Сталинград - 5

Глава 1. Пулемёт на поле

— Пулемёт там, говоришь? — сказал Синьков за спиной. — А как его взять, ты подумал?

Он лежал в четырёх шагах позади меня, вжимаясь животом в битый кирпич, и выдыхал в рукавицу тонкую струйку пара. В темноте различались только этот белёсый клок пара да каска, присыпанная кирпичным крошевом.

— Подумал, — ответил я, не отводя глаз от полосы щебня перед воронкой. — Железо на поле лежит, возьмём трофейный.

— Впотьмах туда соваться — шею свернуть, — буркнул он, шевельнув плечом под шинелью. — Стрелок у дальней щели живой сидит, ухо к камню прижал и слушает. Чуть звякнет пряжка или шорох пойдёт — влепит в лоб, глазом моргнуть не успеешь. Ты его вспышку видел? Я видел. Бьёт редко, но строго впритирку.

— Впотьмах и не пойдём, подождём серости. До рассвета часа полтора есть, спешка тут ни к чему.

— Полтора часа на этом ветру лежать — все кишки выстудишь, — Синьков тихонько сплюнул сквозь зубы. — У меня уже вон колени звенят.

Пальцы правой руки занемели. Я сунул кисть за пазуху под ватник, где под гимнастёркой лежало завёрнутое в клеёнку письмо Гуськова. Тело отдавало тепло неохотно, бок тупо ныл от каждого глубокого вдоха, сказывались старый синяк и ушиб, но кисть потихоньку оживала, кончики пальцев покалывало. Я пошевелил пальцами. Сгибаются, значит, держать будут. Спать хотелось до тошноты, но пулемёт остался возле убитых; уйду сейчас — немцы заберут его прежде, чем проснусь.

— Значит так, — сказал я вполголоса, глядя перед собой. — Первое тело у пролома, семь шагов. Второе чуть дальше, а третье за стенкой, там где тот с винтовочным гранатомётом сидел сидел. Брать по одному. Афонин с поста прикроет проход поперёк.

Из-за кладки, пригибаясь к самой канавке, высунулась голова Котова. Ушанка у него сбилась набок, щека была перемазана известковой пылью. Он давно уже поглядывал на автомат возле убитого, но ждал, когда разрешу.

— Товарищ младший лейтенант, разрешите я до ближнего сбегаю? — зашептал он торопливо, захлёбываясь словами. — Я мигом! На карачках проскочу по той канавке, что сюда полз. Автомат у него прямо у ног лежит, ремень наружу торчит. Дёрну за ремень и назад за угол, никто и моргнуть не успеет!

— Сиди, — осадил я его.

— Да я быстро, товарищ командир! Чего добру на морозе валяться? Вдруг фрицы уволокут?

— Сиди, кому сказано! — повторил я с нажимом.

Но Котов уже успел подать плечо вперёд. Он выставил локоть на мерзлый край промоины, напружинил ноги и пополз на брюхе, загребая носками сапог мёрзлую глину.

Глаза мои скользнули по серому снегу перед ним. Между обломанным краем кладки и вытянутой рукой убитого немца на высоте половины спичечного коробка дрогнул блеск проволоки, тонкой, с волос.

— Лежать! — выдохнул я ему в затылок. Котов прилип к земле носом, взметнув сухую снежную пыль.

— Что там? — донеслось из-под его ушанки глухо и испуганно.

Я осторожно сполз по откосу воронки, держа ствол ППШ над снегом, приблизился к нему на локтях и ткнул пальцем в сторону трупа.

— Гляди прямо перед собой, а не на его оружие, дурья башка! Видишь, проволока тянется к пуговице шинели? Под полой, скорее всего, натяжной взрыватель. Дёрнул бы за ремень — взрыватель бы сработал, и остался б тут лежать рядом с ним. Купился он на автомат!

Котов тяжело втянул воздух через зубы. Щёки его побелели даже в ночном сумраке, он скосил глаза на натянутую проволоку и сглотнул.

— Мёртвые у них явно не свои, — тихо сказал я, прижимаясь щекой к холодному дереву приклада. — Своих так не бросают и на них капканы не ставят. А этих бросили и зарядили.

Сзади прошуршало сукно шинели. Синьков подобрался на коленях, уже вытаскивая из починенных ножен финку Тарасюка.

— Сейчас перережу, — шепнул он деловито, примериваясь глазом. — Делов-то на полминуты. Ниточку чик у основания — и забирай автомат со спокойной душой.

Я положил ладонь ему на предплечье, сжав пальцы.

— Спрячь нож, Семён.

— Да чего там, Кремень? Я в темноте как сова вижу, да и руки не трясутся.

— Спрячь, говорю. Ты знаешь, сколько там проволочек? Одна сверху, две снизу, или разгрузочный под лопаткой пристроен? Ковырнёшь одну — снизу щёлкнет разгрузка.

Синьков поглядел на меня снизу вверх, потом перевёл взгляд на тёмную неподвижную фигуру немца, сплюнул в сторону и убрал лезвие обратно в ножны.

— Твоя правда. Тут сапёрная голова требуется, чтобы тонкими щипчиками ковырять.

— Лёвкин! — позвал я в сторону кладки, где чернел закрытый ход.

— Здесь, — глуховато отозвался тот с правой стороны.

— Дуй закрытым ходом к сапёрам Нестерова. Найди Фёдора, сапёра. Скажи, Кремень зовёт к стыку, есть срочная работа для его щупа.

— Понял, — Лёвкин пригнулся, прижал винтовку к боку, придерживая пряжку рукой, чтобы не брякнула о кирпич, и бесшумно исчез в тени траншеи.

С верхнего края, от полуразрушенной стены дома, послышался голос Журавлёва:

— Кремень! Пленный сидит в углу, глазами хлопает, лопочет что-то по-своему. Мы языка не знаем, ни бельмеса не разобрать. Лунёв рядом с винтовкой лёг, глаз с него не спускает.

— Пусть себе сидит! — бросил я наверх. — Лунёву скажи, чтоб зря его не дергал! Утро придёт — разберёмся, чего он там болтает.

С настила поста высунулся Афонин. Лицо у него было серое от бессонницы, веки припухли, воротник полушубка заиндевел от тяжёлого дыхания.

— Алексей, — хрипло позвал он, опершись локтями на мешки. — Я пулемёт сниму? Ночь отстояли, глаза режет, словно песку насыпали. Пойду в щель прилягу, пока тихо. Сил нет, руки гудят.

— Стой на месте, Николай, — я подполз ближе к его брустверу. — Сейчас железо с поля снимем — тогда отоспишься. Без твоего ДП на полосу выйти нельзя, стрелок в глубине только и ждёт, чтоб мы шевельнулись. Если он нас прижмёт на ровном месте, кто выручать станет? Подержи проход ещё с полчаса, а я взамен до полудня за твоим сектором с верхнего гребня присмотрю. Сам лягу и буду вести наблюдение.

Афонин помолчал, почесал заросший колючий подбородок рукавицей, посмотрел на темнеющий проход и положил руки обратно на приклад пулемёта.

— Ладно. По рукам, Кремень. Только глядите в оба, когда за железом полезете. Если стрелок тявкнет, я по щели сразу полосну.

Серость рассвета накатывала быстро, размывая острые черные тени битого кирпича мутным белёсым молочным светом. Стали видны рваные края балок, комья мерзлой земли и бледный наст, по которому позёмка чертила мелкие змеиные узоры.

Со стороны закрытого хода показался Лёвкин, а за ним, волоча деревянный ящичек и длинный тонкий прут из стальной проволоки, шёл сапёр в распахнутом ватнике.

— Фёдор! — окликнул от поста Афонин.

На этот оклик одновременно повернулись двое, Котов, всё ещё лежавший в канаве, и пришедший сапёр. Оба уставились друг на друга с одинаковым вопросительным выражением на невыспавшихся лицах.

— Так, — сказал я, поднимаясь на одно колено за укрытием, — отставить путаницу. Сапёра зовём Коваль, по фамилии, а тебя, Котов, станем кликать просто Фёдором. Дорохов в хозяйственную книгу так и запишет, чтоб два Фёдора на одном метре не отзывались и не гадали, кого зовут.

Коваль усмехнулся углом рта, стянул рукавицу, сунул голые, огрубевшие до черноты пальцы под мышку, чтобы согреть, и спросил деловито:

— Показывай, командир, где тут у них порядок нарушен. Чего они там нагородили?

Он лёг на брюхо возле ближнего трупа, огладил землю перед собой щупом, легонько покалывая намёрзший наст тонким стальным жалом.

— Ишь ты, аккуратисты, — забормотал он себе под нос с усмешкой. — Ниточка ещё тут есть шёлковая, тонкая, немецкая. У них, видно, дома комоды с кружевными салфеточками стоят, мамаши пыль сдувают, вот и на войне любят, чтоб всё ровно натянуто было, по линеечке. Одной проволоки мало им было!

Сапёр вытащил инструмент из ящика и лёг поближе. Я смотрел поверх его спины на дальнюю щель. Он долго возился под полой шинели; наконец проволока обвисла, и Коваль показал мне большой палец.

— Первый готов.

Он выбрался из-под руки убитого, положил рядом извлечённый взрыватель. На рукавице осталась белая крупа.

— Видишь снег?

— Вижу.

— Здесь свежим присыпали. Кто-то после них приходил.

Я опустил взгляд на шинель немца. Под локтем снег смёрзся, а возле заряда рассыпался от пальца.

— Во время боя?

— Может, сразу после. Ты всё время в эту сторону смотрел?

Пришлось вспомнить, сколько раз за ночь я перемещался.

— Да как тут смотреть всё время в одну точку? Бывало и отходил, и отвлекался на другое.

— Вот тебе и ответ.

Я оглянулся на дальнюю щель. Кто-то ночью проскользнул прямо у нас под носом, добрался до убитых и успел оставить заряды, а мы в это время ждали выстрелов и слушали совсем другую сторону.

— Давай ко второму, — сказал Ковалю.

Со второго тела, того замыкающего на открытой полосе, Коваль снял простую натяжную нить, привязанную к гранатной чеке подсумка. Оба снятых заряда сапёр сложил в свой ящик. Котов и Синьков подтащили автомат первого убитого и карабин замыкающего с патронными подсумками. Оставалось третье тело за низкой стенкой, где лежал стрелок с винтовочным гранатомётом.

Путь к нему вёл через узкий удобный проход между двумя бетонными глыбами. Снег там лежал ровный, чистый, без кирпичных осколков. Сама нога просилась ступить именно туда, чтобы не карабкаться по обледенелому завалу.

Я сделал полшага вперёд и замер.

Как-то слишком ладно лежал этот снег: ни рытвины, ни зацепа, ширина точь-в-точь под плечи человека с ношей.

— Вот сюда я бы поставил сам, — сказал вслух.

Коваль остановился позади меня, присел на корточки, прищурился и медленно вытянул стальной щуп. Тонкий конец вошёл в снег на четыре пальца и с глухим, скрежещущим звуком упёрся в металл.

— Ай да Кремень! — протянул сапёр, осторожно разгребая пальцами белую крупу. — Глаз-ватерпас! Шпрингмина, прыгающая дрянь с нажимной крышкой на три усика. Кто с карабинами на плече пошёл бы — наступил бы аккурат на усик. Она б на метр подскочила и три сотни шариков вокруг рассыпала. Обе ноги оторвало б под самый корень, и тем, кто сзади шёл, досталось бы.

В этот миг из глубины развалин, от дальней щели, сухо и хлёстко щёлкнул выстрел. Пуля взвизгнула над головой Коваля, выбив фонтанчик кирпичной муки из бетонной плиты.

— Ложись! — крикнул я, толкая сапёра вниз.

Мы рухнули на наст. С поста Афонина тут же гулко и отрывисто застучал ДП. Короткая очередь в четыре патрона ударила по дальней щели, заставив стрелка умолкнуть.

Я поднял руку, показывая Ковалю раскрытую ладонь, мол, жди. Стрелок должен был успокоиться. Выждав десять ударов сердца, я выставил два пальца, работай.

Коваль лежал на боку и возился со взрывателем, пряча голову за бетонной плитой. Движения его были плавными, неторопливыми, будто он чинил настенные часы в избе. Через минуту он выпростал из земли корпус мины и отполз назад, осторожно волоча его за собой.

— Снято, тропу можно закрывать.

Теперь можно было добраться до гранатомётчика за низкой стенкой. Мы обошли его дальним коленом осыпи, не касаясь расчищенной дорожки. Коваль проверил наст перед бруствером, пощупал мерзлую кладку щупом и кивнул. Чисто. Мы сняли с убитого второй пехотный карабин, сумку с мортирными гранатами и патронные подсумки.

Трофейное железо выносили дальним обходом через осыпь, цепляясь рукавицами за колючие обломки плит, обдирая колени о мерзлый щебень. Котов тащил немецкий автомат за спиной, бережно прижимая локтем. Синьков, перехватив карабины за ремни, только крякнул в рукавицу и подтянул ремни повыше, чтобы приклады не волочились по снегу.

— Запомни, Фёдор, — сказал я Котову у входа в закрытый ход, когда мы перевели дух. — Он ставит там, где тебе удобно, куда нога сама просится, там его капкан. На войне прямого и гладкого пути не бывает, если видишь ровную дорожку — жди беды.

Котов молча кивнул и крепче перехватил ремень автомата...

Глава 2. Стыку — огонь

Солнце поднялось над Волгой тусклым медным кругляком, когда мы спустились к прибрежной полосе.

