Сталинград - 4

Глава 1. Ложная дорога

— Кулак-то убери, Кремень. Немцу тоже любопытно, сколько у нас осталось рук, —

Копылов поймал меня за левое запястье и дёрнул вниз.

Я успел увидеть над краем пролома серое утро, рваную ферму и тёмную полоску стены у галереи, потом ударился щекой о шинель, которую мне подложили под голову. Кирпич перед лицом прыснул крошкой. Стена толкнула в рёбра, но выстрела я почти не услышал. В правом ухе тонко сверлило, в левом шуршало, словно там растирали сухой песок.

— Это ты ему кулак показывал? — Копылов шевельнул губами у самого моего лица. Голос доходил рваными кусками. — Погоди, он сейчас тебе в ответ всю пятерню оторвёт.

Я дёрнул руку, получилось слабее, чем хотелось. Копылов отпустил сам, чтобы не унижать меня ещё сильнее, и здоровой рукой сгрёб c края два обломка кирпича. Вторая висела на грязной косынке, локоть прижат к боку, но он и одной работал быстро, зло, подбирая камни так, чтобы между ними осталась щель в два пальца.

— Оттуда? — я показал глазами на галерею.

Он мотнул головой и ткнул подбородком выше, к перебитой балке. Пуля пришла сверху, с привычного сектора, галерея молчала.

В этом и была вся мерзость.

Оладьин лежал дальше по стене, прижав щеку к прикладу ДП. Диск он ещё ночью сунул под ватник и теперь вынул тёплым, с запотевшим железом. Хорьков сидел у его сапог и держал ладони чашей под приёмником, будто мог поймать выпавший патрон. Черных я не видел. Над нами едва заметно посыпалась пыль с фермы, значит, он уже вполз на свою лежку и пристраивал винтовку поудобнее. Внизу стукнула жестянка. Кто-то попытался выругаться, Катя ответила таким голосом, что ругань оборвалась на середине.

Копылов высунул через щель кусок доски, повёл им влево, остановил, поднял на ладонь. Серое утро приняло доску спокойно. Тогда он сдвинул её к пролому, откуда вчера лезли немцы. По дереву тут же щёлкнуло, край разлетелся щепой.

— Старое место помнят, — проговорил он, глядя на доску. — Сюда бьют, к окну. Под лестницей пару раз попробовали, а галерею будто господь своей полой прикрыл.

Оладьин покосился на него и погладил кожух пулемёта обожжённой ладонью.

— Господь туда без сапёра не полезет. У него сапоги казённые, портить жалко.

— Вот и ты береги казённое, — отозвался Копылов. — Пока команды нет, Прохор, железом не звени.

Оладьин хотел сплюнуть через плечо, вспомнил про меня и только надул губы. Хорьков отвёл глаза. У его колена лежала обойма, патроны из которой он без толку пытался вставить в диск. Немецкие были похожи на наши ровно настолько, чтобы голодный боезапас каждый раз давился слюной.

Снаружи ударили сразу с трёх мест, я почувствовал это по стене. Верхний кирпич дрогнул под локтем, справа за проломом вспухла пыль, над головой по железу пробежала очередь, и ферма ответила частым звоном. Копылов навалился мне на плечи, хотя я уже лежал. Его лицо оказалось рядом, чёрное от копоти, с белыми трещинами у рта.

— Оладьин, окно держи. Хорьков, голову за кладку, тебе она ещё пригодится. Дорохов, нижний лаз закрой!

Старшина появился из темноты под лестницей с дверцей от разбитого шкафа. Обожжённая рука у него была замотана до локтя, деревяшку он волок другой рукой и животом подталкивал в нужную сторону. Снизу Катя что-то крикнула, Дорохов даже не обернулся.

— Слышу я тебя, — рявкнул он туда. — Глухих тут уже и без меня набралось, я пока в запас не записывался.

Он поставил дверцу поперёк низкого прохода, но не закрыл его наглухо, оставив узкую щель у пола. Потом просунул туда ствол и прижался бородой к обмотанной руке. Книга под ватником мешала ему лечь. Старшина сердито вытащил её, сунул за камень рядом и сверху положил жестянку с письмами. Каждая вещь нашла место до того, как он снова взялся за оружие.

Немцы били коротко, слаженно и целенаправленно: один ствол пробовал пролом, другой царапал ферму, третий швырял пули по нижней стене. Огонь не шёл внутрь, только щупал нас, заставлял отвечать, ждал, где оживёт дом.

Я поднял руку вверх, развернув ладонью к Оладьину. Он увидел, почитал жест и не выстрелил, только прижал ладонь к диску и замер. Хорьков дышал ему в плечо, стараясь делать это тише, хотя немец снаружи всё равно не мог его услышать.

Пуля ударила в дверцу у Дорохова. Тонкая доска лопнула, старшина отдёрнул щеку, затем снова приложился к щели. Копылов посмотрел на меня, вопрос был написан на лице. Я качнул головой.

Молчать!

В проломе мелькнуло серое плечо. Хорьков дёрнулся, но Оладьин успел поймать его за ворот и прижать к полу.

— Не твой, — процедил пулемётчик. — Твой сам придёт, наступит на ногу и попросит огоньку.

Серое исчезло. За стеной прокатился одиночный выстрел, пуля прошла выше. Немец ждал нашего ответа, но получил только осыпавшуюся известь.

Между проломом и галереей лежала полоса пустыря, иссечённая воронками. Там ничего не двигалось; ни вспышки, ни каски, ни осторожного зеркальца над камнем, даже огонь, гулявший по остальным углам, обходил эту полосу. Слева стена дышала пылью, справа скрежетало железо, а посередине оставался ровный проход к тёмному рту галереи.

Беленький подполз со стороны лестницы. Бок у него был затянут побуревшей от крови тряпкой, карабин волочился на ремне. Он посмотрел через низкую щель, потом на меня. Обычно рот у него поспевал за глазами, теперь же он долго молчал, и от этого мне стало холоднее, чем от инея на кирпиче.

— Там нас ждут, — выговорил он наконец. — Только очень воспитанные попались: приглашение положили, а сами из комнаты вышли, — он сказал это, даже не улыбнувшись.

За спиной у Беленького поднялся молодой боец, его лицо я уже видел у пролома, но имени в памяти так и не удержал. Он стоял на коленях и смотрел в открывшуюся полосу, потом поправил ремень винтовки и потянулся к лазу, словно увидел там дорогу домой.

Я стукнул камнем по кирпичу.

Парень обернулся. Я провёл ладонью поперёк горла и показал вниз. Он замялся. Галерея лежала прямо перед ним, а дальше за ней можно было вообразить всё, что требовалось измученному человеку: связных, котельную Мезенцева, санитаров, ведро воды.

Копылов поймал бойца за ремень и усадил возле стены.

— Как зовут?

Боец моргнул, такого вопроса он ждал меньше всего.

— Лунёв Антон.

— Вот и сиди, Антон Лунёв, где командир указал, пока зад к кирпичу не примёрзнет. Фамилия у тебя одна, другой немец не выдаст.

Да, за этим нужен глаз да глаз. Успеть бы окликнуть раньше, чем он полезет под пулю.

Лунёв чуть привстал, устраиваясь на кирпичном крошеве, верх его каски на миг приподнялся над кладкой.

Со стороны галереи тут же хлопнуло, на каске появилась светлая царапина, а сам боец съехал на пол, схватившись за голову. Копылов сорвал с него каску и провёл пальцем по металлу. Пуля прошла вскользь, даже не поцарапав кожу.

— Воспитанные, говоришь? — Копылов положил каску Антону на колени. — Ещё раз елозить будешь, поклон ниже делай.

Беленький ничего не сказал, задумчиво глядел на борозду в стали.

Антон провёл по ней ногтем, палец дрожал. Выстрел ушёл в камень, но от него у всех остался привкус железа во рту. Парень попробовал снова надеть каску, но руки не слушались, ремешок не попадал под подбородок. Копылов не помог, держал бойца за ворот и ждал, пока тот отойдёт.

— Пуля меня нашла, — сказал Лунёв, когда пряжка наконец легла в петлю.

— Нет, ты ей сам голову подставил.

— Всё одно рядом прошла.

— Рядом — это когда ты лежишь, а она ищет. Сейчас ты сам показал ей каску, поманил.

Антон хотел возразить, видно было, как у него готовится слово: подбородок пошёл вперёд, ладонь сжала ремень винтовки, рот приоткрылся, потом он подумал и проглотил ответ. Беленький подвинулся, освобождая место у стены, но Лунёв не сел. Ему требовалось сделать что-нибудь немедленно, чтобы не остаться человеком, которого только что оттащили от смерти за шиворот.

— Пойду патроны принесу.

— Какие? — спросил Копылов.

Антон оглянулся на наш стол, где лежала кучка немецких и горсть наших, и замолчал.

— Вот когда тебя попросят, тогда принесёшь, — сказал Копылов. — Пока запомни одно: тебя окликнули — ты услышал.

Он отпустил ворот. Антон сел рядом с Беленьким и опустил затылок ниже кладки не из покорности, а сначала проверил расстояние до края ладонью, оставив над каской ещё с палец кирпича. Беленький заметил, перевёл взгляд на меня и чуть шевельнул бровью. Его шутка про воспитанных немцев обернулась в то, что оба теперь пригнулись одинаково низко.

Снаружи по пустой полосе прошёл ветер. Пыль потекла к галерее и легла на то место, куда Антон собирался ступить. Следов там не было, именно поэтому оно выглядело дорогой.

Немец получил то, чего добивался: увидел, что возле пролома есть люди, и показал, какую дорожку разрешает нам считать пустой.

После этого выстрела огонь начал редеть. Очередь прошла над фермой, дважды щёлкнуло у окна, затем стена перестала вздрагивать. В моём ухе продолжал шуршать песок, поэтому тишину я заметил по людям: Хорьков поднял брови, Оладьин отнял щеку от приклада, Дорохов вынул ствол из щели и прислушался.

Копылов положил мне ладонь между лопаток.

— Лежи.

Я уже подтягивал под себя левое колено, пытаясь встать, но бок сразу налился жаром. Правую руку попытался поставить на кирпич, но она согнулась, словно чужая, и мир ушёл вправо. Я успел упереться лбом в стену, прежде чем Копылов вернул меня на шинель.

— Хотел… телефон… проверить, — с трудом выдавил я. Горло ободрало каждым словом.

— Телефон от твоего вида не воскреснет.

— Провод.

— И провод тоже.

Он подхватил меня под ремень. Одной здоровой рукой, коленом и злостью развернул ногами к лестнице. Я пытался удержаться за кирпич, пальцы скользнули по пыли. С каждым рывком ожог на боку тёрся о ватник, под повязкой будто водили наждаком.

— Пусти… сам… дойду, — в горле жгло огнём.

Копылов приблизил лицо, чтобы я разобрал слова.

— Ты уже дошёл из-за Волги сюда, пока что норма выполнена. Теперь будешь командовать тем, что ещё можешь поднять, головой, к примеру, хотя и она у тебя едет.

Я вцепился ему в ворот, Копылов не отстранился. Его плечо под косынкой дёрнулось, лицо посерело, но он доволок меня до лестницы и позвал Дорохова. Они оттащили меня вниз вдвоём; старшина держал за пояс, Копылов под колени. Мои ноги задевали ступени, каждый удар отдавался в висках белой вспышкой, и после третьей ступени я перестал считать.

В подвале пахло мокрой шерстью, кровью и немного карболкой, от печной стены тянуло холодом. Катя сидела над Савкой и перевязывала его, зажав зубами край бинта. Свет коптилки падал ей на руки, пальцы были красные у ногтей и серые на сгибах. Она не подняла головы, пока не затянула узел.

— К стене его, — велела Катя. — На левый бок кладите, не заденьте правый.

— Он телефон собрался чинить, — Копылов опустил мои ноги. — Ты бы объяснила больному, что у тебя тут очередь.

Катя оторвала лишний кусок бинта и посмотрела на меня. Глаза у неё провалились, на нижней губе засохла тонкая полоска крови. Видимо, сама прикусила, когда тянула повязку.

— Объяснять буду после того, как сниму с него ватник. Если повязка опять прилипла, он у меня сам себя услышит.

Я услышал достаточно.

Копылов поставил у стены пустой телефонный ящик, из которого свисал обрывок провода, старшина следом принёс сам аппарат, положил трубку мне на грудь и начал разматывать конец. Изоляция была перебита у самого ввода, медь потемнела.

— До кладки дошёл, — Дорохов показал мне обрыв. — Дальше линия мёртвая. Снаружи искать надо, внутри я всё руками прощупал.

— Я пойду.

Катя разрезала узел моей повязки, я вдохнул слишком глубоко и потерял остаток голоса. Она дождалась, пока снова смогу смотреть, затем сняла присохшую ткань одним коротким рывком.

— Куда ты пойдёшь? — спросила она. — Вот это возьмёшь с собой?

Она коснулась кожи у нижнего края ожога. Под пальцами вспыхнуло до паха, я рефлекторно дёрнул коленом и задел телефон. Трубка упала на пол.

— Бок грязный, повязка сухая, новых почти не осталось. Кожа горячая после лестницы, потому что ты её содрал, но гноя здесь я не вижу. Ещё раз протащишь себя по кирпичу, тогда можешь идти куда угодно, только вернёшься уже к Дорохову в книгу.

Старшина поднял трубку и вытер её рукавом.

— В книге и без того тесно, товарищ младший лейтенант, нам там делать нечего.

Катя бросила на него быстрый взгляд. Дорохов запихнул книгу поглубже за пазуху и принялся раскладывать на ящике то, что принёс сверху. Карабин Копылова лёг стволом к стене, рядом он положил винтовочную обойму, которую Оладьин отдал как бесполезную для его пулемёта, потом снял с плеча пустую одностволку Егора Ильича. Он открыл её, дунул в чистый патронник и закрыл. Курок глухо щёлкнул.

— Эта только видом воюет, — проговорил старшина. — На вид злая, внутри сквозняк. Оставлю у лестницы для острастки, молодому спину выпрямляет.

Из жестянки он вынул письмо, сложенное вчетверо, поправил загнутый угол и вернул обратно. Ротную книгу положил сверху. Потом снял с себя автомат, заглянул в магазин и больше ничего не сказал. По тому, как медленно он вернул магазин на место, было понятно без слов, сколько там осталось.

Копылов принёс винтовку Лунёва и две горсти разных патронов, завёрнутых в тряпки. Одни подошли к винтовке, другие он положил отдельно, трофейные и бесполезные для нашего оружия. Следом Оладьин спустился с диском под ватником, но разбирать его пока не стал, положил возле себя и смотрел, как мы раскладываем остальное.

Я потянул к себе книгу, Дорохов накрыл её здоровой ладонью.

— Люди? — сказал я.

— Люди перед тобой.

— Не все.

— Которых нет, в книге от этого не прибавится.

Он говорил упрямо, но книгу всё-таки открыл. Не на списке, на чистом обороте листа, куда ещё не въелись чужие фамилии. Положил поперёк страницы обломок карандаша и посмотрел на меня, писать не спешил, будто думал, что стоит поставить число, и оно начнёт командовать людьми вместо нас.

— Не головы считай, — сказал я. — Руки.

Дорохов перевёл взгляд на мою правую. Она лежала на животе и не отзывалась никак, пока я не помогал ей левой.

— У тебя одна, — сообщил он.

— У Копылова тоже, вместе уже получается человек.

— Очень скверный человек.

Копылов, стоявший на ступени, услышал своё имя и повернулся.

— Если решили поделить, здоровую половину оставьте при мне.

— Твоя половина пусть себе командует, — сказал Дорохов. — Потом решим, кому она принадлежит.

— Нет, так не пойдёт, — сказал я. Давайте предметами.

Дорохов пожал плечами, мол, как знаешь, командир, и мы начали раскладывать всё, чем ещё держался дом.

Автомат старшины лёг возле его обожжённой руки. Магазин он не снял, просто поставил оружие на предохранитель и развернул рукоятью к себе. Это значило, что никому другому его не отдаст, пока сам может нажать спуск. Пустую одностволку он сдвинул к лестнице, рядом поставил ведро. Я ткнул пальцем в ружьё.

— Кто кроме Захара знает, что оно пустое?

— Все.

— Антон не знает.

Дорохов посмотрел на Лунёва. Тот сидел внизу лестницы, ощупывая пальцами светлую борозду на стали каски, и делал вид, что не слышит нас.

— Сейчас скажу.

— Не скажи, покажи патронник.

Старшина взял одностволку, переломил, поднёс пустое чёрное отверстие к лицу бойца. Лунёв заглянул. Дорохов заставил его самого закрыть ружьё и спустить курок в пол. Сухой щелчок прозвучал громче, чем наш разговор.

— Если в руки попадёт, — сказал старшина, — жать на курок бесполезно. Показывай издали, будто злой. А ежели немец близко подберётся, орудуй им как палкой.

Антон кивнул.

— Повтори.

— Пугать, бить как палкой.

— Вот теперь знаешь.

Одностволка вернулась к лестнице уже не оружием, а орудием.

Дорохов пододвинул винтовочную обойму. Я взял один патрон, покатал между пальцами. Металл был холодный, вплотную к закраине сидела зелёная грязь. У винтовки Лунёва затвор ходил туго, он мог дослать патрон из своей обоймы. Для карабина Беленького он тоже подходил, но сам Беленький маялся раненым боком и каждое движение делал за счёт следующего. Отдать его карабин здоровому означало оставить хозяина с пустыми руками, а оставить у него — держать железо возле человека, который толком не мог им воспользоваться.

Беленький прочитал это по моему взгляду. Он подошёл ближе, стянул карабин с плеча и положил между нами.

— Ну, судите. Я подсудимый или вещдок?

— Затвор открой, — велел Дорохов.

— Зачем? Сам не догадаешься?

— Я твою боль не чувствую. Открой.

Беленький упёр приклад в бедро, а когда потянул рукоять, лицо у него побелело, бок пронзило словно шилом. Он сменил положение, прижал локоть к повязке и всё-таки отвёл затвор. Патронник был чист. Старшина подал ему подходящую обойму.

— Заряди.

— А вежливо попросить?

— Немец попросит.

Беленький усмехнулся одной щекой и вдавил патроны. Последний зацепился краем. Он поправил ногтем, дослал, поставил карабин возле своего здорового плеча.

— Стоять могу, стрелять могу, бегать не предлагать.

— На верхний пролом не ставить, — велел я.

— Там вид хороший.

— Там поворачиваться надо.

Беленький попробовал возразить, но вдохнул и замолчал, видать, понял, что не с его боком туда соваться. Его определили к внутреннему простенку, откуда можно было держать нижнюю площадку лёжа, почти не меняя положения тела.

Хорьков всё ещё сидел возле Оладьина, винтовка лежала у его сапога. Он поглядывал на неё виновато, словно бросил родную ради чужого пулемёта. Я подозвал его.

— ДП один подашь?

— Подам.

— Сам диск поставишь?

— Прохор показывал.

— Без Прохора.

Хорьков посмотрел на пулемётчика. Оладьин не вмешивался, молча посадил диск на приёмник, снова снял и положил перед Хорьковым.

Тот взялся за него обеими руками. Попал не сразу, край ушёл мимо паза. Оладьин шлёпнул его по пальцам.

— Не тыкай, железо любит, когда его знают.

— Ты ж велел на него не дышать.

— А теперь велю смотреть…

Глава 2. Каждому своё место

Хорьков повернул диск, нащупал посадку, нажал. Металл сел с тихим щелчком.

— Снять.

Он снял.

— Поставить.

Снова поставил уже без взгляда на Оладьина.

— Если Прохор ляжет? — спросил я.

Хорьков облизнул сухие губы.

— ДП не брошу.

— Это не ответ.

Оладьин перестал гладить кожух.

Хорьков медленно произнёс:

— Ствол от кирпича очищу, диск сменю, бью короткими, пока не заклинит или не кончатся патроны. Сектор уточню у старшего.

— У глухого не спрашивай, — бросил Дорохов.

Синьков сидел у стены и следил за нашими ртами. Уловил, что речь о нём, показал себе на глаза, затем провёл двумя пальцами от них к бойнице. Сектор он мог показать лучше слышащего, а команду голосом дать не мог.

