Сталь Перунова цвета

Глава 1. Финальный укол

Защитная сетка фехтовальной маски разбивала слепящий свет двух киловаттных галогеновых софитов на тысячи мелких, пульсирующих ромбиков. Внутри этого замкнутого пространства мир Арины Марковой сжался до размеров четырнадцатиметровой дорожки шириной всего в два метра и силуэта соперницы напротив.

Арина сделала глубокий, рваный вдох через нос. Воздух под пластиковым наносником и многослойным защитным наткаником из плотного кевлара уже давно потерял свежесть. Он пропитался знакомым до тошноты запахом её собственного пота, разогретой резины, старого оружейного масла и застоявшегося озона. Его непрерывно генерировали работающие на пределе мощности ионизаторы огромного спортивного комплекса "Олимпийский".

Левое ребро отзывалось тупой болью при каждом выдохе — памятный сувенир с подмосковных сборов в Новогорске. Три недели назад на жестких спаррингах она умудрилась попасть в плотный силовой захват и пропустила сокрушительный удар гардой в корпус. Теперь этот старый ушиб словно налился свинцом, а в правой икроножной мышце уже плавно завязывался тугой, раскаленный узел. Дефицит магния и запредельная концентрация молочной кислоты в волокнах грозили в любую секунду сковать ногу судорогой.

Восемь-восемь.

Две алые цифры на электронном табло над центральным помостом горели ровным, безжалостным светом. Приоритет по жребию, брошенному перед началом решающей минутной пролонгации, оставался у противницы. Это означало только одно: если через четырнадцать секунд счет останется равным, то победу автоматически отдадут... не Арине. Она просто не имела права на выжидание, на тактическую паузу или осторожность. Ей необходимо было идти ва-банк. Нападать здесь и сейчас, на исходе физических сил. Все или ничего.

На противоположном конце настила пружинила на носках Екатерина Соколова — действующая чемпионка страны, мастер спорта международного класса. Сухая и высокая, с проламывающей любую защиту правой рукой, она вела этот финал с позиции подавляющей физической силы. Екатерина с холодной, математической точностью отрезала Арину от привычной рабочей дистанции, выматывая её резкими, сокрушительными батманами. Жесткие, сбивающие удары по клинку отзывались неприятной болезненной вибрацией в запястье. Арина вынуждена была принять изнурительный ближний бой в третьей позиции.

— Алле! — резанул звенящую тишину зала голос главного арбитра.

Арина не бросилась вперед очертя голову. В спортивном фехтовании на шпагах цена ошибки равняется жизни. Здесь нет права на тактическую правоту или судейские приоритеты, которые иногда спасали рапиристов и саблистов. Здесь же поражаемой зоной являлось все тело, от истоптанной резиновой подошвы кроссовка до затылка под металлической сеткой маски. Кто первый нанесет укол, кто быстрее просчитает траекторию — тот и победитель. Стоит ей немного допустить лишнюю суету, хоть малейший неверный перенос центра тяжести, как Соколова моментально вытянет свою длинную руку, встретив Арину жесткой контратакой прямо в незащищенное плечо или во вздернутую от усталости стопу.

Соколова сделала короткий провокационный шаг вперед, слегка качнув острием. То была классическая разведка, грубая проверка на прочность. Простыми словами — заставить нервничать, спровоцировать инстинктивный защитный отдерг и тем самым открыть верхний сектор.

"Не спеши. — вспышкой пронеслось в работающем на пределе сознании Арины. — Она ждет твою коронную связку — защиту с последующим уходом вниз и переводом вглубь. Она вдоль и поперек разобрала мои полуфинальные бои с москвичкой. И прекрасно знает, что на исходе девятой минуты я буду "плавать", потому рассчитывает взять измором".

Арина приняла решение, на которое не пошел бы осторожный спортсмен. Она сознательно изобразила абсолютную изможденность и потерю концентрации. Ее локоть опустился на пару сантиметров ниже каноничной фехтовальной стойки, отправляя сопернице ложный, искушающий сигнал: верхний сектор пуст, бери его. Одновременно она едва заметно завалила корпус назад, создавая обманчивую иллюзию, будто онемевшие ноги приросли к дорожке и не способны вытолкнуть тело в жесткий, взрывной выпад.

И Соколова клюнула на эту приманку. Нервы чемпионки, подгоняемые тикающим таймером, не выдержали столь пассивного ожидания. Ее сталь яростно пошла по часовой стрелке с намерением вбить мощный батман во внутреннюю позицию и завершить бой прямым ударом в корпус.

Тонкий звон двух клинков отозвался нервной дрожью в суставах пальцев через эргономичную рукоять-пистолет.

"Есть!"

Вместо того чтобы упрямо сопротивляться чужому давлению и вязнуть в заведомо проигрышном силовом клинче, Арина совершила филигранное движение, полностью сбросив напряжение в кисти. Сталь Соколовой, потеряв опору, провалилась в пустоту. И в тот миг, когда центробежная сила по чуть сместила правое плечо соперницы вверх и вправо, обнажая уязвимую зону подмышкой, Арина пошла ва-банк.

Левая нога резко распрямилась, катапультируя тело вперед, а правая стопа впечаталась в настил. Тонкое полотно спортивной шпаги из прочнейшей марагеновой стали скользнуло под массивную круглую гарду Соколовой — точно в узкий стык электрокуртки под правой подмышкой.

Хлопок.

Клинок изогнулся крутой дугой, поглощая колоссальный кинетический импульс укола. Датчик на конце шпаги мгновенно замкнул электрическую цепь, а секунду спустя на центральном табло вспыхнул одинокий, ослепительно-зеленый фонарь. Красный индикатор Соколовой остался темным и безмолвным.

На трибунах воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Казалось, весь зал замер в ожидании подтверждения от электронной системы.

— Укол справа! Очко и победа — Маркова! — разнесся по арене голос рефери.

В следующую секунду трибуны взорвались. Шум, гул, топот сотен ног и оглушительные аплодисменты слились в сплошной ревущий океан. Но для Арины этот шторм доносился словно сквозь плотную и мутную толщу воды. Дрожащими руками она сняла маску с головы. Влажные пряди волос мгновенно облепили лицо и шею. Хрипло выдыхая воздух, она оперлась левой рукой о колено, в упор посмотрела на заветное табло. Рядом с ее фамилией горела та самая, вырванная зубами победная девятка.

Соколова застыла на месте, не опуская оружие. Потом она злым рывком сдернула маску, коротко кивнула и шагнула вперед для обязательного рукопожатия.

— Хороший перевод, Маркова. — процедила она сквозь зубы. — Не думала, что у тебя после полуфинала останутся силы на такой стреловидный выпад.

— Тебя подвела дистанция, Кать. — тихо ответила Арина, вытирая лоб тыльной стороной перчатки. — Ты пережала на входе. Слишком сильно уверовала в свой батман и провалилась.

Но как ни странно, золотая медаль не принесла той оглушительной радости, о которой пишут в газетах. Когда через полчаса на деревянном пьедестале под вспышки фотокамер ей повесили на шею тяжелый диск на широкой шелковой ленте, Арина совсем ничего не ощутила. Ну, разве что тяжесть на шейных позвонках.

В свои двадцать четыре года Арина Маркова достигла абсолютного потолка в профессиональном спорте. Но внутри, в глубине души, оставалось неприятное чувство. Спортивное фехтование давно превратилось для нее в имитацию настоящего боя. Ей не хватало чего-то действительно настоящего.

***

Спустя два часа Арина выскользнула из душного чрева спорткомплекса. Шум официальных поздравлений, вспышки фотокамер, звон медалей в судейской зоне и суета раздевалок остались позади. Левое плечо оттягивала тяжелая двухметровая сумка-чехол из плотной, непромокаемой синтетики с пропотевшей защитной экипировкой, кроссовками и парой боевых шпаг с фирменными, подогнанными под ладонь рукоятками-пистолетами.

Смеркалось. Город медленно погружался в густые майские сумерки. Над крышами высоток нависали свинцово-черные предгрозовые тучи. Внизу, меж раскаленных за день кирпичных стен, уже гулял влажный ветер, приносящий терпкий запах разогретого асфальта и тополиный пух.

Арина уверенно свернула в старую часть города. Ее путь лежал в лабиринт глухих переулков позади заброшенных фабричных корпусов прошлого века. Здесь, среди темных дворов-колодцев, жизнь текла по совсем иным, полузабытым законам. Казалось время здесь не шло, а застаивалось что ли.

Реставрационная и оружейная лавка Демьяна притаилась в глубоком полуподвале старинного трехэтажного купеческого дома. Преодолев крутые каменные ступени, стертые сотнями ног до вогнутых впадин, Арина толкнула массивную дубовую дверь, окованную почерневшим от времени железом. Над головой звякнул старомодный колокольчик и тут же, прямо с порога на нее обрушилась густая волна узнаваемых ароматов. Но для нее запах оружейного масла, свежей древесной стружки, едкий дух травильных кислот и угольной пыли были намного ближе изысканных ароматов элитных парфюмерных салонов. Особенно нравился ей тяжелый, но благородный запах натуральной, выделанной вручную кожи.

Демьян, сухопарый мужчина лет пятидесяти с короткой седоватой бородой и темной от въевшейся в самые поры металлической пылью, кожей, стоял над верстаком. Со спокойным выражением лица, какое бывает только у людей, безраздельно преданных своему ремеслу, сухой ветошью осторожно, будто живое существо, вытирал длинный, узкий предмет, матово мерцавший в лучах света.

— А, чемпионка. — не поворачивая головы, сдержанно пробасил он. — Поздравляю. Сказывают, опять своей вязальной спицей золотишко отвоевала.

Сказано это было с тем особом добродушием, в котором звучала кроткая и незлобивая ирония к любой суетной славе. Он явно слышал по радио о ее победе.

— Спасибо, Демьян. — тихо произнесла Арина, сбросив тяжелую сумку на дубовую скамью у входа и подходя ближе.

— Да носи на здоровье! — усмехнулся в ответ с искоркой в глазах.

— Готово?! — ее глаза жадно приковались к черному сукну верстака.

— Только вчера из закалки забрал. — ответил с трогательным, почти отеческим трепетом проводя огрубевшим пальцем по матовой стали. — Точь-в-точь как ты просила. Никакой тебе легкомысленной дюрали, никакой спортивной бутафории. Самая настоящая рапира начала семнадцатого века. Музейная реплика по мюнхенским образцам, но... доведенная до ума для самого настоящего боя.

