Сталинград - 6

Глава 1. Ночная дорога

Вечером в нашем подвале было душно от пышущей жаром печки и дыхания множества людей. Мезенцев сидел во главе стола, положив тяжёлые кулаки на карту, рядом расположились Афонин, Синьков и Ремиз. Катя вернулась от соседей и суетилась у котла с водой, раздавая жестяные кружки с кипятком. Подойдя ко мне, она поставила кружку, и её пальцы на миг сжались на моём рукаве.

— Думаю, в ночь на двадцать шестое могут выдвинуться, — сказал я, очерчивая пальцем дорогу на столе. — До проруби они ещё ходят, но охрану выставляют, а мы им на дороге показали штабель, усталых грузчиков и слабый караул. Немцы могут сунуться за ящиками и попробуют выбить нас с дороги, тогда и возьмём их в карман.

Ремиз подался вперёд, глаза его горели юношеским задором.

— Товарищ лейтенант, пустите меня к ящикам! Я залягу там в засаде и до самого упора их подпущу!

— Тебя они пристрелят первым, — осадил я его. — Приманкой буду я. Сегодня у ящиков командовал, завтра ещё покажусь. Если склад примут за настоящий, захотят взять тихо, так что там моё место, не твоё.

Синьков покачал головой, цокнув языком.

— Совсем ты себя беречь разучился, Алексей.

— Наоборот, Семён, учусь. Засаду строим так: Оладьин с автоматом садится на верхний ярус над выемкой дороги, оттуда виден ход за стеной и сектор на дорогу. Ты с Котовым во фланговых складках у пня, Афонин держит левый край со своего поста, ДП стыка контролирует выход к водонапорке правее склада. Через нас огонь не вести и начинаем только по моей команде. Пока входят чтоб ни звука! Если раньше развернутся на отход, Котов бьёт командира, остальные открывают огонь вместе с ним, чтобы никто не ушёл из-под стволов.

Мезенцев поднялся во весь рост, поправил портупею и тяжело посмотрел на нас.

— Значит, без всякого штурма в мешок загоним немца? — сказал Мезенцев. — Что ж, действуйте, лейтенант Дементьев, — он повернулся и шагнул к выходу, скрывшись в промозглой сталинградской тьме.

А с первыми проблесками зари двадцать пятого января старая дорога уже гудела под нашими сапогами.

— Шире шаг, подносчик! — негромко, но отчётливо скомандовал я, пиная носком сапога замёрзший ком глины. — Усталый человек не разглядывает чужие трубы, он себе под ноги глядит!

Ремиз, натужно сопя, перехватил поудобнее задубевшие на морозе верёвочные ручки снарядного ящика. Тот натужно скрипел под весом кирпича и льда, а Лёвкин сзади тащил второй его угол, припадая на левую ногу и по-стариковски кряхтя на каждом шаге.

— Ну и тяжесть, чтоб её черти взяли! — бубнил Лёвкин себе под нос, искоса поглядывая на серый контур водонапорной башни. — Кабы там правда патроны были, я б один на пупе допёр, а тут кирпичи таскаем! Руки обрывает, мочи нет!

— Не рассуждать! — бросил я, нарочито небрежно поправляя ремень автомата на плече. — Сваливай у вяза. Да аккуратнее клади, чай не дрова!

— Так спина ж не казённая, товарищ лейтенант! — взмолился Ремиз, вытирая рукавом струйками стекающий по лбу пот. — Третий ящик тащим! Вон, глядите, как пальцы свело, аж разгибаться не хотят! А если б они сейчас как дали бы…

— Тогда и узнаешь, каково мишенью быть, — оборвал его вполголоса. А вслух рявкнул: — Десятый потащишь, если прикажу! Вон тот угол поправь, криво встал! Шевелись, кому говорю!

Мы работали на старой дороге уже шестой час. Морозная дымка так и не разошлась; снег вокруг кипел слепящим маревом, и набережная терялась в нём, как в молоке. На эту муть я и рассчитывал, другого щита у нас не было. Башня стояла близко, но её контур ещё различался. Оттуда могли видеть и ящики, и грузчиков, и меня; именно на это и рассчитано всё наше представление, и мы старались вовсю.

Перед своим сольным выходом я сполз отдышаться в складку за обочиной, где залёг с винтовкой Афонин. Он понял, куда собираюсь, и намертво вцепился мне в рукав полушубка.