Тяжёлая ноша тянула плечи: два карабина «Маузер» девяносто восемь дробь сорок, немецкий автомат МП сорок с шестью магазинами, четыре подсумка с патронами, две немецкие ручные гранаты и сумка с винтовочными гранатами. Три снятые мины нёс в своём ящике Коваль. Правый бок жгло тупым пламенем, кисть ныла, каждый шаг по обледенелым валунам отзывался в затылке тяжестью. На ступеньках пришлось останавливаться, потому что ремни стягивали грудь, и вдохнуть до конца не удавалось.

У кромки берега стоял Захар, рядом с ним, опустив морду к земле, терпеливо переминалась Майка. Правая передняя нога её была поджата, копыто едва касалось мёрзлой гальки.

Захар ударил носком сапога по корке льда у кромки воды и повёл головой точь-в-точь как Майка, пробующая наст перед шагом. Лёд глухо звякнул, треснул тонкой паутиной, но выдержал.

— Звенит, — сказал Захар, глядя на меня из-под лохматой шапки. — Думает ещё, вставать ли накрепко. К вечеру морозом прихватит и застучит как железный.

— Не лезь на глубину, Захар, — ответил я, сгружая часть своей ноши на мерзлый камень.

— А я и не лезу. Дорохов сена клок выделил за то, что настил к пролому подтесал. Майке стоять холодно, ей жевать надо, чтоб нутро грело. Без жратвы лошадь на таком ветру за сутки околеет.

— Донесём железо — помогу с настилом, — пообещал я.

Трофеи разделили на две связки. Вторую часть подхватили Котов и подоспевший с поста Афонин, сдавший наблюдение своему бойцу.

В подвале дома пахло сухим дымом буржуйки, прелым тряпьём, карболкой и тёплым пшённым варевом.

Дорохов сидел у ящика, служившего столом, положив перед собой распахнутую ротную книгу в серой картонной обложке. Огарок свечи, вставленный в гильзу от сорокапятки, освещал его широкое морщинистое лицо и строгие глаза.

— Принимай, старшина, — я опустил на пол карабины и автомат. Железо звякнуло о камень. — Два карабина, один автомат калибра девять миллиметров, подсумки полные, три мины сапёру Ковалю на опыты, две ручные гранаты, сумка с винтовочными гранатами. Запиши в книгу. Всё в целости, без потерь.

Дорохов послюнявил кончик химического карандаша и вывел аккуратную строку.

— Записано. Всё в дело пойдёт, ни одного патрона мимо книги не пропущу. А теперь садись к печи, Кремень. Каша твоя с ночи под крышкой стояла, я её один раз подогрел, как договаривались. Сам знаешь, второй раз греть никому не стану, даже тебе, хоть стреляй.

Катя подвинулась на нарах и освободила место рядом с собой. Я сел, она достала из рукавов красные растрескавшиеся руки и подтянула чугунок поближе. Две ложки лежали на холстине. Одну она сунула мне в ладонь.

Каша обжигала язык, но я всё равно ел, хватая воздух ртом, сперва с краю, потом стал брать глубже. Пшено ещё хранило жар печки. Через несколько ложек меня бросило в пот, и я расстегнул ворот.

Катя откусывала от ломтя и следила за моей ложкой. Я протянул руку к чугунку, она придержала его за край.

— Горячая, — сказал я, зачерпнув со дна.

— Ешь давай, на морозе всю ночь проторчал, проголодался небось,— тихо ответила она, глядя на пляшущее пламя в дверце печи. — Ночью надо было приходить, когда звали.

— Ночью работа была, Катя.

— Знаю я твою работу, — она сняла с моего воротника кирпичный осколок и положила на холстину. — Вся шинель в пыли.

Когда чугунок опустел, я встал, вытер ложку о край ватника и подошёл к полке, где в замасленной мешковине лежал мой первый трофейный немецкий автомат, принесённый ещё в конце ноября.

— Старшина, доставай железо с полки.

Дорохов поднял голову от тетради и нахмурился.

— Не положено. Автомат номер один на ответственном хранении числится, это неприкосновенный запас гарнизона на крайний случай, если к дому прорвутся.

— Хранение закончилось, пора его в дело пустить, — сказал я спокойно, глядя старшине прямо в переносицу. — К нашим ППШ патронов в обрез, диски наперечёт, россыпи кот наплакал, а к немецкому оружию мы за ночь и утро взяли шесть полных магазинов и две пачки патронов. Прохор!

Оладьин поднялся со своего места у входа в галерею.

— Возьмёшь немецкий автомат, — я протянул ему оружие, снятое с полки. — Патронов к нему вволю. Ближнюю полосу у пролома закроешь и с девятью миллиметрами, дальнюю Черных с винтовкой удержит, а твой ДП мы с полудня заберём на стык.

Дорохов пожевал губами, посмотрел на Прохора, потом на меня.

— Пролом голый останется. Ежели с реки немцы сунутся, чем отбивать? Пулемёт там не просто так стоял.

— Дому нужна каменная стена, а стыку — огонь. Прохор с немецким автоматом у пролома положит любого, кто в щель полезет, дистанция там короткая, автомат скорострельный. Надо делиться с соседями; здесь немецкий патрон кормит, там наш диск работает.

Оладьин взял автомат в руки, передёрнул затвор с сухим лязгающим звуком, взвесил оружие на ладони и коротко уронил:

— Годится.

Дорохов тяжело вздохнул, пробормотал своё привычное «одно другому не мешает», снова послюнил карандаш и вывел запись в графе выдачи.

— Записал под твою руку, Прохор. Смотри за ним, немец тонкую смазку любит.

В углу у перевязочной шевельнулся раненый парень с перебинтованным предплечьем, Севастьянов. Он сидел, привалившись спиной к мешкам с сухарями, и переводил взгляд с меня на Дорохова. При слове «патрон» он подался вперёд, будто хотел вмешаться, но так и остался сидеть, прижимая к груди перевязанную руку.

Савка с нар, повернув бледное лицо к свету, подал голос.

— Товарищ лейтенант, а Волга скоро встанет? Слыхал, Захар говорил, звенит берег?

— Скоро, Савка, — сказала Катя, не давая мне ответить. — Спи давай, тебе лежать велено, а не про лёд выспрашивать. Рана затянется — сам увидишь.

У входа в подвал клубился густой морозный пар. Захар у берега подтёсывал топором настил в последнем свете дня, а от приоткрытой двери уже тянуло стужей.

Лунёв подвёл пленного ближе к печи, стряхнул снег с плеч и, сжимая винтовку в руках, доложил:

— Поел и теперь молчит. Кашу мою дневную сожрал до единой крошки, миску вылизал и сидит, глазами лупает. То болтал безостановочно, то теперь хоть кол на голове теши, ни слова не вытянешь.

Пленный замер у каменного выступа, втянув шею в воротник суконной шинели. Руки его мелко дрожали, глаза бегали по нашим лицам, останавливаясь на каждом стволе, на коптилке, на Дорохове с ложкой. Когда скрипнула дверь, немец обернулся всем телом, таращась в темноту за порогом.

Я подошёл к нему вплотную, посмотрел в осунувшееся бледное лицо с редкой щетиной и спросил раздельно и громко:

— Вохер? Вельхе айнхайт?

Немец моргнул и часто забормотал на одной плаксивой ноте, разводя руками с виноватым и пугливым видом:

— Нихт ферштеен... Битте... Их вайс нихт... Их бин нур зольдат...

Он снова глянул за порог, словно ожидал, что оттуда сейчас выйдет офицер и пристрелит его на месте.

— Бесполезно, — я повернулся к столу, с досадой тряхнув головой. — Десяток-то слов я знаю, но на них допроса не построишь. Мне бы переводчика, да где его взять в наших развалинах? Все языки на том берегу остались.

В углу раздался негромкий сухой прерывистый кашель. Раненый Севастьянов поднялся со своей подстилки, придерживая здоровой рукой перевязанное предплечье, и медленно шагнул к свету коптилки.

— Я могу за переводчика, — сказал он тихо.

Все повернулись к нему. Дорохов замер с деревянной мешалкой в руке, Лунёв опустил приклад винтовки на пол, Катя подняла голову от марлевых бинтов.

— Ты же вроде как стрелок из сорок второго полка, — нахмурился старшина, подозрительно оглядывая бойца. — В карточке написано, что стрелок.

— До войны я в школе преподавал, — Севастьянов смотрел прямо на меня, и щёки его тронул бледный стыдливый румянец. — Немецкий язык и литературу. В Саратове, в седьмой школе. Я в пополнении сказал, что немецкий знаю, а один тут же: «Ганс к нам прибыл». Все рассмеялись, а я сдуру обиделся и потом уже не говорил никому. И здесь... Думал, сначала рука заживёт, встану в строй, а там предложу.

— Хватит молоть, — оборвал его. — Язык — это оружие. Садись к нему и спрашивай.

Севастьянов придержал больную руку и поглядел на немца. Тот уже подался к нему.

— Товарищ младший лейтенант, а если он врёт? Я переведу, вы ему поверите, потом люди погибнут. Я ведь детей учил, с них спрашивать умел, а с этого...

Катя придвинула ему лавку и взяла за здоровый локоть.

— Садись. Вы тут с Алексеем вместе думать будете. Ты скажешь, что немец ответил, а он уж разберётся.

— За враньё немца с тебя спрашивать не буду, — сказал я. — Переводи слова, выводы мои.

Севастьянов вздохнул, поправил повязку, сел напротив немца и заговорил негромко, выговаривая слова раздельно, чтобы немец успевал понять вопрос.

Пленник вздрогнул, услышав родную речь, вскинул голову, в глазах его мелькнула дикая надежда, и он затараторил, сглатывая слюну и путаясь в словах.

* * *

Захар в этот вечер пришёл с берега, держа под мышкой два ржавых листа кровельного железа, снятых с разбитого сарая.

— Дорохов, — позвал возничий от порога. — Дай гвоздей пяток да молоток, повозку для Майки ладить стану. Листы к полозьям прибью — получится волокуша. Савка вон на поправку пошёл, скоро везти придётся, а на руках через развалины не натаскаешься. Майка поправится — ей и возить.

— Железо казённое, — привычно проворчал старшина, но ящик с гвоздями пододвинул. — Смотри, чтоб твоя Майка полозья не изломала.

— Не изломает, — буркнул Захар. — Она у меня умнее некоторых людей.

Ночью подвал спал вполглаза. Дальнейший допрос отложили на утро, чтобы учитель отдохнул, а немец пришёл в себя и перестал дрожать от каждого взгляда.

Утром четвёртого декабря у печи поставили два колченогих табурета. Немец сидел, опустив голову, грея пальцы о тёплые глиняные стенки миски с кипятком.

— Спроси его, — приказал я, стоя рядом и глядя на его затылок. — Когда они пойдут в третий раз? Сколько их там сидит в глубине?

Севастьянов заговорил тихо, почти шёпотом, как на уроке. Немец выслушал, замотал головой и развёл руками.

— Что говорит? — спросил я.

— Говорит, не знает точного дня и часа. В сборную роту их свели перед тем выходом из тыловых подразделений, с железнодорожных складов у вокзала, ничего толком не объяснив. Привели, выдали вьючные рамы и велели таскать груз.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает холодная злость. — Про даты он не знает. Спроси по-другому. Что они носят? Какой вес? Сколько человек в группе? Какими ходами идут?

Учитель повторил вопросы. Лицо немца переменилось. Рассказывать про армейские тайны он боялся, но говорить про свой солдатский вьюк и тяжесть груза для него было привычно, как для крестьянина про плуг и борозду.

— Каждый вьюк весит примерно тридцать килограммов, — медленно переводил Севастьянов, вслушиваясь в быструю речь пленного. — Носят патроны в цинках, гранаты и миномётные мины. Ходят звеньями по восемь человек. Впереди головной дозор, за ним шесть подносчиков, сзади замыкающий с ручным пулемётом. За ночь успевают сделать три ходки.

— Кто маршрут чертит? — нажал я. — Кто им дорогу указывает?

Севастьянов задал вопрос и замер. Немец оглянулся на дверь, перешёл на шёпот и произнёс два слова, которые прозвучали в тишине подвала сухо и веско.

— Дер Цайхнер.

— Как это по-нашему? — спросил я.

— Чертёжник, — перевёл Севастьянов, и пальцы его невольно сжались на колене. — Обер-лейтенант из штабной роты сапёрного батальона. Фамилию рядовые не знают, зовут между собой Чертёжником. Он сам выходит по ночам перед движением, шагами промеряет каждый проход, чертит на бумаге схемы и расставляет вешки. Он же лично проверяет установку мин и рассчитывает, сколько выстрелов нужно сделать с каждой точки, чтобы пристрелять сектор.

Я вспомнил проволоку, которую дублировала ещё и шёлковая нить, под шинелью убитого немца и мину на удобном обходе. Пристрелку тоже делали по местам, куда сами ноги несли.

— Значит, воюем с бухгалтером, — тихо произнёс я. — С чертёжником.

Севастьянов тяжело выдохнул, встал с табурета и подошёл к умывальнику. Он долго поливал здоровую руку холодной водой из жестяного ковша, отмывая пальцы с таким остервенением, словно хотел содрать с них чужую речь.

Около полудня я поднялся на стык к Лёвкину.

Мороз звенел, снег скрипел под подошвами, как битое стекло. Лёвкин сидел за кирпичной кладкой, выставив из-под ушанки правое слышащее ухо.

— Лёвкин, глянь на завал за поворотом.

