Сталь и лёд (Из тени…) книга 1

Предисловие

…дороги, которые мы выбираем,

не всегда выбирают нас. (с) Ундервуд

Предисловие

(совсем короткое, чтобы не утомить читателя на первом же шаге: уж поверьте, впереди долгий путь и там, разумеется, будет от чего утомиться.)

Долгое повествование, сродни походу к линии горизонта – с каждым шагом финал все дальше и недостижимее.

И если вам тяжело в конце книги прощаться с героями, если вы понимаете путь, как процесс, а не движение к цели, то, пожалуй, эта книжка для вас.

с уважением,

Автор.

Пролог

Пролог

Притихший, потрясенный, внезапно обрушившимися на страну, бедами, ночной город встречал ее непривычно пустыми улицами. У скромных, невзрачных ворот Старой Крепости, прозванных Королевскими, из-за близости к Старому дворцу и, примыкавшему к нему, Королевскому Храму Воскресения Всемилостивого, часовой грозно окликнул незваную гостью: «Кто идет?!»

Она остановилась, однако ни имени своего, ни цели появления у ворот в столь поздний час, в ответ на оклик стража, не назвала. Сквозь бешеный набат встревоженного сердца, заглушавший все звуки вокруг, до слуха ее с трудом доходил поднявшийся за воротами шум – скрежет засовов и неразборчивые проклятия.

«Странно… неужели?- удивилась она, догадавшись, что кто-то с той стороны всё же отважился открыть ворота, однако это недолгое удивление тут же вытеснили опасения,- Стражу было бы довольно и оконца, чтобы спровадить меня прочь… но они отчего-то отпереть решили! Или же им нынче отдан приказ хватать всякого, кто явится в Старый Город? И тогда, прав, прав был муж… Темница меня ждет! Если не стрела в сердце или кинжал под ребра…»- на миг она даже усомнилась в отчаянной своей затее и, явившаяся следом, мысль о побеге показалась ей весьма здравой.

Впрочем, предпринять она уже ничего не успела. Левая створа ворот приоткрылась и в проеме показалось круглое веснушчатое лицо любопытного часового.

«Один?»- снова удивилась она, ожидавшая, что из-за ворот высыпет дюжина верных регенту стражей, и поспешно сбросила с головы капюшон. Лунного света оказалось довольно, чтобы тут же быть узнанной.

- Госпожа Дильренн?- привычно коверкая ее северное имя на южный лад, изумленный, пробормотал страж, ожидавший, очевидно, в столь поздний час встретить здесь кого угодно, но только не ее, да к тому же в одиночестве,- Но ведь вы же отбыли…- он не договорил, оттого, что хорошо знакомая всякому стражу Старого Города, дама Дильренн, поспешила его перебить.

- Мои слуги в суматохе забыли во дворце кое-что из вещей моей дочери…- сообщила она, изобразив на лице печаль и покорность,- Они дороги мне, как память… Это подарки моего покойного отца,- она слабо улыбнулась, памятуя о том, что к отцу ее служивые по-прежнему питают уважение и любовь, даже теперь, спустя почти два года после его смерти,- Отец… Он обожал внучку. Потому, едва я узнала, что слуги по нерасторопности увезли не всё, я решила вернуться, пока не поздно…- взгляд ее преисполнился близких слез,- Я хочу попросить дозволения регента, чтобы забрать подарки отца. Сможет ли он принять меня?- уж и вовсе взмолилась она,- И как можно скорее… Я понимаю, что уже поздно и он, должно быть, спит… но до утра мне нужно возвратиться к мужу и дочери… И потому я не смогу долго ждать, ведь мне еще предстоит нагнать их.

- Я должен доложить начальнику караула… нынче он…- пробормотал молоденький часовой и умолк, так и не решившись открыть даме Дильренн по какой именно нужде отлучился его начальник,- Подождите тут, госпожа… Нам приказано не пропускать никого,- растерянный, извиняющимся голосом добавил мальчишка – служивые, в особенности из числа личной стража короля, в самом деле относились к даме Дильренн с редким для южан теплом, распространяя любовь к ее отцу и на нее саму: как-никак она была дочерью прежнего начальника над королевской гвардией и женой нынешнего командующего селейнского арьергарда, покинувшего столицу последним. И, притворив створу, но отчего-то напрочь позабыв о засовах, юный страж убежал в караульную.

«Почему же он один здесь? О, до чего же странно…- всё еще не веря своей удаче, подумала ночная просительница, изумленная столь неожиданным поворотом,- Уж не сами ли Боги нынче ведут меня к цели? Уж не улыбка ли это Сэпхарэ, как здесь, на юге, они говорят?»- и ждать, разумеется, не стала – ни необходимости, ни желания встречаться с регентом Куорром, прибравшим к рукам власть в стране, у нее больше не было. Ей довольно было проникнуть в Старый Город, опоясанный стеной одноименной крепости...

(* Сэпхарэ - богиня удачи, из числа Старых Богов, когда почитавшихся на Юге и острове Наумэа)

«Пока часовой доложит старшему, пока они отправят кого-то с донесением к Куорру, что, верно, уже по своему обыкновению, улегся спать,- рассудила она и тут же вообразила, как, разбуженный среди ночи, регент, презрительно скривив тонкие губы, процедит короткое: “Нет”,- Пока они опомнятся и кинутся искать меня… У меня будет немного времени… Бедный мальчик…- ей стало жаль часового, однако, упустить удачу теперь было никак нельзя!- как бы боком не вышла ему этакая оплошность!»

Проскользнув меж створами ворот, по растерянности оставленных юным стражем незапертыми, она нырнула в тень стены и растворилась во мраке ночи.

Подземный ход со стороны Западных садов привел ее в гулкий коридор, оканчивающийся, как смутно помнила она, где-то возле дворцовой кухни. Потайная дверь снаружи являла собой заднюю стенку небольшой ниши с бесполезными, крайне редко использовавшимися полками. Спустя несколько минут возни со старинным заржавевшим замком, навалившись на дверь всем телом, Дильренн, наконец, приоткрыла ее на нужную ширину. Дверь, давно не используемая, простенала в ночи, будто измученное привидение, так и не нашедшее покоя в Невидимом и потому явившееся теперь, в пору бедствий, в Видимый мир чтобы терзать живых.

«Боги, до чего же шумно… слишком шумно… не привлечь бы сюда никого…- не без досады подумала ночная гостья,- Одна надежда, что скрип и скрежет отпугнут глупцов, что веруют в призраков, и никто из стражи сюда нынче не сунется…»

Как она и предполагала, в коридоре было темно, будто ночью на дне колодца. Мрак и тишина отличительными знаками новой власти наполнили каждый уголок Старого Дворца. Выглянув из ниши, Дильренн огляделась, прислушалась. Справа, в двадцати шагах, за узкой полосой лунного света, что выцветшей шпалерой, сползала со стены на пол, угадывалась, чуть приоткрытая, дверь большой дворцовой кухни. Слева, поодаль, невидимая, утопала в чернилах ночи лестница.

«Если я не ошиблась… если и вправду вышла туда, куда направлялась…»- напряженная, прикусила губу ночная пришелица, не возлагавшая нынче больших надежд на собственную память.

Отзвук чьих-то далеких осторожных шагов заставил ее насторожиться. Сердце забилось чаще. Рука потянулась к заткнутому за пояс кинжалу. Отступив на шаг назад, в самую гущу спасительной тьмы, Дильренн замерла, стараясь не дышать.

«В нише меня не видно,- попыталась она убедить себя, чтобы унять волнение,- а сквозняк наверняка задует свечу в руках у того несчастного, что по какой-то нужде или неосторожности явится сюда в одиночестве…»

Где-то слева, вдалеке хлопнула дверь и снова все стихло. Дильренн облегченно вздохнула: несколько минут на раздумья у нее, во всяком случае, будет… а значит, ей не придется действовать поспешно, по одному только наитию.

«Итак, я во дворце. Но что же теперь?- спросила она себя,- Что дальше? Дождаться ли здесь кого-то из челяди, чтобы всё разузнать? Или сразу, наудачу отправиться в прежние ее покои?»- мысли заметались, быстро сменяя одна другую…

Половина ее замысла удалась и, надо признаться, без большого труда. Однако ничто из того, что теперь впопыхах приходило ей на ум, не могло обещать ее затее несомненного успеха…

Скрип и новый хлопок, закрытой сквозняком, двери заставил Дильренн вздрогнуть. В глубине коридора вновь послышались легкие, торопливые, но в то же время как будто неуверенные шаги. Поначалу едва различимые, с каждым сделанным незваной ночной гостьей вдохом, они становились всё отчетливее и громче. Кто-то, без сомнения, приближался, держа путь на кухню или в прилегающие к ней кладовые!

Ожидание показалось лазутчице бесконечно долгим. Однако, должно быть, и десятой доли часа не пошло, как из-за поворота показался трепетный огонек свечи, и, невидимый в темноте, человек начал осторожно спускаться по лестнице в коридор, тянувшийся к залитой лунным светом, опустевшей кухне, откуда,- как тут же предположила Дильренн,- объявивший себя регентом при малолетней наследнице, прежний первый министр, Куорр, распорядился изгнать всех поваров, до самого распоследнего поваренка.

«А теперь своих, верно, на их место поставит… из Высокой Башни или иного своего поместья... Но неужто он и в самом деле приказал выставить из дворца их всех? Всех наших слуг?!»- вновь удивилась она было, но вспомнив одинокого часового у Королевских ворот, вдруг усмехнулась.

Завтра… или, может быть, через день-другой всё здесь будет иначе… Куорр непременно заменит всех. Заменит на тех, кто только ему одному будет верен. Выходит, она оказалась права, возвратившись во дворец нынешней же ночью!

Прежде чем сквозняк ожидаемо задул трепетное, робкое пламя свечи, Дильренн, заметно приободрившись, успела заметить из своего укрытия, что предполагаемый противник ее – женщина.

Едва огонек погас, не вынеся стылого дыхания подземелий, и служанка чертыхнулась, проклиная сквозняки и воцарившуюся во дворце тьму, как Дильренн, сбила ее с ног. Девушка взвизгнула было, но тут же охнула и застонала, ударившись при падении.

- Не ори.- шепотом пригрозила Дильренн своей жертве, для верности, сунув, впопыхах так и не вынутый из ножен, мужнин кинжал той под ребра,- Даже если ты мышью пискнешь, я прирежу тебя, как курицу, и не посмотрю, что прежде ты верно служила королю и королеве. Мне нынче терять нечего!

С огромным трудом втащив девушку в потайной коридор, Дильренн, с силой дернув на себя, закрыла низкую тяжелую дверь. Звуки стихли. Тьма поглотила обеих.

- Поднимайся! И послушай меня. Ты же…- Дильренн с трудом припомнила имя служанки,- Квабба, не так ли?

Напуганная служанка, сопя, поднялась и молча кивнула ночной лазутчице, не догадываясь, что согласие, выраженное столь робким безмолвным кивком, здесь, в темноте, могли бы различить разве что сова, ночной кот или летучая мышь.

- Отвечай, когда я спрашиваю,- злым шепотом приказала Дильренн и в голосе ее зазвучали металлические нотки дочери начальника личной королевской стражи.

- Квабба, госпожа Ди…- начала было та, несмотря на тьму, окружавшую обеих, узнавшая даму Дильренн по голосу.

- Тише… тише! Я вовсе не та, чье имя ты столь некстати неосторожно помянула. Нынче за пособничество этой даме и головы лишиться недолго… А стало быть, тебе померещилось.- перебив служанку, усмехнулась та,- Снимай одежду, Квабба.

- З… За… Зач…чем это?- пробормотала служанка, дрожа всем телом.

- Считай, что нынче тебе повезло. Очень повезло. Уже потому хотя бы, что голова твоя после нашей встречи останется при тебе.- ответила госпожа Дильренн и, сняв плащ, потребовала,- Помоги мне переодеться. Ты же родом из Кадора, верно?- продолжила она допрос своей жертвы, чувствуя, как дрожащие пальцы служанки беспокойной ощупью скользят по ее спине.

- Да, госпожа. Из Кади я, что на Побережье…- робко пробормотала та.

Быстро скинув светлое шелковое верхнее платье, Дильренн сунула его в руки перепуганной Кваббе.

- Кади? Где это?- сама не зная зачем, осведомилась она, успев подумать: «Должно быть, какое-то захолустье…»

- На север, по Прибрежному Т-тракту, на Старой дороге…- принялась объяснять Квабба, путаясь в одежде, которую теперь, следуя приказу госпожи, суетливо стягивала с себя,-К западу от Тракта, от Новой дороги, то есть… там, где прежде Тракт проходил, но по весне топило его часто… и уж потом по Новой дороге в обход все стали ездить. Новая-то дорога от развилки, ежели на север едешь, направо уходит, а Старая налево, к Морю спускается. Вот там-то, у Моря, не доезжая Селля… В пяти калхорах от него… от города… Кади и стоит.

«Одним Богам ведомо, где это…»- мелькнула мысль и Дильренн, нахмурившись, снова помянула про себя Богов, моля даровать ей чуть больше времени и везения.

- Куда ты шла?- спросила она служанку, чтобы прервать путаный и сбивчивый рассказ Кваббы о том, где именно на Побережье располагалось сельцо, откуда та была родом.

- Шла?- переспросила служанка, силясь понять, что понадобилось от нее самой госпоже Дильренн, которая, как нынче после полудня сообщили тем немногим из слуг, кому пока посчастливилось остаться во дворце, не заезжая в столицу, отбыла на север, вслед за королевой-изгнанницей.

- На кухню, в кладовую или… Куда? Говори!

- Ее Высочество… Малышка… всё время плачет, Ваше Высокоблагородие, госпожа Ди…- пролепетала служанка, вспомнив о титуле, но снова от волнения запнувшись на запретном имени, что, вовремя остановившись, произнести так и не успела,- го… спожа… Я ж это… за молоком для нее я шла… для Ее Высочест… ва…

«Отлично! Стало быть, Аме и вправду всё еще здесь… и вреда ей не причинили.»- подумала было Дильренн, тут же, однако, напомнив себе о том, что радоваться пока преждевременно.

«Что важнее для тебя? Взобраться на гору или спуститься с нее?»- память на миг вернула ее в пору отрочества, позволив снова услышать вопрос покойного отца и свой наивный ответ-предположение: «Взобраться?»

- Неверно… Спуститься – куда важнее.- возразил ей тогда отец.

- Отчего же?- удивленная спросила она.

- Оттого, что спуск с горы ждет тебя лишь тогда, когда ты уже поднялась на вершину. И, возможно, он будет не менее труден и опасен, нежели подъем.

«Ах, отец…- мысленно взмолилась она,- Услышь меня нынче… Помоги мне, подскажи, как спуститься с этой проклятой «горы» и живой… живой, вместе с Аме, выбраться отсюда! Тебе из Невидимого, должно быть, куда лучше моего видно, как это сделать… чем мне из этой проклятой тьмы!»- и тяжело вздохнув, возобновила допрос служанки.

- Кто с ней сейчас? С Ее Высочеством…

- Ни-никого. Никого с ней… Охрана новая у дверей. Да я вот… при ней была… до утра велено было… Я-то… до сей поры с младенцами дела не имела,- будто оправдываясь забормотала Квабба,- а меня он возьми, да и к ней приставь! А я одна-одинешенька была у родителей… и в няньках отродясь не ходила! А уж после, как осиротела я… Я ж в Сиротском доме росла… Взяли меня сюда из Обители… прачкой взяли, но то поначалу, а…

- Где нынче Ее Высочество наследница?- не позволив служанке продолжить рассказ о собственной жизни до появления во дворце и перевода в младшие горничные, спросила Дильренн,- И как же так вышло, что принцесса осталась одна?

- Так это ж… известно где… в прежних гостевых покоях Ее Величества Беритты…

«В южном крыле!»- смекнула госпожа Дильренн.

- А что одна…- продолжала Квабба,- так это всего на одну ночь, так Его Высокопревосходительство сказали… Прежнюю-то кормилицу он… Его Высокопревосходительство господин Куорр, выгнал, значит… И всех нянек с нею, а уж новые… эти, говорят, замешкались и только завтра п-прибудут из Высокой Башни. Едут! Так нам сказали. И пока доедут, потерпеть надобно. Те-то, прежние, они Ее Величеством…- Квабба понизила голос до едва различимого шепота,- королевой… в-выбраны были. Видать, не верит им… господин регент… ну не верил… то есть…

«Выходит, я рассудила верно… И дворец нынче пуст… Почти пуст… Ах, Боги!»- подумала Дильренн, чувствуя, что «на гору» ей, кажется, взобраться всё же удалось.

- Одежду свою давай!- потребовала она,- Да поскорее, брось копошиться! А то, что я тебе отдала, надень. Негоже в исподнем по городу в ночи бродить.

- По… городу?- напуганная пуще прежнего, шепотом переспросила служанка.

- Ты же не хочешь остаться здесь навечно?- усмехнулась ночная лазутчица. Служанка, понимая, что с госпожой Дильренн шутки плохи, в ответ лишь вздохнула и громко шмыгнула носом.

Натянув невзрачное служанкино платье, что, к счастью, пришлось ей, худой и высокой, почти впору, и повязав передник, Дильренн спрятала за пазуху мужнин кинжал, натянула на золотистые косы, уложенные вокруг головы на привычный северный лад, белый южный чепец и, наконец, помогла одеться, путавшейся в длинных рукавах ее собственного дорожного платья, Кваббе.

Покончив с одеждой, она всучила дрожавшей от страха и холода горничной небольшой, но весьма увесистый кошель: «Никто еще, верно, в Дейне, не отдавал целое состояние за платье служанки!- пришло ей на ум,- Но не отсчитывать же монеты здесь, в темноте, к тому же теряя время? Да и она молчаливее будет…»

Ледяные, непослушные руки Кваббы дрогнули. Нащупав кошель в кромешном мраке, девушка едва его не выронила.

«Не каждый день жизнь меняется столь стремительно и необратимо,- мрачно подумала Дильренн,- И эту деревенскую девчонку можно понять… Только ее во дворец из Обители взяли, да не выгнали, как прочих, когда власть сменилась… как вдруг ей приходится без оглядки бежать, куда глаза глядят… Да ведь и наша жизнь,- следом напомнила она себе,- тоже рухнула в одночасье… Если уж впадаешь в немилость у Богов, Боги не щадят никого.»

- Боги мои!- только и прошептала окончательно растерявшаяся служанка.

- У тебя есть кто-нибудь в городе?- спросила Дильренн.

- Е-есть… есть… госпожа…

- Если сразу не дашь волю расточительности, тратить деньги станешь с умом да пустишь в дело, золота здесь тебе до конца твоих дней хватит, а, может быть, даже и детям, и внукам еще останется. Это удача твоя, возможность начать новую жизнь.- сказала Дильренн, не подозревая о том, насколько слова ее нынче были близки к речи регента Куорра, что пятью часами ранее самолично наставлял немногочисленных слуг, которых соблаговолил оставить в опустевшем дворце,- Заночуй у тех, кому доверяешь… а поутру забудь свое имя и беги прочь из города, никому не сказав, куда… Беги на запад, на восток, на север, на юг – куда пожелаешь! Только подальше отсюда. И не вздумай сунуться в родные свои места. Меня будут искать. А если и тебя хватятся, заподозрив, что ты бежала вместе со мной, то искать тебя примутся именно там.

- Да как же так-то? У м-меня ж там дом… от родителей остался…- всхлипнула вдруг служанка, до которой только теперь, кажется, начало доходить значение происходящего.

- Забудь родителей. Забудь про дом, даром, что ты не была там уже несколько лет. Сколько ты здесь служишь?

- Тре… нет, четвертый… четвертый год пошел… а прежде я прачкой при госпоже…

- Вот видишь,- вновь прервала ее Дильренн,- значит и незачем тебе возвращаться. Всё прежнее забудь, будто не было его вовсе, а еще лучше – выдумай заново. Платье тоже смени и как можно скорее… не допустите того Боги, но вдруг кто-то из стражей узнает его?- продолжала она, не обращая внимания на причитания Кваббы,- Продай, выброси. Только жемчуга с него срежь, они тебе потом тоже наверняка пригодятся. Да не вздумай вернуться и доложить о нашей встрече господину Куорру! Ты соучастница теперь! Преступница! Он милосерден к тебе не будет, а может и вовсе, в назидание другим, первой тебя казнит. Я сейчас уйду и запру эту дверь. А ты ступай коридором… Как выберешься, людей сторонись, сама знаешь, и за меньшее нынче убить могут… но в городе пока тихо…- она отыскала в темноте влажную от липкой испарины страха правую ладонь Кваббы и приложила ее к холодной каменной стене,- Вот стена. Не отрывай руки… Иди, прямо, до поворота, а после, как повернешь, так же держись правой стороны. Если не ошибешься, выйдешь к Западным садам. А уж там ты, полагаю, дорогу отыщешь. И смотри, если собьешься с пути и свернешь не туда – заплутаешь в подземельях, да так в них и останешься! Навсегда! Правее держись, поняла?- Дильренн на мгновение умолкла, будто еще что-то хотела сказать, но вдруг позабыла,- Я грех на душу брать не хочу и погибели тебе вовсе не желаю. Ты прежде верно служила нам… Но с этой минуты помни, меня ты здесь не встречала. Ты вообще не видела меня с тех пор, как я, вслед за мужем, отправилась на юг,- грозно предупредила она служанку.

- Д-да.- покорно закивала во мраке Квабба, однако Дильренн этого так и не увидела,- Те… темно здесь…

- Темно, верно. А что поделать? Одним я могу тебя утешить – коридор нынче пуст и иных препятствий на пути ты не встретишь… кроме собственного страха. Но я и не обещала тебе, что выбраться будет легко. Из города уходи утром, с толпой. Запомнила?- переспросила она еще раз.

- Д-да, госпожа…

- Ну, ступай же… Пусть Боги оберегают тебя, Квабба. Купишь домик в городке, лавку или трактир откроешь на Побережье, замуж выйдешь с приданым… выбирай, что тебе по душе. Любая дорога нынче тебе открыта, кроме, пожалуй, дороги в услужение… И Троице, за милость ее, не забудь отдать десятину. Когда-нибудь, если будет на то воля Богов, я отыщу тебя и отблагодарю по-настоящему. А пока… просто молчи. И, знай, что нынче ты сделала великое дело! Доброе дело, угодное Всемилостивому.- Дильренн подтолкнула служанку в спину и та сперва робко, но затем всё увереннее застучала деревянными башмаками по каменному полу.

- Троица Милосердная…- донеслись до слуха ночной гостьи запоздалые слова благодарности,- да не оставит нынче и вас, госпожа…

Поправив чепец, Дильренн с новой силой налегла на дверь, стон которой, как ей показалось, на сей раз прозвучал чуть глуше, и выбралась, наконец, в коридор, ведущий на кухню, где возле лестницы сгустилась тьма, почти не уступающая глухому мраку подземного хода.

«То ли Куорру удобнее проворачивать свои подлые делишки впотьмах, то ли жадность его одолела?- не без злости подумала она было, тут же вспомнив рассказ служанки и свои собственные недавние догадки,- Стало быть… он разогнал всех… Всех, кто был или еще оставался на нашей стороне, кто верой и правдой служил Барту и Бере… Разогнал… и непременно заменит теперь своими людьми… или людьми своих сторонников. Боги... но до чего же стремительно всё меняется! Растеряешься, остановишься – и погибнешь! Каким же чужим всё здесь стало…»- холодок пробежал у нее по спине. А, может быть, это был лишь сквозняк, которым дышали ей в спину подземелья?

Неустанно благодаря Богов за ясную лунную ночь, госпожа Дильренн, ежеминутно корившая себя за то, что сразу не спросила о том у Кваббы, не менее часа потратила на поиски молока, поочередно обшарив три кладовых, большую и малую кухни, поварскую и еще несколько подсобных каморок, набитых снедью, котлами, разнообразной посудой и утварью. Наконец, отыскав подходящий кувшин в леднике малой кухни, под самым своим носом, она отпила из него, досадуя на напрасную потерю времени, и спустя несколько минут облегченно вздохнула: «Едва ли оно отравлено…»- как вдруг вспомнила о собственной дочери. Сердце болезненно сжалось.

«Хеле, должно быть устала в дороге и спит уже…- подумала Дильренн, терзаемая невесть откуда взявшейся теперь смутной тревогой, словно опасность грозила уже не только несчастной принцессе и ей самой, но и отбывшей на север ее семье,- если только сыта она. Надеюсь, у них было время сделать привал, чтобы поужинать… иначе она никому в пути покоя не даст, покуда хотя бы молока и ломтя хлеба не дадут ей…» - и снова внутренним взором увидела, как перед возвращением в Столицу поцеловала дочку и передала ее в руки мужа.

- Я не могу просто так взять и уехать! Я вернусь в город и попытаюсь вызволить Аме! Это нынче долг мой… не только дружеский, но и перед самими Богами… Да и ключи от потайных дверей… разве ж не сами Боги заставили меня прихватить их, когда мы с Хеле к тебе отправились? Нет, не отговаривай… Теперь я не могу не вернуться! Получится ли, не знаю… Всё зависит от того, где они держат ее и сколько дверей откроет мне золото и верность прежних наших слуг… Пойми… Я не смогу уехать теперь, зная, что ее угрозами отняли у матери и что она останется здесь, в их руках… Тогда как вот они, ключи, у меня, а не у куорровых слуг! Вот так взять и уехать, даже не попытавшись! Я – не я буду, да и себя не прощу, если не сделаю этого для Бере и в память о Барте… Аме мне Дочь Веры… и не могу я… Не могу им ее оставить! Что они сделают с ней, одним Богам ведомо!- сказала она решительно и потрясла для убедительности связкой ключей,- Не ждите меня, не теряйте времени даром, если Боги будут милосердны, мы с Аме нагоним вас через несколько дней.

- Ты уверена, что тебя пропустят к ней? - усомнился муж, уставший отговаривать строптивую женушку от ее дерзкой затеи, но именно эту решительность в супруге особенно ценивший,- Возьми людей с собой. Пусть сопроводят тебя хотя бы до Старого Города.

- Но не далее…- нехотя согласилась она,- Двоих, пожалуй, будет довольно. И после пусть оба возвратятся к тебе. Не хочу, чтобы меня видели с ними. Если меня узнают, поймут, что вернулась я неспроста. К тому же… в случае успеха я покину Старый Город иным путем и искать твоих стражей мне будет уже недосуг. Не беспокойся обо мне понапрасну. Ты меня знаешь,- она улыбнулась,- у меня больше возможностей. Уж тебя-то они нипочем не пропустят! Даже в Старый Город, не говоря уже о дворце… И если надо мной, над одной, кто-то, по старой памяти, глядишь и сжалится, то с молодцами твоими никто о той жалости не вспомнит. Не хочу больше крови… И без того уже немало ее пролилось.- она покачала головой,- Совру что-нибудь… Придумаю. Одну… без охраны, они едва ли сочтут меня угрозой. Беззащитная женщина, в ночи… сам подумай, так ли уж насторожила бы тебя одинокая, несчастная просительница, к тому же хорошо знакомая тебе?

- Отчаянная…- рассмеялся муж,- Явись ко мне этакая просительница, да знай я о ней то, что о тебе знаю, я ни за что не пропустил бы ее. Что будет, если ты попадешься?

- Ну, а что мне сделается? Сам посуди… Вызволишь меня как-нибудь. Попросишь короля об обмене… Не поверю я, что в темницах Его Величества Роддо не отыщется подходящего проходимца-южанина, которого здешние сыскные стражи не один год ищут, сбившись с ног. Может быть… посижу взаперти немного… Лучше, конечно, в Обители, чем в узилище… Но даже там я куда ближе буду к Дочери Веры, чем была бы на родине…- она вздохнула,- Нельзя, ни в коем случае нельзя оставлять девочку им… О, если бы отец мой был жив! И если бы твой несносный братец – да примут Боги душу его! – не наделал глупостей, что слишком дорого теперь обходятся нам… Если б не эта его зазноба… А, Боги! Верно, оба они с Бартом или хотя бы один из них был нынче жив и сумел предотвратить беду!- она прикусила губу от досады и, клинком полоснувшей по сердцу, свежей еще боли, чтобы снова ненароком не наговорить лишнего, не дать волю слезам,- Да и мы с тобой опоздали… когда Бере нужна была помощь, мы были еще в пути! А горькая весть, увы, опередила нас, развязав мерзавцу Куорру руки.

Муж, как это нередко бывало у них, очевидно подумавший в эту минуту о том же, приложил палец к губам, призывая ее умерить пыл негодования и говорить тише. Она замолчала было, но мгновение спустя, вспомнив, добавила:

- И вот еще что. Бере в последний приезд, перед возвращением в Столицу, позабыла у меня свой кулон. Она очень его любит… ты отдай его ей, как только нагоните остальных,- она протянула украшение мужу, однако малышка с неожиданной ловкостью успела перехватить его и тут же, довольная, потащила цепочку в рот.- Не дай ей его проглотить.- предупредила Дильренн мужа и улыбнулась,- Всё-то они, маленькие, норовят на зуб попробовать…

Обняв обоих, она с несвойственным ей прежде трепетом прижалась щекой к холодной стали кольчуги на груди мужа. Дочь запустила маленькую ручку ей в волосы, что-то бессвязное лопоча на своем неразборчивом детском наречии…

- Я люблю тебя, пожалуйста, будь благоразумен, береги себя и Хеле.- добавила она перед тем, как, не оборачиваясь, уйти –долгие прощания всегда ее тяготили.

«Быстрее уйду, быстрее вернусь,- так думала она в ту минуту,- Нужно поторапливаться… покуда Хеле не успела расплакаться… Нынче она довольна… и то славно. Не хватало еще детских слез мне вслед…»

- И я тебя. Вернее, и мы тебя, - услышала она за спиной и вновь не сумела сдержать улыбки: «Да хранят вас Боги, мои хорошие… да не оставят они и нас с Аме!»

Дильренн вздохнула и, возвратившись в печальную действительность, снова, словно предчувствуя что-то, призвала на помощь высшие силы: «Боги, молю… не отвратите лики ваши от моих любимых… и от меня нынче. Довольно с нас бед и потерь,- взмолилась она, взывая к Богам из, столь непривычной в этот час, темноты, затопивший Старый Дворец,- Будьте же милосердны… Мать, Отец, Всемилостивый… Вы и без того нынче забрали у нас лучших…»

Стражей у дверей покоев принцессы, кажется, и вовсе не удивили ее слова.

«И здесь новенькие.»- неузнанная, облегченно вздохнув, подумала госпожа Дильренн.

- Ох ты, ничего ж себе… Ногу вывихнула, говоришь? Где ж этак ее угораздило? Чай не первый день по здешним коридорам бегает, не то, что мы! А вот поди ж ты! Это ж всё потёмки! Квабба-то ногу вывихнула, слыхал?- пробубнил охранник с легко опознаваемым вайнесским выговором, обращаясь к товарищу.

- Так поди, утешь ее что ли, она ж тебе вроде как приглянулась…- дразня первого, посмеиваясь, отвечал ему товарищ, судя по говору, тоже из вновь прибывших,- Да только не заплутай, как в тот раз, когда нужник искал!

- На лестнице упала, возле кухни. Там не то, что ногу,- посетовала Дильренн для пущего правдоподобия,- там и шею свернуть недолго! В этаком-то мраке… Молоко стынет!- добавила она требовательно,- Так ты пропустишь меня, а то может мне к старшему пойти?- пригрозила она стражникам уж и вовсе нетерпеливо.

- Э-э-э…- замялся старший из стражей,- А ты была… ну там, внизу? Где собирали нас нынче… Чегой-то я тебя не припомню…

- А ты, что ж, нынче нас всех до единого запомнил, кого Его Высокоблагородие оставить служить соизволил? И по именам поди тоже всех наперечет знаешь?- насмешливо полюбопытствовала она и тут же продолжала, дав волю дерзкому смеху,- Да ты не страж, верно, а писарь, что всякого оглядел, да в книгу свою занес, будто Служитель при Имянаречении! А сюда нынче явился, чтоб лясы точить с приятелем от скуки! Тебе с этакой-то памятью впору казначеем заделаться, а не столбом при дверях стоять!

Из-за двери доносился невыносимо громкий плач отчаявшегося маленького ребенка.

- А ты-то, гляжу я, за словом в карман не полезешь! Ладно, ступай…- нехотя сдался, наконец, охранник,- Битый час ведь орет. Нешто сердца нет у них…- он замолчал, так и не уточнив, у кого именно не было сердца и жалости к дитяти, разлученному с матерью и няней,- Видать не привыкла она с чужими-то… А иных тут нынче и нет.- в его хрипловатом голосе послышалось сострадание,- Няньки-то с новой кормилицей, слыхал я, из самой Высокой башни едут, да только завтра к утру прибудут. Ты уж приголубь ее там… а то ведь, ишь, надрывается…

- Знаю… Бедное дитя…- вздохнула Дильренн и, сочувственно закатив глаза, приоткрыла дверь и юркнула в спальню принцессы.

Двухлетняя Аме, узнавшая восприемницу даже в скромном платье служанки, потянулась из кроватки к ней на руки. Малышка перестала кричать, однако еще некоторое время продолжала, всхлипывая, тереть мокрые глаза и размазывать по личику, красному от плача, сопли и слезы.

- Кяя…- шмыгая носом, приговаривала она, будучи не в силах выговорить слово «кеара»,- кяя Ди-и…

- Посиди здесь тихонько, Аме.- улыбнувшись, шепнула Дильренн Дочери Веры, налив той молока в маленькую серебряную детскую чашу, и, будто дикий зверь в клетке ловца, заметалась по комнате.

Где-то здесь должен быть выход. Вот только где же он? Где притаилась эта заветная дверца? Именно в южном крыле Старого Дворца – прежних покоях вдовствующей королевы-матери и ее наперсниц – госпоже Дильренн еще не доводилось пользоваться тайными переходами... Она заглянула за каждую шпалеру, под ковер, укрывавший холодный пол и даже под недавно перенесенную сюда из прежней детской кровать, припомнив, что в иных дворцовых покоях нет тайных выходов, и чтобы покинуть их, сперва нужно спуститься в комнату этажом ниже и уже там отыскать дверь в спасительное подземелье.

«Но что, если и на нижнем этаже, нынче Куорр, зная это, выставил стражу?» - не без тревоги подумала она и осторожно, чтобы не шуметь, поочередно принялась передвигать кресла, сундуки, выпотрошенные кем-то из нечистых на руку слуг или куорровых ставленников, и стол, чтобы убедиться, что лаза нет и под ними.

Ей казалось, что она ищет выход целую вечность. О, только б не принесло сейчас сюда кого-нибудь! Или охранникам не вздумалось проверить, отчего это девочка перестала кричать?

Времени на поиски оставалось всё меньше. Размышляя, что делать, если выход так и не отыщется, Дильренн поспешила переодеть малышку Аме, отобрав вещи подобротнее и попроще. И усадив девочку за спину, прочно примотала ее к себе длинным, шириной в локоть отрезом ткани, точно так, как делают хессиянки, когда скачут верхом со своими младенцами.

Едва с приготовлениями было покончено, госпожа Дильренн еще раз внимательно оглядела комнату и, вновь не обнаружив заветной двери, в отчаянии не выдумала ничего лучше, чем связать меж собой все, имеющиеся в покоях принцессы простыни и портьеры, чтобы спуститься через окно… как вдруг вспомнила: «В покоях второго этажа все потайные двери располагаются возле печей и каминов, лестницы от них ведут в подземный ход, уходящий за реку, на юг, к дороге… в сторону Высокой Башни».

- Будто сам отец из Невидимого подсказал мне…- пробормотала она, потрясенная, неожиданным и столь необходимым ей в эту минуту, воспоминанием,- Ах, Боги… теперь уж потрудитесь, не оставьте нас… смилостивьтесь… сжальтесь…

Ощупав простенок возле камина, она наконец отыскала и открыла узкую невысокую дверцу, в которую, с ребенком за спиной, можно было проникнуть разве что, согнувшись в три погибели, а то и вовсе на четвереньках... Из дверцы дохнуло холодом, влагой и плесенью. Плевать! Хоть нужником, лишь бы только выбраться теперь отсюда!

«Прав был отец… Как, впрочем, и всегда…»- вздохнула она, обернувшись, чтобы прощальным взором скользнуть по уютной прежде комнате, новым распоряжением регента призванной послужить принцессе детской... Нынче же глазам госпожи Дильренн предстал, учиненный ею, разгром.

Она усмехнулась.

И в самом деле… каким чужим стал дворец после того, как Бере его покинула! Дворец, что с самой юности стал им обеим подлинным домом, в котором они провели столько счастливых… по-настоящему счастливых, как ей теперь казалось, лет… Отчего же поняла это она, Дильренн, лишь сейчас?

«Отчего счастье всегда позади? И только оглядываться на него приходится? Почему так странно устроен Богами мир?»

- Что ж… усложним им поиски.- едва слышно пробормотала она себе под нос и, на миг оставив едва обнаруженный выход, подошла и распахнула витражное окно, выходящее в сад внутреннего двора, привязала к ножке стола, свитую из простыней, «веревку» и выбросила ее наружу...

«Пусть сперва там нас поищут… Если Боги нынче будут к нам милосердны, так я выгадаю еще немного времени…» - усмехнувшись, подумала она, прежде чем нырнуть в холодный, дурно пахнущий коридор, ведущий к свободе.

***

Солнце, неторопливо катившееся к западной границе между мирами, удлиняло предвечерние тени. Рыжие лучи его, уже не столь жаркие, как в полдень, рассыпались по воде множеством слепящих золотистых бликов. Влажная духота дня готовилась вскоре смениться долгожданной прохладой вечера.

Берег опустел. Рыбаки, ожидая грозы, которой, по милости Богов, не случилось, нынче вернулись домой раньше обыкновенного. Озорной ветер, словно еще более желая насолить людям, даром потерявшим время в ожидании ливня, с той же неожиданной легкостью, с какой и привлек их сюда, вдруг отогнал к северу тяжелые, свинцом налитые, тучи, с уходом которых снова стало возможным без опаски бродить у воды и улыбаться расчистившемуся к вечеру небу и притихшему Морю, провожая в Невидимый еще один, долгий и жаркий летний день.

Сонное Море, дыша спокойствием, неспешно стирало, оставленные на мокром песке, бесчисленные следы босых ног и колеи, протянувшиеся от вытащенных на берег лодок.

Не оттого ли девчонке, задумчиво бредущей босиком вдоль кромки воды, невольно пришло на ум, что Море эдак сохранит и ее тайны?

«Вот уйду я, а оно следы мои смоет… И никто так и не узнает, куда это я подевалась, ушла ли я на юг или на север?- оглянувшись, подумала она и тут же почувствовала, как теплая, захлестнувшая было ноги, волна откатилась назад,- Никто… Разве что кеара да Стэрна догадаются, где меня искать.»

Чуть приподняв подол платья цвета корицы, что, как она слышала, купцы привозят не то с Дальнего Юга, не то из-за Истинных морей, и полы надетого поверх него, светлого, украшенного вышивкой, верхнего халата без рукавов, называемого в здешних краях «юэлэ», девочка продолжила путь.

Бахромчатое кружево нижней сорочки, грешно и кокетливо выглянувшее из-под подола, тронутое невидимой рукой ветра, заколыхалось в опасной близости от воды, то мягко набегавшей на берег, то вновь отступавшей от него.

Это было платье, по которому можно было безошибочно узнать уроженку Восточного Кадора – наибольшего из раскинувшихся вдоль берега Моря округов Дейна, что издревле находились во владении здешних королей.

Юго-западный ветер приятно освежал лицо – стоило только обернуться… но, едва девочка устремляла взгляд вперед или под ноги, как ветер тут же принимался проказничать, то шаловливо теребя за спиной, то забрасывая вперед, ее темные, непослушные локоны, выбившиеся из-под чепца, который она, не успев достигнуть «возраста должной строгости» (*16 лет), еще могла носить вне Храма с некоторой простительной небрежностью.

Время от времени, забредая поглубже, чтобы смыть, налипший на стопы, песок, девочка вылавливала из воды гладкие, отесанные Морем, мелкие камни и ракушки и тут же, потехи ради, бросала их обратно, в лениво крадущуюся к берегу, невысокую прозрачную волну.

Еще несколько сотен шагов и серое полулуние песчаного пляжа приведет ее к подножию высокой, поросшей лесом, скалы, подобно клину или клыку далеко вдающейся в воды Моря.

Там, у этой скалы, с незапамятных времен именуемой жителями окрестных поселков Зубом или просто Утесом, путешествие ее завершится. Дальше, опасаясь гневить кеару, девочка одна не пойдет. (*«кеара» - иначе говоря, Вторая Мать, «восприемница», вроде крестной)

Да и к чему ей нынче идти туда? Там,- как она уже давно и хорошо знала,- будет всё то же: чередуясь, потянутся к северо-западу, сперва до Кеси, а далее к Селлю и устью Студеной, бесконечные, похожие один на другой, песчаные и каменистые Кадорские пляжи, истоптанные босыми ногами рыбаков, запетляет, чуть поодаль от берега, булыжный Прибрежный Тракт, нанизывая на себя, будто ракушки на шнурок, большие и малые города и селения, покуда не подберется к Варе, где, выстилающие берег, пески сделаются белыми, словно в ознаменование того, что Вара – город святой! Город, где, «безвинный, нашел свою погибель Всемилостивый…» и где «восторжествовал Он над самой смертью…»

Нет, нет, не настало еще то время, когда Боги сподобят и ее, грешную, спаломничать в Вару,- она вздохнула. Ей даже в Кеси – соседнее сельцо – идти нынче нельзя, да и незачем… Ведь до Кеси добрый час пути, а уже вечереет! Да и чего она там, в Кеси, не видела? Ей и без того не раз доводилось бывать там с подружкой – Элестэрной, когда та навещала тетку. Однако,- не без досады напомнила себе девочка,- нынче Стэрна осталась дома, помочь матери по хозяйству: «А значит, мне опять одной куковать…»

Неспешно шагая вдоль опустевшего пляжа вслед за уплывающим на запад солнцем, в задумчивости она не заметила, как вскоре оставила позади большие, новые, еще хранившие ароматы смолы и свежего дерева, и потрепанные, не раз противостоявшие капризному нраву Моря, рыбацкие лодки, что, в ожидании непогоды, люди заботливо оттащили подальше от кромки воды, несколько старых, заброшенных, рассохшихся лодчонок, доживавших свой век кверху днищем на берегу, и, развешенные на просушку, сети, пропахшие рыбой, илом, и, как ей казалось, самим Морем – чуть солоноватой его водой… и наконец очутилась возле утеса, где Море лениво лизало огромные валуны, разбросанные вдоль, неожиданно становившегося здесь высоким и обрывистым, берега.

Девочка обернулась и не смогла сдержать улыбки – Море и в самом деле умело хранить тайны! Цепочка следов ее на мокром песке, обрываясь в двадцати локтях от места, где она остановилась, таяла с каждым прикосновением новой волны.

«А ежели поглубже зайти, так и вовсе никаких следов не останется…- подумала она и тут же вспомнила,- Стало быть, никто меня нынче не хватится. Кеара еще до полудня ушла в город и, должно быть, вернется теперь нескоро, да как бы ей и ночевать там не пришлось… Разве только тучи давешние ее напугали и вспять с полпути повернуть заставили…»

Это означало, что восприемница едва ли примется искать ее прежде времени, а следовательно, домой можно было пока не спешить.

Мысль о кеаре, однако, невольно отозвалась давней обидой и девочка, раздосадованная ничуть не меньше рыбака, лишившегося нынче улова, нахмурилась: кеара опять отправилась в Селль одна, хотя прежде пообещала, что уж в следующий-то раз непременно возьмет с собой и ее… Вот только обещанные совместные путешествия в город, не считая, разве что, праздничных посещений Храма, всякий раз почему-то откладывались под самыми благовидными предлогами.

Впрочем, эта, шевельнувшаяся было в душе, обида не захватила ее надолго. Девочка снова взглянула на свои босые ноги, облизанные отступившей волной, и, улыбнувшись, подумала о том, что эдак, пожалуй, даже лучше. Ведь если кеара, испугавшись грозы, до города вовсе не дошла, то и она сама, случись ей сегодня отправиться с восприемницей, только устала б и ничего больше! А теперь можно будет, встретив закат на берегу, до самой темноты коротать время, напевая песенки, или мечтать, сидя на теплом камне… или искать ракушки для бус… На миг ее охватило сомнение – не стоит ли и в самом деле насобирать теперь ракушек?

Нет, искать ракушки и низать бусы куда приятней вдвоем. Все-таки жаль, что сегодня здесь нет всегдашней ее спутницы – Элестэрны…

«У нее-то куда ловчее это выходит и всякое рукоделие спорится… Да и сподручнее эдак: она дырочку проделывает, а я ракушку на шнурок нижу. Вот только Стэрна нынче дома хлопочет, а я ни шнурка, ни шила,- спохватилась девочка,- из дому с собой не взяла…»

Она снова вздохнула и, скорее довольная, нежели раздосадованная, придерживая подол, сделала несколько шагов прочь от берега.

Глубина здесь была невелика – вода, постепенно поднимаясь, приятной прохладой обдала ее щиколотки, икры, колени… Еще шаг – и путешественница уселась на широкий плоский валун, выступавший из воды на добрых три ладони (*мера длины, в равная, как правило, ширине ладони), только теперь заметив, что, взбираясь на камень, неосторожно намочила кружево нижней сорочки и край подола.

«Ну вот, теперь уж и терять нечего…»- решила она и, не заботясь более об одежде, опустила ноги в теплую, прогретую за день солнцем, чуть солоноватую воду.

Здесь, возле утеса она любила бывать одна, и потому, любуясь закатом, нередко засиживалась у воды, на нагретых солнцем камнях, слушая, как высоко-высоко, путаясь в кронах деревьев, шумит на скале ветер.

Некоторое время она сидела неподвижно и, глядя прямо перед собой, казалось, не замечала ничего, кроме, простиравшейся перед ней, бесконечности.

На светло-голубом предвечернем небе не осталось ни следа от еще недавно грозившей Побережью непогоды. Золотистая солнечная дорожка, оставляющая в глазах мелкие зеленоватые слепящие пятна, дробясь и подрагивая на, подернутой мелкой рябью, поверхности воды, протянулась до самого края, где, по преданию, «встречаются Небо с Землею» и пролегает граница меж обоими мирами – Видимым и Невидимым.

Но разве ж не удивительно это? Ведь еще в полдень над Морем клубились низкие, тяжелые тучи, отчего-то потом оттесненные ветром на север, в сторону Вары. И Море, такое переменчивое и капризное, не иначе, как по милости Богов, успокоилось и вновь стало теплым и ласковым.

Море! Пожалуй, больше всего на свете девочка любила Море, родной Кадор, иначе именуемый Побережьем, и Кади, рыбацкий поселок, где вот уже около пяти лет жили они с кеарой Дилленной.

Кадор… Уже само это слово означает «берег». А Морем, здесь, на Побережье, зовут огромное озеро с солоноватой, словно слезы, прозрачной водой, разлившееся так широко, что другого его берега отсюда не увидать, как ни старайся!

«И ежели на скалу взобраться… и то ничего не выйдет.- она задрала голову и, обернувшись, взглянула на вершину утеса, не без некоторой горечи вспомнив, как пытались они с подругами высмотреть оттуда, с высоты, иные берега, однако ничего, кроме спокойной или взволнованной водной глади, ни ей самой, ни покойной Петте, ни остроглазой Стэрне, разглядеть так и не удалось.

«Оттуда можно сколько угодно глядеть на запад, вот только всё равно не увидишь там ничего, кроме бескрайних вод, да края неба, в них погруженного, куда солнце по вечерам спать ложится… Или же светит оно там?- известные ей предания не были единодушны на сей счет,- Тем, кто сошел в Невидимый… только тускло… как Луна у нас ночью…»- напомнила она себе прежде слышанное о том, что поделывает солнце ночью в Невидимом.

А еще, говорят, когда-то давно, может быть, даже до основания Дейна (*столицы страны, давшей ей название), здесь, до самых Восточных гор протянувшись, плескалось Истинное море, а после его отступления к западу от гор распростерлись Великие пески – серые на Юге и белые на Севере. А уж само озеро-море, как в песнях и сказаниях говорится, позже наплакала огневласая дева Лелиса, перенесенная с острова Ванлан, что близ Ю, и брошенная в этой пустыне возлюбленным – драконом… оттого и вода в Море солона, словно слезы, но вовсе не такая соленая как в настоящих морях.

В Варе, на северо-западе страны – она помнила это по рассказам кеары – Море, нередко зовут еще Ложным. Это оттого, что там оно совсем близко подступает к морю Истинному, именуемому Западным, в пору приливов порой поднимающемуся так высоко, что, перехлестывая через каменистые гребни, оно смешивает свои горько-соленые воды с почти пресными водами, питаемого реками, Дейнского озера. Прочие же Истинные моря, лежат еще дальше, на востоке, юге и севере, однако лишь немногие из жителей Кади, кроме, разве что, тех, кто отваживался путешествовать в Вару, Вельес, Яру или Тантэр-Делейн по торговым делам, видел их далекие берега.

Этот мир – огромный, неведомый, но в то же время немного пугающий, манил ее… И стоило ей задуматься об Истинных Морях, что «вне сомнения бесконечны», а следом о величии и бескрайних просторах Видимого мира, как у нее перехватило дыхание: «Вот, говорят, Истинные моря, бесконечны… Но как может что-то быть бесконечным? Разве ж бывает такое? Ежели отсюда, с берега я вижу только границу, где небо и земля сходятся... и где, по преданию, высятся стеклянные стены, подпирающие свод небесный… Выходит, Истинные моря и за границу миров простираются? Но разве есть по ту сторону хоть что-нибудь, кроме тьмы и пустоты? Ведь Видимый мир потому Видимым и зовется, что оглянись вокруг – и вот он весь! А там, за границей, что же тогда? Невидимый? Выходит, моря и впрямь стекают в Невидимый?»

Едва она успела подумать об этом, как воспоминания не заставили себя ждать.

Девочка вспомнила, как, не отважившись сама, однажды надоумила подружку прямо в Храме спросить о том у Служителей Всемилостивого. Однако, старый суровый Служитель Храма Троицы Милосердной, что в Селле, у Восточных ворот, нахмурив кустистые седые брови почему-то не пожелал с ними беседовать.