— У него спрашивай руками, — поправил я. — И жди, пока повторит.

Хорьков повернулся к Синькову, показал на ДП, потом в разные стороны. Синьков ткнул пальцем в нижнюю стену, в верхний пролом, в галерею. После каждого направления смотрел на меня. Я покачал головой, пока места не назначены. Синьков понял, сложил ладони на коленях, дожидаясь решения.

Оладьин снял диск и снова сунул себе под ватник.

— Этот мой, — сказал он. — С остальными не путать.

Дорохов развернул тряпку с патронами. Подходящие к винтовке легли возле Лунёва и Беленького, трофейные отодвинул к стене отдельно, не потому, что стали бесполезны навсегда, а потому что сейчас их могут принять только три трофейных карабина. Ещё одна горсть оказалась смешанной. Оладьин вытянул оттуда патрон, поднёс к коптилке, сравнил закраину со своим.

— В диск не годится.

— А по виду похож, — сказал Лунёв.

— Немец тоже на тебя тоже похож, те же голова, руки…

Лунёв отвёл глаза.

— Значит, сюда не класть?

И он начал разбирать смешанное. Каждую штуку сверял с той, которую Оладьин оставил образцом. Хорьков наблюдал и поправлял, если молодой ошибался. Так Лунёв получил работу, где требовалась внимательность, а не поспешность.

Оладьин уселся у коптилки и стал снимать верхнюю крышку, Хорьков держал ему свет.

— Не дыши на меня, — буркнул пулемётчик. — Железо чужое дыхание чует.

— Я на огонь дышу.

— Огонь тоже не сирота.

Оладьин провёл ногтем по закраине патрона, отложил его к своим и перекрестил диск одним пальцем. Боезапас не вырос, просто теперь каждая вещь перестала притворяться тем, чем быть не могла.

Дорохов вынул карандаш и начал писать. Напротив имён людей, которые числились у него живыми в книге, ставил короткие знаки. У Оладьина неполный диск и обожжённая ладонь, у Хорькова винтовка и место возле ДП, у Синькова потеря слуха, верёвка, финка Петра Тарасюка, у Беленького карабин и ранение в бок. У Копылова один из трофейных карабинов, одна рабочая рука и люди, которых он мог тащить, Захару достались Майка, котелок, берег. Катя забрала карандаш, нарисовала возле Савки знак вопроса и вернула.

— А что остальные? — спросил Лунёв.

Дорохов оглядел подвал. В темноте шевелились силуэты в шинелях. Кто-то сидел у стены, вытянув раненую ногу, кто-то мог только ползти, но не стоять, кто-то сидел с перевязанной головой и смотрел ровно перед собой, боясь повернуть даже глаза, чтобы не замутило. Старшина не назвал их запасом.

— У остальных сейчас задача не умереть поперёк прохода, — сказал он. — Это тоже важное дело. Появится другая — получат.

Катя резко подняла подбородок.

— Мне нужны помощники. Кто может рвать ткань, пусть рвёт её на бинты, отстирывает грязные. Кто может держать кружку, пусть поит водой тяжёлых.

Один из раненых в ноги тут же подтянул к себе жестянку с водой, другой подал ему грязную ткань. Работа разошлась по подвалу без команды, как вода по трещинам. А вода у нас как раз заканчивалась.

Лунёв закончил с патронами, принёс Дорохову три рассортированных кучки на разных концах тряпки. Патрон, что Оладьин дал для образца, положил отдельно.

— Про какие не уверен, вот здесь, — сказал Антон, коснувшись середины. — Эти к винтовке, а эти не годятся никуда.

— «Никуда» у нас быть не может, — отозвался Дорохов. Он ткнул в трофейный патрон карандашом. — Есть «не к нашим стволам». До вечера доживём, может, ещё и найдём им хозяина.

— Немца?

— Ствол трофейный! Лунёв, хозяин у патрона — ствол, немец нам без надобности.

Антон кивнул.

Катя, не поднимая головы от работы, сказала:

— Немец тоже с руками. Если живой и руки целы, носилки понесёт.

Оладьин кашлянул в кулак, будто подавился её словами, Дорохов провёл карандашом над книгой, ухмыльнулся.

Пленного мы ещё не взяли, а Катя уже нашла ему работу. Она не мечтала и никогда зря не болтала, лишь бы что-то сказать, просто не в её характере позволять живому телу лежать без пользы, пока рядом есть те, кто требовал внимания и заботы.

Лунёв посмотрел на Савку. Тот тяжело дышал открытым ртом, глаза закрыты, лицо серое. Антон вытер ладонь о штаны, подошёл ближе.

— Чем помочь?

— Не заслоняй свет.

Он отодвинулся.

— А теперь?

Катя сунула ему мешок.

— Рви вдоль, чтобы получились полосы шириной с мою ладонь, грязный край выбрасывай.

Одной рукой ухватив ткань за край, он потянул другой. Первая полоса ушла вкось, сузилась к концу. Катя молча положила рядом свою ладонь. Антон сравнил, начал вторую и в этот раз не спешил, примерялся. Ткань поддалась, оторвавшись ровно, будто по линейке. Он улыбнулся уголком рта не ей, своей удаче.

— Не радуйся, — сказала Катя. — Таких нужно двадцать.

— Тридцать сделаю.

— Двадцать, но хороших, плохих мне и полк не нужен.

Копылов слышал весь их разговор и пересел так, чтобы Антон видел его поверх Катиного плеча.

— Уяснил урок?

— Хорошее считается, плохое нет.

— Не то. Сначала спрашиваешь, что требуется, потом делаешь хорошо, без спешки.

Антон потянул новую полосу медленнее. У него была привычка бросаться вперёд раньше вопроса то в пустой коридор, то за патронами, то в чужую работу, теперь эта привычка упёрлась не в окрик, а в Катину ладонь на мешке. Ткань учила мягче пули, но правило оставалось тем же.

Дорохов добавил возле его фамилии маленькую прямую черту, обозначающую не винтовку и не патрон, а полосу ткани. Лунёв увидел.

— Это ещё зачем?

— А чтобы когда тебя опять понесёт не туда, я помнил, руками ты уже один раз принёс больше пользы, нежели ногами.

Антон покраснел до ушей. Беленький в своём углу хмыкнул, но бок не позволил ему засмеяться в голос. Он прижал ладонь к повязке и переждал боль. Лунёв больше не заглядывал книгу, сосредоточенно, не спеша рвал ткань на ровные полоски и аккуратно откладывал готовые на Катину сторону, а грязный край бросал к дверце печурки для растопки.

Так у него появилась работа внутри дома, не дававшая время на бездумные поступки.

Я провёл пальцем по листу Дорохова. Получился не список отделения и не штат, а дом, разложенный на функции. Сверху глаза Черныха, у пролома ДП Оладьина и руки Хорькова. Внизу Катя и раненые, между ними Синьков, которому приказ требовалось показать жестами, у стены провод, который ничего не передавал. Теперь Копылов мог двигать людьми в этом доме, он видел его целиком, я же, ограниченный в движении, далеко не всё.

— Себя-то куда поставишь? — спросил Копылов.

Я коснулся телефонного ящика.

— Здесь.

— Это только вещь.

— Зато не потеряюсь.

Он посмотрел на мою повязку, затем положил возле ящика обломок кирпича. Не человека обозначил, место, с которого можно достать до лестницы голосом и до схемы рукой.

— Отсюда будешь помогать мне менять всё остальное, — сказал он. — Сам не двигаешься, пока я не скажу.

Мы не договорились, но кирпич остался лежать у телефона, и никто не использовал его, чтобы подпереть стену.

Катя смочила кусок ткани, вода со дна кружки ушла в неё вся. Она выжала несколько капель на мой бок, промыла край ожога и посмотрела в пустую кружку, потом повернулась к Савке.

Он лежал на соломе у внутренней стены, рот приоткрыт. Ночная горячка отступила, лицо перестало блестеть потом, зато вокруг раны под рёбрами кожа вздулась и потемнела. Новая повязка уже проступала сыростью. Савка дышал ровнее, чем ночью, и всё же каждый вдох брал мелко, будто боялся потревожить то, что сидело внутри.

Катя приложила тыльную сторону ладони к его щеке, затем к шее. Савка открыл глаза.

— Воды, — он едва шевелил губами.

Она перевернула кружку над ладонью, на неё скатилась одна капля. Катя провела ею по нижней губе Савки.

— Остальная идёт, — произнесла она. — Ты пока дыши, это у тебя бесплатно.

Савка попытался улыбнуться и тут же зажмурился. Катя подпихнула под его колено скатку, чтобы живот меньше тянул рану. Потом развернулась к нам.

— Морфия нет, чистая вода кончилась. Если эту повязку ещё раз сниму насухо, вместе с ней сойдёт и кожа, рана расширится. Ему сегодня надо промыть рану, кстати, и тебе тоже. Остальным надо пить, иначе у бойницы будут лежать бойцы с целыми руками и обезвоживанием.

— Снег, — предложил Хорьков.

Катя подцепила ногтем серый комок из ведра у стены. На нём осела кирпичная пыль и чёрная сажа.

— Вот он, снег. Кипятить его придётся долго, а уголь надо беречь. Пока растает, половина уйдёт в грязь, да и разве можно этим промывать открытую рану?

Хорьков опустил голову.

На полу у моей ладони лежал телефонный провод. Я провёл по нему пальцами до обрыва. Резина была старая, растрескавшаяся, шершавая. Дальше у стены провод исчезал в пыли, а за стеной лежала полоса, и немец старательно показывал, что она свободна.

— За водой кого отправим? — спросил я.

Копылов присел напротив.

— Не знаю, может, Хорькова? На Лунёва надежды мало, Беленький еле ходит. Добраться бы до береговой ниши, там можно набрать, если немец, конечно, позволит, а он уже показал, куда хочет нас толкнуть. Пошлём людей к воде, заодно увидим, как поведёт себя огонь.

— Надо бы наладить связь, — гнул своё я.

— Потом, — Копылов мотнул головой. — Сразу две руки в один капкан не суют.

— Время у Савки-то идёт.

Катя молча сняла с раны мальчишки мокрый верхний слой и бросила его в жестяную миску. Звук получился тяжёлый. Копылов посмотрел на миску, затем на меня.

— Поэтому вода нужнее. Надо глянуть лаз, пролезет ли ведро. И ты останешься здесь.

Желая доказать ему, что я в полном порядке, ухватился за край ящика и подтянулся. Левое колено встало на пол, правое пришлось переставить рукой. Катя не удерживала, лишь отодвинула миску, чтобы я не опрокинул её, и ждала.

Я поднялся на колени. Подвал покачнулся, коптилка распалась на две, лицо Копылова поплыло между ними. Я сделал движение, чтобы подняться на ноги, но Копылов поставил сапог на полу моего ватника. Ткань натянулась под горлом, я не мог двинуться с места, не выпрыгнув из одежды, а он сидел спокойно, только подошва сильнее вдавила край ватника в пол.

— Слушай, сними ногу, а? — я слабо дёрнулся.

— Сними с себя командира и оставь больного, тогда сниму, — Копылов не шевельнулся. — Не дури, Кремень.

— Это приказ, — я попытался сказать это как можно твёрже, получилось так себе.

— Приказ-то я принял и исполняю его так, чтобы ты не сдох на лестнице и не загородил людям проход.

Катя протянула мне свежую полосу ткани, я не взял, тогда она положила её на колено Копылову.

— Перевяжи своего командира, раз уж он всё равно поднялся, у меня вон Савка мокнет.

Копылов поморщился, однако сапог убрал, усадил меня спиной к стене и взял ткань. Одной рукой он не мог завязать узел. Я держал конец левой, он обвёл полосу вокруг моего бока и зубами вытянул петлю. Мы работали молча, злые друг на друга и занятые одним куском тряпки.

Когда повязка легла, Копылов прижал узел костяшками.

— Когда ребята вернутся с водой, будешь решать про провод, а до тех пор решаю я.

— Ладно, твоя взяла, — я прижался затылком к стене и прикрыл глаза.

Он всё понял и больше ничего не сказал.

Копылов поднялся к пролому, я остался у телефонного ящика, слушая подошвами и спиной то, чего уши не брали. Над подвалом двигали кирпичи. Синьков спустился к нам за верёвкой. После взрыва под плитой он оглох напрочь и теперь спрашивал глазами. Парень показал на пустое ведро, потом двумя пальцами изобразил шагающие ноги.

Я кивнул в сторону лестницы.

Синьков взял ведро за дужку, но Катя перехватила его руку, развернула его к себе, заставила смотреть на губы и медленно произнесла: — Ты не сможешь, пусть за водой пойдёт кто-либо другой.

Он нахмурился и коснулся пальцем уха, напоминая, что её распоряжений всё равно не слышит. Катя молча вытащила из его руки дужку ведра, вложила вместо неё бухту верёвки и дважды постучала по ней ногтем, мол, связь. Синьков посмотрел на меня. Я два раза стукнул пальцем по телефонному ящику. Он принял такую замену и пошёл наверх.

Работа нашлась ему и без слуха, она всегда у нас находилась живому человеку.

Катя сортировала грязные бинты. Те, которые ещё можно было прокипятить, свернула внутрь чистой стороной и сложила в миску, совсем негодные отложила в сторону. Савка зашевелился. Она положила ладонь ему на грудь, удержала, пока он снова не лёг ровно.

— Его нельзя никуда нести, — проговорила она, глядя на меня, — даже если там и правда открылся проход. Если тронем, сорвём то, что внутри затянулось. Ему воды бы, самого тащить нельзя.

— Мы никого пока не выводим.

Катя внимательно посмотрела на мои губы, убеждаясь, что поняла правильно, потом кивнула и вернулась к бинтам. Для неё это решение сразу превращалось в работу. Если человек оставался здесь, она искала, чем промывать, если решали эвакуировать, как привязать к двери или шинели. Спорить о судьбе человека после приказа она не умела и не хотела.

Наверху заржала Майка, звук пробился даже через мою глухоту, низкий, хриплый, следом на лестнице появился Захар. На усах у него белела матрасная труха, которой он кормил кобылу, в руках возничий нёс закопчённый котелок и смятую брезентовую торбу.

— Товарищ младший лейтенант, Копылов меня к воде ставит. Я бы с Майкой сходил, она ведро спокойно унесёт.

Катя резко повернулась.

— Она на правую переднюю едва наступает.

— Зато три остальные стоят твёрдо, — не сдавался Захар

— Ага, у обрыва поскользнётся на этих трёх, ты следом. Воды не прибавится, людей не досчитаемся.

Захар задумчиво разгладил усы. Он пришёл за её разрешением, чтобы обойти приказ Копылова, а получил ещё один запрет. Я показал на его котелок, затем на Лунёва у лестницы. Каска с белой бороздой теперь сидела на его голове глубже, почти на бровях.

— Пойдёте вдвоём, Майка остаётся.

— Товарищ младший лейтенант, она берег знает!

— Она хромая. Всё, разговор окончен!

Захар хотел продолжить, уже открыл рот, но тут наверху кобыла ударила копытом. Обозник прислушался, и лицо у него сразу стало другим. Он привязал котелок к ремню.

— Ладно, только ведро полным не донесём, с полным на уступе человека потянет.

Это было разумно. Я поднял ладонь, принимая поправку. Захар посмотрел на меня ещё секунду, убедился, что спор закончен, и увёл Антона наверх.

Дорохов помог мне добраться до лестницы. Он подставил здоровое плечо, я вцепился левой рукой в ремень у него на груди. Стоять мы даже не пробовали, он тянул, я отталкивался пяткой. На каждой ступени приходилось перекладывать правую руку на живот, она соскальзывала и била меня по боку. Когда мы наконец преодолели лестницу, Дорохов усадил меня на узкую площадку за внутренним простенком. Отсюда низкий пролом открывался сбоку, а прямой выстрел с пустыря уходил в кирпич.

— Катя увидит, что помог тебе сюда подняться, обоих убьёт, — предупредил старшина. — Так что гляди молчи.

— Ага, в книгу тебя запишет.

Он потрогал книгу под ватником.

— Меня Нюрка вычеркнет. Скажет: «Отец, ты и там умудрился всё перепутать».

Слова он бросил будто в стену, но я знал адресата.

Дорохов встал у края площадки и начал пропускать через ладонь верёвку. Она шла к нижнему лазу, где Синьков лежал на животе. Конец от неё привязали к поясу Лунёва. Захар отказался связывать себя, сказал Копылову, что при падении один утянет другого. Тот согласился и обвязал верёвку только вокруг ручки котелка отдельной петлёй. Если ведро уйдёт вниз, его можно будет вернуть.

К береговой нише вёл узкий уступ. Снег там сдуло, обнажив мёрзлую землю с каменной крошкой, ниже темнела вода, забитая шугой и ломким припаем у самого края. Перейти Волгу по такой корке мог только покойник, которому уже всё равно. Захар опустился на живот и двинулся вдоль стены. Антон полз за ним, прижимая ведро к груди.

До того, как они скрылись за краем, Копылов окликнул их и заставил обоих вернуться. Захар сердито дёрнул плечом; ниша была рядом, вода ждала, а его тянули назад. Копылов взял ведро и повернул дужку. В одном ушке проволока разогнулась, под нагрузкой она могла соскочить как раз над водой.

— Чем тогда держать будешь? — спросил он.

— Рукой.

— Рука человека держит, а дужка ведро. Не путай одно с другим.

Захар вытащил из торбы тонкий ремешок, пропустил через ушко и завязал на проволоке. Копылов потянул, узел пополз. Он молча вернул ведро Захару.

— Я лошадей вязать привычный, а не дужки у ведра, — обиделся обозник.

— Лошадь на узле над Волгой не опускают. Затяни покрепче.

Захар перевязал, на этот раз ремешок лёг крестом. Антон держал ведро между коленями и следил за его пальцами, потом сам потянул за дужку, убедился, что теперь намертво. Он уже не пытался доказать свою храбрость, повсюду лезя вперёд. Царапина на каске напоминала, чем это может закончиться, металл объяснил пользу обдуманных решений яснее любой нотации.

Захар хотел сунуть верёвку, привязанную к котелку, за пояс, я показал на склон. Если его сорвёт, железо ударит в бедро, повернёт боком и потащит. Обозник намотал отдельную петлю на запястье, оставив ровно столько, чтобы отпустить котелок к воде, но не потерять. Брезент он сложил в несколько слоёв. Катя, поднявшаяся на ступень, увидела ткань и потребовала развернуть.

— Этим коня накрывали?

— Нет, это просто мешок.

— Что там хранили?

— Овёс когда-то был.

Она провела ногтем по шву, из складки посыпалась труха.

— Им только лёд отгонять, цедить воду через моё будете.

Катя оторвала от старой подкладки квадрат, проверила на свет. Дыр не увидела, сложила и сунула Захару в нагрудный карман под ватник.

— Не урони. Если уронишь, воду всё равно принеси, но её не пить, пока я не скажу.

— А остальные?

— Тоже не будут, сейчас я и им это не объясню.

Она ушла к Савке. Захар посмотрел ей вслед и плотнее застегнул пуговицу над тканью.

Копылов лёг у самого лаза и ладонью измерил высоту. Ведро проходило только на боку, стоило поднять дужку, цеплялось за край. Придётся пропихивать полное ведро через эту щель, подталкивая дно рукой и ведя дужку вдоль стенки. Лунёв попробовал это сделать с пустым, железо дважды звякнуло о кирпич.

— Снаружи так звякнешь, немец тебе ещё одно ведро подарит, — сказал Захар.

— Где ж он его возьмёт?

Глава 3. За перегибом

— У тебя же и возьмёт, — Захар сидел на корточках боком к лазу и прятал усмешку в усах. — Ты ему нынче каску под пулю подставил? Подставил. Он тебя и записал в щедрые. Дырявое ведро дырявому хозяину, всё по совести.

— Я не дырявый.

— И ведро пока целое. Вот и неси его так, чтобы вы оба при своём остались.

Он взялся за дно и развернул ведро горловиной к чёрному отверстию у пола. Антон открыл было рот, но горловина упёрлась ему под подбородок; пришлось перехватить железо и податься к выходу.