Арина медленно, с замиранием сердца провела подушечками пальцев по металлу.

Да, это было оружие суровой, непреклонной красоты. Узкий, плотный в ромбовидном сечении, упругий клинок из высокоуглеродистой рессорной стали таил в себе сдержанную силу. Сложная, витая корзинка гарды надежно защищала руку со всех сторон, а массивное восьмигранное яблоко на конце рукояти с математической точностью уравновешивало всю эту конструкцию.

Она крепко обхватила рукоять, обвитую тугой стальной проволокой, и плавно извлекла рапиру.

Килограмм триста пятьдесят граммов почти в три раза превосходили привычную спортивную шпагу. Но благодаря тяжелому навершию, баланс лежал так близко к руке, что оружие вовсе не казалось чужеродным железом. И ощущалось оно прямым продолжением ее собственной воли.

— Ты заточил ее? — тихо спросила Арина, заметив тонкую, опасную фаску по краю.

Демьян нахмурился. Тяжелый взгляд из-под густых бровей моментально стал суровым. И серьезным.

— Как и просила для частных тестов по рубке на макетах. Верхняя треть клинка сведена в бритву. И помни, Арина, это не игрушка для секций. Это настоящее, безжалостное оружие. Одно неверное движение и оно войдет в тело на тридцать сантиметров в тело. Относись к нему с уважением.

— Я знаю, что делаю, Демьян. — ответила непреклонно. — Лучшей вещи я в руках не держала.

Она аккуратно вложила клинок в кожаные ножны, затянула тугие ремни и скрыла рапиру в длинном чехле.

Когда Арина вышла из полуподвала на улицу, сумерки окончательно сгустились.

С неба упали первые капли начавшегося дождя. Огромные и холодные глухо шлепали по раскаленному асфальту, оставляя темные круглые пятна размером с крупную монету. Вдалеке, из-за плотных массивов многоэтажек, низко и угрожающе докатился первый раскат грома. Ветер усилился, взметая в воздух сухие листья и мелкий мусор, закручивая их в пылевые воронки.

Арина стояла на перекрестке, продумывая маршрут.

Обычный она шла по освещенному, шумному проспекту, в обход парка. Но усталость после трех тяжелых боев на Чемпионате и довольно весомый груз из двух сумок на плечах склоняли к логичному, хотя и не самому приятному решению. Через старый городской парк путь был втрое короче.

Арина поправила ремень чехла с HEMA-рапирой, перехватила поудобнее спортивную сумку и повернула в сторону темнеющих вековых деревьев.

Парк встретил ее шумом листвы и почти полной темнотой. Редкие фонарные столбы на центральной аллее мрачно выхватывали небольшие островки. Местная администрация традиционно затягивала ремонт освещения.

Арина сделала первый шаг на скользкую, усыпанную мелким гравием парковую аллею, кроны лип и дубов сразу зашумели над ее головой, укрывая от усиливающегося дождя.

Глава 2. Тень на капище

Тропа уводила всё дальше и дальше в глубь парка. Шум большого города постепенно стихал, таял за стеной многовековых деревьев.

Арина миновала центральную аллею и уже собиралась свернуть на боковую ветку, когда боковым зрением уловила шевеление. Возле чугунной урны, в непроницаемой тени разросшегося клёна, неподвижно стоял крупный мужчина в темной куртке. Он курил. Огонек тлеющей сигареты выхватил из темноты тяжелую линию челюсти и глубоко надвинутый капюшон. Арина скользнула по незнакомцу равнодушным взглядом и пошла дальше. Здесь, у парковых выходов постоянно околачивались пьяные, бродяги или случайные ночные прохожие. Она свернула на грунтовку и темный силуэт растаял за спиной.

Гравий под подошвами кроссовок сменился мягкой землей, щедро устланной толстым слоем прелой листвы. Воздух густо пах тлением, влажной корой и той особенной, тяжелой сыростью, какая бывает лишь в запущенных парках. Начавшийся у мастерской дождь под плотным пологом крон почти не чувствовался. Лишь редкие, увесистые капли глухо стучали по плечам и капюшону. Арина поправила на левом плече лямку чехла с тяжелой рапирой, поудобнее перехватила ручку спортивной сумки, чувствуя, как накопленная за день усталость снова начинает давить на плечи.

"Ещё минут двадцать. — мысленно успокаивала она себя. — Не больше. Выйду к Восточной улице, там свет, люди, дежурные такси. А дома ждет горячий душ, еда и спасительный сон".

Тропинка меж тем сужалась. Слева и справа подступали заросли дикого кустарника и дикого боярышника, превращая дорожку в мрачный, замкнутый коридор. Ветки иногда хлестали по лицу и плечам. Вокруг стояла абсолютная тишина, слышался лишь вязкий хруст грунта под ногами да ровный, гулкий пульс крови в висках. Даже ночной ветер, гулявший где-то высоко в кронах, вниз не пробивался, будто натыкаясь на невидимый барьер.

"Спокойно. — сказала сама себе. — Это обычный парк, обычные деревья и ночная темень. Ты исходила здесь все вдоль и поперек".

Движимая неясным предчувствием, Арина достала из кармана телефон, желая взглянуть на часы и вызвать машину. Экран полоснул глаза резким, мертвенно-белым светом, выхватив из темноты бледные пальцы.

Полночь. Три минуты первого.

Арина нахмурилась. Она прекрасно помнила, что вышла из мастерской около одиннадцати, по парковой дорожке она шла от силы минут десять. По всем расчетам выходило никак не больше без пятнадцати двенадцать. Откуда же взялся этот лишний час?

"Сбой, наверное. Телефон после жары или от сырости глючит".

Индикатор сети не показывал ни одной палочки. Пустая, мертвая полоса. Арина сделала шаг в сторону, поднимая аппарат выше, но шкала оставалась пустой. А потом экран судорожно моргнул и окончательно погас, не отзываясь на нажатие кнопки включения.

— Прекрасно. — голос прозвучал слишком тихо в глухой стене деревьев. — Именно этого мне и не хватало для полного счастья.

Спрятав мертвый кусок пластика обратно в карман, огляделась. Тропинка вильнула влево, огибая глухую куртину орешника, и вывела на небольшую поляну. Здесь она никогда не ходила раньше. Знакомые ориентиры пропали, а границы дорожки растворились где-то в непроглядной черноте.

Интуитивно выбрав направление вправо, где по всем законам логики и должна быть восточная окраина парка, Арина сделала несколько шагов, проваливаясь носками кроссовок в мягкую сырость.

И в этот момент уловила его.

То была не сорвавшаяся с ветки капля, случайный порыв ветра. И совсем уж не суетливый бег мелкого зверька. Это был чужой, настороженный шорох. Тяжёлый, вязкий, со смещением веса. Так шуршит ткань куртки, когда человек старается очень плавно переступить с ноги на ногу, контролируя каждый миллиметр своего движения, чтобы не выдать себя раньше времени.

Арина мгновенно замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Ее тело, привыкшее к молниеносной реакции на малейшее движение соперника на дорожке, сжалось в тугую пружину. Правая рука сама собой скользнула к ремню чехла, пальцы инстинктивно впились в плотную синтетику.

Шорох повторился. Уже ближе и левее, там, где сплошной стеной стояли разросшиеся кусты сирени.

Из непроглядной тьмы угрожающими тенями, вынырнули три силуэта. Первый — высокий, сутулый и сгорбленный под капюшоном, в глухой тёмной куртке. Второй был пониже ростом, но плотно сбитый и коренастый. Кожаная кепка, сдвинутая на самый затылок, обнажала тяжелый лоб. А третий совсем молодой, почти мальчишка в яркой спортивной ветровке. Капюшон был натянут так низко, что лицо невозможно было разглядеть. Из-под капюшона как-то нелепо смотрелись белые провода наушников.

Они наглухо перекрыли узкую тропу. Стояли молча, уверенные в своём превосходстве.

— Девушка. — подал, наконец, голос высокий.

Звук резанул слух. Хриплый, простуженный, с ленивой, омерзительной уверенностью человека, привыкшего разговаривать с миром только с позиции силы.

Арина молчала. Но ее взгляд профессионально цеплялся за детали, оценивая диспозицию.

Дистанция до первого метров семь, не больше. До второго и третьего около восьми, не более. Дорожка узкая, с двух сторон непроходимые заросли. Обойти по кустам нереально. Развернуться и попытаться убежать? Тоже вряд ли. В два счета догонят. Она, конечно, вынослива, но не после девяти часов на ногах, трёх изнурительных боёв и с двумя тяжелыми сумками на плечах.

— Сумку отдай. — продолжил высокий, делая неторопливый шаг вперед. — И телефон. И чехол вон тот, на плече. Что там у тебя, инструмент поди какой музыкальный?

"Они видели чехол. — у Алины все внутри похолодело. — Наверняка поджидали в засаде, прятались в кустах и смотрели. А может быть, вели от самого входа в парк".

— Ты что, глухая что ль, консерваторка?

— Слушайте. — заговорила ровно, подавляя дрожь в голосе. — У меня в сумке только форма, кроссовки и две шпаги для фехтования. Ничего ценного для вас там нет. Телефон вот он, заберите, но он полностью разряжен. И деньги… вот.

Арина медленно, стараясь не совершать резких движений, опустила руку в карман куртки. Хладнокровие ей давалось с трудом. Сердце гулко билось где-то в горле, отсчитывая секунды. Она прекрасно понимала, что любая лишняя суета будут истолкованы как попытка сопротивления. Пальцы нащупали мягкую кожу кошелька. На секунду задержав его в ладони, она разжала пальцы и бросила его на сырую землю, к ногам стоявшего впереди громиле.

Кошелек глухо шлепнулся во влажную грязь и тяжело перевернулся на бок.

— Возьмите и идите своей дорогой. — сказала как можно ровнее. — Мне не нужны проблемы. Да и вам тоже.

Но высокий даже глаз не опустил на упавший кошелек.

Арина заметила это мгновенно. Его взгляд оставался прикованным к чехлу, висевшему у нее на плече. Он смотрел на него с пугающей сосредоточенностью, будто мысленно уже потрошил его содержимое и взвешивал в руке будущую добычу. В его взгляде не было ни праздного любопытства, ни тени сомнения. Только голый, хищный интерес.