- А правда ли, что Истинные моря стекают в Невидимый?- хлопая наивными глазами, голубыми и ясными, будто гладь Небесных озер, что самими Богами еще в Дни Миросотворения помещены были в Изначальном Саду, близ Сияющих Вершин Невидимого, полюбопытствовала тогда Стэрна, что была бойчее обеих своих подруг. (*Небесные озера близ Сияющих Вершин Невидимого – озера в «раю»)

- Помыслы сии для девиц греховны.- грозно отрезал старец, смутив и напугав их со Стэрной и, захихикавшей было, но тут же умолкшей под суровым взглядом Служителя, ныне покойной, рыжей Петтой,- И не след вам впредь даже думать об этаких вещах!

С тех пор девочка стала побаиваться этих странных, временами посещавших ее, мыслей: «Как бы не было в том греха? Раз уж не дано нам знать, что там, за границей между мирами… так может и вправду не нужно думать об этом вовсе? Что такое бесконечность эта? Она, верно, для Богов только… это они ее постичь способны, не мы! А нам-то что с нее? Или вот… взять хоть Бессмертных? Эти не стареют. А помирают, говорят, всё так же, как и мы, смертные, от мора, от хвори или от стали, ежели война случается или поединок какой неудачей обернется… И нет ничего бесконечного здесь, в Видимом, выходит? И вечного тоже ничего нет…»

Следуя завету Служителей, всякое слово которых было для нее свято, она гнала от себя эти думы, но они, как всякий греховный помысел, возвращались к ней снова и снова. В особенности здесь, у Моря, где довольно было только взглянуть на кажущуюся его бесконечность…

Однако нынче мысли ее были полны отнюдь не Истинными морями. Теперь ее куда больше занимало иное: следующей весной ей исполнится шестнадцать, а значит она станет достаточно взрослой для того, чтобы, надев чепец, как следует, по-взрослому, упрятать под него волосы, заплетенные в косы… а еще для того, чтобы кеара могла наконец исполнить ее давнюю мечту – отправиться вместе с нею на ярмарку, в Столицу. Девочка вспомнила, как около двух лет назад та пообещала: «Когда ты подрастешь, Эсхель, я непременно возьму тебя с собой».

- Надо б напомнить кеаре,- пробормотала она себе под нос,- А то, может позабыла она давно? Раз уж и в Селль меня уж который раз с собой не берет.

Шестнадцать лет… Они казались девочке тем чудесным рубежом, за которым кончается детство и начинается настоящая, взрослая жизнь, рубежом, за которым кеара, наконец, перестанет считать ее несмышленой малышкой и опекать, словно наседка неоперившегося желторотого цыпленка.

«В шестнадцать-то уж и замуж можно…- не без грусти, мечтательно подумала она,- Вот только за кого бы?»- в отличие от иных, куда более бойких ее сверстниц, на примете у нее по-прежнему никого не было.

Покуда, размышляя, она болтала ногами в воде, солнце, незаметно сменив золото предвечерья на кипящую медь заката, раскаленным краем осторожно коснулось, вспыхнувшей вслед за небом, глади вод. Эсхель отвлеклась, засмотревшись на дневное светило, в положенный срок покидавшее Видимый мир, чтобы по воле Богов воссиять теперь и Невидимом, и вдруг поняла, что упустила нить предыдущей мысли.

И потому ли, что разгоравшаяся в небе вечерняя заря невольно навевала воспоминания, или же оттого, что вечер дышал редкими тишиной и спокойствием, девочке захотелось петь, и тут же на ум пришла старая песня, услышанная ею от кого-то, может быть, даже от самой восприемницы, еще в раннем детстве… хотя кеара Дил и принялась отнекиваться, когда Эсхель несколько лет спустя отважилась напеть ей первые строки…

Девочке нравилась мелодия – простая, незамысловатая, но в то же время разительно отличавшаяся от привычных ей дейнских песен, и лишь слова, эту мелодию сопровождавшие, смущали певунью, оставаясь для нее странным, бессмысленным набором звуков, что при пении всякий раз рассыпались на множество мелких осколков, чтобы вскоре снова сложиться в загадочные фразы, непохожие ни на один, из известных ей, языков.

«А может я сама эти слова выдумала? А после позабыла и потому мне теперь кажется, будто песенку эту я уже где-то слыхала?»- думала она временами, смутно припоминая как будучи малышкой, любила поболтать со своими игрушками на никому неведомых выдуманных наречиях.

Так и не сумев разгадать значения слов, Эсхель запомнила песню как есть, и с тех пор частенько напевала ее, оставаясь в одиночестве. Однако, опасаясь быть поднятой на смех, она больше не решалась петь ее кому бы то ни было, даже лучшей своей подруге, почти сестре…

Тихо-тихо, чтобы не быть услышанной, девочка затянула ту самую, странную, ни на что не похожую песню на чужом языке, одним Богам ведомо когда и какими ветрами, принесенную в Кадор из дальних краев… или же вовсе выдуманную ею самой.

Поначалу голос ее робко подрагивал, однако, спустя минуту, забывшись и оттого поневоле осмелев, Эсхель распелась в полную силу.

Юго-западный ветер, налетая время от времени, подхватывал и уносил привычные слуху слова, значение которых по-прежнему от нее ускользало, к утесу и лесу, шумевшему на вершине скалы, словно в здешнем тихом, захолустном краю одному только этому лесу и дано было разгадать их.

Солнце, больше напоминавшее теперь половину огромной, раскаленной медной монеты, погруженной в киноварь вод, лениво продолжало свой путь в Невидимый. Еще недавно светлое, прозрачное и высокое, небо на востоке стремительно наливалось густой вечерней синевой.

«Пора. Стемнеет того гляди. И комарье тут как тут… Да и кеара Дил, верно, скоро вернется.»- взглянув на небо, опомнилась девочка. Но не обрывать же начатую песню на полуслове?

«До чего ж славно, что никто здесь меня не слышит… не то подумают еще чего доброго, будто я знаюсь с чужаками… песня-то, ежели и не мной выдуманная, то уж, верно, не наша… не кадорская!»- мелькнула запоздалая здравая мысль и голос певуньи зазвучал чуть приглушенней, чем минуту назад. Ветер вновь дохнул в лицо теплом и влагой, унося таинственные слова песни ввысь.

Еще мгновение и песня будет допета…

Набрав в грудь побольше воздуха, словно перед нырком, Эсхель, придерживая подол платья, соскочила с камня. Вода обдала холодом, обсохшие ниже колен, ноги. Последние слова песенки уже готовы были сорваться с губ девочки, когда за спиной у нее что-то с негромкими всплесками осыпалось в воду.

«Боги! Кто здесь? Что это?- вздрогнув, успела подумать она прежде, чем отважилась обернуться,- Камни?! Снова с Утеса?»

Растерянная, она выпустила из рук подол и, оборвав песню на полуслове, устремила взор на вершину скалы, зацепив краем глаза, мелькнувший над обрывом, силуэт всадника, что, тут же исчез меж перешептывающихся с ветром сосен и лиственниц.

«Ах, Боги! Кто таков, любопытно? Не из наших ведь! Откуда б у нас этаким взяться? И зачем он только на Зуб взобрался? Заплутал что ли? С Тракта поди свернул сюда, на Старую дорогу… Услыхал он меня?- заметались, вспугнутые внезапным появлением незнакомца, беспокойные мысли,- Хотя… теперь уж какая разница? Умчался… да и мне, видать, пора! А ежели спросит кто, скажу, что нынче я сюда не ходила…»- и приподняв намокший подол, девочка по колено в воде побрела к берегу.

На Побережье опускались сумерки, когда, выбравшись из воды, Эсхель пересекла пляж, обошла бесконечные ряды лодок и, паутиной протянувшихся меж столбами, сетей, пропитанных запахами рыбы, соли и тины, и по тропинке вдоль берега побежала в сторону поселка.

Окна ее приземистого, деревенского дома по-прежнему были темны.

«Значит кеара еще не вернулась,- запыхавшаяся, смекнула девочка, отворяя калитку,- и бранить меня, за то, что я эдак задержалась, не станет…»- она улыбнулась и,

обернувшись, снова отыскала взглядом, пламенеющий на границе меж небом и Морем, закат, будто эдак на свой лад пожелала проститься с солнцем и еще одним, вслед за ним, нырнувшим в бездну Невидимого, летним днем.

Селение замерло, погруженное в сумрачную дремоту. Одна за другой загорались в домах лучинки, заставляя оконца мерцать трепетным желтым уютным светом. Ароматами жасмина и левкоя растеклись по окрестностям тишина и спокойствие, нарушаемые теперь лишь едва различимым шепотом ветра среди ветвей да стрекотом ночных насекомых.

Еще немного и ночь вступит в свои права, огни в невысоких, крытых соломой и тростником, деревенских домиках погаснут, и Видимый мир погрузится в сон…

Эсхель вздохнула, взойдя на крыльцо, осторожно приоткрыла, чуть скрипнувшую в ответ, дверь, и вошла в темный, пропахший соломой и хлебом, притихший дом.

***

Со скалы, именуемой в простонародье Зубом, вся береговая линия была как на ладони. За десять лет, что минули с его последнего возвращения в эти края, лес на вершине не только не поредел, но, как ему показалось, разросся куда гуще, и лишь старого, издревле, еще с языческих времен, считавшегося у здешних жителей священным, огромного дерева, что возвышалось над самым краем обрыва, высокомерно сторонясь иных своих собратьев, он нынче не нашел на привычном месте.

Застившие небо к полудню тучи ушли, так и не решившись даровать земле дождя, и синяя гладь Моря, под стать небу, стала спокойна. Мелкая рябь, временами пробегавшая по воде, повинуясь легким порывам капризного юго-западного ветра, исчезала, стоило только дыханию его ослабеть. Побагровевшее солнце, клонившееся к закату, уже не слепило глаза.

На мгновение ему показалось, что берег не просто пуст, но вовсе необитаем. И лишь вытащенные подальше на берег и перевернутые в ожидании непогоды, лодки и сети вдали указывали на то, что где-то поблизости притаилось одно из тех малых промысловых селений, что во множестве были разбросаны по королевским землям, кольцом охватившим Море.

«Надо бы заглянуть и в Кади…- подумал он было, повинуясь тому неведомому чутью, что свойственно прирожденным охотникам и разведчикам,- на всякий случай. Едва ли они снова вернутся туда, но чем не шутят тсури?» (* северная поговорка)

В последний раз они виделись именно здесь, около двенадцати лет назад: «…и после они исчезли. Что-то произошло…- вспомнил он не без досады,- когда всё уже было готово к отъезду… вот только что же?»

Он взглянул вниз и только тогда понял, что в эту минуту он был здесь не один. Под самой скалой на большом плоском камне в нескольких шагах от берега сидела девочка-подросток и лениво болтала, погруженными в воду, ногами.

С вершины утеса он не сразу ее приметил. Отсюда же, с высоты, было нелегко определить и ее возраст: «…но, должно быть, не старше шестнадцати… незамужняя.»- предположил он. Ее небрежно распущенные темные волосы, струившиеся из-под сползшего набок чепца, подсказывали ему, что девочка эта еще не достигла возраста «должной строгости». Лица ее,- понял он,- отсюда тоже толком не разглядеть, даже если постараться привлечь внимание и заставить девчонку поднять голову. Да и что дало бы ему это? Разве смог бы он узнать ту самую малышку двенадцать лет спустя?

«Ровесница ее… а, может быть, даже и она самая?»- налетела порывом ветра шальная мысль. Однако печальный опыт подсказывал иное: нет, после стольких лет бесплодных поисков это было бы слишком, слишком уж просто. Просто… и похоже на чудо. А в чудеса он не верил.

«Ждет кого-то?»- усмехнувшись наивной надежде, так некстати его посетившей, подумал он, сам не зная зачем, продолжая наблюдать за девочкой внизу.

Время шло, однако девчонка продолжала сидеть на камне, беззаботно болтая ногами.

«Счастливая… если ждет кого-то, стало быть, ей есть, кого ждать. А мне… мне, как видно, здесь ждать некого…»- явилась следом мысль уж и вовсе незваная.

А если нет? Что, если не ожидания ради она нынче здесь? Что если у нее вдоволь времени и есть возможность вот так, беспечно, коротать летние погожие деньки? Стало быть, живет она не впроголодь и отнюдь не в нужде, требующей ежедневного тяжкого труда…

Но для чего же она пришла сюда? Скоро стемнеет… Что за странная беспечность под вечер привела ее к Морю? О чем она думает? О чем вообще думают девчонки в этом возрасте?

Оглядываясь на оставленные за спиной годы, он еще мог смутно припомнить, о чем думают и отчего ищут уединения мальчишки… и свои собственные наивные детские мечты. Но девчонки? О чем? О свидании с суженым? О замужестве? Девицы из благородных, должно быть, мечтают стать дамой сердца победителя какого-нибудь турнира… а вот такие, как она, деревенские? Пусть даже и не из бедноты… О чем? Стать избранницей удальца, одолевшего соперника в ярмарочной драке? Или чтобы мельник ответил взаимностью?

«Глупости…»- он снова усмехнулся.

Почему именно мельник, а не сын его? Или рыбак… седельщик… гончар, скорняк, кузнец? Купец, заезжий красавец из ветреных благородных… И отчего мечты ее непременно должны быть о сердечном друге? Может и не влюблена она вовсе? А значит, о чем угодно может думать!

О том, что скоро вечер, о том, что домой пора, о том, что она одна-одинешенька и вокруг ни души, о том, что в эту минуту не нужно ей нянчиться с младшими братьями, о том, когда вернется и что привезет ей с других берегов отец, ушедший в море или отправившийся по торговым делам в ближайший город, а то и в саму Столицу… Если отец у нее, конечно, есть… и он торговец или корабельщик, а не простой рыбак или крестьянин…

«Отец… Хорошо, если он есть у нее, и она выросла с ним, а значит знает, что такое быть отцовской любимицей… Хорошо, если отца ее не поглотило неведомое в ее ранние годы, как поглотило оно моего…»- поймал он себя на мысли и тут же на ум ему пришло, что эти старые, детские сердечные раны, верно, самые глубокие и болезненные, раз уж, даже став взрослым, немало прожившим на свете и многое повидавшим, не без тоски и досады снова и снова вспоминаешь о них.

А что, если эта девчонка размышляет нынче об одиночестве… о том, что подруг и суженого у нее нет? Иначе отчего она сидит здесь так долго и совершенно одна? Сердце его неожиданно сжалось от этой мысли. Ему вдруг отчего-то стало жаль эту девочку и на мгновение он даже припомнил первую и самую одинокую пору собственной ранней юности… пору, когда одиночество еще не сделалось его другом и всегдашним спутником, и потому казалось ему мучительно-невыносимым.

Он скользнул взглядом по берегу и снова посмотрел вниз. Девчонка, по-прежнему не замечавшая его присутствия, повозившись, устроилась на камне поудобнее, и вдруг запела. Ветер донес до него звук ее голоса. Голосок у нее был робкий, тоненький, почти детский.

«Никто не услышит,- догадался он,- вот она и поет здесь одна. Застенчивая, должно быть…»

Мелодия, впрочем, к его удивлению, показалась ему до странности знакомой. Застыв, будто изваяние, у самого края обрыва и обратившись в слух, он вскоре понял: это, несомненно, была та самая, с детства памятная ему, песня… Однако девочка, как видно, немного изменила ее на свой собственный лад.

«Колыбельная?- удивленный, он неожиданно улыбнулся,- Кого же эта девчонка хочет нынче убаюкать здесь, у Моря? Рыб? Трех русалок? Самого морского царя? Когда-то давно,- вспомнил он,- и мать мне ее пела... Но отчего же колыбельная? Почему именно она? Ведь никогда в этих краях не пели ее – нашу песню… У здешних жителей и своих песен довольно.»

Разумеется, за минувшие десять лет многое могло измениться. И, возможно, кто-то привез в родной край эту мелодию, возвращаясь с Севера или же подхватил ее, еще до изгнания иноземцев, у кого-то из северян… И всё же… Это показалось ему удивительным, и он снова прислушался, стараясь различить теперь и слова.

Слова… Но разве кто-то мог привезти сюда, на Юг, еще и слова? Не перепеть на родном кадорском понравившуюся, но запомнить песню в ее истинном северном звучании… Кто же мог отважиться на подобное теперь, когда границы Дейна вот уже тринадцать лет, как были закрыты для всякого чужеземца, а за знание языков сопредельных стран, прощавшееся разве что толмачам на регентовой службе, жителям северного приграничья да торговцам портовых городов, куда дозволено ступать иноземным купцам, и вовсе можно было, попав под подозрение, поплатиться, если не головой, то, самое малое, имуществом и здоровьем?

Он снова прислушался, безрассудно приблизившись к краю отвесной скалы, так что конь его, чуя опасность, заартачился, беспокойно перетаптываясь в желании отступить от опасной близости обрыва…

Поначалу разобрать слова толком не удавалось, однако спустя минуту он понял: нет, ошибки быть не может – эта странная девочка и в самом деле поет на его родном селейнском! Поет, как, должно быть, однажды услышала и запомнила – ошибки и произношение выдавали в певунье незнание языка. Но кто? Кто же мог здесь, близ Кади, научить маленькую кадорянку северной колыбельной?

Ответ невольно напрашивался сам собой… он улыбнулся: неужели?! Сердце забилось чаще. Однако, опасаясь дать волю напрасной надежде, он тут же напомнил себе, что сперва следует, приняв все меры предосторожности, подтвердить это долгожданное и столь соблазнительное предположение.

«Молчи, девочка, лучше молчи! Не дай того Бог, услышат!»- покачал он головой, теперь почти уверенный в собственной догадке, и, круто развернув коня, недовольным фырчаньем указывавшего хозяину на, прежде столь несвойственное его нраву, напрасное безрассудство, помчался прочь. Мелкие камешки из-под копыт осыпались в воду. Девочка, спрыгнув с камня, умолкла и подняв голову, проводила всадника удивленным и испуганным взглядом…

I.

Книга 1

Часть 1. Дом.

I.

Первый снег выпал на удивление рано – не успела еще и осень закончиться.

Блуждавшая извилистыми тропами Невидимого, Эсхель еще до пробуждения сквозь сомкнутые веки смутно почувствовала, что комнату наполняет слишком яркий, непривычный для обыкновенно унылого, сумрачного утра конца осени, свет.

И Невидимый мир вдруг отпустил ее. Веки дрогнули, и, тут же позабыв увиденное во сне, она открыла глаза.

«Отчего это нынче так светло? Будто зимой...- удивилась она, щурясь, потягиваясь и зевая,- Неужто снег?!»- последнее предположение заставило ее вскочить и оглядеться с радостным беспокойством.

В комнатке, служившей ей спальней, было тепло, однако, от оконца и в самом деле тянуло холодом – зимним, настоящим.

«Стало быть, снова ветер с моей стороны, с Моря…- догадалась она,- северо-западный? Северный?»- и, вытянув руку, тут же убедилась в собственной правоте. Невидимое для глаз дыхание сквозняка и в самом деле струилось прохладцей от затянутого с приходом холодов бычьим пузырем окна к двери.

Обернувшись, Эсхель прислушалась: за стеной, в тесной маленькой зимней кухонке хозяйничала нынче Дилленна – ее кеара, иначе говоря – Вторая Мать, как было в обычае называть восприемниц у верующих в Троицу,- и снова мыслями девочки всецело завладел снег.

Снег! Нужно поскорее открыть это мутное, маленькое оконце, чтобы убедиться воочию, что догадка ее верна, что именно он белел теперь там, снаружи… что нынче здесь, в Кадоре – тихом южном краю, наступила самая настоящая, снежная, зима, ведь суровые зимы на Побережье редкость!

Эсхель дернула на себя оконную раму, не испугавшись морозного дыхания в одночасье явившейся на юг стужи. Из окна и в самом деле дохнуло свежестью, пробирающей до костей. Невольно поежившись, Эсхель, натянула на плечи одеяло и, просунув голову в оконце, выглянула наружу.

Тоненьким слоем просыпавшегося из мешка Отца лебяжьего пуха, из-под которого нет-нет да и пробивались то тут, то там неровности лика земного: пучки поникшей травы, камни, пни и корни, – снег укрывал крыши, заборы, дворы, огороды, сады, луга, поля и темнеющий поодаль Ближний лес… И лишь дорога, взрытая копытами лошадей и колесами повозок, по-прежнему одна чернела посреди непривычно пустой в этот час улицы.

«Вот и зима… Ну разве ж не чудо?»- удивленная, подумала Эсхель, вспомнив, как вечером, стоя на крыльце, отчаянно взмолилась, глядя в небо: «Боги, ну скорей бы уже зима, а?! И снег! Снег!»- и на этот раз милосердная Троица, кажется, и в самом деле снизошла до ее молитвы.

День выдался солнечным, однако светилу, уложившему на нетронутую белизну первого снега длинные синие тени, уже не под силу было отогреть землю. Отчаявшееся солнце лило на заснеженный Видимый мир свое бессильное золото, предоставив людям, попрятавшимся по домам, самим позаботиться о тепле.

И высокое, по-зимнему холодное, небо, и редкие облака, что, скованные морозцем, застыли над селением, и снег выбеливший, наконец, надоевшую осеннюю слякоть, и осколки льда в дорожной колее, всё, казалось, нынче несло теперь на себе тот самый, долгожданный отпечаток обновления, что всякий раз при переходе осени в зиму, напоминал верующим о грядущем Празднике Новой Надежды.

Ветер трепал, побуревшие от ударившего ночью мороза, редкие листья, упрямо не желавшие покидать ветвей, столпившихся вокруг дома, старых яблонь и груш.

«Уж этот-то снег не растает… верно, до весны долежит.»- разрумянившаяся, Эсхель улыбнулась и, довольная, закрыв окно, протянула руку и взяла с лавки новое серое шерстяное платье и, по местному обычаю надевавшийся на него сверху, расшитый цветами, халат-юэлэ. Но еще несколько минут, покуда ноги не замерзли, она продолжала задумчиво сидеть на постели, положив одежду на колени. Мысли ее по-прежнему занимал снег и внезапное явление зимы, которую, как она теперь считала, ей удалось вымолить у Богов накануне.

«Стало быть и Море замерзнет этой зимой? И детвора снова в снежки играть примется?»- думала она, пока, наконец не почувствовала, что пора бы одеться.

Сунув ноги в башмаки, она поднялась, сбросила старую и натянула новую, будто к празднику вышитую кеарой, нижнюю сорочку, нырнула в платье, поспешно надела юэлэ и, стянув в хвост и небрежно затолкав под чепец непослушные волосы, вышла из комнаты. Восприемницу она и в самом деле застала на кухне, у пышущей жаром печи.

- Доброе утро, кеара Дил,- поприветствовала девочка Вторую Мать.

- Доброе,- быстро обернувшись к Эсхель, ответила Дилленна, и тут же, проверив готовность, вновь отправила в печь каравай, - и то верно… доброе! До чего празднично нынче на улице! Будто Новая Надежда прежде времени настала!

- Да, снег выпал, я уж видела,- отвечала, улыбнувшись, Эсхель,- Я Богов вчера попросила, чтоб снега послали нам, а он и тут как тут! Вот бы еще до Новой Надежды долежал он, а еще лучше до самой весны… как бы хорошо было!- добавила она мечтательно. Ей вдруг мучительно захотелось отломить ароматный кусочек горячего хлеба, но хлеб, благодаря проворству кеары, вновь оказался в печи – теперь оставалось только ждать.

Вторая Мать ее тем временем, затворив жерло заслонкой, подняла стоявшее у печи пустое ведро.

- Я за водой.- сказала она воспитаннице,- Последи-ка пока за печкой. Да умыться не забудь, как воды принесу. Глаза у тебя, хоть и разгорелись, словно уголья, а все ж еще сонные.

Усевшись на лавку, Эсхель кивнула и тут же, заметив, что кеара одета совсем уж по-зимнему, на всякий случай спросила:

- Нешто на улице и вправду этакий холод? Ты, гляжу, укуталась, будто нынче уже самая середина зимы и Море замерзло.

- Там… не то, чтоб уж очень холодно...- задумчиво ответила воспитаннице Дилленна, тут же поймавшая себя на мысли: «Здесь не север всё-таки…»- Но ночь выдалась морозная. Недолго и простудиться. Если гулять соберешься, уж, будь добра, оденься потеплей, чтобы мне после не пришлось лечить тебя от простуды. Сундуки с зимним добром я нынче перетряхнула. Всё, что годится в носку – в чулане, а что в починку – то я к себе забрала.

- Хорошо, кеара,- послушно согласилась девочка и, подперев рукой щеку, вздохнула: горькое слово «простуда», словно лезвием ножа прошлось по ее сердцу, снова напомнив Эсхель о подружке, двумя годами ранее сошедшей в Невидимый после того, как они втроем в начале зимы промочили ноги у Моря.

«Странно…- подумала она – в который уже раз? – Промокли-то мы тогда все, а померла одна только Петта. Отчего так? И ведь не мор какой или поветрие… так, простуда, какой, бывало, и трижды за зиму перехвораешь… А теперь Петта, верно, глядит на нас из Невидимого… И скучает… Да и мы тут о ней… Ничуть не меньше…»- она снова вздохнула, тяжелее и горше прежнего.

Даже теперь, по прошествии двух лет, ей всё еще не верилось, что подруга ее не прибежит, не ворвется, как бывало, бойко топоча башмаками, в прохладные темные сени, не засмеется, распахнув дверь в ее комнатку и не крикнет, тряхнув огненно-рыжими кудряшками, выбившимися из-под чепца: «Скорей! Скорей же! Выходи! Там снег выпал!»

Дверь скрипнула, отворившись, и тут же захлопнулась. Эсхель обернулась на звук и, словно и в самом деле надеясь встретить подругу на крыльце, сама не зная зачем, поднялась и, миновав зябкие сени, устремилась к выходу вслед за холодом, ворвавшимся в дом, едва ее восприемница вышла.

Приоткрыв дверь и выглянув на улицу, Эсхель вдохнула прозрачный утренний воздух, что окатив ноги бодрящей ледяной волной, мгновенно пробрался и под теплое шерстяное платье, и под нижнюю сорочку. Девочка задрожала от холода. Однако, проводив восприемницу глазами, она еще с минуту безрассудно смотрела, как пар от дыхания, клубясь, тает на морозе.

«Холодно! Ух, до чего ж холодно, Боги… но до чего ж хорошо-то!»- радостно думала она, пока кеаре, наконец, не пришлось окликнуть ее, вновь пригрозив ей простудой.

Лишь тогда, снова вспомнив о печальной участи сошедшей в Невидимый подружки, Эсхель поспешила закрыть дверь и замерзшим котенком юркнула в дом, наполнившийся манящим ароматом свежевыпеченного хлеба. Не оттого ли, едва успев переступить порог жарко натопленной кухонки, она вдруг почувствовала, что голодна, будто отощавший за зиму волк или свирепый ночной кот?

***

Спустившись по старым, скрипучим, чуть припорошенным снегом, ступеням, Дилленна направилась было к калитке, неловко сметая подолом первый, нежнейший покров зимы, как вдруг до слуха ее донесся скрип приоткрывшейся двери. Оглянувшись, она, ничуть не удивленная, увидела показавшееся в проеме, любопытное личико воспитанницы и цепочку собственных следов на снегу.

- Смотри, простудишься!- грозно предупредила она девочку, однако Эсхель в ответ только улыбнулась да помотала головой в знак несогласия.

- Ступай, ступай в дом! Не стой на сквозняке!- сделав еще несколько шагов, повторила она приказ и Эсхель что-то неразборчиво пробормотав в ответ вскоре поспешила скрыться в сенях, осторожно прикрыв за собой дверь.

Дил отворила калитку, вышла и по уже схваченной первым морозцем, но еще не окрепшей, дорожной грязи побрела поперек колеи к деревенскому колодцу, располагавшемуся по другую сторону улицы, против их с воспитанницей приземистого крестьянского дома. Развороченная колесами повозок дорожная колея, напитанная прошедшими дождями, то похрустывая тоненьким свежим ледком, то тоскливо, по-осеннему хлюпая, так и норовила запачкать, ждавшие своего часа с прошлой зимы, теплые башмаки.

Это ясное, солнечное утро предвещало день погожий и морозный, однако Дил, сама не зная отчего, не могла разделить радости воспитанницы от явившейся, наконец, в Кадор, зимы. Смутное чувство внутреннего беспокойства отчего-то не оставляло Дилленну с самого рассвета, нарастая с каждой, убегающей в Невидимый, минутой.

У колодца она огляделась. Улица была пуста. Мороз и, выпавший за ночь снег, не во всякую зиму посещавшие здешние края, застав жителей Кади врасплох, как видно, вынудили большинство из них спешно озаботиться поиском и починкой попрятанной в сундуки зимней одежды, вместо привычных утренних хлопот.

Дил опустила наполненное ведро на обледеневший за ночь край каменного кольца колодца, когда мерный приглушенный стук копыт заставил ее обернуться.

«Любопытно, кого это принесло в нашу глушь в этакую-то пору?- успела удивиться она, ища глазами всадника, что вот-вот должен был показаться,- Со Старой дороги он или из проулка? Заплутал что ли? Да лишь бы сыскных стражей не принесло сюда нынче…»

Мысль оборвалась. Вдоль позвоночника дыханием северного ветра потянулся неприятный холодок.

Звук стал отчетливей. Теперь Дилленна была почти уверена, что доносился он со Старой дороги. За кустами на повороте, скрывавшими от ее взора полузаброшенный старый тракт, проходивший через поселок, пожаловавшего в Кади гостя разглядеть было невозможно, и потому Дил теперь ждала, когда тот подъедет к воротам постоялого двора Ханты, матери Элестэрны – девочки, с которой ее воспитанница Эсхель крепко сдружилась с тех пор, как пять лет тому назад они возвратились сюда.

Настороженная, в ожидании появления всадника, Дилленна привычно скользнула взглядом по побелевшей от снега деревянной черепице крыши, высокой печной трубе с поднимавшимся над ней дымком, окнам верхнего этажа добротного двухэтажного дома, выстроенного на пригорке и потому еще более возвышавшегося над иными – низенькими, крытыми соломой и тростником, деревенскими лачугами… и только скрип распахнувшихся ворот заставил ее опомниться.

Она едва успела разглядеть конного, что, стремительный, словно стрела, влетел во двор трактира. Сердце замерло. Силуэт всадника не столько показался ей знакомым, сколько... она узнала его!

- Боги…- беззвучно прошептала она, глядя, как один из старших сыновей Ханты поспешно закрывает ворота,- Боги…

«Неужели? Да уж не сон ли это?! Нет, сомнений быть не может! Если только я не спятила и глаза мои не лгут мне нынче, выдавая желаемое за действительное… О, наконец-то… - изумлённая, растерянная, подумала она было, невольно улыбнувшись, и тут же почувствовала, как сердце зашлось в оглушительном торопливом стуке, спеша навстречу надежде,- Столько лет прошло… Боги… но что… что, если я теперь выдумала себе это? Да и в сущности, что же я видела? Что я могла разглядеть? Издали… в один миг…»- и надежда, как это часто бывает с теми, кому не раз приходилось испытывать разочарования, уступила место справедливому, как ей казалось, сомнению. Дилленне даже захотелось ущипнуть себя за щеку, чтобы удостовериться, в том, что увиденное и в самом деле не было сном. Однако, не успела она коснуться рукой щеки, как звук упавшего наземь ведра и брызги обжигающе-ледяной воды, наполнившей башмаки и забрызгавшей подол платья с темной «вдовьей полосой», тут же развеяли ее сомнения.

Она вновь огляделась. Улица, к счастью, как и прежде, оставалась пуста. Никто из соседей не стал случайным свидетелем ее внезапной растерянности и нелепой оплошности.

Бросив взгляд в сторону дома, Дил облегченно вздохнула: дверь была заперта. Дрожащими руками она подняла упавшее ведро: «Придется снова набрать воды… и… нужно что-то делать… Видел ли он меня? О, наверняка… Должен был… Вот только… узнал ли?- усомнилась она и мысли, быстрые, словно вспугнутый табун лошадей, помчались одна за другой,- Нужно увидеться! Нужно дать ему знать, что мы здесь! Вот только как? Как? Ах, Боги… и нужно что-то сказать… объяснить как-то всё это Эсхель…»

- Соберись,- мысленно приказала она сама себе,- сперва вода… а уж после настанет время приняться и за остальное. Не здесь же, посреди улицы, на виду у всех, да на морозе теперь раздумывать об этом!- и решительно бросила пустое ведро в темное, глубокое нутро колодца.

Как нередко бывает в спешке, время вдруг превратилось в липкий и вязкий мед. Дил показалось, что колодезное ведро необыкновенно долго и гулко, будто она столкнула в колодец колокол, билось о каменные стенки, покуда шум не окончился тихим всплеском – оно, наконец, погрузилось в воду… Оставалось лишь вытянуть его, уже наполненное, наружу и перелить воду в свое.

«И второе б не пролить…»- вздохнула она, чувствуя, как всё возрастающее волнение дает о себе знать дрожью в руках.

Колодезная цепь тоже ползла вверх слишком медленно в то время, как руки и ноги Дил от холода и, охватившего ее беспокойства, отказывались ей повиноваться. Однако вытащить на скользкий обмерзший камень тяжелое, разбухшее и потемневшее от воды старое ведро, схваченное двумя железными, проржавевшими, обручами, ей всё же удалось. Вода в колодезном ведре всколыхнулась, на миг отразив край неба и бледное лицо Дил с огромными испуганными глазами, и вновь плеснула через край, уже не столь щедро, как в первый раз, залив замерзшие ноги женщины в насквозь промокших башмаках.

Дело оставалось за малым – перелить воду. Тщетно пытаясь унять бешено колотившееся сердце, Дилленна наклонила колодезное ведро, и вода хлынула вниз, в ее собственное.

«Обошлось.»- не без облегчения подумала она. Трижды окатить ноги на морозе, пусть и не столь лютом, как это бывает на севере – этого только не хватало!

«Да как бы и вовсе не слечь после этого…- она с досадой взглянула на мокрые башмаки и забрызганный водой подол платья, с вышитой понизу полосой – знаком ее вдовства,- Расхвораться… вот уж что было б теперь некстати!»- она осторожно подняла ведро и быстро зашагала к дому, то и дело беспокойно поглядывая на высокий дом Ханты, нижний и половина верхнего этажа которого были приспособлены под нужды постояльцев и сдавались внаем заезжим путешественникам и паломникам.

Заслышав на крыльце торопливые шаги кеары Дил, Эсхель бросилась в сени и распахнула дверь пошире.

- Что-то ты долго…- заметила девочка.

- Ведро уронила. Морозно… Обледенело всё…- буднично пояснила Дилленна, стараясь скрыть от Дочери Веры, снедавшее ее беспокойство,- Вот, пришлось новое набрать.

- Хлеб, должно быть, готов.- ничуть не удивившись объяснению кеары, объявила Эсхель радостно и нетерпеливо,- Я страсть, как есть хочу! Доставай его скорей, иначе я с голоду помру!

- Да, пожалуй, ты права… хлеб достать пора...- опустив тяжелое ведро на лавку, Дилленна задумчиво повернулась к печи, чтобы вынуть хлеб.

Переложив хлеб на стол, Дил подумала было о том, что вот сейчас, возможно, раздастся стук в дверь и тогда… Но что же тогда?

«О, нет, не сейчас, не при девочке!- тут же пронеслось в голове,- Не так, не сразу… Сперва нам следует переговорить один на один. Обсудить… Одним Богам ведомо, что могло произойти за эти годы… и какие вести он нынче привез…»- сердце ее снова, подгоняемое уже не столько тревогой, сколько возродившейся надеждой, припустило вскачь.

- Вкусный… только горячий очень,- сказала где-то рядом Эсхель, что осторожно, опасаясь обжечь пальцы, уже отщипнула себе кусочек.

- Мне… нужно к Касье зайти, Эсхель. Ненадолго. Позавтракаешь без меня, хорошо?- неожиданно сказала воспитаннице Дилленна, и девочка бросила на нее удивленный взгляд, хотя в словах Второй Матери, казалось, не прозвучало ровным счетом ничего необычного.

- Хорошо, кеара Дил.- согласилась девочка, несколько озадаченная тем, что восприемница не стала по своему обыкновению ворчать на нее по поводу всегдашней ее несдержанности – позабытого обещания умыться и отломленного без спроса куска, и тут же дерзнула отщипнуть еще один кусочек – побольше, так и не удосужившись ни спросить разрешения, ни взять в руки ножа. Однако Вторая Мать ее, кажется, не заметила и этого.

- Молоко в леднике. Сама нальешь?- спросила Дил, как будто и вовсе вне требуя от Дочери Веры ответа.

- Угу,- с набитым горячим мякишем ртом отвечала Эсхель, вновь усаживаясь на лавку.

- Я скоро... Никуда не убегай после завтрака, дождись меня.- Дилленна вышла в сени, торопливо переобулась, вновь накинула на плечи зимний плащ на волчьем меху и, как была, в забрызганном водой платье, выскочила за дверь.

Едва дверь за восприемницей захлопнулась, Эсхель сбегала в ледник за молоком и, вернувшись, вновь уселась за стол. Молоко, столь же стылое, как и утренний морозный воздух – даром, что кеара принесла его от соседки всего какой-то час назад! – хлынуло в кружку.

«Странно,- подумала девочка, приготовившись наспех перекусить молоком и горячим еще хлебом,- И чего это она? Что за спешка? Да ведь уж виделись они с утра… Нешто тогда еще не наговорились? Или случилось что? Дурно Касье опять или помощь какая нужна? И меня кеара дождаться ее попросила... Зачем? Будто ей на час-другой запропасть там вздумалось. Это что ж, мне теперь и к Стэрне пойти нельзя? Эх, надо было сразу разрешения попросить, а теперь и вправду придется дома сидеть наседкой, когда на улицу так охота… А ежели и вправду засидятся они? Эдак не час дожидаться придется, а все три! И что ж теперь?»

Раздосадованная, Эсхель вздохнула и, отхлебнув молока из кружки, вновь принялась за хлеб.

«Ежели потеплей оденусь,- по некотором размышлении решила она, связав странную просьбу Второй Матери с желанием той проследить, надлежащим ли образом оделась воспитанница, чтобы выйти из дома в мороз,- совсем по-зимнему, то кеаре Дил волноваться обо мне не придется… Да вот только как бы мне и самой не пришлось беспокоиться и ходить за ней, случись ей расхвораться… Ведь это не я, а она нынче ноги водой окатила… И как только угораздило ее ведро опрокинуть?»

Окончив трапезу, к концу которой она окончательно уверилась в том, что, восприемница наверняка простит ей желание без спроса наведаться к подружке – ведь пошла же она и сама нынче к своей соседке и приятельнице? – Эсхель поднялась из-за стола, ополоснула опустевшую кружку и накрыла хлеб чистым льняным вышитым полотенцем.

- Да тут и идти-то…- улыбнувшись, сказала она себе, как если бы кеара ее была теперь здесь и могла ее услышать,- Не через лес же! Сотня-другая шагов – всего ничего!

Оставалось только вспомнить, в который из двух сундуков, стоявших в чулане, кеара по весне упрятала ее теплый плащ?

***

«Будто мор всех выкосил…»- подумала Дил, оглядывая пустынную, запорошенную снегом, улицу.

Застигнутые врасплох первым в этом году настоящим морозом, нежданно обрушившимся на Побережье, деревенские – рыбаки, ремесленники, крестьяне – всё еще прятались по домам, не решаясь ни выйти в Море на промысел, ни выпустить скот на пастбища, словно надеялись теперь, что через день-другой холода отступят сами собой, как это и в самом деле нередко здесь бывало.

За воротами Дил остановилась в растерянности: куда бежать? Что следует предпринять?

Никаких особенных соображений на сей счет у нее не было. Мысли, подгоняемые волнением, гудели в голове взбудораженным роем, однако, изловить в этом рое хотя бы одну, что могла бы она счесть здравой, ей никак не удавалось. Отметая одно соображение за другим, она лишь все более убеждалась в безнадежности своего положения.

Нет… нет, она не могла заявиться вот так, без внятного повода и приглашения, в дом трактирщицы Ханты – это могло бы вызвать вопросы и пробудить в соседях излишнее любопытство… да и с самой Хантой, если вспомнить, отношения у нее всегда были настороженные. Не было меж ними ни особенной дружбы, ни ссор или споров, однако Дилленна всегда чувствовала, будто ее и Ханту, неведомо кем возведенная, разделяет невидимая стена… Идти же к соседке Касье, как обмолвилась она второпях Дочери Веры, и вовсе не входило в ее намерения – пытаясь объяснить Эсхель свою внезапную спешку, Дил упомянула соседку в беседе лишь оттого, что имя приятельницы первым пришло ей на ум…

«Боги! Больше двенадцати лет прошло… Но что, если он и в самом деле меня не заметил? А то и не узнал!- дала она волю отчаянию,- И вот сейчас уедет, так и не встретившись со мной… не узнав, что мы вернулись сюда? Уедет и никогда больше не вернется… или вернется, когда нас уже здесь не будет! Нужно дать ему знать… дать знать, что мы здесь, совсем рядом, но как? Как это сделать?- ей вдруг показалось, что она уже целую вечность глупым беспомощным столбом стоит у собственных ворот.

О, только б Эсхель не выглянула теперь на улицу! Сердце Дил готово было выпрыгнуть из груди.

«Но ведь здесь не Новая Дорога!»- напомнила она себе, отступив на шаг от бездны отчаяния и вдруг улыбнулась оттого, что вспомнила: он, последователь Утешителя, наверняка, именно это и сказал бы ей теперь: не смотри в бездну подолгу, она завораживает, но истину открывает редко…

«… и он вовсе не по делам службы нынче сюда явился… а стало быть, они по-прежнему ищут… ищут нас!»- поняла она и почувствовала, как нежданное, тепло заливает сердце.

О, сколько всего, должно быть, случилось за эти годы… Хорошего ли? Дурного ли? Разговор, верно, будет долгим… Ах, только была б на то воля Богов… Однако, как и где переговорить с ним глазу на глаз?

«Вся надежда теперь лишь на то, что он приметил меня у колодца… И, если так, то нужно… нужно просто дождаться… но не стоя же посреди улицы?»

Кутаясь в старенький зимний плащ, она прошлась вдоль ворот и невысокой изгороди из белого песчаника, туда и обратно, сделав вид, будто ей неожиданно взбрело в голову осмотреть их: старые ворота, совсем старые стали, покосились, подлатать бы их, покрасить… а еще лучше и вовсе заменить бы их на новые… Да вот здесь кладку подправить… Да и крышу перекрыть было б неплохо, но…

Мысль ее легкокрылой бабочкой перепархивала от одной заботы к другой, однако ни до одной из этих забот, обеспокоенность которыми она непременно выказала бы соседям, случись ей повстречать теперь кого-то из них, Дил нынче не было никакого дела.

«И ведь даже соли, муки или перца у Ханты взаймы не попросишь!- с досадой подумала она,- Спросит ведь, отчего ж ты к подруге своей не зашла? Без малого четверть улицы пройдя, когда могла б и в соседний дом постучать…»

Она вздрогнула и обернулась, снова заслышав скрип открывающихся ворот, нетерпеливый топот копыт и лязг засова. Не прошло и нескольких секунд, как всадник стремительной стрелой пролетел мимо их с воспитанницей дома и умчался в сторону леса, по дороге на юг, а под ноги Дил отлетел, как показалось бы любому случайному свидетелю, неприметный камешек, а то и вовсе ком грязи…

«Один…- отметила она про себя,- как, впрочем и тогда… Ничего не боится. Неужто всё еще смерти ищет? Сколько же лет минуло… Или он просто привык жить эдак? Ведь и я привыкла… здесь, в глуши, по-крестьянски… будто и не было никогда у меня иной жизни…»

Она наклонилась, привычно, словно собиралась отряхнуть мокрый подол платья, и незаметно подобрала скомканный обрывок пергамена с небольшим, для веса, камнем внутри: «Вот тебе и ком грязи…»

«Четверть калхора на юг (*1 калхор - примерно 5 (4,8)км), буду ждать до полудня, надеюсь, ты не забыла родной язык.»- прочла она на селейнском и улыбнулась: «Боги… значит, не только я его увидала, но и он… и заметил, и узнал меня, в самом деле узнал! Стало быть, и выдумывать нечего! Можно и к Касье теперь заглянуть, попросить муки или соли, сказать, что сусеки мои пусты…- она вздохнула и усмехнулась,- у той-то, наверняка, ни того, ни другого взаймы не сыщется. А уж после, сделав вид, что огорчена, посетовать, что придется теперь идти на мельницу. Да лишь бы не увязалась она за мной! Никто ничего не должен заподозрить, ни к чему нам лишнее любопытство…»

Четверть часа спустя, распрощавшись с приятельницей, Дилленна кружным путем, через Южный лес побрела в сторону мельницы. Спроси ее кто: «Отчего это ты, соседушка, не пошла привычной короткой дорогой?»- она, давшая волю радостному волнению, едва ли нашлась бы с ответом. Ей оставалось только благодарить Богов за этот первый настоящий мороз, как нельзя кстати заперший, отвыкших от холодов за лето и долгую теплую осень, южан по домам, так что даже детей, обыкновенно встречавших первый снег бурной радостью, на улице по-прежнему не было видно.

«К обеду, глядишь, выберутся,- оглядываясь, подумала она о селянах,- Уж дети-то наверняка…»- и невольно улыбнулась, вспомнив, до чего местная ребятня любит столь нечастый, в этих теплых, в сравнении с севером, краях, снег.

Сердце, как ей теперь казалось, вырвавшись из груди, мчалось теперь, опережая ее торопливый шаг. Никем не замеченная и, к счастью, так и не повстречав по пути никого из соседей, она покинула Кади.

За околицей, где последние домики, амбары и огороды упирались в опушку Южного леса, на развилке две дороги разбегались в разные стороны: одна спешила вернуться к Прибрежному Тракту – к тому его отрезку, что звался здесь Новой дорогой и вот уже столетие или два, огибал Кади с востока, а вторая убегала на юго-запад, к берегу Моря.

Дрожа от волнения, с единственной, застившей все прочие, мыслью: «Вести… есть ли вести и каковы они?»- Дилленна, вступила под сень, припорошенного снегом, леса. Деревья, небрежно роняющие с ветвей первые колючие снежинки, будто молчаливые стражи обступили ее со всех сторон.

Сделав несколько шагов, она остановилась, подняла голову, прислушалась: «Тишина...»- лишь сосны, повинуясь порывам ветра медлительно и плавно покачивались высоко над ее головой.

Еще четверть калхора и… может быть Боги смилостивятся над ней и подарят, наконец, а не отнимут надежду, как делали все эти, казавшиеся Дил бесконечно долгими, годы?

Она еще раз предусмотрительно огляделась и, убедившись в том, что вокруг по-прежнему не было ни одной живой души, так быстро, как только могла, побежала вперед по подмерзшей за ночь дороге. Она бежала, бежала, бежала… покуда сбившееся дыхание не заставило ее, обессилевшую, остановиться снова.

«Вот и всё, на что я нынче способна… В прежние времена,- с горькой усмешкой заметила она,- кажется, я была куда проворнее. Сколько же я пробежала? Уж это, верно, не четверть…»

Она вздрогнула и едва сдержала крик, почувствовав, как чья-то рука неожиданной тяжестью легла ей на плечо… Дил обернулась, ожидая увидеть у себя за спиной кого угодно… Однако в тот же миг они с приезжим заключили друг друга в объятия.

- Ну здравствуй, Дил. Наконец-то.- сказал он, словно обоими не было оставлено позади этих долгих двенадцати лет, и тут же добавил,- Давай-ка отойдем. Негоже нам обниматься… да прямо здесь, на дороге…

- Боги…- то было единственное слово, что выдохнула она в первый миг встречи и напуганная, и обрадованная одновременно… первое слово, открывшее двери иным словам, выпорхнувшим из ее груди стайкой нетерпеливых птиц.

- Ах, Боги! Наконец-то… Я поверить не могу! Здравствуй, Рэнеа… Как же ты напугал меня! Не подумал от том, что мое бедное старое сердце могло и не выдержать?- она улыбнулась и по похрустывающим под ногами веточкам и чуть тронутой снегом палой листве побрела за ним сквозь кустарник прочь дороги, в сумрачную глубину леса, где, привязанным к стволу дерева, он оставил своего рослого, в сравнении с южными, северного коня.

- Старое сердце? Это у тебя-то? Не верю.- улыбнувшись в ответ, усомнился он,- Ты, к слову, ничуть не изменилась. Разве что… волосы твои стали куда светлее с прошлой нашей встречи.

- Ничуть?- рассмеялась она,- О, если бы я менялась… старела, как и подобает простой смертной, мне было бы куда проще! И куда реже приходилось бы красить волосы, лгать, менять имена и рассказывать небылицы.- она вздохнула,- Когда мы виделись здесь в прошлый раз, если ты помнишь, меня звали Ярой-вдовой. А нынче меня знают здесь, как Дилленну – ее дочь, чей отец был родом из Южного Слайна… Ах, Боги! Я и сама не знаю, как эдак врать наловчилась, когда это грешно у нас…

- Ловко же ты выкрутилась…- заметил он, оглянувшись, и тут же перешел к делу,- Времени у меня немного, Дил,- продолжал он на селейнском,- а новостей, напротив, немало и всех сейчас не пересказать…- он пристально взглянул на нее и, будто извиняясь, добавил,- Но они, увы, пока не из тех, которыми мне хотелось бы порадовать тебя нынче, прости…

Сердце ее упало… Прямо в эти подмерзшие палые листья, жухлую траву, мох и игольник: «Значит, не нашли они… значит отыскали только нас с Эсхель… О, нет… О, Боги… Боги…»- и, затеплившаяся было, надежда снова разбилась о суровую действительность, как лед, что по весне Море выбрасывает и крошит о каменистый берег. А может и вовсе не нужно было надеяться? А лишь смириться… смириться… принять неизбежное.

Чудовищным усилием воли она подавила рвущееся из груди рыдание.

- Однако, все подробности позже. Вместе нас видеть не должны. Я передам тебе письма и…

- Письма?- растерянная, переспросила она, подняв на него, полные отчаяния, глаза.

