

— Значит, выберем одну. Самую важную. — Лёва задумался. — Миномётная батарея. Если убрать её, плотность огня по переправе снизится, и к нашим придёт подкрепление. А чем больше наших на этом берегу, тем быстрее немцев выбьют.

— Как будем бить? — спросил Миша. — Сделаем «бомбер»?

— Нет. «Бомбер» мы ещё не испытывали, и таймерный сброс с планера — это сложно. Пойдём пешим порядком. Сделаем заряд из тротила с часовым механизмом и подберёмся к миномётчикам на дистанцию броска. Рискованно, но надёжно.

— Когда? — спросила Аня.

— Сегодня ночью. Пока плёнка свежая, и пока они не передислоцировались. — Лёва аккуратно сложил негативы в металлическую коробочку. — Но перед этим — ещё один запуск. Нам нужны снимки северного сектора. Если там тоже есть цели, мы сможем спланировать серию ударов.

— А плёнки хватит? — спросил Миша.

— У нас ещё три катушки, — ответил Лёва. — Каждая — тридцать шесть кадров. Этого хватит, чтобы отснять весь заводской район.

Миша посмотрел на планер, стоящий у стены. «Фотон-1» выдержал первый полёт. Шёлковая обшивка чуть намокла от утренней росы, но была цела. Пропеллер погнулся о камень при посадке — ерунда, можно выправить. Механизм автопилота работал, пусть и с задержкой, которую теперь можно было учесть.

— Знаешь, что мы сегодня сделали? — сказал он. — Мы построили машину, которая летает без пилота, фотографирует и возвращается. Без радио, без электричества, на одних пружинах и шестерёнках. Если бы нам такое год назад показали, мы бы не поверили.

— Год назад нам это было не нужно, — ответил Лёва. — А теперь нужно. И мы сделаем ещё не одну такую машину.

Он развернул карту и начал наносить на неё разведанные цели. Красные кружки — вражеские позиции. Синие линии — безопасные маршруты. Чёрные крестики — места для будущих засад.

Карта оживала.

А в углу, под керосиновой лампой, лежал следующий чертёж — набросок ракеты, способной поднять фотокамеру на парашюте. Идея, которую Лёва обдумывал последние два дня, постепенно обретала форму. «Буревестник» — значилось в углу листа.

Но это была уже другая история.

Глава 8. Картографы хаоса

Успех «Фотона-1» изменил всё.

Если раньше Лёва планировал вылазки, полагаясь на визуальные наблюдения с крыш и обрывки слухов, которые долетали до котельной через лабиринт подвалов, то теперь у него в руках оказалось то, чего не было даже у штабных офицеров на том берегу: точная, привязанная к местности карта вражеских позиций. Тридцать шесть кадров, снятых с высоты ста метров, рассказали больше, чем неделя наблюдения в бинокль.

Но сами по себе снимки были лишь сырьём. Чтобы превратить их в боевой инструмент, требовалась систематизация.

Лёва засел за работу в ту же ночь. На расчищенном от золы верстаке — бывшем столе кочегаров — он разложил всё, что у них было: карту заводского района, добытую Мишей из кабины трофейного грузовика; тридцать шесть негативов, уже высушенных и пронумерованных; лист кальки, снятый с заводского кульмана; офицерскую линейку с угломером, которая оказалась в планшете убитого немецкого лейтенанта; и простые чертёжные инструменты, спасённые из модельной мастерской.

— Аня, мне нужны твои глаза, — сказал он. — Ты лучше всех различаешь детали на негативах. Миша — ты знаешь район как свои пять пальцев. Будем накладывать снимки на карту.

Работа пошла методично, кадр за кадром. Лёва придумал систему: каждый снимок он рассматривал через лупу, диктуя Ане всё, что видел. Она записывала в тетрадь: характер объекта, предположительное назначение, координаты по сетке, которую Лёва заранее нанёс на карту. Миша, склонившись над столом, опознавал здания — даже разрушенные, даже с высоты, он помнил каждую улицу и каждый переулок этого района.

— Кадр семь, — диктовал Лёва. — Склад ГСМ, северо-восточнее элеватора. Три цистерны, замаскированы маскировочной сетью. Охрана — два пулемётных гнезда. Координаты 14-27.

— Это бывшая нефтебаза тракторного, — тут же отозвался Миша. — Там ещё подземный резервуар есть, они могли не найти. Если рванёт — полыхнёт на полквартала.

— Записываю. — Анин карандаш скрипел по бумаге. — Кадр семь: склад ГСМ, координаты 14-27, приоритет высокий.

— Кадр двенадцать. Пулемётное гнездо, второй этаж бывшего универмага. Сектор обстрела — перекрёсток Заводской и Тракторозаводской. Координаты 10-18.

— Знаю это место, — кивнул Миша. — Там витрины выбиты, они мешки с песком уложили. С фланга не подойти — простреливается всё.

— Значит, подойдём сверху. Или снизу. — Лёва сделал пометку. — Записывай: цель второго приоритета, возможность атаки через подвалы.

Они проработали до рассвета. Когда последний, тридцать шестой кадр был описан, перед ними лежала не просто карта — а настоящий тактический планшет. Тридцать шесть целей, от миномётных батарей до полевых кухонь. Восемь безопасных маршрутов, проложенных через подвалы и подземные коммуникации. Пять мест, идеально подходящих для засад. И главное — три цели первого приоритета, удар по которым мог серьёзно замедлить продвижение немцев в заводском районе.

— Это нужно передать нашим, — сказала Аня, разглядывая итоговую карту. — С такими данными они смогут накрыть артиллерией половину целей.

— Смогут, если у них есть артиллерия, — возразил Лёва. — И если у них есть снаряды. И если они поверят, что три подростка добыли эти данные. А пока — рассчитываем только на себя.

Он провёл пальцем по карте, намечая маршрут.

— Сначала — миномётная батарея у элеватора. Если мы снимем её сегодня ночью, утром плотность обстрела переправы упадёт. Наши смогут перебросить подкрепление. Потом — склад ГСМ. Это сложнее, но если получится — пожар дезориентирует их на сутки. А потом...

— А потом нам придётся уходить из этого района, — закончил Миша. — После двух таких ударов они прочешут здесь каждый метр. Если мы останемся — найдут.

Лёва кивнул. Он думал об этом уже несколько дней. Котельная была отличной базой — скрытой, укреплённой, с запасами, — но она находилась в опасной близости от немецких позиций. Чем дальше они заходили в своей диверсионной войне, тем очевиднее становилось: нужно отступать. Медленно, шаг за шагом, оставляя за собой ловушки и засады, но неумолимо двигаться к Волге.

— После склада ГСМ уходим в заводской лабиринт, — сказал он. — Цеха тракторного — это километры подземных коммуникаций, десятки укрытий, сотни мест для засад. И оттуда ближе к нашим.

— Но до этого нужно сделать ещё два запуска «Фотона», — напомнил Миша. — Снять северный сектор и подходы к тракторному. Если мы войдём туда вслепую — можем нарваться.

— Сделаем. Но сначала — миномётчики.

Ночь для вылазки выбрали безлунную. Тучи, затянувшие небо после заката, обещали дождь, и это было на руку: шум капель заглушит шаги, а пелена дождя скроет силуэты. Лёва подготовил заряд — килограмм тротила из трофейных запасов, обёрнутый в промасленную бумагу, с часовым механизмом от будильника. Задержка — двадцать минут. Достаточно, чтобы уйти, но не настолько, чтобы заряд успели найти.

— Будильник тикает, — заметила Аня, проверяя механизм. — Очень громко тикает. Если они услышат...

— Не услышат, — сказал Лёва. — Я обернул его войлоком. И потом — миномётчики не ждут гостей. Они сидят в укрытии и слушают небо. Земля для них — безопасная зона.

— Пока мы не пришли, — усмехнулся Миша.

Они вышли затемно. Маршрут пролегал через подвалы хлебозавода и дальше, по теплотрассе, которая соединяла завод с элеватором. Теплотрасса была старая, заброшенная ещё до войны, но её бетонный короб сохранился, и теперь он служил потайным ходом. Немцы о нём не знали — во всяком случае, на снимках «Фотона» входы в теплотрассу не охранялись.

Двигались гуськом, подсвечивая путь трофейными немецкими фонариками с синими светофильтрами. В бетонном коробе пахло плесенью, мазутом и ещё чем-то сладковатым, о чём Лёва старался не думать. Где-то наверху, в метре над головой, грохотали разрывы — это немецкая артиллерия продолжала методично утюжить заводские кварталы. Но здесь, внизу, было почти тихо.

Через сорок минут они добрались до выхода. От него до миномётной позиции оставалось метров пятьдесят — пустырь, заваленный обломками, бывший когда-то сквером. Миша осторожно выглянул наружу.

— Вижу цель, — прошептал он. — Четыре миномёта, все в укрытии из мешков. Расчёт — человек восемь. Курят. Часового не вижу.

— Часовой должен быть, — возразил Лёва. — Смотри правее, за трубой.

Миша перевёл взгляд и кивнул.

— Есть. Один, сидит на ящике. Смотрит в другую сторону.

Лёва прикинул дистанцию. Пятьдесят метров — далековато для броска, даже для такого компактного заряда, как у них. Придётся подобраться ближе.

— Я пойду, — сказал он. — Один. Если что — отвлеките часового.

— Чем? — спросила Аня.

— Брось камень в противоположную сторону. Немцы — народ дисциплинированный, они на шум реагируют.

Лёва снял сапоги — уцелевшие отцовские, на размер больше, — и двинулся босиком через пустырь. Камни впивались в ступни, битое стекло хрустело под ногами, но он не обращал внимания. Каждый шаг он выверял, как операцию на токарном станке: сначала опора, потом вес, потом следующий шаг. Двадцать метров. Тридцать. Сорок.

Часовой за трубой зевнул, потянулся, но не обернулся. Лёва замер, вжавшись в груду кирпича. Подождал. Часовой закурил новую сигарету.

Ещё десять метров. Теперь он был уже вплотную к миномётной позиции — настолько близко, что слышал обрывки разговора. Немцы обсуждали что-то про увольнительные и про погоду в Баварии. Война войной, а люди оставались людьми.

Лёва установил заряд в трещине между бетонными блоками, в трёх метрах от центрального миномёта. Завёл будильник — стрелка поползла по циферблату. Двадцать минут. Обернул механизм ещё одним слоем войлока, чтобы заглушить тиканье, и замаскировал свёрток обломками штукатурки.

Обратный путь занял пять минут. Когда он спустился в теплотрассу, Аня выдохнула:

— Я думала, у меня сердце остановится.

— Рано расслабляться, — ответил Лёва, натягивая сапоги. — У нас двадцать минут, чтобы уйти на безопасное расстояние. Бегом.

Они бежали по бетонному коробу, согнувшись, натыкаясь на трубы и скобы. Пятнадцать минут. Десять. Пять. Когда до котельной оставалось метров сто, сзади донёсся гулкий удар, усиленный отражением от стен теплотрассы. Затем ещё один — это сдетонировали миномётные мины. И ещё — это рванули ящики с боеприпасами, сложенные рядом с позицией.

Земля дрогнула. С потолка теплотрассы посыпалась бетонная крошка.

— Попадание, — констатировал Лёва. — Четыре миномёта минус. Утром переправа вздохнёт свободнее.

В котельной они молча разошлись по своим углам. Миша, всё ещё на адреналине, не мог усидеть и начал прикидывать чертёж следующей авиамодели — более лёгкой, с увеличенной дальностью. Аня пересчитывала оставшиеся запасы тротила и бикфордова шнура. Лёва сидел над картой, нанося новые пометки.

Миномётная батарея была уничтожена. Но впереди были ещё десятки целей — склад ГСМ, пулемётные гнёзда, штабная машина. И каждая требовала своего подхода, своей тактики, своего механизма.

Он достал чистый лист бумаги и начал новый чертёж. На этот раз — не планер. На этот раз — ракета, способная доставить заряд туда, куда не добраться пешком. «Буревестник» — вывел он в углу.

Если расчёты верны, через несколько дней у них будет оружие, которого нет ни у одной армии мира.

Глава 9. Заводской лабиринт

Через два дня после уничтожения миномётной батареи немцы начали прочёсывание.

Лёва наблюдал за этим с крыши цеха №3 — своего постоянного наблюдательного пункта. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь дымовую завесу, он видел, как цепи немецкой пехоты методично, квартал за кварталом, проходят через руины. Они не просто шли — они обыскивали каждый подвал, каждую воронку, каждый закоулок. За пехотой двигались сапёры с миноискателями. За сапёрами — огнемётчики. А над всем этим, стрекоча двигателями, висели два лёгких разведчика «Физелер-Шторьх», высматривая малейшее движение.

— Прочёсывание, — сказал Лёва, спустившись в котельную. — Идут от элеватора в нашу сторону. К вечеру будут здесь.

— Нас ищут? — спросила Аня.

— Не нас конкретно. Они ищут любых партизан. После водокачки, после турелей, после миномётной батареи они поняли, что в этом районе кто-то действует. Теперь хотят выжечь всё живое.

Миша оторвался от очередного чертежа — он рассчитывал новую модель с увеличенным килем — и спросил:

— Что будем делать?

— Уходить. Сегодня же. В заводской лабиринт.

Лёва развернул карту и показал маршрут. Тракторный завод — гигантский комплекс цехов, складов, котельных и подземных коммуникаций — находился в двух километрах восточнее, ближе к Волге. После августовских бомбардировок он превратился в трёхмерный лабиринт из обрушенных перекрытий, подземных тоннелей и полузатопленных подвалов. Для немцев это был ад: танки там не проходили, авиация не могла бомбить прицельно, а пехота терялась в бесконечных переходах. Для тех, кто знал завод изнутри, — наоборот, идеальное убежище.

— Мы с Мишей облазили эти цеха вдоль и поперёк, когда занимались в модельном кружке, — сказал Лёва. — Я знаю там каждый подвал, каждую вентиляционную шахту, каждый запасной выход. Для нас это не лабиринт, а дом.

— А для немцев? — спросила Аня.

— Для немцев это будет ловушка. Мы оставим им подарки. Много подарков.

Сборы заняли четыре часа. Всё, что они накопили за две недели войны, нужно было рассортировать и упаковать так, чтобы можно было унести за один рейс. Тротил, гранаты, патроны — это брали в первую очередь. Инструменты и материалы для моделей — во вторую. Фотоаппарат, плёнки, карты — это Лёва нёс лично, в противогазной сумке, обёрнутой в промасленную ткань. Всё, что нельзя было унести, — старый тигель, обломки труб, ржавые рессоры — минировали.

Отдельной строкой прошёл вопрос провианта. Еды у них было немного, но она была — и бросать её никто не собирался. Ещё в первую неделю, обследуя развалины заводской столовой, Миша обнаружил чудом уцелевший подвал с запасами: три ящика красноармейских консервов — тушёнка, гречневая каша с мясом, какие-то овощные в жестяных банках без этикеток. К этому добавился мешок ржаных сухарей — каменных, но съедобных, если размочить в воде, — и килограммовая пачка соли в промасленной бумаге. Отдельно, уже как трофей, шли пять банок немецкого мясного паштета, найденные в том самом грузовике с боеприпасами, и две фляги с эрзац-кофе.

— Грузим в первую очередь, — сказала Аня, укладывая консервы в брезентовый мешок. — Нам ещё жить и воевать. Голодный солдат — плохой солдат.

— А готовить где будем? — спросил Миша, прикидывая вес мешка.

— В подземном цеху. Там должен быть тигель для разогрева масла. Если прочистить — можно греть еду. Без дыма, без запаха наружу. Вентиляция вытянет.

— Если немцы не найдут тигель, — добавил Лёва.

— Найдут — новый соорудим, — отрезала Аня. — Консервы, сухари, соль. Всё учтено. Двигаем.

— Если сунутся в котельную — пусть получат на прощание, — сказал Миша, устанавливая последнюю растяжку у входного люка.

Аня готовила дымовые завесы. За два дня она сумела увеличить время горения своих шашек почти до минуты, добавив в смесь парафин, найденный на складе химреактивов. Четыре такие шашки, расставленные по маршруту отхода, могли создать плотную белую стену и прикрыть их от огня.

— Готовы, — сказала она, укладывая шашки в сумку.

— Тогда выходим. До темноты нужно добраться до главного корпуса тракторного. Там есть подземный цех — бывший сборочный, — о котором немцы точно не знают. Оттуда будем действовать дальше.

Они вышли в сумерках, когда дым над городом стал из серого багровым. Маршрут лежал через овраг, мимо водокачки, затем по разбитой эстакаде и дальше — через пустырь, отделявший жилые кварталы от заводской зоны. Семьсот метров. По мирному времени — десять минут пешком. Сейчас — два часа скрытного передвижения.