— Сумку. И чехол. — повторил он.

Каждое слово падало на землю тяжело и чеканно, как удар топора. Голос звучал с ледяной уверенностью человека, не допускающего даде мысли о возможности торга.

— Не тупи, деваха. Мы не грабим. — противно ухмыльнулся он, обнажая в темноте желтоватые зубы. — Мы просто подбираем то, что плохо лежит. Так что отдай по-хорошему и катись на все четыре стороны.

"Все ясно, кошелек их мало интересовал с самого начала. Им нужна имено рапира".

— И долго мы тут будем топтаться?

Арина до побеления костяшек на пальцах, вцепилась в ремень, перекинутый через плечо.

— В чехле — рапира. — отчетливо, с металлом в голосе, которого не было еще секунду назад, произнесла она. — Старинная. Коллекционная и безумно дорогая. Я её только что забрала из реставрационной мастерской.

— Как раз то, что доктор прописал!

— Если вы её возьмете, то станете владельцами вещи, за которую вам мгновенно оторвут руки в первом же подпольном ломбарде. — она говорила обманчиво ровно, изо всех сил удерживая поднимающуюся волну липкого страха.

Несколько секунд над темной дорожкой висела зловещая тишина.

Высокий молча буравил ее тяжелым взглядом, затем медленно оскалился.

— Ну вот и прекрасно. — протянул он с мерзкой издевкой. — Значит, вечер перестает быть томным. Есть чем поживиться.

Он сделал резкий, хищный шаг вперед.

Последняя граница личного пространства рухнула в один миг. От мужчины густо разило прелой одеждой, дешевым табаком и тяжелым запахом металла. Он вскинул руку и в слабом, мертвенном свете далекого фонаря вспыхнуло лезвие.

Нож был с коротким лезвием и глубоким, выщербленным краем.

Арина лишь на секунду перевела взгляд с металла на его лицо и в тот же миг периферическим зрением уловила движение справа. Второй, тот, который коренастый, синхронно качнулся в сторону. Внешне это выглядело небрежно, но Арина раскусила этот маневр. Он отрезал ей единственный путь к отступлению, а в его руке материализулась увесистая бита, по всей длине обмотанная серым строительным скотчем.

Третий остался чуть позади.

Парень в яркой ветровке почти не двигался, но его руки, глубоко засунутые в карманы, выдавали человека на грани срыва. Пальцы под тканью судорожно сжимались и разжимались, лечи нервно подрагивали.

И от этого зрелища Арина ощутила к нему даже большую угрозу, чем к двум остальным. Если высокий был уверен в собственной силе, а коренастый расчетлив в своих действиях, то пацан же явно не контролировал ни себя, ни ту грань, за которой начинается необратимое.

Арина отступила на полшага назад. Ей требовалось пространство для маневра. Всего метр, ну, максимум полтора, что бы могла сбросить сумку, расстегнуть тугой чехол и извлечь клинок.

— Хорошо. — придала своему голосу дрожащие полутона покорности и испуга. — Только не бейте, я отдам.

Высокий прищурился, оценивая ее слова, словно взвешивая на невидимых весах искренность. Лезвие ножа в его руке чуть качнулось вниз.

Арина повела плечом, спортивная сумка соскользнула с куртки и глухо шлепнулась в сырую грязь у ног. Троица не шелохнулась. Все застыли в предвкушении легкой добычи.

"Отлично". — правая рука плавно скользнула к ремню чехла.

Пальцы нашарили карабин, намеренно возясь дольше обычного, неуклюже дергая застежку и изображая паническую растерянность. Наконец металлический фиксатор поддался с еле слышным щелчком. Чехол освободился.

— Вот. — перехватила чехол в руку, маскируя лихорадочный стук сердца в груди. — Здесь рапира. Забирайте. Только сами, подойдите и возьмите.

Мужчина замер, несколько секунд глядя на нее с недоверием, граничащим с детским восторгом. Затем его толстые губы растянулись в широкой усмешке триумфатора.

— Вот так бы сразу. — он подался вперед, делая широкий шаг и протягивая руку.

"Еще чуть-чуть. — Арина ожидала. — Ближе. Ну же, еще шаг".

Когда он оказался на нужной дистанции, резким движением развернула чехол и рванула молнию.

Бегунок взвизгнул с сухим треском.

Действие оказалось настолько быстрым, что высокий успел лишь инстинктивно дернуть плечом назад.

Тяжелая, настоящая сталь вырвалась из темноты.

Рапира сама легла в ладонь. Пальцы с точностью до миллиметра сомкнулись на рукояти-пистолете, пойиав идеальный баланс. Ни грамма лишней тяжести, клинок ощущался прямым продолжением собственной руки.

И в этот миг изменилось все. Сутулость исчезла, плечи расправились, дыхание стало стабильным. Левая нога бесшумно скользнула вперед, правая ушла в опору, корпус принял идеальную стойку. Рука выбросила вперед тонкое, зловеще мерцающее жало рапиры, нацелив его в центр лица остолбеневшего громилы.

Еще секунду назад перед ними была затравленная и дрожащая девчонка, а теперь перед ними стояла профессиональная фехтовальщица.

— Какого… — ошеломленно выдохнул он.

На лице за секунду сменилась целая буря эмоций. Тупое недоумение перешло в ядовитое раздражение, а затем в злобу. И лишь на долю секунды, где-то глубоко на дне расширившихся зрачков, мелькнул первобытный, липкий страх.

Но он тут же попытался задавить его напускной бравадой.

— Ты совсем больная? — процедил злобно, перехватывая нож поудобнее. — Думаешь, эта зубочистка тебя защитит?

— Это не зубочистка. — голос прозвучал тихо, но в нем звенела ледяная сталь. — Это рапира.

Тонкий клинок едва заметно дрогнул, поймав блеклый свет фонаря.

Несколько мгновений стояла тишина. Затем высокий зло и нервно хохотнул. Скорее всего, пытаясь убедить в первую очередь самого себя, что происходящее лишь глупая шутка.

— Рапира… — скривился он. — Ну надо же.

И он снова сорвался с места. На этот раз без всяких уговоров. Нож взметнулся вверх, рассекая воздух тусклым росчерком, рука ушла назад для сокрушительного удара.

Арина даже не моргнула. Она не смотрела на э лезвие ножа. Этот фокус для дилетантов она давно переросла. Ее взгляд был прикован к его плечу, к суставу локтя и центру тяжести корпуса.

Дистанция сокращалась катастрофически быстро: четыре метра... три с половиной... три...

И с каждым шагом вперед этот человек приближался не к своей легкой добыче, а прямо на острие готового пронзить его клинка.

Арина ждать не стала. Сознание только просчитывало траекторию, а тело уже опередило его, среагировав на уровне рефлексов. Левая нога скользнула вперед, корпус остался идеально прямым, а рука выбросила клинок в выверенном движении. Точно в бедро наступающего.

Удар вышел хирургически точным, почти скользящим. Острие распороло плотную ткань джинсов и оставило на коже длинный, мгновенно наливающийся алым разрез.

Высокий ошеломленно взвыл, захлебнувшись собственной болью. Нож брякнул о сырую землю, а сам он, потеряв координацию, качнулся назад и с треском влетел спиной в заросли сирени. Ветки заломились, хлестнув его по плечам, но он даже не заметил удара.

— Ты… сука, что ты наделала?! — взревел коренастый, переводя взгляд с корчившегося товарища на Арину.

Вся его показная наглость испарилась, сменившись слепой яростью и растерянностью. Он яростно вскинул обмотанную скотчем биту и бросился на нее, рассчитывая раздавить массой.

Арина не стала принимать этот удар на клинок. Текучим движением она отступила на полшага в сторону, пропуская атаку мимо. Тяжелая бита со свистом рассекла воздух там, где еще секунду назад находилась ее голова. По инерции подавшись корпусом вперед, коренастый на мгновение потерял равновесие и полностью открылся.

Острие рапиры молнией скользнуло по его предплечью, легко распоров ветровку и расчертив кожу ровной алой полосой. Коренастый судорожно дернул рукой, разжал пальцы и тяжелая бита брякнулась на дорожку. Он отшатнулся, прижимая окровавленную руку к груди и с суеверным ужасом глядя на расплывающееся на рукаве пятно.

А третий, что всё это время жался в тени, стоял бледный как полотно. Он явно потерял связь с реальностью. На секунду их глаза встретились.

И в этот миг Арина заметила в его взгляде нечто странное. Не просто животный страх, это было… узнавание. Словно он видел ее раньше. Возможно, на тех же соревнованиях и только сейчас, глядя на то, как хладнокровно она разделалась с двумя амбалами, до конца осознал, кого именно они пытались ограбить.

— Валим! — сорванным, паническим голосом прохрипел высокий, силясь выпутаться из кустарника. — Уходим, Диман! Она нас сейчас здесь к чертям уроет!

Он с трудом выпрямился, судорожно зажимая кровоточащую ногу, свирепо зыркнул на подельника.

Диман, естественно спорить не стал. Подхватив под руку скулящего подельника, он рывком вздернул его на ноги. Оба поспешно зашагали прочь, от их недавней наглости не осталось и следа. Прихрамывая и часто оглядываясь через плечо, они ломились сквозь темный кустарник, не обращая внимания на ветки, хлеставшие по лицам. Постепенно шум их бегства затих в сырой ночной тишине.

Третий замешкался еще на секунду. Он бросил на Арину странный взгляд, полный все того же липкого страха и… пугающего узнавания, после чего резко развернулся и бросился догонять подельников.

Арина осталась совершенно одна.

Несколько мгновений она неподвижно стояла на темной дорожке, судорожно сжимая в руке рукоять. Адреналин бушевал в венах бешеным коктейлем, а пальцы вросли в металл гарды мертвой хваткой. Вокруг стояла тишина, лишь где-то впереди глухо и надсадно хрипел раненый, да затихали вдали торопливые шаги.

Когда звуки окончательно стихли, Арина наконец позволила себе опустить клинок.

Взгляд упал на сталь и... внутри всё оборвалось.

На лезвие была кровь. В блеклом ночном свете она казалась темной, вязкой, почти черной. Несколько густых капель медленно сползали к самой гарде, оставляя на холодном металле тонкие дорожки.