— Снимут, лейтенант, ей-богу, снимут! Не дури, ты нам живой нужен! Вон она, башня, прямо в лоб пялится!

— Нет, Николай, — ответил я, отдирая его пальцы со своего рукава. — Башня видит, как грузчики надрываются, теперь пришла пора показать, что и командир к складу ходит проверять как да что. Пройдусь до ящиков и сразу за штабель. Котов держит набережную, ты следишь за башней. Если ударят, прижмёте, а я сразу падаю за кирпич.

— А промахнуться они что, обязаны? — сказал Афонин.

— Не обязаны, но без меня сыграть не выйдет. Моя шапка уже два дня тут маячит, примелькалась, потому долго на бугре стоять не стану.

— Всё равно меня колотит от этой затеи, — буркнул Афонин, отползая поглубже в складку. — Ненавижу когда ты на ветру стоишь, словно мишень на стрельбище.

— Я тоже ненавижу, Николай, только немец за тобой не выйдет, ему командира подавай.

Выдохнув, поднялся во весь рост и вышел на самый просматриваемый продуваемый бугор, предварительно расстегнув две верхние пуговицы полушубка, пусть хорошенько разглядят командирский воротник. Трофейный портсигар открыл не у груди, а на вытянутой руке, вальяжно достал папиросу. При вспышке серной спички на миг увидел свои обветренные пальцы, потом затянулся и выпустил дым к башне.

Гляди, фельдфебель, грузчики еле ноги волочат, ящики с цинками валят как попало, а лейтенант знай себе курит. Сладкий кусок, бери не хочу.

Ветер залез под воротник, прихватил спину между лопатками, но я заставил себя не застёгиваться. Если что, за штабелем можно упасть на левый бок, не зацепив автоматом верхний ящик, ближе туда я и держался. Стиснув папиросу зубами, считал шаги, медленно прохаживаясь двадцать туда, двадцать обратно. Сапоги скребли по брусчатке. Шёл тяжело, вразвалочку, словно хозяин большого склада, а не командир подвала с двадцатью полуголодными бойцами.

С башни не стреляли. Я успел затянуться ещё раз. Дым ударил в глаза, но я не тёр их, рука должна опуститься спокойно, и она опустилась.

У самого комля вяза сухо щёлкнуло, одиночная пуля с набережной скользнула по брусчатке. Каменная крошка брызнула веером, пуля завизжала, уходя рикошетом вверх.

Ремиз присел, втянул голову в плечи, рукавица упала возле его сапога.

— Спокойно. В укрытие, — сказал я, не вынимая папиросы изо рта, и сполз за штабель. — Ящик брось, достаточно ему показали.

К вечеру мы снова залегли на гребне с Котовым. Сумерки сгущались быстро, заволакивая низину синеватой морозной мглой. Ждать долго не пришлось, вскоре у пролома водонапорки началось движение.

Котов прильнул к оптике трофейного бинокля, тихо шевеля губами.

— Раз, два… пять… Восемь человек у двери, Кремень, пересчитал дважды. В шинелях, подсумки через плечо, автоматов не видно, наверное, под полой держат.

— Котелки есть?

— Нету ни котелков, ни фляг, ни бадей.

— Без бадей, значит? Могут за складом идти, могут проход проверять. Если сюда повернут, действуем по плану.

Сзади по траншее заскрипел снег, приполз Хорьков весь в кирпичной пыли с почерневшим от пороховой гари лицом, держа правую руку на перевязи. Из ДП на постоянном упоре он бил здоровой левой, а Журавлёв менял диски.

— Товарищ лейтенант, — шепнул он, привалившись к обледенелой стенке канавы. — У меня на ДП всего два диска осталось. Чем держать? Два полных, всего девяносто четыре патрона. Если обстрел затянут, быстро выжжем. Мы-то с Журавлёвым каждый бережём, а если немец валом попрёт?

— Захар ещё подвезёт, — ответил я. — Но если выход накроют… Два диска держи только на бой, без цели не расходуй. Сигнал подвозу даст постовой у поворота.

— Да как он проедет-то, там же пристреляно всё от угла до угла, а телега гремит аж на всю округу!

— Не телега, а волокуша. Да, что поделать, скрипит она знатно, потому и поведут Майку за стенами. До поворота дойдут, там подождут знака. Ты главное выжди, а потом держи упор, Митя.