За внутренним простенком мне был виден лаз сбоку: край кладки, колено Захара и сапоги лежавшего Синькова. Правую руку я придерживал левой, чтобы не сползала на ожог, левое ухо улавливало звуки через раз. Я вглядывался в лица говорящих, складывая обрывки голоса с движением губ. Когда лицо скрывалось за кладкой, приходилось ждать Копылова или толкать локтем Дорохова, чтобы повторил.

Копылов лёг рядом с Синьковым, поймал его взгляд и показал на верёвке два коротких рывка, затем три.

— Два от нас — стой и жди, три — назад.

Синьков повторил оба сигнала ему в ладонь. Копылов повернулся к Захару.

— От вас два — слышу, живы, работаем, частая дробь — беда. Тогда мы сразу тянем.

— Только тяните плавно, — Захар подобрал под себя ногу. — Ровно и в одну сторону. Рванёте — он мне на голову приедет, и покатимся вниз уже вдвоём, а плавать по такой воде даже рыба не берётся.

— Услышал.

Узел на поясе Антона торчал прямо на животе, я показал Дорохову сдвинуть в сторону.

— Он тебе в кишки вопьётся, когда ты на нём по камню поползёшь, — сказал старшина Лунёву.

Копылов здоровой рукой перегнал узел на бок.

— Вот теперь нормально, — кивнул старшина. — И запомни, поспешишь — звякнешь, полезешь осторожно — донесёшь.

Антон лёг на бок и подвинул ведро к лазу, прижав дужку ладонью вдоль стенки, как учили, и попробовал его подвинуть. Ведро вошло на две трети и застряло, край дужки поймал выщербину в кладке. У Антона дёрнулось плечо, он собрался пропихнуть его силой.

— Ну? — Копылов даже не пошевелился.

Антон остановился, потянул на себя ведро и плотнее прижал дужку к стенке. Со второго раза оно прошло, мягко чиркнув по кирпичу.

Синьков выбрал провисшую верёвку и замер. Антон поймал его взгляд, показал готовность и получил ответный знак.

Захар выбрался из лаза уже по плечи. Я видел, как его локоть ушёл за край, как он поставил колено и качнул им, пробуя опору, прежде чем перенести на него вес. Щит за лазом стоял криво, между ним и стеной оставалась ладонь серого света, и в этот просвет Захар протолкнул ведро, поданное Антоном, придерживая его ладонью под дно, чтобы не гремело на камнях.

— Не напирай, — сказал он назад в темноту лаза. — Я тебе не дверь, чтобы меня пихать.

— Я и не напираю.

— Ага, прямо в пятку мне дышишь, дай уйти вперёд хоть на локоть.

Он пополз, и ноги его исчезли за щитом. Антон дождался, пока освободится место, и двинулся следом, держась на небольшом расстоянии от Захара.

Верёвка потянулась через ладонь Синькова ровно, с тихим шорохом, будто кто-то в темноте мял сухую солому.

— Пошли, — сказал Дорохов. — Ну, с богом!

Я кивнул. Обратно им предстояло ползти по тому же уступу, но уже с тяжёлым грузом между локтями. Пока верёвка медленно уходила наружу, я всё примерялся к ширине лаза, стараясь придумать, как принять полное ведро, не выпустив Антона из прикрытия.

Дорохов показал мне два пальца и наклонил кисть к лазу, мол, оба вышли. Я потянулся посмотреть, но бок снова прихватило, пришлось откинуться на простенок.

— Не крутись, — сказал старшина. — Тебе отсюда видно то же, что и мне: рука Синькова и эта верёвка.

Копылов поднялся по ступеням, пригибаясь под перебитой балкой, и прошёл к пролому. Оладьин лежал у окна, положив ДП на сложенный ватник, диск сидел на приёмнике, а обожжённую ладонь Прохор подложил под приклад поверх завёрнутого края ватника.

— Верх видишь? — спросил Копылов.

— Лучше, чем ты свою руку на косынке.

— А край?

Оладьин повёл стволом и остановил на изломе кладки, где вчера немцы лезли в пролом.

— Отсюда и до того зуба, дальше мне обзора нет, там пусть Черных смотрит. Митя, ну-ка подь сюда.

Хорьков лежал у Прохорова сапога головой к стене. Ему под локоть попал винтовочный ремень, и он вытягивал его оттуда, придерживая пряжку, чтобы не звякнуть ею о кирпич.

Оладьин, дождавшись, когда второй номер подтянется, поднял палец и провёл им по воздуху ровно по той же линии от излома до кирпичного зуба.

— Гляди, вот тут край, — сказал он. — Если полезут левее, это уже не наше, там следит Черных. Понял?

Хорьков кивнул.

Копылов присел за кладкой и посмотрел на дальнюю щель в верхней стене, ту, из которой вчера торчала доска. Доска и сейчас была там, обломанная по краю, светлая на сколе.

— Гурьев, — позвал он.

Из темноты у лестницы отозвался боец с головой, замотанной до бровей. Он старался смотреть прямо перед собой, от поворота его мутило.

— Тут я.

— Ползи к щели, только аккуратно, головой шибко не верти. Возьмёшь доску за нижний конец и будешь ею водить.

— Куда водить?

— Не “куда” а “где”. Снаружи, чтобы с той стороны видели, что здесь кто-то есть и этот “кто-то” дурак.

Гурьев пополз на локтях, нащупал доску и, взявшись за нижний край, резко дёрнул, а потом начал её раскачивать. Доска запрыгала, как поплавок.

Я стукнул по кирпичу, Копылов обернулся.

— Надо медленно, — сказал я. — Как усталый.

Он понял с половины слова. Пробравшись к Гурьеву, он положил свою ладонь ему на кисть и повёл приманку сам. Доска пошла неровно, с остановками, с проседанием, будто её двигал человек, который устал и ленится, но должен.

Снаружи щёлкнуло. Деревяшка дрогнула и брызнула щепой у самого края, обломок упал внутрь к сапогу Гурьева. Тот сглотнул, но глаз не повернул и руку не убрал.

— Ещё разок, — сказал Копылов. — Теперь сам.

Гурьев повёл доску, помедлил, потянул назад. По кладке над щелью прошла очередь, известь посыпалась ему на плечи белым порошком.

— Живой?

— Вроде не задело.

— И не должно, но двигай так, чтобы тебя хотели достать.

Работа пошла. Доска у верхней щели ходила туда-сюда, дразня немца и отвлекая его внимание, а двое наших тем временем ползли под берегом, там, где никто им приглашения не выписывал.

Дорохов вдруг подобрался, приподнялся, вытягивая шею в сторону лаза. Между мной и светом оказался его затылок, ещё немного и высунется из-за простенка. Я успел поймать его левой рукой за поясной ремень, потянул вниз.

— Пусти, командир.

— Ну мельтеши, там всё нормально, — сказал я.

Старшина посмотрел на ладонь Синькова. Верёвка тянулась равномерно, не спеша; наверху Гурьев вёл доску, и немец стабильно ей отвечал.

Сверху, с фермы, сначала на плечо Копылову, потом на пол посыпалась мелкая крошка. Сержант поднял голову. Между балками появилась рука Черных. Он вытянул два пальца, потом ребром ладони провёл по воздуху слева направо и остановил её.

Копылов сполз по ступеням ко мне, опустился на колено и приблизил лицо так, чтобы я разобрал.

— Оба уже на открытой кромке. Захар впереди.

Я кивнул.

Он вернулся к лестнице и снова посмотрел наверх. Ладонь Игната качнулась и застыла ребром.

— Встали, — передал Копылов.

Верёвка в руках у Синькова тоже остановилась. Она не провисла, не натянулась, просто перестала ползти, и я поймал себя на том, что тоже замер. Сглотнул. Слюны не было, саднящее горло проскребло сухим комком.

Старшина посмотрел на меня.

— Спросить? — он взял верёвку в горсть, приготовившись послать два коротких.

— Нет, они на кромке, — сказал я. — Ждём.

Дорохов разжал пальцы, оставив верёвку в покое.

Гурьев снова пошевелил доской; по краю ударило, он отдёрнул руки, почти втянув её в шель.

Верёвка дрогнула и пошла снова.

Синьков выпустил её на четверть маха, поймал, выпустил ещё, потом посмотрел на меня и улыбнулся.

— Идёт, — выдохнул Дорохов.

Синьков выбирал свободный конец размашисто, от колена до плеча, и считал, шевеля губами, чтобы я видел счёт. На восьмом махе он остановился.

— Чего опять стоит? — заволновался старшина.

Наверху рука Черных развернулась ладонью вниз и ушла вправо, за балку. Копылов проводил её взглядом и вернулся ко мне.

— Ведро пошло по камню, — сказал он прямо мне в левое ухо. — Ведро показалось у самого перегиба, теперь ушло вниз.

— Люди?

— Захар ушёл за перегиб, Антон залёг.

Синьков шевельнул пальцами. Верёвка снова потянулась через его ладонь, прошла ещё два коротких неровных маха с паузой между ними, будто человек полз рывками.

— Всё, и Лунёв ушёл, — сказал Копылов, поймав новый знак с фермы. — За перегибом оба.

Дорохов сразу расслабился и вдруг усмехнулся в бороду зло и облегчённо разом.

— Восемь махов и два, так? Это, значит, считай, шагов пятнадцать. Пятнадцать шагов мы с тобой сидели тут, как две вдовы на пристани.

— Восемь и два запиши, — сказал я.

Дорохов испытующе посмотрел на меня, не шучу ли, и достал книгу. Прижав её краем к колену, поставил обломком карандаша на чистом обороте две цифры одну под другой.

Он подержал карандаш над бумагой, потом подчеркнул написанное.

— Обратно они пойдут тяжёлые, — сказал он задумчиво. — Путь длиннее в два раза покажется.

Старшина убрал карандаш за переплёт, сунул книгу под ватник и сел рядом со мной.

Наверху опять сыпануло с фермы, на этот раз крупно, Черных сдвинулся сам. Копылов поймал его знак и на этот раз не стал сползать ко мне, а показал рукой три пальца, потом ткнул вниз, в пол, и провёл черту в сторону берега.

Дорохов перевёл: — Немец сместился. Нижняя щель, ближе к воде.

Гурьев у верхней щели снова повёл доску. Она высунулась до середины, потом пошла назад, но никто по ней не ударил. Он остановился, подождал, вывел её ещё дальше, почти до конца. Тишина.

— Не берут, сволочи, — сказал он в стену.

— Ладно, тяни обратно, — велел Копылов. — Но пока лежи там.

Черных приложил кулак к глазу, медленно поднял над кромкой ладони два пальца, потом резко убрал. Копылов смотрел долго, дольше, чем требовалось для осознания этого жеста.

— Каска, — сказал он, спускаясь ко мне. — В нижней щели каску показали и убрали. Игнат не стрелял.

— Правильно.

— Он бы её снял.

— Он бы снял каску, не человека.

Оладьин повернул к нам лицо, поморщился и снова уткнулся взглядом в свой сектор. Потом не выдержал, подтянул ДП к плечу и развернул ствол вдоль стены к дальнему углу, где кладка уходила к берегу.

— Товарищ сержант, — сказал он, не оборачиваясь. — Я эту щель легко достану, она у меня вот тут, на пальце.

— Достанешь и что?

— Прижму. Он полминуты головы не поднимет.

— А потом?

— Потом снова прижму.

— Прохор, — Копылов подошёл и присел рядом на корточки, говоря ему в затылок. — У тебя один неполный диск, Митя тебе патронов из воздуха не насыплет. Ты вчера бил по лестнице, потом по пролому, потом когда Кремня вытаскивали. Если ты сейчас выложишь по кирпичу половину, купишь нашим по берегу полминуты, а когда немец полезет на дом через час, эти полминуты могут спасти всех нас.

— Там, на берегу, наши люди.

— По берегу идут двое, а в дом полезет не меньше чем отделение.

Оладьин молчал. Обожжённая ладонь лежала под прикладом неподвижно, только пальцы сжались и разжались.

— Митя, — сказал он наконец. — Сколько там?

— Ты сам не велел считать вслух, — отозвался Хорьков.

— Сегодня велю.

Хорьков помолчал, потом сказал тихо, будто выдавал чужую тайну: — Меньше половины.

Прохор повёл стволом обратно, к своему сектору, и уложил его на ватник.

— Ладно, — сказал он. — Лежи пока, красавица.

Я тронул Дорохова за плечо и показал ему ладонь вниз, прижал её к полу, потом два пальца и удержал их неподвижно.

— Ждать, — перевёл старшина.

Я ткнул пальцем в Синькова, мол, передай ему.

— А если он уже сам собрался их звать?

— Тем более.

Дорохов сполз на две ступени, протянул здоровую ладонь в поле зрения Синькова. Когда тот повернулся, показал, чтоб ждал, сигнал на возврат пока не давал. Синьков указал на верёвку, повторил запрещённые три рывка жестом и качнул головой.

— Понял, — сказал Дорохов вслух, забывшись, и тут же кивнул ещё раз, уже для его глаз.

Синьков снова повернулся к лазу, подобрал слабину и лёг щекой на руку. Верёвка лежала у него поперёк ладони живая, чуть подрагивающая, и он держал её так, как держат вожжи на спуске, не натягивая и не отпуская.

Сверху опять пошла крошка, теперь сыпало долго и мелко с двух мест сразу. Между балками скользнул локоть, исчез, потом по ферме громыхнуло железо. Черных перебирался в сторону, и я ждал, когда Копылов поймает его знак.

Копылов задрал голову.

— Лезет на боковую балку, — сказал он. — Оттуда у него обе щели в один просвет становятся.

— Долго?

— Когда он туда доберётся, не знаю; он на ферме ползает медленнее, чем ты по лестнице.

— Спасибо.

— Не за что.

Доска у верхней щели лежала теперь на полу, немец по ней больше не бил, и дом, который всё утро служил приманкой, вдруг стал никому не нужен. Наживка перестала работать не потому, что мы её плохо сделали, просто тот, кому её показывали, отвернулся и смотрел теперь вниз, туда, где под берегом лежали двое наших.

Верёвка не двигалась.

Она стояла уже так долго, что Синьков трижды перекладывал её на ладони, выискивая положение поудобнее, и трижды возвращал обратно. Шея у него затекла от неподвижности, он то и дело разминал её одной рукой, ни на миг не выпуская верёвку из другой.

— Кремень, — сказал Дорохов. — Она мёртвая.

— Нет.

— Видишь же, она не живёт.

Я потянулся левой, накинул петлю на запястье, развернул руку вверх ладонью и положил на неё шаршавую, с вмёрзшими крупинками льда верёвку. Вдруг её чуть протянуло по пальцам, затем ещё раз. Нет, на дыхание человека это не похоже, верёвка явно тёрлась о камень, проходила через Синькова, и её только что потянули снаружи.

— Шевелятся, — сказал я. — Вот опять.

Дорохов тоже взял верёвку, положил себе на раскрытую ладонь, как я, и замер.

— Ишь ты, — сказал он, когда верёвку снова чуть протянуло. — Чувствую, — он поднял голову и посмотрел на меня искоса сверху вниз. Потом подвинулся, и чтобы моя больная рука не лежала на холодном кирпиче, подложил под неё край своей полы. Я хотел отмахнуться, но старшина уже отвернулся.

Копылов подошёл от лестницы, присел.

— Что там?

— Стоят, — сказал Дорохов. — С той стороны подтягивают, вот командир заметил. Черных их не видит?

Копылов вытянул шею, поймал взгляд Игната.

— Никого, — передал он. — На открытой кромке пусто, значит, они под берегом. Нишу он не видит, берег не даёт.

Внизу, у лестницы, зашуршала солома. Катя поднялась на четыре ступени и остановилась там, где кончался прикрытый угол, выше не пошла, потому что выше начиналась линия от пролома. Рукава у неё были закатаны, на пальцах темнели пятна крови, она прижимала к боку миску с какой-то сухой заскорузлой тряпкой.

— Сколько их уже нет? — спросила она.

— До перегиба дошли, сейчас стоят, — ответил Дорохов.

— Я тебя про время спрашиваю, а не где они сейчас.

— А времени у меня нет, — сказал старшина. — Ты мне часы дала? Я бы на них поглядел да засёк.

Катя не улыбнулась, перехватила миску за край и посмотрела на меня.

— Я сняла с Савки верхний слой. Нижний присох. Если я его сейчас сдеру всухую, сама сделаю ему новую рану, а если оставлю, к вечеру он у меня опять весь загорится.

— Понял.

— Ты-то понял, а он лежит.

— Катя!

— Я не тороплю, говорю, что у меня за спиной, чтобы ты знал цену тому, что решаешь, — она не стала ждать ответа и опять спустилась в подвал к раненым.

Катя не просила ускорить их возвращение и не грозила, просто поставила перед фактом.

Дорохов посмотрел ей вслед.

— Хороша у тебя невеста, ни одного лишнего слова.

Я промолчал. Сказать было нечего, а всё, что надо, уже сказано.

Ждём...

Глава 4. Просвет

Верёвка вдруг ослабла.

Она провисла сразу, целым куском, будто её отпустили с той стороны. Синьков вскинулся, руки сами начали тянуть.

— Стой! — я перехватил его за локоть левой, и держать пришлось изо всех сил, потому что он начал вырываться.

— Антон сорвался? — Дорохов подскочил к нам.

Синьков глянул на меня, высвободил локоть, уже спокойнее быстро подобрал провисшие петли и остановился, как только верёвка натянулась. Потом поднял к нам лицо и показал кулак. Кулак дрожал.

— Держится, — сказал Дорохов. — Он показывает, что Лунёв там держится.

Верёвка натянулась и пошла плавно, как идёт под грузом, и Синьков стравил ровно столько, сколько она просила.

Копылов уже стоял у лестницы и смотрел наверх.

— Черных! — он больше ничего не крикнул, поднёс два пальца к глазам и ткнул вниз, в сторону берега.

Ладонь между балками качнулась и легла ребром. Пусто, никого на открытой кромке. Что творилось под ней, с фермы было не разглядеть.

— На открытом никого, — сказал Копылов, обернувшись к нам. — За перегибом мог и оступиться, мог верёвку переложить. Черных туда не видит. Жди их сигнала.

Дорохов сел и вытер лоб рукавом, на рукаве осталась серая полоса.

Синьков снова разложил верёвку на открытой ладони. Её несколько раз потянуло снаружи, затем она остановилась. Я смотрел на Синькова, он ждал, держа перед собой свободную петлю. До двух условных толчков мы так и не могли узнать, всё ли там обошлось.

— Вот скажи мне, командир, — Дорохов говорил, не отрывая глаз от верёвки. — Вода эта примерно в двадцати шагах от нас. У меня дома от крыльца до колодца дальше было, и ходили за ней по десять раз на дню. Зимой Нюрка бегала без варежек и ведро тащила по снегу волоком, а я её за это за уши выдрал, чтобы дужку не гнула.

— Да ладно!

— А как же, — он помолчал. — Теперь думаю, всего-то она мне железку погнула, а я ей уши аж два раза. Несправедливо вышло.

Наверху Гурьев подтянул к себе доску и лежал, уткнувшись лбом в кладку. Оладьин время от времени поворачивал голову к берегу, будто мог сквозь стену увидеть щель, о которой ему сказали, и каждый раз возвращал взгляд в свой сектор. Беленький у простенка дышал коротко, через раз, и, когда ему становилось совсем неудобно, менял положение локтя длинным медленным движением, чтобы не дёрнуть бок.

— Что-то долго они там возятся, — сказал он в потолок. — Может, сами напились и теперь стесняются вернуться с пустым?

— Помолчи ты, балабол, — сказал Дорохов.

— Мне молчать нельзя, старшина. У меня как замолчу, так сразу слышу, как бок звенит.

Верёвка тронулась, прошла полмаха и снова встала. Потом ещё полмаха, а затем вдруг дважды дёрнулась коротко и внятно.

Синьков поднял голову и показал два пальца.

— Живы, работаем, — перевёл Копылов.

Дорохов положил книгу на колено и поставил под своими цифрами ещё одну черту.

— Ну наконец-то! — сказал он верёвке.

Синьков не стал спрашивать разрешения на ответ и сделал то, что было условлено: дал два коротких обратно, мол, «стой и жди». Он послал это в темноту, под берег, и опустил ладонь.