- От матери и…- он не договорил, но его многозначительный взгляд был ей ответом,- Сама знаешь…

- Как они там, Сестрички мои любимые?- испугавшись, что он сию же минуту поспешит уехать, чтобы не подвергать ее опасности, Дил выдавила из себя вопрос, лишь бы задержать его ненадолго, в то же время разворачивая, разом ставшую слишком тяжелой для нее, беседу в иное русло.

«Живы ли? Одним Богам ведомо, когда написаны эти письма. Ведь не мог же он знать заранее, что нынче меня встретит?»- успела промчаться мимо тревожная мысль, однако ответ сына подруги заставил Дил вздохнуть с облегчением.

- Здоровы, хвала Богам.

По меньшей мере одна весть и впрямь оказалась доброй.

- Где они нынче?- поторопилась спросить она, гадая, как долго продлится эта, очевидно, краткая беседа?

- Мать у себя, Хелаллиэне,- ответил он,- там всё по-старому... Я привез тебе, кстати… новое письмо от нее. Уж прости, прежние письма истрепались за годы, что утекли в Невидимый с нашей последней встречи. И мать, зная, что я отправляюсь в Дейн, всякий раз, в надежде, что ты отыщешься, писала тебе новое письмо и, покуда была такая возможность, просила нашу изгнанницу тоже черкнуть тебе пару строк. В письмах все новости, разве что… за исключением того, что случилось после моего отъезда. Всё здесь. Только прошу, не спеши, не набрасывайся на них прямо здесь и сейчас! Прочти их дома. Здесь не место, да и времени у меня нет. Теперь к делу. Раз уж вы отыскались, вам следует подготовиться...- он не договорил и вдруг обернулся, вслушиваясь в едва различимые шорохи, сонного предзимнего леса.

- Как скоро?- спросила она едва различимым шепотом, без лишних слов понимая, о чем он толкует.

- Тсс…- он помолчал и продолжил спустя минуту, успокаивая ее,- нет, показалось… Нам нужно некоторое время на подготовку. Только не исчезай больше, пожалуйста.

- Ты, должно быть, догадался, что в прошлый раз я исчезла не по собственной прихоти.- горько вздохнула она,- Признаться, тогда я едва успела унести ноги.

- Конечно. Однако поколесить по стране следом за тобой пришлось и нам, и нашим людям.

- По мою душу явились сыскные стражи,- поспешно объяснила она,- но, к счастью, среди них не оказалось тех, кто смог бы узнать меня, и мне удалось улизнуть.

- Ты ускользнула от врагов, но вместе с тем и от друзей. Двенадцать лет прошло…- он пристально посмотрел на нее,- Расскажешь потом.

- Расскажу… Как ты догадался, что мы возвратились сюда?- спросила она.

- Как надежнее всего спрятать самое дорогое?- он улыбнулся, чуть прищурившись.

- Положить на видное место,- хором продолжали оба и тут же рассмеялись.

- Летом я видел твою малышку у Моря, на берегу.- неожиданно пояснил он.

Слово «твою» безжалостной сталью полоснуло ее беззащитное сердце: «Моя пропала, сгинула с отцом вместе… и одним Богам ведомо теперь, жива ли? Да вот беда – Боги-то молчат…»

- Летом? Малышку? Но…- растерялась она, сраженная и невольно причиненной им болью, и удивлением,- как ты догадался? Как понял, что это она? Малышка выросла. В последний раз ты видел ее двенадцать лет назад, совсем крохой. Ты едва ли смог бы узнать ее… Или… ты говорил с ней?

- Она пела колыбельную. На селейнском.- ответил он прямо.

- Ох, Эсхель…- Дил вздохнула, прикусила губу и чуть нахмурилась,- Как смогла она запомнить ее?! Это невероятно… Она мала была… но кое-что запомнила и однажды спросила даже меня об этой песне. А мне пришлось ответить, что песни такой я не знаю. И после я больше не пела ей наших песен!- она покачала головой, пораженная, до чего же близко всё это время была опасность, о которой она даже не подозревала,- Но я никогда… Никогда не слышала, чтобы она на людях ее пела. Кто-нибудь ее видел? Кто-то был с ней или поблизости? Тогда, на берегу.- в ее словах засквозило беспокойство.

- Нет… По меньшей мере, я на это надеюсь. Не говори ей ничего… пока…

- Так она одна была у Моря?

- Одна. Мне даже показалось, что она любит одиночество…

- Ты, должно быть, у скалы ее видел?- догадалась Дилленна, не сумев сдержать улыбки.

- Верно. Возле утеса.

- Не то, что бы она одиночество очень любит… Она мечтать туда ходит. Сядет на камень у берега и мечтает. Или поет. Иной раз так замечтается, что и не дозовешься…- пояснила она,- Да ведь она ни слова не знает ни по-селейнски, ни по-маллийски! Я опасалась обучать ее северным языкам. Сам понимаешь, нынче здесь подобные знания слишком опасны.

- Однако поет она на селейнском. Не без ошибок, конечно… Поет, как запомнила на слух. Но знатоку нетрудно будет понять, что это за слова и что за песня. Осторожнее… сама знаешь, какие чувства господин регент питает к инородцам,- усмехнулся он,- И не забывай, вас искали… Искали не только мы.

Ей ли этого было не знать?

- Я помню... как это забудешь? Оттого и поколесить пришлось. И нам… и вам…

«И тем, кто искал нас, но не нашел,- добавила она мысленно,- Отцовское воспитание не прошло даром… и лишь колыбельная едва не стоила мне разоблачения… Но, Боги, до чего же приятно снова слышать родную речь!»

Ей, прожившей большую часть жизни вдали от родины, все эти годы так отчаянно не хватало родного языка здесь, на чужбине… что, оставшись в Дейне в полном одиночестве, она не удержалась и спела, как ей теперь казалось, разок-другой совсем еще маленькой воспитаннице селейнскую песенку… Но кто бы мог подумать, что Эсхель запомнит ее? Ту самую колыбельную, что когда-то Дил пела родной дочери, о которой вот уже тринадцать лет нет никаких известий…

Неизвестность – что может быть бременем более тяжким? Ни оплакать утрату, ни в полной мере поверить в возможность новой встречи, всякую минуту держа в уме самое худшее – то, чего в смутные годы всегда хватало с избытком… Всё, что ей оставалось теперь – жизнь от надежды до надежды, от разочарования до разочарования… шаг за шагом, год за годом…

Рэнеа, сын ее давней подруги, которую еще с юности считала она своей названой сестрой, пристально посмотрел на нее.

- Не всё еще потеряно, Дил.- сказал он, словно ему, как провидцу, вдруг удалось проникнуть в ее мысли,- Мы отыскали вас. Отыщем и твою дочь. И если не сейчас, так позже. Я обещал тебе.

- Я помню,- ответила она с плохо скрываемой болью…- помню… и надеюсь.

«До чего же славный сын вырос у Сестрички Миэль… Впрочем и младший, приемный, сын Карьи, которого Миэль, приходящаяся ему теткой, воспитала как собственное дитя, тоже был милый мальчик… но его я в последний раз видела еще не оперившимся птенцом, как говорят здесь, на юге,- подумала она, смерив взглядом родного сына подруги,- О, если бы мы с Бере не припозднились с детьми, то и наши дочери, должно быть, нынче были б совсем взрослыми, как мальчики Миэль…»

- Как поживает твой младший братец?- спросила она, только бы не касаться больше незаживающей раны в собственном сердце.

- Брат… О, ты, должно быть, не узнаешь его при встрече. Когда ты видела его в последний раз? Кажется, еще зеленым юнцом…

- Да, пожалуй, подростком еще… сколько же лет прошло?- рассеянно, пытаясь припомнить, прошептала она.

- Братец возмужал и нынче берет от жизни всё. Кружит головы красоткам и бьется на турнирах. И в том, и в другом весьма преуспел. Впрочем, турниры теперь довольно редкое у нас развлечение. Так что красоткам достается куда больше его внимания. Разве слава его еще не докатилась до Кади?- он рассмеялся.

- Нет,- она улыбнулась,- еще нет.- ей нелегко было представить вчерашнего чуть застенчивого мальчишку-подростка, которого она помнила, отважным бойцом и покорителем женских сердец,- А ты как? Как ты сам?

Она хотела было спросить: «Не нашел ли и ты себе красотку по сердцу?»- но слова встали комом в горле, стоило ей только взглянуть в его глаза. И она не отважилась.

- Я? На службе, как видишь. Не будем обо мне.- отмахнулся он, по своему обыкновению.

- Как наша изгнанница? Где она нынче?- шепотом спросила Дилленна, опасаясь даже здесь, в глуши, в лесу, наедине, произнести имя второй своей подруги и названой сестры.

- Вернулась домой. Если, конечно, побережье Восточного моря можно было назвать их домом. Но… не знаю, слышала ли ты об этом? Лет десять назад хессы выдавили переселенцев и с побережья, и из предгорий… Теперь они на Востоке, в горах, изгнав уттакарров и прочий сброд, прежде искавший убежища в руинах, обживают когда-то покинутые крепости на окраинах Ничейных земель. Заново отстраивают... Нарекли крепость Акселлур – помнишь такую? – Новым Аллесором. Мало кому это нравится… Ни дядя, ни Повелитель хессов, ни Двенадцать вельмож Дэроша, ни прочие, полагаю, не испытывают большого восторга от того, что кто-то из смельчаков решил, наконец, заново заселить Ничейные земли. Ведь если наумийцы восстановят разрушенные старые дороги и установят там свои порядки, едва ли от них столь же легко будет откупиться, как от разрозненных разбойничьих шаек. К тому же эти дороги не только снова свяжут меж собой север, юг и восток… Ведь кроме больших торговых караванов по этим дорогам смогут пройти и войска… Словом, нынешние усилия князя Феора, многих настораживают. Однако дотянуться до наумийцев в Новом Аллесоре сейчас не в силах никто – у всех есть дела поважнее. Да… малышу Фэрри уже двенадцать исполнилось.

- Боги мои! До чего же быстро время летит… Значит, твой царственный дядюшка так и не позволил ей остаться в Селейне? Ни ей, ни даже младенцу-сыну?- Дил помнила: Его Величество, всегда раздражала их дружба. С того самого памятного спора о том, что «женской дружбы Боги не создали, оттого и в природе ее не бывает», много воды утекло, однако, король Селейнский и Маллийский, Роддо как будто ничего не забыл.

«Что он все эти годы пытается доказать собственной сестре, оставив ту в полном одиночестве, не позволив ей даже подругу-изгнанницу приютить? Что мы, Сестрички, прозванные Лэром еще с юности Беззаботной троицей – отвернемся от нее, разделённые временем и расстоянием?»- Дилленна улыбнулась – Беззаботная троица… Ох, где ты теперь, юность? И на миг перед ее внутренним взором встало смеющееся лицо ветреного Лэра – того, кто первым украл и разбил ее юное сердце: «Вы,- так, кажется, сказал он тогда,- единственная Троица, которой я готов поклоняться!»

«А я греховодником и кощунником его назвала…»- вспомнила Дил прежде, чем вернуться из прошлого в настоящее.

- Как видишь.- не без грусти заключил сын ее подруги,- Дядя ответил, что ему, на его собственной земле, вовсе не нужна дейнская смута.

- А как он сам?- спросила Дилленна.

- Стареет…- Рэнеа усмехнулся,- брюзжит. Окончательно перебрался на юг, в Роэн, и в столицу, кажется, возвращаться вовсе не собирается. Однако Большой Двор, как и прежде, остается в столице. А Малый – в Латтэрее. С дядюшкой Роддо по-прежнему его «старая гвардия», не считая войска и стражи.

«Как будто и не было этих двенадцати лет…»- вздохнула Дил. Хоть что-то не меняется в этом мире. Жаль, конечно, что это вовсе не то, что хотелось бы оставить неизменным.

- «Старая гвардия» теперь, должно быть, совсем уж стара?- предположила она, улыбнувшись не без грусти.

- Стара,- согласился Рэнеа,- ряды ее редеют… но только эти люди, кажется, и способны терпеть все причуды нашего старика.

«Они… и ты… со своим каменным спокойствием.»- подумала она невольно.

- Скажи, Рэн… Он назвал имя наследника? У нас ходят слухи…

- Это слухи…- не дав ей договорить, поспешил ответить он, будто опасаясь, что она пустится в расспросы о том, что его не отнюдь радовало,- нет, не назвал. И, думаю, не назовет до последнего своего часа. Его, должно быть, забавляет это. Вся эта возня вокруг трона… Он постоянно подливает масла в огонь приближая то одних, то других, отсылая опальных и возвращая ко двору прежде сосланных, и, посмеиваясь, наблюдает за интригами обоих дворов со стороны.

- А ты… ты же бываешь в Столице? В Роэне? В Латтэрее?

- Доводится… но это долгий разговор, Дил. Я понимаю, что тебе не терпится узнать всё и тотчас же… Но пересказать тебе всего я не успею, даже если мы до утра здесь простоим. Мать наверняка написала обо всём куда подробнее… как она любит,- он улыбнулся, вспомнив о матери, и тень нежности мелькнула в его холодных северных глазах.

- Хорошо, оставим этот разговор до следующей встречи.- согласилась она и грустно вздохнула,- Было бы время…

«А его нет… да и Эсхель меня уже заждалась…»- напомнила она сама себе.

- Прости, я, должно быть, и вправду замучила тебя вопросами…- продолжала она,- в то время, как тебе, верно, уже возвращаться пора… Но все здешние новости и нынче, и всегда, сам знаешь, каковы: «Почем рыба?», «каков улов?» и «будет ли зима достаточно холодна, чтобы Море замерзло?» Из Столицы и Высокой Башни, нет-нет да и долетит порой с паломниками и торговцами сплетня-другая… Но все эти пересказы, приукрашенные подробностями или вовсе искаженные болтунами до неузнаваемости, далеки от правды. А большего, о том, что происходит вдали от Побережья, в нашей глуши и вовсе не узнать. И уж тем паче о делах селейнских.

- Послушай, Дил,- сказал он, передавая ей сверток с обещанными письмами, извлеченный из седельной сумки,- Завтра я уеду. Вернусь, скорее всего, к весне. Продержитесь как-нибудь. Больше вы одни не останетесь. И скажи мне, что я могу передать Сестричкам?

- Передай что у нас всё хорошо. Что мы здоровы, что я скучаю и очень жду встречи. И довольно с них. Пусть не беспокоятся понапрасну. А еще скажи, что я люблю и целую обеих… люблю, как прежде. И что Эсхель выросла… Она славная девчонка…

«Ну вот.- проводила она вздохом невеселую мысль, в то время как Рэн отвязал коня и оба направились обратно, к дороге,- Хоть кому-то теперь станет легче от того, что мы обе живы и здоровы.»

- Золото…- обернувшись к ней, начал он было.

- Еще есть у меня,- ответила она, не позволив ему договорить,- и довольно. Цело и то, что ты в прошлый раз мне оставил и даже то, что я тогда захватила для подкупа, которого не потребовалось…- воспоминание усмешкой скользнуло по ее губам,- Живем мы скромно. Да и на что тратить золото в нашей глуши? Здесь для всех я белошвейка из столицы, когда-то в юности недолго служившая королеве, но лишившаяся всего во время мятежа и войны… мне теперь даже сочувствуют,- заметила она не без горечи,- люди здесь добрые... да и регента, растерявшего свою былую славу, в народе многие уже не жалуют – разочарованы...

«Почти правда. Разочарование в народе и в самом деле растет… вот только деятельным оно едва ли станет. Разве что позже… если замыслы наши увенчаются успехом.»- взглянув на подругу матери, подумал он, однако вслух ничего говорить не стал.

У дороги настало время проститься.

- Мне пора. Береги себя, Дил.- он обнял ее на прощание.

- И ты Рэнеа, - ответила она,- береги себя…

«Без тебя нам не выбраться… Дождемся ли мы следующей встречи?»- прочел он в ее глазах.

- За меня не тревожься.- сказал он, по давней привычке, как, должно быть, сказал бы и матери, будь она нынче здесь, и, помолчав, добавил,- Я поеду обратно берегом и вернусь в гостиницу с севера, а ты возвращайся домой той же дорогой,- он вскочил в седло,- И письма… Лучше сожги их после… на всякий случай. До встречи, Дил! Надеюсь, что до весны…- и, пришпорив серого в яблоках высокого нетерпеливого северного жеребца, исчез за поворотом дороги.

- До встречи, Рэнеа. Хорошей тебе дороги! Пусть вьется под копытами твоего коня ветер!- едва успела она прошептать в ответ пожелание доброго пути на родном маллийском… и ей не осталось ничего, кроме как проводить отчаянного сына подруги взглядом и жестом благословения.

Выждав, положенное время – ей казалось, что миновало никак не менее трети часа – Дил пустилась обратно бегом: письма Сестричек, подруг ее юности, жгли ей руки. Скорей бы… скорей бы прочесть!

Однако у опушки, опомнившись, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она перешла на степенный неторопливый шаг: «Не дайте того Боги, встретится кто… - благоразумно рассудила она,- Да глядя на меня еще решат, будто разбойники снова объявились в наших краях и мне от них перепало…»

Двенадцать лет – не один день. Но всё же и не столетие… придется выждать еще несколько часов. До ночи, пока не заснет Эсхель: «Ничего, подожду… - успокаивала она себя, торопливо шагая к дому,- столько лет ждала и еще подожду… обе живы… живы и здоровы… довольно с меня и этого.»

Возвратившись в поселок, Дил, к удивлению своему, застала Эсхель на улице. Задумчивая и понурая девочка брела обратно в сторону дома.

«К подруге ходила,- догадалась Дил,- Ослушалась, стало быть… не дождалась меня…»

- Кеара!- заметив, наконец, восприемницу, радостно воскликнула Эсхель и бегом бросилась к ней.

- Ты откуда? Где была?- спросила Дил и без того зная ответ,- Я же просила тебя дождаться…

- Я тебя ждала,- Эсхель виновато опустила глаза,- но тебя не было так долго, что я решила: а не добежать ли мне пока до Стэрны?- принялась оправдываться она,- Прости. Ты же не станешь бранить меня за это? Я тепло оделась! Гляди!- она приподняла полу длинного плаща, подбитого волчьим мехом, желая показать кеаре, что строго следовала ее наказу,- И к тому же не в лесу гуляла или…

- Не стану,- негромко отвечала Дилленна, не дав воспитаннице договорить,- хотя, по правде сказать, следовало бы – ты ослушалась…- она укоризненно покачала головой,- Сколько раз я тебя просила не ходить к ним, не предупредив о том меня? Там постоялый двор и кто только не останавливается! Не все эти люди добры. И проходимцев среди них хватает! Как ты этого в толк взять не можешь?! Почему, думаешь, мать держит Стэрну при себе и круглые сутки глаз с нее не спускает? А уж если куда и отпустит ее, то только к нам, да к тетке в Кеси? Сегодня Стэрны снова не оказалось дома, не так ли?

- Откуда ты знаешь?- насупившись, спросила Эсхель, удивленная прозорливостью Второй Матери,- Да, она у тетки опять. С Барти час тому назад уехала,- вздохнув, продолжала она, признавая правоту кеары,- Даже к нам не зашла, не сказала… А тебе кто рассказал?

- Догадалась по твоей грустной мордашке,- улыбнулась Дил,-Это значит, что мать нынче за нее опасается. Это значит, что постояльцы крепко пьяны или опасны… или и то и другое вместе. Жаль, у меня нет здесь иной родни, к которой я могла бы отсылать тебя всякий раз, когда какие-нибудь беспокойные гости останавливаются у Ханты… Ведь не так-то уж далеко от них мы живем.

«Уж не наш ли это Рэнеа так встревожил Ханту?- подумала Дил, невольно улыбнувшись,- Мальчик хорош собой, бесспорно, но…- грусть тут же стерла с ее лица эту мимолетную улыбку,- все мы, кажется, не слишком счастливы… и всяк несчастен по-своему…»

- Пойдем-ка домой.- предложила она присмиревшей, провинившейся воспитаннице,- Тебе нет нужны ходить на постоялый двор, чтобы узнать дома ли твоя подруга. Когда Стэрна вернется, она первой к тебе прибежит.

«А вернется она завтра…- догадалась Дил,- Вот только девочке я не смогу объяснить, почему…»

Эсхель молча кивнула в ответ и послушно зашагала к дому вслед за обожаемой кеарой – единственной родной ее душой во всем необъятном Видимом мире.

***

Долгие зимние дни потянулись один за другим. Сизые тучи, явившись с севера, надолго скрыли от глаз жителей Побережья и небо, и бледное бессильное солнце.

В начале зимы, пока Море не замерзло, вода дышала холодом, столь влажным, что всякий, кто решался в ту пору пройти пешим или проехать конным вдоль побережья от Кеси до Кади и обратно,- как, выбивая зубами дробь, рассказывали немногие отважившиеся,- едва ли не с головы до пят покрывался инеем.

Зима и в самом деле выдалась снежная, что здесь, в Восточном Кадоре, случалось нечасто. С конца осени до второй половины зимы снег сыпал и сыпал, не останавливаясь. Мокрый и тяжелый в дни оттепелей, он радовал сельскую детвору, охотно строившую на пустырях снежные крепости, чтобы самозабвенно забрасывать друг дружку снежками, ловко прячась меж белых холодных стенок. Взрослые, однако, не разделяли наивного детского восторга: грузно повисая на ветвях, снег грозил повалить деревья в садах и проломить старые крыши, и оттого, стоило только кому-то завести разговор о погоде, как селяне, принимались ворчать и, один за другим, разражались проклятиями.

К концу первой половины зимы – стоило только установиться морозам – с небес снова посыпался нежнейший лебяжий пух. Звонко и весело заскрипел он под подошвами сапожков, россыпью слез Лелисы заискрился в лунном и солнечном свете (* «Слезы Лелисы» - одно из названий алмазов на юге) на округлых боках сугробов и скатах крыш, но даже этот, легкий, сияющий, не грозящий больше погибелью окрестным садам, снег, как и прежде не приносил старшим никакой радости, отзываясь в душах, привыкших к тяготам, жителей Побережья лишь опасениями, ведь сугробы продолжали расти.

- И когда только зима успокоится?- чертыхнувшись и с опаской поглядывая на небо, задавался вопросом всякий, выйдя поутру на заметенное за ночь снегом крыльцо, накануне старательно вычищенное.

Наконец, поднявшись до самых окон приземистых кадорских домиков, снега превратили дороги в непреодолимые препятствия, отрезав малые прибрежные селения друг от друга. Привычный суетливый бег жизни был прерван молчаливым зимним безвременьем. Снег лишил людей общения, остановил и торговлю, и промысел. Беспокойное в самом начале зимы, Море сковало у берега тонким неверным ледком, не позволявшим рыбакам надеяться хоть на какой-то улов. Так жизнь окончательно замерла, заснула под холодным белоснежным зимним покровом, отчего многим невольно думалось: уж не это ли, те самые, обещанные Служителями, предвестники Конца Времен? Не за грехи ли людские нынче всё Побережье оказалось в снежном плену?

«Не случилось бы голода,- тревожились старики, хорошо помнившие тяжелые годы, войн, неурожаев и бедствий,- тридцать лет тому назад была столь же снежная зима и мы голодали.»

Несмотря на то, что по-северному крепких морозов так и не случилось, к середине зимы лед – прозрачный, светящийся, синий, испещренный изнутри белесыми трещинами, окреп достаточно, чтобы выдержать вес человека. И рыбаки снова потянулись к Морю – удить рыбу, ловко вытаскивая ее из-подо льда через лунки и проруби, что порой, не успевая замерзнуть, покрытые тонкой ледяной коркой, припорошенной снегом, превращались в ловушки для иных незадачливых рыбаков и путников: случалось, что кто-то проваливался под лед в ненастье, затемно или по неосмотрительности. И, будто сговорившись с трактирщицей Хантой, матерью подруги своей воспитанницы, Дилленна снова строго-настрого запретила Эсхель ходить на берег. Оттого долгие зимние вечера они коротали теперь дома, за шитьем, вышивкой или реже – за чтением трех затертых до дыр драгоценных книг в тяжелом кожаном и скромном кованом переплете, по случаю раздобытых Дил для обученной грамоте воспитанницы.

Соседская девочка – Стэрна, самая близкая из здешних подружек Эсхель, теперь куда чаще заглядывала к ним на огонек. С тех пор, как снег перерезал дороги и засыпал Прибрежный Тракт – путь в Столицу, петлявший вдоль Побережья – постоялый двор Ханты опустел и помощь дочери ей больше не требовалась. Да и, как охотно признавалась соседям сама трактирщица, беспокойства у нее, как у матери, в эту пору, по счастью, поубавилось.

- Нет постояльцев, нет и монеты! Зато сердце материнское за дитя спокойно! - смеялась Ханта, избавленная снежным пленом от нужды следить не заглядывается ли ненароком ее дочь на кого-то из постояльцев и, стремясь оградить дитя от беды, отправлять дочь к тетке, даром, что путь в Кеси, пусть и недалекий – всего-то калхор! – нынче стал подлинным испытанием для всякого, кто решался на путешествие сквозь спеленавшие Видимый мир снега.

Стэрна, высокая, стройная и смешливая, с густой копной золотистых вьющихся волос и озорными голубыми глазами нравилась Дилленне, отдаленно напоминая ей отчего-то, покойного Лэра – брата ее мужа и в то же время как будто и саму Дил в юности.

«И откуда у Ханты такая дочь?- гадала она,- Должно быть Ханта хороша была в пору молодости… А ведь и она, и муж ее не из Кади родом, и говор их, и облик – всё выдает в Лури и старших его сыновьях жителей юга страны – Высокой Башни или Вайнесса, а вот сама Ханта…»

Если муж Ханты и в самом деле тянул на уроженца одного из южных округов Дейна, то высокая, дородная, круглолицая и светловолосая, решительная Ханта, легко управлявшаяся с огромным хозяйством и державшая в узде как мужа, так и семерых его взрослых сыновей от первого брака, куда более походила на северянку. В лучшем случае из Вары или Дейнского Южного Слайна, если вообще не из Тантэр-Делейна… А южный говор, она, как предполагала Дил, не решаясь прямо спросить о том соседку, должно быть, переняла от мужа. Впрочем, и в южной речи Ханты, будто в подтверждение этих предположений, нет-нет да проскакивало порой северное словцо.

Как и многие уроженцы свободных королевских земель, пустившиеся в путь, чтобы спастись от невзгод, Лури и Ханта с семейством явились в наполовину сожженный Кади после смуты, беженцами, и, кажется, даже с севера, а вовсе не с юга. Потому-то всё, что знали о них местные – были собственные рассказы пришлецов. А уж что в этих словах было правдой, а что вымыслом – о том лишь одним Богам было ведомо.

Смута многих согнала в ту пору с насиженных мест… Потому, должно быть, в последующие годы, когда страна пыталась оправиться от ран, нанесенных бедствиями: мором, войной на юге и смутой,- люди по всему Побережью, не сговариваясь, будто ввели негласный закон – не спрашивать новоявленных соседей о причинах их бегства, если только те сами о них не расскажут, и не поминать тяжкие времена всуе.

Сходство Стэрны с матерью заканчивалось светлыми волосами и голубыми глазами, и порой Дилленна невольно ловила себя на мысли: уж не причастен ли, часом, ее покойный деверь и по прихоти судьбы – первая любовь, известный покоритель женских сердец, к появлению на свет этой девочки?

Но разве ж спросишь теперь у замужней, степенной Ханты о ее прошлом? Да и Лэр, младший брат мужа Дил, прозванный в народе Неистовым, беззаботно круживший красавицам головы до той поры, пока, на свою беду, не повстречал на своем пути чужую жену-южанку, давно сгинул на Юге вместе с королем Бартом и лучшими из его людей. О нем, о Лэре, и самой Дил было, что вспомнить – и от этих невинных юношеских воспоминаний, глубокой занозой засевших в сердце, даже спустя годы у нее мучительно саднило в груди.

Дилленна гнала от себя эти мысли, всякий раз списывая их на то, что будь ее девочка нынче жива, она, верно, могла бы походить на Стэрну и лицом, и нравом…

«Всё это оттого, что я с горя принимаю желаемое за действительное… и всё ищу и ищу свою дочь в других…» - убеждала она себя. Однако, пусть и призрачная, надежда – отыскать вдали от отчизны хотя бы каплю родной крови – преодолевая сопротивление ее воли, всё же согревала ей душу.

Стэрна любила вышивку и Дил, неожиданно для себя, нашла в ней благодарную ученицу, в отличие от Эсхель, которой всякое рукоделие было скучно и отчего-то быстро приедалось: стежок за стежком, при тусклом свете лучины или свечи и эта домоседка, робкая, нерешительная, застенчивая, а порой и угрюмая, которой, как казалось на первый взгляд, именно этот род занятий непременно должен был прийтись по душе – вдруг давала волю гневу или же, напротив, принималась зевать.

«Дай я ей выбор,- думала Дил, поглядывая на насупившуюся, сосредоточенную воспитанницу, что, хмурясь, пыталась справиться с вечно путавшимися в ее руках нитями,- и она снова предпочтет чтение, даром что все книги наши уже наизусть заучила…»

Красавица Стэрна, горячо любимая отцом и матерью, яростно защищаемая старшими братьями, обладала веселым и легким нравом и, казалось, имела такой запас уверенности в себе, отваги и решительности, что ей ничего бы не стоило поделиться этими дарами с тихоней Эсхель, тогда как Эсхель, в свою очередь, могла бы поделиться с подругой любовью к чтению... Однако обе отчего-то, будто по негласной договоренности, по-прежнему предпочитали во всем оставаться противоположностями.

- И как это тебе не скучно читать, да еще при лучине? Эдак и ослепнуть недолго! Я б уснула давным давно,- заметила Стэрна в один из темных морозных вечеров середины зимы.

- Как тебе не скучно вышивать при лучине? Я б давно уже уснула!- весело ответила подруге Эсхель и рассмеялась.

- Меня вышивка успокаивает.- возразила Стэрна.

- А меня усыпляет.

- А книга? Нешто не вгоняет она тебя в сон? Да к тому же ты, поди, уже наизусть ее выучила? В сотый-то раз читаючи…

- Книга… Ты же знаешь, сколько каждая из них стоит! И как тяжело кеаре было раздобыть их и притащить из этакой-то дали! Книги, они… Нет, тебе не понять, а они будто окно открывают… в другой мир. И я, когда читаю, вижу его. Жаль только, что так мало их мне в руках держать доводилось.

- Другой мир? Это в Невидимый что ль? И как же ты это видишь? Как сон? Я, когда в книгу глядела, видела только буквицы да строчки, а потом раз! И сразу – сны!- расхохоталась Стэрна, что тоже была немного обучена грамоте, однако читала, даже в обществе подруги, медленно и неохотно. Книг в их доме отродясь не водилось – очень уж они были дороги, не по карману даже зажиточной содержательнице трактира. Да и разве сыщешь их в глуши, на Побережье? За ними разве что в Селль ехать, да слезно просить Посвященных Сестер за скромную плату выдать одну-другую на время…

Неизвестно отчего матери, в отличие от старших детей, вздумалось учить Стэрну грамоте. Целых два года Ханта возила ее к Посвященным Сестрам в Селль, что уже само по себе было невероятной редкостью для добропорядочной кадорской девицы. Мать стояла насмерть: «Учите!» И не желала слышать ни возражений, ни смешков вроде тех, что обычно отпускали соседи по этакому удивительному поводу: «Она у тебя благородная что ль? Замуж выйдет, на что ей та наука? Или ты ее в Посвященные готовишь? Эх, жаль, такая красота пропадет под рясой!»

Ханта ругалась, терпела насмешки, от души лупила обидчиков всем, что под руку подвернется, но, пока дела шли в гору, денег на учение для любимой дочки не жалела.

Что до Эсхель, то всеми своими познаниями она была обязана одной лишь кеаре Дилленне. Только Богам было ведомо, откуда она взялась, такая ученая: «Может прежде в Посвященные готовилась? Или и в правду, пока в столице жила, выучилась?»- гадали соседи, но только Эсхель благодаря ей и говорила, и читала… и на всеобщем (*что-то вроде международного языка, на котором говорили купцы, путешественники и жители погибшего острова Наумэа, откуда этот язык распространился по миру в эпоху наумийского могущества), и на дейнском классическом (*т.н. «книжный» язык, язык на котором писались книги и говорила столичная знать), и на кадорском (*местный диалект). Немало для простой девчонки с Побережья… Оттого-то кеара Дил, «чтобы женихов не распугать этакой ученостью», строго-настрого запретила ей кому-либо об этом рассказывать, а в награду тайком изредка откуда-то приносила книги. Однако, Стэрне Эсхель однажды всё же проболталась, что «понимает немного и на всеобщем тоже» и даже показала книгу, что в ту пору читала на нем.

- Ну вот так…- объяснила Эсхель,- читаю и вижу, как наяву – будто стену перед глазами кто-то расписывает картинами, как в Храме. Но стена… она просто стена… и изображения на ней неподвижны, как ни гляди на них. А я-то вижу это еще и в движении!

- Ох, да ты и на печку глядя свои мечты видишь! Тогда как я вижу одну только печку. Верно, это тоже уметь надо.- покачала головой Стэрна,- Помнишь, какие ты мне в детстве сказки рассказывала? И всё сама их выдумывала… я вот не могу так. Я уж лучше матери в подарок к Новолетию или Дню Ожидания плодов земных цветы на платье вышью. И тебе. К весне как раз закончу. Как выйдем с тобой на гулянья красивые да взрослые, и от женихов отбоя не будет.

- Это у тебя не будет,- Эсхель улыбнулась,- а мне твои цветы разве помогут? Да и куда мне женихов столько? Ты-то у нас и с приданым и красавица. А я? Без роду-племени… Кто? Откуда? Мне б сперва родню кровную отыскать, хоть кого-нибудь… а женихи пускай подождут.

- Брось, мои цветы кому угодно помогут. Ну…- запнулась вдруг Стэрна,- я не то хотела сказать. Будешь ты еще краше, то есть. Ты так-то и безо всяких цветов хороша, да только сама красоты своей не видишь.

«Да где там красота-то?- подумала Эсхель, не желая – в который раз уже? – спорить с подругой,- Стэрна та, да, красивая. А я… Так, обычная. Полно этаких.»

Она снова вспомнила, как третьего дня разглядывала свое отражение в зеркале обжигающе-ледяной колодезной воды, перелитой кеарой в лохань: огромные серо-синие глаза с золотистой каймой, обрамлявшей темный провал зрачка, и оттого временами казавшиеся зелеными…

Эсхель поморщилась: что в них хорошего? Ведьмины глаза – кто-то скажет. Не наши, не южные.

Волосы темные, непослушные – и не вьются и не прямые, одно мученье. Брови тонкие. Нос острый, рот большой, кожа смуглая, но, для южанки, пожалуй, довольно светлая. И была б она настоящая кадорянка, когда б не эти, невесть откуда взявшиеся, необычные светлые глаза.

Впрочем,- вспомнилось ей,- и Петта-покойница светлоглазой была. И у Стэрны глаза – голубые, прозрачные, будто Озера у подножия Сияющих Вершин Верхнего Невидимого (*то есть в раю). Но это всё оттого, что мать ее откуда-то из-под Вары родом. А на отца-южанина она и вовсе непохожа.

Она взглянула на подругу, словно оценивая ее: «Вот уж где красота-то! Всякой красоте красота! А я…»- и перед ее глазами снова проплыло собственное отражение в водной глади, дрогнувшей, когда настала пора подвинуть лохань.

- Да, не видишь,- тем временем упрямо продолжала Стэрна,- не спорь. Знаю-знаю, что ты нынче думаешь! Что всё не так, что вот, опять она за свое! Да ты хоть посмотри, как Рузи на тебя глядит… Втрескался же! И вон как крепко!

- Да ну тебя! Рузи. Вот ещё! То же мне жених,- фыркнула Эсхель и тут же рассмеялась – она никак не могла разглядеть жениха в мальчишке, их общем товарище по детским играм,- Мы ж друзья.

- Это ты сейчас так говоришь, а сама через пару лет сдашься, да и выскочишь за него замуж.

- Откуда ты знаешь? Я не хочу за него.

- Ну, он же такой верный. На одну тебя уж который год заглядывается. За другими не бегает.- задумчиво, но в то же время будто желая поддразнить подружку, заметила Стэрна,- А ты такая рассудительная и всё никак не желаешь поверить в то, что можешь еще кому-то приглянуться, по сердцу прийтись… Стало быть одна дорога тебе – к нему!

- А ты тогда выйдешь за Тови, так что ли?- припомнила Эсхель подружке ее детское увлечение мальчишкой из соседнего сельца.

- Вот еще! Я хочу, чтоб как в той книжке, которую ты читала и мне после рассказывала…- нарочито мечтательно, нараспев, произнесла Стэрна,- чтобы приехал ко мне жених из дальних краев, да и увез меня далеко-далеко…- она вдруг расхохоталась, - Поверила?- продолжала она, перестав, наконец, смеяться,- Эх! Хороши сказки твои! Вот только из нашей деревни все пути или на мельницу ведут или в кузню, что в Кеси, или в Мьюни да Яри, ну и в Селль… Чудом будет, ежели в столицу кто сманит да в жены возьмет… да только заезжим-то большой веры нет… так матушка говорит.- она вздохнула и на сей раз в ее голосе зазвучали подлинно мечтательные нотки,- Да вот только я столичных женишков, чтоб всерьез… в нашей глуши пока не видала.

Казалось, легкомыслие и расчет были перемешаны в Стэрне в равных долях. Будучи ровесницей Эсхель, она по жизненному опыту казалась старше той на несколько лет.

Дил, не отрывая взгляда от вышивки, посмеивалась про себя, слушая их перепалку.

«Нет, не выйдет Эсхель за Рузи, хвала Богам!- думала она, в то время как игла ее ловко, один за другим, укладывала стежки – будет кому-то свадебный подарок, лишь бы купили… Ах, только б зима смилостивилась!- И до чего же хорошо, что она не любит его! А, стало быть, и у меня нет особой нужды гнать его с порога… Жалко мальчишку, добрый он… да и, кажется, искренне к ней привязан...»

За окном синий прозрачный морозный вечер прочертил на западе, над застывшим Морем, яркую, золотисто-алую, постепенно угасавшую, полосу. Безоблачное, впервые с начала зимы, посеребренное сияющей пыльцой звезд, небо, неспешно впитывало в себя чернила приближавшейся ночи.

Дил оставила вышивку и, накинув зимний плащ на волчьем меху, вышла на крыльцо.

«Почти ночь. Стэрну надо бы домой проводить… негоже потемну девчонке ходить одной. Разве что Ханта кого из мальчишек пришлет… А не пришлет, так мы с Эсхель ее и проводим.»- решила она и мысли ее возвратились к неожиданной встрече на рубеже поздней осени и зимы.

«Рэн обещал, что приедет весной. И если ничего дурного не случится, он свое слово сдержит. Но почему, почему ни одной весточки с тех пор? Ни слова, ни полслова? Тишина, будто и не было ничего… а то и вовсе приснилось мне! О, лишь бы и вправду голодать нам не пришлось! Золота у меня пока довольно, но… когда нечего на него купить, что станешь с ним делать? Одним золотом сыт не будешь…»- она вздохнула и пар от ее дыхания белесым облачком заклубился, постепенно растворяясь в синеве, захватившего Побережье, позднего вечера.

Одиночество ее, как, впрочем, она и полагала, продлилось недолго и вскоре обе девочки, смеясь, выбежали на заснеженное крыльцо, радостно заскрипевшее, под их сапожками.

- Что ты стоишь здесь, кеара? Не замерзла?- весело полюбопытствовала Эсхель.

- На звезды смотрю,- улыбнувшись, ответила Дил.

Девочки, будто впервые услыхав о звездах, не сговариваясь, одновременно подняли головы вверх.

- Ух ты. Небо-то нынче какое! Глянь-ка!

- Чистое, ни облачка. И звезды… ух, сколько ж их! А ведь мы звезд, почитай, с самого начала зимы не видали!

- Слушай, Эсхель… Нет у тебя чувства… такого… ну не знаю, будто весна будущая… следующий год всё изменит? Вот всё-всё-всё!- не отрывая глаз от глубокой, почти ночной, синевы, спросила вдруг Стэрна с неожиданной, казалось, и вовсе несвойственной ей, серьезностью,- Нам-то с тобой уж по шестнадцать будет! И вроде как замуж пора… но у меня предчувствие какое-то… странное. И тревожно, и хорошо на душе разом. Будто вокруг всё рушится, весь мир на куски разваливается, а может и в самую в бездну Невидимого летит, а у меня счастье… не знаю, как и сказать…

Она замолчала. И не последовало ни привычного звонкого заливистого хохота, ни даже короткого смешка. Эсхель поняла подругу с полуслова. Она и сама ждала своих заветных шестнадцати, затаив дыхание. И предчувствие перемен, и тревога о будущем – всё смешалось в этом ожидании.

- Есть,- коротко ответила Эсхель.

- Давай-ка мы проводим тебя,- предложила Стэрне Дил.

- Спасибо, тетя Дилленна. Я уж сама добегу, наверное. Чего со мной сделается? Тут идти-то…- попыталась было отвертеться та, махнув рукой в сторону дома.

- Ну уж нет, не противься, вместе пойдем. И нам веселей и тебе не так страшно.- возразила Дил,- Да и матушке твоей нужды не будет братца за тобой посылать.

«Времена близятся неспокойные…»- подумала она, спускаясь по скрипучим ступенькам крыльца, однако, не желая пугать девочек, вслух ничего не сказала.

С этой первой ясной и морозной ночи обильные снегопады больше не тревожили Кадор, будто сами Боги решили, что снега с Побережья довольно.

***

Последний месяц зимы выдался неожиданно теплым, да и весна, вопреки опасениям жителей Побережья, явилась на Юг в положенный срок. Солнце, еще недавно околдованное зимой, а потому холодное и равнодушное, вновь вернуло себе способность светить и согревать. Не оттого ли высокие сугробы, будто диковинные северные чудовища, выросшие повсюду в первую половину зимы, стремительно осели, почернели и поползли прочь с залитых солнцем просторов, тщетно пытаясь укрыться в тени деревьев, заборов и стен?

Не прошло и трех недель, как лес наполнился птичьим щебетом, земля запестрела проталинами, на деревьях ожили почки, готовые, со дня на день, развернуться крохотными бархатистыми листочками, а деревенские дороги, в колеи которых устремились, звеня, весенние ручьи, вновь превратились в жидкое месиво из черной южной земли и серого песка восточно-кадорских пляжей. И хотя по ночам порой по-прежнему подмораживало, днем солнце припекало столь жарко, что обитатели востока Побережья вскоре позабыли о теплых плащах и кафтанах, спешно попрятав их в сундуки до следующей зимы.

Наконец, решительно сбросив с себя ледяной панцирь, проснулось от зимнего сна и Море. Начался ледоход. Не успевавший растаять лед течением погнало на юго-запад. Где-то там, по представлениям кадорцев, едва ли не за самой границей между мирами, миновав вытекающую из Моря Реку, лед должен был оказаться в Истинном, Западном море...

В эту самую пору, в один из ясных и теплых дней месяца Ледохода, Эсхель и встретила свое долгожданное шестнадцатилетие.

Этот день – отстоявший от Праздника Цветения, иначе говоря, Новолетия, ровно на месяц, когда-то, неизвестно отчего, был выбран ее кеарой для отсчета прожитых воспитанницей весен. И, должно быть, кеара была права в своем выборе, на свой лад привязав этот счет к празднику: «Иначе мы, как и иные, родившиеся не в праздничные дни, давно бы уже позабыли сколько мне лет… и не знали теперь наверняка, что мне чепец по-взрослому надеть пора, а эдак и до греха недалеко!» - думала Эсхель.

Праздник Цветения,- помнила она, предшествовал посту, посвященному самым скорбным и радостным дням года – Дням пришествия Всемилостивого под стены Вары, Дню Пролитой Крови, следовавшим за ними Трем Дням Отчаяния и Великому Дню. Праздник Цветения, почитавшийся также как Новолетие, в нынешнем году отстоял от Великого Дня Воскресения Всемилостивого ровно на месяц, а значит вскоре ей придется явиться в Храм, как взрослой, в чепце под которым отныне и до конца ее дней, ей, как и всякой благовоспитанной кадорянке, придется тщательно прятать свои непослушные кудри.

«И косы… косы видно теперь каждый день плести придется. Никуда без них…- вздохнула она, привыкшая лениво собирать волосы в хвост или пучок,- но уж нынче-то… денек-другой обождать можно…»

- Ну вот и всё. Вот уж и детство позади осталось... Я – взрослая теперь,- не без некоторой грусти, со вздохом, сказала она себе, стоя среди голых еще лиственниц и вечнозеленых сосен на вершине Зуба – поросшего лесом утеса над широко разлившимся после зимы Морем.

Вода в Море помрачнела, потемнела за зиму и нынче была неспокойна – день выдался ветреный.

Вдоль берега и у подножия утеса теперь сплошь громоздился выброшенный на камни, будто выплюнутый за ненадобностью Морем, лед. Любимых валунов Эсхель и вовсе нынче не было видно – до того высоко поднялась вода и так много было теперь льда на берегу. На нижних улицах Кади подтопило огороды и погреба, а кое у кого, как поговаривали соседи между собою, даже и сами дома.

С тех пор, как снег начал таять, оживилась торговля, и народ из окрестных селений по мощеному булыжником Прибрежному Тракту вновь потянулся в Селль. То и дело увязая в дорожной грязи, покатили по проселочным дорогам вдоль берега Моря повозки в Столицу и обратно. С юга побрели на север, в Вару, стремясь в Великий День оказаться в городе, где умер и воскрес Всемилостивый, первые и самые отчаянные из нищих бродяг и паломников. Постоялый двор Ханты наконец перестал пустовать, и всё чаще теперь она отсылала дочь погостить в соседнее сельцо, к давно овдовевшей сестре мужа. Рыбаки, воодушевленные, готовили сети к новому лову и с нетерпением ожидали окончания ледохода.

Западный ветер дышал в лицо теплом и влагой. В пору было бежать домой, однако Эсхель медлила – как-никак она не была здесь всю зиму!

С предчувствием радости, отчего-то мешавшейся с тревогой, смотрела она на простиравшееся до западной границы между мирами, беспокойное, цвета стали – под стать пасмурному небу – Море, и седые волны его, по воле ветра, игравшие с обломками льда, увлекаемыми течением.

Что же принесет ей этот год? Что принесет ей эта весна?

За зиму она назагадывала себе множество желаний. Так, к семнадцати годам непременно нужно будет встретить свою любовь и выйти замуж – о, нет, разумеется, не за Рузи! – потому что если не успеть к двадцати, то кому ж она будет нужна после, старая дева? Семнадцать – чем не подходящий возраст для брака? Ну восемнадцать, девятнадцать, на худой конец… самое позднее – в двадцать… Нужно поторапливаться, ведь иные в здешних краях куда раньше выходят, а на юге так и вовсе, говорят, выдают замуж девиц едва те успеют войти в пору цветения, отмеченную появлением дней крови… Про двадцать один год и думать было страшно – именно тогда, по ее представлениям, и начиналась самая настоящая старость…

К тому же, до замужества следует непременно отправиться в Столицу, чтобы отыскать родню – нет, она не желает больше слыть найденышем и подкидышем! И раз уж она теперь взрослая, стало быть, и кеара больше не станет отговаривать ее и чинить ей препятствия, оправдывая это тем, что-де она, Эсхель, еще слишком мала!

«Уж теперь-то я непременно вытребую у кеары рассказ, откуда следует начать поиски,- Эсхель отчего-то не сомневалась, что одинокой кеаре, конечно же боязно будет отпустить ее в столицу одну, и потому Дил наверняка отправится вместе с нею,- Вот только прежде нужно будет убедить ее, что никогда, никогда я ее не покину и не забуду, случись мне даже настоящих своих родителей отыскать… и, конечно же я ее, как Вторую Мать, поселю в своем доме после замужества…»

Однако, чем чаще мысль ее касалась поисков, тем большую власть брала над Эсхель тревога. Ведь для поисков ей снова придется пуститься в путь – и неблизкий! Тогда как нынче ей вовсе не хотелось покидать Кади, уютный уголок, где у нее, наконец, появились первые друзья и настоящая жизнь, после долгих лет скитаний по Побережью от Высокой башни и Вайнесса на юге, до Вары на севере. Ведь прежде нигде, нигде они с кеарой не задерживались надолго…

Эсхель росла одиноким ребенком: времени завести настоящих друзей у нее попросту не было – слишком уж часто приходилось им переезжать с места на место.

«Кочуем, будто хессы в степи…»- вздыхала иной раз кеара, весьма неохотно позволявшая Дочери Веры проводить время с другими детьми. Ведь что в том толку, если с новыми знакомцами всё равно вскоре придется распрощаться? А прощаний, как не раз признавалась Дил воспитаннице, она терпеть не могла…

Верно, от этого невыносимого, щемящего одиночества, со временем Эсхель и научилась довольствоваться друзьями вымышленными.

Она вспомнила, как пяти или шести лет от роду, за обедом ставила на стол миску не только для себя, но и для выдуманной подружки Ленны: «Ты просто не видишь ее, кеара Дил, - объясняла она Второй Матери,- оттого, что взрослые не способны разглядеть детей-невидимок, а она вот тут, против тебя сидит и смеется. Вот увидишь, она сейчас и кашу съест!»

Дилленна лишь пожимала плечами и улыбалась в ответ, однако, кашу и вправду кто-то съедал, напоследок старательно вылизав миску.

«Кажется, это было где-то под Варой… где я белых бабочек всё ждала…»- Эсхель весьма смутно помнила бесконечные переезды из деревеньки в деревеньку, из поселка в поселок, с хутора на хутор…

В городах они не жили. В тех же из них, немногочисленных, где обеим доводилось останавливаться, будучи проездом, они старались не задерживаться дольше одного-двух дней, поэтому самих этих городов Эсхель тоже почти не помнила. Всё, что знала она из городской жизни – лишь рынки да ярмарки: похожие друг на друга, все они слились в ее памяти в один нескончаемый шумный веселый праздник торговли, развлечений, воровства и плутовства.

Несмотря на то, что места, где им доводилось жить – друг на друга похожие и разительно отличающиеся – постоянно менялись, ей казалось, что до ее десятилетия, то есть до той поры, пока они с кеарой окончательно не осели в Кади, она росла словно взаперти, а настоящей жизни и вовсе не знала.