Первую дымовую шашку пришлось использовать уже на пустыре. Немецкий патруль, появившийся из-за руин бывшего универмага, заметил движение, и пулемётная очередь вспорола землю в нескольких метрах от Миши. Аня рванула кольцо — простая проволочная чека, выдернутая из трубки с запалом, — и швырнула шашку перед собой. Через три секунды повалил густой белый дым, заволакивая пустырь. Пулемётчик дал ещё одну очередь наугад, но пули прошли выше.

— Бегом! — крикнул Лёва.

Они проскочили пустырь под прикрытием дыма и нырнули в пролом заводской стены. Здесь начинался лабиринт.

Тракторный завод встретил их запахом ржавчины и мазута. Внутри было темно, хоть глаз выколи — свет проникал только через пробоины в перекрытиях, — но Лёва ориентировался по памяти. Налево — старый инструментальный цех, прямо — главный конвейер, направо — лестница в подземный уровень. Каждый поворот, каждая дверь, каждый люк были ему знакомы.

— Сюда, — сказал он, открывая неприметную дверь в торце коридора.

За дверью обнаружилась винтовая лестница, уходящая глубоко вниз. Когда-то по ней спускались рабочие, обслуживавшие подземные компрессоры. Теперь она вела в убежище.

Подземный цех представлял собой огромное помещение — метров пятьдесят в длину и двадцать в ширину, — залитое бетоном и разделённое колоннами. Вдоль стен тянулись остатки конвейерных линий. Под потолком, на высоте метров семи, проходили толстые трубы вентиляции. А главное — здесь было четыре выхода: два на поверхность, в разные концы заводского двора, и два в подземные коммуникации, ведущие к Волге.

— Рай, — выдохнул Миша, оглядывая помещение. — Места — в десять раз больше, чем в котельной. Можно хоть три планера собирать.

— И ракеты, — добавил Лёва. — «Буревестник» потребует места для испытаний. Здесь мы сможем построить стенд.

Аня, не теряя времени, уже обследовала помещение на предмет утечек газа и состояния вентиляции. Вентиляция работала — через шахты тянуло слабым сквозняком, — и это было хорошим знаком.

— Газовых труб нет, — доложила она. — Можно разводить огонь в закрытом тигле. Вода — в подземном резервуаре, я видела насос. Если он работает, у нас будет вода.

— Насос ручной, — сказал Миша. — Помню его. Двадцать качков — ведро. Жить можно.

Аня тем временем уже обустраивала бытовой угол. В углу, за старой конвейерной лентой, она расчистила место для готовки: тигель, который она упоминала, действительно оказался здесь — стальной, с толстыми стенками, вмазанный в кирпичную кладку. Рядом, на полке из рифлёного железа, она разложила их продовольственные запасы: три ящика консервов, мешок сухарей, соль в промасленном пакете, трофейные банки с паштетом.

— Две банки на день, — сказала она, пересчитывая жестянки. — Если растягивать — можно на неделю. Сухари — ещё на пару недель, если не заплесневеют. Вода есть. Не курорт, но жить можно.

— До Волги доберёмся — там наши накормят, — ответил Миша. — А пока — война спишет.

Первую ночь на новой базе они потратили на обустройство. Расставили ящики, разложили инструменты, оборудовали фотолабораторию в дальнем углу за колоннами, где было легче всего обеспечить светомаскировку. Лёва выбрал место для чертёжного стола — плоскую бетонную плиту, освещённую через узкую щель в перекрытии. Сюда он перенёс все свои расчёты.

А потом, когда база была оборудована, он достал чертёж, над которым работал последние дни.

«Буревестник».

Это была ракета — не игрушечная, не модель, а настоящий реактивный снаряд. Корпус — из обрезка водопроводной трубы. Топливо — смесь из пороха, добытого из винтовочных патронов, и алюминиевой пудры, которую Аня нашла на химскладе. Сопло — выточенное из стальной болванки на ручном токарном станке, который Миша обнаружил в инструментальном цехе. Полезная нагрузка — не взрывчатка, а фотокапсула: маленькая камера, которая на пике траектории выбрасывается из корпуса и спускается на парашюте, снимая местность с высоты двухсот-трёхсот метров.

— Это сложнее, чем планер, — сказал Лёва, раскладывая чертёж. — Намного сложнее. Ракета должна взлететь вертикально, продержаться в воздухе достаточно долго, чтобы набрать высоту, потом — выбросить капсулу, и чтобы капсула не разбилась при падении. И всё это — без электроники, без гироскопов, на чистой механике.

— Как ты хочешь выбросить капсулу? — спросил Миша, вглядываясь в чертёж.

— Вышибной заряд. Маленький пороховой заряд в верхней части корпуса, который поджигается от основного топлива, когда оно догорает. Время горения я рассчитал: примерно три секунды. За это время ракета набирает высоту. Потом топливо кончается, пламя доходит до вышибного заряда, он срабатывает и выталкивает капсулу. Капсула вылетает, парашют раскрывается от набегающего потока. И камера снимает.

— А если парашют не раскроется? — спросила Аня.

— Раскроется. Я использую шёлк с немецкого парашюта, который мы нашли у грузовика. Он лёгкий и прочный. А механизм раскрытия — пружинный, от старого зонтика. Пружина выбрасывает купол, как только капсула отделяется от ракеты.

Миша потёр подбородок, просчитывая что-то в уме.

— А стабилизация? Ракета без стабилизаторов начнёт кувыркаться.

— Оперение. Три стабилизатора из жести, закреплённые под углом, чтобы придать вращение. Вращение стабилизирует, как у пули. Я уже сделал пробный образец.

Лёва достал из ящика макет ракеты — уменьшенную версию, собранную из обрезков. Она была грубой, неказистой, но пропорции были выдержаны точно по расчётам.

— Завтра начнём строить настоящую, — сказал он. — Но сначала — ещё один запуск «Фотона». Нам нужно снять северную часть завода, чтобы знать, где у них посты, а где — слепые зоны. «Буревестник» — это не игрушка. Если он упадёт к немцам, они поймут, что у нас есть ракетная техника, и начнут охоту по-настоящему.

— Значит, не упадёт, — сказала Аня.

Она уже раскладывала на верстаке компоненты для нового, более чувствительного воспламенителя. Её химические познания за эти дни выросли в разы — от лабораторных опытов до боевых рецептур. Магний, марганцовка, алюминиевая пудра, сера — она научилась смешивать их в пропорциях, дающих максимальную температуру и минимальное время воспламенения. Для «Буревестника» требовалась смесь, которая загорится мгновенно и даст ровную, мощную тягу.

— Я сделаю, — сказала она. — Дайте мне два дня.

Лёва кивнул. Он знал: если Аня сказала «сделаю», значит, сделает.

Они разошлись по углам — каждый к своей работе. Миша колдовал над «Фотоном», готовя его к завтрашнему запуску. Аня смешивала реактивы в стеклянной банке, замеряя пропорции с аптекарской точностью. Лёва сидел над чертежом, просчитывая траекторию, тягу, время горения и точку отделения капсулы.

Вокруг, за стенами подземного цеха, грохотала война. Но здесь, в лабиринте, она казалась далёкой, почти нереальной. Здесь были только расчёты, чертежи и холодная инженерная логика, превращавшая груду металлолома в оружие.

Завтра они снова поднимут «Фотон» в небо.

А через два дня — если всё получится — в небо уйдёт «Буревестник».

Глава 10. «Буревестник»

На постройку «Буревестника» ушло три дня.

Трое суток Лёва, Миша и Аня почти не спали. Подземный цех тракторного завода, ещё недавно казавшийся пустым и гулким, превратился в мастерскую, лабораторию и сборочный полигон одновременно. Керосиновые лампы горели круглые сутки, отбрасывая на бетонные стены пляшущие тени. В углах громоздились заготовки: обрезки водопроводных труб, листы жести, мотки проволоки, стеклянные банки с химикатами. В центре, на деревянных козлах, покоился главный проект — ракета, которой ещё не знала ни одна армия мира.

Лёва начал с корпуса. Обрезок водопроводной трубы длиной в метр и диаметром восемьдесят миллиметров он выбрал лично, обойдя полдюжины разрушенных цехов. Труба должна была быть идеально прямой, без вмятин и трещин — любой дефект грозил разрывом при старте. Он проверял её на просвет, заглядывая внутрь, прокатывал по ровному полу, вымерял штангенциркулем, спасённым из инструментального цеха. Когда труба наконец была отобрана, он выточил на ручном станке две заглушки — верхнюю и нижнюю, — нарезав резьбу вручную, метчиком, который Миша нашёл в слесарной мастерской. Работа была ювелирная: резьба должна была держать давление пороховых газов, не срываясь и не пропуская пламя.

Сопло стало отдельной задачей. Лёва выточил его из стальной болванки — коническое, с расширяющимся раструбом, рассчитанным по примитивной, но рабочей формуле, которую он вывел сам, опираясь на школьный курс физики и интуицию. Сопло вкручивалось в нижнюю заглушку на тугой резьбе и фиксировалось стопорным винтом. Внутренний диаметр критического сечения — двадцать миллиметров — он выверил с точностью до десятых долей, понимая, что именно здесь решается судьба всего проекта: слишком узкое сопло — разорвёт корпус, слишком широкое — не даст тяги.

Пока Лёва возился с механикой, Аня колдовала над топливом. Это была самая опасная часть работы. Порох, добытый из винтовочных патронов, она измельчала в мелкую крошку, просеивала через сито и смешивала с алюминиевой пудрой в пропорции семьдесят на тридцать. Смесь получалась летучая, малейшая искра могла превратить лабораторию в огненный шар. Аня работала в дальнем углу цеха, за стальной переборкой, в брезентовых рукавицах и с мокрой тряпкой на лице. Она взвешивала каждый грамм на аптекарских весах, которые нашла в заводском медпункте, и записывала пропорции в тетрадь аккуратным, почти школьным почерком.

— Семьдесят граммов на заряд, — сказала она, высыпая готовую смесь в бумажный патрон. — Три заряда на ракету. Первый — стартовый, горит две секунды. Второй — маршевый, горит ещё секунду. Третий — вышибной, срабатывает, когда прогорают первые два. Итого три секунды управляемого полёта. Расчётная высота — двести пятьдесят метров.

— А если третий не сработает? — спросил Миша. — Капсула не выбросится, и мы потеряем и ракету, и снимки.

— Сработает, — ответила Аня. — Я проложила огнепроводный шнур внутри заряда. Когда пламя доходит до шнура, он горит ровно секунду и поджигает вышибной заряд. Всё рассчитано.

Миша, в свою очередь, строил фотокапсулу. Это был цилиндр из тонкой жести, внутри которого помещался маленький фотоаппарат — тот самый «ФЭД», только ещё сильнее облегчённый и упрощённый. Объектив смотрел вниз через отверстие в дне капсулы. Затвор — простейший, пружинный, с одной скоростью. Плёнка — шестнадцать кадров. Парашютный отсек находился над камерой: шёлковый купол от немецкого десантного парашюта, уложенный вокруг центрального стержня, и пружинный механизм, выталкивающий купол наружу в момент отделения капсулы от ракеты.

— Пружина от старого дивана, — сказал Миша, демонстрируя механизм. — Я её в бытовке нашёл, там рабочие отдыхали. Сжимается туго, выбрасывает купол за десятую долю секунды. Главное — чтобы стропы не запутались.

— А если запутаются? — спросил Лёва.

— Не запутаются. Я их шёлковой нитью прошил, каждая стропа в своём канале. Как в настоящем парашюте. — Миша говорил спокойно, но видно было, что он гордится своей работой.

Сборка ракеты заняла третий день. Они соединили корпус с соплом, зарядили топливные патроны, установили фотокапсулу в верхней части, закрепили парашютный отсек. Стабилизаторы — три треугольных крыла из жести, закреплённые под углом в пять градусов к оси, — были прикручены к нижней части корпуса. Миша выверил их с точностью до миллиметра: малейший перекос — и ракету закрутит в штопор. Верхушку корпуса увенчал деревянный обтекатель, выточенный на станке и покрытый лаком для обтекаемости.

— Вес? — спросил Лёва.

— Четыре килограмма, — ответила Аня, сверившись с записями. — Из них семьсот граммов — топливо. Тяговооружённость — два к одному. Должна взлететь.

— «Должна» — это не ответ, — пробормотал Лёва.

— Другого ответа у нас нет, — сказала Аня. — Расчёты верны. Остальное покажет испытание.

Испытание назначили на четвёртое утро. Для запуска требовалось открытое пространство, но такое, где их не заметят. Миша предложил площадку между третьим и четвёртым цехами тракторного — бывший заводской двор, заваленный обломками настолько, что туда не совались даже немецкие патрули. В центре двора имелся бетонный пятачок, расчищенный взрывной волной, — идеальная стартовая площадка.

В четыре утра они были на месте. Темнота ещё держалась, но на востоке уже серело. Лёва установил пусковую трубу — обрезок стальной водопроводной магистрали, врытый под углом в семьдесят градусов, — и закрепил её камнями. Миша вложил в трубу деревянные направляющие, чтобы ракета не тёрлась о металл при старте. Аня подсоединила запальный шнур — длинный бикфордов шнур, обмазанный её фирменной зажигательной смесью, — и вывела его за укрытие.

«Буревестник» установили в пусковую трубу. Четыре килограмма стали, жести, пороха и шёлка, готовые взмыть в небо — или взорваться на старте.

— Отходим за стену, — скомандовал Лёва.

Они спрятались за массивной бетонной опорой рухнувшего перекрытия. Оттуда открывался вид на стартовую площадку и на небо над ней, уже начавшее светлеть. Лёва взял в руки запальный шнур и чиркнул зажигалкой — трофейной, немецкой, с гравировкой какого-то полка.

— Всем пригнуться. Если рванёт на старте — осколки полетят во все стороны.

— Рванёт — не рванёт, — проворчал Миша. — Запускай уже.

Лёва поджёг шнур. Огонёк побежал по нему, оставляя тонкую струйку серого дыма. Десять метров шнура — десять секунд до старта. Он считал про себя: раз, два, три...

На восьмой секунде огонь добежал до ракеты. Снизу, из сопла, вырвался сноп яркого, почти белого пламени. Ракета дёрнулась в направляющих, заскрежетала металлом о дерево — и ушла вверх. Это было не плавное, постепенное движение, как у планера, а резкий, яростный рывок, от которого дрогнула земля. Огненный столб ударил из сопла в бетон, разбросав мелкие камни, и ракета, оставляя за собой дымный след, понеслась в небо.

— Пошла! — заорал Миша. — Пошла, родимая!

Одна секунда. Ракета прочертила дугу над заводским двором, набирая высоту. Пламя из сопла било ровно, без перебоев. Две секунды. Корпус начал вращаться вокруг оси — стабилизаторы работали, придавая снаряду устойчивость. Три секунды. Топливо кончилось, пламя погасло. Но ракета ещё шла вверх по инерции, как камень, брошенный гигантской рукой.

А потом в небе что-то хлопнуло — негромко, словно пробка вылетела из бутылки. Это сработал вышибной заряд. От головной части ракеты отделилась маленькая точка и полетела в сторону, кувыркаясь. Прошла секунда, другая — и над точкой раскрылся купол парашюта, белый, почти невидимый на фоне дымного неба. Капсула начала медленно снижаться, покачиваясь на стропах.

— Парашют раскрылся! — крикнула Аня.

— Вижу. Миша, запоминай место приземления! Ориентир — труба четвёртого цеха, левее на двадцать метров.

— Запомнил.

Ракета тем временем, лишившись капсулы, ушла в беспорядочное падение и скрылась где-то за руинами. Глухой удар донёсся через несколько секунд. Но это было уже неважно — главная часть миссии выполнила свою задачу.

Капсула опускалась долго, минуты полторы. Парашют работал идеально — купол держал форму, стропы не путались. В какой-то момент порыв ветра отнёс её в сторону, но Миша, не отрываясь, следил за траекторией. Когда белый купол скрылся за крышей инструментального цеха, он сорвался с места.

— Я за ней.

— Осторожно, — бросил Лёва. — Там могут быть патрули.

— Не будет там патрулей. Они в это время у элеватора.

Миша исчез в руинах. Лёва и Аня остались у стены, глядя в небо, где только что прошла их ракета. Дымный след ещё висел в воздухе, медленно рассеиваясь. И его наверняка заметили.

— Немцы видели, — сказала Аня. — Они не могли не заметить. Ракета в небе над Сталинградом — это событие.

— Видели, — согласился Лёва. — Но что они подумают? Что красноармейцы запустили сигнальную ракету? Что взорвался склад боеприпасов? Им и в голову не придёт, что три подростка построили разведывательную ракету. Пока не придёт — у нас есть время.

Через полчаса вернулся Миша. Он шёл быстрым шагом, прижимая к груди жестяной цилиндр. Капсула была помята при посадке — она ударилась о кирпичную стену, — но корпус фотоаппарата выдержал удар. Объектив не пострадал. Плёнка внутри была цела.

— Доставай, — сказал он, протягивая капсулу Лёве.

В фотолаборатории, при красном свете, Лёва проявил плёнку. Шестнадцать кадров. Первый кадр — размытое изображение стартовой площадки. Второй — заводской двор с высоты. Третий, четвёртый, пятый — панорама разрушенных цехов. На шестом кадре Лёва замер.