Я смотрел, как он это делает, и у меня внутри всё переворачивалось. Там, за перегибом, двое сидели у воды с ведром, и им сейчас пришло от нас железное, короткое “стой и жди”.

Копылов прочёл это по моему лицу.

— Может, позвать? — спросил он. — Пусть ползут потихоньку. Ты глазами не соглашаешься.

— Глаза мои сейчас у Кати внизу, где Савка.

Он сел рядом на ступень, положил карабин поперёк колен и здоровой рукой достал из-за пазухи кусок доски, тот самый, обломанный, который утром немец срезал над кладкой.

— Хочешь, скажу, как оно есть? Щель внизу живая. Черных за ней долго смотрел и говорит, ствол там переставили. Не каску показали, а сдвинули к берегу и поставили ствол. Там сейчас лежит немец и смотрит на воду.

— Ждёт возвращения.

— Он ждёт тех, кто полезет обратно. Туда шли двое пустых, пригибались, тащили ведро за собой волоком, а обратно одному придётся толкать полное, и оно над камнем поднимется выше, чем голова.

Я прикрыл глаза. Под веками плыли жёлтые пятна, и в них качалась серая полоса уступа, которую Черных видел только от лаза до первого изгиба стены.

— Черных поменял позицию?

— Уже лежит и устраивается. У него там обзор на просвет между двумя щелями, и немцу придётся по этому просвету переходить, если он захочет поменять место.

— А если не захочет?

— Тогда будем сидеть и ждать, пока захочет, — Копылов повертел обломок доски и сунул его обратно за пазуху. — Или пока к нам не полезут. Второе, думаю, случится раньше, у них сегодня всё утро руки чешутся.

Я повернул голову к лестнице. Кати не было видно, темнота скрывала и её, и Савку. Она ушла к его присохшей повязке, а я всё ещё не мог её обнадёжить, когда будет вода.

— Дорохов, — позвал я.

— Тут я.

— Тару приготовь.

Старшина не сразу понял, а потом хмыкнул.

— Рано ты её ставишь.

— Потом будет некогда.

Он сполз вниз, к печной стене, и вернулся с двумя посудинами, жестяной миской из-под каши и плоским немецким котелком без крышки.

— У Кати ещё миска есть, — сказал он. — Она в ней бинты мочит. Показала мне, что там ещё воды на дне, я и отстал.

— Это всё ополоснуть.

— Чем, командир? Водой, которой нет?

Я посмотрел на присохшую кашу у края. Сберечь первый глоток, чтобы потом вся вода прошла через эту корку, тоже было таким себе решением.

— Первой порцией.

Дорохов поскрёб край ногтем.

— Жалко будет выливать.

— Мне тоже.

Он вытер посуду сухим куском мешковины, выковырял ногтем кашу из загиба и вытряхнул крошки. Потом поставил обе посудины у самого лаза в углу, куда не доставало ни от пролома, ни от лестницы.

— Вот, — сказал он. — Стоит и ждёт своей очереди, как все мы.

Сверху с фермы густо посыпалась пыль.

Копылов поднял голову, долго смотрел, потом губы у него дрогнули, и он сказал, ни к кому не обращаясь: — Всё, сел.

Рука Черныха между балками сложилась в знак: два пальца врозь, а потом раскрытая ладонь рубанула ребром, как порог.

— Просвет, — перевёл Копылов и сполз ко мне. — Он держит промежуток между двумя щелями, узкий, шириной в ладонь. Кто пойдёт из одной в другую, попадёт в прицел.

— По каске бить не будет?

— Не будет. Он потому туда и лез, чтобы больше не смотреть на всякие приманки.

Оладьин у пролома шевельнулся.

— А мне что делать?

— А на тебе дом, — сказал Копылов. — Черных держит берег, ты пролом. Нечего делить один участок на двоих, Игнат сам справится.

— Я и не прошу.

— Ты каждые пять минут стволом туда водишь.

— Вожу, — признался Прохор и вернул приклад к плечу. — Я только примерился. Теперь вот знаю, что достану, и лежу злой.

— Сказал же, не суйся.

Черных поднял кулак, отвёл большой палец в сторону галереи и трижды качнул им.

Копылов приподнялся на колене и вытянул шею, стараясь оставаться за кладкой.

— Трое, — сказал он. — Трое у галереи!

Я подтянулся выше по простенку. Отсюда мне была видна узкая косая полоса наружного света и кусок нижней площадки, больше ничего, ни галереи, ни пустыря. Всё остальное существовало для меня только в знаках чужих пальцев.

— Где идут?

— Вышли из галереи и расходятся по стене, — Копылов следил за рукой наверху. — Один прямо, двое забирают левее вдоль кладки.

— А Черных?

— Черных просвет караулит.

Думать пришлось быстро, доверяя чужим глазам.

— Пусть там и остаётся.

Копылов внимательно посмотрел на меня.

— Кремень, первый уже почти под его стволом.

— Первый только автоматчик.

— Автоматчики тоже стреляют.

— Автоматчиков у них много, — я перевёл дыхание. Горло драло на каждом слове, приходилось останавливаться, говорить через паузу, коротко. — А просвет один. Снимет первого — засекут. Немец увидит откуда бьют, и всё, тогда берег голый.

Сержант выдержал мой взгляд, потом кивнул.

— Так и сделаем.

Он поднялся к лестнице, поймал глазами ферму и показал наверх ладонь ребром, мол, держи, а потом сжал её в кулак и снова поставил ребром. Рука Черныха повторила жест и убралась.

Копылов развернулся к остальным и разом переменил весь дом, ничего в нём не сдвинув с места.

— Прохор, сектор твой. Не лезь левее того каменного зуба, даже если тебе на него покажут пальцем.

— Понял.

— Митя, следи за диском на приёмнике. Винтовку от локтя убери, она тебе двигаться мешает.

Хорьков отодвинул винтовку к стене, уложил ремень вдоль ложи и снова лёг.

— Беленький!

— Я весь внимание, товарищ сержант, только не заставляйте меня поворачиваться.

— Заставлю. Тебе надо передвинуться к простенку на два аршина левее.

— Мне и тут неплохо.

— Тебе тут видно только площадку, а двое пойдут по стене и вылезут левее, между камнем и лазом.

Беленький помолчал, потом сказал другим тоном без всякой шутки: — Между камнем и лазом — это прямо у наших ребят над головой.

— Над головой, — подтвердил Копылов.

— Тогда иду.

Он начал поворот и сразу побелел, бок ему не давал вести плечо за рукой. Карабин он двигал здоровой, а туловище отставало, и под повязкой у него что-то натягивалось так, что он переставал дышать.

— Стой, — Копылов придержал его за ремень. — Не крутись весь, ложись как лежал, головой туда же, и двигай только низ.

— Как это?

— Ногами.

Беленький переставил сначала ноги, потом подвинул бедро, и оказалось, что корпус остался почти на месте, а линия прицела ушла влево сама. Копылов подсунул ему под цевьё половинку кирпича, примерил, вынул, заменил на скатку, снова примерил.

— Высоко, кирпич верни.

Кирпич вернулся на место. Беленький лёг щекой на приклад и повёл стволом вдоль стены влево и вправо на ладонь в каждую сторону.

— Вот теперь терпимо, — сказал он и осторожно выдохнул. — Только имейте в виду, широко водить не смогу. Отсюда и вот досюда — это моё, дальше пусть кто-нибудь другой.

— Дальше и не надо, твоё — камень и подход к нему.

— А-а, тот камень я знаю. Понял, командир.

Хорьков вдруг приподнялся на локтях. Он смотрел не на пролом, а на лестницу, куда ушёл Копылов, и было видно, как ему хочется туда. Там вот-вот должно начаться, а он лежал у пулемёта и ничего не делал.

Оладьин, не глядя, положил ему ладонь на спину между лопаток и слегка придавил.

— Лежи.

— Я бы к простенку…

— Там их трое вооружённых, а у тебя пять патронов и большое желание.

— Ну Прохор!

— Диск где?

Хорьков моргнул.

— На приёмнике.

— А рука твоя где?

Митя опустил глаза. Правая рука у него была на полу ладонью вниз далеко от оружия.

Он перелёг, подтянул колено и положил кисть так, чтобы от неё до диска оставалось полвершка, а локоть при этом не мешал Прохору. Снять и поставить диск он теперь мог не глядя, одним движением, не приподнимая головы.

— Вот это твоё место, — сказал Оладьин. — Пока я живой — ты при мне, как замолчу — ты один на всю эту дыру. Так что не бегай, твоё место тут.

Дорохов тронул меня за плечо и показал наверх, на Копылова. Тот уже спускался, придерживаясь плечом за стену, и заговорил, ещё не дойдя.

— Один у пролома, у старого места. Встал за обломок и высовывается, показывает себя, зовёт стрелять.

— А двое?

— Двое легли и ползут вдоль стены. Идут низко, я их вижу только по каскам и то через раз. Им до камня осталось шагов десять.

— Кто держит камень?

— Беленький, — сказал Копылов.

Я поднял левую руку и прижал ладонь к кирпичу.

— Ждём, никто не стреляет, — сказал ему.

Копылов повернулся к бойцам и повторил команду для всех. Оладьин убрал палец со спускового крючка, Гурьев вжался лбом в кладку, Беленький медленно, на один вдох, вынес ствол на ладонь влево и замер.

— Немец опять плечо выставил, — сказал Копылов, глянув в свою щель. — Ждёт, гад.

Оладьин сжал зубы. Беленький плотнее прижался щекой к прикладу, глядя на камень, к которому подбирались двое.

Я убрал руку с кирпича. Теперь главное — не поторопить его.

Дорохов отодвинул приготовленную посуду с прохода к стене и вернулся ко мне. Синьков держал верёвку, руки его слегка подрагивали После полученного ответа снаружи не пришло ни одного сигнала, возвращаться мы им ещё не разрешили.

Копылов пристроился у простенка на колене чуть позади Беленького и положил карабин цевьём на выступ кладки. Одной рукой он держал оружие так, как держат чужую собаку, крепко и без доверия. Ремень он перекинул через локоть и подтянул, чтобы приклад не уходил от плеча.

— Далеко они? — спросил я.

— Передний у камня, — сказал он, не поворачивая головы. — Второй отстал на корпус и лежит, а тот, у пролома, всё ещё показывает плечо.

— Когда-нибудь устанет.

— Он уже устал, сейчас или уйдёт, или высунется до пояса.

Беленький дышал медленно, с длинными паузами. Он не смотрел на нас и не лез в разговор, лежал щекой на прикладе, и было видно, как у него ходит спина под ватником: вдох, долгая задержка, короткий выдох.

Я приподнялся на левой руке, чтобы увидеть угол площадки. Отсюда открывался кусок наружной кладки, пыль на ней и серый утренний свет, лежавший ровным налётом на всём, что не двигалось. Пыль перед стволом Беленького была сухая, взбитая, как мука.

Я постучал камнем по кирпичу.

Копылов обернулся.

Я показал на пыль перед простенком, потом дунул на ладонь и развёл пальцы.

Он посмотрел туда, куда я показывал, и сразу всё понял.

— Сдует, — сказал он вполголоса. — Первый же выстрел поднимет ему перед носом облако, а немец получит точку.

— Надо смочить.

— Воды нет, командир.

— Положи шинель.

Копылов дотянулся до свёрнутой шинели у стены, на ней вчера кого-то переносили, и она так и лежала, тяжёлая, с примёрзшим подолом, и, не поднимаясь, разложил её перед стволом, накрыв взбитую пыль. Пола легла криво, край торчал вверх.

— Прижми, — сказал я.

Он провёл рукой по краю, пригладил ладонью. Теперь перед дулом лежала тёмная ткань, а не мука.

— Спасибо, — сказал Беленький в приклад, не меняя положения. — Я бы сам не сообразил, только на камень и смотрю.

— Вот и смотри.

— Он на нём, считай, женился, — осклабился Копылов.

У камня шевельнулось.

Я увидел не человека, а изменение серого. Справа от обломка вырос кусок тени, помаячил, исчез, вырос снова, но уже длиннее. Немец пробовал нас в третий раз, и пробовал грамотно: выставлял себя частями, ждал ответа и после каждого раза чуть прибавлял.

Беленький не шевельнулся. Ствол у него стоял мёртво, наведённый не на сам камень, а на ладонь правее камня, на пустое место, где серый свет лежал нетронутым.

— Он высунется левее, — сказал Копылов.

— Он высунется там, где пойдёт, — отозвался Беленький сквозь зубы. — А пойдёт он туда, куда ему надо, к лазу. Значит, вот сюда.

Тень отделилась от камня и вышла в его пустое место.

Беленький выстрелил. Толчок отдался мне в бок через простенок, и я прикусил щёку, чтобы не дёрнуться от боли на ожоге. Шинель перед стволом дрогнула, пыль не поднялась.

— Есть один! — сказал Копылов.

Беленький отвёл затвор плавно, всем предплечьем, не поворачивая корпуса, и пустая гильза стукнулась о кирпич рядом с его щекой.

— Не хвалите, — сказал он. — Я в него два раза утром глазами стрелял, третий, настоящий, уже считай, пристрелянный.

— Второй у пролома спрятался, — бросил Копылов и повернул карабин к нижнему углу.

В мою узкую полосу влезла согнутая спина. Немец у стены поднялся на четвереньки и быстро перебрался к следующему углу кладки, туда, где начинался спуск к лазу.

Копылов поймал его на этом углу.

Он выстрелил с колена одной рукой, и после выстрела не стал ловить рукоять пальцами, а перехватил приклад под мышку, прижав его, и передёрнул затвор той же ладонью. Гильза вылетела ему в грудь, скатилась под колено. Всё это заняло у него столько же времени, сколько потратил бы на это другой человек, действуя обеими руками.

— Промазал! — он сплюнул от досады.

— Лёг, гад, — сказал Беленький.

— Лёг потому, что я промазал. Это не считается.

— У нас всё считается, товарищ сержант. Он лежит, а мы стоим.

— Ты лежишь.

— Я лежу принципиально.

Оладьин у пролома двинул стволом, и по его плечам я понял, что пулемётчик поймал в прицел то место, куда ушёл второй.

— Товарищ сержант, он там, за углом, на брюхе. Я ему угол разворошу, он оттуда не встанет вовсе.

— Сколько дашь?

— Половину.

— Прохор!

— Ладно, четверть.

Хорьков, не поднимая головы, коснулся его локтя двумя пальцами. Потом, когда Прохор скосил глаза, показал раскрытую ладонь, загнул большой палец, а потом ещё один. Что означали согнутые пальцы, я не знал, но Оладьин понял, скосил взгляд на диск, и его обожжённая ладонь так и осталась на ткани под прикладом. Разворачивать пулемёт на пустой угол он передумал.

— Вот же учитель на мою голову! — сказал он. — Сам показал, сам теперь и терплю.

— Ты его просил считать, — заметил Копылов.

— Просил.

— Ну и всё.

Прохор снял палец со спуска, положил его вдоль скобы, потом ещё раз глянул на Митину ладонь, хмыкнул и вернул ствол к своему кирпичному зубу.

— Пусть встанет, — сказал он. — Как встанет, тогда я его и куплю целиком, а за лежачий кирпич платить не согласен.

Дорохов, всё это время сидевший рядом, повернулся ко мне.

— Бросок кончился, — сказал он. — Одного положили, двое залегли и не уходят.

— Не уходят?

— Копылов показал, тот, что у пролома, залёг за обломком, второй на брюхе за углом. Ждут.

— Чего?

— Того же, чего и мы: чтобы кто-нибудь первый показался.

Я посмотрел на ладонь Синькова. Верёвка на ней подрагивала мелко, редко, спокойно, и от этого спокойствия делалось только хуже, потому все ждали их возвращения уже с полным ведром. Набрали они его или ещё возятся с котелком? Приказ пока оставался прежним.

— Ждём, — сказал я.

— Кремень… — Дорохов посмотрел на меня, на Копылова и не договорил.

— Ладно, мы пока этих двоих отучили ходить по верху, — сказал Копылов. — Но тому, что внизу лежит и смотрит на воду, от нашей стрельбы ни холодно ни жарко, он свою работу ещё и не начинал.

Гурьев у верхней щели кашлянул в кладку и сказал, не поворачивая головы: — А если он всё-таки не пойдёт никуда, товарищ младший лейтенант, так и пролежит до темноты?

— Тогда придётся ждать до темноты, — сказал Копылов за меня.

— Ребята там задубеют.

— Живые-то ясное дело, что задубеют, а вот мёртвые уже нет.

Гурьев замолчал и снова уткнулся лбом в кирпич.

Я откинулся на простенок. Беленький приоткрыл рот, осторожно набрал воздуха и снова замер у приклада. Я тоже попробовал дышать медленнее; тогда бок отпускало, и можно было смотреть, не пережидая боль после каждого движения.

С фермы вдруг посыпалась пыль. Раньше сыпало мягко, широко, когда Черных укладывался, теперь одной короткой горстью, будто наверху вздрогнуло железо.

И почти сразу ударило.

Выстрел сверху, прошёл сквозь дом по-особому, и я поймал его не ухом, а спиной и затылком через простенок, как ловят удар по стене в соседней комнате. Копылов вскинул лицо.

Рука Черных появилась между балками, сжалась в кулак, коротко ткнула вниз, потом раскрылась и легла ребром. Он подержал её так дольше обычного, показывая, что продолжает смотреть.

— Снял! — сказал Копылов.

Он подполз ко мне, встал на колено и приблизил лицо, чтобы я читал по губам.

— Стрелок пошёл из нижней щели в верхнюю, полез своих выручать, тех, что у нас под стеной легли, и вошёл в просвет.

— Наверняка?

— Черных показал кулак, а он зря не показывает.

— А щель?

— Игнат смотрит. Если там кто-то ещё есть, он его увидит, когда тот пойдёт.

Я закрыл на секунду глаза, за веками было темно и горячо. Мы не сняли первого автоматчика, потому что не хотели потерять просвет ради видимой цели, и вот это решение вернулось ко мне обратно, оплаченное Игнатом.

У нижнего угла показалась каска, за ней автомат. Немец поднимался сразу после выстрела с фермы, видимо, рассчитывал успеть перебежать, пока снайпер перезаряжает.

Оладьин взял его на подъёме короткой.

Кладка под локтем часто дрогнула, и на этом всё кончилось. Каска у угла нырнула вниз, автомат стукнул о кирпич, и больше оттуда ничего не показывалось.

— Вот, — сказал Прохор, отнимая щеку от приклада. — За это я плачу с удовольствием.

— Сколько дал? — спросил Копылов.

— Столько, сколько он стоил.

— Митя?

— Мало, — сказал Хорьков. — Меньше, чем я боялся.

— Тогда живите дальше.

Копылов вернулся к простенку, глянул через нижнюю щель и опустился рядом со мной.

— Теперь слушай. Тот, что у пролома, сидит за обломком и никуда не пойдёт. Ему через открытое надо проскочить, а он видел, как второго взяли. Того, что у стены, Прохор взял на подъёме, и от угла больше никто не стреляет, стрелка на берегу нет. Черных держит просвет и щель.

Он говорил ровно, перечисляя вещи, как Дорохов перечислял бы мешки.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— Минут, может, пять, от силы десять, пока уцелевший не дождётся помощи, и к нижней щели не пришлют нового стрелка.

Я поднял левую руку и показал Дорохову три пальца.

Переспрашивать он не стал, сполз по ступеням вниз, в свет коптилки, туда, где у лаза на животе лежал Синьков.

Дорохов не стал трогать Синькова за плечо сзади, обошёл его и лёг на бок так, чтобы смотреть глухому прямо в глаза. Когда тот повернул лицо, показал три пальца, поднятые вверх, и махнул ладонью наружу, к лазу.

Синьков посмотрел на эти пальцы, потом сжал верёвку у себя в горсти и приподнял брови.

— Да, — сказал Дорохов вслух и тут же кивнул, показал ещё раз три пальца и провёл от груди наружу, и затем несколько раз подвёл здоровую ладонь к себе.

Синьков медленно повторил всё сам: три пальца, ладонь наружу, ладони к себе. И только когда Дорохов кивнул и показал большой палец, он взялся за верёвку.

Выбрав слабину, он остановился при натяжении и дал три коротких толчка с промежутками, как показывал Копылов. Потом придержал верёвку, оставляя тем, что снаружи, время ответить.