Арина вопреки собственной воле, смотрела на эти следы, не в силах оторвать глаз.

Она ранила людей.

Она только что рассекла живую человеческую плоть.

И плоть эта оказалась горячей. Кровь подлинной, а крик реальным.

Руки затряслись крупной, неуправляемой дрожью. Сначала едва заметно, а затем все сильнее и сильнее, отнимая последние силы. Попытка сделать глубокий вдох захлебнулась. Воздух застрял в сдавленном горле комом. Перед внутренним взором возник искаженный болью оскал высокого, вспоротая ткань, брызнувшая кровь...

Желудок спазматически сжало.

Арина рухнула на колени, уперлась свободной рукой в холодную землю. Ее вырвало. Вырвало надрывно и судорожно, выплескивая наружу весь скопившийся за секунду ужас. Она не сразу смогла подняться, затем кое-как вытерла рот тыльной стороной ладони.

Встать удалось только со второго раза. Ноги дрожали, грозя подломиться в любую секунду. Она зажмурила глаза и заставила себя сделать медленный вдох. Задержка. Потом выдох.

— Это был бой. — хрипло и непривычно прозвучал ее голос в ночной тишине.

Арина сглотнула вязкую слюну, провела ладонью по мокрому от холодного пота лбу.

— Настоящий бой.

Произносить это было страшно до тошноты, но она заставила себя договорить.

— Ты выжила и это главное. Ты сделала то, что должна была.

Но это откровение не смывало кровь с металла и не превращало случившееся в учебную тренировку. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что произошло на самом деле. Но так же понимала, дрогни она, цена ошибки оказалась бы несоизмеримо выше. А в ту секунду у нее не было возможности выбирать между изящными манерами и правильным исходом. На кону стояла жизнь. Ее жизнь.

Пульс все еще бился слишком громко, но разум обретал былую ясность. Она снова была способна двигаться.

Стараясь не совершать лишних движений, присела на корточки. Прямо под ногами на влажной земле валялись широкие кленовые листья. Арина собрала их и принялась методично, бережно и сосредоточенно протирать сталь.

Закончив, она аккуратно уложила рапиру обратно в чехол и застегнула молнию. Подняла с земли спортивную сумку, перебросила ремень через плечо и только сейчас вспомнила о брошенном кошельке. Он все еще лежал в грязи там, куда она швырнула. Арина подняла его, тщательно стряхнула комья земли и спрятала во внутренний карман куртки.

Казалось бы ночной инцидент исчерпан, опасность была позади.

Но, прежде чем сделать шаг в сторону выхода, Арина вновь бросила тревожный взгляд в темноту, куда скрылась троица. Перед глазами как наваждение стоял парень в яркой ветровке, его испуганный, затравленный взгляд...

"Они вернутся рано или поздно. — нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. — Если я пойду прежней дорогой, они меня найдут. Нужно убираться отсюда. Срочно выбираться к людям".

Она перехватила ремень сумки поудобнее, поправила чехол на плече и решительно двинулась вперед.

Дорожка под ногами стремительно истончалась, превращясь постепенно в едва приметную тропинку, заросшую по краям диким бурьяном. Она долго петляла между вековыми стволами, ныряла в сырую прохладу неглубокого заросшего оврага и, наконец, неожиданно вывела ее на укутанную призрачным туманом поляну.

Арина остановилась на самом краю.

Поляна была идеально круглой, словно кто-то вырезал ее в массиве леса циркулем. Трава была короткой, ровной, как на газоне. Арина удивилась еще, как это в старом, запущенном парке, где никто не косил траву уже лет двадцать, и идеальная лужайка. В центре поляны стоял идол.

Это было трухлявое уже изваяние, вырезанное из цельного ствола дерева. Оно покосилось, почернело от времени, а его вершина превратилась в бесформенный, изъеденный жуками обрубок. Но в нижней части, на уровне человеческой груди, ещё угадывался вырезанный лик. Грубый, примитивный, но еще узнаваемый. Две точки глаз, линия рта, усы. Перун.

Лик громовержца смотрел на нее из темноты. Вокруг идола, по всей поляне, лежали камни. Да не просто камни, а сложенные в круг, обугленные и покрытые мхом.

На ближайшем камне, вросшем в землю у края поляны, Арина заметила табличку. Металлическую, тоже уже потемневшую от времени, но читаемую. Она подошла ближе, присела и провела пальцами по шершавой поверхности, стирая мох и грязь.

"Памятник археологии. Святилище IX–X веков. Охраняется государством". — Арина замерла.

Она знала эти слова, видела их раньше на старых краеведческих картах, в тонкой брошюре о языческих святилищах Подмосковья, которую листала в реставраторской мастерской Демьяна. Там был список сохранившихся капищ. И одно из них — "урочище в старом парке на восточной окраине" видела собственными глазами. Но тогда, в мастерской, за чаем с печеньками, это было просто строчкой в списке.

А сейчас она стояла в центре этой истории.

— Я же здесь сотню раз ходила. — сказала она вслух. — Как я не замечала? Как не видела?

Арина медленно выпрямилась, подошла ближе к идолу. Вблизи он оказался выше, чем казался, метра три, никак не меньше. Арина протянула руку и коснулась пальцами холодной, шершавой поверхности.

И в тот же момент воздух на поляне как бы загустел.

Ветер стих. Дождь разом прекратился, словно кто-то закрыл небесный кран. Тишина стала абсолютной, звенящей. Арина ясно слышала собственное сердце.

За спиной хрустнула ветка.

Арина обернулась мгновенно, уже с рапирой в руке (на даже не помнила, как успела расстегнуть чехол).

На краю поляны стояли четверо. Высокий, с перевязанной уже рукой. Злой и бледный, но крепко стоящий на ногах. Коренастый с рассечённым предплечьем, замотанным в какую-то грязную тряпку. Молодой, все такой же белый и трясущийся. И четвёртый. Тот самый мужчина, который курил у урны у входа в парк. Крупного телосложения с монтировкой в руке.

Теперь до Арины дошло, что он ждал, что он был с ними заодно и все это время шел следом от самой аллеи. А она даже не заметила.

— Вот она. — сказал высокий и голос сорвался на хрип. — Говорил же, за идолом пошла. Умная, да?

Они на нее не бросились, помня недавние события. Они шли медленно, рассыпаясь в цепь, обходя поляну с двух сторон.

Арина отступила назад, к идолу. Больше было просто некуда. Поляна совершенно открытая, а единственное укрытие как раз старое изваяние в центре.

— Слушайте. — голос к собственному удивлению даже не дрогнул. — Мы можем договориться. Обещаю, я никому не скажу. Ни ментам, никому. Просто уходите.

— Поздно. — сказал высокий. — Ты нас порезала. Мы теперь не уйдем, пока не закончим. Не по понятиям как-то...

Крупный с монтировкой шагнул вперед и Арина поняла, что это конец. Рапира хороша против одного, максимум против двух. Против четырех, да на открытой местности — чистое самоубийство.

Она отступила еще на шаг и прижалась спиной к идолу. Дерево было холодным, шершавым, а через тонкую ткань куртки Арина чувствовала, как от него исходит странное едва уловимое гудение.

— За идолом ее не достанем. — сказал коренастый. — Обходим.

Крупный замахнулся монтировкой и...

И в этот момент небо разорвалось.

Не гром и не молния в обычном смысле. Фиолетовая вспышка разлилась по небу от края до края, подобно чернилам, распускающимся в воде. Арина успела увидеть, как лица грабителей исказились, как их тени вытянулись, как монтировка в руке застыла в воздухе.

А потом молния ударила.

И ударила не в землю. И не в дерево рядом. Ударила прямо в вершину идола, в тот самый обрубок, который когда-то был головой Перуна. Ударная волна прошла сквозь тело Арины, выбивая воздух из лёгких, на долю секунды останавливая сердце. Рапира в руке раскалилась, но Арина не отпустила ее, рефлекторно сжав пальцы.

Уши заложило, из носа потекла тонкая струйка крови (Арина почувствовала ее соленый, металлический вкус на губах). Ноги подкосились и она осела на траву, привалившись спиной к идолу.

Мир вокруг начал расыпаться. Деревья, поляна, грабители, идол — все потеряло четкость, пошло рябью и сквозь трещины хлынул ослепительный фиолетовый свет.

Арина почувствовала, как ее подхватывает безжалостный вихрь и тянет куда-то и вверх, и в сторону, и вглубь, во все стороны одновременно.

Последняя мысль, которая успела возникнуть в сознании перед тем, как тьма все поглотила, была странной и абсурдной.

"Я так и не узнала, каково это драться по-настоящему". — рука, сжимавшая рапиру, не разжалась.

Чехол, лежавший на плече, никуда не делся, сумка осталась на земле, но Арина этого уже не видела.

Фиолетовая вспышка разорвала небо, ударила в вершину идола и реальность рассыпалась на искры, унося Арину в пустоту.

Глава 3. Сквозь грань времен

Пустота была вязкой и удушливой, похожей на застывающую смолу. Арина тонула в ней, лишенная возможности вдохнуть или хотя бы выкрикнуть собственный немой ужас.

Тело исчезло, растворилось, оставив лишь нагое сознание, запертое в этой липкой темноте. Не существовало ни верха, ни низа, ни сторон света, ни привычных ориентиров. Только чистое "я" и бесконечный космос вокруг. Она отчаянно пыталась приказать невидимой руке двинуть пальцем и... не находила руки. Пыталась распахнуть веки и не чувствовала глаз. Осталась только чистая мысль, одинокая точка в абсолютном ничто.

Время потеряло всякий смысл. Прошла ли доля секунды или час, измерить было невозможно. Мысли были рваными, будто изрезанные чьей-то невидимой рукой. Перед мысленным взором ярко-красные цифры на электронном табло сменились напряженным лицом Соколовой, слышен был гул возбужденных трибун, далее мелькнула мастерская Демьяна с запахом оружейного масла и он с тряпкой в руке… И вдруг в ослепительно-фиолетовой вспышке вощник Лик Перуна. И снова глухая тишина.

"Я умерла?" — мысль прозвучала на удивление спокойно и отрешенно.

Страха, как ни странно, не было. Только усталость.

"Может быть так и должно быть. Может, та странная молния оказалась последним, что запечатлела моя сетчатка, а всё остальное теперь уже не имеет значения".