«Говорят, будто регент запер принцессу Амелитт в Высокой Башне оттого, что она нехороша собой и увечна. Вот почему уже много лет ее никто и в глаза не видел…»- слышала Эсхель от взрослых и, всякий раз, слова эти будили в ней невыразимую жалость к бедной принцессе, отец которой прежде времени сошел в Невидимый, а мать была изгнана.

«Вот и она сиротка тоже... навроде меня. Да еще, говорят, увечная. И в друзьях у нее, верно, тоже невидимки одни…- ей казалось, что такой же, заточенной в башню узницей, еще недавно была и она сама, но вот, наконец, вырвалась на свободу,- Эх… вот бы пробраться в ту Высокую Башню, да освободить бедную Амелитт… и подружиться с нею!»- мечтала она в детстве.

Эсхель вздохнула: «Видно всё же придется собраться с силами и снова пуститься в странствия, раз уж и вправду я хочу кровную родню отыскать… Ежели верно то, что матушка кеарина нашла меня совсем крохой где-то неподалеку от Столицы… Стало быть, туда идти и придется. Да и сама я, разве ж не мечтала с детства там побывать?»- и принялась старательно, как взрослая, собирать, растрепанные ветром, волосы под чепец. Кос, однако, она, решив повременить еще день-другой, и теперь заплетать не стала – всё равно они отчего-то выходили у нее куда хуже, чем у Стэрны и кеары Дил. Не оттого ли, в эту зиму, она, ожидая взросления, особенно полюбила те минуты, когда кеара, должно быть, тоже чувствовавшая, что Дочь Веры ее выросла, принималась, заботясь о ней, как о маленькой, сама поутру расчесывать и заплетать как должно ее непослушные волосы?

«Но теперь-то уж всё… теперь самой придется…»- не без грусти подумала она, вспомнив, как строги были Служители Всемилостивого к девицам на выданье. Ведь им, девицам, достигшим заветных шестнадцати, во всем следовало показывать добродетель, а выпущенные из-под чепца волосы вели дерзких «бесстыдниц» в лучшем случае ко всеобщему порицанию, в худшем – к падению, а то и вовсе Суду Служителей и изгнанию...

Эсхель поежилась и, упрятав непослушные кудри, как того требовала ее вера, почла за лучшее оставить в стороне мысли о Служителях и вернуться к своим мечтам. Она было попыталась представить себе Столицу – Дейн, город, давший имя стране, огромный, окруженный Старой и Новой крепостными стенами, в кольце которых теснились, разделенные ручейками улиц, богатые, с черепичными крышами и застекленными окнами, дома и усадьбы, утопающие в цветущих садах…

«Как Селль, только больше… И стены… белоснежные… или… Сколько же вокруг него стен? По-прежнему две? Или может три уже?- задумалась она на мгновение,- Две, кажется… так кеара говорила… Руины Старого Городища… Какие они? Руины эти… Правда ли, что там, в Столице, куда теплее, чем здесь, у нас? И даже Море…»

Однако, как ни старалась она увлечь себя мечтой о путешествии, покидать Кади ей по-прежнему не хотелось.

«Может, конечно, это сейчас мне не хочется?»

Она словно не надышалась еще этим спокойным и тихим воздухом оседлой жизни, не насытилась привычным и милым ее однообразием…

«Ежели не сейчас, то когда-нибудь… потом… когда захочу…»- подумала она было, стараясь себя успокоить,- однако, невесть откуда взявшийся, внутренний голос – голос ее внезапных предчувствий – вдруг возразил ей: «Нет, ты уедешь отсюда… через год».

«Ну уж нет, только не это!»- попыталась было оспорить она это неожиданное утверждение и тут же почувствовала, как тревожно забилось, едва успокоившееся, сердце. Этот голос, голос ее способности предугадывать будущее, был знаком ей с самого раннего детства. Он не раз предупреждал ее о грядущих событиях, чаще печальных или неприятных, и почти никогда не обманывал. У нее и в самом деле не было оснований не доверять ему.

Ей стало грустно… Ну почему? Почему?! Почему через год?! Всего через год?

«Может я, конечно, и соберусь с силами к тому времени… А может родители сами меня отыщут? Но отчего же тогда мне нельзя будет остаться с ними здесь? Или… это потому, что жених увезет меня?»- спросила она, однако, смутивший ее, внутренний голос, как это часто бывало с ним, предательски умолк и больше не отвечал. Она вздохнула и раздосадованная, пробрела обратно, вниз по каменистой тропе, петлявшей меж лиственницами и соснами.

***

Чуткий сон ее был прерван осторожным стуком в дверь. Дил вскочила, прислушалась: уж не показалось ли? Однако, стук, разбудивший ее, тут же повторился. Кто-то, несомненно, стоял теперь на крыльце. Но кто?

За приоткрытым окошком в тишине мутных предутренних сумерек ветер мерно покачивал ветви яблонь с едва проклюнувшимися бархатистыми, серебристо-зелеными листочками, что по дейнским поверьям нельзя было срывать на протяжении всего времени от недавно миновавшего Праздника Цветения до Дня Вознесения Всемилостивого, «когда тот живым был взят на небеса, возвратившись к Отцу и Матери, вознесясь на Сияющие Вершины Верхнего Невидимого, обетованные праведникам».

«Ах, Боги! Который же час теперь? Неужто я забыла задвинуть на ночь засов и оставила калитку незапертой?- спохватилась она, встревожившись,- И кого только нелегкая принесла в столь ранний час? А что, если калитка была заперта, но… кто-то всё же пробрался сюда?! Нет… нет… враг едва ли стал бы стучать в дверь. Он выбил бы ее…»- подумала она, стараясь унять волнение, и внезапная догадка яркой вспышкой прорезала тьму всевозможных опасений, что заполнила было ее сознание, стоило ей только понять, что на пороге незваный гость…

Быстро одевшись, она, пусть и не без сомнений, бросилась открывать.

Увидев на крыльце сына подруги, Дил облегченно вздохнула: о, нет, это не сыскные стражи – ищейки регента Куорра... Однако улыбку радости, едва не коснувшуюся ее губ, теперь следовало хорошенько спрятать. Дил, как смогла, изобразила недоумение на сонном лице и зевнула, не столько для пущего правдоподобия, сколько оттого, что внезапно прерванный сон по-прежнему манил ее бродить таинственными тропами Невидимого.

Рэн, державший за плечо худого высокого мальчишку лет семнадцати, поприветствовал ее на родном наречии.

- Здравствуй, Дил. Вот, «лазутчика» поймал.- он улыбнулся и тут же перешел на кадорский,- Ваш, местный? Пытался сопротивляться,- добавил он с легкой усмешкой.

- Доброго утра и вам, сударь,- с легким поклоном выдохнула Дилленна на кадорском, обращаясь к сыну подруги, как к незнакомцу,- Этот парнишка… здешний он, сосед наш. Право, не стоило вам, сударь, этак беспокоиться. Это Рузи, дружок детства моей воспитанницы,- смерив мальчишку строгим взглядом пояснила она, особенно упирая на слово «дружок»,- Можете отпустить его,- и тихонько добавила на селейнском,- он не опасен.

- Опасен нынче любой, кто способен ляпнуть лишнее в неподходящем месте.- заметил Рэн на языке их родины. Дил спорить не стала.

Препроводив мальчишку на кухню, она приказала ему:

- Рузи, посиди здесь пока. Я провожу гостя и вернусь. Только тихо! И раз уж ты снова явился к нам в неурочный час, да еще благородного человека, что видно, за вора принял тебя, заставил беспокоиться, я нынче потолкую с тобой о том, чему родители тебя не научили!- строго добавила она и вслед за Рэном поспешила выйти на крыльцо, поплотнее закрыв за собой дверь.

- Времени мало, я здесь проездом,- сообщил ей сын Сестрички Миэль на ласкавшем ее, отвыкший от родного языка, слух селейнском,- ближе к осени, надеюсь, всё будет готово. Если у тебя есть, что передать Сестричкам, я передам.

- Да… погоди,- она опрометью бросилась в дом, чтобы – не прошло и минуты! – возвратиться с двумя письмами, мысленно умоляя Богов сделать так, чтобы присмиревший Рузи, ожидавшей беседы с нею на кухне, ничего не заметил и уж тем более не вздумал выскочить теперь на крыльцо,- передай им ответы мои.

- До встречи, Дил. С мальчишкой разберись, разъясни ему всё, да так, чтобы он лишнего не болтал. И на случай вопросов – мы не знакомы. Я увидел его случайно и принял за вора... что, впрочем, не так уж далеко от правды. А насчет языка… Ты придумаешь, что-нибудь, не сомневаюсь. Скажи ему, что я здесь проездом, и путь держу, скажем, из Слайна.

- Да, да... Ступай. Я найду, что ему сказать.- она, наконец, позволила себе улыбнуться,- До встречи, Рэнеа. Сестричкам – привет. Боги да не оставят тебя на твоем пути!

Торопливо простившись с сыном подруги, Дил поспешила вернуться в дом. Прежде чем, миновав прохладную темноту сеней, войти в сумрачную кухню, куда уже просачивался тусклый предутренний свет, она заглянула в комнатку Эсхель: «Спит, хвала Богам».

На приоткрытом, с приходом тепла, оконце в спаленке ее Дочери Веры лежал букетик весенних цветов.

«Негодник Рузи… всё-то нет ему покоя!»- подумала она не без досады,- Придется нынче быть с ним построже. Эх, и настрадается же он… Для Эсхель он только друг, но это-то и к лучшему. А ему давно б пора присмотреться к другой, к той, что глаз с него не сводит… и которую он пока не замечает, но, возможно, она-то и утешит его, когда мы…»- мысль оборвалась. Дил вошла на кухню и села на лавку напротив «плененного» Рэном «лазутчика».

- Потолкуем, Рузи?- строго взглянув на незваного гостя спросила она.

- Это кто ж такой был, тетя Дилленна?- словно не заметив ее строгости, спросил мальчишка, настороженно, но не без любопытства, и тут же нахмурился,- Руку мне назад,- он попытался было изобразить произошедшее, но ойкнул и потер ноющее плечо,- вот эдак вот заломил! Я и пошевелиться не мог. До сих пор ноет. Я-то ведь ничего дурного не хотел, ну да вам-то это ведомо!- продолжал он и, бросив на Дил взгляд исподлобья, снова принялся растирать больную руку,- Боги свидетели, цветы вот только… какие она любит…- добавил он, однако, помянув Богов, тут же виновато опустил глаза.

- Я не знаю, кто этот господин.- покачала головой Дил,- Должно быть, путник, что за вора тебя принял. Так он сказал мне.

- Ишь ты! Хорош путник! Через забор-то перемахнул только так… лихо перемахнул, прямо я вам скажу, будто сам к этому делу привычный!- проворчал мальчик, еще больше насупившись.

- Вслед за тобой. Ты-то тоже перемахнул…- улыбнулась Дил, жалея его.

- Да я-то уж обратно лез, да его испугался… А он-то ловчей!- возразил мальчишка,- Нагнал меня в саду, да руку заломил! Может он сам вор и есть? А я ему помешал ненароком… Сам-то он не из нашенских! Чего это он по ночам тут ошивается, коли добропорядочный?!- в словах Рузи слышались обида и наивный ребяческий вызов.

- Нет, не думаю.- Дил покачала головой и вздохнула.

- А кто ж он тогда? Из королевских что ль? На благородного уж больно похож…- нехотя пробурчал мальчишка, невольно признавая правоту Дил,- Да только так я вам скажу: и среди них бесчестных людей полно! Вам не хуже меня это ведомо! А этот… и не наш он как будто, а по-нашему так-то лопочет бойко.

- Рузи,- строго напомнила незваному гостю Дилленна, будто вовсе не обратив внимания на его любопытство,- сколько раз я тебя предупреждала? К матери твоей мне пойти? Или лучше сразу с отцом твоим побеседовать?

- Знаю, знаю, виноват я…- вздохнул мальчишка, опустив повинную голову,- но что ж я могу поделать? Люблю я ее. Уж ежели к родителям пойдете, так уж сватовства ради идите! Пусть распекают меня – всё подтвержу! Ничего не утаю… и без того уж все знают и смеются, что я за ней хожу, будто на веревке водят меня. А вы дайте согласие, а? Пусть за меня идет, а? Уж и в возраст она вошла…- взмолился он.

- Подрасти для начала,- по-доброму рассмеялась Дил.

- Куда ж мне еще расти-то? Мне семнадцать уже! Во мне и без того целый рост да ладонь! Отец оглоблей дразнит… Мать говорит, что скоро в дверь не войду, иначе, как согнувшись пополам!- не без гордости заметил мальчишка. (*рост приблизительно 1,7-1,8 м, ладонь,- около 8-12 см – меры длины, могут варьироваться в зависимости от местности)

- А сама-то Эсхель, что тебе говорит?- усмехнувшись спросила Дил.

- Говорит… «Ты мне друг», говорит.- буркнул он и опять опустил глаза, лицо его вытянулось и приняло грустное выражение,- Но то пока… по незнанию. А вы согласие дайте, Боги свидетели, я ее такой заботой окружу, что она…

- Вот видишь. Не могу я ее заставить. Неволить в любви – последнее дело. Думаю, куда лучше будет, если ты к другим приглядишься. Разве мало девчонок вокруг? Да и, полагаю, не самая желанная она невеста для твоих родных, есть и позажиточней семьи… Разве…

- Да не могу я, тетя Дилленна,- уж и вовсе обреченно вздохнул он,- Как вы не поймете? Я ж с ней будто сам себе не хозяин. Насильно-то мил не будешь…

- Не будешь. Оттого и я не могу приказать ей полюбить тебя. Так бывает, Рузи. Не всё, что нам нравится, нам подходит.

- А я всё одно надеяться буду…- упрямо заявил он.

- Это твой выбор. Пойдем. Родители, верно, тебя уже хватились и ищут.- заметила Дил.

Мальчишка покорно поднялся и, сутулясь, поплелся за ней к выходу. У самой калитки он вдруг остановился и, обернувшись, спросил:

- Тетя Дил, а что это за язык-то такой?

Дил вопросительно взглянула на Рузи.

- Язык?

- Ну вы ж не по-нашенски с ним говорили? С путником этим… или кто он там? И почти сразу ответили. Будто тут же поняли… Знаете язык-то этот, да?

«Черт бы побрал твою наблюдательность!- в сердцах подумала она,- И, верно, прав Рэн, любой нынче для нас опасен…»

- Это селейнский, Рузи,- мысленно ответила она мальчишке, но вслух, разумеется, ничего не сказала. Стоит только сказать юнцу этакую правду – о, сколько ж возникнет тогда вопросов! Да таких, что впору будет бежать из Кади, куда глаза глядят, не дожидаясь подмоги…

Наумийский язык, ставший для обитателей Эннетхара всеобщим и дейнские говоры, включая и «книжный» классический, он прежде наверняка где-нибудь да слышал… Но что же ответить? Время стремительно убегало в Невидимый. Молчание затягивалась.

«Скажи ему, что я из Слайна…»- вспомнила она подсказку Рэна.

- Это слайнский язык. На севере так говорят. В Мин-Слайне – слышал ты о таком городе? Он за Варой, у самой северной нашей границы.

- Больно уж на селейнский похож,- недоверчиво произнес Рузи и, дернув плечом, добавил не без сомнения,- Про Мин-Слайн я слыхал… вроде… Отец, кажись, рассказывал.

- А где ж это ты селейнский слышал?- не без удивления спросила Дил, осторожно отводя беседу от опасного края,- Ведь северян, всех до единого, еще с прежней королевой изгнали с наших земель.

- Я-то? Нет!- отчаянно замотал головой мальчишка, словно перед ним нынче стояла не соседка, а сыскной или пограничный страж,- Сам-то я отродясь не слыхал его! Это отец всё! Он говорил мне. Когда помоложе был и за Море ходил, туда, к Настоящим морям, на Дальний Юг. Вот он и видел там северян этих.

- Северян? На Юге?- как будто еще больше изумилась Дилленна, удивленно приподняв брови,- Далековато же их занесло!

- Я не вру, правда! Посохом Всемилостивого клянусь! Отец говорил, что в порту видел их. В мехах все, в кольчугах. И роста огромного. Ну вот, прямо как этот! Только этот-то без мехов был нынче. А язык у них такой… будто лед мечом рубят, жесткий. Так отец и сказал. А я запомнил.

- Наш Южный Слайн граничит с Северным, что давным-давно захвачен Селейном, если ты позабыл.- напомнила ему Дил,- Потому-то слайнский язык так похож и на наш, и на селейнский,- пояснила она.

- А ну-ка скажите чего-нибудь на слайне?- попросил вдруг мальчишка, глаза которого загорелись совсем ненужным Дил любопытством.

- «Милый мальчик.»- нехотя выполнила Дил его просьбу, стараясь придать слайнскому говору несвойственную ему излишнюю жесткость, для пущего сходства с селейнским.

- Это что?- насторожившись, в ожидании подвоха, полюбопытствовал Рузи.

- Милый мальчик.- перевела ему, сказанное на слайнском, кеара его возлюбленной.

- Да ну? Всё-то вы задеть меня норовите, насмехаетесь…- смутился Рузи и добавил не без гордости,- А я уж взрослый, скоро с отцом на юг поеду… глядишь, и сам увижу чего… А ну-ка скажите еще раз?- попросил он ее снова.

Дил повторила прежде сказанное на слайне и рассмеялась.

- И вроде похоже, да будто не совсем…- заметил Рузи с некоторым сомнением,- А по-селейнски знаете?

- Нет,- отрезала Дилленна,- не знаю. Дальше нашего севера, родины моего отца, я никогда не бывала.

«Будто лед мечом рубят.- подумала она,- До чего ж точно! Прав отец его. Так и есть. Север… это север. Сталь и лед…»

- До свиданья, тетя Дилленна,- поняв, что большего от нее не добиться, попрощался Рузи,- Уж простите меня… ну не могу я… - он не договорил и, выскользнув за калитку, бегом припустил по тропинке к собственному дому.

- Прощаю, Рузи. До встречи.- ей оставалось только задвинуть тугой засов.

«Чуть было не попались…- мелькнула мысль,- при следующей встрече, случись такая невовремя, нужно будет сразу же перейти хотя бы на всеобщий… Мало ли знатоков… и любопытных вокруг?»

***

Сон оставлял ощущение тягостного вязкого неправдоподобия.

Эсхель открыла калитку и, к удивлению своему, обнаружила, что у них гости. Какие-то люди, что толпились на крыльце, стоило ей только подняться по ступеням, окружили ее и тут же принялись просить о чем-то на незнакомом ей языке. Растерявшись, она переводила взгляд с одного лица на другое, никого из собравшихся не узнавая, и не понимая, чем же теперь может помочь этим внезапным просителям, покуда сквозь толпу с трудом не протиснулся Рузи с букетом первоцветов. Он попытался что-то сказать ей, однако и его слова… слова, что глупыми птицами теперь вылетали у него изо рта, тоже отчего-то были чужие, вовсе ей незнакомые.

- Я не понимаю тебя,- сказала она ему во сне. А он, бросив цветы, вдруг схватил ее за руки и опустился перед ней на колени, продолжая повторять что-то невразумительное.

«Всё о том же, верно, просит,- предположила она,- замуж поди зовет… Чтоб согласилась я, а он тогда отцу скажет, чтобы тот сватов засылал. Отец-то его не против меня, кажется… да я сама не хочу. Рузи мне как братец старший. Как я пойду за него?»

Она попыталась вырваться и убежать в дом, однако Рузи не отпуская ее рук, всё говорил, говорил, говорил…

- Я не понимаю тебя!- повторила она, однако слова ее не возымели никакого действия – он продолжал говорить, удерживая ее на крыльце в то время, как толпа вокруг, всё так же шумела, продолжая о чем-то ее просить.

- Я не понимаю тебя!- голос дрогнул, грозясь сорваться в крик. Происходящее пугало и раздражало ее одновременно, и ничего ей не хотелось теперь сильнее, чем вырваться, юркнуть в дом и запереть наконец дверь, скрывшись от толпы незваных гостей и слишком настойчивого влюбленного друга детства.

- Не понимаю! Не понимаю! Не понимаю ни слова! Оставь меня! Все оставьте! Прочь… Кеа-а-а-а-а-ра!!!- отчаянно заорала она во сне и тут же проснулась, как ей показалось, от собственного крика.

«Сон. Ах, Боги, до чего ж хорошо…- облегченно вздохнула она, отыскав взглядом свои запястья, свободные от назойливых рук Рузи,- хорошо, что это лишь глупый сон!»

Она поднялась и, потирая сонные глаза, босиком прошлепала из комнаты в сени. Кеары Дил отчего-то нигде не было видно. Приотворив входную дверь, Эсхель наконец увидела восприемницу, задумчиво стоявшую на крыльце. Выражение лица кеары насторожило Эсхель. То ли и вправду призадумалась, то ли грустна… то ли тревожится о чем-то?

- Что-то не так, кеара? Случилось что?- спросила она, опасаясь, что, еще не забытый, тревожный сон, как это часто с нею бывало, снова окажется вещим,- Ох, и странный же сон мне нынче приснился…

- Рузи опять залез к нам в сад,- буднично ответила Дил и, покачав головой, вздохнула,- Негодник! Нет ему покоя…

- А, так вот почему он мне приснился!- улыбнулась Эсхель, успокоенная ответом восприемницы,- Ты, видно, бранила его, а я сквозь сон услыхала. Он там, во сне, на чужом языке всё что-то сказать мне пытался… а я убежать хотела.

- Должно быть, ты и в самом деле услышала нас. Но зачем же ты вскочила так рано? Не выспалась ведь… Или это мы тебя разбудили? Босая выскочила зачем? Ведь не лето на дворе…

- Не знаю. Оно само собой как-то вышло…- пожала плечами Эсхель.

- Идем-ка спать. Солнце еще не встало. Есть еще время для сна у тех, кому ни в Море, ни в поле, ни на пастбище нынче спешить незачем,- улыбнувшись, сказала Дил и вошла в дом следом за воспитанницей,- а огород наш нас с тобой подождет.

Прежде чем снова забраться в постель, Эсхель выглянула в окно, что теперь, с приходом весны, часто оставляла на ночь приоткрытым.

- Цветочки, - прошептала она, заметив букетик, и улыбнулась,- Эх, Рузи, экий ты упрямец… сколько ж я тебе говорила…- она грустно покачала головой,- да всё, видно, без толку!

Как ни льстило Эсхель его внимание, как ни сжимала ей сердце жалость, утешить его ей было нечем. В сердце ее не было к нему ничего, кроме дружеского расположения, а потому она никак не могла ответить ему взаимностью.

- Он такой…- говорила она подружке, пожимая плечами,- свой, что ли? Будто брат родной или кузен, с которым детство прошло. Как полюбишь такого? Вернее… любить-то его любишь, да только как-то иначе… не та это любовь, чтоб замуж за него идти. Вот Тиэра, та на него глядит будто только и ждет, чтоб он ее в Храм повел. А я с ним туда вовсе не хочу.

Нет, никак не могла она его полюбить. Не было у нее к нему той самой любви.

Она вздохнула.

Ее сердце ждало любви, но любви иной. Возвышенной и всепоглощающей, как в книгах, где Черноглазый Принц Мьёррвир спасает принцессу Элейс из Драконовой Башни. А Рузи… Нет. Он… он… не тот. Хоть Стэрна и смеется: «… а потом сдашься и выйдешь за него!»

«Ну уж нет, не сдамся я!»- решила она для себя. И, хотя ей было искренне жаль Рузи… но не выходить же, в самом деле, замуж из одной только жалости или потому что время пришло? Черноглазых принцев в Кади, впрочем, тоже отыскать не получится: «Черноглазых-то полно… а вот принцев? Да и разве нужен мне принц?- задумалась она, снова ловя себя на мысли, что была бы вовсе не прочь, чтобы герой ее любимой сказки сошел с книжных страниц и явился к ней,- мне б того самого найти… чтоб сердце отозвалось...»

Она снова вздохнула, упрямо продолжая надеяться на нечто большее, нежели друг детства, влюбившийся в нее столь некстати.

Ветер, ворвавшись в комнату, невидимой рукой ласково потрепал, лежавшие на окне цветы. Эсхель протянула руку и, взяв цветы, поднесла к лицу. Прикосновение к коже их нежной живой прохлады, напомнило ей о скором приближении лета…

- Ох, завянут же,- опомнилась она минуту спустя, взглянув на поникшие лепестки и листья, и опрометью бросилась в кухню.

Зачерпнув воды из ведра, Эсхель мельком взглянула на свое отражение в качнувшейся, потревоженной кружкой, воде и, как обычно, осталась им недовольна: «Какие уж тут принцы, с этаким-то лицом? Эк я размечталась! Кому я могу полюбиться такая? Да и Рузи… он, видно, слеп… иначе отчего это он ко мне так прилип?»

Нахмурившись, она осторожно опустила ножки цветов прямо в кружку, которую здесь же, на столе, и оставила: «Пусть и кеара тоже порадуется! Кто б ни принес их, цветы всегда хороши и глаз радуют!»- и, возвратившись к себе, нырнула в постель и мгновенно уснула.

II.

II.

Весна давно канула в Невидимый. Вслед за нею умчалось и лето с его неизменным чередованием жарких солнечных и дождливых дней, когда низкие грозовые тучи клубились над беспокойным Морем, обрушивая на Побережье водопады безжалостных ливней… И, не успели жители королевских земель оглянуться, как на смену ему незаметно явилась осень, что сократила дни и удлинила ночи, наполнив их своей особенной непроглядной темнотой. И пусть позолота в полной мере еще не успела коснуться листвы на деревьях, казалось, осенью уже дышало всё – и прохладный ветер, дующий с Моря, и сизые тучи, лениво бродившие над водной гладью, и солнце, сменившее безжалостный зной на нежное тепло, и влажные ароматы окружающих Кади лесов.

Стэрна, пропадавшая где-то весь день, прибежала к Эсхель затемно, в час, когда рыжий закат, догорая над Морем, расшил золотом края редких лиловых облаков, а небо, на западе еще светлое, уже тронула с востока густая синева приближающейся ночи.

- Я ненадолго.- торопливо и таинственно сообщила она подружке, заправляя грешно выбившийся светлый локон под чепец,- Ты где ж это пропадала? Я пришла, а у вас дома никого!

- У Моря была. Гуляла.

- Не холодно нынче? у Моря-то? Уж середина осени на дворе, как-никак! Или ты в воду не лезла?

Эсхель молча покачала головой: нет, не лезла.

- Не хватало и тебе еще простудиться…- буркнула Стэрна, невольно вспомнив о покойной Петте и тут же ненадолго умолкла, чтобы набрать в грудь побольше воздуха: говорить о грустном нынче в ее намерения не входило, напротив, ее так и распирало от желания поделиться куда более любопытными и даже радостными вестями.

- Ты ж всё равно занята была...- добавила Эсхель, вздохнув.

- Занята-то занята, да мать после меня к тебе выгнала. Не к тетке ж мне под вечер идти? Да и проводить некому – дел невпроворот, постояльцев понаехало и селить-то уже некуда, иные вон на сеновале заночевать просятся! А мать, значит, мне и говорит… «Ступай отсюда, нечего тут глазки строить. Еще влюбишься, дурочка, да не про тебя этакое счастье.» И я, значит, к вам… а у вас-то и нет никого! Пришлось по улице бродить туда, да обратно, покуда ты не вернулась. Не домой же идти, раз уж мать к тебе отпустила?

- Кому ж это ты опять строила глазки?- рассмеялась Эсхель.

- Да-а так…- отмахнулась Стэрна, кокетливо сделав вид, будто ей вовсе никакого дела до этого не было, но тут же, не удержавшись, добавила,- Постоялец у нас один... Ты б видела! Ух!- и слова полетели одно за другим, стайкой вспугнутых маленьких птиц,- Хорош собой, высоченный, как гора,- принялась наконец рассказывать Стэрна,- волосы будто пеплом подернутые, а глаза синие. С севера, говорят, явился. Из Слайна вроде, с самой его границы. А может и из еще каких краев…- она не договорила,- Черт его знает, словом! Да и не важно, откуда он. Как-нибудь покажу тебе его, ты-то уж наверняка ни разу не видала таких!- она перевела дыхание и продолжала,- Всем хорош. Но вот взгляд… Мать мне так и сказала: «Глянет и заморозит, не смотри на него». И еще… это… знаешь… подкрадывается. Как гора такая незаметно подкрасться может, не понимаю. Чтоб шагов вообще не слыхать было… Нынче вот за спиной у меня возник и в самое ухо мне говорит: «Тебе, Стэрна, пора бы перестать быть такой легкомысленной. Тебя матушка за заднем дворе ищет, беспокоится, а ты здесь стоишь и делаешь вид, будто не слышишь.» А я, как назло, задумавшись стояла как раз… А как его услыхала, так вздрогнула да кружки и расколотила. Целый поднос. Ну подумаешь, взяла кружки, на поднос поставила, да отвлеклась прежде, чем отнести их… А что мать звала, я и правда не слыхала, шумно же! Денег он не жалеет, конечно, и кружки битые оплатил, но мать меня, как видишь, всё равно выгнала, видать решила, что это я, на него глядя, замечталась. И откуда он взялся такой? По-нашему говорит чисто, будто и вправду живет недалече. Но не верю я, не наш он. Слайнский разве что. Ну и это… из благородных вроде. Говорят, в прошлом году был у нас проездом, аж дважды! А может и чаще бывал, кто ж его знает? Но я до сей поры его не видала… У тетки, должно быть, гостила?

Она помолчала, переводя дыхание.

- Покажу, покажу тебе его при случае,- повторила она снова,- ежели не уедет, конечно. Нечасто таких в наших краях встретишь… Чтоб и благородный, и собой хорош, и не бедняк какой-нибудь, и не скряга! Так-то они, благородные, всё больше на Тракте, на Новой дороге, останавливаются. А этот к нам забрел как-то… Может мест в тамошних трактирах не было, а может заплутал? Ну, когда впервые попал к нам… И понравилось ему!- принялась хохотать она,- Понравилось! В глуши нашей! Ты вообрази себе только… Ох! Эх и удивишься же ты, когда увидишь! Так увидишь раз, и будешь всю жизнь мечтать, чтоб приехал такой и увез тебя в дальние края, как в этой твоей сказке…- мечтательно добавила она.

- В сказке Черноглазый Принц был. Да ты и впрямь размечталась, как я погляжу,- улыбнулась Эсхель.

«И чего б ей не мечтать?- подумалось ей тут же,- Красивая она. Не то, что я. И смелая.»

- Да ну тебя...- снова махнула рукой Стэрна, но уже, как показалось Эсхель, несколько обреченно, словно выговорившись подруге, растеряла весь свой восторг перед растревожившим ее воображение постояльцем, и, наконец, нашла в себе силы взглянуть правде в глаза,- Чего мечтать-то, когда он на меня глядит, будто на лавку или ларь какой… И того гляди заморозит, права мать. Любопытно, они… ну, кто с севера родом… Все что ль таковы?

- Будто на лавку?!- тонкие брови Эсхель удивленно взметнулись вверх,- На ларь?! Разве ж на тебя можно эдак смотреть?! Шутишь?

- Ну вот, видать, можно значит. Как на утварь какую... Как на миску, на стол и лавку. На кружку разбитую. На лохань. Равнодушный он. Взять хоть кружки эти. Смешно же вышло. До ужаса смешно! Иной бы заржал, что твой конь, да со смеху надорвался. В зале народ ну давай хохотать. А этот – нет. Как мать на шум прибежала, он ей споко-о-ойно так говорит, значит: «Извините, сударыня Ханта, кажется, я напугал вашу дочь. Прости, Стэрна, я не хотел...»- напустив на себя важный вид, попыталась она изобразить постояльца,- Ну или как-то так… запамятовала я… каждого слова не запомнила. Он-то ведь, знаешь, хорошо говорит, гладко да складно, будто и не по-нашенски, но нашими словами-то… что за чудо? Извинился, стало быть. И монеты на стойку кладет. Раз в пять, а то и десять больше, чем нужно! Щедрый! И мимо меня прошел, будто мимо сундука. И что ж теперь… мне страдать по нему? Вот еще!- фыркнула Стэрна, невольно обнаруживая перед подругой, пусть и прикрытую гордостью, но всё же досаду,- Мать только зря беспокоится. Я лучше себе такого же теперь намечтаю. Только веселого, живого, не смурного, не равнодушного. Чтоб согревал взглядом, а не в лед обращал всё на своем пути. А этот пусть дальше по своим делам катится, или туда, откуда явился. Ай, ладно, ну их постояльцев этих… что обсуждать их? Мало ли их тут да по Тракту шляется? Сегодня этот явился, завтра иной, еще краше, объявится… Я что пришла-то?- спохватилась она,- Тут такое дело… Давай-ка в Селль махнем! Завтра же!

- С ума сошла?! В этакую даль! Зачем? Да и как махнем-то, путь ведь неблизкий, кто ж отпустит? Дни короче стали. Или… твои ехать туда собрались?- засыпала подругу вопросами Эсхель.

- Нет, мои не хотят. Сколько я ни упрашивала. И Веснушку не дают… чтоб им всем! Не сейчас, говорят. Здесь, мол, нужней она нынче. А ярмарки-то и закончатся все. А тут еще, знаешь, слух прошел, будто какая-то гадалка известная там сейчас, из самой столицы проездом. И будто из толпы сама вызывает она людей и судьбу предсказывает. Но только тем, кого вызовет. Может повезет и скажет мне… ну, то есть нам с тобой, кто суженый. Нешто тебе не любопытно?

- А с чего ты решила, что нам с тобой повезет? Раз она сама из толпы вызывает?- усомнилась Эсхель, что никогда не относила себя к числу везунчиков – любимцев Богов.

- Ну попытаться-то ведь не грех! Всего-то и надо, что встать пораньше да вернуться вовремя. Я своим скажу, что к тетке пойду… Покуда этот,- намекая на постояльца, о котором только что вела речь, добавила она,- тут, мать только рада спровадить меня будет. Да еще для верности спрошу, вдруг на мельницу нужно? И тебя с собой возьму. Может и Веснушку тогда разрешат взять? До мельницы-то?

- Ну-у, не знаю…- заколебалась Эсхель,- далеко всё же. А вдруг не успеем? Темнеет нынче рано. Да и кеара Дил одну меня не отпустит.

- Отпустит, я ее уговорю.- заверила Стэрна подругу,- Вот увидишь.

- Ты уговори для начала. А уж после поглядим.- не сдавалась Эсхель.

- А дома она?

- Нет. Не вернулась еще.

- Во-от. Видишь? Сами-то они куда хотят, туда и ходят, и ездят, а нас, будто малявок взаперти держат. А нам уж по шестнадцать и замуж можно давным-давно…

Эсхель задумалась. Предложение казалось заманчивым… Вот только идти далеко. Без малого пять калхоров в одну сторону. Долго. Если только через лес срезать немного…

«Но, ежели задержимся,- а она отчего-то не сомневалась, что они непременно задержатся,- то как вечером через лес возвращаться? Страху натерпимся. А то еще и опоздаем. И тогда неприятностей не оберешься…»

Однако пойти ей всё же хотелось.

- Да и как не пойти-то,- продолжала щебетать Стэрна, возбуждая в подруге любопытство,- судьбы своей не узнать? А? Когда еще этакая возможность представится?

Они еще постояли на крыльце, дожидаясь Дилленну и болтая о том и о сем, но всё больше о возможном завтрашнем путешествии.

Солнце лениво погрузилось в Невидимый и с Моря повеяло ночной прохладой. Эсхель поежилась и забежала в дом за плащом.

- Ну, когда ж она вернется?- в который раз нетерпеливо спросила Стэрна, едва Эсхель снова показалась на крыльце, будто та и в самом деле могла это знать,- Неужто она тебе не сказала? Мне уж домой бежать пора. Эдак совсем стемнеет и мать меня хватится… да как бы не перепало мне за то, что слишком у тебя засиделась. А то ведь и не выпустит из дому завтра-то, ежели нынче не в духе будет.

- Не знаю. Кеара давным-давно вернуться должна была...- пожала плечами Эсхель, уже начинавшая беспокоиться.

Неожиданно послышавшийся, как обеим показалось, с юга, из соседнего проулка, топот копыт заставил подруг насторожиться. Не прошло и минуты, как кто-то промчался верхом мимо ворот дома Дилленны и, судя по разом стихшему топоту, остановил коня возле постоялого двора Стэрниной матушки.

- О! Гляди-ка. Вон же ж он! Смотри скорей!- только и успела воскликнуть Стэрна, стоявшая к воротам лицом. Эсхель обернулась, однако всадника уже след простыл.

- Кто?!- недоумевая, спросила она подругу.

- Да этот же, вот только тебе о нем толковала! Постоялец наш! Ой, дурно-о-ой!- протянула Стэрна улыбаясь, и Эсхель заметила, что даже теперь, несмотря на обиду и разочарование, в словах подруги по-прежнему сквозили удивление и восторг,- Пронесся, будто бешеным псом укушенный. Галопом!

- Вот же ж он покоя тебе не дает,- тут же поддразнила подругу Эсхель,- Уж не влюблена ль ты часом?

- Да ну тебя!- насупилась Стэрна,- Говорю ж тебе, я для него всё равно, что лавка. Сколько глазки ни строй, не глядит он в мою сторону… Пусть катится…- Стэрна хотела было добавить что-то еще, но в миг умолкла. Калитка распахнулась, и, возвратившаяся, Дил подошла к крыльцу.

- Доброго вечера, тетя Дилленна!- поприветствовала ее Стэрна.

- И тебе, Стэрна,- от обеих девушек не укрылось, что Дил выглядела уставшей.

- Я пришла попросить у вас разрешения украсть Эсхель завтра на весь день,- весело заявила Стэрна, явно подражая кому-то и Дил успела призадуматься, где же это простая, порывистая деревенская девочка подцепила столь неожиданную, несвойственную ей витиеватую фразу?

Стэрна тем временем бойко продолжала: «К тетке моей пойдем, в Кеси, ну и может еще на мельницу заглянуть придется, пару лагн муки ей купить (*в Дейне лагна – мера объема = примерно 2,5 л, в Селейне – мера длины – около 100м). Лошадку-то мне вряд ли дадут нынче. Тетке с вечера еще не здоровилось – соседа к нам присылала… Может ей и по хозяйству немного помочь надо будет… но уж до вечера-то мы управимся и посветлу вернемся, честное слово! Ну пожа-а-а-алуйста, ну тетя Дилленна, миленькая, отпустите ее завтра со мной! Не хочуя одн а в Кеси идти!»

- Хорошо.- задумчиво согласилась Дил,- Но только если уж пойдете – ступайте с утра пораньше. И надолго не задерживайтесь. У тетушки твоей наверняка и без вас забот хватает.- предупредила она обеих, чувствуя некоторый подвох в столь настойчивых стэрниных уговорах,- Тогда и ты, Эсхель, лагну пшеничной муки возьмешь на нашей мельнице. Говорят, нынче на ярмарках мука нехороша, одним Богам ведомо, что эти пройдохи подмешать в нее могут… А если лошадь родители Стэрне дадут, то тогда все три возьмешь. И спать сегодня пораньше ляжем. Поторопитесь, темнеет уже, не болтайте долго,- добавила она и вошла в дом.

- Вот видишь! Я ж говорила тебе, что уговорю!- торжествующе прошептала Стэрна и хитро прищурила глаза, стоило только кеаре подруги скрыться за дверью.

- Пойдем, я тебя провожу,- предложила Эсхель,- Раз уж нам вставать завтра ни свет ни заря…

- Пойдем, может и этого, ледяного, покажу тебе, ежели получится.- она озорно подмигнула подруге.

- Дался он тебе!- снова рассмеялась Эсхель,- Сама любуйся, коли он у тебя из головы не идет. Мне-то он на что?

Всю дорогу, до самого постоялого двора девушки живо обсуждали предстоящее завтра приключение и красавцев-постояльцев, в особенности того, на которого отчего-то так и не подействовали Стэрнины чары. Они хотели было еще поболтать немного, однако у ворот, руки в боки, их уже поджидала грозная трактирщица Ханта.

- Стэрна, дочь, ну-ка, дуй к себе! Живо!- приказала она,- Спасибо, Эсхель, что неугомонную мою выпроводила, иначе б она к вам и ночевать, верно, напросилась бы… но теперь и тебе домой пора. Кеара твоя тоже, небось, уже искать тебя вышла! Темно уж, а вам бы всё по улицам слоняться!

- Я за тобой завтра зайду,- Стэрна заговорщицки подмигнула подруге и, махнув рукой на прощанье, исчезла за воротами. Ханта, на миг приоткрыв створу пошире, направилась вслед за дочерью. Ворота со крипом затворились, лязгнул засов и Эсхель осталась одна.

Едва подруга ушла, она, обернувшись, бросила взгляд в сторону Моря. На западе, над бесконечной водной гладью, алела, постепенно угасая, всё еще яркая полоса заката. Небо над головой темнело с каждой, убегающей в Невидимый, минутой. Улицы давно опустели. Ночь зажигала огни в оконцах приземистых, крытых тростником и соломой, домиков, карабкавшегося вверх по склону от берега Моря, селения. Из распахнутых окон постоялого двора Ханты доносились голоса, музыка, стук глиняных кружек, мужской хохот и заливистый женский смех.

Сама не зная зачем, Эсхель снова взглянула на запертые ворота трактира. Ей вдруг стало тревожно, как если бы она спиной почувствовала на себе чей-то взгляд, и она со всех ног побежала домой.

***

Стэрна явилась утром, едва рассвело. Разбуженная стуком в калитку, Эсхель вскочила, наспех оделась, плеснула в лицо холодной водой «чтоб поскорее проснуться» и, не завтракая, бросилась в чулан за корзинкой.

- Ты давай-ка поживей,- поторапливала ее Стэрна,- быстрее уйдем, быстрее воротимся.

- Пешком? Веснушку тебе не дали?- в спешке сборов спросила Эсхель, надеявшаяся, что стэрнина родня смилостивится и всё же позволит дочери взять лошадку.

- А то? Как видишь.- развела руками Стэрна,- Пешая я. Иначе б нипочем в такую рань не вскочила!

- Стало быть,- заключила Эсхель,- корзинки мне довольно будет… на одну-то лагну. Не попало тебе вчера?- перескочив с одной мысли на другую, полюбопытствовала она у подруги.

- Нет. С чего бы?- невозмутимо ответила та.

- Уж больно грозно тетя Ханта нас встретила…

- А-а-а, да это она из-за постояльцев. Понаехало… добрая половина до утра пила, да песни распевала.

- Я думала она тебя от того самого, о котором ты всё рассказывала, оберегает…- улыбнулась Эсхель.

- Не-е-е-е-а-а-а-ат,- зевнула Стэрна,- этот-то, пожалуй, самый смирный. Пить не пьет, хлопот не доставляет, платит щедро, с лихвой даже – как вон за те же кружки… давеча вон драку, едва началась, разнял. Мать-то больше боится, что я сама втрескаюсь... а бояться-то и нечего, он человек честный. По нему видно. Да она и сама это признает. Но не такая уж я дура, чтоб втрескаться в того, кому до меня дела нет. Ну, готова ты?- поторопилась она сменить тему,- Идем?

Сонная Дил проводила их до ворот. Отсчитала монеты.

- Лагну муки купишь,- сказала она, протянув воспитаннице десять монет – две серебряных и восемь медных,- да, смотрите, не задерживайтесь.

Смутное сомнение не отпускало ее и теперь.

- Хорошо, кеара.- послушно ответила Эсхель, а Стэрна, кивнув, улыбнулась с самым невинным видом и вслед за подружкой выскочила на улицу. Калитка захлопнулась. Задвинув засов, Дил возвратилась в дом.

«Что-то задумали эти девчонки,- мелькнула мысль,- если после обеда не явятся, нужно будет добраться до Стэрниной тетки… А мы-то сами в их возрасте…»- она вздохнула, улыбнулась и вспомнила, как они с подругами отправились было в Ничейные земли – и хорошо, что не добрались до них… а после в – Дейн, а после…

- Опасный возраст… глаз да глаз…- покачала она головой, как если бы говорила теперь с кем-то из таких далеких теперь своих подруг,- А ведь и мы были такими же, неугомонными…- снова вздохнула Дил, задумчиво усевшись на лавку в крошечной нетопленной кухне. Она потерла глаза, словно толком еще не проснулась: то ли поспать еще? То ли пораньше приняться за дела?

- Ну и куда ж мы теперь?- шепотом спросила Эсхель, едва Дилленна заперла за ними калитку.

- На мельницу и к тетке, - с довольным видом заявила Стэрна,- как и договаривались!- и обе, сперва по проулку, а затем огородами, припустили на юго-восток, к мельнице, откуда, купив муки, побрели в противоположном направлении, в Кеси.

Потеряв в пути около часа, обе вышли, наконец, на Прибрежный Тракт, и, кружным путем миновав утес, иначе называемый Зубом, еще через полчаса постучались в ворота дома стэрниной тетушки.

Тетка Стэрны – Кеэсса, несмотря на нездоровье, от обещанной племянницей помощи всё же отказалась:

- Знаю я вас! Вовсе не помощи ради вы обе примчались ко мне нынче спозаранок! Ступайте, погуляйте-ка лучше. Что вам, молодым, еще делать, как не гулять? Когда еще гулять-то? Как замуж выскочите, и вовсе не до прогулок будет! Мать твоя тебе воли совсем не дает, всё при себе держит, боится, что проходимец какой увезет тебя… но ты-то девка умная не по годам, не чета многим. Ты своего не упустишь, сама кого угодно окрутишь похлеще иного проходимца!- рассмеялась она,- Куда собрались-то? Ну-ка! Признавайтесь!

- В… Селль, - неуверенно призналась Стэрна, поджав губы – всё еще сомневаясь, стоит ли говорить о том тетке?

- В Селль,- хохотнула тетка,- мы-то в ваши годы и дальше хаживали. Ежели уж в Селль, то прямо сейчас бегите, чтоб засветло вернуться… замешкаетесь, опоздаете, хватятся. И вам потом попадет, и мне с вами вместе. Хотя,- она призадумалась было на мгновение,- погоди. Спрошу-ка я соседа, может он до Холмов вас подбросит?- и Кеэсса вышла из дома.

- Не напрасно ты ей сказала?- шепотом спросила Эсхель, усомнившись в необходимости сделанного подругой признания. Она накрутила на указательный палец выбившуюся из-под чепца прядь волос – как всегда, когда была взволнована или задумывалась. Кеара Дилленна, как ни старалась, так и не смогла ее отучить от этой странной привычки.

- А ну как она домой нас теперь отправит? С соседом-то…- предположила Эсхель.

- Ну, ты будто тетку мою не знаешь,- быстро успокоившись на сей счет, после минутного колебания ответила Стэрна,- у меня от нее тайн нету. Ну, почти… уж кто-кто, а она нас не выдаст. Ежели вернемся вовремя. А уж коли нет – ох, как же мне влетит!

- Обеим влетит,- вздохнула Эсхель – какое-то неведомое чутье подсказывало ей, что наказания им нынче не избежать,- опоздаем ведь, точно тебе говорю!

- Да ну? Брось! Не каркай! А уж ежели подвезет старина Хин, так и вовсе славно!

Тем временем, Кеэсса, вернувшись, сообщила девушкам, что сосед ее и в самом деле подбросит их аж до самых Холмов.

- Ну, вот видишь,- шепнула Стэрна подруге,- всё обернулось так, как мы даже и мечтать не могли! Считай, полпути проедем, плохо ли? Всё ж не по песку ногами шаркать!

- Ну, не зна-а-аю…- зевнув, протянула Эсхель, которую по-прежнему не отпускала легкая тревога.

- Ты это… Даже не думай! Брось свои сомнения! Уж лучше не идти тогда… Решай – ты со мной или домой возвращаешься?

Эсхель вздохнула.

- С тобой…- ответила она обреченно, будто грядущее наказание уже неминуемо нависло над обеими,- куда ж я без тебя-то?

- То-то же! Сейчас как раз до короткой дороги доедем. У старика Хина лошаденка еле плетется, конечно, зато и нам не своими ногами землю топтать… И муку твою тебе не в руках тащить не придется,- улыбнулась Стэрна, довольная тем, как сами собой нынче складывались в их пользу обстоятельства. Будто таинственная гадалка сама желала теперь, чтобы девушки явились к ней. При мысли об этом у Стэрны даже дыхание перехватило! Гадалка из самой Столицы!

Стэрна взглянула на сонную, растерянную, терзаемую сомнениями подругу. Да разве ж можно думать сейчас о чем-то еще?! Разве ж можно теперь сомневаться?! Или спать хотеть? Когда этакая удача сама идет в руки!- ей, в отличие от Эсхель, напротив, казалось, что им сегодня непременно повезет, стоит только добраться до Селля.

В дребезжащей телеге смуглого, щупленького сутулого старика – дядюшки Хина, как звали его все, без исключения, дети в Кеси, нещадно трясло. Переговариваясь в полголоса, девушки болтали ногами, ойкая, смеясь и призывая Богов всякий раз, как телега подскакивала на выбоинах и кочках. Эсхель с опаской косилась на громыхавшие по камням колеса, словно и вправду опасалась, что старая телега развалится на ходу. Облезлая лошаденка, такая же старая, как и сам хозяин, как и предсказывала Стэрна, как будто никуда не спешила. Едва переставляя ноги, она добрых два часа, спотыкаясь, плелась по булыжному Прибрежному тракту, покуда, наконец, они не свернули на песчаную дорогу, уводящую в лиственничный лес, за которым лежали поросшие травой холмы. Однако в сумраке леса лошадка немного приободрилась и прибавила ходу.

- Чует, луга-то, дорогу знает,- пробормотал старый Хин,- тут уж и погонять ее нет нужды…

Еще час спустя девушки выбрались из повозки и, поблагодарив старика, припустили в Селль короткой дорогой, на деле оказавшейся узкой тропинкой, петлявшей меж невысоких холмов и курганов, по легенде насыпанных здесь великаньими детьми, игравшими в «надеждины хлебцы» (* «куличики») еще в те времена, когда люди веровали в Старых Богов, а в пустыне, на месте которой позже дева Лелиса наплакала Море, селились прилетавшие из-за восточных морей драконы.