Положив верёвку на ладонь, он замер.

Секунд десять ничего не происходило, потом верёвка у него в руке дёрнулась дважды.

Синьков повернул к нам лицо, и в первый раз за всё утро оно намного расслабилось. Он показал два пальца и поднял их выше, чем требовалось, почти к своему уху.

— Услышали, — сказал Дорохов, поднимаясь на ступень. — Приняли и пошли.

Глава 5. Пятнадцать шагов

Я опустил голову на простенок. Мёрзлый кирпич холодил затылок, и это было приятно.

Копылов не дал мне отдохнуть.

— Всем по местам, как стояли, — сказал он громко, чтобы услышали все: и Беленький, и Оладьин, и Гурьев. — Никто ничего не меняет. Кто сейчас переползёт поудобнее, тот подарит немцу шанс.

— А если полезут?

— Тогда и переползёшь, — сказал сержант. — А пока лежи, где лежал, и не помогай тем, кто в твоей помощи не нуждается.

Мне он сказал отдельно, тише: — А ты не тянись. Отсюда ты им не поможешь ни глазом, ни рукой, не мешай.

— Знаю.

— Знаешь, а тянешься.

Я в самом деле тянулся. Всё во мне стремолось туда, за щит, за перегиб, к этому ведру, и правая рука, которая ничего не могла, лежала на животе и мешала больше всего. Я взял её левой, переложил на колено и придавил, чтобы она хотя бы не напоминала о себе.

Дорохов сел рядом и достал книгу.

— Восемь махов и два, — сказал он. — Это туда.

— Теперь уже считай обратно.

— Считаю.

Верёвка пошла.

Но пошла совсем иначе, чем в первый раз. Туда она ползла с ровным шорохом, будто солома из мешка, теперь же двигалась толчками: четверть маха — стоп, четверть — стоп, и между толчками тянула за нервы пауза длиной в три-четыре вдоха.

— Полмаха, — считал Дорохов. — Мах. Мах с четвертью.

Он оставил книгу раскрытой на колене и после каждого протянутого отрезка касался ногтем строки. Карандаш лежал поперёк сгиба, чтобы лист не захлопнулся.

— Долго.

— Тяжело им, — сказал старшина. — Туда шли пустые, обратно ведро между ними, и его надо не нести, а перекладывать. Нести там негде, там ползком.

Наверху шевельнулся Черных.

Копылов поймал знак и передал:— Показались из-за перегиба. Оба живы. Захар первый, молодой сзади.

— Ведро?

— Ведра он не видит, оно между ними и ниже кромки.

— Ползут?

— Да.

Верёвка прошла ещё полтора маха и встала.

Синьков приоткрыл горсть, выпустил чуть-чуть, проверяя, не сам ли зажал, и посмотрел на меня. Я показал ему раскрытую ладонь, мол, жди.

— Стоят, — сказал Дорохов.

Копылов вытянул шею, глядя вверх, и лицо у него сделалось напряжённым.

— Черных говорит, остановились. Оба легли, груз на камне между ними.

— Почему?

— Он видит кромку, а не их головы, командир, он тебе причины не скажет.

Я лежал и перебирал в уме всё, что могло их остановить, и каждая следующая мысль была хуже предыдущей: сорвалась опора, разлили воду, поймали пулю, разогнулась дужка. И только на четвёртом или пятом круге я сообразил, что думаю не о том.

Они стояли уже полминуты, а по ним никто не стрелял.

— Прохор, — сказал я.

Оладьин не услышал, услышал Копылов и наклонился ко мне.

— Пулемёт.

— Что пулемёт? — он опять не понял.

— Пусть говорит.

Копылов сел на пятки.

— Ты только что сам его придержал.

— Тогда некуда было, сейчас есть куда.

— И куда же?

— В угол, где лежит второй…

Он понял на середине.

— Ага, теперь ясно, — сказал Копылов. — Чтобы не высунулся, пока наши на кромке. Даст короткой один раз, потом посмотрим.

— Дай им пройти.

Копылов переполз к Оладьину и передал ему приказ на ухо. Прохор посмотрел на него с недоверием, как смотрят на человека, который сперва отбирает, а потом даёт.

— Короткую по углу, — сказал Копылов. — Я возьму обломок у пролома. Бьём по очереди, не вместе, пусть на обоих местах ждут.

— Так у нас и правда два ствола.

— Вот и не разочаровывай людей.

ДП ударил коротко. Копылов в паузу поддержал его из карабина по обломку у пролома. Беленький остался на своём узком отрезке, разворачивать его с больным боком ради одного выстрела сержант не стал.

Дорохов всё считал.

— Пошла, — сказал он. — Полмаха, мах…

С фермы посыпалась пыль.

Копылов поднял голову и передал, не оборачиваясь ко мне: — Идут. Молодой подталкивает, старший принимает.

— Далеко?

— До щита им ещё две трети пути.

Оладьин повёл ствол за шевельнувшейся у угла каской.

— Прохор, жди, — сказал Копылов. — Он пока не встаёт.

— Вижу.

— Митя?

— Да считаю я! — отозвался Хорьков.

— Это хорошо, когда двое считают одно и то же.

Верёвка шла рывками: толчок, пауза, толчок. Дорохов отмечал ногтем по странице, а я смотрел на его палец, на эти чёрточки, и понимал, что вот сейчас, в эту самую минуту, вся наша война состоит из того, чтобы два человека с ведром прошли пятнадцать шагов вдоль замёрзшей стены.

И тут Оладьин зашипел.

Он не крикнул, именно зашипел сквозь зубы, когда его обожжённая ладонь сорвалась с упора. Он отдёрнул её к животу. ДП качнулся стволом вниз, кожух мазнул по кладке. Оладьин отпустил спуск и вцепился здоровой рукой в приклад, не давая оружию съехать с ватника.

Я приподнялся на локте, и бок отозвался так, что перед глазами качнулось.

Хорьков отреагировал мгновенно: подтянулся на локтях, подхватил пулемёт за деревянный приклад и прижал его к плечу. Оладьин уступил ему место, отодвинувшись на здоровом локте. Митя поставил правую ладонь на рукоять, пока Прохор поправлял съехавший край ватника под оружием, потом снова повернул ствол к кирпичному зубу. Оружие снова лежало на прежнем упоре, глядя на свой сектор, диск на приёмнике был тот же, что и утром. Митя не менял его, принял оружие с тем, что ещё осталось.

— Держу, — сказал Хорьков.

— Держи крепче, — выдавил Оладьин. Он прижал ладонь к животу, вдавил её туда, пережидая. Лицо у него было мокрое от пота.

— Угол! — Копылов качнулся к своей щели.

Наблюдая за вознёй у ДП я чуть не пропустил движение снаружи. Немец лез вперёд и вниз тем самым спуском, что уводил к нашему лазу. Он то ли засёк нашу заминку, то ли просто решил перебраться поближе, выяснять было некогда.

Я увидел его через свою косую полосу: серая согнутая спина и широко расставленные локти.

— Митя! — сказал Копылов.

Хорьков уже вёл ствол. Не меняя позы, не поднимая головы, он работал так, как учил Оладьин: щека ниже, локоть в упор, сектор от излома до кирпичного зуба.

Он дал короткую.

Первые пули ушли выше, я увидел, как брызнуло с кладки, и немец успел вжаться. Вторую Хорьков положил ниже на полторы ладони точно по самому спуску, и на этом спуске стало пусто. Серая спина уползла обратно за угол быстро, некрасиво, оставив на снегу тёмную борозду от локтей.

— Сорвал, — сказал Копылов.

Оладьин отнял ладонь от живота и проверил повязку. К рукояти он не потянулся. Лёг рядом и подтянул под себя край ватника, устроив на нём больную руку. Митя остался у пулемёта, Прохор смотрел поверх его плеча.

— Не спеши, целься загодя, спокойно, — сказал он.

— Да знаю я!

— Нет, не знаешь. Ты второй раз правильно взял, потому что первый промазал. Это ещё не знание, а случай.

— Тогда скажи как.

— Говорю. Теперь верхний край смотри; по спуску его уже гоняли, может поверху сунуться. Верхний край вон он, где кирпич обломан, потому держи на полторы ладони выше того, где ты сейчас стоишь.

Хорьков передвинул ствол и остановил его там, где сказали.

— Вот теперь знание, — сказал Оладьин.

Копылов постоял над ними ровно столько, чтобы увидеть, что расчёт не развалился, и вернулся ко мне.

— Митя успел, — сказал он. — Прохор руку убрал, этот сразу принял.

— Заметили?

— Немец заметил и тут же получил.

— Не разводи их, хороший расчёт.

— И не собирался. Они теперь вдвоём одно железо держат, и каждый думает, что держит его лучше другого. Пусть так и остаётся.

Дорохов поднял руку.

— Всё, — сказал он, — дошли до щита!

Я подтянулся, насколько мог, и лёг щекой на кладку, чтобы в поле зрения попал угол лаза.

Сначала там появился край ведра.

Он вошёл в мою полосу снизу, тёмный, мокрый, с тонкой светлой полоской поверху, водой у самой кромки, и остановился. Потом появилась рука Захара вся в глине и мёрзлой крошке, легла на дно снизу, придерживая.

И только потом в полосу попало лицо Антона.

Он лежал на боку, прижавшись щекой к камню, глядя не на ведро и не на нас, а вбок, туда, где работал пулемёт. На каске белая борозда, губы серые, и всё лицо дёргалось от короткого частого дыхания. Он приподнял голову, чтобы посмотреть и уже выпускал дужку из ладони. Ещё немного — и ведро останется на одном Захаре.

Захар не сказал ему ни слова. Он просто подсунул ему свою ладонь снизу, из-под ведра, растопырив пальцы, мол, клади сюда.

Антон посмотрел на эту ладонь, потом на ведро, потом опять на ладонь и положил.

Он перенёс вес ведра на подставленную руку, придержал сверху, и ведро пошло дальше, в защищённый угол за щитом. Лунёв подобрал ноги и пополз следом.

Дно скребануло по камню, длинно, противно, на весь берег.

Оба замерли. Ведро стояло на камне, вода в нём покачивалась, а они лежали, и никто из них не пытался тянуть.

— Прохор, — сказал Копылов, не оборачиваясь.

ДП ударил короткой. Под этот удар дно проехало ещё на пол-аршина и встало уже в углу, за щитом. Захар сразу подтянул к нему колено, отгородив от открыто пространства.

Из лаза высунулась рука Синькова.

Он вывел ладонь в свет и держал её раскрытой поперёк входа, пока Антон не повернулся к нему и не увидел эту ладонь. Потом она сжалась в кулак, разжалась и исчезла в лазе.

— Принял! — с облегчением сказал Дорохов. — Всё, командир, они у щита, и оба целы.

Антон подтянул ведро к себе и прижал его боком к груди, придерживая коленом. Только сейчас он опустил на него глаза. Я видел его лицо сверху и сбоку в узкой полосе, как он смотрит в ведро, как наклоняет голову, чтобы разглядеть, сколько там, и как у него разом отпускает шею и плечи.

Лунёв что-то коротко сказал Захару.

— Что? — переспросил я.

Копылов, лежавший ближе, разобрал по губам.

— Говорит, донесли.

Вода была в пяти шагах от нас, за кирпичной стеной, и всё ещё так далеко!

Копылов подполз к нижней щели и долго смотрел в неё, не на лаз, а левее, туда, где под стеной лежал тот, кого утром взял Беленький.

— Кремень, — сказал он, вернувшись. — У него карабин.

— Видишь?

— Нет, только ремень вижу. Немец лежит головой к нам, оружие под ним, но ремень вылез и скрутился на снегу петлёй. До петли от угла площадки меньше аршина. Рукой не достать, а ремнём дотянусь.

Гурьев у верхней щели повернулся всем телом сразу, забыв про свою голову, и его тут же повело. Он схватился за кладку, побелел и замер, глотая слюну.

— Товарищ сержант, я достану.

— Лежи уж.

— Я плечом подамся и рукой, мне и вставать не надо.

— Ты сейчас от одного поворота чуть не лёг лицом в кирпич, а собрался плечи выставлять.

— Так ведь карабин…

— Карабин никуда не денется, себя береги.

Копылов задрал голову вверх, глядя на ферму, потом ткнул пальцем в сторону берега, туда, где была нижняя немецкая щель, и повернул здоровую ладонь вверх, спрашивая.

Рука Черных между балками ответила не сразу, он всё осмотрел, прежде чем ответить. Потом легла ребром и качнулась, мол, пусто, да так и осталась лежать ребром, показывая, что Игнат наблюдает дальше.

— Держит, — сказал Копылов. — Я быстро.

Он положил карабин на землю и здоровой рукой снял с него ремень, придерживая оружие коленом. Зажав конец зубами, сержант затянул скользящую петлю и, прежде чем лечь к щели, дважды потянул её на сапоге, проверяя узел. Потом лёг у щели на бок, выставив наружу только кисть и предплечье, и бросил.

Первый раз петля легла далеко.

— Мимо!

— Назад по земле тяни, не поднимай, — подсказал Беленький со своего места. — Поднимешь — снег полетит.

Копылов потянул по земле, взялся поудобнее, бросил снова. На этот раз петля накрыла торчащий ремень, Копылов повёл ремень к себе, петля затянулась, и карабин пошёл по снегу, разворачиваясь и цепляясь мушкой.

— Идёт, — сказал он сквозь зубы. — Тяжёлый, зараза, для одной руки.

— Помочь?

— Ты мне поможешь, если не будешь смотреть, я под взглядом хуже работаю.

Карабин дошёл до угла, ткнулся в кладку, встал. Копылов дёрнул чуть вбок, оружие обошло камень и въехало внутрь, в пыль, прямо к его коленям.

Он лёг на спину, тяжело дыша.

— Всё, — сказал Копылов, — больше туда не полезу. Там ещё подсумок, я его видел. Пусть лежит.

— Пусть, — согласился я.

— Молчи уж, мне и самому жалко.

Дорохов сполз, подобрал карабин и потащил его к себе здоровой рукой волоком.

Он положил его на колени и первым делом открыл затвор. Тот пошёл туго, с песком.

— Мёрзлый, — сказал старшина. — И грязи набилось.

Уперев приклад в бедро, он выбросил патроны из магазина на полу шинели, посмотрел на них, потом дотянулся до своей тряпки с разложенным ещё утром боезапасом и приложил один к тем, что лежали в отдельной кучке, к трофейным, которые берегли для трёх уже имевшихся карабинов.

— Ну, здоровкайтесь с хозяином, — сказал он этой кучке. — Вот и нашёлся вам ствол.

— Подходят?

— А ты глянь, — он поднёс два патрона к самому моему лицу донцами вместе. — Один в один! Я их с утра берегу, а Прохор надо мной смеётся.

— Я не смеялся, — отозвался Оладьин от пролома. — Я сказал, что они в диск не годятся. Они и не годятся.

— К этому годятся.

Дорохов протёр затвор рукавом, покачал его туда-сюда, дунул в патронник и зарядил.

— Три ствола трофейных было, стало четыре, — довольно сказал он и вытащил книгу. — Кому определим?

— Гурьеву, — сказал Копылов.

— Мне? — переспросил Гурьев.

— Тебе.

— Я уж думал, так с доской всю войну и провоюю, весь день ею вожу.

— Вот и получай награду за своё старание, — сказал Копылов. — Только стрелять будешь с того места, где лежишь, и головой не крутить. Захочешь посмотреть вбок — медленно двигай всем телом, а не глазами.

Дорохов поставил напротив его фамилии короткую отметку, подумал и рядом дорисовал ещё одну черту.

— Это ещё что? — спросил Гурьев.

— Доска.

— Доска-то зачем в книгу?

— Затем, что доской ты немца от ребят отводил, — сказал старшина. — А из карабина пока никого не поддержал. Вот когда поддержишь, тогда и разберёмся, чем ты нам дороже.

У лестницы стояла Катя.

Она поднялась туда, где кончался прикрытый угол, и не пошла дальше, а встала с пустой кружкой под локтем, глядя не на меня, а на лаз.

— Там? — спросила она.

— Там, — кивнул Дорохов.

— Полное?

— Не знаю.

Она постояла ещё секунду, повернулась и пошла вниз, что-то говоря на ходу, я разобрал только «печку».

Дорохов нагнулся ко мне: — Раздувать печку велит, вода сейчас понадобится.

Из темноты вынесли охапку щепы к печной стене.

Копылов подобрался к самому лазу, к тому месту, где Синьков лежал на животе, и лёг рядом с ним головой наружу.

— Антон! — сказал он в щель. — Веди потихоньку.

Снаружи зашуршало. Ведро вошло в мою косую полосу боком, дужкой вдоль стенки, ровно так, как его учили утром, тем самым проверенным углом, которым оно прошло наружу пустым.

Оно вошло на треть, вода в нём качнулась, подойдя к самому краю.

— Стой! — сказал Копылов.

Антон держал. Он не дёрнул и не выправил ведро рывком, остановил его на месте и медленно, по волоску, вывел обратно наружу, пока вода не отошла от кромки.

— Пустое проходило, — сказал он в щель, и голос у него сорвался. — Я утром сам пробовал, проходило.

— Так то пустое, — согласился Копылов.

— Я его не наклонял, оно само.

— Это у тебя рука уже не держит.

Снаружи стало тихо.

Потом Захар сказал громче обычного и прямо в лаз: — Товарищ сержант, он его от самого перегиба на предплечьях нёс. Мы там в трёх местах упирались, и в последний раз он его на себе держал, пока я под низ руку подводил. У него сейчас пальцы не разгибаются.

— Ведро держит?

— Ведро-то держит, пальцы разогнуть не может.

Копылов обернулся ко мне. Лицо у него было в известке и в чёрных полосах.

— Кремень, вода у входа, но ведро не идёт. Что делать?

Я лежал и смотрел на этот край ведра в своей узкой полосе, на мокрое тёмное железо, до которого от меня было шагов пять, а от Кати внизу шагов десять.

Утром мы мерили лаз пустым ведром и рассчитывали, что неполное пройдёт под тем же углом. Железо проходило, но вода при таком наклоне уже лилась через край.

— Не тащить, — сказал я.

— Тогда как?

— Порциями.

Копылов смотрел на меня секунду, потом коротко кивнул, будто сам уже подумал то же и только ждал подтверждения.

— Дорохов, тару сюда, к самому лазу. Не в угол, а вот прямо под руку, чтобы ему на вытянутой не держать.

Старшина подтащил жестяную миску, плоский немецкий котелок и поставил их у входа, у самой кирпичной губы так, что до них можно было дотянуться из лаза, не вставая.

— Первой порцией ополоснуть, — напомнил он. — И котелок тоже. Потом уже в нашу тару лей.

Копылов взял котелок, примерился к щели и просунул руку наружу до локтя, держа посудину плашмя.

— Антон.

— Тут я.

— Ведро не отпускай, прижми его к себе и держи, чем можешь, а одну руку освободи.

Снаружи зашуршало, скрипнул по камню сапог.

— Освободил, — сказал Антон.

Ладонь его вошла в полосу света и накрыла край котелка сверху.

Глава 6. Каждая капля

— Не хватай, — сказал Копылов. — Не хватай, а веди. Зачерпнёшь и сразу давай мне, пока пальцы ещё разгибаются.

Котелок ушёл наружу и пропал. Я слышал, как под щитом коротко плеснуло, звук был странно домашний, будто на кухне опустили кружку в бочку, потом котелок снова медленно вполз в мою полосу уже мокрый, потемневший.

— Дорохов, — сказал Копылов, не оборачиваясь. — Принимай.

Старшина уже сидел на корточках у самой кирпичной губы. Он подставил под котелок здоровую руку, подхватив снизу ладонью, обожжённую держал на весу у груди, и даже не пробовал ею помогать.

— Веди, веди сюда, — бормотал он, ловя дно. — Вот так. Теперь отпускай.

Он не стал переливать на весу и не потянулся за следующей порцией с налитой посудиной в руке. Сперва поставил котелок рядом с жестяной миской, покачал его, обмывая внутренние стенки, слил эту воду в миску и также прошёл ею по краям.