Пустота не отпускала, держала в своих невидимых тисках, как хищник держит добычу, не убивая сразу, но и не позволяя выскользнуть. А затем эта густая смола шевельнулась. Тяжело и лениво, словно просыпаясь от многовекового сна. Вязкая масса закружилась воронками и Арина ощутила, как ее куда-то тянет. Не вверх и не вниз, одновременно во все стороны, едва не разрывая на части.

Потом рывок.

Казалось невидимый скульптор собирал ее заново по кусочкам. И первой вернулась боль одним сокрушительным ударом.

Арина судорожно вдохнула и тут же согнулась в приступе надрывного кашля. Кислород ворвался в легкие, возвращая к жизни. И вместе с ним в сознание ворвался запах.

Совершенно незнакомый. То был не запах городского асфальта, не парковой пыли и не выхлопных газов, а густой, первозданный аромат мощной хвои, прелой вековой листвы, влажной земли и... дыма. Самого настоящего, древесного, горьковатого дыма костра.

Арина медленно разлепила тяжелые веки.

И первое, что увидела перед ее глазами изумрудно-зеленый мох. Влажный, пружинящий под пальцами сплошной ковер, устилал землю везде, насколько охватывал пространство взгляд.

Она лежала лицом вниз на этом лесном ковре, а в правой вытянутой в сторону руке до побеления в пальцах сжимала рапиру.

Арина с трудом приподняла голову. И замерла.

Вокруг простирался не парк. Это был дремучий, первозданный лес, не знающий ни острой стали топора, ни визга бензопилы, ни единого следа человеческого вмешательства в виде куч мусора из пластика, стекла и бумаги.

Массивные стволы вековых деревьев в два, а то и три обхвата уходили своими вершинами куда-то в недосягаемую вышину. Их кроны смыкались сплошным тяжелым куполом, сквозь который просачивался рассеянный свет, не согревающий землю. Между стволами непроходимой стеной громодился дикий подлесок, под ногами лежал вековой валежник.

Ни следа асфальта, ни проблеска фонарей, ни единого намека на человеческое жилье.

Осторожно проведя тыльной стороной ладони по лицу, нашла у ноздрей сухую, стянувшую кожу корку. Кровь. Она уже запеклась и полностью остановилась.

Затем ее взгляд упал на правую руку. На рапиру.

Клинок был не просто чист, он сиял словно его только что извлекли из полировочной машины в мастерской Демьяна. Холодный металл отражал тусклый свет с пугающей четкостью. Алиса отчетливо помнила как собирала прелые листья, как тщательно вытирала лезвие, убирая его в чехол… Но сейчас рапира выглядела так, будто ее никогда не обагряла чужая кровь.

Она попыталась разжать сведенные пальцы, но сделать это удалось с трудом. Проверила карманы. Смартфон обнаружила в правом кармане куртки. Вдавила кнопку включения, но экран остался черным. В левом кармане нашелся кошелек, во внутреннем ключи от квартиры. А вот спортивной сумки не было.

Алиса обернулась, шаря вокруг глазами, словно объемистая сумка могла затеряться где-то в папоротнике или под ветками. Пусто. Ни сумки, ни кроссовок, ни запасной формы, ни тех двух спортивных шпаг. Все осталось там, в ночном парке, в какой-то другой жизни. С ней были только старинная рапира, пустой чехол, мертвый телефон, ключи, кошелек и та одежда, в которой она и приняла бой.

Оперевшись обеими руками на рукоять рапиры, с трудом поднялась на ноги. Мышцы протестующе заныли.

Сделав один шаг, второй, Арина заставила себя идти вперед. Наугад, без малейшего понимания направления, чтобы разогнать застывшую кровь и не позволить оцепенению сломить волю.

Казалось лес не имел ни конца, ни края. Арина продиралась сквозь заросли, механически отводя колючие ветки, переступая через гниющие колодины и обходя непроходимые завалы. Время от времени она срывалась на хриплый, надрывный крик.

— Эй! Кто-нибудь?! Есть здесь кто живой?!

Но звук тонул в плотной хвойной чаще, не возвращаясь даже эхом.

"Мох растет на северных сторонах. — отчаянно попыталась вспомнить школьные знания по ориентированию. — Солнце укажет восток".

Но когда вгляделась в стволы, вся теория рассыпалась в прах. Густой мох с одинаковым успехом покрывал деревья со всех четырех сторон света. А солнца не существовало в природе. Только пепельно-серый, рассеянный свет и пробивался сквозь непробиваемый полог крон.

Силы иссякли быстрее, чем хотелось. Арина прислонилась спиной к шершавому стволу гигантского дерева, медленно сползла вниз и уселась прямо на влажный мох.

— Я не в парке. — тихо выдавила, вздыхая. — Это не городской массив и… вообще это не мой мир.

Древний лес молчал, стоял чуждый, абсолютно равнодушный к ее существованию. Он не собирался ее ни пугать, ни утешать. Лес просто был.

— Меня перенесло сюда. — заговорила она уже увереннее, чеканя каждое слово. — Через тот проклятый идол, через вспышку молнии. И я понятия не имею, где нахожусь.

Паники не было. Животный, леденящий холод затаился где-то в глубине души.

— Так. — в голосе прорезалась сталь. — Сделаем ревизию. В активе старинная рапира, пустой чехол, мертвый кусок стекла вместо телефона, абсолютно бесполезные ключи от квартиры и кошелек с бумажными купюрами, которые в этой глуши не стоят и ломаного гроша. В пассиве ни капли воды, ни крошки еды, отсутствие теплой одежды и нулевое понимание того, где я нахожусь.

Она помолчала недолго и решительно кивнула сама себе.

— План действий предельно прост. Пункт первый — найти воду. Пункт второй — найти следы человека. Пункт третий — продержаться до выполнения первых двух пунктов и не сгинуть в этом аду.

Арина резко поднялась, отряхнула ладонями пыль и листву с куртки, плотнее перехватила рукоять рапиры.

— Больше никаких блужданий наугад. Теперь есть цель, искать влагу. Любой ручей, речной исток, подойдет все. Вода это жизнь, а где вода, там и люди.

Сумерки в этом мире не имели привычных границ. Еще секунду назад кроны тонули в сером, размытом мареве, а через мгновение навалилась плотная полутьма, превратившаяся в непроглядную черноту.

Арина с холодным трепетом осознала, что продолжать движение вслепую — чистое безумие. Продираться через бурелом в полной темноте означало либо сломать себе шею, либо угодить в лапы кому-то, кто чувствует себя хозяином этого мрака. Придется ночевать здесь.

Она замерла, вслушиваясь в ночные шорохи. Потом сместилась в сторону, интуитивно выбирая более сухое место. Шагов через сто нога наткнулась на непреодолимую преграду. Исполинское дерево, вырванное с корнем бурей, огромный ствол кторого рухнул на склон. Его чудовищное корневище из переплетенного кома земли, камней и мертвой древесины возвышалось отвесной стеной. С подветренной стороны этого земляного монстра образовалась естественная ниша.

Пространство оказалось крошечным. Лечь в полный рост не получилось бы, но можно было устроиться сидя, плотно прижавшись спиной к деревянному массиву корней и вытянув затекшие ноги. Это был крошечный пятачок безопасности посреди враждебного мира.

Она натаскала в нишу охапки лапника, устлала им холодную землю. Устроившись на нем, Алиса плотно прижалась спиной к деревянному щиту корней. Рапиру она положила рядом, чтобы в любую секунду пальцы сами сомкнулись на ультимативной стали.

Голод заявлял о себе тяжелым, сосущим спазмом в желудке. Он давал о себе знать еще днем, а к ночи превратился в изнуряющее жжение. Шутка ли, сутки без крошки во рту. Последний раз она перехватила еще в раздевалке какой-то бутерброд, сразу после финала. Вода оставалась призрачной надеждой на завтрашний день, а еда и вовсе казалась несбыточной роскошью.

Но холод оказался куда безжалостнее голода. Майская ночь в этом диком лесу рядом не стояла с мягким весенним теплом ночного мегаполиса, где каменные стены, раскаленный за день асфальт и тысячи машин отдают накопленное тепло. Здесь температура падала стремительно, вымораживая до костей. Тонкий синтетический костюм и легкая куртка не могли защитить от ледяного дыхания ночи. Алиса инстинктивно подтянула колени к груди, крепко обхватила их руками, сжимаясь в плотный, недоступный для холода комок.

Страх тоже стал другим. В привычной жизни пугал конкретный противник, к примеру, уличные хулиганы с ножами. Здесь страх носил иной характер. Он был глубинным, вплетенным в сам воздух.

Где-то далеко прозвучал протяжный, леденящий душу вой. В густом подлеске время от времени раздавался хруст веток, тихий шорох переступающих лап, невидимое движение тяжелых тел. Поблизости явно кто-то бродил.

Сон не шел. Или это было нечто более тревожное, чем простая бессонница. Арина не спала, изредка проваливалась в полудрему, пропитанную животной настороженностью. Любой лесной шорох или треск сухого сучка под невидимой лапой мгновенно выдергивали ее из этого морока, заставляя пальцы судорожно сжимать холодную сталь рукояти.

Где-то далеко вновь прокатилось глухое, протяжное и оттого до смерти жуткое уханье.

"Не думай об этом. Не позволяй себе касаться мыслями того, что рыщет снаружи, во тьме. — приказала себе, с силой закусив губу. — Ты жива, дышишь, а твоей руке рапира".

Арина вспоминала свою крошечную съемную убогую комнатку с продавленным до скрипа диваном и тоскливым видом на кирпичную стену соседнего дома. Вспомнила старую мастерскую Демьяна с ее густым, въевшимся в стены духом оружейного масла, выделанной кожи и металлической стружки, его едкие шутки, в которых за напускным ворчанием всегда пряталась отцовская забота. Вспоминала тяжелый диск медали на шелковой ленте. Трофей, который она после награждения так и не удосужилась надеть, бросив на дно спортивной сумки. Все это осталось там, в другой далекой жизни.

Перед внутренним взором внезапно всплыло перекошенное злостью лицо Соколовой. И ее процеженные сквозь зубы слова: "Хороший перевод, Маркова". Шумный спортивный зал, слепящая белизна софитов, оглушительный гул трибун. То, что еще вчера казалось смыслом жизни теперь отступило.