— Смотрите.

На снимке был виден тот самый сектор, который они не могли разглядеть ни с крыш, ни с «Фотона»: северная часть завода, где располагались немецкие позиции. Чётко просматривались артиллерийские батареи у главного корпуса, три танка в капонирах, скопление грузовиков у бывшей проходной. И ещё кое-что: в дальнем углу кадра, почти на границе снимка, виднелся ряд цистерн. Склад горючего.

— Ещё один склад ГСМ, — сказала Аня. — Если мы его подожжём...

— ...то пожар будет видно с того берега Волги, — закончил Лёва. — И наши поймут, где немцы заправляют технику. Это координаты для артиллерии.

— Но сначала до них нужно добраться, — напомнил Миша. — Склад за линией патрулей. Туда пешком не пройти.

— Значит, не пешком, — ответил Лёва. — У нас есть ракета. И у нас есть зажигательная смесь.

Он посмотрел на пусковую трубу, которая всё ещё стояла во дворе, и на чертёж, лежащий на столе. «Буревестник» сработал. Теперь нужно было сделать следующий шаг: превратить разведывательную ракету в ударную.

— «Буревестник-2», — сказал он. — Завтра начнём проектирование. Но сначала — отметим удачный запуск.

— Чем отметим? — спросила Аня.

— Тушёнкой, — ответил Лёва. — Мы это заслужили.

И впервые за много дней он позволил себе улыбнуться. Не хищно, не холодно — а просто, по-человечески. Потому что сегодня они построили машину, которая летает, снимает и возвращается. Машину, которой не было ни у кого в мире. И это было только начало.

Глава 11. Воздушная диверсия

Утренний воздух дрожал от близких разрывов. Где-то западнее тракторного завода немецкая артиллерия начала очередной огневой налёт, и глухие удары волнами накатывали на руины, осыпая кирпичную крошку с уцелевших стен. В подземном цехе, однако, было тихо — настолько, насколько вообще могло быть тихо в осаждённом городе. Лёва сидел над картой и в сотый раз перепроверял расчёты.

Идея воздушной диверсии родилась сразу после триумфа «Буревестника». Снимки, добытые ракетой, показывали не просто скопление цистерн — они открывали целую сеть немецких тыловых объектов в северной части завода. Склад горючего, три грузовика под брезентом, штабная землянка с антенной и, что самое важное, склад боеприпасов. Тот самый, который они засекли ещё на первых снимках «Фотона», но теперь — с точными координатами и привязкой к местности. Если ударить по нему, эффект будет стратегическим: детонация уничтожит не только снаряды, но и значительный участок обороны.

— «Фотон» может нести груз до килограмма, — сказал Лёва, откладывая линейку. — Ты сам говорил, когда мы его испытывали.

— Говорил, — кивнул Миша. — Но одно дело — таймер и фотокамера, другое — взрывчатка. Вес распределён иначе, балансировка изменится. И сброс надо сделать так, чтобы не закувыркался.

— Значит, будем строить не просто носитель, а специальный бомбардировочный вариант. «Бомбер-1».

Миша принялся за планер в тот же день. За основу он взял проверенную схему «Фотона»: высокоплан с метровым размахом, усиленный фюзеляж, резиномотор на четыреста оборотов. Но вместо фотокамеры под центропланом теперь размещалась бомбовая кассета — лёгкий фанерный контейнер, разделённый на три ячейки. В каждую укладывалась ручная граната М-24, закреплённая так, чтобы не болтаться при вибрации.

Сбросовый механизм стал отдельной инженерной задачей. Лёва спроектировал его на основе будильничного таймера, соединённого с простейшим замком. В нужный момент анкер освобождал подпружиненный штифт, штифт выдёргивал чеку из замка, и днище кассеты распахивалось под собственным весом. Гранаты вываливались одновременно — связка из трёх штук, стянутая изолентой для гарантированного подрыва. Замедлители гранат — четыре с половиной секунды — начинали отсчёт в момент отделения от планера. За это время аппарат успевал уйти на безопасное расстояние.

— А если гранаты застрянут? — спросила Аня. — Если кассета заклинит, он так и упадёт с грузом. И взорвётся неизвестно где.

— Я сделал толкатель, — Лёва показал на чертёж. — Пластинчатая пружина от старого будильника. Когда замок открывается, она с силой выталкивает связку вниз. Даже если застрянет — пружина пробьёт.

— А управление? — Миша прищурился, глядя на схему. — Мы же не можем вести его по радио. Как он попадёт в цель?

— Рассчитаем курс заранее. Ветер сегодня северо-западный, два метра в секунду. Если запустить его с крыши сборочного цеха, он пролетит над позициями по дуге. Сброс зададим на сорок пятую секунду — как раз когда он будет над складом. Автопилот тот же, что на «Фотоне»: после сброса разворачивается и возвращается. Если повезёт — вернём модель. Если нет — главное, чтобы сработали гранаты.

Сборка заняла сутки. Миша, работая при свете керосиновой лампы, усилил крылья дополнительным слоем шпона — чтобы выдержали перегрузку при резком взлёте с грузом. Аня подготовила три гранаты, лично проверив каждый запал. Лёва настраивал таймер, раз за разом запуская его на пустом стенде: сорок пять секунд, сброс, разворот. Дважды пружина заедала, и он менял штифт, пока механизм не заработал как часы.

К утру второго дня «Бомбер-1» стоял на стартовой площадке — той же, что и «Буревестник». Только теперь вместо пусковой трубы была фанерная катапульта, собранная из обломков конвейерной ленты и куска автомобильной рессоры. Рессора, взведённая рычагом, придавала планеру начальный импульс, экономя драгоценные секунды резиномотора.

— Цель — квадрат 14-31, — напомнил Лёва. — Склад боеприпасов за четвёртым цехом. Ориентир — труба котельной, она будет прямо по курсу. Сброс через сорок пять секунд после старта.

— Если ветер не изменится, — добавил Миша. — Если изменится — уйдёт левее, и тогда мы просто покидаем гранаты в пустоту.

— Значит, будем надеяться, что не изменится.

Аня зарядила кассету, проверила крепления и отошла за укрытие. Миша в последний раз осмотрел планер, проверил натяжение резиномотора и зафиксировал стопор автопилота. Лёва взвёл таймер на сорок пять секунд и защёлкнул замок кассеты. Теперь оставалось только запустить.

— Готов?

— Готов.

— Запускаю.

Рессора с лязгом распрямилась, и «Бомбер-1» ушёл в воздух. Пропеллер зажужжал, планер клюнул носом, но тут же выровнялся и начал набирать высоту. Миша, не отрываясь, следил за ним в самодельный бинокль.

— Идёт ровно. Десять секунд. Высота метров сорок. Курс на трубу.

— Ветер? — спросил Лёва.

— Пока стабильно. Сноса почти нет.

Планер прошёл над руинами сборочного цеха, пересёк линию бывшей узкоколейки и скрылся за корпусом четвёртого цеха. Теперь они не видели его — только слышали удаляющееся жужжание резиномотора. Миша считал секунды по часам: двадцать, тридцать, сорок...

На сорок пятой секунде жужжание смолкло. А потом — тишина. Долгая, тягучая, в течение которой Лёва успел досчитать до пяти и начать сомневаться. А затем земля дрогнула.

Грохот пришёл не сразу — сначала вспышка, яркая даже сквозь стены цеха, потом ударная волна, которая пронеслась по коридорам, поднимая пыль и выбивая уцелевшие стёкла. И только потом — звук, низкий, рвущий барабанные перепонки гул детонации, за которым последовали вторичные взрывы. Склад рвался несколько минут, выбрасывая в небо клубы чёрного дыма и огненные языки.

— Попадание, — выдохнула Аня. — Чистое попадание.

Миша опустил бинокль. Лицо у него было бледное, но глаза горели тем самым азартным огнём, который появлялся всякий раз после удачного запуска.

— Три гранаты. И такой эффект. Представляете, сколько у них там лежало?

— Уже не лежит, — отозвался Лёва. — Теперь там воронка диаметром с футбольное поле. Отходим. Через час здесь будут все их патрули.

— А планер?

— Чёрт с ним, с планером. Если уцелел — найдём потом. Если нет — построим новый.

Они быстро собрали пусковую катапульту — разбирать её не стали, просто завалили обломками — и ушли под землю. В подземном цехе Аня сразу разожгла тигель и поставила греть воду в консервной банке. Сухари и тушёнка — их обычный рацион — показались в этот раз почти праздничным угощением.

— За «Бомбер», — сказал Миша, поднимая кружку с кипятком. — Жаль, не вернулся. Хорошая была модель.

— Хорошая, — согласился Лёва. — Но теперь у нас есть технология. Мы можем повторить. Можем построить ещё один носитель, можем доработать «Буревестник» под боевую часть. Главное — мы доказали, что воздушная диверсия работает. Три подростка с фанерой и резиномотором уничтожили склад боеприпасов. Если это не победа, я не знаю, что такое победа.

— Это победа, — сказала Аня. — Но теперь они начнут искать нас всерьёз. После такого — не просто прочёсывание. Они поймут, что в руинах действует кто-то организованный. Могут подтянуть собак, прожекторы, даже авиацию.

— Значит, будем готовы, — ответил Лёва.

Он подошёл к верстаку, где лежали новые чертежи. Идея, которая зрела у него в голове последние дни, наконец обрела форму на бумаге. Это был не планер и не ракета. Это была система автоматических огневых точек — усовершенствованные турели, которые можно расставлять на пути немецких патрулей. Много турелей, целая сеть, соединённая растяжками так, чтобы срабатывать перекрёстно. «Турели Mk. II» — было выведено в углу чертежа.

— Сначала мы их ослепили, — сказал он. — Теперь — ударили с воздуха. Следующий шаг — заставить их бояться каждого угла.

— И для этого нам понадобится много тротила, — заметила Аня. — А тротил кончается.

— Значит, завтра идём на вылазку, — ответил Миша. — Я видел немецкий грузовик у пятого цеха. Если повезёт — пополним запасы.

Лёва кивнул и склонился над чертежом. За стенами цеха гремели взрывы — это догорал уничтоженный склад. В небе над заводом поднимался столб чёрного дыма, видимый, наверное, с самого берега Волги.

«Бомбер-1» выполнил свою задачу.

Теперь предстояло готовиться к новому этапу войны.

Глава 12. Грузовик-приманка

Уничтожение склада боеприпасов всколыхнуло немецкий гарнизон.

И обзорной, оборудованной Лёвой на верхнем ярусе сборочного цеха, было видно, как меняется ритм вражеской активности. Если раньше патрули ходили размеренно, с интервалом в два-три часа, то теперь движение не прекращалось ни на минуту. Солдаты прочёсывали руины цепями, простукивали стены, выставляли дополнительные посты на перекрёстках. В небе над заводом постоянно висел «Физелер-Шторьх», высматривая малейшее движение. А к вечеру второго дня к проходной тракторного подтянулись грузовики с полевой жандармерией — значит, искали уже не просто партизан, а организованную группу.

— Прижимают, — сказал Лёва, спустившись в подземный цех. — Если будем сидеть на месте, через пару дней вычислят. Нужен отвлекающий манёвр. Что-то настолько громкое и заметное, чтобы они решили, будто основные силы партизан — в другом квадрате.

— У нас остался грузовик, — напомнила Аня.

Лёва поднял глаза от карты. Действительно: трофейный «Опель-Блиц», который они обнаружили в первые дни войны, всё ещё стоял у восточной проходной, где они его и бросили, забрав содержимое кузова. Сам кузов был пуст, но машина оставалась на ходу — Миша проверял двигатель, когда они перетаскивали ящики. Бензина в баке почти не было, но это не имело значения: ехать на нём никто не собирался.

— Грузовик, — повторил Лёва, и в его глазах зажёгся знакомый огонёк инженерного азарта. — Пустой грузовик. Стоит на виду. Немцы его уже наверняка засекли, но не трогали — думали, это их машина, брошенная после бомбёжки. Что, если мы превратим его в приманку?

— Взрывчатка? — спросил Миша.

— Не просто взрывчатка. Ловушка с секретом. Мы сделаем так, чтобы на неё клюнул целый отряд.

План родился за полчаса. Лёва набросал схему на обороте старой заводской ведомости. «Опель-Блиц» стоял в узком проулке между двумя рухнувшими цехами — идеальном месте для засады. Проулок был достаточно широк, чтобы вместить взвод пехоты, но достаточно узок, чтобы взрывная волна отразилась от стен и усилилась многократно. Грузовик предстояло начинить остатками тротила — у них оставалось около пяти килограммов — и обложить осколочной начинкой: гвоздями, обрезками арматуры, кусками чугунного литья.

— Просто поджечь бикфордов шнур — не годится, — объяснял Лёва. — Они должны активировать ловушку сами. Мы сделаем многослойную систему. Первый слой — растяжки вокруг грузовика. Сработают, если попытаются подойти. Второй слой — провод под капотом. Если попытаются завести двигатель — замыкание, искра, детонация. Третий слой — часовой механизм. Если никто не тронет машину до рассвета, она всё равно взорвётся, и взрыв будет таким, что его услышат на том берегу.

— А если они просто пройдут мимо? — спросила Аня. — Увидят, что кузов пуст, и не станут связываться?

— Тогда мы поможем им заинтересоваться, — ответил Миша. — Оставим в кабине что-нибудь ценное. Карту, планшет, немецкий офицерский пистолет. Они увидят — захотят забрать.

— У нас есть такой пистолет?

— Есть, — Лёва достал из ящика «Вальтер П-38», снятый с убитого водителя ещё в первый день. — Патронов к нему нет, так что для боя он бесполезен. А для приманки — в самый раз.

Операцию назначили на ту же ночь. Тротил перенесли к грузовику в рюкзаках, порциями, чтобы не подорваться при случайном попадании. Работать приходилось в полной темноте: любой свет привлёк бы внимание патрулей, которые теперь проходили проулок каждые полчаса. Лёва закладывал заряды под капот и в кузов, маскируя их обломками фанеры. Миша протягивал провода, соединяя их с батареей от разбитого мотоцикла — единственным, что они могли использовать как детонатор. Аня готовила осколочную начинку: два ведра гвоздей, куски арматуры, даже стеклянные осколки из выбитых окон — всё, что могло усилить поражающий эффект.

Часовой механизм Лёва собрал из последнего уцелевшего будильника. Это была простая, но надёжная схема: когда стрелка доходила до отметки «шесть утра», она замыкала контакт, и ток от батареи шёл на детонатор. Если до этого грузовик кто-то потревожит — замыкание произойдёт раньше. Если нет — взрыв всё равно прогремит, но уже как деморализующий фактор.

— Шесть утра, — сказала Аня, — почему именно в это время?

— Потому что в шесть утра у них смена караулов. Самый плотный поток солдат. И самый большой шанс, что кто-то полезет проверять машину.

К трём часам ночи всё было готово. Грузовик стоял в проулке, с виду — обычный брошенный транспорт. Под капотом, замаскированный тряпьём, лежал пятикилограммовый заряд. В кузове, среди пустых ящиков, — ещё килограмм тротила, обложенный гвоздями, и натянутая поперёк кузова леска. На водительском сиденье, на видном месте, лежал офицерский планшет, который Миша забрал из убитого унтер-офицера ещё неделю назад, и «Вальтер» без патронов. Лёва взвёл часовой механизм, проверил контакты и последним движением подсоединил батарею.

— Готово. Уходим.

Они отступили на заранее подготовленную наблюдательную позицию — второй этаж полуразрушенного административного корпуса, откуда проулок просматривался как на ладони. Расстояние — около ста метров, достаточно, чтобы не попасть под осколки, но достаточно близко, чтобы увидеть результат. Миша разложил на подоконнике бинокль и запасную обойму к трофейному карабину — на случай, если придётся отбиваться. Аня выставила перед входом в здание две дымовые шашки.

Ждать пришлось недолго. Около пяти утра, когда небо только начало сереть, в проулке появился патруль — пятеро солдат во главе с фельдфебелем. Они шли не спеша, простукивая стены и проверяя подозрительные завалы. Увидев грузовик, фельдфебель остановился, подозвал двоих и махнул в сторону машины.

— Клюнули, — прошептал Миша.

Солдаты обошли грузовик по кругу. Один заглянул в кузов — и тут же заметил планшет на сиденье. Крикнул что-то фельдфебелю. Тот подошёл, открыл дверцу и потянулся за добычей.

В этот момент сработала леска в кузове. Солдат, проверявший кузов, зацепил её ногой, и простая, как всё гениальное, механическая ловушка замкнула контакт. Ток от батареи пошёл на детонатор.

Взрыв ударил по ушам, как молот. Стена пламени вырвалась из кузова и из-под капота одновременно, разбрасывая обломки и тела. Осколки — гвозди, арматура, стекло — веером разлетелись по проулку, рикошетя от стен. Ударная волна выбила остатки окон в административном корпусе и осыпала наблюдателей кирпичной крошкой.