— Первую выливаем, — сказал он и выплеснул мутноватый остаток в сторону от входа на битый кирпич. Старшина ещё раз оглядел обе посудины и только потом отдал котелок наружу.

Следующую порцию он уже перелил в ополоснутую миску, прижав край к краю, чтобы не пролить. Ерохин забрал её здоровой рукой и понёс вниз. Там Катя разлила воду по собранным пустым кружкам у печки, а он вернул миску старшине. Так и пошло: пока миска не возвращалась, наполненный котелок ждал снаружи.

— Чего ты там копаешься?! — сказал Копылов.

— Я не копаюсь, стараюсь не пролить. Не торопи, нам сейчас каждая капля на вес золота.

Он подал котелок в лаз.

Следующий котелок пришёл быстрее, и вместе со скоростью пришла беда: вода в котелке ходила волной, и на кирпичной стене осталась мокрая полоса.

— Стой, — сказал Копылов.

— Держу.

— Да не держи, а не торопись, подожди, пока старшина дно примет. Зачерпнул, подвёл и жди его ладони, не бросай на весу.

Снаружи стало тихо, потом Антон подвёл котелок к самой щели и остановил.

— Берёте?

— Ещё чуть ко мне подай, — Дорохов подложил ладонь. — Вот теперь отпускай.

Котелок вошёл без волны и встал на приготовленную опору. Антон убрал пальцы только после того, как старшина кивнул.

— Вот так и действуй, — отозвался старшина. — А то мы с тобой всю Волгу тут по стенке разольём.

Копылов всё это время лежал на боку головой к лазу и смотрел не на воду, а левее и выше, туда, где от берегового угла к нам шёл косой промежуток, единственное место, откуда снаружи можно было заглянуть в самый вход. Карабин у него лежал на предплечье, приклад в плечевой ямке, палец он держал вдоль скобы.

— Прохор, — говорил он изредка, — не спи.

— Не сплю, я думаю.

— Думай себе, только с открытыми глазами.

Восьмую порцию принимала уже Катя. Она поднялась по ступеням, забрала у Дорохова полную миску и, не сказав ни слова, унесла вниз, а оттуда прислала пустую посудину с Ерохиным.

— Сколько там ещё? — спросил Копылов в щель.

Снаружи ведро скрипнуло по камню.

— На три пальца от дна, — сказал Захар. — Товарищ сержант, оно уже лёгкое, теперь пройдёт, можно и наклонить, если что.

— Антон, как думаешь?

— Пройдёт.

— Тогда веди и запомни, сейчас ты его понесёшь одной рукой, потому что вторая у тебя занята тем, чтобы самому вползти.

Ведро вошло в мою полосу боком, дужкой вдоль стенки, и на этот раз прошло всё целиком, без остановки, даже не звякнув. Дорохов принял его на здоровую руку, поставил, глянул внутрь и коротко хмыкнул.

Следом полез Антон.

Синьков, лежавший у входа, с округлившимися глазами повернул голову, увидел, что лаз освободился, и сразу подобрал верёвку. Он быстро тянул её к себе горстью петля за петлёй и укладывал под стенку за кирпич. Верёвка эта шла от пояса Антона, и, если бы её оставили лежать поперёк, парень вползая, запутался бы в собственной страховке в двух шагах от дома.

Синьков поймал мой взгляд, приложил ладонь к уху и улыбнулся, выдавив непослушными губами:

— Слышу… Чуть-чуть…

Антон вошёл в лаз головой и плечом, упёрся, подтянулся и остался лежать на полу подвала в пыли с каской, сбитой на затылок.

Синьков развязал петлю у него на поясе и убрал конец к остальной верёвке.

Антон не поднялся, так и лежал на боку, держа руки перед собой, и я с площадки видел его пальцы. Все десять красные, скрюченные, как у птицы, она не разгибались.

Захар влез следом, сел на пол рядом с ним и первым делом стащил с себя мокрую рукавицу.

— Дай-ка сюда, — он взял правую ладонь Лунёва в обе свои и стал разгибать по одному пальцу, начиная с мизинца, придерживая каждый и отпуская не сразу.

— Ай! — вскрикнул Антон.

— Терпи.

— Больно же!

— Больно. Потому что ты ведро три раза за дужку хватал, когда я тебе говорил снизу подводить. Мы там в трёх местах упирались, и в третьем ты его на себе держал, пока я руку под низ подводил. Вот тебе и результат: пальцы застыли.

Он разогнул все пять и взялся за левую.

— Захар, — сказал Антон.

— Ну?

— А если бы я его выпустил?

— Тогда бы оно вниз поехало, а ты ещё и ловить его полез бы. И я бы сейчас не пальцы твои мял, а объяснял старшине, куда я дел бойца и казённое ведро.

Он разжал последний палец Антона, отпустил его руку и полез за пазуху. Оттуда Захар вытащил тёмный мокрый комок, тот самый чистый квадрат подкладки, который Катя утром сунула ему в нагрудный карман, и поднял его двумя пальцами так, чтобы видел Дорохов.

— Вот, — сказал он. — Отдай ей, пусть смотрит, через него цедили. Там шуга сплошняком у кромки, котелок в неё обратно выходил со льдом и трухой. Я немного дальше, у течения, нашёл где чуть свободнее; там чище, но туда рукой тянуться — полтуловища высунуть наружу.

— И сколько раз тянулся? — спросил Копылов.

— Не помню уже, несколько, под конец уже стал черпать ближе, там лёд пошёл.

Копылов посмотрел на него сверху вниз, потом оглядел его мокрый насквозь ватник.

— Ты всё правильно сделал.

Наверху Оладьин тронул Хорькова за плечо. Больную ладонь он уложил на ватник, а здоровой принял приклад. Митя уступил место и остался рядом, придерживая оружие, пока Прохор устраивался. Только когда ствол снова замер у кирпичного зуба, он убрал руку.

Оладьин отнял щёку от приклада и сказал в пролом, не обращаясь ни к кому:

— Ну вот, теперь хоть помирать будем не всухую.

— Отставить помирать! — рыкнул Копылов.

— Это я не про себя, про немца. Он весь день по кирпичу стреляет, у него, поди, тоже в горле сухо.

Как будто в ответ на его слова откуда-то сбоку раздалась длинная, патронов на десять, очередь немецкого пулемёта. Гурьев, лежащий чуть сбоку от Копылова, коротко вскрикнул и схватился за бедро. Тут же сверху с небольшим промежутком дважды кашлянула винтовка Черных. Оладьин моментально припал к прикладу и медленно водил стволом, ища вспышки или движение. Спускали в подвал сначала Гурьева, а потом и меня, вдвоём Дорохов и Ерохин.

Старшина подставлял плечо, а вторым назначили раненого, сидевшего до этого у печной стены. Ерохин шёл впереди спиной вперёд и принимал меня за ремень здоровой левой рукой, держа забинтованную в стороне, чтобы я её случайно не задел. Тем временем Катя обрабатывала рану Гурьева.

— Ногу ставь, — говорил Дорохов. — Не ту, левую.

— Я ставлю.

— Ты её роняешь, а не ставишь.

Ступеней было восемь. На четвёртой у меня поплыло в глазах, и я повис на ремне старшины всем весом.

Ерохин снизу подпёр меня плечом и сказал в стену:

— Ничего, ничего, мы держим.

Внизу Катя уже закончила с Гурьевым, отодвинула в сторону миску, освободив у стены место. И когда меня усадили, оказалось, что я сижу спиной к внутренней стене, лицом к её рабочему углу, и вижу оттуда и стол, вернее, дверь на двух ящиках, и свет над Савкой, и чистую сторону, где лежали полосы ткани.

— Ну вот, — сказал Дорохов, отдуваясь. — Теперь ты не на чердаке, теперь ты при доме.

— Спасибо.

— Не мне, ему спасибо, — старшина мотнул бородой на Ерохина. — Он тебя на повороте плечом подпёр, я бы не удержал одной.

Ерохин смутился и отошёл к печке, бережно унося свою забинтованную руку.

У печки зазвенели жестяные кружки, люди сходились к воде. Кто шёл на коленях, кто подтягивался на руках, а кто и вообще полз. Двое суток на грязном растопленном снеге сделали своё, и к печной стене потянулись даже те, кто до сих пор отлёживался, отвернувшись от света.

Катя встала между водой и их руками.

Она не кричала и никого не оттолкнула, просто встала спиной к посудине с водой и заговорила своим обычным голосом, который в подвале почему-то всегда слышали все.

— Стойте, — сказала она. — Сначала вскипятим. Кто забыл, что я утром говорила, повторяю: с Волги воду принесли, но пить её пока нельзя. Сначала отделяем больным, для Савки я оставлю отдельно. Митрохину можно только по ложке, я сама дам. Ещё часть на промывание, её не пить, даже если очень захочется. Кто тронет, я потом его рану промывать не стану.

— А нам? — спросил кто-то из темноты.

— Не волнуйтесь, воды на всех хватит, если поделить по чести, и не хватит никому, если начнёте сами хватать.

Дорохов принёс к печке ведро с остатком воды. Вместе с Катей они слили в него воду из кружек, часть оставили в миске. Она на огонь вставала хорошо, а вот у ведра дно оказалось шире. Старшина поставил на печку миску, качнул за край, проверяя, устойчиво ли стоит, и отозвал людей от топки.

— Сначала это закипит, снимем — вторую партию поставим. И не дышите мне в затылок, от этого быстрее не получится.

Когда первая часть закипела, ходячие потянулись с пустыми кружками. Дорохов отмерял воду равными порциями и принимал пустую тару. Бойцы ждали, заглядывая через плечо друг другу, Антон у стены понемногу разрабатывал пальцы. Старшина отделил Катину долю в подготовленную посуду, прикрыл её куском фанеры и отставил подальше от протянутых кружек.

— Кто здесь есть на ногах? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я на ногах, — сказал из темноты голос, в котором звучало больше обиды, чем силы.

— Ерохин? Иди сюда.

Ерохин подошёл. Правая кисть у него была замотана вместе с пальцами в один тугой ком, и он всё время прижимал её к груди, как чужую вещь, которую ему дали подержать.

— Пить очень хочется, — жалобно протянул он.

— Сначала работа, потом питьё, — Дорохов налил ему воды в кружку, но не отдал. — За второй посудиной присмотришь. Сядь тут, у печки, и смотри, чтобы не выкипело и чтобы туда никто не полез. Щепу клади по одной, угля не трогай. Как закипит — зовёшь Катерину, сам не снимаешь.

— Я могу одной рукой.

— Не надо одной, позовёшь Катю, понял?

Ерохин помолчал, посмотрел на кружку в руке старшины и сел к печке. Он взял щепу левой, положил в огонь и подвинулся, чтобы видеть край посудины. Когда Копылов шагнул слишком близко, Ерохин оттёр его плечом от топки.

— Зальёшь мне, если заденешь. Только разгорелась.

— Вот теперь пей, — сказал Дорохов, долив в его кружку к кипятку уже остуженной воды.

Остальные ждали своей очереди, а Ерохин пил маленькими глотками и следил за огнём.

Когда накипятили достаточно, вода пошла по подвалу так, как и должна идти в доме, где её мало: без крика, из рук в руки, и каждый, кто отпил, передавал кружку соседу, не заглядывая внутрь.

Катя прошла со своей посудиной к стене, где лежал Савка. Я смотрел на неё от внутренней стены, и в первый раз за день не почувствовал досады от собственной неподвижности.

Утром я рвался сам ползти наружу, а оказался полезен и здесь: задержать, дождаться сообщения, выбрать нужную минуту. Ноги так и лежали без толку, зато ведро уже стояло у печки.

Катя шла по подвалу с водой в руках и теперь могла делать свою работу, а не мучиться от бессилия.

Хорьков спустился от пулемёта с кружкой, полученной у Дорохова, сел на ступеньку и сделал глоток.

Он сделал ровно один, так, как у нас все привыкли за эти дни: набрать, подержать во рту, проглотить и остановиться, потому что следующего глотка могло не быть. Митя посидел, посмотрел в кружку, там оставалось ещё на две трети.

Он встал и понёс её наверх.

— Прохор!

— Чего тебе?

— На попей.

Оладьин повернулся к нему вполоборота, и из своего нового места я мог разобрать его губы.

— После, я сектор держу.

— Давай я подержу.

— Ты подержишь! — Прохор наконец повернул голову. — А если немец в эту самую минуту полезет?

— Тогда я по нему ударю. Верхний край, на полторы ладони выше спуска, ты ж сам учил.

Оладьин посмотрел на него, потом на кружку.

— Ишь ты! — сказал он. — Запомнил!

Он отполз от пулемёта на локоть, взял кружку здоровой рукой, отведя больную на подложенный ватник, и стал пить мелкими глотками, останавливаясь, и после каждой остановки коротко выдыхал. Хорьков в это время лежал у ДП и вёл стволом по своему краю.

Когда Прохор вернул кружку, на дне ещё оставалось.

— Допей, — сказал он.

— Это твоё.

— Я сказал, допей. Ты сейчас за двоих смотрел, у тебя глаза сохнут.

Митя допил и вытер губы рукавом.

Захар взял свою долю в котелок и полез в дальний угол за обвалившуюся кладку, где стояла Майка. Оттуда его не было видно, и я слышал только, как он что-то говорит вполголоса длинно, без пауз, как всегда говорил с лошадью.

Вернулся он минут через пять с пустым котелком и мокрым рукавом.

— Пила? — спросил Дорохов.

— Пила, — Захар поставил котелок на ящик и провёл ладонью по усам. — С передыхом пила. Три глотка сделает, потом стоит, дышит, потом ещё три, а после в рукав мне мордой полезла, будто там ещё есть. Я ей рукав и отдал, пусть сосёт, мне не жалко.

— Как у неё нога?

— Да всё также: не встаёт на неё, держит на весу.

Антон всё ещё сидел на полу возле лаза, где его оставили. Кто-то подал ему кружку, и он взял её обеими руками, как берут горячее, хотя вода уже остыла.

Пил он долго.

Захар подобрал пустое ведро, отнёс к стене и поставил рядом с Антоном. Не вручил, не сказал «твоё», просто поставил в пределах его руки и сел сам чуть поодаль, стаскивая мокрые обмотки.

Антон посмотрел на ведро, опустил кружку на колени и привалился затылком к кирпичу. В первый раз за это утро он не предлагал чем-нибудь помочь, просто допил, поставил кружку и прикрыл глаза.

Катя подошла ко мне, когда у печки уже разливали последнее.

Она принесла кружку и полосу ткани, одну из тех, ровных, что Антон нарвал утром, и села рядом со мной на корточки, поставив кружку на кирпич.

— Ватник задери, — приказала она.

Я задрал полу левой рукой, правая по-прежнему лениво лежала на колене и в этом деле участия не принимала.

Повязка присохла по нижнему краю, там, где ожог заходил на бедро, и утром она сдирала её всухую одним движением, потому что другого выхода не было, а я потом четверть часа не мог нормально дышать.

Теперь она намочила ткань, приложила её к присохшему краю, придержала ладонью и стала ждать.

Я по привычке весь, от шеи до пяток, напрягся, ожидая рывка. Она это видела и ничего не говорила, просто держала мокрую тряпку на месте и время от времени добавляла с пальцев ещё воды.

— Дыши, — сказала она через минуту.

— Я дышу.

— Ты держишься, это разные вещи.

Присохший край отошёл сам. Она сняла повязку целиком, без рывка, и я почувствовал, как под лопатками отпустило напряжение.

— Вот так, — сказала Катя. — Выдыхай.

Она промыла край, промокнула, приложила сухое и стала заводить полосу вокруг. Пальцы у неё были красные и двигались медленнее обычного.

Я смотрел, как она работает, и говорил короткими кусками, потому что горло к вечеру совсем село.

— Катя.

— Ну?

— Нам нужно к своим.

— Куда?

— Наружу. Не за водой. За людьми.

— За какими людьми?

— За теми, — я перевёл дыхание, — у кого есть то, чего у нас нет.

Она затянула узел, прижала его костяшками и только тогда подняла глаза. Лицо у неё было близко, и я разглядел, что нижнюю губу за день она искусала ещё сильнее.

— Погоди, — сказала она.

— Катя…

— Погоди, Алёша! — она собрала грязную ткань в комок и встала. — Я тебе сейчас про людей не скажу ничего, пока не посмотрю одного.

И пошла к стене, где лежал Савка.

Сверху спустился Черных, постоял у Гурьева, затем устало выпил свою порцию воды и кратко доложил мне:

-Новую пулемётную ячейку немцы пытались установить. Пулемётчика я снял, расчёт разбежался, пулемёт удалось повредить вторым выстрелом.

После своего отчёта, не добавив ни слова, Черных ушёл на свой пост наверху. Я же посмотрел, как там дела у Кати.

Из моего угла были видны её спина, коптилка на ящике и край соломы. Она опустилась на колени, откинула шинель, которой Савка был накрыт, и замерла секунд на пять.

Потом позвала, не оборачиваясь:

— Дорохов! Свет ближе.

Старшина принёс коптилку и держал её на весу, а Катя наклонилась низко, почти к самой повязке, и разглядывала что-то, что закрывали от меня её плечо и светильник. Потом приложила два пальца под нижнее ребро мальчишки и подержала. Она чуть подалась в сторону, и мне стало видно Савкино лицо.

Он открыл глаза.

— Катя, — сказал он тонким слабым голосом. — Пить всем дали?

— Да.

— А мне?

— И тебе дам, — она подняла его голову на своём предплечье и поднесла кружку. — Три глотка, не больше. Я подожду и посмотрю, как ты их удержишь.

Он пил жадно, давясь, но после второго глотка закашлялся и сразу застонал сквозь зубы, потому что кашель отдал болью в бок.

Катя отняла кружку, дождалась, пока он отдышится, вытерла ему подбородок краем ткани и уложила голову обратно.

— Ещё, — попросил Савка.

— Немного погодим. Дам ещё, отдохни сначала.

— Чего ты так на меня смотришь? — голос Сакки чуть окреп.

— Гляжу как ты дышишь.

Он попробовал повернуться на бок и тут же застонал.

— Я… ящик бросил, — сказал он вдруг в потолок. — Он мне на руку… я его бросил, а там патроны…

— Помолчи.

— Я не нарочно.

— Знаю, что не нарочно. Лежи и молчи, ты дыхание сбиваешь, мне посчитать не даёшь.

Она посидела над ним ещё немного, положив ладонь мальчишке на грудь, и считала, шевеля губами. Потом сняла руку, поднялась, подошла к ящику, где стояла коптилка и взяла сложенный вчетверо лист. Я знал этот лист, она делал в нём свои записи, куда что и кому, и берегла его, как Дорохов берёг книгу.

Катя развернула его к свету, долго смотрела на исписанный край, провела ногтем вдоль строки и приписала несколько слов на свободном крае.

Потом она подняла голову и посмотрела через проход на меня.

— Алёша, — сказала она. — Теперь поговорим про людей...

Глава 7. Долг возвращают

Катя принесла свой лист, положила мне на колени, и пальцем прижала строку возле Савкиной фамилии.

— Ему нужен врач, Алёша. Сегодня.

Савка лежал в четырёх шагах и смотрел на нас. Катя присела, заслоняя от него бумагу.

— Стало хуже? — спросил я.

— Мне не нравится его рана, да и двигаться ему всё тяжелее. Я промываю, меняю повязки, а что там глубже не знаю, — она поймала мой взгляд. — Я ведь не врач, могу что-то и не заметить, а вдруг…

Катя не договорила, со стороны её правого плеча показались Савкины глаза.

— Переносить его можно?

— Через развалины? Как ты это себе представляешь? Растревожите рану и всё. Хорошо бы, чтобы сюда кто-то знающий пришёл, посмотрел и сказал, что делать.

Я попытался кликнуть Копылова, но голос сорвался, пришлось переждать кашель и попросить Ерохина сходить наверх.

Катя тем временем потянулась к пустой кружке у моего колена. Я хотел подать её правой рукой, уже взял, но кисть надломилась. Катя успела подхватить под дно.

— Вот видишь! — сказала она. — А туда тебе тоже наверняка захочется самому.

Я разжал пальцы.

— Потому и зову сержанта.

Она посмотрела на меня с недоверием, потом поставила кружку подальше, чтобы я не сшиб её локтем.