"Если я выживу, — мысленно пообещала себе Арина, чувствуя, как по щеке скользит горячая соленая капля. — если я выберусь из этого кошмара, я больше никогда, слышишь, никогда не стану жаловаться на скуку. Ни на рутину, ни на усталость, ни на пустяки и буду благодарна за каждую прожитую минуту".

Сон сморил ее лишь под утро. На час, может, на полтора. Проснулась оттого, что холод пронизал тело до самых костей.

Развести костер ей было нечем. Ни спичек, ни зажигалки у нее отродясь не водилось. А спортивная рапира, при всей своей безупречной боевой надежности, здесь ничем помочь не могла. То было оружие для фехтовальной дорожки, а не кресало для выживания в первобытной глуши.

Арина яростно растерела ладони, попрыгала на месте, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Тело затекло, ребра при каждом вздохе напоминали о себе ноющей болью, но она была жива.

Рассвет принес не солнце, а только тяжелую, сырую муть. Лес утонул в густом, непроницаемом молоке тумана. Арина выбралась из своего укрытия, запахнула куртку плотнее и привычным, доведенным до автоматизма движением убедилась, что рапира на месте. Доверившись тому самому инстинкту, что вел ее сквозь ночной кошмар, она двинулась в чащу дальше.

Спасительную воду нашла примерно через час. Это был даже не ручей в привычном, а тонкая журчащая струйка, змейкой пробивавшаяся сквозь россыпь влажных камней. Вода оказалась кристально чистой и ледяной до ломоты в зубах. Арина опустилась на колени и долго пила, зачерпывая влагу сложенными ладонями, не в силах оторваться. Затем тщательно умылась, смывая усталость и ночную копоть.

И тут силы, до этого мобилизованные адреналином, неожиданно оставили ее. Она опустилась на серый замшелый валун и беззвучно, сжав зубы, чтобы не сорваться на крик, позволила слезам прорваться наружу.

Но этот минутный срыв прошел быстро. Вытерев лицо тыльной стороной ладони, Арина поднялась, выпрямила спину и пошла дальше.

К полудню молочная пелена тумана рассеялась. Лес заметно посветлел, деревья поредели, уступая место просторным прогалинам и залитым светом полянам. Шаг Арины стал увереннее. Мышцы вспомнили привычный спортивный ритм. И на мгновение она почти уверовала, что самое страшное позади.

И тогда, вскинув голову, замерла.

Сквозь густые ветви вековых деревьев, далеко впереди, над верхушками крон поднималась тонкая струйка серого дыма.

Дым мог означать только присутствие человека. А люди в этом непонятном и, возможно, враждебном мире могли оказаться как спасением, так и смертельной ловушкой.

Пальцы сами собой до боли сжали холодную рукоять рапиры. Сделав глубокий вдох, Арина уверенно шагнула навстречу этому дыму.

Глава 4. Встреча в чаще

Арина шла на едва уловимый запах дыма еще долгих два часа, а лесной океан все никак не кончался. Она уже не считала шаги. Ноги двигались сами по себе, подчиняясь суровому автопилоту длинной дистанции. Левое колено при каждом движении пронзала острая боль. Грудная клетка на каждом вдохе отзывалась изнуряющим нытьем в ребрах.

Чащоба стала редеть. Местами ели отступали, уступая место горделивым соснам, чьи золотистые стволы уходили высоко в небо.

Под ногами вместо упругого мха зашуршала сухая, рассыпчатая хвоя. Каждый шаг теперь отзывался глухим шуршанием, а воздух вокруг наполнился уже другими ароматами. Исчезли тяжелые запахи прелой листвы и застоявшейся воды, им на смену пришел густой, целебный дух сосновой смолы и раскаленной на солнце коры.

Дым Арина чуяла постоянно. Он не исчезал. Он то слабел, то усиливался, но всегда был где-то впереди, всегда тянул за собой, как нить, за которую она держалась, потому что больше держаться было не за что. Иногда ей казалось, что она теряет его. Ветер менялся и запах пропадал. Тогда она останавливалась, поднимала голову и принюхивалась, как зверь, пока снова не находила.

Неожиданно ручей, за которым она шла, кончился. Просто исчез. Тонкая струйка воды ушла под землю, а дальше русло было сухим, выложенным гладкими камнями, между которыми не осталось ни капли. Арина постояла над ним минуту, потом подняла голову, вдохнула дым и пошла дальше.

Голод уже стал другим. Если утром он был острым, требовательным, грыз изнутри, требовал еды, не позволяя думать ни о чем другом, то теперь притупился, стал глухим фоном, как гул в ушах после долгого боя.

"Дойду. Дойду, пока ноги несут. Потом буду думать".

Она думала о том, что будет, когда дойдет. И эти мысли были гораздо тяжелее усталости. Кто там, у костра? То, что люди это точно, звери костров не разводят. Но какие люди в этом лесу, в этом мире? Она смотрела на деревья, на небо, на землю под ногами и не находила ответа. Она не понимала людей, которые могли оказаться впереди. Люди с мечами и копьями, люди, для которых лес не парк, а дом родной. Для которых оружие вовсе не спортивный снаряд, а жизнь.

"Главное не показывать страх, слабость. Не показывать оружие первой. Быть вежливой и быть готовой".

Она механически прокручивала в расколотом паникой сознании слова, которые ещё совсем недавно казались глупыми артефактами из прошлой жизни. Те самые архаичные обороты, что доносились до нее иногда на реконструкторских фестивалях, куда Демьян пытался ее затащить с завидным упорством.

Он всегда смеялся над ее высокомерным спортивным снобизмом, над тем, как презрительно она морщила носик при виде массивных ржавых кольчуг и бутафорских тупых мечей.

— Это же не настоящее фехтование. — раздражённо бросала она тогда. — Ролевая игра в переодевание, не более того.

— Глупышка. — улыбался Демьян в ответ. — Это не игра, а живая память, то, что было задолго до нас.

Тогда она пропускала его слова мимо ушей, теперь же с пронзительной отчетливостью вспоминала каждое его объяснение, каждую незначительную деталь, которую он так увлеченно пытался донести до нее по вечерам. Как предки приветствовали незнакомцев, какими жестами показывали мирные намерения, как держали себя с чужаками и как необходимо было говорить с княжьими людьми.

Эти крупицы знаний всплывали в памяти хаотичными обрывками, грозящими подвести в самый ответственный момент. "Здрав будь","Мир вам", "Не со злом прихожу". Обрывки фраз всплывали в памяти где-то на стыке прочитанных от скуки книг, голливудских исторических драм и тех самых презираемых ею фестивалей.

И сейчас от правильного выбора этих полузабытых слов зависело абсолютно все. В этом чужом мире, живущем по своим суровым законам, одно неверное выражение, сказанное с не той интонацией, могло обернуться в куда более опасное оружие. Слово могло открыть любые двери, а могло оборвать жизнь в один миг.

Первый звук она услышала ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к западу. Хруст. Короткий, сухой, где-то справа за спиной, метрах в тридцати, может, ближе. Арина мгновенно остановилась, рука сама легла на рукоять рапиры. Оборачиваться она не стала, а очень медленно повернула голову вправо.

Никого видно не было видно. Арина постояла с минуту, не двигаясь, слушая лес. Потом пошла дальше, но теперь уже иначе. Шаг стал мягче, спина выпрямилась.

Она не оглядывалась через плечо. Это было бы признаком страха, а страх здесь был непозволительной роскошью.

Второй звук раздался ближе. Метрах в пятнадцати левее. Тот же самый осторожный хруст, сдержанный, профессиональный. Но Арина не остановилась, продолжила идти, будто ничего не заметила. Но внутри все сжалось. Ее явно вели. Осторожно, как охотники ведут зверя. Значит, их было несколько. Один спереди, один сзади, может, сбоку третий.

"Это люди. Звери не ходят кругами, не ждут. Люди. Скорее всего воины или охотники".

Она шла еще минут десять. Дым становился сильнее с каждым шагом. Он уже бил в нос, густой и пряной смесью. Арина не могла разобрать, но запах был живой, человеческий. Голод, притупившийся за день, проснулся с новой силой. А потом лес кончился.

Деревья расступились, взору открылась небольшая поляна, вытянутая вдоль невысокого склона. На поляне ровно горел костер. А вокруг костра стояли люди.

Арина замерла за последним деревом. Она насчитала семерых, может и восьмерых. Сбилась, потому что один стоял за костром, потому его фигура терялась в дыму. Высокие широкоплечие мужчины, с руками, привыкшими держать оружие. Одеты в кожаные доспехи, кольчуги. На поясах висели мечи в кожаных ножнах. Круглые деревянные щиты с железными умбонами подпирали стволы сосен. У одного Арина заметила тяжелый топор с широким лезвием. У другого длинное копье с железным наконечником. Восемь низкорослых лошадей с густыми гривами и широкими копытами стояли чуть в стороне, привязанные к колышкам, вбитым в землю.

Они полукругом стояли вокруг костра и ели. Один резал мясо с вертела, двое держали в руках деревянные чашки, еще двое тихо говорили о чем-то о чем-то говорили. Женщин не было. Детей не было. Только воины, только оружие, только дело — и ничего больше.

"Дружина" — всплыло слово само.

Дружина. Княжеские воины. Люди, которые ходят с князем, воюют, охраняют и судят. Самая настоящая сила, а не бутафорская. И сейчас она стояла от них в тридцати шагах с рапирой в руке и не знала, что делать.

Арина не вышла сразу, стояла за деревом и смотрела. Один из воинов, тот, что резал мясо, поднял голову и посмотрел в ее сторону. Арина замерла, даже перестав дышать. Воин постоял секунду, вглядываясь в темноту между стволами, потом снова вернулся к мясу.

"Они меня еще не видят, но знают, что я здесь. Те двое, что ходили кругами, наверняка уже донесли. Или доложат".

Она могла, конечно, развернуться и уйти. Но куда идти? Лес бесконечный, а других людей может не быть вовсе. А если и быть, но оказаться хуже. Или же она могла выйти, поднять руки, показывая, что не враг и попробовать объясниться. Неважно как, жестами, словами, да чем угодно. Риск безусловно был огромный, но другого пути не было.

Арина сделала глубокий вдох, поправила чехол на плече и шагнула на поляну. Рапиру держала в правой руке, опущенной вниз, острием в землю. Не угроза, но и не беспомощность.