Тот скосил глаза, дёрнул плечом под шинелью и пожал плечами.

— Чего на него глядеть, командир? Завал и завал. Кирпич в два человеческих роста навален, балка сверху рухнула. Там дальше глухо, мы туда два месяца не совались и не совались бы ещё столько же.

— А ты погляди не на кирпич, а на снег перед ним. И повнимательнее.

Лёвкин упёрся локтями в бруствер и стал вглядываться сквозь морозную серость.

Снег перед завалом лежал ровный, гладкий, но у самого края каменной осыпи белая полоса была присыпана тонким слоем пыли, словно дорогу мели березовой метлой. Ветер обычно надувает сугроб клином, оставляя подветренную плешь, а здесь ровная полоса тянулась во всю ширину.

— Пленный сказал, — проговорил я, прижавшись плечом к его плечу, — что они ходят за завал, там у них сквозной проход к заводским цехам. Стык-то мы закрыли, но, выходит, закрыли только одну дверь. Вторая рядом, здесь, за этим кирпичом.

Лёвкин медленно опустил голову, помолчал, поскрёб затылок под ушанкой и сказал без всякой обиды, спокойно и честно:

— Выходит, я вам два месяца «глухо» продавал.

— Ты продавал то, что видел, — ответил я. — Теперь мы видим больше. Ночью пойдём проверять.

В полдень в подвал пришёл политрук Гладышев из батальона. Полушубок его был застёгнут на все пуговицы, планшет висел через плечо, на бровях нарос густой иней.

— Здорово, Кремень, — сказал он, оглядывая подвал цепким, спокойным взглядом. — За пленным пришёл. Мезенцев приказал доставить в штаб полка для подробного опроса.

Я кивнул Лунёву, и тот вывел немца из закутка. Пленный уже натянул рукавицы и теперь держался прямо, понимая, что его уводят в тыл, где не стреляют.

Гладышев подписал расписку на клочке бумаги, передал её Дорохову и, уже взявшись за дверную скобу, повернулся ко мне.

— Про тебя, Алексей, разное раньше думали. И в полку шептались, что больно ты мудрёный, сам себе на уме ходишь, чутьём каким-то хвастаешь, а теперь знают, какое твоё дело. Стык держишь крепко, без лишнего шума. Молодец.

Он хлопнул меня по плечу тяжёлой рукавицей и вышел, уводя пленного. Катя стояла у печки, слышала каждое слово и даже не улыбнулась. Потом нагнулась, подцепила кочергой полено и подвинула его глубже в печку.

— Из дома пулемёт не отдам, — отрезал Дорохов, накрыв раскрытую книгу учёта широкой ладонью, едва за политруком захлопнулась дверь. — Пролом без ДП всё равно что ворота нараспашку. С реки немцы на лодках подкатят или по льду перебегут, чем их встречать? А лёд-то скоро окрепнет как надо.

— С реки их Прохор встретит, — ответил я, не повышая тона. — У него немецкий автомат, полные магазины и патронов вдосталь. В узком проёме автомат бьёт быстрее пулемёта, а на стыке у нас дистанция восемьдесят шагов, там ручной пулемёт решает всё дело. Либо мы ставим ДП к треснувшей стене и запираем дорогу, либо они завтра выкатят свой станковый и снесут пост Афонина вместе с людьми.

Оладьин молча поднялся со своего места, подошёл к своему “Дегтярю”, лежавшему на деревянных козлах, снял пулемёт с упора и шагнул не ко мне, а прямо к Лунёву с Хорьковым. Он передал пулемёт Лунёву в руки бережно, как передают подовый хлеб от печи, из ладони в ладонь.

— Забирай, — негромко сказал Прохор. — Да слушай сюда оба. Защёлку диска на весу не рвите, только с упора, когда ствол ровно лежит. На морозе пружина в приёмнике стынет, чуть пальцем перекосишь — подачу намертво закусит. Затвор керосином до блеска промыт, масло не мажьте, на сухом ходу бейте. Запомнил, Антон?

— Запомнил, дядя Прохор, — глухо отозвался Лунёв, бережно принимая вороненое железо на согнутые руки. Хорьков стоял рядом, не сводя глаз с кожуха, и пальцы его сами собой сжались в кулаки.

— Там нужнее, — добавил Оладьин, обернувшись ко мне.

Дорохов вздохнул и внёс карандашом в книгу учёта расходную строку: ручной пулемёт ДП с тремя дисками в распоряжение расчёта Лунёва на стыке.

Пока расчёт увязывал диски, я попросил Севастьянова подняться со мной к новому упору у треснувшей стены.

Катя на пороге дома нахмурилась.

— Нечего чужими словами голову забивать, своих команд хватает.

— Нет, Катя, — тихо возразил Севастьянов, натягивая рукавицу. — Немец крикнет «назад», а вы ещё ждёте, что он полезет вперёд. Пока разберётесь, он уже за стеной. Вот для чего слова нужны.

Мы сидели у стены, и учитель шёпотом меня инструктировал.

— «Цурюк» — это назад, отход, значит. Кричат коротко, со злостью. «Ахтунг» — внимание. Счёт у них всегда чёткий, по номерам: айнс, цвай, драй. Если офицер кричит — голос ровный, без мата, пока команды подаются по уставу, но если ругались бы, я бы тоже понял.

Я повторял эти слова про себя, пробуя их на вкус, словно примерял к патроннику чужой патрон неизвестного калибра. Лунёв и Хорьков сидели рядом и тоже слушали, шевеля губами.

Глава 3. Треснувшая стена

На стык пулемёт перетаскивали по закрытому ходу. Лунёв нёс его, удерживая одной рукой за кожух ствола, а другой за сложенные сошки, Хорьков тащил на спине брезентовую сумку с тремя дисками.

У треснувшей стены я заставил их лечь в старую промоину.

— Лунёв первый номер, Хорьков второй, — расставил я бойцов. — Всё внимание на поворот, оттуда пойдёт головной.

Я приказал разрядить ДП, и Котов по моей команде, взвалив на плечо короткий обрубок бревна, вышел на дальний край развалин и двинулся шагом вдоль стены, отсчитывая про себя секунды: одна, две, три, четыре…

Палец Лунёва тут же лёг на спусковой крючок, ствол дёрнулся вслед движению.

— Стой! — крикнул я, хлопнув его по плечу. — Не смей жать!

— Так цель же идёт! — вскинулся Лунёв. — Точнёхонько на мушке!

— Голова — это не цель, — сказал я, заглядывая ему в глаза, — а дверь для остальных, запомни это на всю войну. Первый идёт — ну и пусть себе, за ним пойдут второй, третий, четвёртый. Дождись, пока вся колонна втянется в проход. Если ударишь по первому — хвост отвалится назад и уйдёт за угол, а нам важно взять сразу всех.

Лунёв перевёл дыхание, вытер рукавом лоб и повторил тихо, словно заучивал молитву: — Голова — дверь. Дождись, пока войдут.

Котов прошёл второй раз тем же маршрутом с тем же бревном на плече, и снова палец Лунёва сам собою лёг на спуск, ствол потянулся за движением, как на верёвочке.

— Отставить, — сказал я тише, чем в первый раз.

Лунёв отдёрнул руку и расслабился. На третий проход Котова он уже лежал смирно, только желваки ходили, а палец держался снаружи спусковой скобы.

Синьков, наблюдавший за нашими упражнениями из-за своего обломка, усмехнулся.

— Голова — дверь, значит? Твоими бы словами да на воротах написать, чтоб даже спросонья помнили, а то руки у нашего брата дёргаются раньше, чем рассудок включается.

— Теперь строим второй этаж, — скомандовал я.

Афонин с поста посмотрел на меня с недоумением и опёрся локтями на бруствер.

— Зачем второй этаж городить, Алексей? Один пулемёт — одна позиция. И так камней наворочено, сам чёрт ногу сломит, да и людей лишних нет, чтоб две площадки разом держать.

— Затем, что позицию немцы вычислят после второй очереди, — ответил я, сгребая сапогом битый щебень. — Если сидеть на одном месте, нас рано или поздно накроют миномётом или закидают гранатами. Пулемёт должен жить не в одном гнезде, а перетекать из угла в угол, как вода.

Мы притащили две толстые сосновые плахи, снятые с перекрытия разбитого сарая, уложили их на кирпичную кладку чуть ниже основного гребня в шести шагах левее, замаскировав битым щебнем и комьями мерзлой глины.

— Хорьков, как пойдёте, секундомер в голове включи, — велел я. — Считай шаги и время.

Хорьков подхватил сошки, Лунёв поднял приклад, и они на четвереньках поволокли пулемёт с верхнего настила на нижний. Доски тихо взвизгнули под весом металла, прогнулись, но выдержали.

— Сорок секунд, — доложил Хорьков, утирая рукавом мокрый лоб. — Ровно сорок.

— Долго, — сказал я. — В бою я вас столько времени прикрывать не смогу, у меня своя цель, а вы ещё даже не улеглись. Где произошла заминка?

Хорьков показал на торчащий край плахи.

— Там, его подтешем и диски ближе положим.

— Ладно, ещё раз, ребята. Всё запомнили?

— Запомнили, товарищ командир, — в один голос отозвались оба.

В сумерках Захар пробежал мимо нашего поста с берега, неся подмышкой охапку сухого камыша.

— Кремень! — крикнул он на бегу. — Лёд у берега на два пальца намёрз, скоро переправа станет! Но если Дорохов овса Майке не подсыплет, к утру кобыла ноги протянет! Я ход к Нестерову дочиста выскреб, снег до земли счистил, пусть старшина пайку выделит!

— Выделит, Захар, — отозвался я. — Скажи, я велел.

Захар махнул рукой и поспешил к дому, а мороз между тем крепчал с каждой минутой.

Перед самым наступлением полной темноты я приказал пристрелять сектора.

Лунёв лёг за ДП, прижал приклад к плечу и пальнул короткой очередью в три патрона по ближней кромке поворота. Трассы разрезали сумерки, сбив кусок бетона. Потом перенёс огонь на дальний угол, дав ещё три выстрела.

Гильзы со звоном покатились по мёрзлому настилу. Все шесть ушли в щели между кирпичами и под доски, цинковый ящик опустел.

Я поглядел на разбитый очередью угол и пощёл дальше. Сектор пристрелян, можно заняться сменами. За гильзами под доски полезу утром.

Вслед за ним под общий шум провёл своё учение Оладьин. У пролома он добил в снежный вал тот почти пустой магазин, оставшийся в немецком автомате с ноября, привыкая к чужому оружию, и пустой автомат замолчал. Вечером Прохор принёс Дорохову пустой магазин.

— В уклад. Этот пустой, выделяй новый.

Ночь с четвёртого на пятое декабря тянулась бесконечно. Мороз сковал развалины, со стороны Волги доносился глухой гул, а треск лопающихся плит казался шагами. Мы лежали на настиле, сменяясь через каждые два часа. Дорога за поворотом белела пустая, мёртвая.

Около четырёх часов утра из глубины развалин без всякого предупреждения ударил выстрел.

Пуля щелкнула по сосновой плахе нашего настила в двух дюймах от правой сошки пулемёта. Через три секунды раздался второй выстрел, ударив точно в то же бревно, а за ним и третий. Дерево брызнуло белыми свежими щепками.

Лунёв дернулся было к пулемёту, но я придавил его плечо к земле.

— Лежать! Не стрелять!

Снова воцарилась тишина. Стрелок из глубины не стал продолжать, просто проверил адрес.

Синьков только крякнул.

— Гляди-ка, вежливый! Три раза постучал, спросил, дома ли. Аккуратный чёрт, ничего не скажешь.

Синьков подал мне финку. Я выковырял из расщеплённой плахи сплющенную пулю, сунул её в карман ватника и вернул нож.

Они знали, где мы лежим, жёлтая россыпь гильз на снегу указывала им место точнее всякого компаса.

— Алексей, — окликнул меня Афонин, приподнявшись над своим бруствером. — Ты видел, куда он садил? В аккурат по твоему новому настилу. Засёк, гад, пулемёт, теперь жди гостей с миномётом.

— Не с миномётом, — ответил я, разглядывая расщеплённую сосну. — Миномёт сюда тащить тяжело, да и шум лишний, но что пойдут с чем-то тяжёлым это точно. Только теперь они уверены, что знают нашу точку, а мы её уже сняли.

Лунёв сидел на корточках за гребнем, перебирая мелочёвку из пулемётной принадлежности. Руки у него после бессонной ночи мелко дрожали, выколотка дважды падала на битый щебень.

— Брось железо, Антон, — сказал я ему. — Иди в подвал, выпей кипятку и поспи до полудня. Вечером глаз нужен будет, а не дрожь в пальцах.

— Да я ничего, товарищ командир, — виновато пробормотал он. — Сдюжу.

— Иди, кому сказано! Хорьков за пулемётом присмотрит.

Пока Лунёв ходил в подвал за кружкой с кипятком, ко мне подошёл Хорьков.

— Товарищ командир, — сказал он, глядя в землю. — Если Антона убьют, пулемёт на мне останется. Научите меня как одному его переносить.

Мы вышли на запасной этаж. Хорьков лёг на землю, подхватил тяжелый ДП за сошки, второй рукой взял коробку с дисками и пополз по плахам. Он задыхался, пот капал с кончика носа на железо, но перетащил оружие за сорок секунд в одиночку, не уронив и не звякнув железом о камень.

Лунёв, вернувшийся с кипятком, смотрел на него из-за выступа стены, а потом подошёл и молча протянул запасной диск.