Когда дым рассеялся, на месте грузовика догорал искореженный остов. Проулок был завален обломками. Никто из пятерых патрульных не поднялся.

— Уходим, — скомандовал Лёва. — Через десять минут здесь будет весь гарнизон.

Они спустились по задней лестнице и нырнули в подземные коммуникации. За их спинами уже слышались крики на немецком, топот десятков сапог и вой сирен — немцы стягивали силы к месту взрыва. Но проулок был запечатан, и пока они разбирали завалы и эвакуировали раненых, три подростка уходили всё дальше в лабиринт тракторного завода.

В подземном цехе Аня сразу направилась к тиглю — разогреть остатки вчерашней тушёнки. Миша, всё ещё на адреналине, не мог усидеть и начал перебирать детали для новых турелей. Лёва сидел над картой.

— Сработало, — сказал он. — Теперь они будут думать, что партизаны орудуют в том квадрате. Перебросят туда резервы. А мы тем временем подготовим следующую линию.

— Турели? — спросил Миша.

— Турели. Много турелей. Мы расставим их по всем коридорам, ведущим к цеху. Если немцы сунутся сюда — получат перекрёстный огонь с трёх направлений.

— А мы? — спросила Аня. — Будем сидеть здесь или уйдём?

— Уйдём, — ответил Лёва. — Но сначала сделаем так, чтобы те, кто придёт за нами, запомнили этот цех навсегда.

Он достал чистый лист и начал новый чертёж. «Турели II» — система автоматических огневых точек с механическим управлением и перекрёстными секторами обстрела. Если расчёты верны, один такой комплекс сможет остановить целый взвод.

А значит, у них появится время.

Глава 13. Турели II

Грохот взрыва в проулке ещё не стих, а Лёва уже сидел над новым чертежом. Керосиновая лампа отбрасывала дрожащий свет на бетонную плиту, служившую ему столом. Перед ним лежали исчерканные листы с эскизами, расчётами углов обстрела и схемами натяжных механизмов. «Турели II» — значилось в углу главного чертежа. Если первая версия, опробованная у трамвайной остановки, была импровизацией — просто труба с картечью и бикфордовым шнуром, — то теперь речь шла о системе. Настоящей оборонительной сети, способной превратить любой цех в смертельную ловушку.

— Проблема первых турелей была в том, что они срабатывали по одной, — объяснял Лёва, когда Миша и Аня склонились над чертежом. — Огнемётчик давал струю — ствол стрелял. Один ствол, один выстрел, один сектор. Если промахнулся — всё, турель бесполезна. Новая версия должна стрелять перекрёстно: три-четыре ствола одновременно, с разных направлений, по единому сигналу. Никакого огня для активации — только механика. Натяжная проволока, спрятанная в мусоре. Один солдат задевает проволоку — и на него обрушивается залп с трёх сторон.

— Как ты синхронизируешь выстрелы? — спросил Миша. — Если каждый ствол взводится отдельно, нужен общий спуск.

— Тросовая система. — Лёва показал на схему. — От каждой турели тянется тонкий стальной трос, все три сходятся в одной точке — к спусковому рычагу. Рычаг удерживается чекой, к чеке привязана натяжная проволока. Солдат задевает проволоку — чека выходит — рычаг освобождается — тросы натягиваются и одновременно спускают все три ударника.

— А если проволоку заденет не солдат, а крыса? Или ветер? — спросила Аня.

— Порог срабатывания, — ответил Лёва. — Пружина, удерживающая чеку, рассчитана на усилие не меньше пяти килограммов. Крыса не потянет. Ветка, падающая от взрыва, — возможно. Поэтому ставим турели в глубине цеха, куда ветки не долетают.

Работа над новыми турелями заняла два дня. Первым делом требовались стволы. Лёва и Миша совершили вылазку в инструментальный цех, где ещё сохранились заготовки водопроводных труб разного диаметра. Они выбрали четыре обрезка длиной по полметра, с внутренним диаметром сорок миллиметров — достаточно широкие, чтобы вместить заряд картечи и пороха, но не настолько тяжёлые, чтобы их нельзя было закрепить на стене. Каждую трубу Лёва обработал лично: прочистил изнутри ершом, смазал ружейным маслом, проверил на отсутствие трещин. С одного конца он нарезал резьбу под заглушку, в которой должно было просверлить запальное отверстие.

Стволы были только началом. Главная инновация заключалась в спусковом механизме. Лёва отказался от бикфордова шнура — слишком долго, слишком ненадёжно, слишком заметно. Вместо этого он использовал ударно-спусковой механизм, собранный из деталей разбитых винтовок, найденных на поле боя. От каждой винтовки он брал ударник, боевую пружину и шептало. Ударник вставлялся в заднюю часть трубы, фиксировался шепталом, а шептало через трос соединялось с центральным спусковым рычагом. Когда рычаг освобождался, тросы натягивались, шептала выходили из зацепления, и ударники били по капсюлям. Выстрел происходил мгновенно — быстрее, чем человек успевал моргнуть.

— Это сложнее, чем бикфордов шнур, — сказал Миша, разглядывая готовый механизм. — Но гораздо надёжнее. Никакого огня, никакого дыма до выстрела. Солдаты даже не поймут, что активировали ловушку, пока не станет поздно.

— Именно, — кивнул Лёва. — Внезапность — наше главное оружие.

Аня тем временем готовила заряды. Картечь она делала из подручного металла: гвозди, куски рубленой арматуры, болты, даже шарики от разбитых подшипников, которые Миша притащил из механической мастерской. Каждый ствол она заряжала послойно: сначала порох из распотрошённых винтовочных патронов — ровно пятнадцать граммов, отмеренных на аптекарских весах, — потом пыж из промасленной ткани, потом картечь, потом ещё один пыж, чтобы заряд не высыпался при наклоне ствола. Капсюль — охотничий, из отцовских запасов Лёвы, — вставлялся в отверстие заглушки и фиксировался резьбовой втулкой.

К исходу второго дня у них было четыре готовых турели. Каждая — автономный стреляющий механизм, соединённый тросом с центральным спусковым узлом. Лёва проверил синхронизацию на стенде: натянул тросы вручную, и все четыре ударника щёлкнули одновременно, как костяшки пальцев, хрустнувшие в кулаке.

— Отлично, — сказал он. — Теперь установка.

Местом для огневого мешка выбрали главный сборочный коридор — длинный, метров сорок, проход между конвейерными линиями, через который немцы неизбежно должны были пройти, если бы начали прочёсывать завод с юга. Коридор был широким — метра четыре, — но Лёва намеренно сузил его, навалив по бокам кучи металлолома. Получилась воронка: войти легко, а внутри — негде укрыться. Две турели он установил по бокам, на высоте метра от пола, замаскировав их в грудах металлической стружки. Ещё одну — в глубине коридора, прямо по центру, за перевёрнутой вагонеткой. Четвёртую, самую мощную, с двойным зарядом картечи, он закрепил под потолком на стальной балке — чтобы била сверху, под углом, туда, где пехотинцы привыкли падать, уходя от бокового огня.

Тросы протянули под слоем мусора, присыпали кирпичной крошкой и залили грязью для верности. Натяжную проволоку — тонкую, серую, невидимую в полумраке — Лёва пропустил поперёк коридора в трёх местах: на высоте щиколотки, на высоте колена и на высоте груди. Заденешь любую — сработают все четыре ствола одновременно.

— Сектора обстрела? — спросил Миша, закончив маскировку последней турели.

— Перекрываются полностью. Если человек стоит в центре коридора, он получает заряд с трёх сторон. Если ложится — его накрывает верхняя турель. Выжить можно только чудом.

— Чудес у них не будет, — тихо сказала Аня.

Она уже закончила свою часть работы: две дымовые шашки, спрятанные у выхода из коридора, должны были прикрыть их отход после активации ловушки. Запас продовольствия к этому времени сократился до пяти банок консервов и половины мешка сухарей — Аня вела строгий учёт и знала, что ещё неделю можно продержаться, но потом придётся искать новый источник.

Закончив установку, они отошли на наблюдательную позицию — в вентиляционную шахту, выходившую на верхний ярус цеха. Отсюда коридор просматривался через щель в бетонной стене. Ждать пришлось недолго: на третий день после взрыва грузовика немецкое командование, видимо, решило, что очаг сопротивления подавлен, и двинуло пехоту в глубь заводской зоны.

Около десяти утра в коридор вошла штурмовая группа — двенадцать человек, вооружённых винтовками и автоматами, в касках и с закатанными рукавами. Впереди шёл сапёр с миноискателем, но миноискатель молчал: турели не содержали металла, который мог бы насторожить прибор. Сапёр прошёл первую растяжку — она была натянута слишком низко для рамки миноискателя, — но не задел её. За ним, цепочкой, вошли остальные.

Первый солдат зацепил проволоку на уровне колена через несколько секунд после того, как сапёр миновал центр коридора.

Чека вышла из рычага с тихим металлическим щелчком — слишком тихим, чтобы его услышали за гулом далёких разрывов. Тросы натянулись. Четыре ударника ударили по капсюлям одновременно.

Грохот был страшный. В замкнутом пространстве коридора четыре выстрела слились в один сплошной гул, похожий на близкий раскат грома. Картечь — гвозди, болты, обрезки арматуры — прошла через группу веером. Лёва, прильнувший к смотровой щели, увидел, как солдат, шедший первым, опрокинулся назад, сбив с ног двоих. Сапёр, стоявший в центре, попал под перекрёстный огонь сразу трёх турелей и рухнул на месте. Верхняя турель, сработавшая на долю секунды позже, ударила сверху по тем, кто пытался упасть на пол. Весь залп занял меньше секунды. Когда дым рассеялся, коридор был пуст, если не считать тел и медленно оседающей кирпичной пыли.

— Двенадцать минус, — сказал Миша. Голос у него был сухой, почти без эмоций. — Все четыре сработали.

— Уходим, — скомандовал Лёва. — Это была последняя крупная ловушка здесь. Теперь они будут выжигать цех огнемётами. Нужно отходить к Волге.

Они спустились в подземный цех и начали сборы. Брали только самое необходимое: оставшиеся консервы и сухари, фотоаппарат, катушки с плёнкой, карту, инструменты и чертежи. «Фотон» и остатки «Буревестника» — разобранные на части, упакованные в брезентовые чехлы. Четыре турели, оставшиеся в коридоре, — это их прощальный подарок.

— Жаль бросать базу, — сказала Аня, окидывая взглядом цех. — Хорошее место было.

— Будет другое, — ответил Лёва. — Мы ещё вернёмся. Когда наши перейдут в наступление.

Он закинул за плечо вещмешок и первым шагнул в тёмный зев подземного хода, ведущего к Волге. За ним, гуськом, двинулись Миша и Аня. Где-то позади, в сборочном коридоре, уже слышались крики и топот — это подходило подкрепление, вызванное уцелевшими. Но «Птицеловы» были уже далеко.

Они отступали медленно, оставляя за собой пустоту и страх. И с каждым шагом Волга становилась ближе.

Глава 14. Сжимающееся кольцо

После бойни в сборочном коридоре немцы перестали колебаться. Заводской район был объявлен зоной тотальной зачистки. К прочёсыванию подключили не только полевую жандармерию и сапёров, но и специальные команды, обученные охоте на партизан. На рассвете четвёртого дня Лёва, наблюдавший за перемещениями противника с верхотуры полуразрушенной водонапорной башни, заметил новую деталь: в руинах замелькали низкие, подвижные силуэты. Собаки. Овчарки на длинных поводках, с проводниками в серо-зелёной форме.

— Значит, взялись за нас всерьёз, — пробормотал он, спускаясь в подвал, где Миша и Аня собирали уцелевшее имущество.

— Кто? — спросил Миша, не отрываясь от разборки пусковой катапульты.

— Собаки. Ищейки. Если пустят по нашему следу — найдут даже под землёй. У них нюх в сотни раз острее человеческого.

Аня отложила пересчёт консервов — теперь их оставалось всего четыре банки, мешок сухарей и две горсти соли в тряпице — и задумалась. Потом достала из своего химического арсенала стеклянную бутыль с мутной жидкостью, заткнутую резиновой пробкой.

— Нашатырный спирт, — сказала она. — Концентрированный, я его на химскладе ещё в первый раз прихватила. Если распылить — ударит по слизистой, собьёт нюх на несколько часов. Но применять нужно с умом: одного флакона хватит на одну-две завесы.

— Значит, сделаем мину-вонючку, — Лёва уже прикидывал схему. — Обычную растяжку, только вместо гранаты — стеклянная ампула с нашатырём. Рванёт — и весь проход затянет так, что собаки чихать будут до вечера.

Устройство собрали за полчаса. Аня пожертвовала половину драгоценного нашатыря, залив его в плоскую стеклянную банку из-под немецкого паштета. Банку обмотали полосками ткани, пропитанными всё тем же нашатырём, чтобы даже при разбитии стекла жидкость не сразу ушла в землю, а испарялась, создавая плотное облако. Лёва соединил банку с чекой от гранаты и вывел тонкую леску поперёк подземного хода, по которому они только что прошли. Оставалось только дёрнуть за неё — или дождаться, пока дёрнет кто-то другой.

Едва они закончили установку, как в глубине туннеля послышался лай. Гулкий, раскатистый, многократно усиленный бетонными стенами. Собаки взяли след.

— Уходим, — скомандовал Лёва. — Быстро.

Они бросились по подземному ходу, который вёл от тракторного завода к старой насосной станции на берегу Волги. Это был не просто коридор — целая система коммуникаций: трубы, кабельные колодцы, технические ниши. Лёва ориентировался по памяти и по карте, которую держал в голове. Каждые двести метров он останавливался и прислушивался. Лай то приближался, то отдалялся — видимо, собаки путались в разветвлениях, но неумолимо шли по их следу. Пахло от них, должно быть, не только людьми, но и порохом, машинным маслом, гарью — всем тем, из чего состояла их жизнь последних недель.

У развилки, где туннель раздваивался, Лёва остановился. Правый ход вёл напрямую к насосной, левый — делал крюк через старые очистные резервуары. По левому они не пошли бы никогда — там стояла по колено застоявшаяся вода с мазутной плёнкой, — но именно туда он сейчас и направился.

— Ты куда? — окликнула его Аня.

— Оставлю им ещё один сюрприз. Ждите здесь.

Он вернулся через пять минут, мокрый по пояс и довольный. В левом ходе, сразу за поворотом, он натянул поперёк прохода тонкую стальную проволоку — на такой высоте, чтобы собака задела грудью, а человек — коленом. К проволоке привязал банку с нашатырём, замаскировав её в куче мусора. Теперь, если собаки пойдут по левому рукаву — получат облако аммиака в морду. Если по правому — что ж, тогда сработает первая ловушка.

Едва они двинулись дальше, как позади раздался звон разбитого стекла и отчаянный, захлёбывающийся лай. Собака, шедшая первой, задела проволоку. Лёва не видел, но представил, как банка лопается, и густое белое облако заволакивает проход. Лай сменился визгом и кашлем — проводники наверняка тоже попали под раздражающее облако. Преследование захлебнулось.

— Минус одна ищейка, — сказал Миша. — И, кажется, несколько носов.

— Это ненадолго, — ответил Лёва. — У них есть ещё собаки. И они знают, куда мы идём.

Он был прав. Кольцо сжималось. С севера, от рынка, подходили цепи пехоты. С запада, через разбитые цеха, двигались огнемётчики. С востока простиралась Волга — широкая, холодная, простреливаемая с обоих берегов. Единственный путь лежал на юг, к узкой полосе берега, которую ещё удерживали красноармейцы.

Но до неё нужно было дойти.

Двое суток они шли под землёй, лишь изредка выбираясь на поверхность, чтобы сориентироваться и глотнуть свежего воздуха. Консервы кончились к исходу первого дня. Оставались сухари — их делили поровну, размачивая в воде из пробитых труб. Аня, осматривая запасы, заметила, что соли осталось на два раза, и с тех пор расходовала её по крупицам. Голод не был острым — скорее фоновым, ноющим ощущением, к которому они почти привыкли. Хуже была жажда: воду приходилось кипятить в консервной банке на остатках спиртовки, а спирт тоже был на исходе.

На вторые сутки они вышли к окраине заводской зоны — туда, где заканчивались подземные ходы и начиналась полоса открытых руин, ведущих к Волге. Здесь Лёва остановил отряд.

— Дальше — только поверху, — сказал он. — Подземные коммуникации заканчиваются. Придётся идти через руины. А там — патрули, снайпера, прожектора.

— У нас осталась одна дымовая шашка, — сообщила Аня. — И три турельных ствола, которые мы не успели установить. Можно устроить огневой заслон, если что.

— Лучше не доводить до «если что», — возразил Лёва. — Мы пойдём ночью, в полной темноте. У них прожектора, но прожектора бьют по открытым местам. Если держаться руин — могут не заметить.