— Легко сказать «выжди», — пробурчал Хорьков. — Журавлёв вон пальцы отморозил, едва диск держит.

— До смены в тепло его отправь, а как руки отогреет — на пост. Если не сможет удержать диск, Лунёва вторым номером поставим. Да мне сразу говори, не жди пока Ивану совсем худо станет.

Перед уходом на свою позицию я спустился во двор, чтобы повидать Захара. Такое дело решается при всех, глядя в глаза.

Коптилка на деревянном столбе едва разгоняла мрак, при её колеблющемся свете Дорохов укладывал на деревянный настил волокуши полные пулемётные диски.

— Шесть к ДП. Боевые проверены, патроны по книге выданы. Пустые назад привези, не бросай, да поосторожнее там…

— По совести поеду, не по расписанию, — сказал Захар, проверяя ремни на Майкиной сбруе. — Маршрут днём прошли. Поворот виден с башни, до него в укрытии подождём. Как только постовой подаст знак, тогда и тронем.

Дорохов только крякнул в бороду, пристраивая третий ряд по два диска в каждом.

— Знаю, знаю, диски — это жизнь ДП, а лошадь чья жизнь? Ночь, двор открытый, башня видит каждый бугорок! Загубите Майку — я вас обоих под суд отдам!

— Майку мне тоже терять не хочется, — сказал я, проверяя натяжение ремней. — Но ДП без дисков замолчит, а тогда все наши трое суток работы псу под хвост. Дворами, вдоль глухих стен, с остановкой до поворота, но рейс сделать надо. Так, Захар?

— Так, Алексей, — степенно отозвался старик, поглаживая лошадиную холку. — Значит, Майку в укрытии держу, постовой выходит вперёд, мы ждём. А испугается — сначала успокою, не потащу силой на свет, вот и вся стратегия с тактикой.

Рядом переминался с ноги на ногу Копылов. Правая рука его покоилась на перевязи, подшитой под ватник, здоровой левой он придерживал деревянный борт саней, за плечом сержанта висел старый карабин.

— Ты карабин-то сними, вояка, — усмехнулся Дорохов. — Рука одна, куда тебе стрелять? Катя узнает — шкуру спустит, она тебе ещё вчера велела в тепле сидеть.

— Для веса висит, старшина, — огрызнулся Копылов, сверкнув глазами. — Сними ещё карабин — совсем чучелом гороховым останусь. Правая не держит, ты мне об этом уже сказал, но левая-то есть. Я Майку под уздцы поведу, пока Захар за грузом на санях глядит, вдвоём сподручнее.

— Да куда тебе с одной рукой! — не унимался Дорохов. — Споткнёшься в темноте, кобылу напугаешь. Сидел бы в тепле гильзы перебирал.

— Отстань, Тимофеич! — вскинулся Копылов, и в голосе его прорезалась сержантская властность. — Я людей из боя на руках выносил, когда ты на складе портянки сушил, не тебе меня учить, где солдату стоять, когда боеприпас везут!

— Возчиком пойдёшь, — решил я, прекращая спор. — Кобылу ведёшь здоровой рукой, карабин за спиной оставь, мало ли. Знака дождётесь вместе с Захаром.

— Ладно, везите уж, — вздохнул Дорохов, безнадёжно махнув рукой. — Но чтоб лошадь цела осталась! Слышишь, Захар? Головой отвечаешь перед всей ротой!

Захар ничего не ответил, только подошёл к Майкиной морде, положил шершавые ладони на тёплые бархатные ноздри, подул тихонько, согревая своим дыханием. Кобыла всхрапнула, шевельнула ушами и замерла, вытянув шею в сторону тёмной улицы.

— Волнуется, — шепнул старик. — Сначала до бани, дальше без постового не тронем.

Постовой вернулся от прохода, показал рукой, что за стену можно. Где-то за заводскими корпусами ухнуло; Майка дёрнула головой, Копылов погладил её по шее. Захар дождался, пока она перестала пятиться.

— Ну, пошла, родимая, — тихонько тронул повод Захар. — Пошла, милая, шажком, шажком…

Полозья заскрипели по насту. Копылов шёл у левого плеча кобылы, прижимаясь к мёрзлым кирпичным стенам, обходя открытые проёмы дворами через проверенные днём проходы в заборах.

Я перебежал к старой дороге и лёг в свой ящик живой душой макета, Синьков бесшумно, по-пластунски скользнул во фланговую складку за обочиной, прижимая автомат к груди, и пропал в тени. Карман замер.