— Будешь жить, Хорьков, — сказал я ему.

Катя в этот вечер обошла всех с кружками горячего взвара и велела ложиться отдыхать по очереди, не дожидаясь темноты. Вскоре дом затих в настороженном ожидании.

Сумерки пятого декабря легли на кирпичные завалы тяжёлой серой мглой. Пока серость гасла, я обошёл все наши точки, проверяя не глазами, а руками настил, сошки, подвязанные шнуром диски.

Первым делом согласованность. Я поднял ладонь плашмя, и Хорьков, дёрнувшись было к спуску, замер. У него на нервах «молчать» и «открыть огонь» перепутались.

— Свою азбуку должен знать назубок, — сказал я. — Ладонь вниз — лежишь и не дышишь, кулак — перенос. Повтори.

— Ладонь — лежать, кулак — катим, — выдохнул он.

— Пулемёт молчит, пока молчу я, мой выстрел — команда для всех.

Афонин встретил меня у своей бойницы.

— Алексей, мне бить по своему сектору сразу как засвистит?

— Твой сектор тоже начинает по моему выстрелу, не раньше, — сказал я. — Увижу, что на тебя идут, скажу отдельно, а уж после моего слова хозяйствуй сам как знаешь.

Николай поскрёб подбородок рукавицей и кивнул, все соседские бойцы на эту ночь переходили полностью под моё командование.

Синьков подполз ближе и попросил деловито, в своём духе: — Кремень, поставь меня на головного. Я ему поперёк пути дам, как в ту ночь.

— В ту ночь уцелевший ушёл и всё рассказал, — ответил я. — Второй раз на на такое они уже не купятся. Твоя работа теперь другая: если начнут рассыпаться, бьёшь вдоль, по охвату, по ходу движения, а не поперёк.

— Ладно, — посопел он. — Понял, не повторяем.

Котов, сидя на корточках, дожидался меня за кладкой, где стоял наш пост.

— Товарищ младший лейтенант, — увидев меня, он вскочил. — Поставьте меня в ночь.

— Смена укомплектована, Фёдор.

— Знаю, — он сглотнул. — Так я не стрелять прошу, дайте хоть какое-нибудь задание. Я ж после той оплошности места себе не нахожу!

— Ладно, есть у меня одна мысль, — сказал я. — За поворотом заляжешь, труба оттуда идёт сюда, прямо к Афонину. Войдут немцы в проход — три раза стукни, отходят — один.

— А если меня заметят?

— Тогда ползи сюда, один с ними не связывайся.

Котов кивнул и примерил ладонью кирпич под ногой, прежде чем подняться. Наука пошла впрок, наконец-то он смотрел, куда ступает.

В канаве показались уши Майки, следом шапка Захара. Кобыла остановилась, втянула ноздрями воздух и попятилась.

— Зачем сюда её ведёшь? — спросил я.

— К задней стенке поставлю, там тише.

Захар потянул повод, но Майка упёрлась. Он выругался вполголоса, сунул ей ладонь под морду. Кобыла потянусь к пальцам и шагнула за возничим.

— Обманщик ты, — сказал я. — Пустая ладонь-то.

— Да она знает, но всё равно проверит, вдруг чего есть, — Захар погладил Майку по носу. — Нам с ней ещё на реку выходить, Алексей, беречь её надо.

— Береги, Захар, скоро сани понадобятся.

* * *

— Идут? — шёпотом спросил Синьков, прижимаясь к щели у второго обломка.

Я лежал на животе у края старой воронки, держа ППШ на согнутом локте, и слушал тишину.

— Ага, сопят, — ответил я. — Тяжело идут.

За перегибом стены хрустнул наст, потом ещё раз уже ближе. Кто-то коротко выдохнул, скрипнул ремень, вставший колом на морозе. Я прижал щеку к прикладу. Подносчики, как и говорил пленный. Сколько их, увидим на повороте.

— Помни уговор, Семён, по движению, не поперёк, — напомнил я. — Мой выстрел — команда.

По трубе отопления, протянутой от развалин котельной к посту Афонина, донеслись три коротких глухих удара. Котов со своего наблюдательного пункта за кладкой докладывал, что колонна вошла в проход.

Голова колонны показалась на повороте.

Впереди двигался высокий солдат в каске, надвинутой на самые брови, держа в руках карабин наперевес, за ним, ступая след в след, втягивались остальные. Шестеро несли на плечах длинные металлические короба, замыкающим шёл пулемётчик с ручным пулемётом МГ-34 на ремне.

Они не прятались, шли уверенно, зная свой маршрут наизусть.

Вдруг замыкающий с пулемётом остановился, вскинул оружие к плечу и, не целясь, дал длинную очередь прямо по нашему верхнему настилу у треснувшей стены.

Пули в щепы разнесли сосновые плахи, взметнули веер белых искр и каменной пыли. Если бы Лунёв и Хорьков остались на первом упоре, их срезало бы в первые две секунды, но настил был пуст. Расчёт ДП уже три минуты лежал на запасной позиции в шести шагах левее и ниже за толщей полутораметровой кладки.

Уверовав, что пулемёт разбит первым же ударом, немецкая колонна ускорила шаг и всем составом втянулась на открытый пятачок перед воронкой.

Они вошли в “дверь”.

Головной поравнялся с моим укрытием и теперь находился на расстоянии восьми шагов. Четыре шага человек проходит за две секунды. Я дождался, пока его сапог опустится на мерзлый щебень, поднял ствол ППШ и нажал на спуск.

Короткая очередь в три патрона толкнула приклад в плечо. Немец споткнулся на полушаге, даже не вскрикнув выронил карабин, и ткнулся лицом в снег.

В ту же секунду с нижнего запасного этажа гулко и тяжело ударил ДП Лунёва, очередь легла точно по хвосту колонны. Замыкающего развернуло ударом в плечо, он рухнул на коробку с лентой и, таща за ремень пулемёт, пополз к плите, оставляя на снегу тёмную полосу.

Мы зажали колонну с двух концов.

— Цурюк! Цурюк! — истошно заорал один из подносчиков, бросил свою ношу, схватился за бедро и упал за обломок плиты.

Я услышал это слово, мгновенно понял его без перевода и прижался к земле.

Ещё один подносчик лежал возле своего ящика и пытался подняться, остальные четверо бросили груз, выхватили гранаты и с воем побежали вверх на пустой первый настил. Оттуда нашу нижнюю точку вполне можно было забросать.

— Лунёв, наверх! Тащи пулемёт назад! — крикнул я, перекатываясь по осыпи воронки на шесть шагов вправо.

Хорьков первым поднялся за остаток верхнего бруствера. Плахи были разбиты, и он уложил сошки на кладку. Первый уже диск опустел, Хорьков снял его и поставил второй, пока Лунёв устраивался рядом. ДП ожил снова, ударив сверху вниз в упор по бегущим на штурм немцам. Одновременно справа затрещал ППШ Синькова, подрезая тех, кто пытался обойти кладку с фланга. От поста Афонина открыл огонь второй пулемет, намертво перекрыв обратный ход к повороту.

Один из подносчиков упал на ступени настила, выронив гранату без чеки. Раздался глухой взрыв, взметнувший комья мерзлой земли и ошмётки шинели. Трое оставшихся на ногах попятились к плите. Один стрелял из карабина, двое тащили раненых, потом менялись. Пулемётчик дополз до них, его оружие подхватили за ремень. За поворот немцы уходили по одному, волоча тех, кто уже не мог ползти.

Через минуту стрельба смолкла, над полем повисла глухая тяжёлая тишина, пахнущая кислым пороховым дымом и палёным сукном.

— Живые? — крикнул я, не поднимаясь с земли.

— Живые! — отозвался с верхнего настила задыхающийся голос Лунёва. — Диск пустой!

— У меня двадцать штук осталось! — крикнул Синьков из-за обломка. — Двое на снегу остались, троих поволокли!

— Вот дают черти! — выдохнул Синьков в опустившуюся тишину, отирая рукавом пороховую гарь со скулы. — Не побежали, а прям по линейке назад попятились, никакой паники.

Значит, двое раненых. Кто из них выжил, узнаем, когда снова полезут.

— Добить! — шевелилось не в голове, а в правой руке. Не давал покоя тот самый зуд, толкая вдогон, за поворот. В решающую минуту рука молчала, теперь проснулась и тянула сама. Рассудок же считал иначе. Ночь, дорога за поворотом чужая, ни разу не меренная нашими шагами, да и одиночный стук Котова по трубе ещё стоял в ушах, давая знать что немцы ушли и не по старой дороге. Пойдём за ними — оставим стык и оба расчёта без старшего.

— Не гнать! — сказал себе вслух. — Собрать поле.

Я встал, подошёл к разбитому настилу. На снегу темнели два тела. Пулемёт МГ-тридцать четыре немцы успели утащить с собой за ремень, но два полных брезентовых подсумка с патронами и коробка с лентой остались лежать возле ящиков.

Я опустился на колени и принялся обеими руками сгребать рассыпанные жёлтые гильзы в пустой ящик из-под мин. Стылые железки через рукавицы холодили пальцы, но я не остановился, пока не вычистил весь снег. В следующий выход пустой ящик возьму с собой заранее.

Котов прибежал от своей трубы, запыхавшийся, с горящими глазами.

— Товарищ младший лейтенант, немцы ушли в развалины! Троих волокли, один уже не шевелился вовсе! Но не по дороге пошли, а взяли круто влево за трансформаторную будку!

— Видел, Фёдор, — ответил я, ссыпая последнюю горсть гильз в цинк. — Молодец, вовремя дал сигнал.

Утром шестого декабря я подошёл к посту Афонина.

Николай сидел на настиле своей бойницы, положив тяжёлые ладони на колени, напротив стояли Котов и Лёвкин с винтовками за спиной.

— Вот что, Кремень, — сказал Афонин, глядя мне прямо в лицо. — До этой ночи мы с тобой как соседи жили: у меня свой угол, у тебя свой, а теперь вижу, голова у тебя варит за двоих. Отныне стык теперь твой. Командуй ты, мы под твою руку встанем.

Лёвкин согласно кивнул, повернувшись ко мне слышащим ухом

— Правильно, с одним командиром спокойнее, чем с двумя.

Я не стал отнекиваться, просто взял со стола дневальный журнал поста, положил его поверх своей полевой сумки и сказал: — Смена через каждые три часа. Сектора остаются прежними. Отдыхать по двое.

Афонин дал мне карандаш, и я вписал первую смену: Лёвкин и Котов.

Теперь за этих людей тоже отвечать мне.

Глава 4. Чертёж войны

Днём седьмого декабря Котов вбежал в подвал, стянул ушанку и выпалил, едва переведя дух: — Товарищ младший лейтенант, ночью опять тени ходили! Третий раз! И не по дороге идут, а стороной, теперь ниже завала!

Я вскочил с нар, хватаясь за ремень. Зуд в правой руке требовал идти по горячему следу за поворот немедленно, сейчас же, но на плечи навалилась тяжесть, в ушах зазвенело, а кисть правой руки мелко дрожала, не попадая шпеньком в пряжку.

Дорохов шагнул от своего стола и намертво перекрыл проход к двери.

— Куда сорвался, Алексей? На ногах едва стоишь, шатает от стены к стене. Не пущу! День сидеть дома и спать!

— Так ждать же нельзя, до ночи след заметёт, — бросил я, пытаясь его обойти.

— И пусть себе заметает! — отрезал старшина. — Синьков, скажи ему!

Синьков приподнял голову от вещмешка, на котором лежал, посмотрел на меня воспалёнными от пороховой копоти глазами и потёр ладонью лоб.

— Дорохов дело говорит, командир. Если ты меня прямо сейчас в ночь погонишь, я вон на тех кирпичах носом в снег уткнусь и засну. Семь суток уж без продыху.

Я посмотрел на них обоих и опустил ремень. Синьков уже снова закрыл глаза. Такого отправишь в дозор — потом сам пойдёшь его искать.

— Ладно, — сказал я. — Спим до сумерек. В ночь идём втроём: я, ты и Коваль со щупом. Идём только смотреть, увидим немцев — пропустим. Ни за кем не гоняться, стрелять не сметь.

Снова упав на нары прямо в ватнике, провалился в чёрную бездонную яму сна. Во сне мне слышался тот самый мерный шаг, и я сам отсчитывал в темноте секунды: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...

Проснулся в густых вечерних сумерках от звука собственного голоса, считавшего вслух. Сон кончился.

Синьков уже стоял около своей подстилки и затягивал ремень.

— Не сидится же им, чертям. Пора, Алексей.

— Собирайся, Семён, пойдём смотреть, куда они эту тропу протоптали, но сначала Лёвкина выслушаем, он там с Котовым дежурит.

Из угла у печи отозвался Коваль, он сидел над разобранными взрывателями и слышал каждое наше слово.

— Меня не зови, командир, сам напрашиваюсь. Следы и зарубки — моя специальность, я их как книгу читаю.

Он пришёл к нам из сапёрной роты Нестерова. Дорохов только поворчал для порядка и вписал его в книгу, коротко усмехнувшись: «Командировка к стыку для изучения чужого порядка».

Захар перед самым нашим выходом подошёл к двери подвала, держа в руке кусок бересты и обтёсанный брусок.

— Алексей, лёд на Волге стал; у того берега пеший человек уже свободно проходит, скоро и обоз пойдёт. Я для санок железо обтесал, Майку на ноги поднимаю.

— Раньше времени не гони, Захар! — буркнул от стола Дорохов, не поднимая головы от книги. — Лёд ещё тонкий, ухнешь посреди реки с санями и кобылой.