- Слушай,- остановив подругу, сказала вдруг Стэрна, состроив ту хитрую рожицу, за которой, обыкновенно скрывался замысел новой ее шалости,- времени-то у нас еще предостаточно…

- Что ты задумала?- только и успела спросить Эсхель тут же догадавшаяся о том, что в голову Стэрне только что явилась одна из вечных ее проказ.

- Давай вспомним детство! Когда еще доведется? Права тетка, как замуж выскочим… так и вовсе не до того будет!- Стэрна прищурилась, улыбнулась и, так и не договорив, вдруг, что есть сил, припустила по тропинке к подножию одного из курганов и мгновенно скрылась из виду.

- Стэрна! Постой! Что вдруг на тебя нашло?- беспомощно крикнула Эсхель ей вслед и бросилась за подругой, однако было поздно. Она никогда не была сильна в беге, и Стэрна, воспользовавшаяся ее растерянностью и медлительностью, без труда от нее улизнула.

«Где мне искать ее теперь? И о чем она думает? Сама к гадалке рвалась, а тут вдруг детские игры наши вспомнила… только время напрасно потеряем…»- с досадой подумала Эсхель, опасавшаяся, что безрассудство подруги теперь дорого им обойдется, и тревога, не покидавшая ее с самого утра, усилилась. Эсхель огляделась и ей не пришло в голову ничего лучше, чем взобраться повыше, чтобы взглянуть на окрестности с вершины холма.

Вскарабкавшись на самый высокий из насыпанных великаньими детьми курганов, Эсхель попыталась было оглядеть место, где укрылась ее отчаянная подруга, так некстати решившая вдруг сыграть с ней в «прятки-догонялки». Однако ничто, из того, что было доступно ее взору, не выдавало присутствия Стэрны. Лишь ветер трепал листья кустов, разбросанных в ложбинах, меж холмов, где та, затаившись, теперь, должно быть, посмеивалась, ожидая пока подруга ее отыщет.

«Ежели не отыщу ее, так и придется ждать, покуда ей самой прятаться не наскучит.»- поняла Эсхель.

Солнце, уже высоко поднявшееся над границей между мирами, слепило глаза. Вдали на востоке зеленели поля, засеянные обильно взошедшей озимой рожью. За ними золотились нивы, все еще ожидавшие серпа жнеца, меж которыми то тут, то там чернели, оставленные до новой весны, уже убранные, перепаханные, наделы. Жатва подходила к концу. Жители Побережья наслаждались теплыми праздничными Днями Жатвы и Свадеб, благодаря Богов за «дарованное их милостью обилие плодов земных».

- Стэрна!- так и не сумев отыскать подругу глазами, позвала Эсхель снова. Ответа не последовало. От яркого солнца перед глазами ее поплыли слепящие цветные пятна.

Мысль о том, что, потеряв здесь время, играя в детские игры, они не сумеют вернуться домой до заката, приводила ее в отчаяние. По недолгом размышлении Эсхель всё же решила спуститься с холма и вновь вернуться на тропинку – быть может разум возобладает, и Стэрна сама выберется, наконец, из своего убежища?

Она наклонилась было, чтобы поднять корзинку, как вдруг ей показалось, что в выцветшей сухой траве, прибитой к земле первыми осенними дождями, что-то блеснуло. Эсхель опустилась на колени и осторожно раздвигая пожухшую траву попыталась высвободить находку из плена стеблей и корней. Это удалось ей не сразу: блестящая цепочка, с плоскими звеньями будто в самом деле вросла в землю.

«Давно, видно, здесь лежит,- догадалась девушка, пустив в ход и ногти,- Ох, как бы вытащить, да не испортить ее при том? Что бы это могло быть?»

Спустя несколько минут ей и в самом деле удалось высвободить край цепочки.

«Ну вот, еще и руки запачкала…»- она потянула цепочку на себя – сначала робко, осторожно, затем с усилием и, наконец, вместе с комом земли, оказавшимся на поверку внушительным мочковатым корнем, вытащила найденное на свет… И замерла, будто громом пораженная: ее находка, поначалу не предвещавшая ничего особенного или ценного, оказалась ожерельем из белого металла и прозрачных блестящих самоцветов. Кое-как очистив украшение от земли и травы, Эсхель принялась тереть камни о полу юэлэ и подол платья и они, словно в благодарность, заиграли на солнце радугой бликов.

«Слезы Лелисы?!- не веря собственным глазам, изумленная, усомнилась она, глядя на ненароком найденную ею драгоценность,- Да ну?! Неужто?! Это с моим-то везением?! Да кто ж в здравом уме будет разбрасывать в холмах этакую красоту? Да и будь они настоящими, разве ж не пришлось бы мне нынче плакать? А может… еще придется?»- последняя мысль и заставила ее нахмуриться. Уж чего-чего, а лить слезы она вовсе не желала и уже было решила оставить находку тут же на холме, как вдруг услышала оклик. (* «Слезы Лелисы» - название алмазов и других прозрачных самоцветов на юге. Среди простонародья ходит поверье, что всякая, носящая их, будет проливать слезы. Но знать украшения с ними носит. На севере они куда чаще встречаются, там же и добываются.)

- Эсхель! Да, ты никак уснула там!? Чего ты копаешься?- неожиданно донесся до нее голос раздосадованной подруги, о которой она, увлеченная своей находкой, едва не позабыла. Стэрна стояла на вершине соседнего кургана и отчаянно махала ей рукой.

Эсхель махнула рукой в ответ: «Спускайся!»- и, подхватив корзинку, в которую бросила ожерелье, рискуя сломать себе шею, бегом устремилась вниз по склону.

Стэрна внимательно разглядывала удивительную находку подруги. Обе девушки уже несколько раз поднимались на вершину холма и спускались обратно на тропу, однако, больше ничего подобного отыскать в окрестностях так и не смогли.

- Видно, вовсе не клад это, а чья-то потеря,- не без разочарования заключила Стэрна,- а жаль… Как бы было славно нынче озолотиться. Приданое, оно ведь никогда лишним не будет… А уж тебе-то как оно пригодилось бы!

- Да,- согласилась Эсхель,- но кто ж мог этакую вещицу здесь потерять? На холме-то?

- Ой, да кто угодно. Сидела тут летом какая-нибудь влюбленная пара лет эдак пять-десять, а то и все двадцать назад… да пока миловались, глядишь и потеряли его в траве. Долго ль умеючи-то? Или… девица эта могла здесь цветы собирать. Весной цветов тут много… Собирала, да и обронила.

- Думаешь, оно настоящее? Из белого… селейнского серебра со слезами… Лелисы?- дрогнувшим голосом, выдававшим ее опасения, перебила подругу Эсхель.

- Не знаю. Ты настоящие драгоценности хоть раз в жизни видала?

- Нет. Где уж мне?

- А я видала,- сказала Стэрна задумчиво,- один раз, в детстве еще. Как-то остановилась у нас одна дама, из благородных… капризная, ужас! Одним Богам ведомо, как ее в нашу глушь занесло. Новая-то дорога в обход нас идет, а ее к нам на Старую отчего-то они привели… И вот на ней этого добра было… И селейнское серебро, и изумруды – зелененькие такие, мелкие, и вот, вроде этих твоих, слезы Лелисы… Говорили, будто она в Столицу направляется, но кто такая, я не вспомню уже, маленькая совсем была. Да и «слезы Лелисы» у нее вроде поярче этих были, у дамы той. Мне тогда вообще показалось, будто блики от них на стенах пляшут. До чего ж красиво! Даром, что у нас говорят: «слезы лить будет»… А эта-то ничего не лила. Весьма довольная дальше себе поехала. А твои… уж не знаю,- добавила она с сомнением, снова бросив взгляд на удивительную находку подружки.

- Вот и я думаю, ну откуда б настоящему-то сокровищу взяться в наших холмах? А будь настоящие – к чему благородной даме на холм взбираться? Ты представь только! Разве ж полезет такая на вершину?- рассмеялась Эсхель, живо представив себе благородную даму из рассказа подруги, карабкающейся по склонам,- Нет, эти камешки попроще. А может и вовсе стекло? Говорят, иные умельцы на юге из него украшения делают ничуть не хуже, чем из самоцветов. А торговцы-плуты несведущих обманывают, сбывая стекло на ярмарках.

- Ну мы ж сюда полезли…- заметила Стэрна,- стало быть и еще кто-то… такой же дурной, как мы, мог.

- То мы! Мы-то с тобой не благородные, да и «слез Лелисы» у нас отродясь не водилось…

- И то верно.- согласилась Стэрна и обе умолкли озадаченные.

Они сидели на вдоль и поперек обысканной вершине холма посреди клочьев травы, небрежно разбросанных вокруг, и каждая теперь думала о своем. Эсхель опасалась, как бы не пришлось ей – смилуйся Троица! – лить теперь слезы, подобно огневласой деве Лелисе, если ее находка по случаю окажется настоящей, а Стэрна пыталась припомнить как выглядела та самая знатная госпожа, что не побрезговала остановиться на ночь в их скромной гостинице при Старой дороге, в стороне от Тракта, и что за украшения были на ней в тот памятный день, когда мамочка Ханта, всплеснув руками, взволнованно шепнула мужу: «Ах, ты ж… Боги! Слезы Лелисы! Ты-то их впервые нынче видишь, а я, было время, на них нагляделась…»- прежде чем поставить того с дубиной охранять вход в комнату госпожи, над чем сама госпожа позже потешалась, звонко хохоча, ведь путешествовала она отнюдь не одна.

Первой очнулась Эсхель.

- Стэрна! Боги! Гляди, где солнце! Это сколько ж мы времени впустую истратили?

И в самом деле, озабоченные поисками клада, обе не заметили, как умчалось в Невидимый несколько бесценных часов.

- Мы б давно уже в Селле были!

- Так что будем делать? Возвратимся домой или все-таки… в Селль, на ярмарку?- спросила Эсхель, всерьез подумывавшая теперь о возвращении.

- На ярмарку, а то как же,- без тени сомнения заявила Стэрна,- Хоть одним глазком на гадалку эту глянуть! Не знаю, как ты, а я свою удачу упустить не хочу! Мы ж нынче куда ближе к Селлю, чем к дому. А что разгуливать по ярмарке времени уже не остается, так то невелика потеря! Да будто мы прежде ярмарок не видали!- она поднялась, отряхиваясь,- Всё те же шуты да нищие, те же торговцы… да воришки, что вокруг них вьются… кто половчей, кого с весны не изловили, да не вздернули. У меня глаз наметанный! Оттого я всякого из них в лицо уже узнаю. Чего мне на них глазеть? Мне б только б гадалку не упустить теперь! Экие кладоискательницы выискались, то же мне,- она оглядела себя и подругу и вдруг расхохоталась. Смех Стэрны заливистый, заразительный заставил Эсхель, стряхивавшую с одежды травинки, рассмеяться следом.

- Идем что ли?- наконец, спросила она подругу.

- Идем.- вздохнула Стэрна,- Вот же… Ох, ну какие ж мы с тобой дуры! В наших холмах разве что рыбьи кости найти можно. Не то что лелисины слезы! А мы-то и размечтались…

***

Селль встретил их хорошо знакомым обеим шумом пестрой разношерстной толпы, запрудившей не только саму, отданную нынче во власть ярмарке, Рыночную площадь, но и прилегающие к ней, узкие, извилистые улочки, манящими прилавками, криками зазывал, зычными недовольными голосами носильщиков и коробейников, требующих немедленно расступиться праздно шатающихся зевак. Народ толкался, пробираясь к прилавкам, торговцы громко, на перебой, срывая голоса, расхваливали товар, воришки сновали в толпе и недоверчивая Эсхель, памятуя об этом, тут же покрепче прижала к животу корзинку с мукой, деньгами и удивительным ожерельем, найденным ею в Холмах. Чем бы ни должна была оказаться ее находка, ей хотелось, во что бы то ни стало, донести ее до дома и показать восприемнице. Для верности Эсхель даже опустила в корзинку руку и спрятала под мешком с мукой самое ценное. Уж если домотканую и даже кожаную суму,- думалось ей,- иные воришки могут разрезать и выпотрошить так, что хозяин того и вовсе не заметит, то корзинка едва ли придется им по зубам… Если, конечно, ни на минуту не упускать ее из виду и из рук.

Толпа вокруг тем временем становилась всё гуще. Не так-то легко было нынче пробраться к сердцу Рыночной площади.

Откуда-то справа неслась музыка, слева – звон бубенцов, то здесь, то там раздавались крики: «Посторонись!» - от которых народ то и дело бросало из стороны в сторону. Люди расступались, пропуская повозку, грузчика, верхового или носилки знатной дамы.

Следуя за толпой, девушки медленно брели мимо прилавков, разглядывая посуду и ткани, домашнюю утварь и конскую упряжь, ножи и мечи, вдыхая, пробуждающий аппетит, аромат свежевыпеченного хлеба и пряностей, привезенных с Дальнего Юга и из-за Истинных, как здесь их называли, морей.

У кого-то из впереди идущих Стэрна выспросила, где можно отыскать столичную гадалку, и тут же схватив подругу за руку потянула ее в сторону, уже не к сердцу, но к противоположному краю Рыночной площади, где возвышался небольшой шатёр из тяжелого, подвыцветшего за минувшие годы, пурпурного шелка с золотом вышитыми над входом королевскими розой и звездой – гербом семьи Кеаранте, вот уже около четырехсот лет правившей в Дейне.

В толпе шептались, что шатер этот подарил гадалке сам король Барт незадолго до начала последней войны с хессами на Юге… Подарил, за то, что та предсказала ему появление на свет его наследницы – принцессы Амелитт. Ведь детей у королевской четы, как это нередко случалось с Бессмертными, не было слишком долго, и король пребывал в отчаянии, полагая, что и ему придется избрать наследником приемное дитя из числа дальних родичей, пока по дороге в столицу, возвращаясь с охоты не повстречал ту самую, нынче явившуюся в Селль прорицательницу…

Всё это, Стэрна, одним Богам ведомо, где разузнавшая, наспех пересказывала Эсхель на ходу, пока, отчаянно работая локтями, ступая по чьим-то ногам и раз за разом извиняясь за это, обе подруги проталкивались сквозь толпу, плотным кольцом сомкнувшуюся вокруг гадалкиного шатра.

Люди в толпе недовольно ворчали, иные даже бранились, однако красота и лучезарная улыбка Стэрны делали свое дело – лица недовольных светлели и девушек, пусть порой и нехотя, всё же пропускали вперед.

Наконец, оказавшись в первых рядах, подруги увидели невысокую, с проседью в темных волосах, почему-то не спрятанных под чепцом или покровом, как это было принято у верующих в Троицу, но лишь свернутых в тяжелый тугой узел на затылке, темноглазую женщину лет шестидесяти на вид, похожую на уроженку Вайнесса или, может быть, Яры, медленно двигавшуюся вдоль, образованного толпой, круга в сопровождении двух рослых немолодых охранников, судя по шлемам и гербам на одежде, из числа бывших королевских гвардейцев.

- Простоволосая…- удивленная, едва слышно прошептала Эсхель,- Нешто Богов она совсем не боится?

- Говорят, еще сам король поручил им охранять ее и сопровождать повсюду,- обернувшись, сообщила Стэрна подруге шепотом, указав на охрану,- ведь не всем по нраву ее предсказания!

Девушки остановились. Гадалка, равнодушно оглядывая толпу, продолжила свое степенное шествие по кругу. Вопреки ожиданиям подруг, она никого не вызывала, но лишь изредка отвечала на вопросы, что вразнобой отчаянно выкрикивали из толпы самые горластые просители.

- Вернется ли мой сын из-за моря?- кричала женщина с надтреснутым голосом откуда-то из глубины, напиравшей сзади толпы.

- Жди,- отвечала гадалка на кадорском, но со странным, незнакомым выговором, и в толпе слышался возглас счастья и благословения, а в круг, к ногам гадалки летела монета.

- Приедет ли мой суженый из Столицы весной, как обещал?- слышался полный надежды девичий голос.

- Он не твой суженый. Он лгал,- сухо говорила гадалка и в толпе раздавались рыдания и возгласы негодования.

- Где мой мальчик? Скажи, где он?!- доносился в круг крик отчаяния.

- Зимой провалился под лед в заливе. Мне жаль. Да поможет тебе Утешитель…- и в толпе снова слышны были рыдания, проклятия, и испуганный удивленный шепоток: «Бог Горя? Чем же это он поможет?»

- Дочь моя кого родит?

- Сына.- и снова слышался звон, брошенной в круг монеты.

- Кобылу мою сосед украл, куда он ее увел и кому продал?

- Сосед невиновен. Кобылу продал неделю назад здесь, на рынке, рыжий, веснушчатый, проигравшийся в Тыхей-Пас, чтобы расплатиться с долгами. Знаком он тебе?

- Сын?! Не мог он… врешь, проклятая… да что ты вообще знаешь, старая ведьма?!- и рыжебородый огромный детина, разочарованно сплюнув, начал пробираться прочь, сквозь толпу, нещадно распихивая, собравшихся поглазеть на чудеса и жаждущих ответов и предсказаний.

Гадалка развернулась и всё так же, неспешно побрела вдоль толпы в обратном направлении. Лицо ее, спокойное и беспристрастное, не выражало ни скорби, ни радости. Казалось, она с одинаковым равнодушием принимала и благословения, и проклятия, попеременно сыпавшиеся на нее из толпы. Поравнявшись с местом, где стояли Стэрна и Эсхель, она подняла глаза. Взгляд ее на миг сменив равнодушие на удивление, скользнул по лицам обеих подруг, и она улыбнулась.

- Ты.- вдруг указала она пальцем на Стэрну и толпа почтительно отпрянула, пропуская девушку вперед. Стэрна торжествующе обернулась к стоявшей позади нее Эсхель, как бы говоря подруге: «Вот видишь! Я знала!»

- И ты, госпожа.- продолжала гадалка, слегка склонив голову и указывая на Эсхель,- Идемте со мной.

Сердце Эсхель сжалось и забилось испуганным маленьким воробьем. Руки дрогнули. Она едва не выронила свою корзинку, что трепетно прижимала теперь к груди. И ей тут же захотелось развернуться и убежать прочь, однако, позади непреодолимой стеной уже сомкнулась толпа, лишив ее пути к отступлению… Оставалось лишь отыскать в себе силы, чтобы, преодолев волнение и страх, сделать шаг вперёд.

***

Дымный полумрак шатра был наполнен ароматами незнакомых трав и заморских благовоний. Сердце Эсхель колотилось столь бешено, что ей казалось, будто ничего, кроме его оглушительного стука, она теперь не услышит.

- Подожди меня здесь, госпожа,- тихо сказала ей гадалка и, взяв за руку, первой отвела в глубину своего походного жилища Стэрну.

Насмерть перепуганная, Эсхель даже не удивилась тому, что гадалка отчего-то обратилась к ней, будто к знатной, снова назвав ее, простую смертную, госпожой, а не сударыней, как это было принято в Дейне.

Стэрна тем временем поверить не могла: этакая удача! Уж теперь, теперь-то она всё и узнает! Еще миг и она спросит, наконец, гадалку о будущем… Окутанное туманом неизвестности, оно всё еще немного страшило ее, однако уверенность в том, что у нее – уж у нее-то! – капризное и непредсказуемое, будущее непременно окажется счастливым, по-прежнему теплилась в ее душе.

Однако, к ее удивлению, гадалка сделала ей знак, приказав молчать.

- Молчи, госпожа, говорить буду я,- сказала она негромко, и Стэрна, в отличие трусихи-подружки, удивилась этой необъяснимой и избыточной вежливости,- А чего не скажу, то ты спросишь после.

«Госпожа… это я-то?-мелькнула мысль,- Ах, Боги! Нешто ко всякому она с этакой учтивостью подходит?»

Взяв Стэрну за запястья и повернув дрожащие от волнения руки девушки ладонями вверх, гадалка долго и вдумчиво смотрела на них, будто читая на их поверхности недоступные постороннему взору, никому неведомые письмена.

- Счастливая. Нечасто встретишь столь счастливые судьбы. Женщины твоего рода, что придут в Видимый мир после тебя, будут мечтать повторить твою судьбу,- наконец, сказала она и сердце Стэрны горячей молодой лошадкой взвилось на дыбы и радостно пустилось вскачь,- А теперь, слушай и запоминай, госпожа,- добавила гадалка и, пригвоздив Стэрну к месту пристальным пронизывающим взглядом, продолжала,- Не смотри на того, чье сердце из льда, смотри на того, кто с ним рядом. И будет тебе счастье. Не принимай с легкостью грезу за явь и желаемое за действительное и не будешь обманута. Совершив ошибку, не вини близких, но вспомни мои слова. Оглянись и увидишь, что мать рядом.

«Ещё бы! Конечно, она рядом,- подумала Стэрна ничуть не удивившись последнему,- Она всегда рядом, даже чересчур. И она, и братья, и отец… Но к чему это она?»

- Я… можно я спрошу,- начала она было, стоило только гадалке умолкнуть, и голос ее неожиданно дрогнул.

- Теперь спрашивай, госпожа.- согласилась гадалка.

- Мой суженый…- пролепетала Стэрна, удивленная собственной растерянностью, прежде ей несвойственной,- когда и…

- Скоро. Очень скоро. Да, он увезет тебя. Сбудется твоя мечта. Ты уедешь далеко отсюда, куда дальше, чем ты сама нынче предполагаешь.- улыбнувшись, отвечала гадалка, опередив своим ответом все возможные вопросы Стэрны, будто читала теперь мысли девушки,- Береги свое счастье, госпожа, не всякому так много дается. Кому много дается, с того много и спросится. Помни об этом. Можешь идти, госпожа, твое счастье уже ждет тебя. А теперь позволь мне поговорить с твоей подругой, почти сестрой,- улыбнулась она.

«Откуда она знает?- захлопала глазами Стэрна, потрясенная осведомленностью гадалки,- Что Эсхель мне всё равно, что сестрица… Мы ж ни слова не сказали ей о том, кто мы, откуда и…»- она открыла рот, сама не зная от удивления ли или оттого, что ей любопытно было послушать, что же теперь гадалка поведает ее подруге, почти сестре:

- Я хочу… можно я подожду ее здесь?- робко сорвались с губ слова,- Она… боится. Она и так-то пуглива, будто лань, а уж нынче…

- Я говорила с тобой с глазу на глаз. Позволь и мне поговорить с ней один на один. Подожди ее у входа, госпожа. Она позже сама тебе всё расскажет. И не раз!- отчего-то возразила гадалка и направилась к выходу, прочь от растерянной, изумленной и счастливой Стэрны, которой не оставалось ничего, кроме как последовать за таинственной хозяйкой шатра.

- Теперь ты, госпожа. Идем со мной,- гадалка вновь отчего-то чуть склонила голову, а после взяла дрожавшую, как осиновый лист, Эсхель за похолодевшую от страха руку,- не бойся.

Эсхель, сунув в руки подруги свою корзинку, покорно проследовала за гадалкой. Стэрна, которой не терпелось поделиться подружкой услышанным, осталась дожидаться возвращения подруги у входа.

Взяв ледяные руки Эсхель в горячие сухие ладони, гадалка закрыла глаза и с минуту, показавшуюся взволнованной девушке невероятно долгой, стояла задумавшись. В трепетном ожидании взор Эсхель принялся блуждать по сумрачному нутру шатра, будто ища чего-то, то, одну за другой выхватывая из полумрака, мелочи, составлявшие внутреннее его убранство: треногу, где курились благовония, тускло светившие масляные лампы, два точеных деревянных кресла в глубине, то черты облика его хозяйки: узоры, вышитые на ее платье, меховую оторочку широких рукавов, едва ощутимое покачивание длинных потемневших серебряных серег, собранных из круглых пластинок, словно из мелких монет… морщинки в уголках ее закрытых глаз… Эсхель нужно было поскорее отыскать что-то успокаивающее или знакомое, за что можно было бы зацепиться, чтобы унять охвативший всё ее существо страх, так, как цепляется тонущий за обломок собственной лодки, разбитой о камни взбесившемся морем…

Однако ничего знакомого или успокоительного отыскать ей так и не удалось.

Эсхель опустила глаза и только теперь заметила, что не только чепца или покрова – гадалка и юэлэ не носила! На ней было одно только это темное, непохожее на кадорские, платье!

«Кто же она?! В каких Богов верует, ежели позволяет себе простоволосой на людях появляться?»

Взгляд девушки снова коснулся рук гадалки. На бледной коже внутренней стороны наполовину обнажившегося правого предплечья, темными линиями, был вычерчен загадочный знак, словно кому-то вздумалось, взяв перо, рисовать не на пергамене, а на живой плоти. Присмотревшись, Эсхель успела разглядеть, закрытое око и раскрытую длань – прочее терялось в тени, гнездившейся в широком раструбе отороченного мехом рукава. Удивленная, прежде невиданным рисунком, вычерченным прямо на коже, Эсхель даже не успела задуматься: что бы это значило?- как гадалка заговорила.

- Tharr Delerenn ta-а-veta. Geldae Khesskell a Delerenn ta-а-veta, - тихо произнесла она на незнакомом Эсхель языке,- Hey, Doverenn mouru, suon mireri nen sor?!- будто удивившись чему-то, прошептала она и открыла глаза – огромные, темно-карие, казалось, глядящие в самую душу,- Как твое имя, дитя?

- Эсхель…- пролепетала девушка и зачем-то добавила родовое имя кеары,- Кетте. Из Кетте родом кеара моя. Оттого и зовемся мы…- она испуганно замолчала.

- Kette…Re,- произнесла гадалка так, словно Эсхель ошиблась и ее непременно нужно было теперь поправить… словно она вовсе не знала кеариного родового имени – довольно редкого явления для обитателей бедных селений Побережья…

Гадалка взглянула на Эсхель и неожиданно улыбнулась.

- Я знала, что вы придете. Ты поняла, что я сказала тебе сейчас, госпожа?

Эсхель, взволнованная, едва нашла в себе силы, чтобы помотать головой.

- Не…т… нет…

- Стало быть, время еще не пришло…- гадалка умолкла на миг,- Спрашивай, госпожа, что ты хочешь узнать?

Эсхель окончательно растерялась.

- Я… я не знаю…- мысли, будто стая перепуганных птиц, заметались в ее голове: «замуж… за кого… Нет, не то… родители… родня моя… где они? Живы ли? Кто я? Что ждет меня в будущем?»

Она не знала, с чего начать…

- Выйду я замуж? Где мои родители? И что меня ждет? – выпалила она вдруг неожиданно для себя самой…

- Замуж ты выйдешь, вижу…- задумчиво начала гадалка,- пять обрядов ждут тебя… пять благословений Богов ты получишь… Твоя любовь давно уже близко, да только пока еще не подозревает о том. Всю жизнь вы будете стремиться друг к другу и всю жизнь расстояния будут разделять вас,- и видя испуг в глазах девушки она добавила,- Не бойся… прошлого. И будущего не бойся. Вы пойдете наперекор судьбе и закону. И если будете следовать велению сердца до конца – победите и судьбу, и закон. Чем дольше разлука, тем слаще встреча…. Всю жизнь вы будете следовать чувству долга и делать не то, чего вам бы хотелось… но следовать будете честно… хотя и не всеми будете поняты. Многое из того, что будет тебе дано, будет тебе не нужно.

Она замолчала и, спустя минуту, добавила:

- Твоя мать очень ждет встречи с тобой, но ваш путь друг к другу будет куда более извилист и долог, чем вы обе нынче надеетесь. Впереди у тебя долгий путь, госпожа... Долгий и трудный…- гадалка на мгновение умолкла, будто размышляя, что еще сказать и стоит ли говорить это?- предупредила:

- Не давай воли порывам…- она особо выделила это «порывам» - А теперь иди, госпожа, иди и помни – ничего не бойся! Страх мешает тебе, однако, тебе не раз придется преодолевать его, чтобы выйти из тени.

Эсхель, ошарашенная сказанным, и от волнения, кажется, совсем переставшая соображать, пробормотала: «Спасибо»- и послушно направилась к выходу, забыв отблагодарить гадалку монетой.

- Постой, госпожа,- окликнула ее гадалка,- еще кое-что…

Эсхель обернулась. И тут же, решив, что гадалка хочет напомнить ей об оплате, беспомощно взглянула на Стэрну, что по-прежнему держала в руках ее корзинку.

- Нет! Даже не думай! Денег я с вас не возьму. И вовсе не об этом я хотела сказать тебе. Как видишь, госпожа, я на свой лад храню верность королю, что был добр ко мне даже в те минуты, когда ему не по душе приходились мои слова,- с грустью заметила предсказательница,- жаль, что не ко всем моим предупреждениям он прислушивался… впрочем, и ты тоже, должно быть, не прислушаешься…- она вздохнула и покачала головой,- Прощай, госпожа… береги себя. И, надеюсь, до встречи. Остальное – когда вернешься.

«Вернусь? Куда? Когда? Откуда? Боги… какими-то загадками она говорила…- думала Эсхель, покидая шатер,- Да и говорила ли? Или мне послышалось это? А может… вернуться мне и спросить?»

Она оглянулась на шатер гадалки, который обе только что покинули, однако Стэрна тут же решительно потянула ее вперед и Эсхель, озадаченная и раздосадованная, покорилась воле подруги.

Снаружи обеих встретили округлившиеся от изумления глаза и удивленно приподнятые брови. Толпа молча расступалась, пропуская Стэрну и Эсхель, и провожала, шепотком, полным недоумения и зависти. Иные в толпе даже отваживались спросить: «Что? Что там? Что она сказала?»- однако обе девушки, поглощенные собственными мыслями, так и не удостоили любопытствовавших ответом. Стэрна шла, гордо вздернув подбородок и счастливо улыбаясь. Эсхель, что, спотыкаясь брела следом за ней, была бледна и напугана.

- Ну, что она тебе сказала?- наконец, нетерпеливо полюбопытствовала Стэрна, едва только толпа осталась позади,- Про суженого, про родню твою пропавшую? Ты ж об этом ее спросила?

- Она сказала… что я выйду замуж. Вот только не знаю, за кого… не спросила я. А еще про пять обрядов и пять благословений… И что многое из того, что дано мне, будет мне не нужно…- растерянно поведала Эсхель, мучительно пытаясь вспомнить, о чем еще говорила ей гадалка,- На каком-то непонятном языке несколько слов произнесла и спросила, понимаю ли я? А я и не поняла ничегошеньки! А! Еще она сказала, что мать ждет встречи со мной, но встретимся мы не так скоро, как нам того хотелось бы. Путь будет дольше… или как-то так… И еще сказала… что всю жизнь буду делать не то, чего хочется… А остальное – она так и сказала, клянусь! – когда я вернусь…

- Пять обрядов? Это ж не про замужество? Чтобы ты?! Да пять раз замуж?!- усомнилась, не на шутку встревожившаяся, Стэрна,- Ничего ж себе… Как королева Яра что ли?! Да ведь и не женят у нас больше трех раз! Экая глупость! Стало быть, не те это обряды!

Эсхель пожала плечами, тут же дрогнувшими от одной только мысли об этаком – греховном! – возможном будущем: верующим в Троицу не дозволялось вступать в новый брак после третьего вдовства… И одной только королеве это простилось, да и то, для того лишь, чтобы та наследника произвести на свет смогла!

- Не знаю, что она этим сказать хотела. Мне б спросить тогда, да я побоялась… Она сперва про замужество говорила… потом про пять обрядов и пять благословений, и уж после – про любовь. Ох, до чего ж странно… Нет, нет… я не хочу так! Может ошиблась она или я что-то напутала?

- Отчего ж ты не расспросила ее сразу, покуда мы не ушли? Ежели ты не поняла ничего?

- Не знаю,- пожала плечами Эсхель. Она и вправду не знала.

- Эх, ты, заяц мой, трусишка! Ну а про любовь-то что?- спросила Стэрна, надеясь теперь, хотя бы про любовь услышать от подруги хоть что-то обнадеживающее.

- Что любовь… давно рядом, вот только… до сих пор не знает об этом… А еще, что расстояния будут разделять нас всё время.- задумчиво ответила Эсхель, силившаяся теперь вспомнить подробности этой, весьма странной, беседы,- И еще сказала: «не давай воли порывам…» Так, кажется.

- А вернешься-то ты куда? И откуда?

- Не знаю… может в Столицу поеду,- предположила Эсхель робко,- родню искать? Я же так и хотела. Ведь не зря же она про мать мне сказала? Жаль, я сразу не спросила, куда ж это мне путь держать предстоит? А потом ты меня прочь потащила… а теперь уж поздно.

Стэрне не терпелось и самой теперь поведать подруге о предсказанном счастье, однако после невнятных откровений Эсхель, которой этакого счастья, судя по всему, обещано не было, пыла у нее поубавилось, и она, раздосадованная последним обстоятельством, не отважилась открыться подруге сразу.

«Счастливая. Нечасто встретишь такие счастливые судьбы…- сладкой музыкой звучал голос гадалки в ее ушах,- Твое счастье ждет тебя…»

«Ах, поскорей бы!»- мечтательно подумала она, но вслух этого так и не произнесла, и только задумчиво прикусила губу, с благодарностью взглянув на небо.

- Странная она какая-то,- вместо того, чтобы коснуться в беседе волнующей ее мечты, продолжала Стэрна,- видом-то вроде южанка, а говор… ты тоже заметила, да?

- А тебе что она сказала?- несколько невпопад, будто не расслышав последнего замечания подруги, наконец, спросила Эсхель.

- Мне она тоже про мать говорила...- оживилась Стэрна,- Рядом она, мол. Будто я и без нее не знаю, что она рядом!- она усмехнулась,- И...- и, набрав побольше воздуха в грудь, словно собиралась говорить много и долго, продолжала,- еще про суженого, что увезет меня далеко...- однако, жалея Эсхель, вдруг замолчала, сочтя разумным ограничиться только этим.

«“Нечасто встретишь столь счастливые судьбы…” Вот и подружке, видать, не отмерено судьбой большого счастья…»- подумала она, силясь сдержать, кажущуюся ей теперь неуместной, улыбку. Ей стало обидно за Эсхель. С чего бы той выходить замуж столько раз? Ежели уж речь и вправду шла о браках… Да и кто ж ей позволит? К тому же и нрав у Эсхель не такой вовсе… ей бы с этим нравом да с этой ее нерешительностью, хотя б разок замуж выйти, хоть одно благословение получить… не засидевшись в старых девах! А тут целых пять! Да ну? Видно, что-то другое гадалка сказать ей хотела, а она от волнения недопетрила.»

- Может ты и в самом деле не поняла? Не расслышала? Может вовсе не про пять благословений она говорила? И вовсе не пять браков имела в виду?- снова, перескочив от предвкушения собственного счастья к загадочному предсказанию подружки, предположила Стэрна. Ей не хотелось верить в то, что и ее собственное, волнующее и прекрасное будущее могло оказаться ошибкой, а то и вовсе сладкой ложью!

- Уж не знаю… Как она сказала, так я тебе и говорю. «Выйдешь замуж. Пять обрядов. Пять благословений Богов.» – как этого не уразуметь? А… вот еще что. Она сказала, что впереди – долгий путь. А уж потом про порывы… Видно вправду нужно мне в столицу, родню искать… Скажи, а она тебя… тоже госпожой называла? Не сударыней?

- Да! Я уж было знатной дамой себя почувствовала!- Стэрна, наконец, позволила себе рассмеяться,- До того непривычно! Но не по-нашенски, не на «вы», а отчего-то на «ты». Может не знает она, что у нас эдак не говорят? Уж ежели госпожа, то, стало быть, на «вы» нужно обращаться. «Милости просим, ваше высокоблагородие!»- изобразила она то, как обычно встречали ее родители богатых и знатных постояльцев, не столь уж часто посещавших стоящий на отшибе, в стороне от Новой дороги Тракта, постоялый двор,- Не из наших она, точно тебе говорю! Оттого и не знает. А может это в ее родном краю так принято?- Стэрна смерила взглядом растерянную и не слишком довольную подругу,- Значит, говоришь, мать тебя тоже ищет? Вот, видишь, хоть что-то внятное. Не напрасно, как видно, ты со мной пошла! Теперь, стало быть, тебе ведомо, что мать твоя жива и однажды отыщется.

- Да, пожалуй…- ответила Эсхель задумчиво,- значит хотя бы мать моя жива. И я отыщу ее. Пусть даже путь окажется долгим.

- А она не сказала тебе, кто твоя мать и где искать ее?

- Нет. Только то, что путь друг к другу будет длиннее, чем мы надеемся… Да что мы всё обо мне, да обо мне? Она загадками говорила, да и я, видать, с перепугу половины не запомнила… потом видно будет, что сбудется, а что нет,- старательно пытаясь скрыть разочарование, тревогу и досаду, сказала Эсхель, встревоженная странными и неоднозначными словами предсказательницы, и потому как можно скорее желавшая теперь переменить тему беседы,- Расскажи-ка лучше, что еще она тебе предсказала.

- Сказала, смотреть на того, кто рядом…- начала было Стэрна и вдруг осеклась…- Стой! Я поняла, кажется… вот только теперь и поняла! Экая я дурочка!

Она тут же схватила Эсхель за руку, и обе остановились.

- Слушай!- быстро-быстро затараторила Стэрна, словно подружка в любую минуту могла исчезнуть или толпа, рекой хлынув с площади, вот-вот должна была разделить их и потому теперь следовало как можно скорее поделиться с Эсхель снизошедшим на нее озарением,- Она ведь что мне сказала-то? «Не смотри на того, чье сердце из льда, смотри на того, кто рядом с ним». Так кажется… И еще: «береги свое счастье». И что суженый и впрямь далеко-далеко увезет меня… Это ж она про того, про постояльца нашего… Из-за которого мать всё переживала. Видать поэтому она… гадалка-то… и про мать упомянула… Смотри, говорит, на того, кто с ним рядом… не на него! И увезет далеко… Ах, Боги! Слушай… Ведь этот-то, на кого смотреть не след… он ведь не из наших… Ну то есть и не кадорский он, и не с юга нашего! Откуда ж принесла его нелегкая? И как же я мимо ушей это пропустить могла, когда вчера мать его расспрашивала, чьих он будет? Мать после отцу говорила, что с севера он, из Слайна. А вот из какого местечка? Ведь Слайн-то поди не мал… И кто? Кто ж с ним рядом-то? Ежели он один, кажется, приехал. Ну… и как это понимать?

- Не знаю.- покачала головой Эсхель,- Выходит, не только мне, но и тебе она загадку загадала... Почему ж они никогда прямо не скажут, а? Все эти гадалки да предсказатели… Всё-то у них будто туманом окутано!

- А может он и не один приехал? А отчего ж я тогда его спутников не приметила? Уж не потому ли, что мать меня к тебе отослала?- озадаченная, прошептала Стэрна, не слушая подругу,- Или не о спутниках это сказано, а о соседе… А в соседних-то с ним комнатах… кто? Эх, не помню я, как назло… Этот-то, торгаш жирный… что, справа… хвала Богам, еще до рассвета съехал! Вот уж на кого смотреть неохота, аж противно делается! А вот слева… уж не пустовала ли там, часом, комнатенка? Пойдем-ка домой, да поскорее, мне теперь ужас, как любопытно…

- А отчего ты решила, что гадалка о том вашем постояльце толкует?

- Ну, а о ком еще?- резонно возразила Стэрна,- Я других-то таких не встречала.

- Да мало ли у кого еще сердце холодное? Разве равнодушных вокруг не тьма?

- Да… верно. Но я-то никого больше не знаю. Ты б его видела… Эх, ежели б ты видела, вот как я… то нынче тоже именно про него и подумала бы!

- Вот же он тебе не дает покоя. Правильно тетя Ханта за тебя волнуется,- рассмеялась, наконец, Эсхель, отвлекшись от собственных более настораживающих, нежели радующих, предсказаний.

- Не-е-ет, не он мне теперь покоя не дает, а тот, кто с ним рядом! Верно, кто-то заселился в ту комнатушку… или на место толстого торговца заселится. И как тут удержаться и не взглянуть – кто таков, а? Разве ж ты на моем месте не захотела бы взглянуть?

- Да тебе просто любопытно.- отмахнулась Эсхель,- А с ним рядом возьми, да и окажись какой-нибудь старый слуга или толстый мальчишка оруженосец. Или подмастерье какой… Курносый и веснушчатый. Да к тому же рыжий! Что ты тогда будешь делать?

- Да ну тебя! Уж я тогда эту гадалку… Ух!- она не договорила и погрозила кулаком куда-то в сторону, оставленной позади, толпы, ожидающих предсказаний, жителей и гостей городка,- Но приглядеться-то всё равно надо. На всякий случай. А вдруг? Ну что, домой-то идем? Да и время уж…

- Да, идем. Успеть бы...- вздохнула Эсхель,- И без того впустую полдня истрачено.

- Ну не так уж и впустую. Как там твой клад-то? Целехонек?

- Цел, как будто,- Эсхель на всякий случай запустила руку в корзинку и нащупала находку, о которой после беседы с предсказательницей совсем позабыла.

- Ну, отыскался? Уж теперь-то идем?- нетерпеливо спросила ее подруга, что, уже не столько повинуясь голосу страха перед родителями, сколько ведомая любопытством, заторопилась домой.

- Идем!- согласилась Эсхель и обе девушки вновь нырнули в, неспешно двигавшуюся к выходу с Рыночной площади, толпу.

Отчаянно прокладывая себе путь локтями, то уворачиваясь от чужих локтей и ног, то улыбаясь тем, кого невольно заставляла она возмущаться этакой наглостью, Стэрна уверенно пробиралась вперед. Эсхель, терпеливо снося тычки и боль в отдавленных ногах, старалась не отставать от подруги.

День клонился к закату. Торговцы и покупатели, зеваки и воришки, спешили покинуть Селль до закрытия городских ворот.

Зазвонили колокола храмов Матери, Троицы Милосердной и Воскресения Всемилостивого, созывая прихожан на вечернее богослужение. Эсхель и Стэрна, вместе с большинством добропорядочных кадорян в эту минуту, остановились, отдавая должное Богам, как подобает всякому верующему в Троицу. И обе, повернувшись в сторону ближайшего Храма, с легким поклоном приложили правую руку к груди.

- Грех! Грех во тьме совершается… во тьме ночной таится… грех…- хриплым дребезжащим голосом пробормотала, нынче отчего-то замешкавшаяся, протискиваясь сквозь толпу к привычному своему месту на ступенях Храма Троицы Милосердной, что у Восточных ворот, щупленькая и сгорбленная, выжившая из ума нищенка Ниллин, хорошо знакомая всякому здешнему прихожанину.

Однако теперь привычные слова ее, многократно прежде слышанные обеими подругами, отозвались в их сердцах смутной тревогой.

- Грех!- донеслось до Эсхель и Стэрны снова.

- Пора! Что-то и вправду мы припозднились. Да как бы ворота перед самым носом у нас не заперли,- решительно сказала Стэрна за миг до того, как толпа, ненадолго остановленная колокольным звоном, отдав малую дань Божествам, снова двинулась вперед.

- А идти-то как? Дотемна уже не успеем.- взволновалась Эсхель.

- Тракт петляет вдоль берега, будто змей… или дракон хвостом его проложил? Так что ль в Вайнессе говорят? Короткой дорогой пойдем… что уж теперь? Через лес и холмы. А там уж на нашу, на Старую дорогу, глядишь, как-нибудь да выскочим. Теперь-то уж деваться некуда… мать меня прибьет. Пришибет на месте! Да и тебе влетит… а только никто мне не помешает вызнать – кто же в ту комнатушку заселился!

- Бегом, видно, бежать придется…

- Бегом… тут ночью-то в лесу и не захочешь, а побежишь,- хихикнула было Стэрна,- припустишь, ажно ветер в ушах засвистит!

Однако в этом смешке таилось куда больше страха, нежели веселья.

- Не смешно,- и без того встревоженная, буркнула в ответ Эсхель.

- Знаю, что не смешно, да что ж поделаешь? Что ж нам теперь, плакать что ли? Да был бы толк от слез! У меня никого тут, в городе, нет. На постой не к кому напроситься. А чужой не сжалится. Нынче во-о-он сколько здесь припозднившихся – всех не пережалеть! Не к Сестре же Толстухе нам теперь идти? Она-то и без того нас не жалует, хоть и в лицо знает. И все смешки наши дурацкие поди помнит, за которые прежде выгоняла нас из Храма. А ну как, пустив ночевать, на горох поставит на ночь и молитвы читать велит. Надо оно тебе?

Эсхель, вообразив описанную подругой картину, содрогнулась, словно ворчливая, прозванная Толстухой, Посвященная Сестра из Храма Троицы Милосердной, куда в праздники, как и прочие жители Кади, ходили и они с кеарой, уже спускалась по ступеням, чтобы и в самом деле предложить переночевать в ее келейке, стоя коленями на горохе, обеим подружкам, обманом отправившимся в Селль на ярмарку.

«Ложь и грех – рука об руку идут…»- пронеслось в ее голове неизменно повторяемое Служителями и Посвященными наставление и чувство вины перед Богами заставило ее обернуться и вновь бросить взгляд на, сияющий золотом в лучах закатного солнца, шпиль Храма.

- Может еще кто короткой дорогой пойдет?- продолжала Стэрна, сама не знавшая, кого больше старалась теперь успокоить – себя или подругу?- А мы тогда прибьемся к тем, кто понадежнее, да пойдем с ними вместе или в повозку к кому попросимся.

- И то верно,- поспешно согласилась Эсхель, лишь бы не думать больше о Сестре Толстухе и наказаниях, что они со Стэрной, как она считала, вполне заслуживали, но которых ей всё же хотелось теперь избежать,- У меня тут, в Селле, тоже нет никого… да и были б, разве не хватились бы нас дома? Разве на поиски не кинулись бы? Да и попало бы нам точно так же, как нынче попадет, оттого что не предупредили… и того хуже, обманом ушли!

- Ой, ну будет тебе! Обманом! Тетке-то я сказала! Они, уж ежели что, первым делом к ней наведаются! А там…- она не договорила,- Ох, и попадет же нам нынче!

- А я тебе говорила!

- Ну… чему быть, того не миновать… Зато разузнали мы…- тут же, будто смирившись с ожидавшим ее дома наказанием, почти радостно добавила Стэрна.

- Тоже мне, разузнали… Услыхали несколько загадок без ответов.- задумчиво пробормотала ее подруга.

- А еще клад нашли. То есть, это ты, конечно, нашла. А я, выходит, невольно тебя на тот холм загнала…

- Да настоящий ли…- уж и вовсе мрачно усомнилась Эсхель,- клад-то?

«Как бы и в самом деле слезы лить теперь не пришлось…»- снова подумала она.

- Ну, хоть что-то…- на свой лад попыталась утешить ее подруга,- Ты послушай, иная такому обрадовалась бы, для свадьбы будущей приберегла, а ты вечно всем недовольна, ворчишь и во всем подвох да обман ищешь!

- Хоть что-то.- грустным эхом повторила Эсхель вслед за подругой, не желая спора,- Ладно, идем… Чтоб к кому-нибудь в повозку напроситься, сперва надобно из города выбраться, иначе ночевать прямо тут, на улице придется, у безумной Ниллин и ее блох под бочком, раз уж гостить у Сестры Толстухи ты не хочешь.

***

Вырвавшись с просторов Рыночной площади, толпа растеклась ручейками по узким улочкам Селля, чтобы у Восточных ворот ненадолго слиться в широкую плотную реку, которой за городскими стенами вновь предстояло рассыпаться и растаять в опускающихся на Кадор лиловых осенних сумерках.

Закатное солнце еще золотило верхушки высоких сосен за стенами города, когда девушки миновали ворота. Но лес, едва они добрались до него, встретил их, сгущавшимся с каждой минутой, сумраком.

Покинув город с шумной толпой, что большей частью вскоре осела в окрестных селениях и на постоялых дворах, девушки обнаружили, что все возможные их попутчики, прибывшие издалека, отправились петлять по Прибрежному Тракту, в обход леса. Темной и узкой, малознакомой чужакам, лесной дорогой ночью отваживались пользоваться немногие.

- Давай попробуем хотя бы до Кеси добраться… тетка моя всё равно спать не ляжет, покуда я не вернусь.- предложила Стэрна,- да и мои, как пить дать, примчатся туда! Эдак может и попадет нам, да не так крепко, как узнай они, что мы лесом из Селля шли.

Эсхель не оставалось ничего, кроме как молча с ней согласиться.

Путешествие в темноте, по безлюдным местам отнюдь не радовало подруг, однако как ни старались обе преодолеть хотя бы четверть пути до наступления темноты, ночь застала их в дороге.

- Может и хорошо, что мы здесь одни.- время от времени пускалась в рассуждения Стэрна, звуком собственного голоса пытаясь отогнать страх, заставлявший их то и дело останавливаться и прислушиваться к неясным пугающим шорохам ночного осеннего леса,- Вот ежели б кто впереди шел или прямо за нами, эх, и натерпелись бы мы тогда страху…

- Смотря кто,- тихо вторила подруге Эсхель. И снова обе умолкали и некоторое время, до следующего пугающего звука, некстати попавшего под ногу корня или камня и хлесткого удара ветки придорожного куста, шли молча.

- Хоть бы луна показалась что ли? Эдак все ноги отобьем!- вновь споткнувшись и едва устояв на ногах, посетовала Стэрна.

- Угу.- где-то рядом, в темноте, вздохнула удрученная Эсхель.

- Что ты, всё ухаешь будто сова? Думаешь, эдак луна быстрей выползет?- попыталась было пошутить Стэрна, смутно чувствуя, что шутки этой ее и без того мрачная подружка не оценит.

- Отчего сова?- только и спросила Эсхель, как показалось Стэрне, снова о чем-то задумавшаяся.

«Всё про гадалку думает, небось…- пришло ей на ум,- да про предсказание это странное… Мне-то она счастье пообещала, а ей?»

- Угу-угу!- изобразила Стэрна нечто среднее, между ответами подруги и уханьем совы, в попытке хоть как-то взбодрить Эсхель, но новым ответом ей было молчание и тихий, усталый, почти обреченный, вздох.

Восхода луны, однако, еще предстояло дождаться. В полной темноте, по узкой лесной дороге, которую время от времени пересекали выступающие из земли корни сосен и лиственниц, шагать было не так-то легко. Девушки пробирались вперед, то и дело спотыкаясь, вскрикивая и поочередно отбиваясь от внезапно возникающих на пути, нависших над дорогой, ветвей.