Ночь выпала безлунная, с низкими облаками, скрывшими звёзды. Темнота стояла такая, что Лёва буквально на ощупь прокладывал путь. За спиной, в глубине заводского лабиринта, время от времени вспыхивали огни — это немцы жгли костры на занятых позициях. Где-то лаяли собаки — уже далеко, но всё ещё пугающе отчётливо.

Они прошли полосу руин, перебегая от стены к стене, замирая при каждом подозрительном звуке. Один раз пришлось залечь в воронку, когда метрах в тридцати прошёл патруль — четверо солдат с ручным пулемётом. Лёва зажал Мише рот ладонью, хотя тот и не думал издавать ни звука. Патруль прошёл, не заметив. Они двинулись дальше.

К рассвету перед ними открылась Волга.

Река лежала серая, холодная, подёрнутая утренним туманом. На том берегу угадывались позиции Красной Армии — дымки полевых кухонь, силуэты орудийных стволов, редкие фигурки людей. Здесь, на этом берегу, до своих оставалось каких-нибудь триста метров. Но эти триста метров были самой опасной частью пути: открытый берег, перекопанный воронками, простреливаемый снайперами и пулемётами с обеих сторон.

— Дойдём, — сказала Аня. Она смотрела на Волгу, и в её голосе звучала не усталость, а спокойная уверенность. — Мы столько прошли. Эти триста метров — ерунда.

— Сначала передадим данные, — поправил Лёва. — У нас в сумке — все снимки, все карты, все координаты вражеских объектов. Если эти сведения попадут к нашим, они смогут накрыть артиллерией и склад ГСМ, и штаб, и переправу. Это важнее, чем наши жизни.

— Значит, сделаем так, чтобы и данные попали, и жизни остались при нас, — сказал Миша. — Как всегда.

Лёва кивнул и полез в вещмешок. Там, завёрнутый в промасленную ткань, лежал последний снаряд, который они несли с собой от самой котельной. Ракета с «почтовым» парашютом — та самая, которую он набросал ещё неделю назад и собрал в редкие часы затишья.

— Завтра на рассвете запустим, — сказал он. — А пока — ищем укрытие.

Они спустились в ближайший подвал — остатки бывшей пристани, — где пахло рыбой и речной тиной. Здесь, в сырой темноте, можно было переждать день и подготовиться к последнему броску. Последнему перед тем, как они станут не просто партизанами, а частью большой армии.

Лёва сел у стены, вытянул гудящие от усталости ноги и закрыл глаза. Завтра их судьба решится.

Глава 15. Последний рубеж перед Волгой

Подвал старой пристани, где они укрылись на дневку, оказался крошечным — бывшая кладовая для рыболовецких снастей, пропахшая тиной и солью. Стены из потрескавшегося бетона сочились влагой. Единственное оконце под самым потолком выходило на Волгу, и через него тянуло холодным речным ветром. Лёва сидел, привалившись спиной к сырой стене, и в сотый раз перебирал в уме карту береговой линии.

До своих оставалось триста метров. Всего триста — расстояние, которое в мирное время он пробегал за полминуты. Но эти триста метров были самым плотно простреливаемым участком во всём Сталинграде. Немецкие пулемёты держали под огнём каждый метр берега. Снайпера работали с чердаков уцелевших зданий. А над головой, в сером небе, то и дело проносились «Мессершмитты», расстреливавшие всё, что двигалось.

Но была и другая сторона. Оттуда, с правого берега, где в руинах и прибрежных окопах держала оборону 62-я армия.

— Наши, — прошептала Аня. Она стояла у оконца, вглядываясь в полоску берега, где за баррикадами из мешков с песком угадывались позиции гвардейцев. — Совсем рядом.

— Рядом, да не дотянешься, — отозвался Миша. Он разложил на полу остатки снаряжения: две гранаты, карабин с двенадцатью патронами, дымовую шашку. — Если бы можно было подать им сигнал... Пусть знают, что мы идём, и прикроют.

— Можно, — сказал Лёва. — У нас есть ракета.

Он извлёк из вещмешка последнее изделие, собранное в подземном цеху тракторного. Это была «почтовая» ракета — обрезок дюймовой трубы длиной в полметра, начинённый остатками пороховой смеси. К верхней части корпуса крепился лёгкий шёлковый парашют, уложенный в жестяной цилиндр. На внутренней стороне купола, прямо по шёлку, химическим карандашом было выведено крупными буквами: «СВОИ. КВАДРАТ 52. РАЗВЕДДАННЫЕ. ПРИМИТЕ. ПТИЦЕЛОВЫ». А под парашютом, в крепком пакете, лежала калька с координатами немецких позиций — всех целей, выявленных за две недели воздушной разведки.

— Запустим не через реку, а вдоль берега, — объяснил Лёва. — Навесом, в сторону опорного пункта. Парашют опустится прямо на позиции гвардейцев. Они увидят надпись, поймут, что это мы, и подготовятся нас встретить. А заодно сразу получат координаты.

— Угол запуска? — спросил Миша.

— Градусов шестьдесят, не больше. Заряд слабый, высоко не уйдёт, но метров на двести по горизонтали должно хватить. Как раз до их баррикад.

— А если не долетит? Упадёт где-нибудь на нейтралке.

— Значит, сами донесём. У нас с собой полный комплект карт. Ракета — это чтобы они знали: мы идём. И чтобы данные попали к ним в любом случае.

Аня молча начала готовить шашку. Её лицо осунулось — скулы заострились, под глазами залегли тени, — но движения оставались точными. Она проверила запал, закрепила шашку на куске фанеры и установила у оконца.

Рассвет наступил быстро. Небо на востоке налилось бледной желтизной. Лёва в последний раз проверил ракету: топливный заряд на месте, сопло прочищено, парашют уложен без складок, запальный шнур выведен наружу. Направляющую — кусок уголка, прихваченный из цеха, — он установил на подоконнике, нацелив в сторону опорного пункта.

— Готово. Аня, шашку.

Аня чиркнула зажигалкой и подожгла запал. Через три секунды повалил густой белый дым, заволакивая берег и скрывая подвал.

— Запускаю!

Лёва поджёг шнур. Огонёк ушёл в сопло, раздалось шипение, хлопок — и ракета ушла по наклонной, прочертив белую дугу над берегом. Она пролетела метров двести и начала снижаться. Над самой баррикадой раскрылся парашют, и капсула медленно опустилась прямо в расположение опорного пункта.

— Есть! — крикнул Миша. — Прямо к ним в окопы упала!

Действительно, за баррикадой замелькали фигуры. Кто-то подхватил парашют, кто-то уже разворачивал пакет. Ракету заметили. Сигнал принят.

— Уходим! — скомандовал Лёва. — Все к нашим! Вдоль берега, на юг!

Они выскочили через пролом в стене и бросились бежать по узкой полосе мокрого песка. Дымовая завеса ещё держалась, но уже редела. Сзади грохотали разрывы — миномётчики накрывали квадрат за квадратом. Пулемётная очередь прошла над головой, вздыбив фонтанчики у кромки воды.

Лёва бежал последним. До баррикады оставалось метров двадцать, когда из руин за спиной выбежали немецкие солдаты — человек пять, с автоматами наперевес. Он рванул чеку последней гранаты и швырнул в их сторону. Развернулся и бросился к своим.

Взрыв ударил в спину горячей волной. Лёва споткнулся, упал на одно колено, но тут же вскочил. Впереди, из-за мешков с песком, уже махали руками.

— Давай, пацан, давай!

Красноармеец в выгоревшей гимнастёрке высунулся по пояс, протянул руку. Двое бойцов открыли винтовочный огонь, прикрывая его. Лёва добежал, перевалился через баррикаду и рухнул на дно окопа. Рядом повалились Миша и Аня — живые, запыхавшиеся, но целые. Кто-то набросил на плечи шинель, кто-то сунул флягу. Пулемётчик дал длинную очередь, и преследователи залегли.

— Кто такие? Откуда? — спросил сержант, помогая Лёве сесть.

— Свои, — выдохнул Лёва. — Мы с завода. Разведданные у нас с собой, и копию ракетой вам в окопы отправили. Там координаты всех целей.

Сержант нахмурился, переглянулся с бойцами.

— В штаб их. К Савельеву. Пусть майор разбирается.

Через минуту они уже шли по ходу сообщения, вырытому в прибрежном песке. Вокруг грохотало — это артиллерия с левого берега начала пристрелку по целям, которые значились в переданных координатах.

В блиндаже горела керосиновая лампа. Майор Савельев — немолодой, с усталым лицом и въевшейся в кожу угольной пылью — стоял над картой, держа в руке только что полученный пакет с калькой. Увидев вошедших, он поднял голову и долго смотрел на них.

— Значит, это вы «Птицеловы»? — спросил он наконец. — А мы-то гадали, кто устроил немцам ад в заводском районе.

— Мы, — подтвердил Лёва и выложил на стол второй пакет — полный комплект карт и снимков. — Здесь всё. Миномётные батареи, склады, штабы. Мы дважды сбрасывали им на голову гранаты с планеров. И у нас ещё много идей.

Майор развернул карты, вгляделся в пометки. Потом поднял глаза на ребят — грязных, в прожжённой одежде, с пустыми противогазными сумками, — и вдруг усмехнулся:

— Ну, орлы. Докладывайте подробно. С вас — всё, что знаете о расположении противника. С нас — пока что чай и чистая плащ-палатка. А там видно будет.

И Лёва начал рассказывать.

Глава 16. Конструкторское бюро на передовой

Чай был горячий, почти обжигающий. Лёва пил его маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу. Кружка — алюминиевая, помятая, с выцарапанными инициалами прежнего владельца — грела озябшие пальцы. Рядом, закутавшись в плащ-палатку, сидела Аня. Миша, несмотря на усталость, стоял у карты и докладывал майору о расположении немецких позиций.

Савельев слушал внимательно, не перебивая. Когда Миша закончил, он долго молчал, глядя на карту. Потом вздохнул и сказал:

— То, что вы сделали, — это подвиг. Не просто смелость, а грамотная, продуманная работа. Данные, которые вы доставили, — бесценны. Артиллеристы уже получили координаты и готовят огневой налёт. Но теперь, когда вы здесь...

Он сделал паузу и обвёл их взглядом.

— Теперь я обязан отправить вас в тыл. На левый берег. Вы несовершеннолетние, и вам не место на передовой. Это не обсуждается. Завтра утром с попутной лодкой — в госпиталь, а оттуда — в Москву. Там ваши знания пригодятся не меньше, чем здесь.

Лёва поставил кружку на стол. Холод, который только что отступил, вернулся снова.

— Товарищ майор, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Мы прошли через весь заводской район. Мы строили ловушки, которые уничтожили три десятка солдат противника. Мы запускали планеры над их позициями, и ни один наш аппарат не был сбит. Мы знаем город так, как не знает ни один ваш разведчик. Отправлять нас в тыл сейчас — значит терять ценнейший ресурс.

— Вы дети, — отрезал Савельев. — Храбрые дети, талантливые дети, но дети. Я не имею права держать вас под огнём.

— Дайте нам один шанс, — сказала Аня. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Один запуск. Прямо здесь, при вас. Если мы сможем показать вам то, что вы не видите с наблюдательных пунктов, — вы оставите нас при штабе. Если нет — мы уходим без разговоров.

Майор нахмурился.

— Что значит «показать то, что вы не видите»?

Лёва переглянулся с Мишей. Тот уже всё понял.

— «Фотон», — сказал Лёва. — Наш разведывательный планер. Мы соберём его здесь, при вас, из того, что уцелело в вещмешках. Запустим над квадратом 14-31 — там, где у них штабная землянка. Через час у вас будут снимки их расположения с воздуха. Если снимки выйдут — вы оставляете нас. Если планер не вернётся — мы подчиняемся и уходим в тыл.

Савельев долго смотрел на него. Потом усмехнулся уголком рта:

— А вы умеете торговаться. Ладно. Даю вам сутки. Инструменты получите у старшины. Материалы — что найдёте в развалинах. Сборочное место — вон тот закуток за переборкой. Если через сутки у меня на столе не будет снимков — завтра же эвакуирую.

Лёва кивнул. Час спустя они уже работали в отгороженном углу блиндажа, куда старшина притащил ящик с инструментами: паяльную лампу, тиски, напильники, мотки проволоки. Из вещмешков были извлечены уцелевшие части «Фотона» — фюзеляж, крылья, механизм автопилота, пострадавшие при переходах, но подлежащие ремонту.

Миша занялся крыльями: нервюры пришлось переклеивать заново, обшивку штопать. Аня колдовала над фотоаппаратом, перебирая шестерёнки таймера. Лёва настраивал автопилот, проверяя каждый шарнир и каждую пружину. Времени было в обрез, но они не торопились. Ошибиться сейчас означало проиграть.

К вечеру планер был готов. Он стоял на столе — чуть помятый, с заплаткой на правом крыле, но полностью рабочий. Лёва проверил балансировку: центр тяжести точно под крылом. Таймер тикал ровно, пружина автоподзавода гудела, как шмель. Фотоаппарат был заряжен плёнкой на тридцать шесть кадров.

Савельев пришёл посмотреть. Он долго разглядывал аппарат, потрогал шёлковую обшивку, заглянул в объектив.

— И эта штука летает? — спросил он.

— Летает, — ответил Миша. — И возвращается. Без радио, без мотора, на одной резинке.

— А если ветер?

— Ветер учтён в расчётах, — сказал Лёва. — Завтра на рассвете запустим.

— Почему на рассвете?

— Потому что в это время у них смена караулов. И потому что солнце будет у нас за спиной, а у них — в глазах. Меньше шансов, что заметят.

Майор кивнул и вышел. У входа он обернулся:

— Если сработает — обещаю: останетесь. И получите всё, что нужно для новых аппаратов. Если нет — не обижайтесь. Приказ есть приказ.

Ночь прошла без сна. Лёва ещё раз проверил все узлы, Миша подклеил отставший шов, Аня перезарядила кассету. На рассвете они вышли на позицию. Стартовой площадкой служил кусок фанеры, установленный на бруствере окопа. За спиной, в траншеях, собрались бойцы — посмотреть на чудо-технику.

Лёва натянул резиномотор до предела, зафиксировал стопор, завёл таймер.

— Ветер?

— Полметра в секунду, западный, — ответил Миша. — Идеально.

— Запускаю.

Планер ушёл в воздух легко, словно ждал этого момента. Пропеллер зажужжал, крылья поймали поток. «Фотон» набрал высоту, заложил первый круг над берегом, развернулся и ушёл в сторону немецких позиций.

Савельев стоял рядом с биноклем, не отрываясь от окуляров. Миша считал секунды. Аня молча смотрела в небо, сжав кулаки.

Сорок пять секунд. Механизм автопилота сработал — планер дёрнулся и начал разворот. Шестьдесят секунд — он вышел на обратный курс. Восемьдесят — начал снижаться. Пропеллер остановился.

На сотой секунде планер коснулся песка в десяти метрах от бруствера. Миша бросился к нему, подхватил на руки, бережно, как живого, и понёс в блиндаж.

Проявка заняла пятнадцать минут. Лёва работал в темноте, на ощупь, но пальцы помнили каждое движение. Когда он вытащил плёнку из бачка и поднёс к красному фонарю, у него перехватило дыхание.

Тридцать шесть кадров. Все чёткие. Немецкие позиции как на ладони: штабная землянка, пулемётные гнёзда, три замаскированных танка.

Он вышел из тёмного закутка и положил мокрую плёнку на стол перед Савельевым.

Майор взял лупу, склонился над кадрами. Минуту он молчал. Потом поднял голову и посмотрел на Лёву — уже без усмешки, серьёзно, почти торжественно.

— Убедили, — сказал он. — Остаётесь. Получаете мастерскую, инструменты, материалы — всё, что нужно. Будете делать такие же аппараты для разведки. И, если получится, — для бомбометания. Война теперь другая, орлы. И вы это доказали.

Лёва выдохнул. Аня улыбнулась — впервые за долгое время. Миша, всё ещё держа планер в руках, подмигнул друзьям.

Они оставались. И это было только начало.

Глава 17. Снайперская оптика

Мастерскую оборудовали в том же блиндаже, за переборкой, которую старшина распорядился обшить досками от разбитого ящика. Получился закуток метра три на четыре — не роскошь, но для работы хватало. Верстак с тисками, две табуретки, керосиновая лампа под потолком. Инструменты разложили по бортам: напильники, пассатижи, отвёртки, ручная дрель, ножовка. В углу, на брезенте, сохли детали нового «Фотона» — Савельев заказал сразу три аппарата для регулярной разведки.

Но Лёва думал уже о другом.

Идея пришла к нему на третью ночь, когда он, лёжа без сна под шинелью, слушал, как немецкий снайпер работает по их траншеям. Выстрел — пауза — ещё выстрел. Методично, как часы. Пули ложились ровно в бруствер, не давая бойцам поднять головы. Ответный огонь ничего не давал: снайпер сидел где-то в руинах, в глубокой тени, и засечь его не удавалось.