— Не ухну, — упрямо отозвался Захар. — Я лёд слушал, он крепнет. Полозья обтесал, снег расчистил…

— Жди обоза, Захар, — перебил его я.

Мы вышли в ночь на восьмое декабря втроём: я впереди с ППШ, Коваль со щупом посредине, Синьков с финкой и автоматом замыкающим.

На стыке, у своей щели за кладкой, держал наблюдение Лёвкин. Котов стоял перед ним, как перед судом, и доказывал своё.

— Да говорю же, двое фрицев прошли с вьюками низом след в след и скрылись за углом трансформаторной будки.

— Я тебе четвёртого числа уже сказал, — повернул к нему здоровое ухо Лёвкин. — Что за там завалом нам неизвестно. Проход мы с тобой приметили, это да, а где эти двое вышли — вот что надо разобрать.

— Да из-за завала они появились! — вскинулся Котов. — Я своими глазами…

— Так это были немцы или наши? — спросил Лёвкин. — У будки и наши носильщики ходят. Двое с вьюками — ещё не доказательство, что немцы.

Котов побагровел и выпрямился. Я поднял ладонь, чтобы утихомирить обоих.

— Фёдор, почему решил, что немцы? — спросил я.

— Каски у обоих и рамы на спинах такие же, как у немцев той ночью. От нашей канавы к будке не спускался никто, эти из-за осыпи вышли.

— Вот это говори первым, — сказал я. — Лёвкин, выход из осыпи с твоего места виден?

— Край только вижу, сам выход за углом.

— Значит, туда и пойдём. Четвёртого мы след приметили, теперь люди по нему ходят.

Лёвкин помолчал, повернул ко мне своё слышащее ухо, поправил заиндевелый клапан ушанки и ответил сухо, без обиды: — Ну если немцы со мной рядом ходят, а я их пропустил… Иди смотри, командир, только осторожнее, мало ли опять проволочку протянули.

Котов расправил плечи и придержал пряжку ремня, чтоб не звякнула, когда полезет обратно на пост. Коваль развернул брезентовый чехол и достал щуп.

— Разберёмся, — ухмыльнулся сапёр. — Показывайте, где их Чертёжник намудрил.

Старая дорога, запертая нашим пулемётным огнём, лежала белая, пустая, мёртвая. Немцы больше не ступили на неё ни единым сапогом, свежий след обнаружился ниже. Глубокие борозды от деревянных волокуш и частые отпечатки подкованных подошв уходили влево, огибая угол полуразрушенной трансформаторной будки, прямо к нагромождению битого кирпича, которое мы раньше считали глухим завалом.

Мы двигались след в след. Коваль через каждые два шага опускал щуп в снег, проверяя обочины. На углу разбитой стены сапёр вдруг замер и показал пальцем на кирпич.

На высоте пояса виднелась свежая аккуратная зарубка ножом, а над ней стояла выведенная белым мелом цифра четыре и стрелка, указывающая внутрь осыпи.

За углом открылась щель.

Пролом оказался явно вычищен нарочно, кирпичи аккуратно выбраны и уложены по бокам невысокой ровной стенкой, образуя коридор шириной с плечи человека, несущего два патронных короба. Снег под ногами был утоптан до состояния зеркального льда сотнями прошедших ног.

Кто-то расчистил этот проход для подносчиков, с коробами по осыпи не набегаешься. Я присмотрелся к снегу у завала, по краям виднелись полосы от метлы.

Прислушавшись к себе, опять ничего не почувствовал, пришлось осматривать каждую вмятину в снегу.

— Гляди в оба, Семён, — шепнул Синькову, не отрываясь от кладки. — Здесь только руками и глазами.

Слева от входа в щель находился пологий обход, семь шагов по насыпи, куда человек инстинктивно шагнул бы, чтобы обойти узкий лаз.

Щуп Коваля звякнул о металл под снегом. Сапёр замер и повернул ко мне лицо.

— Шпрингмина, опять положена под удобное. Дай сниму, командир, вот уж что мне дома разбирать интересно.

Я взял его за плечо.

— Оставь.

Коваль нахмурился.

— Подносчики мимо неё ходят, проверяют, значит, — сказал я. — Заберём — сразу поймут, что мы здесь были.

Он поглядел на обход и убрал руку.

Вдруг из глубины кирпичной щели донёсся скрип кожаных лямок и хриплое дыхание. Мы мгновенно вжались в тень обвалившейся плиты, затаив дыхание.

Из темноты вышли двое, неся на плечах тяжелые деревянные станки с привязанными брезентовыми тюками, и прошли в двадцати шагах от нас. Передний разок остановился, поправил лямку и пошёл дальше, второй едва не наткнулся на него. Подносчики перебросились двумя словами, но говорили слишком тихо, чтобы я разобрал. Оба, не отрываясь, смотрели в колею под ногами.

Возле колышка у самого выхода из расщелины передний солдат остановился, вытащил из-под клапана кармана сложенный вчетверо листок бумаги и наколол его на расщепленный конец деревянного прута, торчавший из кладки, затем оба зашагали дальше в темноту, растворившись в ночной метели.

Мы подождали три минуты, считая удары пульса.

Коваль показал на колышек, я кивнул. Он добрался туда по следам подносчиков, остановился возле бумаги, оглядел её со всех сторон и только потом снял. Назад вернулся тем же путём.

— Уходим, — шепнул я.

Мы отходили задом наперёд, ступая след в след по собственной цепочке, не спуская глаз с темноты заброшенного лаза. Мина осталась на насыпи. На обратном пути я ещё раз оглянулся на обход, такой удобный, что и сам бы туда свернул, не будь рядом Коваля.

Утром восьмого декабря в подвале собрались все.

Севастьянов бережно разгладил на деревянном столе измятый, пахнущий машинным маслом листок. Это оказался типографский бланк накладной, заполненный фиолетовыми чернилами.

«Маршрут номер два. Ночь с восьмого на девятое декабря. Четыре ходки. Груз: патроны семь целых девяносто две сотых миллиметра восемь ящиков. Время прохождения контрольной точки три часа пятнадцать минут, четыре часа сорок минут...»

В графе «Особые отметки» стояла подпись: буква «Ц» с длинным, уходящим вправо росчерком, напоминающим чертёжную стрелку. Часть цифр была зачёркнута аккуратной тонкой линией и исправлена новой нормой.

— Конвейер, — сказал я, глядя на ровные столбцы цифр. — У них там не разведка ходит, а целый завод работает по расписанию.

Первым моим желанием было идти к Мезенцеву сейчас же, не откладывая, просить людей и огня, чтобы ударить по новой дороге завтра же ночью, пока Чертёжник не перевёл свой конвейер на новый адрес. Желание было настолько горячим, что кисть правой руки непроизвольно вцепилась в край стола.

Лунёв сжал кулаки.

— Товарищ лейтенант, дайте людей! Мы к следующей ночи этот лаз гранатами завалим! Всех положим, кто пойдет!

— Нет, — я покачал головой и положил ладонь на немецкий наряд. — Завалим этот — он через два дня пророет третий. Бить надо не по тропе, а по всей системе сразу вместе с полком, а сейчас спать. Котов на пост наблюдать за графиком. Стрелять запрещаю.

Лунёв всё ещё стоял у стола, ожидая, что передумаю, но я отвёл взгляд к наряду. Он скрипнул зубами и пошёл к выходу. Хотелось окликнуть его, вернуть, и рука сама снова сжала край стола, пока не отпустило.

Катя подвинула кружку к самому моему локтю, я задел её, вода плеснула на стол. Катя прижала кружку ладонью.

— Поспи, Алексей, у тебя глаза как у мертвеца.

— Погоди.

Я взял обгорелую щепу от печи и вывел на сухом краю стола четыре полосы, по одной на ходку, рядом поставил время из наряда, три пятнадцать и четыре сорок. Между ними восемьдесят пять минут, добраться к завалу и вернуться обратно успеем.

Щепа сломалась под пальцем. Я хотел взять другую, но Катя уже накрыла нарисованное холстиной.

— До сна ещё что-нибудь надо сделать?

Я посмотрел на пустой подсумок.

— Диск набить.

— Тогда набивай, наряд пусть здесь лежит.

Дорохов подвинул жестяную банку.

— На твой диск отсыпал. Остаток.

Я сел к краю стола. Первые патроны взял правой рукой, потом пришлось помогать левой, указательный палец плохо гнулся. Старшина дождался, пока подберу последнюю пару со дна банки, и перевернул её над столом. Пусто.

Полный диск убрал в подсумок, оставив на автомате второй, в нём оставалось ещё около полусотни.

— Теперь спать, — сказала Катя.

Я встал из-за стола и послушно лёг на своё место, положив под голову вещевой мешок. Подсумок с полным диском лежал под боком, привычно давя металлом в рёбра.

В полночь с восьмого на девятое декабря по нашему подвалу разнёсся глухой ритмичный стук. Из трубы отопления, протянутой от котельной сюда, донеслись три отчётливых удара: тук... тук... тук… Котов с наблюдательного пункта передавал сигнал. Тени снова вышли на тропу за завалом.

Я открыл глаза, в темноте нащупал рукой холодный ствол автомата и стал слушать, как в ночной тишине за стеной мерно и непрерывно бьётся чужой, рассчитанный до секунды чертёж войны.

Глава 5. Лёд

— Кремень, скажи им, что неделя сама себя в книгу не впишет!

Дорохов звал меня от полки с нашими трофеями. Я лежал, уткнувшись лицом в подложенный под голову вещмешок, но поверх старшинского голоса уже расслышал Лунёва. Тот перебивал, лез к нему с одним и тем же вопросом, Журавлёв бубнел откуда-то сбоку. Спорили про патроны, это понял раньше, чем проснулся совсем.

Сел и спустил ноги с нар, пережидая, пока отпустит бок. Правую кисть пришлось разгибать левой. Сперва большой палец, потом указательный… За ночь ладонь опять свело вокруг ложа автомата. Хотелось упасть обратно на подстилку, натянуть на уши ворот шинели и проспать до первых сумерек, чтобы в голове наконец затих этот вечный звон от близких разрывов.

Дорохов стоял, положив раскрытую тетрадь на пустой ящик из-под мин, и держал химический карандаш так, будто собирался проткнуть им доску. По бокам от него переминались Лунёв с Журавлёвым. У Журавлёва плечо ещё блестело свежей сажей от коптилки, а Лунёв упрямо сопел в воротник, прижимая локтем два пустых немецких подсумка из брезента.

— Семь очередей было, — гнул своё Лунёв. — Две длинные на прорыв и пять коротких по ходу. Чего ты мне три пишешь? Я что, воздухом свистел?

— У меня тут порядок, а не ярмарка, — Дорохов послюнявил кончик карандаша, оставив на нижней губе фиолетовый след. — Вы мне сначала три очереди назвали, а теперь семь. Да и не нужны мне очереди ваши, вот как их в книгу записывать? Мне патроны считать надо. Может, ты все три в Волгу пустил.

— Да в какую Волгу, старшина! — Лунёв от возмущения схватился за подсумок обеими руками. — Там кирпич летел столбом, немцы из канавы поливали, я на брюхе полз к обломку! Мне что, каждую гильзу в карман собирать надо было, пока они трассерами над ухом секли? Журавлёв, скажи ему! Ты же сзади полз, всё видел!

— Я видел, что ты сапогами щебень мне в лицо грёб, — отозвался Журавлёв, поглядев на него. — Мне два раза по каске камнем прилетело, а сколько ты там очередей выпустил… Кто их считает, когда кругом ухает? Но две точно были, смачные такие, а потом третья, коротенькая.

— Вот! — торжествующе ткнул пальцем Дорохов. — Третья коротенькая! А Лунёв поёт про пять. Сам в своей брехне путается, а мне в ротную книгу пиши? Это ж документ! У меня здесь расход патронов идёт по графам. Будет ревизия от Мезенцева, спросят где свинец, а я что скажу? Что Лунёв в темноту распылил, чтоб страшно не было?

— Старшина, ты меня не попрекай, — у Лунёва лицо пошло красными пятнами. — Я на упоре честно лежал. Хочешь — сам иди на угол ляг, послушай, как пули о кладку щёлкают, потом и карандашиком води!

Я посмотрел на раскрытую тетрадь, на упрямый затылок старшины, на взъерошенного Лунёва и понял, если сейчас лечь обратно, к вечеру здесь начнётся базар, который потом не разгрести до следующего утра.

— Хватит лаяться, — сказал я, поднимаясь на ноги. Голос после сна хрипел. — Дорохов, отложи карандаш. Сначала горячее в брюхо, потом расчёт. Каша подошла?

— Подойти-то подошла, — буркнул Дорохов и прихлопнул тетрадь широкой мозолистой ладонью. — Только вот Савка с утра буянит, требует, чтоб к столу его пустили. Говорит, раз бойцы сидят, то и он сидеть будет. Катерина с ним уже охрипла спорить.

Савка лежал возле железной печки, стиснув руками край подстилки. Лицо у него осунулось, полушубок съехал с тощего плеча, но когда Катя поднесла миску, он отвернулся к стене. Катя так и стояла над ним, кутаясь в драный серый платок. Руки её, растрескавшиеся от постоянной стирки бинтов и снова обмотанные полосами ткани, мелко подрагивали от усталости.

— Я не калека подзаборная, — просипел мальчишка, цепляясь худыми пальцами за край драного полушубка. — Ноги у меня целые. До стола десять шагов, сам дойду! Чего вы меня в углу держите, как собачонку привязанную?