- Я так устала, что помереть, кажется, проще,- прошептала, наконец, Стэрна, - А может… ну его? А? Может прямо здесь и заночуем? Иначе и вправду все ноги собьем и башмаки до дыр сотрем к утру… А как рассветет, посветлу, домой пойдем. Дома-то нас хватились давно и, верно, ищут, да что ж поделать? Ну поволнуются до утра немного, что ж теперь?- уж и вовсе робко добавила она, опасаясь, что подругу едва ли обрадует мысль о ночевке в лесу.

- Бедная кеара,- невпопад вздохнула Эсхель, отгоняя веткой назойливых лесных комаров, не желающих оставить Побережье в покое даже с наступлением осени,- Нет… здесь к утру еще и похолодает поди… Да к тому ж росисто… а еще комарьё…- она не договорила, - Нет уж… Уж ежели решили идти до дома или хотя б до тетки твоей, до Кеси… то нужно идти… хотя ноги у меня теперь будто деревянные… может присядем, отдохнем немного?- спросила Эсхель и Стэрна тут же радостно с ней согласилась.

Решено было сделать привал, чтобы перекусить у обочины, под невысоким молодым деревцем.

- Не сесть бы нынче в муравейник…- напомнив Стэрне поговорку о человеческой глупости, мрачно заметила Эсхель, вслепую усаживаясь на усыпанную игольником, поросшую редкой, невидимой в потемках влажноватой от росы травой, землю.

- А как теперь разглядишь, муравейник тут или, скажем, пень гнилой под игольником? В темноте-то? Только плюхнешься разве… а там – уж как повезет! Ежели Боги посмеяться пожелают, непременно в муравейник и усадят! Неспроста ж говорят, «сколько ни говори дураку в муравейник не лезть, а он туда сядет»! (* местная пословица)

Однако Эсхель, поглощенная мрачными мыслями, как будто не замечала отчаянно-веселого тона подруги.

- Ежели кусать начнут, сразу поймешь.- буркнула она, как это часто бывало с ней, вполне всерьез.

- Вот еще! Этого нам только не хватало! Комарье, муравьи… и хвала Богам, что не сколопендры, как на юге! Луны б вот только дождаться. Небо-то во-о-он какое чистое. Может, как взойдет, хоть чуть посветлее станет?

- Дождемся. Ежели не замерзнем. И когда она взойдет еще, эта луна?

- Что б ты хорошего сказала, подружка,- вздохнула Стэрна, почти готовая признать поражение в битве с мрачной печалью нашедшей на Эсхель,- Я гляжу, на душе у тебя такая же темень, как здесь, в дурацком этом лесу. Неужто это из-за гадалки всё? Как будто она тебе совсем ничего хорошего не сказала! Или ты от меня скрываешь что-то? Ну, подумаешь, загадок назагадывала! Но про любовь-то сказала. И про мать!- на свой лад предприняла она еще одну попытку подбодрить подругу, почти сестру.

- Сказала. Да только так сказала, что теперь я в толк взять не могу, радоваться ли… А может плакать мне впору?- Эсхель вздохнула и снова подумала, уж не нынешняя ли находка ее тому виной?

- Ладно, не кисни. Всё ж ты не молоко, да и нынче не жарко! О хорошем подумай. Ежели и я сейчас примусь вспоминать о том, что мать дома с ума сходит от беспокойства, по берегу бегает да думает, что утопла я… и какое наказание меня ждет, то нам обеим впору только лечь под дерево и помереть останется!- Стэрна взмахнула веткой, отгоняя комаров и мечтательно добавила,- Вот ежели б нам костер развести… да только как? Ничегошеньки ж под рукой нет! Знала б заранее, прихватила б с кухни огниво-то…

- Хорошо, хоть еды немного осталось…- прошептала Эсхель, невольно вторя подруге, что старалась найти хоть что-то утешительное в их положении.

- А и правда! Вот, видишь. И ты наконец про самое, что ни на есть, нужное вспомнила! У меня-то из головы вон... я б так, верно, и померла с голоду, кабы не ты…- улыбнулась Стэрна,- Ну-ка, где там она, эта еда? Самое время ею заняться!

***

Потеряв в борьбе с комарами, отчаянно мешавшими отдыху, около четверти часа, подруги снова пустились в путь, время от времени останавливаясь и настороженно прислушиваясь. Обе молчали – запаса сил и храбрости, казалось, теперь не осталось даже на слова: шутка ли – прошагать без малого три калхора туда и еще около двух, да при том в темноте, обратно? Хорошо хоть старина Хин нынче утром подвез их! - не то лежать бы им теперь без сил где-нибудь под кустом и ждать наступления утра. Но Боги, как видно, нынче были к ним милосердны: вскоре над лесом показалась луна и зловещий непроглядный мрак, таившийся меж стволов деревьев, отступил, сменившись густой синевой осенней ночи, изредка прорезаемой бледными лучами сквозь, роняющие листья, кроны.

Стоило взойти Ночному Светилу, как дорога будто сама собой стала шире и ровнее, лес поредел, отступив от нее на шаг-другой, а ветви кустов и деревьев, прежде охранявшие ночной покой лесных обитателей, наконец, перестали докучать незваным гостьям. Идти стало легче.

Однако спустя час, а то и два – обе девушки давно потеряли счет времени! – подруги поняли, что их усталые ноги вновь нуждаются в небольшой передышке.

Выбрав на обочине место посветлее Эсхель и Стэрна, снова уселись, чтобы отдохнуть и перекусить. Краюха хлеба и яблоки были съедены прежде, но у каждой еще оставалось по половине большого кренделя, что был куплен ими вскладчину в лавке у городских ворот и совершенно позабыт, стоило только обеим устремиться к шатру гадалки.

- Может и хорошо, что про крендель мы позабыли? А то ведь и перекусить теперь было б нечем,- радостно заметила Стэрна, предвкушая отдых и трапезу, но не тут-то было. Едва подруги потянулись за кренделем, как до слуха их донесся глухой отдаленный топот, вскоре, впрочем, стихший.

Показалось? Стэрна молча схватила Эсхель за руку. Топот возобновился. С каждой секундой, торопливо сбегавшей в Невидимый, он становится всё громче и отчетливее пока, наконец, у обеих подруг не осталось сомнений в том, что это конные.

- Лошади!- воскликнули обе в один голос, однако ни одной в эту минуту не пришло в голову рассмеяться этому забавному совпадению, как это часто меж ними бывало.

- Кто-то скачет сюда... да не один, кажется.- прошептала Эсхель,- И кого ж это в ночи сюда принесло?

- Бежим!- решительно сказала Стэрна, поднимаясь,- Одним Богам ведомо кто это, а на своей шкуре проверять добры ли эти люди или злы я вовсе не хочу!

Эсхель вскочила следом, и обе бросились было бежать. Однако вскоре, запыхавшиеся и выбившиеся из сил, они поняли, что бежать им попросту некуда – по обеим сторонам дороги устрашающей темной стеной по-прежнему возвышался, полный ужасов ночи, лес. Да и кто из них мог сравниться в беге даже с самой захудалой лошадкой? Особенно теперь, впотьмах, когда и сил продолжать бессмысленный бег попросту нет!

Топот копыт за спиной тем временем извещал обеих, что всадники приближались.

Подруги остановились за освещённым лунным светом поворотом дороги и, молча переглянувшись, сошли с обочины и нырнули во мрак, чернилами разлившийся меж стволов и низко свисавших ветвей, еще не сбросивших иглы, чуть тронутых желтизной, лиственниц.

- Тут темно, хоть глаз выколи, ежели затаимся и будем тихо стоять, авось переждем… Может и не заметят нас,- пожалуй, впервые за несколько часов, проведенных в ночном лесу, вдруг попыталась обнадежить перепуганную подругу Эсхель.

- Тс-с-с-с,- прошептала Стэрна,- поди-ка сюда, к стволу поближе.

Укрывшие обеих от посторонних глаз, ветви старой лиственницы, здесь, у дороги, свисавшие едва ли не до самой земли, подарили обеим девушкам успокаивающее чувство неожиданно обнаруженного убежища. Однако разглядеть отсюда дорогу было почти невозможно. Осторожно, вытягивая шеи и стараясь не касаться ветвей, движение которых могло бы их выдать, подруги разглядывали доступный взору небольшой, освещенный луной, участок. В тишине ночи, под влиянием охватившего обеих страха, им казалось, будто сама земля содрогается теперь от мощных ударов копыт исполинских коней.

«Что же это за кони такие?- думала каждая,- Уж не сами ли Боги нынче верхом сюда скачут?!»

Не прошло и минуты, как двое верховых вылетели из-за поворота и, круто осадив не по-южному рослых коней, остановились прямо напротив убежища Стэрны и Эсхель. Девушки замерли, затаив дыхание.

Всадники спешились и, взяв коней под уздцы, отчего-то вернулись назад, за поворот, ускользнув от взоров подруг. И снова вокруг разлилась тревожная тишина, временами прерываемая лишь всхрапыванием, нетерпеливо перетаптывающихся лошадок, позвякиванием сбруи и писком вездесущих комаров, от которых Эсхель и Стэрна теперь даже отмахиваться не смели. Гадая, что же поделывают незнакомцы, там, за поворотом?- обе стояли ни живы, ни мертвы. Не оттого ли голоса, вскоре донесшиеся до них, заставили обеих вздрогнуть?

Тем временем всадники, перекинувшиеся было друг с дружкой несколькими словами на незнакомом подругам наречии, неожиданно перешли на кадорский – родной язык Эсхель и Стэрны.

- Здесь определенно кто-то был,- посмеиваясь произнес один и тут же добавил,- И я, кажется, догадываюсь, кто именно.

- И совсем недавно,- заключил другой,- Они наверняка где-то здесь, поблизости. Похоже, мы их спугнули.

- Впопыхах даже добро свое бросили,- снова послышался первый голос.

Эсхель и Стэрна, дрожа, приникли к стволу дерева.

- Мы ж всё там оставили! И муку… и крендель, и… Ой, что будет…- неожиданно прошептала Стэрна во вновь наступившей тишине.

Эсхель, не ожидавшая, что подруге взбредет в голову болтать в столь жуткий миг, снова вздрогнула и невольно переступила с ноги на ногу. Под левым башмаком ее с оглушительным треском, раскатившимся по лесу громом среди ясного неба, сломалась сухая, увязшая в мягком игольнике, ветка.

- Тихо!- испуганно шикнула на нее Стэрна, сама невольно напугавшая подругу, и тяжелая давящая тишина вновь накрыла и лес, и весь Видимый мир. Всадники молчали. Не было слышно и шагов. Даже кони, и те, как будто замерли, затаившись.

- Услыхали,- прошептали девушки в один голос, не подозревая, что именно этот тревожный шепот и выдал их. И вновь обе прижались к спасительному шершавому стволу лиственницы, затаив дыхание. В необъяснимой, тягостной тишине подруги не слышали теперь ничего, кроме стука собственных сердец и отвратительного комариного писка.

Впрочем, мучительное затишье продлилось недолго. Неожиданно, спускавшиеся до самой земли ветви лиственницы взмыли вверх, в ненадежное убежище подруг хлынул лунный свет и первый голос на кадорском, с едва уловимым незнакомым выговором, весело произнес:

- Эве (* Приветствие в Дейне – и «здравствуй» и «прощай»), девчонки! Бояться не надо, мы не причиним вам вреда. Меня зовут Эрни.

Эсхель вздрогнула и похолодевшими руками вцепилась в ствол дерева так, словно опасалась ураганного ветра, что вот-вот должен был унести ее прочь. Не в силах даже закричать, она бросила полный отчаяния взгляд на подругу. Стэрна, напротив, взвизгнув от неожиданности, отпустила ствол дерева и, сделав шаг в сторону, тут же упала, как подкошенная.

Эсхель оставалось лишь с ужасом наблюдать, как, обнаруживший их, молодец, бережно поднял Стэрну и на руках вынес из-под дерева.

Но как оставить подругу одну в руках незнакомцев? Даже будучи смертельно напуганной, Эсхель поняла: нужно что-то делать! Что-то делать… Но что же?!

Время, прежде куда-то спешившее, вдруг замедлившись, потекло, словно смола или густой мед, в котором ненароком увязли все – и сама Эсхель, и ее подруга, и незнакомцы. Ей казалось, что она простояла у дерева не меньше часа, прежде чем, собравшись с силами, наконец, попыталась вырваться из овладевшего ею оцепенения.

Сил этих, впрочем, едва хватило на то, чтобы отпустить ствол старой лиственницы и вслед за незнакомцем, дрожа от страха, на подкашивающихся ногах, сделать несколько шагов в сторону, залитой серебром Ночного Светила, дороги.

Пробираясь к обочине, Эсхель, должно быть, пригнулась недостаточно низко и одна из ветвей, дерзко влепив ослушнице хлесткий подзатыльник, сбила на землю, не затянутый, как должно, под подбородком, по прежней еще, детской ее привычке, чепец. Кожаный ремешок, стягивавший ее, лениво свернутые в узел, волосы – от рывка ли или оттого, что Богам вдруг вздумалось насмеяться над ней? – тут же предательски развязался и освобожденные, длинные непослушные локоны Эсхель рассыпались по плечам.

По южному обычаю для нее, взрослой, шестнадцатилетней, готовой к замужеству девицы, это было уж и вовсе верхом неприличия! В отчаянии она обернулась, однако чепца в темноте отчего-то уже не увидела, словно нечисть лесная поторопилась за какой-то надобностью прибрать его себе. Возвращаться за ним уже не имело смысла: как бы ни обстояло теперь дело с приличиями, судьба подруги внушала Эсхель куда большее беспокойство…

«До чепца ли… до позора ль теперь… ежели нас нынче и убить могут…- мелькнула и тут же оборвалась мысль, отчего-то показавшаяся ей нелепой и пугающе невероятной,- нет… нет… разве ж может кто-то убить нас? Нас, таких молодых… таких… Разве…»

Двигаясь медленно, будто во сне, она выбралась, наконец, на дорогу и, сама не зная зачем, поплелась к месту их прежнего, спешно покинутого, привала, чтобы поднять с земли свою корзинку и сумку Стэрны.

Собрав, брошенное в спешке, добро, Эсхель беспокойно огляделась и, прижав к груди корзинку, словно в ней содержалось теперь самое ценное, что еще оставалось у нее в Видимом мире, растерянная, снова застыла на месте: очевидно, ни ее, ни Стэрну, что вовсе не нуждалась ни в помощи, ни спасении, убивать никто не собирался! И минуты не прошло, как та принялась что-то бойко рассказывать новому знакомцу…

Потерявшая чепец, с предательски рассыпавшимися по плечам волосами и пылающими от стыда щеками, Эсхель недоверчиво, исподлобья уставилась на всадников.

Понимание происходящего ускользало от нее, в то время как Стэрна, напротив, непринужденно продолжала беседу с тем, кто обнаружил их в укрытии. Голос подруги звучал спокойно, она улыбалась, так, словно бы внезапно повстречала на темной лесной дороге давних своих друзей… Еще минута и до слуха Эсхель донесся веселый заливистый смех подруги.

«Что же это?! Что происходит? Выходит… знакомы они? Нет… быть того не может! Ах, Боги! А я-то, дура… простоволосая тут стою!»- наконец, опомнилась она, непонимающе хлопая глазами… И вдруг, придавленная мыслью о собственной глупости и чувством стыда, бросив вещи, закрыла руками лицо.

- Эсхель!- донесся до нее оклик Стэрны.

Не разобрав иных слов, кроме разве что, собственного имени, Эсхель открыла глаза и увидела перед собой бледное, но веселое лицо подруги.

Решительно встряхнув подружку за плечи, Стэрна, подняла корзинку, снова сунула ее в руки перепуганной, залившейся краской, Эсхель и нетерпеливо потребовала:

- Эй! Да очнись же! Ах, Боги! Да что ж это с тобой?! Я говорю, а ты будто оглохла! Мы домой едем! Подвезут нас! Хвала Богам! Ух, и свезло же нам нынче! А пешими-то, поди, мы б только к утру домой приползли…- она вдруг замолчала,- Помнишь? Помнишь, я тебе говорила…- и весело, заговорщицки подмигнув Эсхель, Стэрна обернулась, чтобы наградить полным благодарности взглядом того из незнакомцев, что назвался непривычным, очевидно, нездешним именем – Эрни.

Медленно, обрывками доходили до сознания Эсхель слова подруги. Стало быть… им и вправду бояться нечего?- она как будто всё еще не смела в это поверить. Опасность… угроза погибели, все те ужасы, что ее воображение успело нарисовать в тот краткий миг, когда они были обнаружены, вдруг обернулись… спасением?!

- Тише ты… Ах, Боги… у меня голова кругом идет,- пробормотала Эсхель, пытаясь объяснить подруге свою внезапную оторопь,- Я… чепец… чепец потеряла, кажется. Стыд-то какой!

- Ну наконец-то,- радостно отозвалась та,- хоть два слова внятных! Я уж перепугалась, что ты и вовсе дара речи лишилась! Отыщем сейчас твой чепец!- она снова обернулась и взглянула на нового знакомца, уже с мольбой,- Непременно отыщем!- продолжала она,- Ты только очнись, пожалуйста, и послушай меня, наконец! Бояться нам некого, я их знаю!

- Откуда?- хотела было спросить Эсхель, но не успела. Стэрна вновь обернулась, ища глазами нового своего знакомца, что, без лишних объяснений, скрылся за поворотом и нырнул в темноту леса, откуда обе подружки только что выбрались.

«Ах, Боги… но как это возможно?- вслед за Стэрной проводив незнакомца взглядом, подумала Эсхель,- Неужели они… по всему видно, господа благородные, вот так запросто… снизойдут, да и подвезут нас? Нас, простых смертных… простолюдинок… пусть и свободных, да ведь в королевских землях все свободны! А только нас это выше крепостных-то не ставит! Те на господ работают, а мы, ежели ремеслом заняты, подати платим… И чтобы они, господа… да вдруг снизошли?»

Помощь пришла, но пришла откуда ее не ждали… откуда никогда, с самого Миросотворения, верно, не приходилось простому смертному ждать ее – от благородных господ. Оттого и происходящее вокруг, удивительное, невозможное, показалось Эсхель странным, настораживающим сном.

Стэрна, на миг оставив подругу, устремилась навстречу новому знакомому, что, не прошло и минуты, показался из-за поворота и жестом поманил ее к себе.

- Ты поедешь вместе со мной?- спросил он Стэрну, словно и вправду они были давно и хорошо знакомы.

- Поеду!- весело, без малейшего сомнения отвечала та,- Благодарю!- добавила она тут же, вместо всегдашнего своего «спасибо» и протянула руку, чтобы забрать белесый комок ткани из его рук.

«Будто пламя между ними вспыхнуло…»- вдруг мелькнула у Эсхель одна из тех странных мыслей, что любили сбываться вне зависимости от того, хотела она того или нет. Мелькнула и напугала Эсхель своей внезапностью.

- Пойдем-ка, не трусь, я тебя кое с кем познакомлю,- Стэрна, смущенно комкая в ладонях, как показалось Эсхель, какую-то тряпицу, вернулась к подруге и, с силой потянув ее за руку, подвела к незнакомцам.

- Это Эрни,- сказала она, улыбаясь так, что, казалось, лунный свет тут же превратился в солнечный,- а это его брат, Рэн. Он у нас в гостинице не раз останавливался,- Стэрна одарила подругу столь многозначительным взглядом, что Эсхель, несмотря на еще не слетевшую с нее оторопь, тут же догадалась: «А это, стало быть, он и есть… тот самый… постоялец… о котором она толковала мне!»

- А это Эсхель, моя лучшая подруга. Она мне все равно, что сестрица.- прощебетала Стэрна и, повернувшись к подружке, сунула в руки Эсхель ту самую тряпицу, только что отданную ей новым знакомцем,- Можешь на «ты» называть их, они с севера,- пояснила она тут же,- из Слайна, а там на «вы» друг к другу не обращаются, как и в Селейне.

- Когда ж ты всё это вызнать успела?- удивилась Эсхель и смерила обоих всадников, чуть менее недоверчивым, но по-прежнему, настороженно-внимательным взглядом. Вопрос ответа не требовал.

Эрни, как ей показалось, был моложе брата – насколько можно было разглядеть человека в лесу, ночью, при лунном свете: «Не старше двадцати пяти лет... И росту в нем… Один кейте и, верно, одна, а то и все полторы ладони сверху...» - отметила про себя Эсхель. (*кейте, он же рост – мера длины, около 170-180 см)

Между ним и Стэрной чувствовалось какое-то неуловимое сходство, если не сказать – сродство, то самое, что так заметно в уроженцах одной страны, нечаянно встретившихся вдали от дома: те же светлые волосы, чуть курносый нос, озорные глаза, в сумраке их, конечно, не разглядишь, но наверняка светлые! Как и Стэрна, он был необыкновенно хорош собой, будучи наделен своей особенной, непривычной для южного взора северной красотой, столь разительно отличающейся от красоты южной.

Задорный, с хитринкой, взгляд его был полон живого ума, нетерпеливого любопытства, отваги и жажды приключений. То, был взгляд беспечного, молодого, любящего – и при том не без взаимности! – жизнь человека, обаяние и улыбка которого способны были растопить любое, даже самое холодное, женское сердце.

«Глаза счастливца, любимца Богов… Везунчика… Боги!- молнией сверкнула вдруг мысль, и от изумления глаза Эсхель распахнусь еще шире,- Неужто это оно и есть? Ее предсказание… и оно сбылось нынче?! Да так скоро?! Ах, Боги!»

Растерянно теребя в руках стэрнину тряпицу, Эсхель исподлобья взглянула на второго всадника – Рэна, «того самого», о котором Стэрна так много болтала в последнее время, сетуя на него равнодушие.

«Лет двадцати семи – двадцати восьми… может быть, тридцати даже, но вот взгляд...»- озадаченная, Эсхель так и не поняла толком, что именно увидела в этот миг в его глазах: волю ли, нрав ли? Жизненный ли опыт? Утраченную надежду? Пронесенную через долгую жизнь печаль? Тяжелый груз прожитых лет?

Несколько секунд – прежде, чем Эсхель снова, к стыду и ужасу своему спохватилась, что стоит здесь, перед мужчинами, да благородными к тому же, простоволосая, без чепца! – они смотрели друг другу в глаза, и обоим отчего-то показалось, что мгновение это, затянулось дольше обычного. Его странный, напряженный, долгий, будто пронзивший ее насквозь взгляд, Эсхель запомнила навсегда.

«Высоченный… и то правда… двумя ладонями выше роста, никак не меньше…»

И был бы он на брата похож, когда б не глаза. Глаза у него – глубоки и внимательны… Не такие как у младшего – нет в них того веселья… И, видно, про такого же,- вспомнилось ей вдруг,- ее кеара как-то сказала тогда Касье, что «черты лица благородство происхождения выдают», рассказывая о временах своей столичной службы и встреченных при дворе Бессмертных…

«С таких как он, верно, прежде и ваяли Старых Богов…- отчего-то подумалось ей и, смущенный, взгляд ее скользнул вниз по его лицу,- Выбрит чисто, совсем не по-нашенски…- приметила она про себя,- и ямочка на подбородке… Пожалуй, недурен собой, права Стэрна. Да только непривычно как-то глядеть на такого… чужак, он чужак и есть… И не Черноглазый принц вовсе…»

Волосы его светлыми не назовешь – казавшиеся здесь, в лунном свете, темными у корней, они, по северному обычаю стянутые на затылке в хвост, постепенно теряли цвет, становясь серебристыми к концам, будто выгоревшие на ярком солнце. Бритые виски – на северный, если не сказать, селейнский, лад… В бледном свете луны всё казалось серым, однако такого цвета волос – Эсхель могла в том поклясться! – никогда здесь, в Кадоре, она не встречала.

«Должно быть, это и есть тот самый пепельный оттенок, который, как говорят, встречается лишь у северян из края вечной зимы… И глаза у него тоже светлые, наверняка, как и у брата, голубые или… синие, кажется, Стэрна ведь говорила мне... Ну, ни дать ни взять – настоящий селейнец!- потрясенная этим предположением, Эсхель содрогнулась и почувствовала, как холодок побежал по спине,- Прямо как в книгах о них писано! И откуда ж только он такой взялся?! Ежели б еще в меха одет был, то…»- заметались и вдруг замерли в оторопи мысли, точно так, как и сама она несколько минут назад. И взгляды обоих, на мгновение ускользнув друг от друга, снова пересеклись.

Да, верно, что-то совсем взрослое, не задорно-юношеское, как у брата, накладывало свой отпечаток на его облик…

«А всё же видно, что родичи… и что он старше. Ах, да, это ж всё глаза… взгляд…»

Именно этот взгляд, внимательный, чуть усталый, утративший юношескую беспечность, и оттого, должно быть, в сравнении с братом, казавшийся суровым и холодным: «Будто лед или покрытая инеем сталь на морозе…»- отчего-то пришло Эсхель на ум; взгляд человека многое повидавшего и многое оставившего позади, и выдавал в нем старшего.

Не выдержав его взгляда, Эсхель снова потупилась… и в ту же минуту почувствовала, как кровь пуще прежнего прилила к щекам: тряпица, что все это время небрежно комкала она в руках, оказалась ее чепцом!

«Ах, Боги! Ну за что этакий позор мне?!»

Она вновь робко подняла глаза, чтобы на миг поймать, повергающий ее в трепет, взгляд незнакомца, и опять, будто испугавшись осуждения с его стороны, опустила их долу, кое-как собрала волосы и дрожащими руками натянула на голову проклятый чепец…

О, этот взгляд… Он смутил ее, будто в самую душу ее проник… Однако тут же, сквозь смущение и стыд оттого, что ненароком довелось ей показаться перед мужчинами в неподобающем виде, проступила и вовсе странная мысль: «Но… лицо его… лицо-то мне как будто знакомо… точно виделись мы уже… Разве ж это возможно?! Разве могла я видеть его прежде?»

Еще более удивляло и настораживало, пожалуй, то, что одежды незнакомцев, назвавшихся братьями, были различны: «Будто из разных краев к нам они пожаловали.»

Если Эрни и вправду можно было принять за небогатого дворянина из Южного Слайна, то брат его был одет иначе. Никогда доселе не видела Эсхель на Побережье этаких одежд. Теперь-то она понимала, что именно так впечатлило Стэрну… И будто по волшебству, откуда-то из глубин памяти всплыло слово «тэрэ», снова напомнившее ей о Селейне…

«Длинный кафтан, расшитый серебром, бисером и самоцветами,- вспомнила она, читанное в книге, стараясь сверить запомнившееся с тем, что видела нынче перед собой,- Одет он богато… и кафтан его, кажется, и впрямь серебром расшит, разве что поскромней – каменьями-то не блещет… Но и то верно, что каменьям во дворцах место, а не на проселочных дорогах…»

Любопытно-настороженный взгляд ее скользнул ниже, до самых его сапог. Теперь ее глаза, выхватывая поочередно черты схожие и различные, выискивали то, что подтвердило или опровергло бы ее пугающее предположение. Его кафтан, надетый поверх новенькой блестящей кольчуги, был и в самом деле похож на селейнский тэрэ… Кольчуга, по обычаю северян, у самого сердца украшенная серебряной звездой, мало походила на южные… Да и сама звезда отнюдь не южной!

«С семью лучами! Разве ж в Южном Слайне принято носить этакие?- усомнилась Эсхель, в отличие от беспечной своей подруги, легко поверившей рассказу молодцев о том, что явились они из Слайна,- Слишком уж красиво и необычно… для наших краев… И меч у него, длинный, тоже поди не наш… Но неужто северный?- о стали она, как всякая деревенская девчонка, знала немного и больше из книг и со слов мальчишек, завистливо поглядывающих на проезжавших по тракту королевских всадников и стражей,- Это не наш, дейнский, эки, и не короткий дхарр Дальнего Юга. Да кто ж он такой?! Разве могут они оба быть из Слайна, когда в одном только платье у них столько отличий? Нет… нет, он, должно быть, и в самом деле северянин, чужак! Враг! Как ему верить?! Что-то тут не так…»

Она уже почти уверилась, что перед ней – чужестранец, а вовсе не прибывший из северных округов благородный господин, и даже подумала о том, что Стэрне, отозвав ту в сторонку, не помешает нынче сообщить об этом, однако память вдруг услужливо преподнесла ей воспоминание о том, как, влюбленный в нее, Рузи пересказывал отцовские байки о путешествиях и увиденном в чужих краях. Упоминал он со слов отца и о северянах: «А носят они кольчуги, тяжелые, с серебряным солнцем на груди, чтоб сердце защитить… Солнце это, говорят, иной раз и удар копья выдержать может…»

«Солнце…- она вздохнула, и не без облегчения,- Солнце, не звезда…»

Дрожащие пальцы ее тем временем, будто нарочно медлили, мучительно пытаясь завязать потуже тесьмы чепца: не хватало еще, чтобы он снова слетел да волосы разметались! Нет… не зря, не зря испокон веку заведено косы плести… Будь у нее нынче косы, не случилось бы с ней этакого позора!

Проклиная собственную леность, Эсхель еще раз украдкой взглянула на старшего незнакомца… и снова чуть дольше положенного задержала взгляд на его кольчуге и звезде на груди: «Да, так и есть… нет у него никакого солнца! Звезда только…- у нее будто камень с души свалился,- Стало быть… и вправду из Слайна он? Не чужестранец! Наш? Пусть и не такой, как те, кто тут, в Кадоре, живет, но наш? Надо бы расспросить кеару о Слайне… Она столько всего знает!»

Дрожь в руках, наконец, удалось унять. Завязав под подбородком тесьмы чепца, она растерянно оглянулась. К ее огромному разочарованию, безрассудная, отчаянная Стэрна уже сидела на коне вместе с Эрни, улыбаясь и, время от времени, тихо, неразборчиво, о чем-то с ним перешептываясь. Остановить подругу, предупредить, отговорить ее от опасной поездки со столь странными, пусть и немного знакомыми той, попутчиками, у Эсхель больше не осталось решительно никакой возможности!

- Эсхель!- озорно крикнула ей Стэрна, будто и не было вовсе этого страшного пути через лес, этого бега и тьмы на обочине дороги,- Ты к земле примерзла?- тут она и вовсе прыснула со смеху,- Скоро вы там? Мы поехали! Догоняйте!

Эрни пришпорил коня, Стэрна весело взвизгнула, засмеялась звонче прежнего, и оба мгновенно исчезли за следующим поворотом дороги.

- Поедем?- то ли это был вопрос, то ли утверждение? Эсхель так и не поняла и, потупя взор, лишь вынужденно кивнула незнакомцу в ответ. Однако голос его, показавшийся ей приятным, звучал спокойно, если не сказать успокаивающе.

- Вижу, я не внушаю тебе доверия,- также скорее утверждая, нежели предполагая, чуть усмехнувшись, заметил он на чистейшем кадорском, будто вырос и не в Слайне даже, а на самом, что ни на есть, Побережье, что тоже несказанно удивило Эсхель – и протянул ей руку,- ты не доверяешь мне, однако поедешь со мной.

- Мне не оставили выбора.- сердитым напуганным волчонком тихонько буркнула она, как ей показалось, ощутив в его словах легкий укор.

«А может, он и вправду человек хороший, дурного не замышляет… и опасаюсь я напрасно…»- успела подумать она прежде, чем ее маленькая, похолодевшая от волнения, ручка утонула в его большой ладони. Бережно, но крепко сомкнулись его пальцы вокруг ее кисти.

«Не вырваться!»- мелькнула мысль, однако страх внезапно отступил, оставив вместо себя странное, смутное ощущение, что да, прежде они уже где-то виделись. Вот только где и когда? Как ни старалась, она не могла припомнить ничего подобного.

Он помог ей сесть в седло и сам, с неожиданной для его роста, быстротой и ловкостью, вскочил следом на круп высокого, почти исполинского, по южным меркам, коня, и они тронулись в путь.

- Похоже, они здорово обогнали нас.- заметил он,- Не возражаешь, если и мы поторопимся?

Не привыкшая к подобной учтивости и чуднОй «книжной» речи, лишь изредка слышанной ею от кеары, и более свойственной образованной знати, – «Но это потому, что прежде кеара в Столице жила и во дворце служила!» – Эсхель отчего-то ответила так, как ни за что не отважилась бы ответить никому из своих, из деревенских…

- Нет… Не возражаю.

Не по-южному рослая, выносливая лошадка припустила вперед ровной и бодрой рысью. Погруженная в свои мысли, Эсхель задумчиво наблюдала, как быстро мелькает теперь по сторонам дороги лес, как движется по небу круглая, будто совиный глаз, луна – всегда впереди – то прячась в кронах деревьев, то вновь из-за них выныривая…

Неожиданная, вынужденная близость незнакомца смущала двушку, наводя на мысли о грехе – и как тут было не вспомнить нищенку Ниллин? – ведь никто еще в эту пору, когда она достигла возраста девицы на выданье, не касался ее талии, пусть даже только для того, чтобы посадить в седло.

«Грех… грех во тьме совершается…»- весьма некстати зазвучали в ее ушах слова безумной попрошайки, смутив ее пуще прежнего: ведь что это, если не грех? Да к тому же и ночь вокруг!

«Это помощь,- попыталась было втолковать она сама себе,- а всякое прикосновение, призванное помочь, спасти – не грех… Вон ведь тонущих из воды вытаскивают… Но… я ж не тонула! А мы так неприлично близко… И он… мужчина, взрослый, чужой… не родич даже, а одним Богам ведомо кто! А я перед ним простоволосая стояла и глазами битый час хлопала,- с ужасом вспомнила она,- будто Боги в наказание меня разума лишили! Нет бы сразу чепец надеть!»

Но что же было делать? Теперь, когда иной помощи более ждать было неоткуда… Неужто соскочить с лошади и пешком пойти? В то время как где-то далеко впереди заливисто и громко, на весь сонный лес, нечасто видевший подобное, по-прежнему смеялась в ночной тишине ее подруга, никакого греха, кажется, и вовсе не боявшаяся…

«Или до того уверовала она в предсказанное ей счастье, что о всяком грехе тут же и позабыла? Нет, нет… уж лучше пусть это помощью будет. Ведь не целует же он меня в самом деле!»- эта мысль, принесенная не иначе, как нечистым духом из самой глубины ночи, вогнав ее в стыд, снова заставила щеки вспыхнуть так, что Эсхель тут же возблагодарила Богов за то, что вокруг царила та самая ночь, покрывающая грехи человеческие.

За одним из поворотов они, наконец, нагнали Эрни и Стэрну. Стэрна уже не смеялась. Эрни пустил коня шагом. Они ехали не спеша и негромко, но оживленно, о чем-то беседовали. Рэн намеренно придержал коня, чтобы не мешать их беседе.

Несколько минут они с Эсхель ехали молча, нарушая тишину ночи лишь глухими однообразными ударами копыт.

- Откуда ты родом?- этот простой, но неожиданный вопрос Рэна заставил Эсхель растеряться.

«Кто он такой? Зачем ему это? Должна ли я отвечать?»- успела подумать она, как вдруг, ее язык опередил мысли.

- Зачем это вам? Разве это важно?- не слишком учтиво и, должно быть, и вовсе дерзко по отношению к благородному ответила она вопросом на вопрос, стараясь держаться отчужденно, однако голос отчего-то дрогнул и ответ прозвучал вовсе не так холодно, как ей нынче хотелось бы. Но едва слова ее растаяли в сумраке ночи, она тут же испугалась собственной дерзости: а ну как он это оскорблением сочтет, да и ссадит ее теперь с лошадки?

Он, однако, не стал настаивать на ином ответе. И отчего-то, как она вскоре убедилась, вовсе не счел себя оскорбленным. Прошло еще несколько тягостных и тревожных минут тишины.

- Эсхель, прости мне мое любопытство,- снова спросил ее Рэн, но уже не на кадорском, а отчего-то на классическом дейнском,- Скажи, пожалуйста, как звучит твое полное имя?

Эсхель, еще не успевшая подивиться тому, что он говорит на классическом, неожиданно для самой себя выпалила:

- Dar tu'е en Haesseline,- и тут же поймала себя на мысли, что кеара, должно быть, осталась бы довольна ее ответом. (* «Мое имя – Эсселин»)

- Ты говоришь на классическом? Здесь, на Побережье, редко теперь говорят на этом языке.- удивленный, заметил странный незнакомец, отчего-то теперь всё отчетливее казавшийся ей давним знакомцем.

- Меня обучила кеара.- поспешила объяснить Эсхель, тут же вспомнившая, что хвастать своими знаниями кеара ей строго-настрого запретила,- Она прежде в Столице жила… И… в этом нет ничего особенного, книги-то всё равно… по-прежнему на нем пишутся.

- Кое-что необычное в этом всё-таки есть,- возразил он, как ей показалось, несколько задумчиво,- Нечасто в здешних местах встретишь юную девушку владеющую классическим дейнским и державшую в руках книги…

«И поющую селейнские колыбельные в самом сердце Кадора,- добавил он мысленно,- Так вот ты какая… Эсхель… воспитанница Дил… Малышка действительно выросла…»

Эсхель вдруг поняла, что попалась. Одно дело проболтаться подруге, почти сестре… и совсем другое – чужаку, незнакомцу, которого видишь впервые… не говоря уже об обстоятельствах этой встречи!

«Или не впервые?»- она уже ни в чем не была уверена…

А ведь кеара предупреждала ее! Но ей так хотелось хоть раз в жизни перекинуться с кем-нибудь пусть даже парой слов на классическом и всеобщем! А тут вдруг повод… и она позабыла обо всем!

- Я… на самом деле, не очень хорошо его знаю,- тут же принялась оправдываться она, неловко пытаясь исправить свою оплошность,- Совсем чуть-чуть… можно сказать, и не знаю вовсе…

- Не оправдывайся,- поняв ход ее мыслей, ответил он на классическом,- Я вижу, что ты недурно владеешь дейнским. Но если это твоя тайна, то я не выдам тебя. Можешь мне верить.- и без лишних предупреждений перешёл на всеобщий,- А что насчет всеобщего? Говоришь ты на нем?

- Aeu,- нехотя буркнула Эсхель, признавая, что он ее раскусил,- Aeyr du illu-uatare. (* «Да, я владею всеобщим»)

- Жаль, что применять эти знания тебе здесь негде и говорить особенно не с кем… А всякий язык без применения забывается и довольно быстро.- как ей показалось, не без сочувствия, заметил он,- Но тебя, как я вижу, обучал достойный учитель.

«Вместо упрощенного «ir» она использует классическое «aeyr»- подумал он и не смог сдержать улыбки,- Дил, наверняка запрещает ей пользоваться всеобщим, где бы то ни было кроме дома. А поговорить-то хочется…»

Что верно, то верно – оттого она и попалась так легко. Ей оставались только редкие книги да разговоры с кеарой Дил… И что, в самом деле, такого в том, что помимо родного кадорского она знает еще два языка? Отчего кеара сперва обучила ее, а теперь всякий раз напоминает ей, чтобы она не показывала никому своих знаний? Да, едва ли кто из простых жителей Побережья говорит на классическом, но не так-то уж и далеко от него ушел кадорский говор. А всеобщий здесь и без того многим знаком. Взять хотя бы отца Рузи, что по торговым делам разъезжает или Ханту с ее постоялым двором! Она вполне способна спросить на всеобщем: «Что вам угодно?»- и сообщить гостю, сколько стоит кружка пива.

И всё же. Что теперь делать? Она попалась. Случайный спутник ее знает о ней больше, чем следовало бы знать незнакомцу… или нет? Не важно.

«Можешь мне верить.»- так он сказал.

«Да кто ж он такой? И почему это я должна ему верить?- думала она, раздосадованная и смущенная, не решаясь, однако, попросить его никому не рассказывать о ее познаниях,- Почему именно ему? И зачем ему знать, кто я, откуда и на каких языках говорю?»- спрашивала она себя, чувствуя, что в этой невинной, на первый взгляд, беседе рассказала о себе незнакомцу куда больше, чем знает о ней ее лучшая подруга, почти сестрица. Это настораживало ее. Как, однако, ловко он ее поймал! Но страха к нему она отчего-то уже не испытывала – может быть, потому что этому незнакомцу и вправду можно было верить?

***

На окраине Кади их встретила толпа взволнованных жителей поселка, вооруженная факелами, вилами, кольями, ножами, топорами и прочим крестьянским скарбом, способным сгодиться вместо, недоступной простолюдинам, настоящей боевой стали.

Едва стемнело и девушек хватились матери, ватага деревенских мальчишек во главе с Рузи отправилась в Кеси к стэрниной тетке, где выяснилось, что девчонки еще утром отправились в Селль, но до заката так и не возвратились.

Трактирщица Ханта, не на шутку беспокоясь о судьбе дочери, которую никогда дальше, чем на локоть, от себя не отпускала, тут же дала волю воображению и предалась самым пугающим мыслям. Поднятый ею переполох и всеобщая тревога с наступлением ночи только усилились – девушек принялись искать и в лесу, и в Холмах, и в воде, и на берегу…

Увидев Стэрну и Эсхель живыми и здоровыми, толпа облегченно вздохнула, однако, скорее из любопытства, нежели от беспокойства, всё же сочла нужным проводить ослушниц и их благородных спутников до ворот постоялого двора Ханты.

Рэн помог Эсхель спешиться и Дилленна, ее кеара, наконец, пробившись сквозь возбужденно гудевшую толпу селян, бросилась к воспитаннице.

- Эсхель! Боги!- только и прошептала она, обнимая Дочь Веры.

- Кеара… ты беспокоилась обо мне… прости! Прости, пожалуйста! Мы… мы случайно…- тут же пустилась в оправдания Эсхель.

Родители Стэрны тем временем заключили в объятия единственную, горячо любимую дочь. Однако Стэрна, уже значительно осмелевшая и основательно подзабывшая, какого страха натерпелась чуть менее двух часов назад, со свойственной ей бравадой заявила родным: «Зуб даю, что вы весь этот шум подняли!»

- Ты и нас пойми, дочка, мы ж перепугались!- возразил ей отец, заодно припомнив непокорной дочери их с братьями детские шалости,- Ночь давно, а тебя ни у тетушки, ни дома нет! А ежели бы случилось что… Лес-то… он ведь не сад соседский! А ведь и в тот иной раз лезть опасно!

- Но я ж говорила, что припоздниться могу! И что вернусь вечером…- почуяв возможность избежать наказания, заявила блудная дочь, довольная поднявшимся вокруг шумом,- А кабы вы Веснушку дали нам нынче, так мы б давно уже дома почивали и вам эдак беспокоиться не пришлось бы!

- Ах, дочка, в экую даль вас понесло… да одних! А там-то ведь всякое могло случиться! Да и сколько ж дурных людей по ярмаркам этим…- Ханта бурно разрыдалась и принялась упрекать дочь в бессердечии. Толпа, немедленно дав волю негодованию, тут же отвлеклась на эту семейную ссору и, взяв в кольцо несчастную мать и ее непослушное, но столь очаровательное, дитя, сгрудилась у ворот. Дил, Эсхель и ее спутник, оказавшись в стороне, никем не замеченные, отошли в сторону, остановившись поодаль.

- Где же вы отыскали их?- без положенного поклона и лишней учтивости, торопливо спросила Дил незнакомца на кадорском, будто уже заранее знала, что тот говорит на нем. Это несколько смутило и озадачило Эсхель, однако она тут же списала это на охватившее восприемницу беспокойство.

- Не доезжая Холмов и Кеси.- отвечал незнакомец, ни словом, ни жестом, не упрекнув Дил столь за дерзкое, неучтивое обращение к себе – благородному господину. Словно были они не только знакомы прежде, но и водили дружбу, будто равные!

- Ступай в дом, Эсхель,- без объяснений, вдруг приказала Дилленна воспитаннице, с той самой звенящей в голосе сталью, с какой прогоняла она заплутавших пьяных постояльцев Ханты от собственного забора. Приказ не подразумевал возражений. Растерявшаяся, Эсхель захлопала глазами, будто усомнившись, что кеара обращалась теперь именно к ней – она и припомнить не могла, чтобы ее восприемница, прежде говорила с ней столь сурово… по меньшей мере в последние пять лет, со времени возвращения в Кади. Но нынче в голосе кеары ей ясно слышались не столько тревога и недовольство, сколько намек на то, что дальнейший разговор Матери Веры с приезжим вовсе не предназначен для ее, Эсхель, детских ушей.

- Кеара…- пролепетала Эсхель, пытаясь на свой лад внести ясность,- Ты не сердись… не сердись, пожалуйста! Они нам ничего дурного не сделали! Напротив… помогли! Мы сами во всем виноваты… не подумали наперед, оттого и задержались…

Рэн не смог сдержать улыбки: «Милая недоверчивая девочка, пытается защитить меня от грозной Дил».

- Эсхель,- опомнившись, повторила Дилленна уже значительно мягче,- ты неверно меня поняла,- и улыбнувшись добавила,- беги домой, ты проголодалась, верно… а я скоро вернусь, и ты мне обо всём расскажешь.

Простившись с незнакомцем торопливым поклоном, смущенная, Эсхель нехотя, оглядываясь на каждом шагу – не идет ли за ней кеара и не следует ли теперь подождать ее? – уныло побрела по дорожке в сторону дома. На полпути она остановилась и, обернувшись, вдруг увидела мрачного понурого Рузи, поджидавшего ее за кустом сирени. Наблюдая за возлюбленной из своего убежища, он желал, но в то же время не решался выйти и заговорить с ней при ее восприемнице и уже знакомом ему постояльце трактира Ханты. Однако теперь, заметив, что Эсхель одна, уличенный, он вышел на тропинку и взял девушку за руку.

- Эсхель, где вы были?! Кто он такой?!- даже не полюбопытствовав, каково ей пришлось в пути, потребовал ответа мальчишка. Потребовал, как ей показалось, столь дерзко, словно она уже дала ему обещание и дело было за малым – уговорить ее кеару благословить их. Эта дерзость теперь была столь некстати, что вдруг разозлила ее.

- Оставь меня в покое, Рузи!- неожиданно резко для себя самой ответила она другу детства,- Я нынче и без того устала! А тут еще ты со своими дурацкими расспросами, будто я уже жена тебе!

Рузи хотел было удержать ее, однако Эсхель, вырвавшись, бегом припустила к дому. У самой калитки она зачем-то снова обернулась и взглянула на Рузи, обиженно смотревшего ей в след, и кеару, как ей показалось, взволнованно о чем-то беседовавшую с загадочным стэрниным постояльцем…

«С Рэном…- вспомнила она его имя,- Или же его уместнее господином Рэном звать?»

- Спасибо, Рэнеа,- не успела Эсхель уйти, как едва различимым шепотом, так, что случайному свидетелю их беседы могло показаться, будто она беззвучно шевелила губами, Дил поблагодарила сына подруги.

Толпа любопытных, устремившихся было во двор вслед за Хантой, ее мужем и непокорной дочерью, тем временем, начинала редеть. Вздыхая и бурча себе под нос, что молодежь нынче пошла дерзкая и несносная, старики, шаркая и охая, неспешно поплелись по домам. Молодые, напротив, уходили посмеиваясь, а то и вовсе подначивая друг друга.

- Ишь ты! Благородные их, стало быть, сыскали! Сжалились… подвезли! Да где ж это видано, чтобы благородные простолюдинок жалели? А может и не пропадали они вовсе? Иль вовсе не там пропадали, где говорят… А? А что? С этаким-то красавчиком, отчего б и не задержаться по лесу гуляючи? Я б и сама с таким хоть в лес, хоть в поле,- задорно расхохоталась, выбравшись из толпы, молодая вдова Ярелин, дразня нового своего жениха, что тут же насупился,- Эх, жаль только не позовет он меня… Он всё на Стэрну глядел, глаз оторвать не мог! Сам-то из благородных, а всё на смертненьких тянет! У меня глаз верный!- заметив хмурый взгляд будущего мужа, добавила она,- Уж помяни мое слово. Увезет он ее. Стэрну-то! Чует мое сердце, увезет! Я не я буду, ежели не увезет! А уж сколько дураков в тот день слезы прольют, а дурочек обрадуется… Ух! А коли не увезет он ее… так я сама за него примусь!

- Дура ты, Ярхель,- только и буркнул в ответ жених в то время, как она, хохоча припустила от него, бесстыдно приподняв подол платья и нижнюю сорочку, обнажив икры,- Смотри у меня! Дохохочешься! Вот не приду я в Храм, как уговаривались…- пригрозил он той, с которой собирался обручиться через неделю,- И будешь стоять там, одна-одинешенька, да краснеть, будто щеки свеклой натерла!- и тут же бросился догонять дерзкую суженую.

Дил покачала головой, проводив парочку чуть насмешливым взглядом. Долго беседовать с незнакомцем на глазах у соседей она опасалась.

Стэрна с родителями и Эрни, пустивший в ход всё свое красноречие, чтобы защитить красавицу от материнского гнева и успокоить Ханту, скрылись за дверями постоялого двора.

- Кажется, Стэрна сегодня наказана не будет,- шепотом заметила Дил, время от времени умолкая, улыбаясь и кланяясь соседям, проходившим мимо и не без любопытства оборачивавшимся на них,- Боги! Я ни за что не признала бы Эрни, повстречай я его без тебя! Мальчик вырос. Но каков! Успокоить Ханту дорогого стоит!

- Ты тоже, надеюсь, не будешь слишком строга сегодня к Эсхель.- ответил Рэн.

- Даже не знаю, что и сказать тебе на это... Они ослушались.- возразила Дил, которой и в самом деле не хотелось нынче наказывать воспитанницу,- Обманом в Селль удрали. Пожалуй… только если и ты попросишь за нее,- она рассмеялась,- Всё обошлось… беды не случилось. И это уже само по себе счастье.

- Тогда, считай, что я тебя за нее попросил. Она была очень напугана, когда мы их отыскали. Довольно с нее на сегодня.

- Хорошо.- согласилась Дил и с досадой подумала: «Ах, Боги! Здесь, на виду, даже парой слов перекинуться нам нельзя… А если есть новости?»- Ты надолго в наши края?- спросила она, оглянувшись, и, снова завидев приближающихся соседей, добавила нарочито, растерянно протягивая Рэну горсть медных монет,- Даже и не знаю, ваше высокоблагородие, чем и отблагодарить вас нынче… мы с дочерью бедны…

Рэн, для вида же, отмахнулся, будто она и в самом деле желала нынче отблагодарить его за спасение девочки, отдав ему последние медяки.

- Я – нет. А брат останется здесь.- тихо сказал он,- Оберегать вас.