— Что, если сделать прицел, с которым можно стрелять, не высовываясь из окопа? — сказал он утром, едва Миша и Аня проснулись.

— Перископ, — тут же отозвался Миша. — Как у подводной лодки. Только для винтовки.

— Именно. Берём винтовку, ставим на неё дополнительный прицел с двумя зеркалами. Верхнее зеркало смотрит над бруствером, нижнее — в глаз стрелку. Оптическая ось ломается, но изображение остаётся чётким. Стрелок сидит в окопе, а целится так, будто выглядывает.

— Линзы? — спросила Аня.

— Есть. Я спас из мастерской отца набор заготовок. Четыре линзы, разного фокусного расстояния. Плюс зеркальца от разбитых немецких приборов — мы их набрали ещё на тракторном, когда трофеи разбирали.

Он разложил на верстаке детали. Линзы — маленькие, аккуратные, завёрнутые в промасленную ткань. Два зеркальца — одно квадратное, от сигнального фонаря, другое круглое, от карманного зеркальца, найденного в офицерском планшете. Корпус для прицела Лёва планировал сделать из обрезка алюминиевой трубки — лёгкой, прочной, не боящейся влаги.

— Самое сложное — выставить угол, — объяснял он, набрасывая схему. — Луч света должен пройти через верхнюю линзу, отразиться в верхнем зеркале под углом сорок пять градусов, пройти через трубу, отразиться в нижнем зеркале и через нижнюю линзу попасть в глаз. Если хоть один элемент сместится на градус — изображение уплывёт.

— А пристрелка? — спросил Миша. — Прицельная линия же сместится относительно ствола. Надо будет заново выверять.

— Сделаем регулировочные винты. От старого микроскопа — я их ещё с завода прихватил. Микрометрическая подача, шаг — четверть миллиметра. Хватит, чтобы выставить прицел с точностью до угловой минуты.

Работа заняла два дня. Лёва вытачивал корпус прицела, сверлил отверстия под линзы, подгонял зеркала. Миша, вооружившись напильником, делал крепление — хомут, которым прицел намертво фиксировался на ствольной коробке трёхлинейки. Аня тем временем готовила новую партию дымовых шашек: после удачного прорыва к гвардейцам Савельев заказал у неё целую серию, и она возилась с реактивами в отдельном закутке, отгороженном мокрым брезентом.

К вечеру второго дня прицел был готов. Лёва держал его в руках — узкую алюминиевую трубку с утолщениями на концах, где помещались линзы и зеркала. Хомут сидел плотно, регулировочные винты вращались плавно, без люфта. Оставалось испытать.

Испытывать решили на рассвете, когда солнце только поднималось над Волгой и тени были длинными. На огневой рубеж вышли втроём. Миша взял винтовку — старую, но ухоженную трёхлинейку, которую выдал старшина, — и закрепил на ней прицел. Лёва установил в пятидесяти метрах мишень: кусок фанеры с нарисованным мелом крестом.

— Давай, — сказал он. — Проверяем.

Миша сел на дно окопа, привалился спиной к стенке и поднял винтовку над бруствером — так, что над землёй торчал только верхний срез прицела. Прильнул глазом к нижнему окуляру.

— Вижу мишень, — сказал он. — Чётко. Крест в перекрестье.

— Поправка на ветер?

— Полметра в секунду, слева. Беру поправку.

Он плавно нажал на спуск. Выстрел грохнул, отозвавшись эхом от руин. Лёва поднял бинокль, вглядываясь в мишень.

— Левее на пять сантиметров, — сказал он. — Подкрути горизонтальную поправку.

Миша покрутил регулировочный винт. Второй выстрел — и пуля легла точно в центр креста.

— Есть, — выдохнул Лёва. — Работает.

Они сделали ещё пять выстрелов — все в «яблочко». Прицел держал наводку идеально, зеркала не смещались от отдачи. Миша, вылезая из окопа, сиял.

— С такой штукой можно снайперам нервы попортить, — сказал он. — Сидишь себе в укрытии, даже головы не поднимаешь, а кладёшь пулю за пулей. Они и понять не поймут, откуда бьют.

Савельев пришёл лично, как только ему доложили об испытаниях. Он долго рассматривал прицел, покрутил регулировки, заглянул в окуляр. Потом вернул винтовку Мише.

— Завтра опробуем в деле, — сказал он. — У нас есть проблемная точка — развалины водокачки, прямо напротив третьего взвода. Там сидит снайпер, который за неделю уложил четверых моих бойцов. Засечь его не можем, достать — тоже. Попробуйте вашей штукой.

На следующее утро Миша и Лёва выдвинулись на позиции третьего взвода. Аня осталась в мастерской — у неё была срочная работа по химическим индикаторам, которую она обещала закончить к вечеру. В траншее, вырытой в песке у самой воды, их встретил хмурый лейтенант с перевязанной головой.

— Третьи сутки здесь сидит, сволочь, — сказал он, кивнув в сторону руин. — Бьёт на рассвете и на закате. Сегодня утром моего связиста снял.

— Откуда бьёт? — спросил Миша, устанавливая винтовку на край бруствера.

— Вон оттуда. Видите водокачку? Справа от неё — груда кирпича, похожая на баррикаду. Он там, за ней. Но точно не скажу — не видно.

Миша прильнул к окуляру. Через верхнее зеркало он видел водокачку и завал. Прошла минута, другая. Немец молчал.

— Ждём, — прошептал Лёва.

Ждать пришлось около часа. Солнце поднялось выше, тени стали короче. И вдруг — выстрел. Пуля ударила в бруствер рядом с Лёвой, осыпав его песком.

— Засёк? — спросил он, вытирая лицо.

— Кажется, да. — Миша не отрывался от прицела. — Там, за баррикадой, в тени. Он перезаряжается. Вижу движение... Вижу ствол...

Он плавно нажал на спуск. Выстрел был гулким и коротким. Лёва в бинокль увидел, как за баррикадой что-то дёрнулось и замерло.

— Попадание? — спросил лейтенант.

— Не знаю, — ответил Миша. — Но он больше не стреляет.

Немецкий снайпер не стрелял весь день. Ни на закате, ни на следующее утро. Лейтенант выслал разведчиков, и те, добравшись до водокачки под прикрытием темноты, нашли за баррикадой тело в серо-зелёной форме и винтовку с оптическим прицелом. Мишина пуля вошла точно в голову.

Вечером в блиндаже Савельев молча пожал Мише руку. Потом повернулся к Лёве:

— Такой прицел нужен всем снайперам дивизии. Сможете сделать ещё?

— Смогу, — ответил Лёва. — Но на это уйдёт время. Линз мало, зеркал — тоже. Нужно искать трофеи.

— Ищите. Старшина даст людей. Всё, что найдёте в развалинах, — ваше. Если поставите на поток — я выбью вам официальное зачисление в штат дивизии. Будете числиться техниками-конструкторами. Не подростками, а бойцами.

Лёва кивнул. Он уже прикидывал, как усовершенствовать конструкцию: увеличить поле зрения, добавить второй окуляр для наводчика-корректировщика, может быть, даже сделать крепление под пулемёт...

Впереди было много работы. Но теперь они были не одни. Теперь у них была армия.

Глава 18. Аня в деле

Вечером семнадцатого октября ветер переменился. Он подул с запада — не порывами, а ровной, настойчивой тягой, которая забиралась под плащ-палатки и выдувала тепло из блиндажей. Аня, возвращаясь из мастерской в отведённый им закуток, заметила, что дым от полевой кухни стелется по земле, а не поднимается столбом. Примета была скверная: западный ветер в Сталинграде означал, что немцы могут применить газ.

Она не стала будить Лёву и Мишу — те только-только легли, проработав весь день над очередной партией перископических прицелов. Вместо этого она направилась в штабной блиндаж, где майор Савельев, как обычно, сидел над картами. Он поднял голову, увидел её лицо и сразу всё понял.

— Думаешь, риск есть?

— Ветер с их стороны. Низовой, устойчивый. Идеальные условия для газобаллонной атаки. — Аня говорила коротко, по-военному, но пальцы нервно теребили край рукава. — Товарищ майор, у вас есть средства химической разведки?

Савельев нахмурился.

— Были. Два комплекта ВПХР. Один разбило миной, второй утонул вместе с санинструктором при переправе. Химвзвод обещают прислать с того берега уже неделю.

— Значит, если завтра они пустят хлор или фосген, мы узнаем об этом только тогда, когда бойцы начнут задыхаться.

— Что предлагаешь?

Аня присела на край нар и начала излагать. Она помнила всё: лекции по гражданской обороне, которые читали на заводе, схемы из учебника химии, опыты с индикаторами, которые она ставила в лаборатории. Обычная марля, пропитанная раствором соды и крахмала, синеет от паров хлора. Лакмусовая бумага краснеет от кислотных газов. Вата, смоченная аммиаком, белеет в присутствии фосгена. Это были простые, даже примитивные индикаторы, но они работали. И, что самое важное, всё необходимое для них можно было найти здесь и сейчас.

— Сода есть на кухне, — сказал Савельев. — Крахмал — в продовольственном складе. Марля — у санитаров. Лакмус?

— Лакмус я принесла с собой. Ещё с заводского химсклада. — Аня вытащила из нагрудного кармана плоскую стеклянную пробирку с тёмным порошком. — Этого хватит на две дюжины индикаторных полосок. Плюс у меня есть аммиак в ампулах — тоже заводской запас.

— Действуй, — коротко распорядился майор. — Старшина выделит людей в помощь. К утру чтобы на каждом посту было по индикатору.

Аня работала до полуночи. В углу штабного блиндажа, при свете керосиновой лампы, она разложила на ящике свою походную лабораторию: пробирки, мензурку, аптекарские весы, ступку. Двое санитаров, приставленных старшиной, резали марлю на квадраты. Повар принёс полкило соды и банку картофельного крахмала. Аня растворяла, смешивала, пропитывала, сушила над лампой, резала на полоски и укладывала в жестяные коробочки — по одной на каждый пост.

К трём часам утра двадцать четыре индикаторных комплекта были готовы. Каждый состоял из трёх полосок — для хлора, фосгена и кислотных газов, — инструкции на обрывке бумаги и ампулы с нашатырём для нейтрализации. Аня лично обошла посты, раздала комплекты и объяснила бойцам, как ими пользоваться. Сержанты, многие из которых были старше её вдвое, слушали внимательно, без тени снисхождения.

— Если бумажка посинела — хлор, — говорила она, показывая. — Надеваете противогаз, смачиваете марлю содовым раствором, дышите через неё. Если побелела — фосген. Тогда противогаз и немедленно в укрытие. Фосген тяжелее воздуха, он стелется по земле, поэтому не лежать в окопах, а забираться наверх.

— А если ничего не изменилось? — спросил молодой боец с перевязанной щекой.

— Значит, дышите спокойно. Пока.

Газовая атака началась в пять утра.

Первыми её заметили на посту номер четыре — там, где траншеи подходили ближе всего к немецким позициям. Боец, дежуривший у индикаторной коробочки, увидел, как лакмусовая полоска стремительно краснеет. Он поднял тревогу. Через минуту красный сигнал подтвердился на соседних постах. Ещё через минуту со стороны немецких траншей поползло зеленовато-жёлтое облако, подсвеченное первыми лучами солнца.

— Хлор! — крикнул кто-то.

— Противогазы! — разнеслось по траншеям.

Аня, дежурившая на НП батальона, натянула противогаз и выглянула через амбразуру. Облако двигалось медленно, стелясь по земле, как и предсказывали учебники. Там, где оно проходило, трава, ещё уцелевшая в воронках, белела и сворачивалась. Но бойцы уже были готовы. Индикаторы сработали за несколько минут до подхода основного облака, дав время надеть средства защиты. Никто не запаниковал. Никто не побежал.

Савельев, стоявший рядом с ней в противогазе, молча показал большой палец.

Атака длилась около часа. Немцы выпустили несколько волн хлора из баллонов, а затем, под прикрытием газа, попытались атаковать пехотой. Но гвардейцы встретили их пулемётным огнём, и атака захлебнулась. К полудню ветер переменился на северный, разогнав остатки облака. Потери от газа оказались минимальными: трое легко отравленных, которых Аня лично отпаивала содовым раствором и крепким чаем.

— Если бы не твои индикаторы, — сказал Савельев вечером, — мы бы потеряли весь третий взвод. А может, и больше.

— Индикаторы — это только начало, — ответила Аня. Она устала, но глаза её горели тем же огнём, что у Лёвы после удачного запуска. — У меня есть ещё одна идея.

Она развернула на столе схему, набросанную на обороте трофейной карты. В подземных коммуникациях тракторного завода немцы проложили телефонные кабели и использовали вентиляционные шахты как ходы сообщения. Это позволяло им скрытно перемещаться между опорными пунктами, минуя простреливаемые участки.

— Если запечатать эти шахты, — объясняла Аня, — мы разрежем их коммуникации на изолированные куски. Они не смогут перебрасывать подкрепления. А мои дымовые шашки, только с едкой начинкой, сделают пребывание в этих тоннелях невыносимым.

— Что за начинка? — спросил Савельев.

— Смесь нашатыря с горчичным порошком. При поджигании даёт облако, которое разъедает слизистую и заставляет кашлять до рвоты. Не смертельно, но в противогазе через такое не пройдёшь — противогаз забьётся. А без противогаза — тем более.

Майор задумался. Потом кивнул:

— Действуй. Людей дам. Шахты нужно запечатать сегодня же ночью.

Операцию провели в два этапа. Сначала разведчики, спустившись в подземные ходы, установили в трёх ключевых точках дымовые шашки с едкой начинкой и подорвали их дистанционно. Когда дым рассеялся, сапёры обрушили своды шахт направленными зарядами. Через сутки немецкая система подземных коммуникаций в этом секторе перестала существовать.

Аня вернулась в мастерскую под утро, пропахшая дымом и химикатами. Миша и Лёва не спали — они заканчивали сборку второго «Фотона».

— Ну, как всё прошло? — спросил Миша.

— Нормально, — ответила она, стаскивая прожжённую спецовку. — Больше они здесь не пройдут.

Лёва посмотрел на неё и молча подвинул кружку с горячим кипятком. Никаких лишних слов не требовалось. Они были командой.

Глава 19. Штурм

Четырнадцатое октября началось без рассвета.

Серое небо над Волгой даже не посветлело — оно просто из чёрного стало пепельным, а потом налилось багровым отсветом пожаров. В пять утра немецкая артиллерия открыла огонь такой плотности, какого не было с августа. Снаряды ложились не по площадям, а прицельно, методично, перепахивая траншеи и блиндажи. Земля дрожала непрерывно, как в лихорадке. С потолка мастерской сыпалась пыль, керосиновая лампа раскачивалась на крюке.

Лёва, Миша и Аня сидели у верстака и снаряжали последние турели. За прошедшие дни они изготовили восемь стволов — больше, чем за всё время партизанской войны. Савельев сдержал слово: инструменты, трофейный порох, обрезки труб, люди в помощь — всё было предоставлено. Теперь турели II, усовершенствованные и усиленные, предстояло расставить на самых опасных участках.

— Главный удар будет здесь, — Лёва ткнул пальцем в карту. — От бывшего хлебозавода к причалам. Если они прорвутся к Волге, то разрежут плацдарм пополам. Савельев приказал прикрыть этот сектор.

— Три турели поставим в развалинах трансформаторной будки, — сказал Миша. — Там узкий проход, идеальная воронка. Ещё две — у эстакады, над оврагом. Остальные три — на левом фланге, у разрушенного депо.

— А мост? — спросила Аня.

Лёва посмотрел на карту. Мост — точнее, то, что от него осталось, — был пешеходным мостиком через заводской овраг, по которому немцы могли перебросить подкрепление с тыловых позиций. Его не разбомбили, потому что он был слишком мал и невидим с воздуха. Но теперь, когда бой шёл уже в цехах, этот мостик становился стратегической точкой.

— Мостом займусь я лично, — сказал Лёва. — Заложу заряд под опору. Если немцы пойдут — взорву.

Артподготовка стихла в восемь утра. И сразу же, без паузы, началась атака.

Немецкая пехота пошла волнами — не цепью, а плотными штурмовыми группами, прикрытыми огнемётами и ручными пулемётами. Они двигались через руины хлебозавода, перебегая от укрытия к укрытию. Гвардейцы встретили их винтовочным и пулемётным огнём, но силы были неравны: на каждый наш ствол приходилось три немецких.

Первая турель сработала через десять минут после начала атаки.

Миша, сидевший в наблюдательном пункте на втором этаже трансформаторной будки, увидел, как штурмовая группа втянулась в проход между двумя рухнувшими стенами. Он дёрнул за спусковой трос. Три ствола, спрятанные в грудах кирпича, выстрелили одновременно. Картечь — рубленая арматура, гвозди, болты — прошла через группу веером. Пятеро солдат упали сразу, остальные залегли.

— Есть! — крикнул Миша в телефонную трубку, протянутую к штабу.