— Да как же ты не понимаешь, тебе лежать надо, Савка, — сдерживая дрожь в голосе, выговаривала Катя. Губа у неё всё никак не заживала, только затянулась тонкой корочкой, от бессонницы веки припухли. — Доктор Нестеров русским языком приказал не напрягаться. Потянешь шов — опять кровь пойдёт. Сидеть можно только у стены, да и то внатяг, подложив мешок под спину. Думаешь, я тебя просто так тут держу?

— Да не потяну я ничего! — Савка попытался опереться на локоть, но тут же скривился, дёрнул подбородком и мелко задышал через стиснутые зубы. — Дядя Лёша вон с пробитым боком ходит и не охает, а я что, слабее всех? Я тоже боец!

— Савка, — позвал я, подходя ближе.

Он вскинул голову. Обида в нём клокотала, готовая брызнуть слезами, но передо мной он сжал губы и втянул подбородок.

— Чего, дядь Лёш?

— К столу тебе пока ходить нельзя, — сказал я, перехватив взгляд Кати. — Нестеров велел беречь шов, так и будем делать. Но раз ты нам целую неделю патроны перебирал, один в углу хлебать не будешь. Лунёв, Журавлёв!

Оба обернулись от полки, забыв про свои подсумки.

— Чего, Кремень?

— Берите лавку, тащите сюда, к печке. Дорохов, стол сдвигай к нам. Раз Савке не дойти — стол сам к нему переедет.

Журавлёв хмыкнул, подмигнул Лунёву, и через полминуты широкая струганая доска на чурбаках уже стояла вплотную к Савкиной подстилке. Перенесли её бережно, стараясь не пылить золой. Дорохов крякнул, опустил рукава ватника ниже пальцев, чтоб не обожгло, полез в чугунный зев печи и водрузил на самую середину стола закопчённый чугунок. От чугунка валил пар. Журавлёв вытянул шею и привстал, разглядывая кашу, но старшина, положив на край семь деревянных ложек, хлопнул его по плечу.

— Сядь на место, всем хватит.

Катя поставила миску на стол и помогла Савке подняться. Пока подсовывала мальчишке под спину валик из тряпок, искоса поглядела на меня, и уголок рта у неё дрогнул. Савка шмыгнул носом, торопливо подобрал ноги под полушубок, чтобы не мешать, и первым протянул руку к ложке. Ел он понемногу, придерживая миску второй рукой. Когда на вдохе тянуло под рёбрами, пережидал и снова принимался за еду.

— Ну вот, — довольно пробасил Журавлёв, соскребая остатки с краёв своей миски, — И стол на месте, и пар от каши греет, а то развели тут трибунал из-за пяти гильз.

Когда чугунок наполовину опустел, Дорохов снова подтянул к себе тетрадь.

— Теперь по делу. Антон, два пустых диска у меня лежат. Оба в расход? Пристрелку к ним считать?

— К ним, — ответил Лунёв. — Я тебе это ещё с утра говорил.

Дорохов поглядел на меня, я кивнул.

— Оба полными выдал. Девяносто четыре, с пристрелкой, — сказал старшина и записал. — Теперь эти немецкие подсумки у лаза. Кто подобрал? Магазины в куче, полные вперемешку с пустыми.

Лунёв с Журавлёвым снова открыли было рты, набрав в лёгкие воздуха, но я поднял ладонь.

— Выкладывайте, что принесли, — сказал я. — Антон за свой пулемёт ответил, теперь Журавлёв расскажет, что в подсумках взял.

Журавлёв вытряхнул шесть магазинов к МП сорок: четыре полных, в двух патронов осталось примерно по половине. Эти подсумки он подобрал после боя пятого числа возле брошенных ящиков.

Дорохов разложил магазины на две кучки, сверился с Журавлёвым и вписал отдельной строкой.

— Сошлось-то оно сошлось, — он поднял голову от тетради. — Четыре магазина пойдут к Оладьину кормить его трофейный автомат у пролома, два полупустых ссыплем в один. Только вот что скажу, командир. Немецких патронов у нас теперь куча, хоть соли, а наших, под ППШ, осталось ровно на два хороших боя. Если опять полезут гуртом — диски набивать нечем, патронами к немецким автоматам наши ППШ не зарядить.

В подвале сделалось тихо.

Слышно было только, как в печке потрескивает сухая щепа да сверху по кирпичной крошке перекрытия скрипят подкованные сапоги часового. Он ходил от проёма к углу, три шага туда, поворот, три шага обратно. Каждый из сидевших за столом невольно шевельнул плечом, нащупывая подсумок, я посмотрел на свой. Запасной полный диск давил в бок, истрачу его — и всё, пополнить нечем.

Катя встала из-за стола, подошла к дальнему углу, где громоздились пустые снарядные ящики, и попыталась сдвинуть верхний. Дерево заскрипело о кирпич. Я подскочил, подхватил ящик за просмоленный канат и отодвинул по полу. Под ним стояла жестяная коробка из-под английского печенья с яркой облупившейся крышкой, а рядом лежал свёрнутый вчетверо лист бумаги с пожелтевшими краями, инструкции доктора Нестерова.

— Забыли про неё за эту неделю, — тихо сказала Катя, поднимая коробку обеими руками. — Завалили хламом, а здесь и бинты чистые, и порошок стрептоцида, и сухая марганцовка.

Она достала лист, бережно разгладила его и повесила на старый кованый гвоздь, вбитый в кирпичную кладку прямо над своим тюфяком, а коробку поставила рядом со своим столом. До неё теперь можно было дотянуться, сидя возле раненого.

Копылов, всё это время сидевший в углу на чурбаке и молча слушавший наш разговор, пошевелил перевязанной правой рукой, встал и шагнул ко мне.

— Алексей, давай я ящики эти наверх вытащу, чего они проход загораживают? Сижу как баба на завалинке, здоровые мужики вкалывают, а я ложкой машу. Плечо почти не дёргает, если снизу подхватывать.

— Стой на месте, сержант, — Катя поставила миску и взяла его за здоровый рукав. — Носилки тащил, плечо сорвал, забыл? Ещё ящик тебе не хватает. Сядь, а то потом придётся мне за тобой бегать и опять руку подвешивать.

Копылов помрачнел, здоровой левой рукой прижал больную к груди и с надеждой уставился на меня.

— Алексей, ну не могу я сиднем сидеть! Война кругом, а я вроде как дармоед.

— Есть дело, — сказал я. — Сядешь здесь и будешь записывать, если Черных дым заметит или Прохор выстрел услышит. Фиксируешь время и откуда. С поста Афонина тоже будут докладывать.

Копылов поглядел на Дороховскую книгу.

— На память рассказать к вечеру смогу.

— Мне надо сравнить вчера и сегодня, чтобы знать, в один час дымят или позже стали. Составишь таблицу?

— Составлю, только левой у меня каракули выйдут.

— Главное чтоб сам прочёл, Дорохов красиво потом перепишет.

Копылов придвинул к себе огрызок карандаша, лист бумаги, подложил под больную руку свернутый полушубок и сел к краю стола.

— А сумерки как помечать, командир? Часов на постах нет, да и толку от них в такой мороз. Смотри, солнце зимой за стену падает в четыре часа дня, и сразу темнота наползает.

— Так и помечай: «ранние сумерки», «глухие сумерки», «первая темень». Нам для вылазки не стрелка на циферблате нужна, а глаз часового. Понял?

— Понял, Алексей, распишу всё в лучшем виде когда светло и когда темно.

Дорохов тем временем вытащил из-под нар холщовый мешок и выкатил на струганую доску две немецкие гранаты с длинными деревянными ручками. Ручки были гладкие, светлые, с резьбовыми колпачками на нижних концах.

— Трофеи с троих, что у стыка легли, — сказал старшина, оглядывая бойцов. — Надо по сумкам раскидать, нечего им тут ржаветь. Кто заберёт?

Синьков, до этого лениво ковырявший ложкой в пустой миске, скривился и отодвинул чужую гранату пальцем.

— Забирай назад, старшина, мне этой колотушки даром не надо, у меня своя ручка на поясе висит, притёртая, обмотанная, с того берега принесённая. Я её вес с закрытыми глазами знаю, а в этой дряни запал через раз сыреет. Дёрнешь за шнурок, а она пшикнет и лежит, как полено. Не возьму.

— Ты у меня тут фронтом не командуй! — вызверился Дорохов. — Железо казённое, в опись внесено! Списку всё равно, какая у тебя там ручка на поясе висит. Положено на бойца иметь гранатный запас — изволь принять под расписку. Или мне прикажешь их под подушку складывать?

— Да хоть в суп положи, — огрызнулся Синьков. — Толку от неё в тесном лазу никакого, только рукоятка за всё цепляется.

— Ладно вам лаяться, пустой спор, — я взял одну гранату за холодное дерево, взвесил на ладони. Баланс был непривычный, словно тяжёлая банка на длинном рычаге. — Условимся так: привычная граната — первый номер. Она всегда справа, под рабочей рукой, её первой в дело пускаешь, когда секунда решает. Немецкая — второй номер, её на левый бок. Если прижмёт так, что первой не хватит, рука сама чужую сорвёт и бросит, разбирать не станет. Синьков, цепляй слева, пускай висит для равновесия.

Синьков покрутил головой, вздохнул, но спорить больше не стал. Взял гранату, сунул за ремень с левой стороны и прихлопнул ладонью по деревяшке.

— Ладно, пущай болтается. Ежели что — рукояткой фрица по зубам тресну.

Вторую гранату Дорохов отдал Лунёву.

Я накинул ватник, взял ППШ и поднялся по ледяным ступеням на свежий воздух.

На морозе перехватило дыхание. Холод пронизывал насквозь, пришлось поднять воротник. Со стороны Волги доносился шорох, это тёрлись друг о друга первые ледяные поля, подгоняемые верховым ветром. Я спустился по заваленному щебнем откосу к самой воде, подошва сапога с хрустом подмяла мёрзлую гальку.

У кромки берега мерно стучала пешня. Захар, в рваном овчинном тулупе, подпоясанном кручёной верёвкой, стоял на коленях на старом ноябрьском припае и методично бил стальным остриём в серый наст. Рядом, переступая с ноги на ногу, парила на морозе Майка. Правая передняя нога её, на которую ещё неделю назад она боялась ступить, теперь касалась земли. Кобыла осторожно опиралась на копыто и время от времени поглядывала на хозяина всякий раз, когда тот ударял пешнёй.

— Ты чего идёшь-то? — крикнул Захар, не поднимая головы от лунки. — Она думает, что ей овса несут, вон ушами прядёт за скребёт копытом.

Он поднялся, взял кобылу под уздцы, провёл на три шага по насту и довольно крякнул. Майка наступила на больную ногу раз, потом ещё. Захар с гордостью оглянулся на меня и провёл её назад. На ровном насте явной хромоты уже заметно не было.

— Как лёд? — спросил я, подходя к нему вплотную и присаживаясь рядом.

— Гляди сам, — Захар ткнул черенком пешни в ледяное крошево. — У берега, видишь, белый? Под снегом здесь старый припай на три вершка, сам намерил, но я только этот круг проверял, дальше с лошадью ходу нет. А вон там, за свайкой, видишь, потемнело? Это вода прёт. Лёд там тонкий, наливной. Ступишь — мяукнет и уйдёт под сапог вместе со штанами.

Я присел возле пробитой Захаром лунки. Под снегом лёд оказался прозрачным, на сколе синел, на соседнем пятне лежала только тонкая корка, а под ней шевелилась вода. Захар положил пешню поперёк, обозначив край, дальше которого с Майкой не ходил.

— Понятно, — сказал я. — Ты за эту метку пока не ступай. Такое дело спешки не любит, погоди пока окрепнет как надо.

Я поднял глаза и посмотрел вверх по правому берегу через изгиб прибрежного плёса.

Метрах в пятистах от нас над полуразрушенным дебаркадером и длинной бревенчатой галереей старой пристани поднималась тонкая сизая струйка. Ветер сбивал её в сторону, прижимал к обрыву, а из трубы лез новый дым.

В галерее жили.

Немец топил печь, и мог в комфорте и тепле лежать возле пулемёта, глядя на реку, хоть круглые сутки. От нашего спуска через плёс тянулась открытая полоса, с вьюком или волокушей её за один рывок не проскочишь.

— Обжились, сволочи, — негромко сказал Захар, поднимаясь с колен и вытирая рукавом заиндевелый нос. — По-хозяйски устроились, небось, чай пьют, гады.

— По-хозяйски, — повторил я. — Значит, лёгких прогулок через Волгу не жди. Савку повезём только под прикрытием и только по серому утреннему туману. Назначаем на четырнадцатое число, если лёд окрепнет и Нестеров даст добро.

— До четырнадцатого с таким морозом окрепнет, — пробурчал старик, поднимая пешню. — Главное чтобы кобыла дотянула, ты погляди, как она ступает: чуть приналяжет и вздрагивает, видать, мышцу тянет. Ей движение нужно, а не стоять и мёрзнуть в стойле. От стояния жилы каменеют.

— Ничего, скоро дадим ход, — сказал я. — Но сначала решим с железными полозьями. На четырнадцатое метим, если реку хорошенько схватит, до тех пор готовим всё на берегу.

— Далась тебе эта жестянка! — Захар плюнул на ледышку. — Ну ладно, поглядим не неё вечером.

Когда мы поднялись в подвал, Дорохов уже разливал вечерний приварок. В углу жарко гудела печурка, по стенам ползли густые тени.