— Пошли тех, кто дойдёт наверняка. Мне нужен врач, а не ты на носилках возле него.

За её спиной зашуршала шинель.

— Катя, вы из-за меня спорите?

Она вернулась к Савке, поправила край у его ног.

— Из-за тебя тоже.

— Я могу потерпеть.

— Знаю, что можешь, — Катя присела и убрала мокрые волосы с его лба. — Только не надо молчать, если заболит сильнее. Договорились?

Он кивнул и ухватил её за рукав. Катя осталась возле него.

Копылов спустился вслед за Ерохиным. Карабин он оставил наверху, правую руку придерживал у груди, а левой стряхивал с воротника кирпичную пыль.

Сержант присел возле меня на ящик. Я открыл было рот, но он остановил меня жестом и начал первым.

— Тише, береги горло, уже понял, для чего позвал. Ты давно хотел послать связного к своим и, думаю, сейчас самое время. Наши соседи прижали немца и чуть потеснили, освободив узкий проход, но дело рискованное, неизвестно, сколько они ещё продержатся, может, несколько дней, а может, пару часов, и тогда…

— Надо идти сейчас, — перебил его я. — Савке все хуже… — кашель снова схватил меня за горло. — Срочно нужен врач.

— Может, пока есть возможность, вынесем?

Я помотал головой.

— Нет, Катя сказала, трогать нельзя.

— Не знаю, это ж идти туда, привести доктора, потом обратно…

— А Савка?

— Ладно, твоя взяла, Кремень. Кого пошлём?

На лестнице показался Черных. Видно, услышал последние слова сверху и спустился на несколько ступеней, не выпуская винтовки.

— Я схожу, товарищ младший лейтенант. Дорогу от берега до первой стены сверху видел.

— Нет, Игнат. Твой глаз здесь нужнее. Пока связные идут, ты прикрываешь выход и следишь, чтобы немцы снова стрелка к воде не подсадили.

Черных помолчал, глянул наверх и кивнул.

— Тогда проведу их глазами, сколько смогу.

— Думаю, Захара с Синьковым.

— Так Синьков же не слышит ни черта, он… — начал сержант.

— Захар поведёт. Будет руководить жестами, а не окриком со спины.

— Это-то я ему объясню, — Копылов оглянулся на Савку. — Но обратно ему двоих вести придётся. Куда два бывалых бойца пролезут, врач с сумкой может не пройти.

— Пусть сразу по дороге туда разведают обход, тот, вдоль нашего берега, потом за стены… Ну, ты знаешь. Через простреливаемый пустырь у щита не посылай.

Копылов убрал с моей ноги соскользнувший лист и положил на ящик.

— Хорошо. Здесь-то удержишься?

— Удержусь.

— Пока мы там ползаем, ты нам здесь нужен.

Он поднялся наверх вводить в курс дела Захара с Синьковым, Ерохин вернулся к печке.

Дорохов принёс книгу, сел рядом и начал выписывать на четвертушку листа, сколько у нас осталось людей, какое оружие и сколько боеприпасов.

— Про врача сперва напиши, — попросила Катя.

— В первой строке будет.

— Нет, отдельно напиши, чтобы не прочитали про патроны, а до мальчишки не дошли.

Старшина оторвал ещё клочок, положил на книгу.

— Диктуй.

Она продиктовала, не освобождая рукав из Савкиных пальцев. Дорохов перечитал ей записку и подвинул второй лист ко мне.

Я дописал, что дом держим, просил людей, боезапас и помочь наладить связь.

Грифель скользнул по бумаге, я перехватил карандаш левой и довёл подпись.

Дорохов взял лист.

— Разберут?

— С первого раза, командир, — он сложил бумагу. — Ты им не почерком нужен.

В подвал, застёгивая ещё сырой ватник, спустился Захар, следом за ним шёл Синьков. Он встал лицом к нам, чтобы видеть губы.

Катя объяснила им про врача.

— Понял, к Савке доктора привести. Сделаем, — кивнул Синьков.

Дорохов передал Захару обе записки, тот спрятал их за пазуху.

— А если не пройдём?

— Пройдёте, только на открытое вслепую не суйтесь, ищите закрытый обход. Найдёте пост — сразу к старшему. Если вас не пропустит, покажите записки и пусть сам дозорный пошлёт за врачом, — я задержал Захара за край ватника. — И не уходите с ответом «потом». Объясни, что мальчишке всё хуже, и это «потом» для него может не наступить вообще.

Захар прижал ладонь к груди.

— Объясню всё в лучшем виде.

Он уже повернулся к лестнице, когда из темноты у стены сказали: — Спроси там, про нас-то они помнят?

Захар остановился. Голос был незнакомый, хриплый, человека я не видел.

Дорохов раскрыл книгу на исписанной странице.

— Вот, — показал он Захару. — Сколько здесь фамилий и за каждой человек. Так и передай.

— Скажу.

— И передай, что дом держим, — добавил я.

Синьков, уже ступивший на лестницу, вдруг обернулся.

— А то немцам его, что ли, подарить?

У печки негромко засмеялись.

— Гляди-ка ты, услыхал!

Всё-таки возвращался потихоньку слух к нашему слухачу, лишь бы ещё раз не контузило.

Захар застегнул поплотнее ворот ватника.

— Ладно, вернёмся — расскажем что там да как.

У выхода Синьков взял его за рукав, повернул к себе и показал, что сначала смотрит один, потом другой. Захар кивнул, и через минуту оба исчезли за лестничным поворотом.

Когда они ушли, Дорохов сел у печки с книгой на коленях, а я всё смотрел на лестницу, где скрылись наши посыльные. Дойдут или… Нет, не думать о плохом!

Снаружи били одиночными, потом послышался дробный перестук пулемёта. Ерохин замер со щепой над топкой.

Сверху быстро спустился Черных, остановился на повороте лестницы.

— До первой стены дошли оба, — доложил он. — Захар впереди, Синьков за ним. Дальше ушли за кладку, оттуда мне не видно.

— Немцы заметили?

— Не похоже. Стреляют левее, по соседнему двору.

— Возвращайся на пост. Если пойдут обратно, сразу скажи.

Черных так же быстро исчез наверху.

— Не держи, клади, — сказал я Ерохину. — Огонь погасишь.

Он сунул щепу внутрь. Я отвернулся от лестницы к Кате.

— Куда врача-то посадишь?

Она показала на ящик возле Савки.

— Это убрать надо. И свет сюда.

Я подтянул к себе ящик здоровой рукой, Дорохов помог отодвинуть его к стене, не другой поставил рядом с Савкой коптилку. Я снова прислушался к лестнице. Мы ждали.

Часа через полтора-два, когда у Ерохина закончилась приготовленная щепа, сверху раздался оклик часового.

— Наши идут! — донёсся голос Черныха. — Трое. Средний с сумкой, проход чистый.

Первым показался на лестнице Захар с чужой сумкой в руках, следом спускался невысокий человек в ватнике, Синьков замыкал процессию. Внизу он задержался у стены и показал мне большой палец.

— Где мальчик? — спросил врач.

Катя встала так быстро, что Савка выпустил её рукав.

— Здесь, Павел Андреевич.

Он узнал её, кивнул, опустился на освобождённое место и откинул край шинели, прикрывающий Савкин бок. Захар поставил сумку возле его колена.

Я поймал Захара за руку, хотел спросить, как дошли, но горло перехватило, и вместо этого только крепко сжал грязные пальцы.

— Привели, командир, — сказал он.

— Вижу.

Захар осторожно высвободил руку и привалился плечом к стене.

Катя взяла с ящика свой лист и подала врачу. Он прочёл, уточнил, когда Савка пил, попросил придвинуть ближе свет. Дорохов взял коптилку и держал её, пока врач осматривал мальчишку.

— Как зовут?

— Савелий.

— А я Нестеров Павел Андреевич. Ну, где больно, Савелий? Говори сразу, не жди, пока сам найду.

— Вот здесь, — Савка показал рукой, Павел Андреевич чуть надавил, потом остановился, дождался выдоха и продолжил уже осторожнее. Катя держала край шинели так, чтобы не мешала врачу и не открывала мальчишке ноги.

Захар опустился рядом со мной и устало оперся спиной на стену. В боку его ватника зияла дыра, из которой торчал клок ваты.

— Зацепился? — я показал на дыру.

— Ага, под плитой. Синьков пролез, а я ни туда ни сюда, зацепился, — Захар ухмыльнулся, покачал головой. — Если бы дёрнул, весь рукав бы там оставил, да и сверху шаги.

Синьков присел с другой стороны и придвинулся поближе, чтобы слышать наш разговор.

— Я ему по сапогу стукнул, лежи, мол, пока.

— Я и лёг!

— Ты сначала лёг, а потом назад полез. Вот сам бы застрял, оба там остались бы.

— Так ведь не остались.

Захар вытащил из-под локтя рваную полу.

— Гвоздь там торчал. Пока наверху ходили, он ко мне протиснулся, отцепил, потом за ворот вытащил, — Захар прикрыл дыру ладонью и глянул на улыбающегося Синькова. — Ватник-то я зашью, а ты вперёд так не делай.

Синьков промолчал.

— Дальше-то что? — спросил я.

Захар провёл пальцем по кирпичной пыли между нами, рисуя план уцелевшей стены, поворота, чужого поста.

— Вот тут, — он ткнул пальцем в точку на схеме, — положили нас. Я дёрнулся, а мне “руки вверх, не двигаться”. Так бы и лежали, если бы этот не заговорил.

Синьков потёр ухо.

— Часовой из темноты спрашивает, а я хоть убей половины не слышу. Говорю, мол, подойди поближе, что ж ты из-за угла-то шепчешь, как невеста.

Ерохин прыснул у печки и прикрыл рот рукавом.

Нестеров, не прекращая работать, хмыкнул и спросил: — Это вы караульному так?

— Так он тогда сразу и подошёл, — оправдался Синьков.

— Подошёл, — подтвердил Захар. — Записку Кремня забрал, сам её дальше понёс, а нас проводили к Павлу Андреевичу.

Нестеров протянул руку к сумке, Катя вложила ему в пальцы свёрнутый бинт.

— У доктора своих полон подвал, — продолжил Захар тише. — Я уж думал, откажется, никуда не пойдёт, а он Катино послание прочёл, санитару дела передал и… Сумку я понёс от греха подальше, мало ли, а от той злополучной плиты другой стороной прошли, вдоль стены.

— Обратно поведёте тем же путём? — поинтересовался врач, глянув в нашу сторону.

— Тем же, я каждый поворот запомнил.

Я тронул Захара за локоть.

— Спасибо, Захар. Обоим спасибо!

Он засопел, спрятал рваную полу под локоть и посмотрел на Савку.

Нестеров выпрямился. Я упёрся ладонью в пол, чтобы подвинуться ближе.

— Переносить его можно?

— Сейчас нельзя.

Катя потянула к себе лист, взяла карандаш.

— До утра я с ним справлюсь?

— Сейчас покажу, за чем смотреть, — врач поставил рядом с ней коптилку. — Садись пиши.

Павел Андреевич объяснял, она записывала, переспрашивала, а в одном месте он сам взял карандаш и дописал крупнее. Потом выложил из своей сумки несколько пакетов.

— Эти только на него, больше ни на кого не трать.

Савка под шинелью осторожно разжал пальцы, которыми сжимал солому.

— Всё? — тихо спросил он.

— Пока всё.

— Катя, не присядешь рядом?

Она придвинулась к нему, Савка дотянулся до её руки и закрыл глаза. Катя не стала убирать руку. Лист с рекомендациями лежал у неё на колене. Врач успел.

Нестеров поднялся, прошёл вдоль стены, одного расспросил о самочувствии, возле другого чуть задержался, кому-то велел придвинуться поближе к огню. Около Гурьева присел.

— Этого надо бы отправить с оказией, сам далеко не дойдёт.

Дорохов подвинулся ближе с раскрытой книгой, записал.

До меня Нестеров добрался последним.

— Командир?

— Дементьев, младший лейтенант.

Он проверил повязку, попросил сжать его пальцы правой рукой. Я сжал. Врач посмотрел на кисть, потом на меня.

— Сейчас скажете, что можете ходить?

— До лестницы могу.

— А обратно?

Катя отвернулась, пряча улыбку, но я всё-таки заметил.

— Вы сговорились что ли?!

— Нет, — сказала она. — Тебя без сговора видно.

Я тоже улыбнулся впервые не через силу. Нестеров отпустил мою руку.

— Расхаживайтесь потихоньку, только осторожно. До лестницы вас все уже видели, а дальше по стеночке.

Перед уходом он ещё раз подошёл к Савке. Тот открыл глаза.

— Спасибо, доктор.

Нестеров застегнул сумку и опустился рядом на корточки.

— Ты главное сестру слушай да резко не поворачивайся, береги бок.

Захар взял врачебную сумку. Синьков прошёл вперёд, у лестницы дождался, пока врач поравняется с ним, и начал подниматься.

Катя проводила их до поворота, а вернувшись, села у Савки, перечитала лист и убрала под чистую ткань.

— Придёт ещё? — спросил он.

— Позовём, если понадобится, теперь известно, куда идти.

К утру Захар с Синьковым вернулись и принесли ответ на мою записку. В ней говорилось, что про дом знают, маршрут проверят, людей и боезапас пришлют, а телефонной связи не будет. Командир на словах передал, что нет технической возможности, кабель постоянно то осколками, то пулями сечёт. Дорохов прочёл записку вслух.

Тот же хриплый голос у стены потребовал: — Ещё раз про людей.

Старшина прочёл ещё раз медленнее. Ерохин перестал подбрасывать щепу в огонь и слушал, обхватив больную руку здоровой.

— Значит, этот путь не бросаем, — сказал Копылов. — Как вы там шли?

Захар нарисовал ему на полу обход плиты и место, где их задержали.

— Тут пост. Надо остановиться, подать голос. Нас, конечно, теперь узнают, но в темноте ствол всё равно раньше лица видят. Хорошо бы кого послать встретить людей, что боеприпасы принесут, проводить до нас.

Копылов позвал Антона и велел запомнить ближайший закрытый поворот, там предстояло встречать своих. Антон присел рядом с Захаром, глядя, как тот ведёт пальцем по кирпичной пыли, рисуя безопасный путь.

Следующие дни я запоминал по лестнице.

В первый поднялся на одну ступень и сел, во второй дошёл уже до поворота. Копылов ждал сверху и не помогал, пока я сам не попросил.

— Руку подай.

— Которую?

— Не издевайся.

Он спустился и подставил здоровое плечо.

Синьков уже разбирал обычную речь, если рядом не стреляли. Однажды я по привычке крикнул ему в самое ухо, и он отшатнулся.

— Не ори, как шальной, слышу я. Оглушишь — сам лечить будешь.

Подвижность в правую кисть возвращалась медленно. Я поднимал кружку, держал какое-то время и опускал, прежде чем пальцы сами разжимались. Катя следила за моими упражнениями из своего угла. Когда донёс полную от печки и поставил, не пролив, она забрала кружку и отпила.

— Вот такую помощь принимаю.

Половину воды она оставила мне.

На шестой день после прихода врача Захар с Антоном привёли двоих.

Первый, длиннолицый, со складкой между бровей, придерживал мешок на спине. Второй, широкий, молчаливый, нёс винтовку так ловко, что даже в тесноте никого не задел стволом.

— Иван Журавлёв, — представился первый. — Пополнение.

— Пётр Маслов, — коротко кивнул второй.

Дорохов записал обоих. Журавлёв оглядел подвал и спросил, куда класть сухари.

— Сюда давай, только аккуратно, — старшина освободил ящик.

Иван присел, развязал горловину. Сухари зашуршали, и у всех в подвале сразу поднялись головы.

— Вот теперь верю, — сказал кто-то.

— В пополнение? — спросил Дорохов.

— В сухари.

Маслов коротко засмеялся и сразу вернулся к лестнице помочь. Следом тащили боезапас. Он принимал ящики у поворота и передавал Журавлёву, стоящему ниже. Захар держал свет и то и дело предупреждал про выступ. Я подошёл к ящику как раз в тот момент, когда Дорохов положил на него два ППШ.

На каждом полный диск, ещё два, запасные, старшина убрал в мешок, две Ф-1 отложил отдельно.

— Это тебе и Синькову.

Я взял автомат левой, завёл ремень за плечо и обхватил правой шейку приклада. Дерево легло в ладонь как надо. Развернувшись, поднял ствол к пустому простенку.

Дорохов держал книгу под мышкой и смотрел на мою правую кисть.

— Удержишь?

Рука здорово тянула ниже локтя, и я опустил автомат прежде, чем её затрясло.

— Удержу.

Старшина взял карандаш. Я слушал, как он что-то царапает им на бумаге, и снова провёл пальцами по прикладу. Автомат теперь лично мой. Его не надо было возвращать тому, кто уже ждёт у лестницы, можно привыкать к весу, подтянуть по себе ремень, завтра взять снова.

Синьков забрал второй, встал рядом, посмотрел на меня и на наши автоматы.

— Ну, похожи мы теперь на бойцов?

— А то! — сказал Дорохов, не поднимая головы. — Учтите, каждому по одному запасному диску, потом между собой за патроны не передеритесь.

Синьков улыбнулся. Старшина подвинул ко мне гранаты.

— Эти тоже твои.

Я убрал их, проверил, не болтаются ли при шаге. Дорохов закрыл книгу.

— Нам с Петром куда, товарищ младший лейтенант? — спросил Журавлёв.

— К Копылову наверх, он вам всё покажет.

Маслов пошёл сразу, а Иван задержался возле развороченной кладки.

— Добра-то пропадает, — он вздохнул, показав на кирпичи под ногами. — Вон сколько побили. Журавлёв носком сапога перевернул обломок, посмотрел на излом. — Жалко.

Сверху ударило, с перекрытия посыпалась пыль. Иван стряхнул с головы крошку и отступил от прохода, не выпуская винтовки.

— Ничего, — сказал он, когда перестало сыпать. — Выгоним немца — отстроим.

— Сам что ли придёшь? — спросил я.

— А то кто же? Домой съезжу, мать обниму и сразу сюда.

Я протянул ему левую руку.

— Договорились!

Он пожал её, крепко, с хрустом кирпичной пыли между ладонями, и полез вслед за Масловым. На верхней ступени обернулся.

— Только кладку мне до весны поберегите.

— Постараемся.

Я посмотрел на свою ладонь, стёр кирпичную пыль.

Гурьева отправили на лечение следующим же рейсом с сопровождающими. Трофейный карабин он сдал Дорохову, но руку с ремня убрал не сразу.

— Исправный, только подтянуть надо, сползает.

— За железо не тревожься, — старшина принял карабин. — Сам доберись.

Оружие Гурьева получил Захар и сразу укоротил ремень, подтянул, чтобы не бил по спине. Журавлёва и Маслова определили каждого на своё место наверху, Беленький остался у угла. Больной бок ещё не пускал его далеко.

Четыре дня я привыкал к автомату. Поднимал, опускал, менял упор, пробовал держать дольше. Боль не ушла, но теперь я знал, сколько движений успею сделать, прежде чем кисть откажется слушаться.

На десятый день после того вечера у печки пришёл человек от Мезенцева. Спустился до нижней ступени и сел, хватая ртом воздух.

Копылов присел рядом, я подал кружку с кипятком. Посыльный отхлебнул, закашлялся, отстранил её.

— Беда у нас, перевязочную отрезали, двор под огнём. Доктор с лежачими остался, выйти не могут.

— Где? — Копылов придержал его за плечо.

Тот показал направление, назвал поворот. Я не перебивал, пока он не закончил.

— Врач кто?

— Нестеров.

Катя замерла около Савки с полосой ткани в руках, потом медленно положила её на ящик и посмотрела на меня.

Я застегнул ватник.

— Копылов, Синьков, Журавлёв, Лунёв и Захар за мной!

Сержант смотрел, как я поднимаюсь. Я встал без его помощи, придержал автомат, чтобы не задеть посыльного.

— Доведёшь до закрытого подхода? — спросил его.

— Доведу, дальше там сами увидите.

Дорохов позвал Маслова и велел ему переставить людей наверху так, чтобы взять под контроль сектора ушедших.

Черных встретил нас у верхнего поворота. Винтовка висела у него на ремне, лицо было серым от кирпичной пыли.