Она не успела сделать и трех шагов.

Резкий свист раздался за спиной. Арина не стала оборачиваться. Так свистят, чтобы остановить или дать знак. Она остановилась и медленно подняла голову.

Со всех сторон из-за деревьев, вышли всадники. Не пешие, именно конные. Те самые, что стояли у костра, только теперь они были в седлах и с оружием в руках. Лица их не были удивленными. Готовыми.

"Как они успели? — не поняла Арина. — Только-только были у костра и вот уже окружают кольцом".

Кольцо медленно сжималось, не оставляя пространства для маневра.

Лошади храпели, косились на нее, чувствуя напряжение всадников. Всадники с суровыми лицами молчали, никто не улыбался и не угрожал. Они просто смотрели.

Арина стояла в центре кольца с рапирой в опущенной руке, смотрела на них и ждала.

Вперед выехал один. Молодой, лет двадцати пяти, может, меньше. Высокий, плечистый, с серыми глазами и тонким шрамом от виска к подбородку. Шрам был старым, зажившим, но все еще заметным. Волосы русые, коротко подстриженные коротко. Кольчуга на нем была мелкого плетения, лучше, чем у остальных. На поясе меч в простых кожаных ножнах. Ни золота, ни серебра, никаких украшений.

Он остановил коня в пяти шагах от нее. Спокойно посмотрел сверху вниз без презрения, но и без тепла. Оценивающе, как смотрят на противника перед боем. Когда еще не решено, убивать его или нет.

— Кто такова? — спросил он низким ровным голосом.

Речь была понятна. "Кто такова". Не "кто ты". Слово древнее, но понятное.

Арина не ответила сразу. Она смотрела на него. На шрам, на глаза, на то, как он сидит в седле. Спокойно, уверенно и без напряжения. Он не боялся ее, но и не спешил. Ждал.

— Я… — начала она. — Я не враг. Я заблудилась. Я…

Голос сорвался. Сказались сутки без воды и на холоде. Слова кончились. Она не знала что сказать дальше. Как объяснить, что она из другого времени, из другого мира, что она не колдунья, не ведьма и не лазутчица. Что она просто хочет есть, пить и хотя бы понять, где находится.

Всадники переглянулись. Один из них, старый, с седой бородой, в кожаном доспехе поверх рубахи подъехал ближе и что-то тихо сказал молодому. Арина уловила только слово "волхв". Или "волхва", или "колдунья", но не была уверена в этом. Зато интонация была понятной. В ней звучал суеверный, древний страх, который живет в человеке с незапамятных времен.

Молодой не отвел взгляда. Он смотрел на нее, ее одежду, на кроссовки и рапиру руке. На все что в этом мире выглядело чужим и странным.

— Откуда? — спросил он.

Арина молчала. Что она могла сказать? "Из двадцать первого века?" "Из Москвы?" "Из спортивного комплекса Олимпийский?" Он не поймет. Да никто не способен здесь понять.

— Издалека. — сказала, наконец. — Очень издалека.

Всадники зашумели. Кто-то выругался, кто-то схватился за меч. А старый, громко и настойчиво, что бы слышали все, подал голос.

— Убить ее надо, княже. Пока не накликала. Сам, глянь, одежа не наша, железо не наше, лицо — тоже не наше. Откуда такие берутся? Вышла из лесу одна, без коня, без поклажи. Не к добру это, ой не к добру. Зарежем, да уйдём, пока беда следом не пришла.

"Значит, молодой — князь. — догадалась, услышав слово "княже". — Значит, он здесь главный. И от него зависит, жить мне или умереть".

Князь старому не ответил. Он смотрел на Арину. В его глазах страха не было, только холодный расчет. Как у человека, который привык принимать решения, который не верит в волхвов, но вынужден с ними считаться.

— Опусти железо. — сказал он наконец. — И подойди.

Арина посмотрела на рапиру в своей руке. Потом на него, на кольцо всадников. Восемь копий, восемь мечей, готовых выйти из ножен. Она не выстоит. Даже если она уложит одного, двоих — остальные добьют.

Она медленно, не делая резких движений, наклонилась, положила рапиру перед собой на землю острием к себе, выпрямилась и сделала шаг вперед.

Князь не улыбался, не хмурился, просто смотрел.

— Взять. — поднял князь руку.

Всадники двинулись, кольцо сжалось. Чьи-то руки схватили за плечи, заломили назад. Жесткая веревка, пахнущая коноплёй, впилась в запястья. Молодой дружинник, безусый, с длинными светлыми волосами, выбившимися из-под шапки, спешился, поднял рапиру с земли и повертел ее в руках. Держал ее неумело, как держат незнакомый инструмент, но не отпускал. Другой, постарше, с темной бородой и кривым носом, дернул за чехол на ее плече, снял ремень и закинул чехол на седло себе за спину.

Арина смотрела на князя, не отводя взгляда, не прказывая страха.

Князь выдержал взгляд. Кивнул едва заметно. Не ей, своим. Потом развернул коня и поехал к костру.

Молодой вожак поднял руку и кольцо всадников сомкнулось вокруг, отрезая путь к отступлению.

Глава 5. Путь в городище

Ее вели пешком, в середине отряда. И это было унизительнее всего. Не веревки на запястьях, не отобранная рапира, а именно то, что она шла своими ногами, а все они ехали.

Грубая конопляная веревка с узлами, затянутыми на совесть, впивалась в запястья при каждом шаге и натирала кожу. Арина чувствовала, как под ней уже набухают волдыри. Руки занемели. Сперва пальцы, потом ладони, потом дошла очередь и до запястий. Кровь в них почти не шла, и это было хуже боли. Боль Аринаа терпеть умела, а вот онемение пугало. Она пыталась шевелить пальцами, сжимать и разжимать кулаки, но веревка не позволяла. Лишь совсем чуть-чуть.

Рапиру нес тот самый молодой дружинник со светлыми волосами, выбившимися из-под шапки. Время от времени вынимал клинок из ножен и вертел его в руках, разглядывая сталь. Что-то в этой стали его удивляло. Может, качество или форма. А может, то, что она была слишком легкой для своего размера.

Дым от костра тянулся за ними еще долго, потом растворился в воздухе. Лес снова стал просто лесом.

Арина не знала, куда именно они идут. Солнца не было видно, звезд тем более, лишь иногда сквозь плотные кроны мелькало серое небо.

Арина шла и считала шаги. Счет помогал не думать о веревке, о холоде и голоде, о том, что идтт неизвестно куда, в окружении восьмерых вооруженных мужчин, которые в любой момент могут решить, что живая она не нужна.

С ней никто не разговаривал. Дружинники ехали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами, которые Арина едва понимала. Она ловила отдельные слова, типа "лес", "конь", "ночь", но общего смысла не складывалось. Язык был и знакомый, и чужой одновременно. Как если бы кто-то взял ее родной русский язык и пропустил через сито, оставив лишь корни.

Потом к ней подъехал молодой дружинник. Не тот, безусый, другой. А круглолицый, с рыжеватой бородкой и любопытными глазами. Он наклонился в седле и что-то коротко и резко спросил.

Арина не поняла ни одного слова.

Он повторил громче и медленнее, как говорят с глухими или с иностранцами. Арина отрицательно покачала головой, показывая, что не понимает. Тот нахмурился, спросил в третий раз, но теперь уже зло, с раздражением.

Арина уловила смысл. "Откуда". "Кто". Или "зачем". Одно из трёх. Она подняла связанные руки и показала в сторону леса. Потом на себя и снова на лес. Получилось неуклюже, но, кажется, он понял. По крайней мере, понял, что она пытается объясниться.

Он сказал что-то своим и те засмеялись. Не зло даже, скорее презрительно. Так смеются над немыми и убогими. Рыжебородый крутанул пальцем у виска. Этот жест Арина поняла и без перевода. Дура. Или безумная. Одно из двух, ттетьего не дано.

Она не стала ничего отвечать, просто пошла дальше, глядя прямо перед собой. Внутри было холодно. Холодно не от холода, а от унижения. Ведь она привыкла быть первой, что ее уважают. Уважают на дорожке, в зале, в сборной. Здесь же она была никем. Более того, она была забавной диковинкой, которую вели на потеху.

"Ничего. Терпи. Ты в чужом мире. — успркаивала сама себя. — Ты просто не знаешь языка. Пока не знаешь, но это временно".

Через какое-то время к ней подъехал старый. Тот самый, что предлагал ее убить. Лютобор. Она запомнила это имя, уловила краем уха, когда к нему обращались.

"Воевода. Главный после князя. — раздумывала, просчитывая ситуацию. — Или главный рядом с князем. Значит, опасный".

Говорить он с ней не стал. Он вообще не смотрел на нее. Смотрел поверх головы в лес, но говорил так, чтобы она слышала. Обращался он к рыжебородому, но слова бросал через плечо, назад, именно в ее сторону.

— Одежа чудная, железо чудное, слова чудное. Откуда такие берутся?

— Может, из-за моря. — Рыжебородый пожал плечами. — Может, из леса, кто ее знает.

— Из леса не ходят без коня и поклажи. И железо такое не носят. Не наше это железо, не наше. — Лютобор помолчал. — Баба, а идет одна через чащу, да без страха. Так не бывает.

— Так, может, бесноватая.

— Может, и бесноватая. Бесноватых не любят, их сторонятся. А она прямо к нам шла.

Арина слушала. Не понимала, конечно, дословно, но общий смысл улавливала. Он говорил про нее с ненавистью. Или со страхом. Она уже стала различать эти интонации. В чужом языке они звучали почти одинаково. Ненависть звучала твердо, как удар. Страх же, рвано, с придыханием. В говоре Лютобора было и то и другое. Он ненавидел ее и боялся одновременно. Не саму ее, а скорее то, что она означала. Того, что не вписывалась в его мир.

"Если бы мог, он бы убил меня прямо сейчас. Но не может без позволения князя. Значит, пока под защитой князя — живу".

Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Лютобора. Он первым отвел взгляд. Но не потому, что испугался, скорее побрезговал. Будто смотреть ей в глаза было ниже его достоинства.

Князь все время ехал впереди, не оборачиваясь и не участвуя в разговорах.

А потом он остановил коня.

Арина даже не сразу поняла, что произошло. Всадники один за другим проезжали мимо князя, а он смотрел на каждого, как командир, проверяющий строй. Дошла очередь до нее.