«Пока всё не будет готово…- догадалась она, не сумев сдержать вздох облегчения,- Но хоть кто-то из своих теперь будет рядом…»

- Хорошо. Ты знаешь, где меня найти. До встречи.- прошептала она и поклонилась ему, словно незнакомцу, едва удержавшись, чтобы снова не задать ему самого гнетущего ее вопроса.

«Если б он привез мне нынче ту весть, что я жду, он тотчас же дал бы мне знать…- она вздохнула,- Нельзя, нельзя, чтобы заподозрили нас, чтобы вызнали, что мы давно знакомы,- напомнила она себе,- Наш разговор должен остаться беседой чужих друг другу людей, пусть даже я и благодарна ему за спасение дочери…»

- Эве, сударыня Дил.- коротко ответил ей Рэн прежде, чем вслед за братом возвратиться в гостиницу.

III.

III.

Не прошло и часа со времени их возвращения в селение, как, оставив брата в гостинице Ханты, Рэн покинул взбаламученный происшествием и наполнившийся вследствие этого разнообразными сплетнями, Кади. И снова Южный лес стеной поднялся по обе стороны Старой дороги, ведущей к Прибрежному Тракту, где в иной гостинице, под стать его истинному положению, ожидал его возвращения отряд, что должен был сопроводить его в Столицу.

«Отряд…- подумал он,- Верно, спят они уже, поднять их придется… Будет о чем поворчать в дороге,- Рэн обернулся и взглянул на сумрачные лица двух молодцев из своей охраны, следовавших за ним,- Хвала всем Богам Эннетхара, что брата они не приметили… то-то удивились бы они нынче, обнаружив здесь и его!»- он усмехнулся тому, как ловко обвел своих охранников вокруг пальца, улизнув вместе с Эрни в леса, искать пропавшую дочку трактирщицы…

«И, как выяснилось, ее, Эсхель, подопечную Дил…»

Луна скрылась за деревьями, продолжив свой путь к закату, унося с собой этот бледный обманчивый свет, в котором всякий суеверный склонен был видеть собственные страхи или мечты...

- А ты? Сам-то ты,- мысленно спросил он себя,- что склонен видеть? Или нынче и ты пополнил ряды суеверных, над которыми прежде только смеялся?- и не нашелся с ответом.

Ветер, проснувшись, зашептался о чем-то своем с вечнозелеными кронами сосен в вышине. И медленно, под монотонный топот копыт, время потянулось в Невидимый, из которого нет возврата…

Дорогой он продолжал думать о ней: «Эта девочка, Эсхель… Бог мой, но до чего же это странно… Может ли быть такое? В Видимом, наяву, не во сне?»

Она была так напугана,- вспомнил он,- когда простоволосая, будто русалка, вышла из тени деревьев на освещенную бледной луной лесную дорогу… Однако, не ее одну тогда оторопь взяла. Эта девочка и его заставила по-настоящему вздрогнуть – в призрачном холодном лунном свете перед ним предстала… нет, вовсе не малышка, не воспитанница и Дочь Веры Дил, а она – Хедели…

Сердце сжалось.

Хеделина – его любовь, его счастье, огонь его сердца… Вся, как ему казалось, его жизнь, давным-давно сгинувшая в Невидимом, но отчего-то позабывшая прихватить с собой и его самого.

И вот она здесь. Будто и в самом деле вернувшаяся оттуда, откуда доселе не возвращался ни один из живых… не считая Богов и иных древних героев. Но живая… Живая! Вот она, кажется, протяни руку и коснешься!

И он бросился бы к ней, когда б не помнил до мельчайших подробностей, как без малого три десятка лет назад, сам опустил ее бездыханное тело в могилу… Как жрица, осыпав знатную покойницу белым песком и сказав положенное, пропустила вперед воинов ее отца и плакальщиц, чтобы те – горсть за горстью – скрыли ее лицо и косы под покровом скудной горной земли, на который, по хесскому обычаю, всякому явившемуся проводить дочь вождя в последний путь еще предстояло положить свой камень…

Рэн снова, словно это было вчера, увидел внутренним взором, как своими руками опустил на могильный холмик последний из камней и цветы, что она так любила, прежде чем к могиле возвратилась жрица чтобы окропить камни горячей кровью жертвенного животного... и как отец Хедели подошел к нему и горько заметил: «Она умерла хорошей смертью, достойной даже мужчины и воина…»

Так давно… и так далеко это было! И так недавно – что для Бессмертного какие-то три десятка лет? – один день и только…

Разум говорил, что возникшее перед ним видение невозможно – да и откуда бы его погибшей возлюбленной было взяться здесь, в Кадоре, почти тридцать лет спустя – живой, ничуть не состарившейся и даже изрядно помолодевшей, но сердце… глупое сердце… к его удивлению, оно всё еще хотело надеяться!

- … это Эсхель, моя подруга, почти сестрица,- так, кажется, сказала тогда Стэрна, дочка Ханты, хозяйки постоялого двора, уже знакомая ему. Сказала и развеяла наваждение.

«Эсхель,- сталью резануло слух имя, пробудившее его от внезапно нашедшего на него сна наяву,- та самая, воспитанница Дил. Та самая…»

И когда б не Стэрна, первой его мыслью было бы, что перед ним – призрак, а второй – что он сходит с ума.

- …а ее я зову Эсхель…- тут же вспомнил он слова Дил, сказанные ему незадолго до исчезновения их обеих из Кади, тринадцать лет тому назад.

Однако стоило только Стэрне сказать «это моя подруга», как всё то, что в течение долгих лет он отчаянно старался забыть, возвратившись на краткий обманчивый миг, столь же неожиданно и исчезло. Чары развеялись. Должно быть, виной всему были ночь и полная луна… И всё же… Чем объяснить столь удивительное и странное сходство?

«Взглянуть бы днем на нее…»- мелькнула было мысль, не иначе, как бесом соблазна подсказанная, однако дорога уже уводила его всё дальше и дальше от Кади… И, как думалось ему теперь, чем дальше, тем лучше!

Но разве он не видел ее прежде, еще год назад, со скалы, когда она пела, сидя на своих любимых камнях возле утеса? И… нет, в тот день она отнюдь не показалась ему похожей на Хедели, эта худенькая угловатая девчонка! В тот вечер у него и мысли не возникло о сходстве…

Однако даже тогда, в тот, далекий уже, летний вечер ей каким-то чудом удалось всколыхнуть былое в его душе, песней заставив его вспомнить о материном доме. Впрочем, голос ее, тоненький, девичий, почти детский, вовсе не был крепко врезавшимся в память бархатным голосом Хеделины…

«Ну вот и всё. Должно быть, не так уж и велико это сходство… если приглядеться.»- подумал он было, но непослушная, словно горная река, шальная мысль устремилась дальше.

Первая встреча растревожила воспоминания. Вторая – понял он вдруг! – и вовсе оживила их, пусть даже всего лишь на миг… И это не считая той встречи, когда Эсхель была совсем малюткой!

«Да и тогда…- удивился он,- разве не заставила она меня вспомнить ту нашу беседу с Хедели? Но, Бог мой, Бог мой, до чего же это странно! Вейлерин,- подумал он о тетке, сестре матери,- любит читать знаки и видит их повсюду… даже там, пожалуй, где нет их… Любопытно, что она сказала бы на это?»

- Девочка-сталь,- он усмехнулся: каждая встреча с ней, словно удар в самое сердце. В старые его раны… Удар, что невозможно предугадать заранее… и отразить невозможно! Отчего?

«Есть клинки, что калечат плоть,- снова зазвучали в его ушах слова Скитальца из Пустошей – того, кого считал он одним из первых и, пожалуй, самых мудрых своих учителей,- а есть клинки, что вскрывают нарывы.».

Так какой же клинок она, эта девочка?

«Это она-то? Клинок?- он едва не рассмеялся вслух, рискуя, если и не напугать, то весьма озадачить своих людей,- Разве может быть это дитя разящей сталью?»

Нет, дело вовсе не в ней. Не в девочке,- он понимал это… Дело в нем самом.

«Она так трогательно пыталась объяснить Дил, что мы не злодеи… и это при всëм недоверии, что она выказывала мне дорогой,- новое воспоминание заставило его улыбнуться,- А эти домыслы… нет… нет, всё дело во мне самом. Дитя, выпрашивающее игрушку, просто хочет играть… и делает это без умысла. Как дитя не со зла, а по незнанию, причиняет боль, так, должно быть, и она. Она не может быть виновата в том, что выросла и этой ночью чем-то напомнила мне Хедели. Она не может быть виновата в том, что понравившейся ей песней, неожиданно напомнила мне о доме… Она даже не ведает о том! А в сумраке, при лунном свете кто угодно… с кем угодно обнаружит сходство. Не она толкает меня к чему-то. Это я всякий раз принимаю желаемое за действительное, как те, кто, не решаясь отыскать правдивого ответа в самом себе, в своем сердце, ищут ответы вокруг себя в Видимом. Это лунный обман… Эдак и до безумия недалеко… И пора бы прекратить всё это…»- и усилием воли, он запретил себе думать о прошлом, спустя столько лет снова настигшим его и столь странно смешавшимся этой ночью с настоящим…

Однако, утром следующего дня, сквозь дрему, на сеновале, где ему и его молодцам пришлось коротать ночь оттого, что в ярмарочные дни нелегко было отыскать свободной гостиницы, в сарае, наполненным могучим храпом его охраны, он будто услышал чей-то голос, прошептавший ему в самое ухо: «Не то ли это то утешение, Рэнеа, о котором ты так долго просил?»

«Сон, это всего лишь сон,- подумал он и перевернулся на другой бок, не желая давать воли бесам соблазна,- глупый сон и растревоженные воспоминания… ничего более.»

***

Эсхель вспомнила о находке лишь в ту минуту, когда вынула из корзинки муку. За страхом, которого она натерпелась в ночном лесу, и пришедшими ему на смену сомнениями, позором, стыдом и смущением, на время померкло и забылось всё – и удивительная находка, и настораживающие предсказания королевской гадалки.

«Надо бы показать его кеаре. Что она скажет?»- подумала девушка, разглядывая поблескивающие на дне корзины прозрачные, будто слезы, самоцветы, и – стоило только вспомнить! – тут же услышала скрип ступеней крыльца и звук открывшейся и захлопнувшейся двери. Пламя свечи дрогнуло от хлынувшего в дом сквозняка.

- Я на кухне, кеара Дил!- обернувшись, крикнула Эсхель восприемнице в темноту сеней. Ответом ей были торопливые шаги Дилленны.

- Что-то ты долго,- заметила Эсхель, едва ее восприемница вошла,- а сказала, что быстро воротишься.

- Я встретила Рузи. Он пожаловался мне на тебя,- Дил улыбнулась,- Ты была груба с ним? А ведь он беспокоился о тебе. Очень…

- А с чего это он вздумал донимать меня ревностью? Будто я уже жена ему…- пробурчала Эсхель и тут же, не сумев сдержать любопытства, засыпала восприемницу вопросами,- Так ты говорила с Рузи? Или с… этим господином, постояльцем Ханты? Вы что же… знакомы вы?

- Не то, что бы мы были знакомы,- уклончиво отвечала Дилленна,- как-то утром он, проезжая по улице, поймал Рузи, перелезавшего наш забор. Он принял его за вора и привел ко мне. Это было еще весной, кажется…

- О!- глаза Эсхель округлились от удивления,- Отчего же ты мне тогда не сказала?

- А что я должна была сказать? Ты проснулась, едва Рузи ушел. И я говорила тебе, вспомни, что он снова залез к нам в сад.

- Да… верно…- Эсхель задумалась, смутно припоминая то утро и странный сон, приснившийся ей,- он цветы принес мне… Но ты ни словом не обмолвилась, что этот… приезжий… гость поймал и привел его к тебе. Кто он такой? Северянин? Стэрна сказала – они из Слайна…

- Да, возможно, я не спросила.- ответила Дил,- Стэрне, должно быть, виднее, ведь это их постоялец, что уже не впервые у них останавливается.

- Значит… он прежде бывал в Кади…- задумчиво прошептала Эсхель, и, подняв глаза, спросила,- О чем можно так долго говорить с незнакомцем?

«О чем можно долго беседовать с сыном подруги?- мысленно спросила себя Дилленна и невольно улыбнулась,- Да и не так уж долго мы говорили… Однако, Эсхель этого знать не нужно. Пока…»

- Ты будто не слышишь меня. Я с Рузи беседовала. А этого господина… Рэна, так, кажется, его зовут? Я лишь поблагодарила, за то, что он довез тебя… Он даже попросил меня не наказывать тебя нынче. Сказал, что вы со Стэрной и без того натерпелись страху. Мы простились, а после он, должно быть, вернулся в гостиницу или уехал.

- Ох, а ведь я, даже спасибо ему не сказала…- опомнившись, пробормотала Эсхель,- Это было очень невежливо, да, кеара? Как у них на севере принято… неучтивостью это считается или нет?

- Я поблагодарила его и от твоего имени тоже, не переживай…

Кеара Дил, очевидно, что-то еще желала добавить к своим словам, однако, не дав ей договорить, Эсхель взволнованно перебила ее.

- Кеара… Вот, взгляни-ка! Я это в Холмах нашла… Нынче утром…- Эсхель достала украшение и протянула его восприемнице.

- Боги!- вырвалось у Дил, на лице которой удивление быстро сменилось смятением,- В Холмах?!- тут же переспросила она, недоверчиво и растерянно взглянув на Дочь Веры, и отчего-то опустилась на лавку, словно у нее вдруг подкосились ноги. Эсхель, удивленно хлопая глазами, не отрываясь смотрела на Вторую Мать.

«Не может быть! Вот это везение… Но сколько же лет прошло? Да и мы с Сестричками, кажется, тогда всё там обыскали. Как же так? Может, это и не оно вовсе? Да нет… нет же… то самое. И одного камня нет.- думала Дил, разглядывая чудесную вещицу, как ей теперь казалось, внезапно возвратившуюся из самого небытия,- Будто Боги его тогда прибрали, а нынче отчего-то решили вернуть! Оно… Это оно, без сомнения!»

- Где именно в Холмах?!- поспешила она спросить воспитанницу, пытаясь в то же время совладать с собой.

- Там, где дорога сворачивает в Холмы. На вершине…- растерянная, сказала Эсхель, не понимая, отчего это кеара так взволновалась,- Я Стэрну искала, взобралась повыше, чтоб ее высмотреть. Она убежала и спряталась, ты ж знаешь ее! А я… нашла это.

«Ох, уж эта Стэрна!- Дил улыбнулась, внутренним взором снова увидев, как колышутся под теплым ветром спелые летние травы, как, раззолотив небеса, солнце на западе опускается в едва различимое вдалеке Море,- Кажется, в тот день мы тоже дурачились в Холмах… а после искали это ожерелье до самого заката. Юность… Боги, ох, до чего ж давно это было!»- она вздохнула.

- Это же они? Слезы Лелисы? Да?- спросила любопытная Эсхель, не особенно веря в то, что кеара подтвердит ее предположение.

- Нет, едва ли,- ответила Дил, чтобы не будить в воспитаннице желания похвастать перед сверстницами. Однако Эсхель, кажется, и вовсе не огорчилась. Ответ кеары как будто ничуть не удивил ее.

«Селейнское серебро и “слезы Лелисы”…- подумала Дил,- слишком уж ценная… по-настоящему царская находка для Кадорских Холмов…»

- Откуда б таким сокровищам в наших Холмах взяться?- продолжала она,- Пусть у меня полежит пока. Я почищу его. Ты будто из земли его выкопала…

«Если отдать его Эсхель теперь, она непременно решит надеть его по случаю… а этого допустить никак нельзя. Я верну ей его позже, но не сейчас… не сейчас. Да и не здесь, пожалуй.»

- Так всё и было… еле вытащила, трава сквозь него проросла. И корни. Я все боялась, что попорчу его, из земли вытягивая.- поведала Эсхель, довольная тем, что кеара наконец успокоилась.

«Она, верно, подумала, что мы на ярмарке нашли его… или… вовсе стащили?- предположила она про себя, так и не решившись высказать подозрение вслух,- И оттого эдак разволновалась!»

- Так вы из-за него потеряли столько времени?- догадалась Дил.

- Ну… да.- облегченно вздохнула Эсхель, радуясь, что кеаре теперь не нужно ничего объяснять, и продолжала рассказ,- Сначала я искала Стэрну, а потом, гляжу под ноги – блестит что-то! Сама не знаю, как посреди травы его разглядела? А уж после… мы подумали: а что, ежели, клад тут прикопан? Весь холм обошли, каждую травинку по одной перебрали, но больше ничего не нашли. А потом опомнились и в Селль подались, как и собирались. Оттого и долго…

«Это вовсе не клад, это наша ошибка и неосторожность, - Дил вспомнила долгие безрезультатные поиски, слезы подруги, багровеющее над дальним Морем закатное небо и свои уверения: “Найдется, вот увидишь…”- И вот… много лет спустя оно отыскалось… Надеюсь, это добрый знак!»

- Теперь я ничуть не удивлена, что вы задержались…- улыбнулась Дил,- Ну а в Селль-то вас зачем понесло? Будто вы ярмарок прежде не видали? Каждый год там бываете!

Эсхель виновато опустила глаза.

- Там… гадалка была. Ну… эта королевская… из самой Столицы. Которая говорит только с тем, с кем захочет. Стэрна хотела узнать, кто ее суженый…

- А ты?- сердце Дил застучало чаще.

«Неужели она возвратилась? Старая Кеатринн… Вот так новости! Нужно было и мне с ними пойти. И откуда только Стэрна о ней узнала? И почему же мне никто не сказал?!»- отчаяние окатило ее отрезвляюще-холодной волной.

- Я хотела узнать… где родители и…

- Что она сказала тебе?!- не сдержавшись выпалила Дил, снова не сумев скрыть от воспитанницы свою тревогу.

«Да что это с ней нынче?!- подумала Эсхель, заметив, что, едва успокоившись, кеара снова разволновалась не на шутку,- Что ни скажу я, всё будто пуще прежнего пугает ее… Словно я нынче не о хорошем, а о страшном рассказываю.»

Она хотела было даже ответить, что гадалка ее не заметила, чтобы не тревожить обожаемую кеару понапрасну, но самой кожей почувствовала, что вопрос восприемницы не подразумевал подобного ответа. Взглянув в лицо Второй Матери, девушка поняла – Дил вовсе не сомневается в том, что Эсхель была вызвана из толпы и говорила с гадалкой.

- Она говорила загадками.- сухо сказала Эсхель,- Я мало что поняла. Сказала про то, что мать меня ищет, но увидимся мы не так скоро, как хотелось бы. Про пять благословений и любовь с разлуками.

Однако, любовь кеару Дил отчего-то волновала меньше всего.

- Она не сказала тебе кто твои родители?! Где они?!- поспешила она спросить воспитанницу.

- Нет… нет! Да ежели б она это сказала… да я бы тотчас же, как вернулись мы… рассказала тебе! Она сперва сказала, что ждала нас. Будто знала, что мы придем… Потом на каком-то незнакомом языке заговорила со мной, и после спросила, поняла ли я сказанное? А я не поняла…- принялась оправдываться Эсхель, не ведая к чему клонит кеара и в чем теперь состоит, ее, Эсхель, вина… если она и в самом деле в чем-то провинилась.

- Мы?!- в полном недоумении переспросила Дил,- Ждала вас? Со Стэрной она тоже говорила?!

- Да.- решительно переставшая понимать что-либо Эсхель недоуменно уставилась на Вторую Мать.

- А ей что она сказала?

- Ей она…- Эсхель замялась было, не зная теперь, следует ли делиться с кеарой своим дерзким предположением до беседы с подругой, однако в глазах Дил читалась такая решимость, что, напуганная, она не отважилась ни увильнуть, ни солгать, ни промолчать,- она ей… предсказала встречу… Кажется, с этим парнем… сударем… господином… Ах, Боги! С которым она приехала…- наконец, выдохнула Эсхель.

- Откуда ты знаешь, что речь о нем шла?- не поверив ушам своим, насторожившись, спросила Дил.

- Гадалка сказала ей: «скоро»… И еще: «не смотри на того, чье сердце из льда, смотри на того, кто с ним рядом.» И что суженый увезет ее далеко-далеко! А потом мы на дороге их повстречали! Я б не поверила, ежели б мне рассказал кто! Вот и ты не веришь теперь… А до этого Стэрна мне все уши прожужжала про этого постояльца своего, ну с которым я…- она не договорила, смутившись, стоило ей только вспомнить его взгляд… поездку с ним, с чужаком, и, в довершение всего, проклятый чепец и свою оплошность.

«Дурочки,- разочарованная, подумала Дил с досадой,- наверняка Кеатринн сказала им, нечто более важное, да только их головы одной любовью забиты. Услышали ли они ее? Могла ли Кеатринн предсказать Стэрне встречу с Эрни и не предостеречь? Ясно же, что доброго из подобной встречи не выйдет… дочь хозяйки постоялого двора неровня Бессмертному королевскому родичу.»- и ей отчего-то стало досадно и до боли жаль Стэрну…

- Предостерегала ли гадалка Стэрну от чего-то?- осторожно спросила она Дочь Веры.

- Нет! Нет, кажется… разве что не всё она мне рассказала. Стэрна такая счастливая после была… А мне… мне гадалка этакого счастья не обещала…- вздохнула Эсхель, вспомнив свое невнятное предсказание и так и не сумев скрыть от кеары досаду.

«Удивительно…- подумала Дил,- не могла же Кеатринн, если это и вправду была она, а не самозванка, не предостеречь девчонку? Неужели… Нет… Увезти полюбившуюся девицу – полбеды, но кто же позволит такому, как Эрни, жениться на простолюдинке? Тогда как он давным-давно сговорен со своей кузиной Мариэль… осталось только о помолвке объявить, да обручиться. До чего ж странно… а Стэрна-то наверняка поверила и теперь обманется. Много ли счастья – ходить в любовницах? Ах, Боги!- опомнилась она и тут же попыталась унять вихрь беспокойных мыслей,- О чем я думаю? Ведь ничего еще не случилось! И, возможно, даже и не случится! Да и Кеатринн ли это была, в самом деле? Разумнее было бы узнать прежде, та ли это прорицательница…»

- Хорошо.- сказала Дил,- А что ты сама у нее спросила… Ведь ты же спросила ее о чем-то?

- Да. О родителях… и тогда она сказала про мать.

- О чем еще вы говорили?

- Про любовь. Про расставания. Про пять благословений…

«Пять благословений? Что-то новенькое… Ох, до чего же жаль, что меня с ними не было!- Дилленну вновь охватило отчаяние,- Завтра же побегу в Селль… Вдруг она еще там?»

- … про то, - продолжала Эсхель,- что всю жизнь буду делать то, чего делать не хочу, и не всегда буду понята, кажется… что многое из того, что мне дано, будет мне не нужно. И еще велела воли порывам не давать. Вот так… Особенно. Будто это что-то важное.

- А на незнакомом языке… что она сказала? Не помнишь? Хоть слово?

Эсхель отрицательно помотала головой, однако вопрос кеары прозвучал, как мольба, заставив ее призадуматься.

- Нет.- поторопилась было она с ответом,- Хотя…- она чуть нахмурилась, вспоминая,- Она, кажется, сказала «делерен»? Или «делерен тавета»? Как-то так… я не знаю. Я ошибиться боюсь. Может я не расслышала или неверно помню… А тебе знакомы эти слова?

«Ох… Боги, до чего же хорошо, что Эсхель не знает ни селейнского… ни, спасите нас Боги, языка старой империи…»- поймала Дил себя на мысли.

- Так ты знаешь, что это значит, кеара?- снова спросила Эсхель, глядя в лицо Второй Матери, что снова приняло задумчивое выражение.

- Нет,- солгала Дил, облегченно вздохнув и покачала головой, будто и вправду была огорчена тем, что неведомым словам так и суждено было остаться загадкой: «Прости, детка, тебе это знать пока ни к чему. Время еще не пришло.»

- Ну а про любовь-то что… что она говорила?- Дил подняла голову и наконец улыбнулась, совсем как прежде, словно и не было у нее нынче никаких причин для тревоги.

Эсхель вздохнула. Она едва успела порадоваться тому, что кеара, наконец, успокоилась, как настал черед поведать той и о других загадках странной гадалки.

«Как ей всё расскажешь? Когда она нынче сама не своя,- совесть больно уколола ее в самое сердце,- из-за того, что мы пропали… и нас в ночи искать пришлось…»

- Странно всё…- нехотя промямлила Эсхель,- Она так сказала: «Замуж выйдешь… Пять обрядов. Пять благословений Богов ты получишь» и еще… что всю жизнь будем расставаться. И чем дольше разлука, тем слаще встреча. Больше не помню ничего… я так волновалась, кеара! Ежели б ты только знала! Будто не перед гадалкой, а на Суде Служителей я побывала! (* что-то вроде инквизиции, религиозный суд, выносивший решения о наказании грешников, отступников, еретиков) Мне казалось, кроме стука сердца своего я ничего не услышу! Оттого я, наверное, и позабыла половину сразу, едва только вышла…

- Да, натерпелась ты страху… бедная моя девочка,- Дил поднялась, подошла к Эсхель и обняла воспитанницу.

- Что это значит – пять благословений? Ты знаешь? Пять раз замуж выйду?- спросила Эсхель, разом сникнув, стоило ей только вспомнить про эти самые благословения,- Да ведь… и не женят у нас больше трех раз! Срам-то какой! И грех!

- Нет… но, если ты вдруг вспомнишь что-то еще, может быть, суть прояснится. Не всякое благословение подразумевает обряд. И уж тем паче свадебный. Может быть речь о чем-то другом?- предположила Дил,- В любом случае пять благословений это не так уж плохо… и уж наверняка куда лучше, чем одно,- улыбнувшись, стараясь подбодрить Дочь Веры, добавила она и подумала: «По меньшей мере это не пять проклятий…»

- Ты так думаешь?- спросила Эсхель, желавшая теперь услышать не столько правду, сколько утешение,- Правда так думаешь? Что благословения эти… это же не о браках…

- Ты не хуже меня знаешь, у нас после третьего вдовства не обручают. Стало быть, вовсе не о свадьбах это сказано. Да и ты, верно, что-то перепутала.

- А это…- не сумев сдержать вздох облегчения, Эсхель обернулась и взглянула на лежавшее на столе ожерелье,- точно не слезы Лелисы? Ты же прежде видела их, когда во дворце служила?

- Нет, это не они…- Дил снова улыбнулась и покачала головой,- и, разумеется, я их прежде видела. Хотя в руках никогда не держала…- добавила она для верности.

- И плакать мне от них не придется?- наивно спросила Эсхель.

- Нет, детка, не придется.

Дил вздохнула и остановила взгляд на дрогнувшем пламени догоравшей свечи.

- Пойдем-ка спать, Эсхель… ночь давно.- сказала она Дочери Веры,- Или… ты голодна и прежде поесть хочешь?

- Пойдем,- согласилась было воспитанница, но вдруг, будто что-то еще припомнив, добавила,- Кеара… в дороге…- она замолчала, словно не решаясь продолжить или размышляя, стоит ли говорить?

- Что… в дороге?- снова насторожилась Дил.

- Мы говорили…

- С господином Рэном?

- Да. Так странно, знаешь… Он вдруг спросил меня на классическом, как мое имя? А потом спросил про всеобщий… И я… попалась. Проговорилась… Ответила ему на классическом. И на всеобщем потом… А ты просила меня здесь на одном только кадорском говорить… Напрасно я это сделала? Да? Проболталась чужаку… незнакомцу…

- Нет, думаю, большой беды от этого не будет, - поспешила успокоить ее кеара,- он, похоже, человек честный. Раз Рузи прежде привел ко мне, приняв за воришку… да и тебя нынче выручил.

- Он даже сказал, что-то вроде…- она снова задумалась, припоминая,- «у тебя был достойный учитель». Правда! Посохом Всемилостивого клянусь, вот прямо так и сказал!

- Ну вот… и я похвалы удостоилась. Похвалы сурового северянина,- Дилленна рассмеялась.- Да из благородных к тому же! Это редкая честь!

- А взгляд у него, действительно, холодный,- тихонько, словно ей вздумалось поразмышлять вслух, заметила Эсхель,- как Стэрна мне и рассказывала… но не злой. Он похож на человека, которому от жизни досталось... или какая-то печаль его гложет… как будто… сердце разбито? Так мне показалось.

«Печаль… она самая. Ты права. У всякого из нас своя печаль…»- подумала про себя Дил, однако вслух сказала другое.

- Возможно… мне трудно судить о том, кого я едва знаю.

- А мне почему-то показалось, что вы знакомы…- призналась Эсхель.

- Почему?

- Ну… ты так заговорила с ним, будто не опасаешься неучтивой прослыть… А он-то из благородных! И потом вы смотрели друг на друга… как будто сто лет дружны.- пояснила Эсхель и тут же подумала о том, что и ей самой этот странный северянин тоже показался смутно знакомым. Но стоит ли говорить о том кеаре? Равно как и о том, что он на селейнца похож?

«Не сто, поменьше… ох, Эсхель, твоя проницательность… Хвала Богам, если только тебе одной померещилось это!»- Дил вспомнила, как они с Сестричками стояли вокруг колыбели малыша Рэна и улыбка вновь осветила ее лицо.

Малыш… О, он давно уже не малыш вовсе! И младший брат его, вернее кузен, воспитанный теткой, матерью Рэна, Сестричкой Миэль, не тот мальчишка, каким она его помнила… За прошедшие с последней встречи годы Эрни успел не только вырасти, но и возмужать… Ах, до чего же стремительно летит время!

- Мне еще показалось,- уж и вовсе робко добавила Эсхель,- что он как будто… на селейнца похож?

- Да?- удивилась Дилленна,- А знаешь, пожалуй, ты права. Есть в нем что-то такое… Но, постой, где же ты прежде видела селлов?

- Нигде… кажется.- растерялась Эсхель и пожала плечами,- Только в книге читала… Про одежду и вид… и нрав… Помнишь, ты однажды принесла мне книгу о Севере? А еще Рузи рассказывал нам про то, как отец его повстречал их где-то в порту… А ты-то сама видала их прежде?

- Давно. Очень давно… перед самым изгнанием. Ну, довольно. Раз уж есть ты не хочешь, идем спать. Скоро рассвет.- прервала Дил нить беседы и собственных воспоминаний…

***

Едва осень, окончательно захватив власть на Побережье, подпалила окрестные леса золотисто-алым пламенем увядания, принялась стряхивать с лиственниц порыжевшие иглы, пеленать серым холстом небо, морщить ветренной рябью стальную поверхность Моря и пенить белыми барашками темные, бьющиеся о берег волны, Стэрна пропала…

Но если для Эсхель, не видевшей подругу неделями, слово «пропала» означало лишь то, что подруга в эту тоскливую пору была увлечена чем-то куда более важным, то для Дилленны это слово было наполнено иным, и отнюдь не радостным, смыслом. Чутье не обмануло Дил. Она видела, как стремительно разгорается пламя, вспыхнувшее между младшим, приемным сыном ее подруги и хорошенькой дочкой хозяйки постоялого двора. Пламя, что, как она считала, вело обоих в выжженную пустыню печали, и сердце ее сжималось от жалости к наивной деревенской девчонке, которая, как и многие до нее, невзначай поверила заезжему красавцу и богачу.

Тем временем Эсхель, покинутая и одинокая, грустно вздыхала всякий раз, стоило ей только вспомнить о подружке и причинах ее исчезновения. Ревность терзала ее сердце точно так же, как в детстве, когда обе они со Стэрной делили меж собой третью свою подругу – ныне покойную Петту. Однако, положа руку на сердце, Эсхель не могла не признаться себе, что отчасти понимает Стэрну. Эрни был неровня деревенским женишкам – благородный, да к тому же красавец и само обаяние! – оттого, кажется, никого в округе и не удивляло, что Стэрна так быстро сдалась.

«Поди-ка поищи равного ему в нашей глуши… С ним, верно, не всякий из благородных потягаться отважится! Встретить и вскружить голову этакому молодцу! Какие ж надо иметь красоту и везение!»

Эсхель видела, что Стэрна, эта насмешливая, игривая и капризная ее подруга, влюблена и, кажется, впервые всерьез. Да и предсказание гадалки – разве не о нем, не об Эрни, ей говорило? Когда всё так странно совпало, как ей было не влюбиться?

«Но до чего ж быстро сбылось…» - не переставала удивляться Эсхель, глядя на собственное отражение в ведре с ледяной колодезной водой, снова и снова пытаясь вытянуть из темного колодца памяти и свою беседу с гадалкой.

«Что она сказала мне?- беззвучно шевеля губами, бормотала она, повторяя гадалкины слова, чтобы они снова не сорвались и не канули в темноту, - «твоя любовь давно уже близко, но пока не подозревает о том…» Близко? Но где же? Кто он? Давно? Стало быть, это кто-то, кого я знаю?»- она перебирала в памяти мальчишек-ровесников из Кади и Кеси, Мьюни и Яри, мельниковых сыновей, братьев Стэрны… Нет, нет и нет! Ни на чье имя не отзывалось ее сердце. Рузи? Нет, уж он-то точно знает, что влюблен в нее. А прочие? Нет. Всякий, кто вольно или невольно вспоминался ей или был ей не по нраву – ведь никто из них не похож на Черноглазого принца! – или не подходил под определение «давно рядом». Или был немолод… или глуп… или собой нехорош. Да и что значит это «давно»? Как давно? Неделю? Год? Всю жизнь?

- Отчего же она не сказала прямо?- не вынеся одиноких мучительных раздумий, однажды спросила она кеару.

- Оттого, что ты должна пройти этот путь сама… Если бы она рассказала тебе всё, как есть, возможно, ты могла бы нарушить естественный ход событий. Что-то могло бы не сбыться… Кеатринн не хочет влиять на судьбы, она лишь предупреждает. Предоставь жизни идти своим чередом. Всему свое время.

- Так ты знаешь ее?!- спросила изумленная Эсхель, впервые в жизни услышав из уст восприемницы имя королевской гадалки.

- Конечно. Я видела ее в Столице, еще в юности. Ее все знают.- сказала Дил, но тут же, будто опомнившись, пояснила,- Все, кто прожил на свете не меньше моего, те, кто чуть моложе меня, не говоря уж о тех, кто старше,- она улыбнулась. Однако в тот же миг тревожная складка мелькнула меж ее бровей, чтобы через секунду разгладиться. И это не укрылось от взгляда Эсхель.

Дил вспомнила, как утром, следующего за возвращением девушек из Селля, дня, одолжив коня у Эрни – чего ей только стоило добраться до него и попросить о помощи, не вызывая подозрений! – она молнией метнулась в Селль… однако, последние ярмарочные дни миновали, и Кеатринн к тому времени, разумеется, след простыл.

«Куда исчезла? Где снова появится?»- никто не мог ответить ей на этот вопрос. Одни говорили – уехала на север, другие – на запад, третьи – вернулась в столицу. Кеатринн будто в воздухе растворилась. А нищие у Храма Троицы Милосердной, что у Восточных ворот, и вовсе пересказывали небылицы, будто гадалка обернулась совой, да и улетела вечером последнего ярмарочного дня, едва стемнело – ведь городские ворота в ту пору уже были закрыты!

Лишь одно немного утешало Дил – слова Кеатрин, сказанные Эсхель на селейнском.

«Если она и вправду сказала «делэренн», значит, Боги будут милостивы к нам и всë… вернется на свои места… все вернутся…»

Что же до пяти браков или пяти благословений Эсхель – это так и осталось для нее загадкой. А любовь, встречи и разлуки, напротив, ничуть не удивили.

«Хорошо, что слово “любовь” вообще прозвучало…»- вздыхала она, вспоминая Сестричек и саму себя в юности… Кто из них был счастлив? Любовь… Верно, она была. Разлуки? Да, и они тоже были. А вот счастья… счастья, за которым все они так отчаянно шли наперекор судьбе, на их долю отчего-то выпало до обидного мало! Или же длилось оно совсем недолго… Тем удивительнее казалось Дил предсказанное Кеатринн Стэрне. Она говорила о счастье там, где счастья, по мысли Дилленны, и вовсе быть не могло!

«Одним Богам ведомо, как это возможно… Уж не ошиблась ли Кеатринн? Должно быть, старость свое берет…»- недоумевала Дил,- С нашей последней встречи много лет утекло в Невидимый… она, верно, совсем стара уже… если только нет в ней крови Бессмертных.»

- Вон у Стэрны… Как быстро всё сбылось… а мне достались одни загадки… любовь «давно уже близко, но не подозревает об этом». Кто это? Я уж всех перебрала, и никто не подходит,- призналась ей Эсхель.

- Не гадай, дождись,- улыбнулась Дил,- да и «рядом»… это же вовсе не значит «прямо здесь».

«Хотела бы и я знать, кто же это… «давно рядом».- усмехнулась она про себя,- Столько лет рядом с нами не было никого… Ох, Кеатринн, и умеешь же ты напустить туману!»

Эсхель только грустно вздохнула.

В отсутствие подруги Эсхель вновь принялась ходить к Морю одна. Осень, перевалив за вторую половину, из теплой и солнечной превратилась в пасмурную и промозглую. Пожелтевшие лиственницы на вершине утеса, предчувствуя наступление зимы, роняли с ветвей иглы, и только сосны и ели по-прежнему зеленели над мягким рыжим покровом игольника, перешептываясь в высоте на ветру.

Спасаясь от одиночества и осенней хандры, Эсхель, согласившись на уговоры, несколько раз сходила к Морю с Рузи, что, терзаемый ревностью, в последнее время и вовсе не давал ей прохода. Однако ее отчаянные мольбы не заводить больше разговоров о любви, как и прежде, оставались без ответа. Влюбленный мальчишка не мог удержать чувств в узде и снова принимался за свое. Так, что в конце концов она решила, что, покуда он не успокоится, лучше им не видеться вовсе, и даже «по дружбе» рассказала ему о встрече с гадалкой, ведь в предсказании речь наверняка шла не о нем – так зачем же тогда давать ему ложную надежду? Ей хотелось верить, что по милости Богов, пыл Рузи со временем сойдет на нет и он останется ей, как и прежде, лишь другом детства.

Когда же, вслед за изгнанным предзимними ветрами теплом, окончательно исчезло и солнце, скрытое тяжелыми, осенними тучами, тоска залила душу Эсхель холодной морской водой цвета стали. Она засела дома и единственным ее утешением стали книги, которые изредка и ненадолго снова стала откуда-то приносить ее Вторая Мать. Вечерами Эсхель помогала кеаре с вышивкой, но, как и прежде, неохотно… Уж не оттого ли, что всякий раз, стоило ей только взять в руки иглу и пяльцы, она вспоминала позабывшую ее подругу?

Ближе к зиме по Кади поползли тревожные слухи о том, что трактирщица Ханта якобы «продала» свою любимую дочь заезжему благородному богачу. И сколько бы та, довольная, ни рассказывала соседям: «Уж как свезло дочке! Как свезло! А будет на то милость Богов, они следующей осенью поженятся!»- мало кто из селян, верил в то, что это возможно. А всякий, кто отваживался предостеречь размечтавшуюся мать, что, мол, «уедет твой постоялец восвояси и что ж тогда?»- тут же записывался Хантой в число злейших врагов. Так, прежде широкий, круг ее приятельниц вскоре сузился до двух трусоватых подружек, что благоразумно помалкивали, из страха вовсе рассориться, и тайком обменивались сплетнями с остальными – ныне отверженными.

Все они, а в особенности многочисленные поклонники Стэрны, надеявшиеся, что та станет куда сговорчивее, как только заезжий молодец бросит ее, с нетерпением ждали развязки – дня, когда постоялец покинет, наконец, Кади… Однако зима приближалась, время своим чередом текло в Невидимый, а проклятый чужак по-прежнему никуда не спешил, будто собирался теперь зимовать, а то и вовсе решил обосноваться здесь, на Побережье, позабыв от нежданной любви к дочке трактирщицы откуда и куда он прежде держал путь.

Спустя месяц селяне, устав судачить, примирились с мыслью о том, что чужак этот и вправду загостился у них, в Кади. И Ханта, гордая и счастливая, продолжала твердить ближним и дальним, что лучшего зятька ей не сыскать, что он, постоялец – северянин из Слайна и будто бы там у него есть небольшое именьице. Но из какого именно Слайна – Северного или Южного? – ни сама Ханта, ни большинство ее соседей, никогда не покидавших родного края и потому не ведавших, где находятся обе этих провинции, казалось, и вовсе не задумывалась… А уж деньгами приезжий и в самом деле сорил столь щедро, что невольно закрадывалось сомнение, так ли уж, в действительности, было мало его именьице, как о том рассказывала всем его будущая теща?

***

Однажды, в самом конце осени Стэрна и ее избранник, слайнский землевладелец Эрни, вдвоем явились в дом бывшей королевской белошвейки Дилленны.

- Тетя Дилленна,- словно родственнице, с невиданной доселе тожественностью, прежде вовсе не свойственной речам селянки – дочери хозяев трактира, объявила Стэрна,- я нынче пришла представить вам моего жениха. По правде сказать, вы уж и прежде встречались, да только тогда как-то оно все впопыхах случилось…- пояснила она тут же.

Эрни поклонился хозяйке дома, будто истинный благородный из числа королевских всадников.

- Госпожа Дил,- обратился он к ней, как к даме благородного происхождения,- первое наше знакомство и в самом деле состоялось в спешке… так позвольте мне нынче представиться снова, с должной учтивостью. Я Эрни… из Тэри, что в Слайне.

Дилленна сделала вид, что польщена, смущена и удивлена одновременно. Она приветствовала Эрни легким кивком, будто равная. Однако, ни Стэрну, ни Эсхель нисколько не смутило это почтительное приветствие, приличествовавшее скорее Большому и Малому Дворам Селейна, нежели деревенскому домику в позабытом Богами уголке Восточного Кадора. Северные обычаи обеим были незнакомы.

Дил учтиво предложила Стэрне и Эрни разделить ужин с нею и ее Дочерью Веры, и те, разумеется, согласились.

Едва девушки уединились в комнатке Эсхель, чтобы пошептаться с глазу на глаз, как Дил, накрывая на стол, шепнула Эрни на селейнском, чтобы тот здесь, в Кади, впредь воздерживался от дворцовых порядков.

- Я всё понимаю, Дил. Но ты достойна большего, нежели надменное приветствие благородного, обращающегося к селянке. Кроме того, девчонки обычаев не знают, а здесь помимо тебя, меня да них и нет никого,- улыбнулся Эрни,- Даже здесь, живя теперь на одной улице мы довольно долго не виделись, верно?- добавил он, напомнив ей о первой встрече, когда она с трудом узнав его, вынуждена была делать вид, что они не знакомы, и второй, сумбурной, когда она «случайно» повстречав его со Стэрной у ворот постоялого двора, вынуждена была намеками, изворачиваясь, дать ему понять, что ей нужна лошадь, чтобы нагнать гадалку Кеатринн. Стэрна, узнав, что соседка хочет одолжить лошадку у ее родителей, уже была готова бежать и просить у матушки Веснушку, как вдруг их гость, благородный господин, не пожалел своего коня для Второй Матушки ее подружки.

- Теперь-то я, наконец, могу сказать тебе это: тебя не узнать…- улыбнулась в ответ Дил,- да я и не узнала бы, если б ты не объявился в наших краях вместе с братом. Нет от него вестей?

- Нет… Пока нет. Но ты не хуже меня знаешь, что вести обязательно будут… Как твоя поездка? Я слышал, ты так и не нагнала Кеатринн?- спросил он, уже наверняка знавший от Стэрны, что в Селль Дил опоздала. Дил покачала головой.

- Нет… не нагнала…- она замолчала ненадолго,- Я хотела попросить тебя…- вдруг сказала она и, резко переменив направление беседы, строго, по-матерински, взглянула на него,- не морочь Стэрне голову. Для чего тебе дочь трактирщицы?

- Я люблю ее,- открыто и простодушно ответил Эрни. Его лицо сияло той искренностью и отвагой, какую можно встретить лишь у по-настоящему и счастливо влюбленного.

- Но ты помолвлен…- напомнила ему Дил и взгляд ее стал грустным.

- Да. Почти. Почти помолвлен. Сговорен, если быть точным. Едва успев родиться… я принял на себя обязательства,- усмехнулся он,- Это дань обычаю, не более. Ты так не думаешь? Разве твой муж не взял тебя в жены несмотря на то, что родители его в ту пору едва ли были в восторге от его выбора?- напомнил он Дил,- Признаться честно, я и представить себе не могу, кто из девиц смог бы угодить чопорной Тантэль…- рассмеялся он, стараясь смягчить вырвавшееся ненароком напоминание о далеком прошлом, что ему самому тут же показалось довольно резким,- Боги да избавят меня от такой тещи, как твоя свекровь!

- Мой муж…- заметила Дил с грустной прохладцей,- был равным мне… пусть даже я и не смогла угодить свекрови ни нравом, ни происхождением. Но ты-то понимаешь, что ваши отношения со Стэрной приведут вас… в лучшем случае в изгнание? В худшем ты погубишь ее, разобьешь девчонке сердце… Разве это не тупик, дружок? И что же ты думаешь делать?

- Нарушить обычаи. Найти выход из тупика. Словом, что-нибудь придумаем,- легкомысленно и самонадеянно, как всякий пылко влюбленный, ответил он.

- Видела бы тебя нынче матушка…- вздохнула Дил, понимая, что увещевания ее будут пропущены сыном подруги мимо ушей,- Будь благоразумен, оставь ее, не порти девчонке жизнь, соблазняя ее мечтами о невозможном…

- Не могу. Да и сама она едва ли захочет расстаться теперь… во всяком случае, я надеюсь на это.

- Надолго ли ты с ней? Это наверняка не первое твое увлечение… Слава о твоих похождениях даже до нас дошла.- Дил для красного словца несколько преувеличила прежде услышанное от Рэна.

- Она не увлечение, Дил. Не веришь?- спросил Эрни и, опередив ее, сам ответил на свой вопрос,- Не верь, воля твоя. Но здесь я, наконец, кажется, нашел то, что так долго искал в женщинах. И больше не отпущу ее от себя. Вот уж не думал, что отыщу свою мечту в кадорской деревушке, но уж как случилось, так случилось….

- А что же потом? Ты Бессмертный, она смертная…- Дилленна замолчала, снова поймав себя на мысли: «Откуда у Ханты такая дочь?»- и вдруг после нескольких секунд молчания, сама не зная отчего, добавила неуверенно,- Скорее всего…

- Потом я увезу ее в Селейн. Но сперва всем нам нужно дождаться весны. Я уже обещал ее матери и тебе повторю. Я не причиню ей вреда. И не сделаю ничего дурного. А надо будет – так и отрекусь от всего… Мне не важно, смертная ли она или нет…- он оборвал фразу на полуслове, будто задумчивость внезапно настигла его, и, чуть помолчав, добавил, бросив на Дил удивленный взгляд,- однако… погоди… ты, что же, и сама сомневаешься в том, что она из смертных?

- Когда я смотрю на нее, временами я вижу тень Лэра.-мрачно, неожиданно для самой себя, призналась Дил,- Я никогда не говорила с матерью Стэрны о ее прошлом и наверняка утверждать не могу… но ничуть не удивлюсь, если вдруг узнаю, что Стэрна полукровка. Стэрна и Ханта знают о том, кто ты?

- Эрни из Тэри,- снова рассмеялся он.

- Кто ты на самом деле.- многозначительно напомнила ему Дилленна.

- Нет… ты и сама, должно быть, понимаешь, что рано нам говорить об этом.

- Выходит…- задумчиво произнесла Дилленна,- ты начинаешь любовь со лжи…

- Это не ложь. Не договаривать – не значит лгать. Ты знаешь, что я не могу рассказать ей всего. Пока не могу… Как и ты не можешь рассказать…- за его спиной послышался звук открывающейся двери и легкие торопливые девичьи шаги, и Эрни, не окончив фразы, перешел на шепот,- Но когда-нибудь, когда время придет, поверь, я, клянусь Великой Маллийской Девяткой, всё расскажу ей…

- О чем это вы тут беседовали?- тут же полюбопытствовала Стэрна, втиснувшись в и без того маленькую кухню соседки.

- Пытались выяснить, есть ли у нас общие знакомцы в краю, где рожден твой избранник,- отвечала Дил, как ни в чем не бывало,- ведь и отец мой был родом из этих мест, да вот только мы пока так и не поняли, есть ли кто…

- Видите, тетя Дилленна, как быстро сбылось мое предсказание?- счастливая, Стэрна взяла Эрни за руку.

- Вижу…- вздохнула Дил и попыталась спрятать беспокойство и грусть за улыбкой.

- Говорила мне гадалка: «Не смотри на того, чье сердце из льда, смотри на того, кто рядом с ним». И вот. Вот он рядом с ним. Это у его брата сердце из льда,- сообщила Стэрна,- Вы же его видели, тетя Дил? Он же взглядом заморозить может! Матушка мне так и сказала, когда я увидала его впервые. Но Эрни отказывается рассказывать – почему.

- Я же говорил тебе – когда-нибудь…- улыбнулся Эрни.

- Когда-нибудь... Звучит как «никогда». Ежели ты мой жених, рассказывай!

- Когда станешь моей женой,- ответил Эрни и обнял любимую.

- Стэрна, сделай милость,- попросила Дил,- позови сюда Эсхель… И чем только она занята? Время ужинать. Да и гости у нас…

- Вышивает… вот уж не ожидала от нее!- Стэрна удивленно вскинула брови и рассмеялась прежде, чем снова выскользнуть из кухни, чтобы кликнуть подругу,- Погодите-ка, сейчас я ее позову!

Эсхель отложила рукоделие и неспешно, словно нехотя, вышла из комнаты в темную прохладу сеней. Стэрна поджидала ее у распахнутой двери, поклявшись, что не уйдет, покуда та не оставит вышивки. Из кухни тянуло пробуждающим аппетит ароматом жаркого.

- Мне всего ничего оставалось… неужто вы подождать меня не могли?- буркнула было Эсхель, но аромат еды, манивший на кухню, несколько смягчил ее недовольство.

- Тебе поесть надо, подружка,- весело заметила Стэрна,- ты оттого нынче не в духе, что голодна! Знаю я тебя! Ты всегда мрачнеешь, когда есть хочешь.

Эсхель не успела возразить – Стэрна первой скользнула в невысокую, узкую кухонную дверь.