Часы ползли медленно, отмеряя секунды ледяным покалыванием в пальцах, ночь дышала сырым колючим холодом. Расчётный час выхода врага прошёл и ничего, пусто. Самое поганое в такой засаде — мысль, что тебя раскусили, не поверили спектаклю, угадали обман и сейчас либо тихо обходят с тыла, либо сидят за своими каменными стенами и посмеиваются.

Поясница окоченела до тупой ломоты. Ремиз рядом задышал часто, мелко, готовый в любую секунду сорваться с места, и мне пришлось нащупать его плечо в темноте и намертво прижать тяжёлой рукавицей к насту, мол, не дергайся, жди.

Обман надо доигрывать бытом до самого донышка. Около полуночи мы разыграли смену: Ремиз с двумя жестяными кружками открыто прошёл от траншеи к штабелю, по колено проваливаясь в снег. От кружек поднимался густой пар, мы плеснули туда кипятка из термоса. Он нарочито громко звякнул кружкой о железо, передал мне одну, присел на корточки, позевал во всю глотку, похлопал себя по бокам, разгоняя мороз.

— Храпи давай, — выдохнул я едва слышно, не поворачивая головы, когда Ремиз сполз рядом со мной за нижний ряд ящиков.

— Не могу, — прошептал Ремиз, стуча зубами. — Меня колотит всего, товарищ лейтенант.

— Учись. Храпи ровно так, с переливом.

— А если на звук гранату кинут?

— Тогда мы станем очень убедительными покойниками.

Ремиз всхлипнул, и тогда я захрапел сам мерно, хрипло, с присвистом, как храпит насмерть уставший, промороженный до костей человек, которому всё равно, что творится вокруг. Пар от кружек оседал на шероховатом дереве ящиков колким белым инеем, в чёрном небе горели крупные звёзды в морозной пыли, а за трубой немецкого узла стояла глухая плотная мгла. Тишина шла к нам на мягких подошвах.

В половине первого ночи со стороны немецкого узла начался ровный, методичный обстрел стыка.

Я лежал в засаде возле старого вяза, укрывшись за фальшивым штабелем, и слышал каждый выстрел. Узел бил короткими экономными очередями «по линейке», не давая нашим поднять голов.

Мои пальцы вцепились в промёрзшую брусчатку, в плече дёргалась въевшаяся привычка вскочить, перехватить автомат, крикнуть команду, но нельзя. Командир лежал в наживке, как бревно, пока его людей утюжили свинцом. Я всё-таки остался за ящиками, догадываясь лишь по звуку, что делалось у самого упора, отсюда не видел, и с замиранием сердца ждал, когда ДП после каждой паузы заговорит снова.

Наш пулемёт у треснувшей стены бил короткими, с левого края хлопала винтовка Афонина, после каждого выстрела надолго замолкая. Когда тяжёлый минный разрыв лёг у самой их стены, и каменная крошка с сухим шелестом хлестнула по развалинам, под рёбрами у меня на мгновение образовалась сосущая ледяная пустота. Прошла секунда, вторая… ДП ответил снова сухо и зло, линия держалась. Я разжал пальцы на брусчатке, переложил руку на ППШ. Пока они держат стык, моё место здесь.

Через полтора часа характер обстрела резко переменился, ровно в два часа ночи немецкие миномёты перенесли огонь влево и вглубь. Серия тяжёлых мин с пронзительным воем вспорола воздух и легла точно в карман двора у поста Афонина, ровно туда, где по нашему плану Захар должен остановить волокушу для разгрузки.

Земля дрогнула, гулкие разрывы разметали кирпичную кладку, взметнув к звёздам столбы чёрного дыма и мёрзлой земли.

Я вжался в снег, и ледяная волна окатила спину. Вебер накрыл место разгрузки! Угадал ли время подвоза или просто наобум бил по знакомому двору — неизвестно, но разрывы там шли один за другим. Если наши ждали у поворота, попали под них вместе с грузом.

Неужели волокуша так и не пришла в карман?

Я лежал, впившись пальцами в наледь, и слушал темноту. Ни скрипа полозьев, ни дыхания лошади, ни шороха. Ничего. Где они, я не знал, хотелось услышать хоть какой-нибудь звук, означающий, что боезапас в пути.

ДП ещё отвечал, но паузы становились всё дольше.