— Игнат, пока нас нет, верх на тебе, — сказал я. — Маслов людей переставит, а ты смотри за галереей и берегом.

— Понял, товарищ младший лейтенант. Дом не ослепнет.

Катя остановила меня возле лестницы, поправила перекрутившийся ремень автомата, провела ладонью по боку поверх ватника.

— Нестерову скажи, что всё делаю по его записям.

— Скажу.

Её рука осталась у меня на груди.

— И сам вернись.

Я накрыл её холодные пальцы левой ладонью, подержал, пока Катя не подняла на меня глаза.

— Постараюсь.

Она сжала мою ладонь в ответ и отпустила. Я повернулся к лестнице.

На четвёртой ступени остановился перевести дыхание. Десять дней назад меня по ней тащили двое, теперь же, хоть и с трудом, поднимался сам. Впереди ждал Синьков, сзади шли Захар и Журавлёв.

Синьков протянул руку, я взялся за неё и поднялся на следующую ступень.

Не так давно Нестеров пришёл нам помощь, сегодня мы шли выручать его...

Глава 8. Восемь шагов

Первая очередь прошла по кирпичу в двух ладонях над моей головой, и мне за воротник посыпалась мёрзлая крошка. Вторая легла ниже. Я увидел, как у переднего носильщика подпрыгнул и повис обрубленный конец ремня. Пуля срезала его у самой пряжки, и брезент носилок мотнуло вбок.

Из-за обломка возле носильщиков кто-то заорал, перекрикивая стрельбу:

— Ложись!

Кричавшего я не видел.

Носильщик упал и больше не встал. Он лежал на левом боку за куском бетонной плиты, поставленной торчком в снег, и держал подмышки второго, у которого нога была замотана поверх сапога какой-то тряпкой и вывернута коленом внутрь. Плита была толстая, но маленькая, она закрывала одного лежащего человека, и люди уже второй час делили это укрытие на двоих.

До неё от нашего кирпичного края было шагов двенадцать открытого двора.

Я лежал у этого края у стопки обваленной кладки, где кирпич слежался с извёсткой в единое целое, и смотрел через выщербину на длинный серый двор, окутанный сумерками. Прямо напротив, из основании стены, из низкого проёма длинно бил пулемёт, явно зная, куда бить. Между очередями слева работали одиночные, и вот они мне не нравились куда больше.

Синьков лежал чуть сзади и правее, за поворотом кладки, его ППШ смотрел туда же, куда и мой.

Я взял верхний край проёма, где мелькало что-то серое, и нажал на спуск ППШ.

В плечо ударило прикладом, правая кисть приняла толчок и отозвалась ниже локтя знакомой тянущей пустотой, но к ней я уже привык за эти дни. Пули ушли в кирпич над проёмом, и оттуда весело брызнуло красной крошкой.

Пулемёт замолчал ровно настолько, чтобы переложиться, и ударил снова.

Я посмотрел, куда легла моя очередь, и понял, что делаю глупость. Расчёт стоял за кирпичной обкладкой, из проёма торчал один ствол с тряпкой под ним, и всё, что я мог сделать со своего места — это высыпать боеприпасы в стену и остаться без патронов.

Синьков приподнял ствол над своим кирпичом, пробуя взять пулемётчика. Длинная очередь опять прошлась по плите с носильщиками, и человек втянул голову.

— Кремень, он их достанет.

— Достанет, — ответил ему, отводя оружие от проёма. Поднимать его туда снова я не собирался. — Дай-ка посмотреть.

Синьков опустил свой ППШ, чтобы не заслонять мне двор, я выглянул, высматривая где кончается закрывающая расчёт кладка.

Носильщик впереди шевельнулся, подтянул к себе раненого, взял его под спину и стал приподниматься, чтобы тащить за собой волоком. Пулемёт тут же провёл очередью по самому верху плиты, и снег с неё слизнуло начисто. Носильщик лёг обратно. Раненый у него под руками не помогал ногами совсем, правая волочилась как чужая, и он даже не пробовал ею упереться.

Они всё-таки попытались подняться ещё раз через полминуты, и их опять уложили.

Позади заскребли подошвы, я обернулся. Журавлёв подтягивал ноги под кладку, освобождая Захару место у края. Тот попробовал подняться на колено и снова лёг после очереди.

— Оружие он не бросит, — проговорил Журавлёв, глядя на здорового носильщика. Винтовку он прижимал к груди обеими руками, собираясь ползти к плите. — Второй час уже держится.

— Как и раненого, — добавил я. — Ты не высовывайся пока.

Захар прижал его локоть к земле и отпустил, когда Журавлёв устроился ниже, а сам остался у края. Отсюда он первым увидит, когда мы сможем подойти к людям.

Журавлёв пришёл к нам четыре дня назад вместе с Масловым, боезапасом и мешком сухарей. За это время он успел со всеми перезнакомиться и один раз сходить с Захаром за досками, но этого двора он не знал. Приклад теперь упирался ему под подбородок, и он терпел, не пытаясь выглянуть ещё раз.

Автомат у меня в руках был новый.

Наше пополнение вместе с патронами доставили два ППШ, которые отдали нам с Синьковым, с полным диском на каждом и по одному запасному, и две Ф-1. Когда Дорохов выдавал мне гранаты, смотрел не на железо, а на мою правую руку, не скажу ли, что не возьму.

Я взял.

Первые дни я поднимал, опускал свой ППШ, привыкал к весу, ловил ту минуту, с которой кисть начинала уставать. Минута эта приходила скоро, но не сразу, и вся разница между «ещё не могу» и «уже могу» помещалась как раз в неё.

Беленький остался в доме, больной бок не давал ему ходить далеко, зато свой угол он держал крепко и отпускать его не собирался.

Копылов подполз сзади до излома кладки, проталкивая карабин вперёд левой, правую прижимал к груди.

— Кремень, что видишь? Отсюда мне край мешает.

Я не стал уступать ему место под огнём. Провёл стволом вдоль стены напротив ниже кирпичного обреза.

— Пулемёт в низком проёме и одиночные слева, из комнаты, где обрушенная стена.

— Двое, значит? — Копылов попытался взять карабином ту комнату, но камень перед ним закрывал линию.

— Двое, которых вижу точно, а сколько их в глубине не знаю.

Я снова задержал глаза на тёмном зазоре за комнатой, но не увидел там ни движения, ни вспышки. Копылов пристроил карабин поудобнее, не поднимаясь и не добывая ответ собственным лбом.

— Вот и я не знаю, и никто нам оттуда не покажет. Ладно, наблюдаем.

Второй источник выстрелов был слева, и я наконец поймал его глазами. Немец бил не из низкого проёма, а выше и ближе, из комнаты с разбитой наружной стеной. Там стреляли одиночными прицельно по нашему краю, по выщербинам. Один раз пуля вошла в кладку так близко от моего лица, что сыпануло крошкой по губе.

Я утёрся рукавом и чуть сдвинулся.

Пулемёт держал двор поперёк. Стрелок в боковой комнате поливал очередями полосу вдоль фасада, а около самой стены, под ней, был участок, который пулемёт не доставал, иначе зачем бы туда сажать отдельного человека с винтовкой.

Я стал искать этот участок и нашёл.

Наружный угол боковой комнаты выходил во двор массивным капитальным выступом, не кирпичной заплаткой, а настоящей несущей кладкой с целым обрезом внизу. Если добраться до него и прижаться, пулемёт из низкого проёма достать не сможет, он смотрел мимо, вдоль другой линии.

От моего кирпича до угла было шагов восемь из них пять по открытому пространству.

Я подался назад, к Синькову.

— Слева от пулемёта видишь пролом? Не низкий, тот, что выше.

Он сдвинул ППШ влево, ствол замер напротив комнаты с вываленной стеной.

— Ага, вижу.

— Под перегибом щель, вот из неё он бьёт. Прижми короткими, не давай ему сменить место.

Пока я говорил, Синьков устраивал локоть на кирпиче, проверяя, не соскользнёт ли при стрельбе.

— А ты куда?

Я подтянул левую ногу, готовясь оттолкнуться.

— К углу.

— Туда восемь шагов, ты ж уже на пятом упадёшь.

Синьков сказал это, даже не обернувшись, лежал щекой на своём кирпиче, а ствол уже смотрел в названную щель. Ещё десять дней назад он разворачивался ко мне всем телом, чтобы поймать движения губ.

Я отложил это на потом.

— Не упаду, ты знай себе держи щель.

Синьков выдернул из-под локтя мелкий кирпич, мешавший лечь устойчиво, и швырнул под кладку.

— Кремень, ты хоть разом не рви с места.

— А ты держи, Синьков.

Он цыкнул зубом, поплотнее вжимая в плечо приклад.

Позади, за изломом стены, Копылов сам разобрался, что ему делать, а слышал, как он направляет Антона.

— Лунёв, целься влево до щели. Да не ко мне, ещё левее, шага на четыре!

Карабинный приклад стукнул по кирпичу и замер.

— Там открыто, товарищ сержант.

— На локоть открыто, зато весь наружный бок твой будет. Из глубины пойдут во двор по твоей полосе, ляг туда.

Приклад снова заскрёб, Антон сдвинулся.

— Понял.

— И раньше командира не стреляй! — Копылов чуть повысил голос. — Он у тебя под самым стволом пойдёт.

Шорох удалился влево. Я уже упёр локоть покрепче, чтобы опереться на него, когда Копылов меня окликнул.

— Кремень, головой рискуешь.

— Знаю.

— Знаешь, а всё равно первым лезешь.

Я нашёл ногой упор внизу кладки.

— Некому больше.

За спиной перестало скрести.

— Вот это ты зря сказал. Тут шестеро и все с руками.

Я обернулся. Копылов лежал за изломом, прижав карабин к земле.

— Ладно, иди, — продолжил он. — Только не через середину, а нижним битым краем, там тебя по пояс закроет.

Я посмотрел туда, куда он повёл подбородком. Гряда битого кирпича, невысокая, чуть выше колена, забирала немного вбок, удлиняя мне дорогу на два шага, но эти два лишних шага стоили того, чтобы половину пути меня хоть немного прикрывала кладка.

Я подтянул ремень, чтобы автомат не мотался на боку, переложил вес на левый локоть и в последний раз посмотрел на носильщиков.

Здоровый уже опять подбирал под себя колено.

Я было подался вперёд, но удержал себя на локте.

— Стой ты! — выдохнул я носильщику через весь двор.

Он не мог меня слышать, поднятое колено у него так и осталось под животом.

Синьков дал первую очередь по щели, я ждал второй. Он дал её через несколько ударов сердца ниже, по самому перегибу, и в этот раз сверху посыпало пылью так, что щель на секунду затянуло серым.

Я оттолкнулся локтем и пошёл.

Первые три шага дались мне легко, и в этом была вся беда: тело обрадовалось и понесло. Неровная кирпичная гряда уходила из-под ноги, снег между кирпичами лежал коркой. Пулемёт нашёл меня на четвёртом шаге. Я не услышал, а увидел, как впереди и слева вспухли короткие фонтанчики, и шли они поперёк моей линии справа налево, догоняя.

На пятом шаге у меня из-под правой подошвы вывернулся кирпич, и нога встретила пустоту. Я успел только поставить её как попало и всем весом полетел вперёд и вбок, на угол, на который собирался нырнуть.

Приложился я на него боком тем самым местом, где под ватником лежала Катина повязка, и на секунду двор, снег, весь свет, всё съехало в сторону и стало жёлтым. Я даже не сразу понял, что уже лежу, а во рту у меня полно известковой крошки. Где-то надо мной, всего в аршине, кирпич прошила очередь. Я услышат ровный визг пуль по камню и частые удары. Кладка выдержала.

Лежал я, наверное, два вдоха и первое, что сделал потом, подтянул к себе правую руку и проверил, есть ли в ней оружие. Автомат был при мне. Ремень перехлестнулся через плечо, магазин лёг в снег, цевьё я не выпустил. Кисть держала плохо, слабее, чем в октябре, но держала.

Вторым делом я вспомнил про бок и понял, что всего лишь ударился. Меня накрыло знакомой тупой горячей болью, от которой тяжело дышать, и всё, а не той рвущей сознание дрянью, после которой валишься и не встаёшь.

Я отдышался.

Пулемёт бил выше моей головы и левее в стену, в самый её обрез. Пули уходили в сторону, потому что между мной и им стоял угол, весь, целиком, сверху донизу. Я лежал за ним, как за щитом.

— Кремень! — крикнул Синьков от нашей позиции.

Я не ответил, в это время на четвереньках как раз подобрался вплотную к основанию, лёг вдоль и посмотрел назад, на свой след.

От меня до Синькова было восемь шагов, из них пять по открытому пространству.

Только что я их прошёл, но это ещё ничего не значило, теперь и он должен пройти столько же. Я укрылся в безопасном месте, а мой напарник лежал там, откуда сюда надо пройти полосу, простреливаемую пулемётом, и пока я не сделаю для него то же самое, что он сделал для меня, никуда отсюда не двинусь.

Впереди у своей плиты здоровый носильщик поднял голову. Он видел, как я перебежал, и решил, что раз это удалось сделать мне, значит, теперь можно и ему, и начал суетливо подбирать под себя раненого, вытягивая шею в мою сторону.

Я поднял левую ладонь над снегом и придавил воздух, приказывая ему лежать.

Он увидел, замер, и рука его, уже подведённая товарищу под спину, так и осталась там. Он смотрел на меня поверх снега круглыми умоляющими глазами человека, который никак не может дотащить товарища до укрытия.

Я показал ещё раз, чтобы он не двигался.

От того, что махнул ему ладонью, в этом дворе не изменилось ничего: пулемёт бил всё также размеренно, а стрелок из боковой комнаты никуда не делся.

Чтобы у этих двоих появилась дорога, кто-то должен войти в тот пролом, и это предстояло сделать именно мне.

Снег у моего сапога вспух.

Я не сразу понял, что это. Вспухло и осыпалось, потом вспухло ещё раз, но уже ближе, и с кирпичного обреза передо мной сорвало пласт извёстки. Пули ложились вдоль стены, вдоль самого основания по той полосе, где я лежал, и приходили они не сверху и не спереди, а слева, из-под стены.

Я подобрал ногу и вжался. Увидев, где ложатся пули, посчитал, сколько мне осталось лежать за этим укрытием. Выходило недолго.

Осторожно выглянув за обрез, посмотрел влево, вдоль стены, туда, откуда било.

У самой земли, в основании кладки, зиял пролом. Не окно и не дверь, вывороченный внизу кусок стены в две ладони высотой и в локоть шириной с чёрным зевом. В глубине его маячило что-то светлое, не совсем темнота.

Немец всё же ушёл от своей верхней щели, которую давил Синьков, залёг ближе к земле и теперь стрелял вдоль стены, доставая тот самый угол, под которым лежал я. Он бил в полуметре над мёрзлой землёй, и всё, что находилось на этом полуметре, доставал целиком. Он ждал, что я поползу дальше у самого основания, как и сделал бы любой нормальный человек, прижавшийся к стене под пулемётом.

Я пополз в другую сторону.

Правее меня, шагах в двух, лежал кусок перекрытия, толстая, вывернутая взрывом из земли плита, вставшая на ребро и опёршаяся о стену. Она была высокая, мне по грудь.

Я переставил ногу, потом другую, перевалился за неё и встал на колени за её верхом.

Всё моё тело кричало, что вставать под пулемётом нельзя.

Пулемётчик меня не видел, он бил по двору поперёк, и эта плита стояла в его мёртвом секторе. Я это знал глазами, не чутьём, знал абсолютно точно, и всё равно, поднимаясь, чувствовал спиной холод.

Зато с колена я получил отличный обзор поверх низкого пролома прямо на разбитую комнату, в её нутро, где на полу белели кирпичи и лежала на боку железная станина.

Я смотрел туда и ждал.

Немец выстрелил ещё раз из пролома вдоль стены по тому месту, где я только что прятался. Он стрелял из неудобной позиции, лёжа на боку, из-под себя, и после выстрела ему надо было подтянуться и посмотреть, куда попал. Что он и сделал.

Немец подтянулся и поднял голову.

Я поймал его в прицел выше плеча и дал короткую.

Автомат затрясся, отдача ударила в правую кисть и в локоть. Я почувствовал, как ствол уводит вверх и вправо, и придержал его левой ладонью за кожух, привалившись к плите, пули ушли туда, куда их посылал. Голова у пролома дёрнулась и исчезла, и то, что осталось там лежать, больше не было человеком, который держит полосу вдоль стены.

Смотреть на него не стал, сразу сел, потом лёг и откатился обратно за капитальный угол, потому что место, откуда сейчас стрелял, с этой секунды знали все, кто в этом дворе умел слушать и смотреть.

Через два вдоха по плите ударили. Не пулемёт, кто-то из глубины одиночным и, судя по звуку, наугад.

Я лежал за углом, дышал в снег и считал.

Слева больше не стреляли.

— Кремень! Живой?

Синьков подавал голос уже от середины гряды. Пошёл сам, не дожидаясь моей команды, как только боковой замолчал, и правильно сделал.

— Живой!

Я отодвинул ноги от угла, давая ему место.

Он добрался до меня, плюхнулся рядом и, ещё подбирая сапоги за кладку, выговорил: — Ты об стену так вмазался, что я подумал, всё.

— Бок…

Длиннее сказать не получилось, я переждал, пока восстановится дыхание и подтянул автомат к себе.

— Бок у него! — проворчал Синьков. Он упёрся плечом в угол, вытер мокрое лицо рукавом, сдвинув шапку ещё сильнее набок. — Ладно, куда теперь?

Он слышал меня, хотя я говорил почти в снег. Я показал стволом широкий пролом, через который мог пролезть человек.

— Вход там. Я первый, ты за мной. Внутрь не лезь, держи двор.

Синьков подтащил ППШ ближе к пролому, оставляя мне место перед собой.

— Пулемёт-то жив.

— Знаю, потому и иду.

Пулемёт уже щупал наш угол короткими, злыми, по обрезу, потому что расчёт услышал автоматную стрельбу у себя под боком и понял, что во дворе появился не только тот, кто лежит и ждёт.

Я перевалился через битый край и попал в боковую комнату.

Внутри было темнее, чем снаружи, пахло гарью, известью и ещё чем-то сладковатым и нехорошим. На засыпанном кирпичом полу слева у низкого пролома лежал тот, кого я только что снял. Винтовка его валялась рядом, отброшенная, и я мимоходом отметил, что она лежит удобно, стволом ко мне, и что за ней не надо тянуться через открытое.

Справа, шагах в четырёх, находилась внутренняя дверь.

Дверного полотна не осталось, только проём и косяк, и за косяком слабый, серый, но живой свет, потому что оттуда, из помещения, где стоял пулемёт, через пролом просматривался весь двор.

И у этого косяка я увидел тень.

Она коротко мазнула по полу поперёк светлого пятна, пропала, и одновременно я услышал быстрый тяжёлый шаг человека в подкованных сапогах.

Он шёл ко мне.

Второй номер услышал, что в боковую комнату выстрелили из автомата, и шёл глянуть, жив ли его напарник. Мы с ним сейчас должны были влететь в один проём с двух сторон, вопрос только в том, кто успеет среагировать первым.

Вблизи я не встречался с немцами аж с сентября.

Шагнув назад и вбок за внутренний простенок на своей стороне, вжался в него плечом и опустил ствол к полу к тому месту, где должен появиться немец.

Он, пригнувшись, влетел в комнату, разворачиваясь стволом влево, туда, где лежал у пролома его товарищ, и откуда, по его расчёту, стреляли. Я видел его со спины и вполоборота буквально в трёх шагах, видел, как у него ходит лопатка под шинелью, и как он начинает вести оружие.

Не дожидаясь, пока немец полностью развернётся, дал короткую сбоку.

Его отшвырнуло, ударило о станину. Он сел на кирпичи, автомат упал на пол с железным стуком.

Этот стук услышали за стеной

За дверью что-то коротко спросили, потом пулемёт захлебнулся на середине очереди, и сразу же там, за стеной, железо тяжело, с усилием, с подпрыгиванием сошек поехало по кирпичу.

Кто-то тащил пулемёт назад, разворачивая его сюда, в глубину.