Но немцы не отступили. Через несколько минут в проход вошли огнемётчики. Они дали длинную струю в сторону будки, надеясь выжечь засевших там стрелков. Пламя лизнуло стены, но не достало до турелей — Лёва специально установил их ниже уровня огня. Зато струя задела натяжную проволоку резервной системы. Чека вышла, и четвёртая турель, спрятанная под потолком, выстрелила сверху вниз, накрыв расчёт.

— Четыре из четырёх, — доложил Миша. — Проход держим.

На левом фланге, у депо, дела шли хуже. Немцы подтянули миномёты и начали обстреливать позиции. Одна из турелей была разбита прямым попаданием. Вторая заклинила — картечь перекосило в стволе. Аня, которая координировала оборону этого участка, сама полезла под огнём перезаряжать механизм. Она работала быстро, не обращая внимания на свист осколков. Через три минуты турель снова была в строю.

— Больше не заклинит, — сказала она, вытирая руки о промасленную ветошь. — Я перебрала подающий лоток.

К десяти утра немцы прорвались на центральном участке. Штурмовая группа обошла трансформаторную будку через подземный ход — тот самый, который не успели запечатать, — и вышла в тыл обороняющимся. Савельев бросил в контратаку резервный взвод, но положение оставалось критическим.

И тогда Лёва побежал к мосту.

Он бежал один, пригибаясь под пулями, прижимая к груди брезентовую сумку с зарядом. Мост находился в ста метрах от мастерской — шаткая конструкция из стальных балок и деревянного настила, перекинутая через овраг глубиной метров десять. По нему уже двигалась цепочка немецких солдат — человек пятнадцать, с пулемётом и миномётом. Они спешили на помощь прорвавшейся группе.

Лёва нырнул под мост, к опоре — ржавой двутавровой балке, врытой в бетонное основание. Заряд — три килограмма тротила, обмотанных бикфордовым шнуром, — он заложил в трещину между бетоном и металлом. Поджёг шнур. Огонёк побежал вверх, к детонатору.

Он рванулся обратно, но споткнулся о какую-то железяку и упал. Шнур горел. До взрыва оставались секунды.

Чьи-то руки схватили его за шиворот и рывком поставили на ноги. Миша. Он прибежал следом, хотя никто его не посылал.

— Бежим, дурак!

Они бросились прочь от моста и успели отбежать метров на тридцать, когда грохнул взрыв. Ударная волна толкнула в спину, сбила с ног. Лёва, оглушённый, перевернулся на спину и увидел, как мост — медленно, словно нехотя — заваливается в овраг, увлекая за собой обломки, тела и вражеский пулемёт.

Прорыв был остановлен.

К полудню немецкая атака выдохлась. Гвардейцы, подтянув резервы, отбросили противника на исходные позиции. Трансформаторная будка устояла. Депо устояло. Плацдарм у Волги остался за Красной Армией.

В мастерской, куда они вернулись уже затемно, пахло порохом и гарью. Савельев обошёл позиции, лично пересчитал уцелевшие турели и записал что-то в планшет. Потом подошёл к Лёве.

— Мост — твоя работа?

— Моя, — ответил Лёва. Голос у него был хриплый, в ушах ещё звенело.

— Вовремя. Если бы они перебросили подкрепление, мы бы потеряли центральный участок. — Майор помолчал. — Сегодня вы держали оборону наравне с гвардейцами. Я подаю рапорт о зачислении вас в штат дивизии. Будете числиться техниками-конструкторами отдельной экспериментальной группы.

— А планеры? — спросил Миша.

— И планеры. Всё, что сможете построить. Завтра жду от вас план работ на неделю. А сейчас — спать. Это приказ.

Он вышел. Аня, сидевшая в углу, отложила пересчёт оставшихся запалов и устало улыбнулась. Миша хлопнул Лёву по плечу — молча, но выразительно.

За стенами мастерской ещё гремели редкие выстрелы — это гвардейцы добивали последние очаги сопротивления. Но самое страшное было позади. Четырнадцатое октября они выдержали.

Глава 20. Ранение

Утро пятнадцатого октября выдалось тихим — настолько тихим, что эта тишина казалась оглушительной после вчерашнего ада. Немцы зализывали раны, перегруппировывались, подтягивали резервы. Гвардейцы использовали передышку для того же: пополняли боезапас, эвакуировали раненых, укрепляли осыпавшиеся брустверы.

Лёва работал с рассвета. Вчерашний бой стоил им трёх турелей из восьми. Две были разбиты прямыми попаданиями, одну заклинило так, что проще было сделать новую, чем чинить. Нужно было восполнить потери, и быстро: разведка доносила, что немцы готовят новую атаку, на этот раз — с танками.

— Танки в руинах? — усомнился Миша, когда Лёва изложил ему план. — Они же застревают на каждом углу. Ты сам говорил: город — лабиринт.

— Танки «Панцер-III» с усиленной ходовой, — ответил Лёва, не отрываясь от чертежа. — Савельев сказал, их перебросили из-под Калача. Они легче «Тигров» и проходят там, где другие вязнут. Если они прорвутся к причалам — всё, плацдарм отрезан.

— Значит, нужно встретить их до того, как они дойдут до причалов, — сказала Аня. Она уже раскладывала на верстаке компоненты для новой порции дымовых шашек. — У нас есть тротил. Можно сделать фугасы.

— Фугасы — это хорошо, — кивнул Лёва. — Но танк фугасом не остановишь, только гусеницу перебьёшь. Нужно что-то более мощное. Я думал о связке гранат, но для танка это слабо.

— А если использовать турель? — предложил Миша. — Не противопехотную, а противотанковую. Взять ствол большего калибра, зарядить не картечью, а сплошной болванкой. Поставить на пружинный механизм и замаскировать в развалинах. Танк подставляется под выстрел — и получает в борт.

— Идея хорошая, но где взять ствол? — спросил Лёва. — У нас водопроводные трубы, это максимум сорок миллиметров. Против танковой брони — всё равно что горохом.

— У Савельева есть разбитая «сорокапятка», — сказал Миша. — Я видел, она стоит у артиллеристов, ствол целый, только лафет разбит. Может, отдадут?

Лёва отложил карандаш и потёр глаза.

— Пойду к майору. Если отдаст — сделаем.

Савельев идею одобрил. Ствол от разбитой сорокапятимиллиметровой пушки перетащили в мастерскую силами трёх бойцов. Это была тяжёлая, почти двухметровая болванка, из которой Лёва вырезал метровый обрезок, оставив казённую часть с затвором. Затвор, правда, не работал — его заклинило ещё при попадании осколка, — но для одноразового выстрела это не имело значения.

Три дня они строили противотанковую турель. Лёва спроектировал станок — грубую стальную раму, сваренную из обрезков швеллеров, с поворотным механизмом на основе подшипника от разбитого грузовика. Миша вытачивал детали, работая напильником и дрелью. Аня готовила заряд — усиленный, с тройной навеской пороха из распотрошённых артиллерийских гильз. Стрелять эта конструкция должна была один раз, но выстрел должен был пробить бортовую броню «Панцера» с дистанции в тридцать метров.

Установку произвели ночью, в развалинах бывшего депо — там, где дорога сужалась и танк неизбежно подставлял борт под огонь. Ствол замаскировали в груде металлолома, вывели натяжную проволоку на дорогу, протянули спусковой трос к наблюдательному пункту.

Атака началась на рассвете, как и предсказывала разведка.

Три «Панцера» выползли из-за руин хлебозавода, за ними — цепи пехоты. Головной танк двигался медленно, прощупывая путь. За ним, на дистанции в полсотни метров, шли остальные два. Пехота держалась позади, прикрываясь бронёй.

Лёва и Миша сидели в воронке неподалёку от депо. У Миши в руках был спусковой трос. У Лёвы — бинокль и телефонная трубка, соединявшая их с Савельевым.

— Первый танк подходит к воронке, — докладывал Лёва. — Обходит её справа. Подставляется к депо бортом. Дистанция — сорок метров.

— Рано? — спросил Миша.

— Рано. Ждём. Нам нужно, чтобы он вошёл в сектор обстрела.

Танк прополз ещё десять метров. Теперь он был точно напротив замаскированного ствола, под прямым углом.

— Давай!

Миша рванул трос. Ударник щёлкнул, капсюль воспламенился, и ствол выстрелил с таким грохотом, что у Лёвы на мгновение заложило уши. Болванка, выточенная из обрезка рессорной стали, ударила в борт «Панцера» точно под башней. Броня выдержала — но заклёпки, державшие броневой лист, лопнули от удара, и лист сместился, заклинив башенный погон. Танк замер, беспомощно вращая башней.

— Попадание! — крикнул Лёва в трубку. — Головной обездвижен! Дайте артиллерию!

С левого берега уже работали гаубицы. Первый же снаряд лёг рядом со вторым танком. Второй накрыл пехоту. Третий танк начал сдавать назад, но гвардейцы уже поднялись в контратаку.

Миша вскочил на ноги, чтобы лучше видеть.

— Смотри, горят! Оба горят!

И в этот момент прилетела мина.

Лёва услышал знакомый нарастающий свист и инстинктивно рухнул на землю. Взрыв грохнул метрах в десяти. Осколки веером прошли над головой, один из них звонко ударил в стальную балку, другой взрыл песок у самого лица.

А Миша не успел пригнуться.

— Миша!

Лёва подполз к другу. Тот лежал на боку, зажимая плечо ладонью. Между пальцев сочилась кровь — тёмная, почти чёрная на фоне выгоревшей гимнастёрки. Лицо у Миши было белое, но он был в сознании.

— Ерунда, — прохрипел он. — Зацепило только.

— Лежи. Не двигайся.

Лёва стащил с себя ремень, перетянул Мише руку выше раны, как учила Аня. Кровотечение замедлилось, но не остановилось. Он подхватил Мишу под здоровое плечо и поволок к траншее. До своих было метров пятьдесят, но каждый шаг давался с трудом: земля была перекопана воронками, кое-где ещё дымились неразорвавшиеся снаряды.

У траншеи их встретила Аня. Она увидела Мишу, и лицо у неё стало жёстким, как у хирурга перед операцией.

— В блиндаж, быстро!

В блиндаже она уложила Мишу на плащ-палатку, разрезала рукав, осмотрела рану. Осколок вошёл под ключицу и застрял в мышце, не задев кость. Кровотечение было обильным, но не смертельным.

— Жить будешь, — сказала Аня, и голос её чуть дрогнул. — Но осколок надо достать. Будет больно.

— Терпел и не такое, — выдавил Миша. — Давай.

Она работала быстро. Спирт из фляги, пинцет из инструментов Лёвы, бинт из индивидуального пакета. Осколок вышел с третьей попытки — маленький, рваный кусочек металла, который Аня брезгливо отбросила в угол. Потом — тампонада, тугая повязка, фиксация руки косынкой.

— Неделю не снимать, — сказала она. — И никакой работы правой рукой. Вообще никакой.

— А левой? — спросил Миша.

— Левой — можно. Но без фанатизма.

Миша попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Боль ещё не утихла, но он уже вертел головой, пытаясь разглядеть, что там наверху, у турели.

— Танки? — спросил он.

— Горят, — ответил Лёва. — Все три. Атаку отбили.

— Значит, не зря.

Савельев вошёл в блиндаж, когда Аня заканчивала перевязку. Он оглядел Мишу, лежащего на плащ-палатке, перевёл взгляд на Лёву, на окровавленный пинцет, на осколок в углу.

— Жить будет?

— Будет, — ответила Аня. — Через неделю в строй.

— Неделю пусть лежит. Приказ. — Майор повернулся к Лёве. — А ты молодец. Противотанковая турель сработала. Танк обездвижен, остальных добила артиллерия. Если бы не твой выстрел, они бы прорвались.

— Это не мой выстрел, — сказал Лёва. — Это Мишин. Он за трос дёргал.

Савельев перевёл взгляд на Мишу и молча кивнул. Потом снял с пояса флягу, поставил на ящик рядом с раненым.

— Спирт. Медицинский. Заслужили.

Когда майор ушёл, Миша приподнялся на здоровом локте и посмотрел на Лёву.

— Значит, танки горят?

— Горят.

— А новая турель?

— Сработала как часы.

— Тогда всё нормально. Через неделю буду как новый.

Лёва ничего не ответил. Он сидел у стены, смотрел на спящего друга, и в голове у него уже зрел новый чертёж. Если один выстрел из самодельной пушки может остановить танк, то что можно сделать, имея в распоряжении целый артиллерийский цех? Может быть, даже построить летательный аппарат, способный нести не гранаты, а настоящую бомбу?

Но мысли возвращались к турелям. При всех их достоинствах у них был один и тот же врождённый недостаток. Каждый ствол после выстрела становился грудой металлолома, пока кто-нибудь не подойдёт, не вычистит нагар, не заложит новый заряд, не вставит свежий капсюль и не взведёт ударник. Десять минут работы — если ты можешь стоять в полный рост и действовать обеими руками. Под огнём, лёжа, на ощупь — вдвое дольше. Противотанковая турель, которую они сегодня применили, была заведомо одноразовой: затвор заклинен намертво, выстрелил — и всё. Но даже обычная, противопехотная, требовала перезарядки после каждого залпа. Аня вчера чинила заклинивший ствол под миномётным обстрелом — такое везение дважды не повторяется.

Он представил себе турель с кассетным заряжанием — как у револьвера, только с несколькими стволами, которые проворачиваются после каждого выстрела. Или ленточную подачу картечи, как у пулемёта. Или, если уж мечтать по-крупному, электрический запал от батареи, чтобы можно было дать залп дистанционно, из блиндажа, даже не подходя к стволу.

Вот только электричество — это искры, провода, аккумуляторы, которых нет. Механика — другое дело. Механика не подведёт.

Он достал карандаш и начал рисовать.

Глава 21. Огненный шквал

К утру двадцатого октября положение на плацдарме стало отчаянным.

Немцы, подтянув резервы из глубины города, начали последний, решительный натиск. Их цель была очевидна: прорваться к штабному блиндажу, уничтожить командование батальона и разрезать оборону на изолированные очаги. Савельев стянул к штабу всё, что мог: два пулемётных расчёта, взвод истощённых гвардейцев и пятёрку бронебойщиков с последними патронами. Против них наступало не меньше роты — при поддержке миномётов и одного уцелевшего «Панцера», который каким-то чудом обошёл фугасы.

Лёва стоял у входа в мастерскую и смотрел на карту. Красные стрелки, обозначавшие немецкие атаки, сжимались вокруг штаба, как пальцы. Резервов не было. Связь с левым берегом работала с перебоями. Единственная надежда — продержаться до темноты, когда атака захлебнётся сама собой. Но до темноты было ещё четыре часа.

— У нас остался один планер, — сказал он, не оборачиваясь.

Миша, сидевший на ящике с забинтованным плечом, поднял голову:

— Тот большой? Который мы собирали для разведки?

— Он самый. «Огненный шквал». Я думал использовать его как носитель для фотоаппарата, но можно переделать в бомбардировщик. Если запустить его над их наступающими порядками и сбросить связку гранат — это задержит их на несколько минут. Может, на больше.

— А грузоподъёмность? — спросила Аня. Она уже отложила свои химикаты и стояла рядом. — Сколько он поднимет?

— Килограмма три, если облегчить фюзеляж. У нас как раз три килограмма тротила осталось. Плюс гранаты — ещё полкило.

— Итого три с половиной, — Миша задумался. — Многовато. Не взлетит.

— Взлетит, если запустить с обрыва. Там перепад высот метров десять — планер успеет набрать скорость до того, как начнёт терять высоту. Я уже посчитал.

Аня переглянулась с Мишей. В глазах у обоих было одно и то же: понимание, что это последний шанс.

— Я запущу, — сказал Миша, поднимаясь.

— У тебя рука...

— Правая не работает, левая — в полном порядке. Для запуска хватит и одной. А вы будете корректировать.

Лёва хотел возразить, но осёкся. Времени на споры не было.

Переделка «Огненного шквала» заняла час. Это была самая большая модель, которую они построили за всё время войны: размах крыльев — почти два метра, фюзеляж из шпона, усиленный алюминиевыми накладками, пропеллер от разбитого вентилятора, который Миша притащил ещё с тракторного. Вместо фотокамеры под центропланом теперь висела кассета — фанерный контейнер на десять ручных гранат М-24, стянутых в связку. Взрыватели всех десяти гранат были соединены одним кольцом, которое выдёргивалось при открытии кассеты. Открытие — по таймеру, как на «Бомбере-1»: сорок пять секунд после запуска.

— Десять гранат одновременно, — сказала Аня, заканчивая крепление. — Если сработает, там будет зона сплошного поражения метров тридцать в диаметре.

— И планер тоже уничтожит, — добавил Миша. — Он не вернётся.

— Знаю, — ответил Лёва. — Поэтому и назвали «Огненный шквал». Он одноразовый.

Миша погладил здоровой рукой обшивку крыла. Эту модель он строил с особой тщательностью — ещё в подземном цеху тракторного, когда казалось, что война никогда не кончится. Теперь ей предстоял последний полёт.