— Как зовут? — спросил ровно, низким голосом.

— Арина. — ответила сорвавшимся голосом, откашлявшись, повторила четче. — Арина.

— А-ри-на. — повторил негромко, себе под нос, пробуя слово на вкус.

Кивнул едва заметно, тронул коня и поехал вперед. Ни объяснений, ни вопросов, ни угроз не последовало. Он просто запомнил ее имя.

Арина провожала его взглядом, чувствуя, как в груди зарождается хрупкий росток надежды.

В князе не было ничего от суровой, яростной натуры Лютобора. Тот привык действовать поддаваясь слепому страху или жгучей ненависти. Князь же думал, взвешивал каждый шаг, прислушивался к себе и сомневался. Чаши весов в его голове пока колебались, а значит окончательный выбор еще не был сделан.

"Запомнил. Уже неплохо. — промелькнуло в мыслях Арины. — Значит, пока не безгласная вещь, не покорная игрушка в чужих руках. Человек".

Дорога тянулась долго, лес расступался неохотно. Сперва стали редеть вековые сосны, появлялись блеклые прогалины, широкие поляны и заброшенные пустоши. Землю теперь устилала жесткая, некошеная трава.

Пространство вдруг стало шире и свободнее. Впервые за долгие часы пути, подняв глаза, Арина увидела солнце. Пусть бледное, будто присыпанное пеплом сквозь тяжелые облака, но все же живое солнце.

Ноги налились свинцом, каждое движение давалось с неимоверным трудом, а колени крупно дрожали. Голод набросился снова, выжигая последние крохи сил. В глазах защипало, мир подернулся белесым туманом, а пальцы неудержимой дрожью. Зацепившись за скрытый в высокой траве корень, Арина потеряла равновесие и рухнула на землю.

Она приземлилась на колени и стянутые путами запястья. Грубая веревка мгновенно впилась в разбитую кожу, заставив тихо зашипеть сквозь сжатые зубы. По рядам дружинников прокатился презрительный смех. Кто-то бросил насмешливую реплику, отчего гогот стал еще громче. Арина плохо понимала чужую речь, но смысл улавливала безошибочно. И сейчас не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы различить злорадство над тем, что гордая колдунья выбилась из сил и больше не в силах стоять на ногах.

Поднялась она сама, без посторонней помощи и милосердия, на которое даже не смела рассчитывать. Опираясь на связанные руки и дрожащие колени, она встала. Насколько позволяли веревки, стряхнула налипшую землю с одежды, выпрямилась и снова зашагала вперед.

Смех, постепенно затихая, умолк как затухающие угли. Тот самый безусый дружинник с ее рапирой у пояса смотрел на нее несколько иначе. Вот в его взгляде она не заметила ни издевки, ни злобы, ни стаха. Зато было в нем молчаливое внимание. Что в нем крылось? Может быть, жалость или внезапное уважение. А может, человеческое понимание того, что глумиться над обессиленным человеком просто недостойное.

Арина поймала его взгляд и тот не отвел глаз. Лишь некоторое время спустя парень отвернулся и легонько тронул коня, продолжая путь.

"Один есть. — пронеслось в голове у Арины. — Может еще и не союзник, но уже и не враг".

Дорога казалась бесконечной. Шли так долго, что время превратилось в тягучую вечность. Солнце почти не проникало сквозь густой полог крон, а небо над головой застыло свинцовым маревом.

Тело работало на пределе человеческих возможностей. Каждая мышца отзывалась болью, ноги гудели, поясница налилась свинцом. Но главным источником мучений были запястья. Грубая веревка не давала забыть о себе ни на секунду.

Голод стал просто адским. Он безжалостно грыз изнутри. Арина вспоминала еду как вспоминают что-то давно утерянное.

Бутерброд в раздевалке, съеденный на бегу.

Чашку кофе из автомата.

Даже ненавистную овсянку на сборах и ту вспомнила с тоской. Тело требовало калорий, а калорий как раз и не было. Тело требовало отдыха, тепла, а ни того, ни другого не было.

Она заставляла себя думать не о еде, а о том, что будет, когда они дойдут. О том, как говорить с людьми, которые не понимают ее языка.

"Ты спортсмен. — твердила себе на каждом шаге, отзывающемся болью. — Ты знаешь, что боль, усталость, голод рано или поздно закончатся".

Она повторяла и повторяла это про себя как заклинание.

Короткий привал сделали, когда стемнело. Дружинники спешились, развели маленький костер и достали из седельных сумок еду: вяленое мясо, лепешки, что-то еще, дурманяще пахнущее дымом и солью.

Арину посадили у дерева. Даже не развязали, просто посадили спиной к стволу. Она и не сопротивлялась.

Она смотрела на еду. Голод был уже звериным. Таким, что сводило живот и мутилось в глазах. Дружинники ели, не глядя на нее. Никто не предложил, никто не догадался бросить хотя бы кусок. Она была пленницей, а пленниц не кормят.

Неслышно подошел князь и опустился на корточки в двух шагах от нее. Долго, ни говоря ни слова, смотрел в глаза. Арина выдержала этот взгляд. В мыслях же царила полнейшая пустота.

Наконец он заговорил. Говорил медленно и взвешенно, подбирая слова.

— Откуда ты?

Арина подняла на него глаза. Как объяснить то, чему нет названия на его языке? Словами — бессмысленно. Она приподняла связанные запястья, указала в сторону темнеющей стены леса, затем на собственную грудь, на тяжелое свинцовое небо и снова на себя. Жесты вышли угловатыми, но полными упрямства.

Князь внимательно смотрел, не перебивая. В его глазах и в помине не было насмешки.

Затем наклонился, подобрал с земли сухую ветку и провел ею черту по влажной почве. Указал на нее, потом на Арину, на себя, вопросительно приподняв бровь. Смысл был понятен: откуда она идет? Арина потянулась за палкой, но путы натянулись струной. Она резко дернула руками один раз, другой, отчего грубая пенька болезненно впилась в содранную кожу. Губы дрогнули, но она не позволила стону сорваться.

Князь безмолвно следил за каждым ее движением. Поднявшись во весь рост, шагнул ближе и вытащил из-за пояса вороненый нож.

Тело отреагировало быстрее разума. Древний животный рефлекс заставил Арину сжаться, втянуть голову в плечи, ожидая удара. Но удара не последовало. Лезвие полоснуло по пеньке, подрезав тугой узел. Он развел ей кисти, но оставил петлю на запястьях. Бежать не давало возмодности, но дало рукам долгожданную волю.

Его милосердие было холодным и расчетливым. Князю требовались ее руки, способные держать палку, чертить, объяснять. Жалость здесь и рядом не стояла.

Он снова опустился напротив и кивком указал на брошенную ветку.

Арина с трудом разжала одеревеневшие, пальцы, подхватила прут и ровела длинную черту от края до края. Перечеркнула ее поперек. Вывела кружок, себя то есть, а затем резкую стрелу, что шла из ниоткуда, пересекала черту и уходила далеко за ее пределы.

Князь долго всматривался в этот примитивный рисунок, хмурил брови.

— Не понимаю. — медленно покачал головой.

Она кивнула в ответ, зная, что не поймет. Пропасть между их мирами была просто огромна.

Князь поднялся, осмотрел сверху вниз. Без ненависти, без брезгливости к чужаку. Так, как смотрят на сложную головоломку, которую с кондачка невозможно решить, но и выбросить рука не поднимается.

— Не понимаю, — повторил он глуховато. — Но верю, что не врешь.

Сказав это, он развернулся и ушел к своим людям, к дымящимся котелкам на костре. Арина осталась сидеть под старой сосной, со связанными, но уже свободными для движений руками.

Лютобор, сидящий у костра, не сводил с нее тяжелого, мрачного взгляда. Его непроницаемые черные глаза, были полны кипящей ненависти.

Ночь выдалась тяжелой, полной страха и ломоты в каждом суставе. Развязывать ее полностью никто не стал. Оставив ослабленную петлю на запястьях, дружинники завели ей руки за спину и накрепко примотали сыромятным ремнем к грубому стволу сосны.

Сон в таком положении был не отдыхом, а сущей пыткой. Арина забывалась иногда короткими провалами, но они не приносили ни облегчения, ни забвения. Любой шорох мгновенно вырывал ее из этого морока, каждое движение отзывалось тупой болью в зале, затекших плечах и стянутых запястьях.

Вглядываясь в непроглядную черноту ночи, она думала о доме, о Демьяне, о том, что там где-то в иной реальности, осталась вся ее прежняя жизнь.

"Наверное, меня уже ищут. — пронеслось в затуманенной голове. — А может, давно перестали. Или... и не искали вовсе".

Эта мысль обожгла своей безжалостной ясностью. Слез не осталось, они иссякли еще у лесного ручья, выжженные страхом и усталостью. Внутри царила лишь пустота, в которой не нашлось даже места ни отчаянию, ни надежде.

Ближе к утру подкрался холод. От сырой земли пополз густой туман, скрадывавший последние очертания деревьев. Арина продрогла до мозга костей. Промокшая спортивная куртка не спасала от сырости, а кроссовки превратились в ледяные колодки. Скукожившись, она попыталась согреться, прижав онемевшие колени к груди. И с тоской ждала, когда же забрезжит рассвет.

Когда солнце начало неохотно всходить, лагерь ожил. Зашуршали сбруи, заржали кони, дружинники наспех собирали пожитки. Арину грубо подняли рывком за плечо и отвязали от дерева. Затекшие за ночь конечности не слушались, все тело казалось чужим и деревянным. Она пошатнулась, едва не рухнув носом в грязь, но в последний момент чудом поймала равновесие. Никто не протянул руки помощи.

Отряд снова тронулся в путь.

Лес тянулся бесконечной, однообразной вереницей серых стволов. Время потеряло счет. День шел за днем, или прошли сутки, Арина не понимала. Ноги переставляли себя сами, подчиняясь мышечному импульсу. Разум же уплыл куда-то далеко-далеко, в тот светлый мир, где не было веревок, ни ледяной сырости, ни безысходности.

И вдруг лес внезапно расступился перед пологим холмом.

Арина вскинула голову. На вершине, сквозь жиденький строй поредевших сосен проступили массивные контуры высоких бревенчатых стен. Городище.