Савка сидел на лавке возле печи, подперев щёку кулаком, и смотрел, как старшина орудует деревянным черпаком.

— Кремень, — тихо позвала меня Катя из угла, где стояла её коробка. — Он сегодня полдня на ногах порывался стоять. Я ему полпайки налила, больше слабый желудок не примет.

— Миску ему дай, как у всех, — сказал я Дорохову. — А сколько налить, пусть Катя решает.

Катя шагнула ко мне, держа в руках Савкину чашку.

— Алексей, ему Нестеров понемногу велел. Он-то ещё попросит, а потом всю ночь животом мучиться будет.

— Понемногу и наливай, только теперь он вместе с нами есть будет, — я сел напротив мальчика. — Савка, с Катей уговор: съешь это, потом она скажет, можно ли ещё. Выдержишь?

Мальчик поглядел на чашку, на общий чугунок.

— Выдержу, дядь Лёш.

Дорохов поставил перед мальчишкой такую же миску, как перед Лунёвым. Катя сама перелила в неё нужную порцию и подвинула ложку.

— Сначала съешь это, — сказала она.

Савка провёл пальцем по краю миски. Нижняя губа у него дрогнула, он спрятал лицо в рукав.

— Эй, боец, — Лунёв подался к нему. — У тебя миска командирская, сам Алексей с утра меньшей обходился.

— Потому что он ночью кашу пропустил, — сказала Катя.

— Ну всё, — вздохнул Журавлёв. — Кремень по посуде разжалован.

Дорохов захохотал, сжимая ложку в кулаке, Копылов улыбался, держа больную руку возле груди, даже Черных ухмыльнулся. Савка высунул нос из рукава, посмотрел на мою миску, потом на свою и тоже засмеялся. Катя села рядом с ним, а когда он потянулся за первой ложкой, придержала миску за край.

Спать я лёг, не раздеваясь, только расстегнул ворот ватника. Положил ППШ под правую руку, нащупал пальцами холодное ребристое железо второго диска, проверил, что полный первый лежит в подсумке, и закрыл глаза.

Сон не шёл. Мышцы по привычке ждали свиста мины, уши ловили каждый шорох, сердце толкалось о рёбра тяжело и глухо. Тогда я перестал ждать сна и стал считать дыхание, как делал всегда на ночном выходе: вдох — раз, выдох — два.

Сверху, сквозь кирпичный свод, доносился спокойный скрип кирпичной крошки, часовой мерил шагами свой пост у пролома. Возле печи ровно посапывал накормленный Савка, за дощатой перегородкой шумно вздыхала Майка.

Где-то далеко, верстах в трёх, за чужими дворами, глухо ухнуло тяжёлое орудие, а здесь, в нашем каменном кармане, шла своя перекличка постов. Сверху Черных подал два коротких глухих свиста, с дальнего стыка отозвался сухой щелчок затвора, у пролома шевельнулся Оладьин, проверяя сектор. Я дождался ответа со стыка и повернулся к стене.

На четырнадцатое метили везти Савку в тыл, а до тех пор надо было собрать волокушу, проверить Майку и снова показать мальчика Нестерову. Шорох наверху прошёл к другому углу. Часовой дошёл до конца поста и повернул обратно. Я ещё услышал первые два шага и уснул.

Глава 6. Старый возчик

Утром одиннадцатого декабря меня привлёк настойчивый стук во дворе, Захар вывел кобылу на расчищенный пятак и возился со старой уздечкой.

— Не смотри на меня так, — говорил Захар, держа Майку под уздцы и сердито заглядывая ей в морду. — Железка — не каприз, железка для дела нужна.

Кобыла прядала ушами, оглядывала расчищенный от снега пятачок и упрямо пятилась к стене конюшни. Я подошёл ближе, запахнув ватник и отгораживаясь от утренней стужи.

— Погляди, Кремень, — Захар обернулся ко мне, не выпуская повода. — Нога-то чистая! Опухоль сошла, копыто ставит прямо, не косолапит. Впрягать пора. До того берега долетит и глазом моргнуть не успеешь!

— Сначала проверим, — я подошёл к кобыле. Майка переступила с ноги на ногу, чуть отставила больную, разгрузив её, пока Захар говорил. — Видишь, бережёт. Пустой по двору ходить это одно, а как Савка в сани сядет — другое. Надо с грузом испытать, как пойдёт, без такой пробы на реку её выводить не разрешу.

— Так мальчишку ж надо как-то вывозить, — Захар даже шапку сдвинул на затылок, обнажив лысину. — На руках Савку три версты не упрёшь, растрясёте парня, у него швы разойдутся на полдороге.

— Проверим сначала, — сказал я, поднимаясь. — Завтра устроим испытание: нагрузим мешки с песком, пустим по кругу. Сдюжит — пойдёт на реку, нет — будем думать. А пока полозьев нет и спорить не о чем.

Два ржавых листа, которые Захар принёс третьего числа и что сейчас лежали в сарае, казались мне ненадёжными. Один уже лопнул на сгибе, второй был проеден ржавчиной у края, да и на длинную подошву их не хватало. Нужное железо было рядом, на сорванной взрывом крыше кирпичного флигеля, который стоял на углу улицы. Два больших оцинкованных листа свешивались над проломом стены, поблескивая на морозном солнце и притягивая взгляд. Но вот беда, угол этот отлично просматривался с немецкой галереи выше по нашему берегу.

Хорьков, вызвавшийся помочь, полез на стену первым, не дожидаясь сумерек.

— Я мигом, товарищ младший лейтенант! Поддену ломом, оно само и съедет в сугроб!

— Назад, дурак! — рявкнул я, но было поздно.

Лист выгнулся под плечом Хорькова. Я ещё успел увидеть, как он взялся за край, но железо сорвалось, проскребло по кладке и ударило углом в кирпич. Зазвенело так, что я втянул голову в плечи. Звук ушёл над Волгой к галерее.

Я замер, прижавшись к стене, считая вдохи. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь...

Выше по правому берегу, у галереи, шевельнулась серая точка. Человек в шинели вышел к пулемётному гнезду и стал смотреть в нашу сторону. Постояв так с полминуты, медленно ушёл обратно в тепло. Пронесло, видно, решили, что стена сама осыпалась от мороза.

— Ну и чего ты своей поспешностью добился? — негромко сказал Хорькову, когда тот сполз со стены белый, как мел. — Ещё один такой звон — и галерея нас миномётами перепашет до основания. До ночи железо не трогать.

Снимали мы листы уже в полной темноте. На плащ-палатке спустили оставшийся лист, потом, придерживая края, чтобы не стукнуть о кладку, по дну засыпанной снегом канавы вытащили тот, который Хорьков сбросил днём. К полуночи оба листа лежали во дворе нашего дома.

Тут и начался спор.

Захар стоял над железом с топором в руках и упорно гнул своё.

— Полоз надо из ветлы гнуть, с паром, как деды учили! Дерево по снегу мягко идёт, упруго, не бьёт по спине больного, а эта твоя жестянка греметь будет, как ведро с болтами, всю рыбу распугает и немца разбудит.

— Ветлу парить двое суток надо, — возразил я, заходя вслед за ним в полутёмный сарай. — А у нас двух дней нет, Савку везти пора, пока погода держит. Прямые брусья у тебя уже есть, вот их и подошьём железом, нос загнём. До завтра сделаем, а потом испытаем. Каркас, оглобли, развод и упряжь делай по-своему, как сам знаешь, а полоз подошьём этим листом и загнём нос повыше, чтобы торосы резал.

Захар долго сопел, потом подобрал с земли острую щепку, опустился на колени прямо на мерзлый глиняный пол сарая и стал чертить.

— Развод вот сюда пустим. Сыромятный ремень через запятник, а лист твой загнёшь вот по эту зарубку, понял? Чуть круче возьмёшь — на первом заструге задерёт.

— Понял, — сказал я, присаживаясь рядом. — Не задерёт, мы его в замок обожмём.

Работа пошла в четыре руки; два ремесла сходились с руганью, но дело шло споро. Молоток и топор пели каждый на свой лад, летела пахучая сосновая стружка, звенело кровельное железо под зубилом. Хорьков подбирал обрезки, а мы с Захаром всё спорили, как поднять нос, чтобы не цеплялся за наст.

Хорьков сложил обрезки у стены и подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант, отпустите меня к Захару в помощники. На посту у стыка Лунёв с пулемётом справляется, там сейчас тихо, а я при лошади хоть пользу принесу. Я в деревне с малых лет в ночное гонял, сбрую чинить умею, хомут ладить.

Дорохов, проходивший мимо с ведром помоев, недовольно буркнул: — Ишь выискался кучер! Нечего людей с боевых постов отлучаться, у нас каждый штык на счёту.

— Будет конюхом, — решил я. — Но это уже второй специальностью. Днём пусть здесь помогает, по тревоге бегом к пулемёту вторым номером. Захар, принимай подручного, учи уму-разуму.

Утром Дорохов выкатил из подвала пустой бочонок, положил сверху тетрадь и строго уставился на листы железа.

— Откуда “дровишки”? Флигель-то не наш, имущество чужое. Я в книгу как трофей записать не могу, у своих не мародёрим, закон строгий.

— Запиши, что одолжили во временное пользование, — усмехнулся подошедший Синьков. — С возвратом после победы.

Народ вокруг заржал, но Дорохов даже бровью не повёл. Аккуратно вывел химическим карандашом: «Листы кровельные, две штуки, сняты с южного ската флигеля номер четыре», и захлопнул тетрадь с таким стуком, будто скрепил печатью государственный акт.

К полудню волокуша была готова, длинный плоский короб на широких железных полозьях с высокими бортами из дранки. Захар приладил сыромятные постромки, накинул хомут Майке на шею и прищёлкнул языком.

— Ну, мать, трогай помалу, покажи класс.

Я только шагнул за волокушу проверить крепление, как Майка всхрапнула и рванула рысью по двору. Захар едва успел ухватиться за вожжи, ноги его поехали по насту, а Лунёв с маху бросился наперерез, перегораживая распахнутые ворота, ведущие к реке.

— Стой, дурная! Куда прёшь, на мины вынесешь!

Я перехватил кобылу под уздцы, осадил назад, заставив опустить горячую морду. Майка, прижав уши, мелко дрожала и шумно выдувала пар через ноздри.

— Видишь, вовсе она не слабая, — выдохнул Захар, утирая пот шапкой. — Застоялась, чертовка! Работы просит, стосковалась по упряжке.

— Рысью по двору не ходить, — отрезал я, оглядывая распахнутый створ. — На реке каждое движение видно, каждый скрежет полоза эхом разносится, а потому учить только спокойному размеренному шагу. Если на реке понесёт — полозья по торосам загремят, и пулемётчики с галереи сразу прижмут.

Для тренировки я разметил двор: ходить кругом только вдоль глухой кирпичной стены, а в створ ворот, выходящий к Волге, носа не совать. У ворот положили поперёк жердь. Захар ещё раз провёл Майку вдоль глухой стены и вернул к началу круга.

Захар повёл кобылу по размеченному кругу, придерживая вожжи и приговаривая: — Ша-агом. Вот так, мать, Ша-а-агом, спокойно…

Катя, вышедшая из подвала в драном платке, остановилась у стены и с тревогой смотрела, как Майка тяжело переставляет по снегу ноги.

— Алексей, не загоняйте вы её, вон как бока ходят.

— Захар, останови на минуту, — сказал я. — Катя дело говорит. Пусть постоит, переведёт дыхание, а потом можно и ещё круг шагом. До Савки нам надо узнать, что она под грузом выдержит.

Майка прошла круг шагом и остановилась на оклик возчика. Он погладил её по шее и подмигнул мне.

К следующему утру снег во дворе был укатан до блеска. На волокушу уложили три тяжёлых мешка с песком, ровно под вес взрослого человека с поклажей, запрягли Майку и вывели упряжку на прибрежный припай. В русле ещё двигались льдины, и дальше береговой полосы с лошадью идти было некуда. Впереди шёл Лунёв с длинным шестом, прощупывая наст перед каждым шагом, следом я с автоматом на плече, за мной Захар, ведя за повод Майку, а сзади наши импровизированные сани подталкивал Хорьков.

Возле старой деревянной свайки, где из-подо льда торчали чёрные замшелые пни, шест Лунёва вдруг ушёл вниз без сопротивления, и на поверхность с глухим чмоканьем выплеснулась мутная вода.

— Стой! — крикнул я, перехватывая руку Захара.

— Да мы ж вчера тут ходили! — удивился возница.

Я придержал Захара за рукав, пока Лунёв убирал шест от провала. Майка стояла в двух шагах за нами, и Хорьков уже тянул её назад.

— Вот тебе и вчерашняя дорога, — сказал я. — След остался, а под ним вода.

Лунёв поглядел на соседнюю белую полосу.

— Здесь снег целый, может, через него?

— Снег тоже может воду прикрывать, сначала проверим, потом поведём.

Захар вернулся к своей старой лунке и взял пешню. Пока он искал обход, мы отвели Майку на берег, песок оставили в волокуше. Лунёв встал рядом со мной, глядя на дыру.

— Я бы по вчерашнему следу и пошёл, командир.

— Вот для чего сегодня с мешками вышли, а не с Савкой.

Хорьков же не отводил глаз от лошади.

— Глядите, товарищ командир, как только мы к воде подошли, Майка уши прижала, а шею колесом согнула. Почуяла провал раньше нашего шеста!