Стартовую площадку оборудовали на обрыве у самой Волги — там, где берег круто уходил вниз, давая необходимый перепад высот. За спиной, в блиндаже, гремели выстрелы — немцы подошли уже на двести метров. Савельев прислал связного: «Держимся из последних. Если есть что — давайте сейчас».

— Ветер? — спросил Миша, вставая на край обрыва.

— Северо-западный, три метра в секунду, — ответил Лёва, сверившись с самодельным флюгером. — Снос будет вправо. Бери поправку пять градусов.

— Понял.

Миша взял планер здоровой рукой под фюзеляж. Раненая висела на перевязи, но он, казалось, забыл о ней. Лицо его было сосредоточенным, как перед каждым запуском — только теперь в глазах стояло что-то ещё. Не страх. Скорее холодная, спокойная решимость.

— Запускаю.

Он размахнулся — неловко, одной рукой, но всё равно мощно — и отправил планер в воздух.

«Огненный шквал» клюнул носом, просел над обрывом, и на мгновение Лёве показалось, что он сейчас рухнет в воду. Но пропеллер зажужжал, крылья поймали поток, и модель пошла вверх, набирая высоту над Волгой. С берега её провожали взглядами бойцы — все, кто мог оторваться от стрельбы, на секунду подняли головы.

— Десять секунд, — считал Лёва. — Курс ровный. Высота сорок метров.

— Двадцать секунд. Высота пятьдесят. Подходит к их позициям.

Планер пересёк линию фронта. Снизу, от наступающих немецких цепей, раздались выкрики — они тоже заметили странный аппарат, летящий без пилота и без мотора. Кто-то выстрелил из винтовки, но пуля прошла мимо.

— Тридцать секунд. Входит в зону сброса.

— Сорок. Жду.

На сорок пятой секунде таймер сработал. Кассета раскрылась. Десять гранат, стянутых в одну смертоносную гроздь, отделились от планера и полетели вниз. Планер, освобождённый от груза, дёрнулся вверх, перевернулся через крыло и начал падать — но это было уже неважно.

Гранаты рванули в воздухе, метрах в десяти над землёй.

Взрыв был чудовищным. Десять гранат М-24 сработали одновременно, создав плотное облако осколков, накрывшее наступающую цепь. За первым взрывом последовал второй — это сдетонировали боеприпасы у кого-то из солдат. Третий — это рванул ранец огнемётчика, оказавшийся в зоне поражения. Огненный шар взметнулся над руинами, за ним — столб чёрного дыма.

Немецкая атака захлебнулась мгновенно. Те, кто не попал под осколки, залегли, а потом начали отползать обратно к руинам. «Панцер», оставшись без пехотного прикрытия, развернулся и ушёл. Пулемётчики Савельева дали ещё несколько очередей вдогонку и умолкли.

Тишина, наступившая после взрыва, была почти неестественной.

А потом над Волгой раздался крик — не крик даже, а единый выдох десятков глоток. Это гвардейцы, сидевшие в окопах, кричали «ура». Савельев, стоявший у амбразуры, снял фуражку и вытер лоб. Связной побежал в штаб с донесением: атака отбита, противник отступил.

А на обрыве, у стартовой площадки, Миша опустился на землю. Лицо у него было бледное, повязка на плече пропиталась кровью — видимо, при запуске разошёлся шов, — но он улыбался.

— Получилось? — спросил он.

— Получилось, — ответил Лёва, садясь рядом. — Десять гранат. Как по учебнику.

— Жалко планер. Хорошая была модель.

— Построим новую. Когда всё закончится.

Аня подошла и молча начала менять повязку. Руки у неё дрожали, но голос был спокоен:

— Ты опять разошёлся. Я же сказала: не напрягать. А ты — «запускаю, запускаю»...

— Зато атаку отбили, — сказал Миша и, откинувшись на спину, закрыл глаза. — А рука... заживёт.

Через час Савельев собрал их в штабном блиндаже. На столе лежала карта, на которой красные стрелы, ещё утром угрожавшие штабу, теперь были перечёркнуты синим карандашом.

— Товарищи техники-конструкторы, — сказал майор, и в его голосе слышалась непривычная теплота. — Сегодня вы спасли штаб батальона. А возможно, и весь плацдарм. Я подаю рапорт о представлении вас к наградам. Но сейчас — отдых. Всем троим. Приказ.

Лёва кивнул. Он чувствовал, как усталость, которую он гнал от себя весь день, наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Но прежде чем уйти, он подошёл к карте и посмотрел на дату в углу — 20 октября 1942 года.

Через месяц, сам того не зная, он будет стоять на этом же берегу и слушать гул тысяч орудий, возвестивший начало конца сталинградского котла.

Но до этого оставался ещё месяц войны.

Глава 22. Канонада надежды

Ноябрь пришёл в Сталинград морозами и позёмкой. Волга встала — сначала у берегов, потом и на стрежне, покрывшись серым, изъеденным ветром льдом. Переправа превратилась в ледяную дорогу, по которой санитарные машины везли раненых на левый берег, а обратно шли ящики с патронами и продовольствием. Дым пожаров сменился дымом полевых кухонь, и хотя до конца было ещё далеко, что-то неуловимо изменилось в воздухе. Фронт замер, насторожённый, как зверь перед прыжком.

Миша ходил без повязки. Рана затянулась, оставив на плече неровный багровый рубец, который Аня каждый вечер смазывала остатками трофейной мази. Правая рука слушалась уже хорошо, хотя при резких движениях ещё отдавало болью. Он снова работал в мастерской — понемногу, без фанатизма, как велела Аня, — но работал. За три недели они собрали два новых разведывательных планера и восстановили три турели из тех, что пострадали в октябрьских боях.

Лёва почти не спал. Он сидел над чертежами ночами, при свете керосиновой лампы, и рисовал. Не просто усовершенствовал старые конструкции — он думал о будущем. О том, что будет после Сталинграда. О летательных аппаратах, способных нести не гранаты, а полноценные бомбы. О турелях с кассетным заряжанием, которые смогут делать несколько выстрелов подряд без перезарядки. О ракетах, которые поднимутся выше и полетят дальше. Чертежи множились, обрастая расчётами и пометками. Савельев, заглянув как-то в мастерскую, долго их рассматривал, а потом сказал: «Это, орлы, уже не партизанщина. Это настоящая инженерная работа. После войны вам в КБ надо, не меньше».

Девятнадцатое ноября началось как обычный день — серый, морозный, с низкими облаками и редким снегом. Миша возился с новым резиномотором, Аня пересчитывала оставшиеся реактивы, Лёва дописывал формулу на полях чертежа. В блиндаже было холодно, но терпимо — буржуйка, собранная из обрезка трубы, тянула исправно.

А потом земля вздрогнула.

Это был не разрыв — одиночные разрывы они слышали каждый день. Это был гул. Низкий, нарастающий, идущий от горизонта. Он шёл не с запада, откуда обычно била немецкая артиллерия, а с севера. И с юга. И с востока, с левого берега. Гул нарастал, ширился, превращался в сплошной рокот, от которого дрожали стены и звенели стёкла в разбитых окнах.

Лёва выскочил из блиндажа. Над Волгой, над серой пеленой облаков, вспыхивали зарницы — не грозовые, а орудийные. Тысячи орудий били одновременно, и небо на севере и юге светилось багровым, пульсирующим светом. Канонада была такой плотной, что отдельных выстрелов не различалось — только сплошной, утробный рёв, от которого закладывало уши.

— Что это? — крикнула Аня, выбежавшая следом.

Лёва не ответил. Он смотрел на север, где за Мамаевым курганом разгоралось зарево, и вдруг понял. Учебник тактики, прочитанный ещё в школе, схема Сталинградского фронта, которую он видел в штабе, — всё сложилось в одну картину.

— Контрнаступление, — сказал он. — Наши перешли в контрнаступление.

Из штабного блиндажа уже выходили офицеры. Савельев, без шапки, несмотря на мороз, стоял у входа и слушал канонаду. Лицо его, обычно хмурое и усталое, сейчас светилось. Он повернулся к Лёве и, перекрывая гул, крикнул:

— Слышишь, Горелов?! Это наши! Юго-Западный фронт и Донской! Клещи!

— Клещи? — переспросил Миша.

— Охват! Они бьют с севера и с юга, навстречу друг другу! Если сомкнут кольцо — вся армия Паулюса в котле!

Канонада не стихала. Она длилась час, второй, третий. Такого артиллерийского огня не слышали с начала битвы. Казалось, сама земля гудит и стонет от напряжения. Бойцы в окопах, забыв про опасность, вылезали из укрытий и смотрели на зарево. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Пожилой сержант, тот самый, что встречал их у баррикады, снял каску и перекрестился.

К вечеру канонада немного стихла, сместившись к западу. Савельев собрал офицеров и зачитал сводку: ударные группировки продвинулись на десятки километров, немецкая оборона прорвана, танковые корпуса уходят в рейд по тылам. До полного окружения — считанные дни.

Ночью Лёва не спал. Он сидел у буржуйки и смотрел на огонь. Миша и Аня были рядом — тоже не спали, хотя никто не произносил ни слова. Все трое думали об одном и том же. О том, что конец виден. Что их война — маленькая война трёх подростков с планерами и турелями — была частью чего-то огромного. Что они выстояли. Что они дошли.

— Знаешь, о чём я жалею? — сказал вдруг Миша.

— О чём?

— О пустыре. Помнишь, наш пустырь за тракторным? Мы там «Фотон» испытывали. Я бы сейчас всё отдал, чтобы ещё разок запустить модель просто так. Не для разведки. Для себя.

Лёва кивнул. Он тоже помнил. Помнил жаркий июньский полдень, запах полыни, шёлковую дрожь крыльев, уходящих в небо. Помнил, как они смеялись, когда планер вернулся. Помнил, каким огромным и светлым казалось будущее.

— Мы ещё запустим, — сказал он. — Когда всё закончится. Построим такую модель, какой ни у кого не было. С бензиновым мотором. С настоящим радиоуправлением. И запустим с того же пустыря.

— Если пустырь уцелел, — заметила Аня.

— Уцелеет. Город уцелел — и пустырь уцелеет.

Снаружи, над Волгой, снова загрохотало — это заработала тяжёлая артиллерия. Но теперь этот гул не пугал. Он был как музыка. Музыка наступления. Музыка победы, которая была ещё далеко, но уже слышна.

Лёва достал из планшета чистый лист бумаги и начал новый чертёж. Он не знал, понадобится ли он здесь, на плацдарме, или уже в мирной жизни. Но привычка рисовать была сильнее.

«Модель с бензиновым мотором. Предварительные расчёты» — вывел он вверху листа.

Миша заглянул через плечо и улыбнулся.

Аня подбросила в буржуйку обломок доски.

За стенами блиндажа грохотала канонада. Девятнадцатое ноября 1942 года. День, когда всё изменилось.

Эпилог. Продолжение полёта

Декабрь тысяча девятьсот сорок второго года принёс в Сталинград тишину — не ту тревожную, предгрозовую тишину, какая висела над руинами в октябре, а другую, глубокую и почти мирную. Кольцо вокруг армии Паулюса сомкнулось двадцать третьего ноября, и теперь немцы сидели в котле, огрызаясь, но уже не наступая. Фронт на правом берегу стабилизировался, и гвардейцы, ещё недавно державшие последний клочок земли у Волги, теперь сами теснили противника, медленно продвигаясь к центру города.

В один из таких морозных дней, когда солнце висело над Волгой бледным, словно выцветшим, диском, в расположение батальона пришла машина — потрёпанная эмка с эмблемой штаба фронта. Из неё вышел подполковник в новеньком полушубке, с портфелем в руке, и направился прямиком к штабному блиндажу. Через час Савельев вызвал к себе Лёву, Мишу и Аню.

Они вошли в блиндаж и вытянулись по стойке смирно — за последние недели армейская дисциплина въелась в них так же прочно, как запах пороха. Подполковник оглядел их: тощий, но подтянутый Лёва, Миша с уже почти зажившим плечом, Аня в аккуратно заштопанной гимнастёрке. Он перевёл взгляд на Савельева, и майор кивнул:

— Они. Те самые «Птицеловы».

Подполковник достал из портфеля бумагу с гербовой печатью и зачитал приказ. Командующий фронтом, рассмотрев рапорты о боевой работе экспериментальной технической группы, постановил: откомандировать техников-конструкторов Горелова, Стеклова и Ветрову в распоряжение Особого конструкторского бюро в Москве. Там, в тылу, их знания, опыт и изобретательность должны были послужить созданию новых образцов диверсионной и разведывательной техники.

— Завтра в восемь ноль-ноль за вами придёт транспорт, — закончил подполковник. — Имеете право взять с собой личные вещи, инструменты и чертежи.

Когда он вышел, Савельев долго молчал, глядя на карту, которая уже не пестрела красными стрелами атак, а была размечена синими флажками наступающих советских частей. Потом повернулся к ребятам:

— Ну что, орлы. Война для вас заканчивается. По крайней мере, здесь.

— Мы бы хотели остаться, товарищ майор, — начал Лёва, но Савельев перебил его:

— Знаю. Но приказ есть приказ. И потом... — он помолчал, подбирая слова, — то, что вы сделали здесь, — это только начало. Вы построили машины, которых нет ни у одной армии. Если теперь, в Москве, вы сделаете то же самое, но на настоящей промышленной базе, с нормальными материалами, с инженерами в помощь... это будет больше, чем один батальон. Это будет оружие, которое спасёт тысячи жизней. Понимаете?

Лёва понимал. Он и сам думал об этом, глядя на свои чертежи. То, что они собирали на коленке из водопроводных труб и будильников, могло стать настоящей техникой — с бензиновыми моторами, с радиоуправлением, с точной оптикой. И он знал, что его место теперь именно там, в тылу, у кульмана и токарного станка.

— Разрешите выполнять? — спросил он.

— Выполняйте, — кивнул Савельев и вдруг, шагнув вперёд, по очереди пожал им руки. — Спасибо, орлы. Если бы не вы — не знаю, удержали бы мы плацдарм в октябре.

Утром они погрузили в кузов полуторки свои пожитки: ящик с инструментами, папку чертежей, две уцелевшие камеры «ФЭД», разобранный «Фотон-3» (последнюю модель, которую они не успели испытать) и вещмешки с нехитрым скарбом. Миша нёс в руке винтовку с перископическим прицелом — её он не отдал бы никому. Аня бережно уложила в фанерный чемодан пробирки с остатками химикатов и лабораторный журнал.

Перед тем как сесть в машину, Лёва оглянулся на Волгу. Серый лёд искрился под низким зимним солнцем. На том берегу дымили трубы — там жила и работала армия, которая теперь шла вперёд. Здесь, на правом, ещё гремели редкие выстрелы, но это были уже не оборонительные бои, а агония окружённого гарнизона.

— Мы ещё вернёмся, — сказал он. — Когда всё закончится. Построим модель с бензиновым мотором и запустим с нашего пустыря.

— Если пустырь уцелел, — машинально поправила Аня, но тут же улыбнулась. — Ладно. Уцелеет. Ты же сказал: город уцелел — и пустырь уцелеет.

Миша хлопнул Лёву по плечу — уже без всякой боли, хотя рубец под гимнастёркой ещё ныл по ночам.

— Поехали, командир. Москва ждёт.

Полуторка тронулась, натужно гудя мотором, и медленно покатила по ледяной дороге через Волгу. Лёва сидел в кузове, придерживая ящик с «Фотоном», и смотрел, как удаляется разрушенный берег, который они защищали четыре месяца. Четыре месяца, которые вместили в себя целую жизнь.

Он не знал, что ждёт их в Москве. Не знал, какие аппараты ему предстоит проектировать и какие задачи решать. Но он знал точно: всё, чему они научились в сталинградских руинах, — всё это пригодится. Планеры с механическим автопилотом, ракеты с парашютным сбросом, автоматические турели с тросовым спуском, перископические прицелы, дымовые шашки с едкой начинкой — всё это были не просто поделки отчаянных подростков, а первые, ещё неуклюжие, но уже работающие прототипы оружия нового поколения.

Он расстегнул планшет, достал огрызок карандаша и на чистом листе, подпрыгивающем на ухабах ледяной дороги, вывел:

«Особое конструкторское бюро. План работ на январь 1943 года.

1. Разведывательный аппарат с бензиновым мотором. Радиоуправление?

2. Турель с кассетным заряжанием. Расчёт ёмкости.

3. Ракета увеличенной дальности. Топливная смесь — консультация с Аней.

4. Оптический прицел для ночной стрельбы — использовать трофейные инфракрасные фильтры?

Миша — испытания. Аня — химия. Я — механика и оптика.

Продолжаем полёт».

Машина выехала на левый берег и, набирая скорость, покатила на восток, прочь от Сталинграда. А над Волгой, над серым льдом, над руинами и пепелищами, поднималось холодное декабрьское солнце — неяркое, но обещавшее долгую зиму, а за ней — весну. И победу.