— Испугалась, — ответил Захар, погладив свою любимицу по шее. — Услышала, как вода хлюпнула.

Мы провозились на льду до самых сумерек, размечая обходные петли ледяными вешками. Лунёв со Хорьковым спорили, смеялись, обдирали пальцы на колючем насте. К вечеру Лунёв сам остановил нас возле свайки, ушёл с шестом на обход, потом вернулся и показал, где пройти.

— Провал! Обходим там, где проверили!

Майка обошла тёмный провал вместе с нами, волокуша прошуршала по проверенному крепкому льду.

Четырнадцатого пришлось остаться дома. Льдины всё шли, разворачиваясь у свай. Я велел Захару продолжать короткие испытания во дворе и отправил одного из бойцов, чтобы снова позвал к нам Нестерова.

Вечером шестнадцатого прибежал связной, доложив, что у армейского штаба лёд остановился, и сапёры ушли проверять путь, а утром семнадцатого принесли весть, что сквозной проход окончательно размечен. Коваль с бойцами проверил ответвление к нашему спуску, мы прошли вслед за ними и поставили последние вешки.

Из хода к Мезенцеву спустились трое. Севастьянов шёл рядом с тем немцем, которого Гладышев забрал у нас четвёртого числа, за ними держался конвойный с винтовкой. После опроса пленного оставили при штабе на правом берегу, отправить через реку не могли, теперь повели в тыл по размеченному проходу, а учитель пошёл переводить при передаче.

Конвойный кивнул мне на ходу.

— Вашего пленного доведём в целости и сохранности, а Севастьянов к вечеру обратно вернётся.

Дорохов потом записал со слов бойца: «Пленный отправлен на левый берег семнадцатого декабря», рядом приколол расписку Гладышева за четвёртое.

* * *

Захар сидел на перевёрнутом корыте в конюшне и мрачно смотрел, как Майка вяло перебирает мордой прошлогоднюю солому в яслях.

— Не пойдёт она завтра, Кремень, хоть режь меня.

Я остановился в дверях:

— Это ещё почему? Нога же держит.

— Слабая она и больно худая, — Захар ткнул пальцем во впалый бок кобылы. — На одной гнилой соломе воз не утащишь. До того берега доскребётся на жилах, а назад груз не поднимет, овёс нужен хоть полмеры. А где его взять? У нас на складе три мешка пшена да сухари с червями. Лошади пшено давать нельзя, сдохнет.

Я спустился в подвал к Дорохову, положил перед ним трофейный брезентовый подсумок на три магазина и кусок немецкого туалетного мыла в яркой вощёной обёртке.

— Старшина, выдавай под расписку, пойду менять лошади на корм.

Дорохов долго слюнил карандаш, вздыхал, но вывел в книге: «Выдано в подотчёт на закупку овса кобыле Майке: подсумок брезентовый один, мыло трофейное один кусок с возвратом или отчётом по расходу».

— Лошадь наша, ротная, а потому ей тожк свой учёт положен. Свинец не забудьте, — буркнул он себе под нос.

Я спустился обратно в конюшню, отдал мыло и подсумок Захару.

— Вот тебе задаток. Одевайся, Захар, пойдём на тот берег искать овёс, пока луна не села.

— Одному сподручнее, — проворчал Захар у самого спуска, перекидывая пустой мешок через плечо и оглядывая ледяную пустошь внизу. За спиной у него висел карабин Гурьева. — Ты человек общественный, тебе на берегу командовать надобно. Сам схожу, нечего тебе ноги бить.

— Нет, — упёрся я, поправляя ремень автомата. — Всё же по тропе в первый раз пойдём, ещё не испытанная, да и плата казённая, за ней присмотр нужен. Следим за разметкой во все глаза, а темнота застанет — друг от друга не отставать, шаг в шаг. В обратный путь тоже вместе.

Вышли втроём: Захар с мешком и карабином, Лунёв с шестом и карабином, я замыкающим с ППШ.

Переход через реку занял почти два часа. Луна изредка пробивалась сквозь облака над рекой, и на снег ложился её свет. У старой свайки утренний проход затянуло дневным наливом, и мёрзлая плёнка хрустела под сапогом, как сухой пергамент. Полынья за день подвинулась на ладонь, а вешек на месте не оказалось, сбило ветром.

— Лунёв, ты с шестом вперёд, — сказал я. — Щупай, где вешки стояли.

Антон пошёл первым, прощупывая каждый шаг. Захар придерживал меня за рукав, пока он проверял край, а сам все смотрел на светлую полосу за провалом. Полынью обошли выше по течению крюком шагов в двести и вышли не к дворам, а к задам посёлка. Маршрут вышел длиннее, чем метили, и темнота уже догоняла; времени на торг оставалось от силы с полчаса.

— С командиром не спорят, — сказал Лунёв, глядя на высокие дощатые ворота с тяжёлым железным засовом, — а с хозяйкой тем более. Стучи давай.

Захар постучал черенком кнута в толстую калитку.

В глубине двора глухо брехнула собака, скрипнул снег, и из-за забора донёсся сердитый женский голос: — Кого там черти крутят на ночь глядя? Опять интендантские? Сказано же было председателю, нету у меня лишней картошки, сами на мерзлой сидим!

— Хозяйка, открой, — сказал я спокойно, держа руку на стволе ППШ. — Мы не из интендантства, с того берега пришли. Дело есть.

В заборе отодвинулась маленькая заслонка, блеснул глаз в обрамлении тёплого пухового платка. Взгляд метнулся по моему автомату, по Захарову тулупу, остановился на Лунёве.

— Чего надо? Ночью добрые люди по дворам не шастают.

Я вынул из кармана немецкий подсумок и брусок мыла с тиснёным орлом, показал женщине, держа в руках.

— Овса бы надо, мать, хоть полмеры. На обмен вот принесли. Честный барыш: доброе мыло, жирное, и брезент чистый, в хозяйстве пригодится.

Заслонка со стуком захлопнулась.

— Немецкое не возьму! — отрезала женщина из-за досок. — И разговаривать с вами не о чем. Убирайтесь от греха, пока караул из комендатуры не кликнула. Повадились тут с фашистским барахлом ходить.

Захар сунулся к самой щели.

— Да постой ты, баба! Глянь, вещь-то какая, за неё в городе пуд муки дадут, не торгуясь!

Я убрал мыло и подсумок, а Захар в отчаянии всё тыкался к заслонке, надеясь, что она ещё посмотрит. Я потянул его за локоть.

— Захар, назад, — шепнул вознице в плечо. — Брось про муку, говори про живое, про людей говори.

Захар помолчал, потёр рукавицей подбородок и заговорил, прислонившись к доскам.

— Хозяйка, слушай всю правду как на духу. Кобыла у нас на том берегу стоит, нога битая, вторую войну лямку тянет. Завтра нам на ней мальца раненого через Волгу везти. У него осколок под рёбрами сидит, доктор Нестеров велел срочно в госпиталь переправить, пока лёд не сорвало, а на гнилой соломе лошадь не дотянет. Не себе просим, Савке.

С той стороны шаг затихли, я слышал только собаку; она всё ещё ворчала где-то у сеней.

— Мальчишку мы чуть выходили, сидячий он у нас уже, — бестолково, но от души вставил Лунёв, переминаясь на скрипучем снегу. — Но доктор сказал, если понесём на руках, растрясём на торосах, и помрёт он на льду.

Лунёв замолчал. Захар поглядел на меня, я тоже ждал.

Засов лязгнул, в калитке показалась широкоплечая женщина в безрукавке, надетой поверх ватника. Она оглядела нас, задержалась взглядом на Захаровых седых усах.

— Руки покажите, — потребовала она.

Мы вытянули руки вперёд. У Лунёва ладони были в мозолях от пешни и сапёрной лопатки, у Захара пальцы все чёрные от дегтя и конской упряжи, у меня в ссадинах от кирпичной крошки и с тёмным пороховым нагаром у ногтей.

Женщина оглядела наши руки, посторонилась и кивнула на распахнутую калитку.

— Заходите.

Посреди двора высился штабель нерасколотых берёзовых плах в два человеческих роста, у крыльца пятистенки косо осела и наполовину провалилась дубовая приступка.

— Дарьей меня зовут, — сказала хозяйка, подпирая бока кулаками. — Значит так, бойцы. Овёс у меня есть, покойный муж для мерина держал. Коня в октябре под пушки забрали, а мешок остался. Но просто так не отдам, а фрицевское мыло и даром не возьму. Вон дрова лежат, неделю к ним подойти некому, руки отваливаются, и крыльцо поправьте, а то ночью на таком ненароком можно и ногу сломать. Сделаете на совесть — будет вам овёс.

Лунёв с Захаром переглянулись и скинули ватники прямо на снег.

Работа закипела сразу, каждый взялся за свою. Лунёв ухватил тяжёлый колун и с маху всадил лезвие в комлистый чурбак, потом вытянул топор, развернул чурбак и ударил ещё раз. На этот раз полено разошлось надвое. Захар подошёл к приступке, присел, ощупал шипы, пошатал толстую плаху рукой.

— Тут спешить нельзя, наспех сделаешь — крыльцо зиму не простоит, развалится. Лунёв, брось пока колоть, тащи лом да клинья!

— Вы мне сначала с дровами разберитесь! — крикнула от сеней Дарья.

— Не переживай, хозяйка, всё сделаем, — Захар подтёсывал лезвием топора деревянный клин. — Тебе крыльцо нормальное надобно или так, поглядеть? Тогда молчи, под руку не говори.

Дарья оглядела обоих, как командир нескладный строй, и вдруг улыбнулась: — Ладно, работайте себе, хватит петушиться.

Лунёв вернулся к колодам, я подкатывал ему кругляки.

— Алексей, — окликнул меня Захар. — Подсоби-ка чуток, мне одному несподручно.

Я упёрся левым плечом в плаху приступки и держал, пока он подгонял новую опору. Правой рукой держать не стал, пальцы уже сводило. Дарья принесла огарок свечи, поставила в сенях, чтобы нам светило через приоткрытую дверь, потом подошла к поленнице, начала выбирать щепу на растопку, складывая её около крыльца.

Через два часа вдоль забора стояла поленница. Захар поднялся на приступку, топнул каблуком, спустился и позвал Дарью проверить самой.

— Готово, хозяйка, — вытирая взмокший лоб рукавом, сказал Лунёв. — Принимай работу.

Дарья спустилась, потрогала ступень носком валенка, оглядела поленницу от края до края. Лицо её дрогнуло, складка у рта смягчилась.

— Подождите здесь.

Она ушла в сарай. Я, пока её не было, предупредил своих вполголоса: — Берём столько, сколько просили вначале и уходим, ни фунта сверх счёта.

Захар молча кивнул, Лунёв переступил с ноги на ногу, но промолчал.

Через минуту женщина вынесла полотняный мешок, набитый тяжёлым золотистым овсом явно больше оговорённой полмеры, добрый четверик с горкой, а следом вытащила из навеса огромную охапку сухого лугового сена, пахнущего клевером и июлем.

— Держите, это лично от меня вашей кобыле, что вторую войну лямку тянет. Приступку, так и быть, я вам наперёд зачту. Раненого довезёте — приходите ещё, дров мне наколете, а я вам муки дам на лепёшки.

Захар замер, глядя на мешок, потом медленно стянул с головы засаленную шапку и низко, по-стариковски поклонился.

— Спасибо тебе, Дарья, век не забудем твоей доброты.

— Не за что, — женщина посмотрела мне прямо в глаза. — Ты, командир, кобылу береги и мальчишку довези живым, не отдавай смерти.

Мыло и подсумок остались у нас.

Назад через Волгу мы шли при свете луны, и снег светлел возле вешек. Мешок нёс Лунёв, сменяясь со мной через каждые триста шагов, а Захар тащил сено, прижимая его к груди, как младенца.

У старой свайки лёд за вечер ослабел и сейчас глухо потрескивал; там, где утром проходили легко, теперь трещал под шестом. Я остановился возле утренней вешки. Следы подходили к ней и исчезали в мокром снегу. Лунёв передал мне мешок, взял шест обеими руками и пошёл искать край. Утренняя проба здесь уже не годилась.

— Стой, — шепнул я. — Идём по одному. Лунёв, ты с шестом вперёд.

Антон проверил обход и показал, где пройти. Захар перебрался первым, следом Лунёв с мешком, я замыкал, стараясь идти точно по их следам.

— Держит? — донёсся глухой шёпот Лунёва из темноты.

— Держит, — отозвался Захар уже с прибрежного припая. — Сухо тут, иди.

В подвале я первым делом выложил трофейный подсумок и мыло перед Дороховым. Старшина довольно крякнул, послюнявил карандаш, жирной чертой перечеркнул запись, а мыло и подсумок принял обратно.

В конюшне Захар отсыпал немного зерна в ясли, а мешок завязал и поставил на чурбак.

— Уговор такой, — сказал я вознице, привалившись к косяку. — Овсом кобылу кормишь только в дорогу, а если просто так без дела стоит — пайка прежняя.

Майка шумно потянула ноздрями незнакомый запах, всхрапнула, мотнула головой и отступила на полшага, косясь на мешок. Захар зачерпнул горсть овса в широкую тёмную ладонь, протянул к её морде.

— Ну, ешь, привереда, своя-то трава кончилась, сама знаешь. Набирайся сил, завтра реку брать будем.

Майка взяла зерно с ладони, понюхала ещё раз и потянулась к яслям. Захар пододвинул ей сено. Пока он разбирал упряжь, я стоял у двери и слушал, как она ест...