- Эве, Эрни,- вслед за подругой войдя на кухню поприветствовала Эсхель гостя, как он того и требовал, по-простому, как если б он был ей равным, «не поминая всякий раз его благородства».

- Эве, Эсхель,- улыбнувшись, ответил тот.

В маленькой тесной кухне Дилленны вчетвером они едва смогли разместиться.

- Возблагодарим Богов,- сказала Дил, наконец, рассадив гостей по узким лавкам по обе стороны грубо сколоченного скромного деревенского стола.

- О, Всемилостивый, без греха рожденный Божественным Соединением Изначального Духа, Отец и Мать – Всеблагая Троица, благослови нашу пищу, ниспосланную нам ныне Твоей великой милостью. Да не введет нас сия трапеза во грех чревоугодия, да не пустит нас, ничтожных, по пути соблазна к погибели, но послужит во благо, к укреплению сил душевных и телесных, дабы мы могли служить Тебе, каждым вздохом своим прославляя великое милосердие Твое к нам, грешным, во все дни бренной жизни нашей в Видимом, дабы не остаться нам в числе отверженных грешников в конце времен, дабы обрести надежду на спасение и в Очищающем Пламени, пожирающем недостойных. Да будет так!- хором прошептали Дил и обе девушки.

- С вашего позволения, я поблагодарю за нынешний ужин своих Богов,- сказал Эрни. Никто из женщин возражать не стал, и он шепотом произнес короткую молитву на недоступном девушкам маллийском, принятом ими за южно-слайнский говор. Чуть заметная улыбка тронула губы Дил.

«Богам грома и ветра… Богам-братьям – покровителям воинов и веселому, удачливому Ндаэру – покровителю путников и счастливцев…- подумала она,- а кому еще молиться мужчинам нашего рода? Он маллиец, а все селейнские Боги вышли из Маллии – родины Богов…»- ей отрадно было слышать знакомые с детства слова, да и муж ее, уроженец Северного Слайна, чей отец исповедовал веру в Троицу, несмотря долгие годы, проведенные с Дил в Дейне, продолжал молиться Богам-Братьям, богам своей матери-маллийки. Вот только где, где он теперь?

Сердце ее сжалось… О, если б он был жив, он, верно, давно отыскал бы их… И жену, и дочь. По слухам – он погиб, однако, пока Дил не видела ни его тела, ни могилы… А потому слабая надежда продолжала теплиться в ее сердце. Эта надежда, также, как и надежда на то, что дочь ее тоже жива, поддерживала Дил на протяжении долгих и страшных лет разлуки.

Ужинали молча. «Будто духи севера в нас вселились…»- поймала себя на мысли Дилленна, взглянув на гостей и воспитанницу и мысль эта снова заставила ее улыбнуться.

Каждый, казалось, думал о чем-то своем. Эсхель была задумчива. Эрни – спокоен и сосредоточен. И только Стэрна всё улыбалась, поглядывая на избранника – счастью было тесно в ее душе и уж тем более – в этой маленькой кухне. Оно било через край и рвалось наружу.

«Он увезет меня, он обещал,- вспомнила Эсхель недавний разговор с подругой,- тогда всё сбудется, совсем сбудется… ты только вообрази!»

- А мое не сбылось,- не без разочарования напомнила она Стэрне.

- Ну будет тебе отчаиваться-то! Рановато еще…- возразила та,- Тебе ж сказала она, что любовь рядом…

- Я всех перебрала – из тех, кто рядом, и никто не подходит… или не нравится мне.

- Даже Рузи?- хихикнула Стэрна

- Рузи! Вот еще! Скажешь тоже! Этот и вовсе надоел…- буркнула Эсхель и бросила на подругу недовольный взгляд исподлобья.

- Ладно, не злись, я ж шучу.

- Рузи потому уже не подходит, что ему и самому ведомо… что он будто на веревке за мной повсюду таскается…- она замолчала на секунду,- Да он того и не скрывает… не стыдится даже. Прохода ведь не дает! Уж куда спрятаться, не знаю… А гадалка сказала «только не подозревает об этом», рядом и сам еще не знает, понимаешь? Ну вот кто это? Про кого б ты подумала?

- Да-а-а, и вправду загадка… Как она есть – загадка!- Стэрна пожала плечами,- Не ведаю я. Разве только ждать остается. Но уж ежели мое сбылось, то, глядишь, и твоему черед настанет…

- Когда ты уедешь? Что Эрни тебе говорит?- Эсхель решила переменить тему беседы.

- Может весной?- пожала плечами Стэрна.

«Стало быть весной я одна-одинешенька останусь…»- обреченно подумала Эсхель. Ей стало совсем грустно и это не укрылось от взгляда подруги, почти сестры.

- А хочешь, я поговорю с ним… и ты поедешь с нами? Иначе какая ж свадьба без лучшей моей подружки?

- Да ну? К чему ему еще и меня с собой тащить? Да и кеара… как я одну ее оставлю? А уж она-то никогда в жизни меня не отпустит… Да к тому же в такую даль!

- А отчего б ей и не отпустить тебя? На свадьбу-то? Не каждый же день у тебя подруга, почитай, что сестрица, замуж за благородного выходит! Эрни не беден! Места у него в имении на всех хватит! Как только всё к свадьбе готово будет, я, пожалуй, приглашу и тебя, и тетю Дилленну … ну ежели только ты наперед с нами не уедешь… и своих… а может вы все вместе приедете? Или ты уедешь с нами, а тетя Дил приедет после, с моими? Что тебе здесь скучать без меня? Но это уж мы ближе к весне решим, времени уговорить тетю Дил у меня еще довольно.- она заговорщицки подмигнула подружке и улыбнулась.

- Не знаю… Не верится мне, что она меня отпустит.- с сомнением заметила Эсхель,- Она меня и в Селль-то не пустила бы, спроси мы ее тогда прямо… а уж на Север, да в Слайн…

- Ты погоди, мы что-нибудь придумаем. Лишь бы ты сама захотела с нами...

Хотела ли она ехать? И нет, и да. Эсхель вспомнила весну и то самое предчувствие отъезда, что явилось к ней внезапно, когда, стоя на вершине Зуба, она смотрела на взволнованное весеннее Море… Вот оно, похоже, того гляди и сбудется, в отличие от предсказания гадалки… Как там ее звали? Кеатринн? А ведь, кажется, даже кеара ей верит…

- В какой Слайн-то?- неожиданно оторвавшись от воспоминания о весне, спросила она подругу.

- Что?- Стэрна с недоумением взглянула на Эсхель.

- В какой Слайн он обещает тебя увезти? А ты – меня зовешь…- Эсхель улыбнулась.

- Что значит… в какой?

- Их два, ты, верно, позабыла? Наш и селейнский. Северный и Южный.

- Ой! А я-то и не задумывалась даже… Север – это ж так далеко… Да с ним я хоть на край света,- несколько растерянно, но по-прежнему беззаботно рассмеялась Стэрна,- Ну-у-у… навряд ли они в наши края из Селейна явились, кто б их пустил-то сюда? Сама подумай! Наш Слайн… Ну, Южный, то есть… Да ты погляди, как по-нашему они говорят! Ты вон на всеобщем лопочешь, должна понимать, что они с братом слишком уж чисто говорят по-нашенски для каких-нибудь чужаков, вроде селейнцев. Ежели Рэна послушать, то даже и намека нет, что кадорский ему не родной, а у Эрни в речи едва слышится что-то этакое… но коли не знаешь, так и не поймешь, что он с севера. Ясно только, что не из нашего он края, как по отцовой речи слыхать, что тот с юга родом. А матушка моя вон вообще из-под Вары, а сама уж от отца словечек вайнесских нахваталась – и поди теперь узнай откуда они в Кади пришли? Да и вообще, на что селейнцам кадорский? Даром он им не сдался! Сама посуди…

«И то правда, зачем?- подумала Эсхель, вспомнив слайнскую кольчугу брата подружкиного жениха,- Ежели б они были купцами… Вот только ни Эрни, ни братец его, на купцов ничуть не похожи. Но неужто и в самом деле оба они дворяне с Севера? И что ж тогда привело их в наше захолустье? Что?»

Четырнадцать лет назад, во время мятежа после гибели или, как сообщали многочисленные сплетни, исчезновения короля Барта в горах на Юге, все иноплеменники, которых, по слухам, привечала при дворе королева, были изгнаны из страны – бедные и богатые, знатные и простолюдины, Бессмертные и смертные. С тех пор, согласно распоряжению регента, въезд в Дейн был дозволен лишь купцам – не далее крупных портов, да посланникам правителей сопредельных государств – не далее Столицы или Высокой Башни.

- А Эрни не говорил тебе, зачем они с братом забрались в нашу глушь?- спросила Эсхель.

- В Столицу они ехали…- нехотя ответила Стэрна, уже понадеявшаяся было, что ей удалось развеять сомнения подруги, однако тут же почувствовавшая, что эти самые сомнения, сообщившись ей, будто простуда, все глубже просачиваются теперь в ее собственную душу.

- Для чего?

- Не знаю…- растерялась вдруг Стэрна,- да мало ли какие дела у них там? Мне-то оно зачем? Опять ты со своими подозрениями?

- Я тебя не узнаю. Ты совсем голову потеряла!- заявила Эсхель, сама не понимая, что это нынче нашло на нее,- Таких простых вещей у избранника выспросить не можешь. Ты же замуж за него собираешься! А выходит, даже и не знаешь, за кого идешь!

- Да мне и не любопытно… куда ехали, да мало ли… Что мне до той поездки? Когда он… он мне про детство свое рассказывал, про юность, про Богов, про имение, про охоту, про турниры, про балы, про семью… про матушку свою родную. Да и про приемную тоже! Всё про себя рассказал, почитай, окромя того, куда они ехали! И что ж мне не верить ему теперь?!- насупилась Стэрна, исподволь защищаясь недоверием к подруге от сомнений, что сеяла в ее душе Эсхель,- Ну ладно, ради тебя, так уж и быть, нынче ж полюбопытствую. Скажу, подруга ночей не спит, гадает, кто же вы такие, да откуда к нам пожаловали? Ажно на свадьбу ко мне ехать боится! Ух! До чего ж ты все-таки… боязливая. Всё-то тебе ужасы да страсти всякие мерещатся!

- Осторожная,- поправила ее Эсхель и подумала: «А может права она… и ужасы мне, в самом деле… только мерещатся?»

Осторожность – вот слово, что слышала она в детстве куда чаще прочих. Скитания по Побережью, как видно, не прошли для нее даром… Сперва они переходили из селения в селение с Ярой, матушкой кеары, которую Эсхель почему-то почти не помнила и от которой в памяти сохранился лишь смутный образ: та была, как и кеара, высока, худа и голубоглаза, но в противоположность дочери – темноволоса… А уж после поскитаться Эсхель пришлось и с самой кеарой Дил… Осторожность… Когда каждый незнакомец – возможный враг. От кого же бежали они так долго? Почему таились? И отчего после семи лет скитаний им пришлось возвратиться сюда, в Кади, на родину кеариной родни, где прежде Эсхель жила еще с самой Ярой?

Дилленна объясняла ей, что времена тогда были голодные, трудные и опасные, что она искала работу, переходя из одного селения в другое, чтобы хоть как-то прокормить себя и ее – свою Дочь Веры… А кроме того, кеара искала и свою пропавшую семью, как прежде мать кеары искала после мятежа и волнений ее саму. Потому-то, отчаявшись, и взяла бедная Яра на воспитание ее, Эсхель, найденную где-то неподалеку от столицы… Вот так и вышло, что сперва Эсхель заменила кеариной матушке ее пропавшую дочь, а уж после, заменила так и не найденных родных и самой своей кеаре.

Но чего же так опасалась кеара? Ведь она чего-то опасалась? Неспроста же запрещала она своей маленькой Эсхель заводить дружбу с другими детьми и учила быть настороженной со взрослыми?

Эсхель всегда чувствовала, что живет в мире, если не тайн, то, по меньшей мере, недомолвок и неизвестности – всё это выбивало почву у нее из-под ног и подтачивало ее уверенность в себе…

«Ежели она вообще была у меня когда-то,- грустно заключала она,- уверенность эта… Неизвестность, конечно, может быть любопытна, но только в сказках… А в жизни, тайны куда чаще страшны или опасны – иначе зачем было скрывать правду?»

Эсхель с глухим стуком положила деревянную ложку в опустевшую миску. Как-то незаметно за этими размышлениями она доела свой ужин.

- Спасибо, кеара, было очень вкусно.- поблагодарила она Вторую Мать, и Эрни со Стэрной, не прошло и минуты, последовали ее примеру.

- Ну, а теперь, расскажите мне о своих замыслах,- попросила гостей Дил,- Что вы решили, здесь ли обручитесь или уже в Слайне? И когда же нам ждать вашего отъезда, о котором так много теперь идет пересудов?

И Стэрна с воодушевлением и счастливым блеском в глазах, не давая жениху вставить и слова, принялась рассказывать, будто на протяжении всей, по-северному молчаливой, трапезы только этого и ждала.

***

Эта зима выдалась куда веселее, в сравнении с прежними, обыкновенными их кадорскими зимами – темными и унылыми.

«Самая веселая зима, со времен мятежа…»- ловила себя на мысли Дил.

«Самая веселая зима, из всех, что я помню!»- сама о том не подозревая, вторила ей Эсхель.

С того самого, памятного всем, их первого совместного осеннего ужина Эрни и Стэрна сделались частыми гостями в доме бывшей королевской белошвейки. И даже Ханта, кажется, ослабила хватку и, отчего-то доверившись Эрни, почти перестала волноваться за благополучие горячо любимой своей дочери.

«Она теперь под надежной защитой!»- важно заявляла она соседям и была недалека от истины.

Зима выдалась ранняя. Еще в самом ее начале Кадор вновь засыпало снегом, Море замерзло и жизнь на Побережье, по обыкновению, затихла. Однако, в доме Дилленны, вопреки привычному сонному и тихому зимнему ходу жизни, царили песни, смех и веселье. Неутомимая Стэрна уговаривала Дил отпустить Эсхель с ней на север. Дилленна не соглашалась, но и не отказывалась, и Стэрне, не подозревавшей о том, что Дил куда больше известно о неизбежности отъезда и не в Йунн-Слайн (*Южный Слайн) даже, а много дальше, казалось, что она вот-вот уломает упрямую Вторую Мать подружки…

Вечерами девушки пели, читали вслух, учились играть в Хоо, Пирамиду или «Отгадай, что». И если последние две игры были хорошо знакомы жителям Побережья, то Хоо Эрни привез с собой с севера. Игра эта в Кадоре, не считая знати, была известна немногим. Мужчины здесь, по своему обыкновению, предпочитали ей более простую и азартную, пришедшую с Дальнего юга – Тыхей-Пас, а женщины и девицы на выданье на Побережье не играли вовсе.

Впрочем – девушки быстро поняли это! – играть с Эрни было невозможно, если только он нарочно не поддавался. А поддаваться ему приходилось – как ни старались Стэрна и Эсхель, играя вдвоем против него одного, отсутствие опыта подводило обеих. Дилленна же, играя с ним, всякий раз делала вид, будто игра ей не знакома и вынужденно проигрывала, хотя азарт, охватывавший ее при каждом воспоминании о том, как отец обучал ее игре, становился большим искушением выиграть и… выдать себя. Ведь тогда проницательная и настороженная Эсхель непременно спросит ее, где научилась она так ловко играть?

В ответ на восторги и похвалы проигрывавших девчонок Эрни неизменно рассказывал, что лучше него играет только брат, который, с его слов, мог бы стать лучшим игроком в Хоо в Столице, будь он чуть более честолюбив: «Но успех и слава его вовсе не заботят, золото он презирает, а азарту не дает воли. И уж если с кем и невозможно играть, так это с ним. Он знает, что игрок он сильный… и этого ему довольно.»- говорил Эрни. Дил это знала. Она не забыла и их знаменитую «ничью», когда они играли в Хоо шесть часов к ряду, и следующую, неоконченную партию, в один из последних ее приездов в Селейн незадолго до мятежа.

Эта счастливая зима по воле Богов выдалась куда холоднее предыдущей, будто Боги, перепутав зимы, направили на Юг те морозы, что должны были воцариться на Севере. Едва Море замерзло, а лед стал достаточно прочен, Эрни где-то раздобыл сани – средство передвижения, хотя и знакомое здешним обитателям, однако редко встречавшееся на Побережье – земли Южного и Восточного Кадора прежде не столь часто и совсем ненадолго сталкивались с обильными снегопадами. С тех самых пор, на зависть селянам, Эрни, Стэрна и Эсхель носились по синему прозрачному льду Моря, дерзко и бесстрашно удаляясь от берега, отчего у Дилленны всякий раз сердце сжималось от ужаса: «Полыньи… проруби… да и не так уж широка полоса прочного прибрежного льда, чтоб эдак по ней носиться! Чем дальше от берега, тем и лед тоньше, а глубине своей, Море, говорят, и вовсе не замерзает…»

Девчонки визжали от страха, задыхаясь от морозного ветра и скорости, в то время как, наблюдавшие за ними, добропорядочные жители Кади в ужасе зажмуривались, стоило им только увидеть, как Эрни, лихо погоняя лошадку, входил в повороты, со скрежетом оставляя на синей ледяной глади белесые замысловатые узоры – следы полозьев.

В самом конце месяца Ледостава Эрни с возлюбленной и Эсхель выбрались в Селль – на праздник Зимнего Солнцестояния – Новую Надежду, как его здесь называли – день, когда, по преданию, в Видимый мир явился сам Всемилостивый Эсу.

Праздничный день, как и полагалось всякому большому торжеству, милостью Богов выдался погожим: ясным и морозным. По звонко скрипящему, сверкающему снегу, щурясь от солнца, Эсхель пришла к постоялому двору, где ее уже поджидали друзья.

- Садись!- едва завидев подружку, весело крикнула Стэрна, что в теплом плаще на волчьем меху, румяная от мороза, уже сидела в санях, кутаясь в огромную медвежью шкуру – и где только Эрни ее раздобыл?

Эсхель послушно плюхнулась в сани рядом со Стэрной.

- Вот, укройся,- приподняв медвежью лапу сказала Стэрна,- ты глянь только, какие когтищи у него были здоровенные! Ужас! Как подумаю о том, что вот эдакий-то мог бы нам тогда в лесу повстречаться, ох, какой же лютый страх меня берет!

- Ну-у, нет, в наших-то лесах отродясь таких не водилось… Да и ежели б кто увидал этакого зверя у нас, один слух о нем такого страху нагнал бы на всех, что мы б и в лес ходить перестали!- возразила было Эсхель, чтобы в ином тут же согласиться с подругой,- Огромный медведь был…- и, скинув рукавицу, она осторожно потрогала пальчиком черный медвежий коготь. Отчасти, ей было жаль зверя, однако размеры шкуры и невероятно длинные когти и в самом деле внушали неподдельный ужас.

- Ну что, поехали?- обернувшись к девушкам, спросил Эрни, сидевший на облучке.

- Поехали!- хором ответили обе и рассмеялись. Эрни погнал Веснушку рысью, чтобы спустя добрых три часа отчаянно звеня бубенцами, въехать в Восточные ворота города.

Селль встретил их привычной для праздничных дней шумной ярмарочной толчеей. На каждом углу торговали теперь сластями, бубенцами, колокольчиками, лентами для украшения праздничных деревьев и золочеными свечами – всем тем, что обыкновенно требовалось всякому добропорядочному кадорянину накануне Новой Надежды. В Храме Троицы Милосердной у Восточных Ворот торжественно и радостно звонил колокол, созывая верующих на молитву.

- Зайдем, поклонимся Богам на счастье?- предложила Эсхель Стэрне, смущенная тем, что они не одни очутились нынче в городе: с ними был избранник подруги – самый настоящий язычник-северянин, каковых множество еще оставалось в Южном Слайне, после его покорения, но которых здесь, в глубине страны, по-прежнему встречали нечасто: «Не оскорбит ли его это?- мелькнула тревожная мысль,- Да и он… не оскорбит ли ненароком веру нашу?»

- Зайдем. Как не зайти?- отвечала Стэрна,- Подождешь нас? Или с нами сходишь?- обернувшись, спросила она жениха.

- Я вас здесь подожду,- улыбнулся тот, давая понять девушкам, что у него – свои Боги. Впрочем, и у его Богов по странному совпадению, нынче ночью тоже ожидался праздник. И по этому случаю он, по возвращении в Кади, собирался разжечь Костер-Самой-Долгой-Ночи.

Подруги взбежали по высоким ступеням Храма, где за короткой крытой галереей, нынче распахнутые, ждали их двери, ведущие в сумрачный притвор. И пусть на ступенях сидели всё те же, хорошо знакомые подругам, нищие и увечные – каждый на своем излюбленном месте, обновление, которого ожидал от праздника всякий верующий в Троицу, теперь царило и здесь: побирушки просили подаяния в новых или же старательно заштопанных одеждах, как и полагалось в канун Дня Новой Надежды. Прежде, чем войти в храм, Эсхель и Стэрна по южному обычаю подали им в честь праздника несколько медяков.

В Храме было жарко и многолюдно. При входе девушки, поочередно поклонившись Отцу, Матери и Всемилостивому, купили у Посвященных сестер две сосновых ветви с праздничными лентами и две тоненькие восковые свечки. Эсхель подняла глаза. Со сводов, сияя позолотой одежд и нимбов смотрели на нее знакомые с детства Отец и Мать, а меж ними младенец Всемилостивый – и, как и прежде, мысленно попросила Богов указать ей путь к потерянным много лет назад родителям: «Пусть даже этот путь окажется куда дольше, чем мы думали…»

Поклонившись Богам, она, как и Стэрна, поставила свечу перед изображением Матери – Стэрна просила о счастье в браке, Эсхель – о том, чтобы увидеть родную мать и… как знать? Может, предсказанная ей, любовь и вправду рядом? Пусть даже суровые Служители и осуждают всякое гаданье и попытки предсказать будущее, что, как известно, находится в руках божьих… Вспомнив об этом, Эсхель почувствовала смятение – ей отчаянно хотелось верить предсказанию гадалки, по меньшей мере, в той его части, где говорилось о встрече с матерью, однако, здесь, стоя пред ликами Богов, верить ему было никак нельзя… и потому, раздираемая противоречивыми чувствами, она на всякий случай, попросила у Троицы Милосердной прощения.

Верующие толкались, пробираясь к изображениям Богов и святых, улыбались, ставили свечи, здоровались, поздравляли с Праздником всякого встречного, будь то знакомый или незнакомый. Бедные и богатые, все были равны в этот день, все, согласно обычаю, были одеты в новое, все несли Божествам свечи и ветви, украшенные цветными лентами с бубенцами и колокольцами, а вместе с ними несли и просьбы о хлебе насущном и счастье семейном. С высоты хоров, как будто из-под самого купола, доносилось нестройное пение Посвященных Сестер, в то время как Служители возносили Богам молитвы о том, чтобы следующий год был благополучен, и чтобы народ Дейна «был избавлен от глада, хлада и кровавой брани».

Поставив свечи и поклонившись Богам еще раз, обе девушки вышли на улицу. После благовонной духоты переполненного верующими Храма, так приятно было снова вдохнуть прозрачный морозный воздух! Легко сбежав по ступеням, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, они уселись в сани, укрывшись от холода устрашающей, но такой теплой медвежьей шкурой.

- Куда теперь?- спросил Эрни прежде, чем тронуть.

- На ярмарку,- приказала Стэрна.

Протолкавшись еще около часа на Рыночной площади, где нынче, как и всегда в ярмарочные дни, яблоку негде было упасть, девушки повстречали в толпе несколько, нарядно одетых по случаю праздника, односельчан и знакомцев родителей Стэрны, с которыми радостно обменялись поздравлениями и приветами. И, наконец, накупив пряников, печенья и «Надеждина Хлеба» и вдоволь наслушавшись, распространявшихся в народе, сплетен и столичных вестей, обе вернулись к саням, где, скучая, ожидал их Эрни.

Столичные вести и сплетни были противоречивы – радостны и тревожны одновременно.

- Правду ли говорят,- спросила Стэрна избранника,- что на Востоке хессы захватили все земли от гор до самого моря? И будто бы собираются они теперь идти войной на Селейн, а потом, глядишь, и на Юг, к нам пожалуют…

Эрни ответил не сразу. Сплетни, на удивление, во многом оказались правдивы... Однако пугать девчонок в столь важный и святой для них день ему вовсе не хотелось. Да и на Селейн,- думалось ему,- хессы отважатся пойти лишь тогда, когда будут к тому готовы.

«Уж наверняка не завтра. И даже не нынешней весной. В лучшем случае – следующей они попытаются всерьез прощупать нашу оборону... А до Дейна им еще ой, как далеко… разве что Селейн падет…- тут усмешка, означавшая сомнение в том, что Селейн может уступить дикарям-кочевникам, скользнула по его губам,- Но в этом случае и, беспечный ныне, Дейн, еще не осознавший очевидности хесской угрозы, ляжет под ноги завоевателей… Если так и продолжит пребывать в извечной своей южной лености. И откажет нам в помощи…»

- Как тебе сказать, душа моя?- осторожно ответил он невесте,- И да. И нет. Хессы объединились, чего уже тысячу лет не бывало. Это правда. Но чтобы дойти до Дейна, им нужно создать из разрозненных диких ватаг настоящую армию – такую, что будет способна сломить Селейн, а уж он-то наверняка не так слаб, как тут, на Юге, поговаривают… и едва ли бездействует. Да и прокормить, и обеспечить оружием этакое войско хессам будет нелегко, ведь степь не слишком щедра к своим детям-кочевникам.

- Говорят еще, будто регент нынче раздумывает: посылать ли подмогу на Север, потому что король селейнский стар и болен, что он до войны не доживет, а коли доживет, то войска всё равно не возглавит, а будет дожидаться исхода в своем замке. А наследников у него и поныне нет… А еще говорят, будто принцесса Амелитт давно умерла, но регент скрывает это, чтобы при власти остаться. Потому-то принцессу и не видел никто едва ли не со времен изгнания королевы и ее северян. А значит и у короля Барта тоже наследников нет… и когда обман этот вскроется, нас ждут распри – ведь родня королевская снова примется биться за трон.

- Есть наследники,- ответил Эрни нехотя,- и у селейнского короля Роддо и у короля Барта. Верить слухам в этом вопросе – довольно глупо. Если принцесса жива, то регент скоро явит ее народу. Ей скоро восемнадцать, а значит она должна быть коронована или выдана замуж. Если ко времени ее восемнадцатилетия начнутся отговорки – регента ничего хорошего не ждет. Народ нынче уже поостыл в своей любви к нему, если я не ошибаюсь?- шепотом добавил он и подмигнул невесте,- Народ, он сказки любит. Поэтому никогда не слушай сплетни в толпе, Солнце. Там такого порой расскажут – тот давно умер, а этого заменили похожим на него простолюдином… и чем невероятнее выдумка, тем больше в нее верят и охотнее пересказывают, а значит тем дальше разлетаются и сплетни.

- Так будет война?- спросила Стэрна, встревоженная его словами,- Или нет?

- Будет… возможно. Но уж наверняка не нынче. И даже не завтра.- ответил он и подумал: «Переговоры идут… но есть ли итог? В любом случае в толпе, в маленьком городишке, что вдали от столицы, нам этого не узнать…»

- Давай-ка не будем об этом в Праздник.- покачав головой, добавил он.

- Так это у нас Праздник. Нынче зима перевалит за середину, Всемилостивый придет в мир и даст людям Новую Надежду. А у тебя разве тоже Праздник?- спросила Эсхель.

- И у меня. Но иной. Сегодня, в Самую-Долгую-Ночь Боги-Братья, громовники Эрдар и Эннар, бившиеся друг с другом за любовь богини Оддет, наконец примирятся и вместе одолеют Тьму. И после Долгой Ночи день начнет прибавляться. Это начало Дороги к Весне.

- Дороги к Весне? Что это?- в свой черед спросила Стэрна.

- Так у нас называют вторую половину зимы. Хотя, по правде сказать, снег у нас лежит долго, куда дольше вашего, а кое-где – и вовсе до середины весны и начала лета. У вас-то снега сойдут куда раньше.

- А вы как празднуете… свой Праздник?- полюбопытствовала Эсхель, тут же поймав себя на мысли о том, что грешно, должно быть, в святой день выспрашивать у язычника, как он поклоняется своим идолам?

«Уж не разгневаются ли на меня Боги за это?»- подумала она и, опасаясь божьего гнева, обернулась в поисках ближайшего Храма, чтобы снова, как прежде в Храме Троицы Милосердной, мысленно испросить у Богов прощения. Шпилей Храмов, однако, отсюда видно не было.

- Разжигаем костры, чтобы помочь Богам одолеть тьму.- ответил Эрни.

- Это что же? Значит вечером нас еще и праздничный костер ждет?- весело спросила беспечная Стэрна,- Или нам присутствовать на твоем Празднике не дозволяется?

- Значит ждет,- ответил Эрни, радостно ухватившись за этот повод чтобы переменить тему беседы,- И присутствовать можно, отчего ж нет? Если, конечно, Всемилостивый вам позволит. У нас говорят, что очень уж строги они, ваши Южные Боги, слишком много запретов и обязательств налагают на верующих, и что каждый шаг в сторону от божественных предписаний у вас – грех, не так ли?

- Ну-у-у-у…- протянула Стэрна задумавшись,- есть в этом что-то… Но думаю, Всемилостивый нынче не обидится на меня, зная, как я тебя люблю, ведь он любовь проповедовал!- она рассмеялась своим звонким заливистым смехом.

Стэрна не была особенно набожна, однако все установленные верой обычаи в их семье соблюдались неукоснительно, и по большим праздникам они всем семейством, погрузившись в повозку выезжали в Селль, в Храм Троицы Милосердной у Восточных Ворот, прихожанами которого было большинство жителей Кади и иных близлежащих селений. Теперь же, когда все положенные установления были соблюдены, Всемилостивый,- не зря же его так называют?- по мысли Стэрны и вовсе должен был остаться доволен.

- Боги! Стэрна!- одернула ее куда более набожная Эсхель и сурово взглянула на подругу.

- А что такого? Всемилостивый в мир пришел, чтобы людям о любви поведать. И, сдается мне, он простит меня, ежели я посмотрю на костер, который разожжет для своих Богов мой любимый. Что в том плохого? Браки-то с иноверцами не возбраняются у нас, мне довольно веру свою сохранить. А уж я ее сохраню!

Это была правда. Браки с иноверцами в Дейне не запрещались, но, если и не поощрялись в открытую, то благословлялись с надеждой, что супруг или супруга в конце концов приведет вторую половину к истинной вере, вере во Всемилостивого. Впрочем, после изгнания иноплеменников во время мятежа, Служителям Всемилостивого, как и их пастве, больше нечего было опасаться: иноверцев в Дейне почти не осталось. Все они ютились теперь где-то на окраинах, в приграничье – вроде отвоеванного у северян Южного Слайна, где по-прежнему, помимо Троицы, продолжали веровать в Великих и Малых селейнско-маллийских Богов.

Оттого-то счастливую Стэрну ничто не смущало, однако Эсхель не могла даже помыслить для себя подобного будущего – для нее брак с иноверцем был невозможен. Она мечтала о женихе истинно верующем, верном, любящем и… может быть, даже черноглазым, как Принц из ее любимой сказки… Но «…пять обрядов… пять благословений Богов», еще с осени не дававшие ей покоя, по-настоящему смущали и даже страшили ее. Отказываясь верить в эту часть предсказания, она теперь гнала от себя всякое воспоминание о гадалкином шатре, из всего сказанного провидицей, оставив себе лишь надежду на встречу с матерью и любовь, что «пока не подозревает об этом».

«Нет, нет, нет. Я неверно ее поняла! И не расслышала, должно быть…- думала она,- Мой суженый будет веровать во Всемилостивого, иначе и быть не может! О, помогите мне Мать и Отец!»

Уже темнело, когда, покинув город, они двинулись в сторону Кади. Эрни не отважился ехать через лес, опасаясь увязнуть в снегу, и направил Веснушку вдоль береговой линии, по утоптанному ногами и копытами Прибрежному Тракту. Дорога петляла, сани летели, обгоняя редких в темное время странников и неспешно плетущиеся повозки. В Кеси они ненадолго заскочили к Стэрниной тетке, чтобы подарить ей праздничную еловую ветвь. В ответ Кеэсса пригласила гостей отужинать с ней. Отказать ей, обыкновенно встречающей праздники во вдовьем одиночестве, они не смогли, а потому возвратились в Кади по Старой прибрежной дороге, уже глубокой ночью, когда над Морем погасли последние проблески вечерней зари.

- Самое время для костра,- заметил Эрни подъезжая к воротам дома Дилленны.

- Эсхель, решайся, Праздник же… Сама ж после жалеть станешь, уж я тебя знаю! Неужто совсем не любопытно тебе?- сделала Стэрна еще одну настойчивую попытку уговорить подругу, заметив, что Дил уже стоит у ворот, ожидая воспитанницу. За воротами, на ветвях старых яблонь развевались на ветру разноцветные праздничные ленты и радостно позванивали колокольчики.

- Кеара меня нипочем не отпустит…- неуверенно сказала колеблющаяся Эсхель, в то же самое время размышляя, не будет ли и вправду большого греха в том, что она одним глазком взглянет на чужой праздник? Ведь поклоняться чужим Богам она при этом не станет!

- Отпустит,- внезапно заверил обеих подруг Эрни,- я поговорю с ней, вот увидишь, мне она не откажет. Да еще и сама с нами отправится.

- Да ну?!- удивилась, кажется, даже Стэрна,- Покуда сама не увижу, ни за что не поверю! Что бы тетя Дилленна…

Дил, однако, и в самом деле согласилась. Потеснившись в санях, девушки поделились с ней местом под теплой медвежьей шкурой и через минуту Веснушка уже уносила их в сторону Южного леса.

***

Метели, внезапно обрушившиеся на Северный Кадор, превратили Прибрежный Тракт в непреодолимое препятствие для запрудивших его повозок и путников, следовавших вдоль Побережья на северо-запад.

Липкий снег, гонимый, дышавшим в лицо, теплым и влажным западным ветром, мгновенно ослеплял путников, и, как ни старались они, измученные, увернуться от него, казалось, он предугадывал каждое движение своих жертв, изо всех сил стараясь досадить им. Снег валил так густо, что вскоре не осталось никакой возможности разглядеть, что происходит в нескольких шагах впереди, в то время, как порывы ветра вынуждали несчастных, так и не решившихся переждать непогоду в оставленных позади селениях, закрывать рот и нос ладонью, удерживать дыхание и, наконец, захлебываться в стремительном их течении, как в волнах бушующего моря.

Не разбирая дороги, люди устало шагали вперед и всякий опасался упустить, такую же, едва различимую, бредущую впереди заснеженную фигуру… упустить и безвозвратно потеряться в окутавшей мир белесовато-сизой мгле. Оттого многие из тех, кто держал путь в Мин-Слайн, решили не искушать Богов и повернуть на Вару, чтобы переждать метель в окружавших город поселках. Однако и до Вары еще предстояло добраться.

Рэн медленно двигался в общем потоке застигнутых врасплох путников, низко опустив капюшон плаща. Конь под ним беспокойно прядал ушами, тряс головой и зло всхрапывал – как видно, мокрый снег был не по нраву даже высокому выносливому жеребцу, рожденному на севере.

Велико было искушение свернуть на восток, на Стельн в надежде переждать непогоду там, а после, через Наннорн, уйти в горы, но нынче Рэн был не один – дюжина, сопровождавших его, всадников, проклиная снежный ветер, плелась следом за ним, вытянувшись в цепь по одному. Он должен был пересечь границу уже не как разведчик, но как законный посланник короля, а значит иного пути, кроме как через Мин-Слайн, у него не оставалось. После, миновав земли дейнского Южного Слайна, оставив позади границу, Северный Слайн и маллийское княжество Шенн, он сможет повернуть к северу, на Риэн, где ответа из Дейна давно ждет сварливый старый король Роддо, по прихоти судьбы приходящийся его Бессмертной матери единокровным братом, а ему самому дядюшкой.

«Да и зима – не лучшее время, для путешествия верхом через горы,- напомнил он себе,- Даже будь я нынче один… Когда перевалы заснежены, а прокормить лошадь на каменистых нагорьях и вовсе нечем.»

Из повозки, с которой он только что поравнялся, послышался женский голос.

- Hey! Delere nen sor-a?- сомнений не было – женщина обращалась именно к нему.

- Ae Delere sor-naer,- не задумываясь ответил он и взглянул из-под капюшона на правившую повозкой, женщину в заснеженном плаще, что отчего-то здесь, на юге, дерзнула обратиться к нему на его родном языке. Голос ее звучал неожиданно молодо для пожилой дамы лет шестидесяти на вид.

- Это пока…- отвечая ему, она отчего-то перешла на всеобщий и рассмеялась,- Да ты и сам это знаешь… вернее будешь знать, как только прекратишь себя обманывать. Это твой долг. Я узнала тебя, Твое Высочество, Рэнеа. Или ты предпочитаешь иное имя, Рэннорн Саэаванте, сын Миэлинн Лоэнн Муон из рода Тэнгер и Данна Саэаванте,- она вздохнула и вдруг, словно оговорившись, добавила на языке старой империи,- рожденного в старых землях?

- А ты, должно быть, Кеатринн, прорицательница?- улыбнулся он, мгновенно догадавшись, кто перед ним,- Я наслышан о тебе еще от матушки.

- В вежливости тебе не откажешь, Delere,- усмехнулась она, вернувшись к языку селлов,- Обычно меня именуют гадалкой, проклятой, ведьмой.

- Не зови меня так. Здесь не место… и не время…- напомнил он провидице,- И я не тот, что мог бы…

- Как скажешь.- согласилась она, не позволив ему договорить,- И… ты не веришь мне.

- Не верю? Не знаю. Хотя… пожалуй, не хочу ничего знать наперед… А уж той судьбы, на которую ты нынче, окликнув меня, намекнула, я не пожелал бы даже врагу.- он усмехнулся – разве мог он еще минуту назад предположить, что ему придется спорить с самой Кеатринн?- Предсказания… вовсе не то, что мне нужно.

- Напрасно ты сомневаешься. Но, будь по-твоему. Нынче я не стану докучать тебе предсказаниями. Да и мешать тебе идти своей дорогой я не хочу,- она снова улыбнулась,- Хотя, я вижу, что у тебя всё же появились вопросы ко мне. Спрашивай, что хотел. А уж потом… поможешь мне.

- Дочь Дил, подруги моей матери, что тоже, должно быть, давно тебе знакома… она жива?- спросил он, будто желая испытать провидицу и, оглянувшись на охрану, тут же перешел на древнезападный, которым Кетаринн, судя по недавнему ее намеку, похоже, недурно владела,- Мы ищем ее много лет.

- О, да! Она жива.- Кеатринн не без удовольствия последовала его примеру,- Что еще сказать тебе о ней? Признаться, нечасто я видела столь счастливые судьбы.

- Где она?

- Ты же ничего не хочешь знать наперед! И не веришь таким, как я…- она снова рассмеялась, как ему показалось, без обиды, но с легким упреком,- Дочь Дил, куда ближе к матери, чем ты можешь себе вообразить. Воссоединения ждать недолго.- ответила она уклончиво и тут же повернула беседу в иное русло,- Хороший ты человек… за других просишь, о них печешься, а о себе даже поговорить не желаешь. Ни о будущем… ни о прошлом. Уверен?

«Значит, я смогу дать Дил надежду при следующей нашей встрече…- подумал он,- хотя бы надежду… она, как и мать, должно быть, верит Кеатринн. Что ж, пусть будет так. Надежда лучше отчаяния.»

- Уверен.- ответил он коротко и смахнул с лица воду и тающий снег.

Кеатринн, как ему показалось, смерила его тем самым, чуть насмешливым взглядом, каким, знающие наперед, опытные взрослые смотрят на несмышленых детей.

- Даже о том, кто ее убил? Огонь твоего сердца…- теперь и она, как видно, вздумала испытать его на свой лад.

Он взглянул на гадалку: «Что, если сейчас… вот сейчас всё откроется? И что же тогда?»- пронзила сердце тревожная мысль. Искушение было велико… Но…

«Нет.»

- Нет,- ответил он холодно.

- Хорошо…- очевидно, довольная тем, что он устоял перед искушением, продолжала прорицательница,- я скажу тебе так, пусть даже ты нынче и не просишь меня об этом. Это были вовсе не те, на кого, прежде пали твои подозрения. Надеюсь, теперь тебе станет легче.- Кеатринн вздохнула,- Верно, продлись твое отсутствие дольше, задержись ты в Степи еще на год-другой, они могли бы принять подобное решение, сочтя его выходом для себя… те, кого ты винил… но, должно быть, они не успели. Их опередила сама судьба… опередила, пожалуй, даже сами мысли их об этом решении. И, если уж быть точной – ее это отнюдь не привело бы в восторг… но ему – тому, кому надлежало отдать приказ, было бы все равно. Они оба, каждый по своему разумению и на свой лад, лишь хотели вернуть тебя домой, не более.

Она говорила, словно вторила его собственным мыслям. Нет, ничего по-настоящему нового Кеатринн ему не открыла. Лишь опровергла былые опасения да укрепила надежду.

«Надежду, что лучше отчаяния…»- он усмехнулся.

Удивляло лишь то, что Кеатринн было ведомо о событиях, со времени которых минуло без малого тридцать лет. Но откуда? И как могла она узнать? Впрочем – тут же явилась спасительная мысль – ей могли рассказать. Ведь и мать, и ее подруги, прозванные Сестричками, все они, кажется, были давно и хорошо знакомы с прорицательницей.

- Думаешь, твои близкие мне это поведали?- будто и в самом деле читая его мысли сказала Кеатринн и покачала головой,- Или хуже того, попросили меня сказать тебе, что всё было именно так? Нет, Рэнеа. Нет. Я говорю лишь о том, что сама вижу. Я это вижу. Хочешь, я назову тебе имя еще одной, что и в самом деле желала бы убить твою любимую, но в последнюю минуту у нее не хватило духу? Имя той, которую после ты и сам убить не решился… не взял греха на душу… но освободил, пойдя наперекор твоим братьям. И оказался прав.

Это было и вовсе дерзко. Она, вскользь, мимоходом, легко говорила ему о самом сокровенном, будто смотрела теперь в открытую книгу его души, которую, если верить Служителям южных Богов, пишут сами ээви на небесах. Он бросил на Кеатринн, менее всего походившую сейчас на ээви – разве что постаревшую, утратившую крылья и мокрую от мешавшегося с дождем снега – полный удивления взгляд. (*ээви, аэви – светлые сущности, вроде ангелов, добрые вестники, слуги Богов)

«Эти подробности гадалке могла рассказать лишь сама Хайле… Хен, Хайн, братец, быть может, или я сам...- подумал он,- Кто?»

- Никто,- невозмутимо заявила Кеатринн в ответ на его беспокойно заметавшиеся мысли,- Я это вижу.- повторила она снова.

- Чего ты хочешь от меня?- насторожившись, спросил он провидицу.

- Ничего, что ты нынче счел бы чрезмерным. Мне нужно чтобы ты меня проводил. Мою охрану свалил недуг. Оба с лихорадкой слегли. А с тобой и твоими молодцами мне опасаться нечего.

- Ты и это видишь?- насмешливо, как всякий неверующий, верить по-прежнему не желавший и потому остановившийся в шаге от волнительного сомнения, спросил он.

- Верно, я вижу и это,- ответила Кеатринн,- Тебя Боги берегут. И в этакое ненастье с тобой мне будет куда спокойнее, чем с болезной моей охраной.

- И куда же ты держишь путь?

- Поближе к родине. На родину мне нельзя. Пока нельзя.- уточнила она, вздохнув, и тут же рассмеялась,- Ты должно быть слышал эту историю… После того, как я осмелилась намекнуть твоему дядюшке Роддо, что он смертен, он изгнал меня и запретил въезд на сорок лет. Мол, через сорок лет вернешься и убедишься в обратном. А нынче он, полагаю, и вовсе не захочет меня видеть. Регенту Куорру мои слова в свое время тоже не по душе пришлись, и он изгнал меня из столицы, «милосердный»,- она скривила губы в усмешке,- а следом послал убийцу, опасаясь, что сказанное ему я, непременно, за мзду поведаю и его врагам. Лжец! Если бы не мой дар и гвардейцы, приставленные ко мне еще королем Бартом и с тех пор меня оберегающие, я бы тогда не выжила. Но эта пурга нас добила – оба защитника моих занемогли. Смертные не молодеют и здоровье их с годами не крепнет, подобно дубовым сваям, погруженным в воду. Одна я, как видишь, держусь пока… Сам Утешитель, видно, послал мне сегодня встречу с тобой, Delere. Ты ведь поможешь мне вернуться домой, не таясь? Замолвишь за меня слово?- вдруг спросила она и опередив его ответ, добавила,- Нет, не сейчас, сейчас еще не время. Нынче я еду в Слайн… до лучших времен, а уж оттуда, ближе к весне, подамся в Вару. Подумай теперь и дай мне ответ. Я знаю, что ты спешишь и у тебя мало времени, чтобы тратить его на сопровождение едва знакомой старухи и ее хворой охраны, однако сейчас о помощи прошу тебя не только я, но и Бог твоего отца,- она вскинула руку и, засучив широкий рукав с меховой оторочкой, показала Рэну татуировку на внутренней стороне предплечья – две длани и закрытое око меж ними – знак жрецов Утешителя,- А кроме того, нынче ночью Поворот на Весну…- она улыбнулась,- А мне вовсе не хотелось бы сгинуть в снегах в праздник.

- Так ты – жрица?!

Кеатринн кивнула.

- Верно. Я жрица. Жрица Бога, чей знак, ты, человек, разум которого полон сомнений, всё же носишь на груди в память об отце и чьим заветам нет-нет да следуешь...

- Где мой отец?- спросил ее Рэн неожиданно для себя самого.

- В том же краю, где ты его видел в последний раз,- отвечала она и ответ снова показался ему уклончивым и странным,- Да, ты его видел. Ты встречал его, ты это знаешь. И не говори мне, что прежде ты не догадывался… не чувствовал. Впрочем, всему свое время… Так что ты ответишь мне, Delere? Проводишь ты меня?

- Я провожу тебя,- согласился он.

***

Весело взвившиеся ввысь языки священного пламени на мгновение возвратили Дил на родину. Она закрыла глаза и вновь очутилась во внутреннем дворе Кетте-Рэ – Замка-на-Серой-Скале, где отец в праздник Долгой Ночи собственноручно разжигал костер, что должен был помочь Богам-братьям одержать победу над Тьмой.

Ей вот-вот должно было исполниться четырнадцать, детство заканчивалось… но не было еще ни первой влюбленности, ни Сестричек… И отъезд в Столицу, к Большому Двору, в свиту принцессы Тин Вейлерин ждал ее только осенью. О, сколь многого она ждала в ту Долгую Ночь! Воистину Самую-Долгую-Ночь – последнюю ночь детства, проведенную в родовом замке…

Огонь тогда долго не хотел разгораться – дурной знак! Сырые дрова не спасало даже масло и отцу пришлось дольше обычного держать факел в ожидании мгновения, когда пламя, вспыхнув, рванется ввысь, яростно взрезая ночную мглу.

Однако спокойствие и упорство отца принесли свои плоды. Масло, наконец, вспыхнуло, огонь быстро охватил хворост и дрова, и с жадностью принялся пожирать их, согревая зимнюю ночь высокими жаркими рыжими языками. Вокруг послышались крики радости, кажется, она и сама тоже закричала, а после все хором запели: «Бейся с тьмой!»

Даже оставив позади десятки лет, прожитых на чужбине, она не забыла слов праздничного гимна: «Бейся с тьмой, Бог и Брат мой, даже если тьма у тебя внутри, убей тьму или умри…»

Когда костер догорал,- вспомнила она,- господа, гости и слуги уходили в пышно убранный к празднику Большой чертог, пировать и петь. И каждый убивал в себе тьму, как умел – вином, шуткой, смехом, песней, танцем…

«Самое веселое время зимы. Как же так случилось, что я едва не позабыла об этом? Ах, да… здесь не Маллия. И не Селейн… Тут мне многое пришлось позабыть, чтобы выжить…» - она открыла глаза и почувствовала легкий укол грусти в сердце.

Здесь, в глубине Южного леса, на небольшой поляне среди сосен, с ветвей которых время от времени соскальзывал, норовя угодить за шиворот, холодный рассыпчатый снег, никогда еще, кажется, не звучало ни северных праздничных гимнов, ни даже песен.

«Нет. Нынче грусти здесь не место… Гори всё огнем… Убей тьму… и пусть Свет победит!»- решила она и, не сумев сдержать порыва, запела гимн праздника вместе с Эрни. Лица воспитанницы бывшей королевской белошвейки и ее подруги вытянулись. Изумленные Эсхель и Стэрна уставились на Дил, пораскрывав рты – пели-то оба на селейнском!

Пока костер разгорался, они еще раз спели тот же гимн на маллийском, а после Эрни достал откуда-то заранее припасенный мех с вином: «Это, конечно, не дейнское южное, но и не пойло из Делейн-Тантэра, Мин-Слайна или Вары.»- сказал он и, сделав глоток, передал мех Дил.

Едва ощутив вкус кисловатого терпкого вина, напоминавшего вина ее родины, она снова вспомнила Кетте-Рэ… и, не сговариваясь, они с Эрни перешли на застольные песни, знакомые обоим с самого раннего детства.

- А можно и мы тоже что-нибудь споем?- попросила, наконец, Стэрна любимого, когда Дил и Эрни умолкли,- Твои Боги не очень обидятся?

- Наши Боги не столь требовательны и строги, как ваши… и в особенности по праздникам.- улыбнулся тот,- Пойте им на радость.

- Кеара,- спросила не на шутку удивленная Эсхель, дернув восприемницу за рукав,- откуда ты знаешь все эти песни?

- Доводилось слышать их в юности…

«В праздники лгать негоже… но ведь доводилось же в самом деле…»- подумала Дил и рассмеялась, так толком и не разобравшись, была ли уже греховна эта маленькая ложь или еще нет?

- А этот язык…- начала было Эсхель, однако кеара не позволила ей договорить.

- Селейнский.- мечтательно улыбаясь, вздохнула она.

- Боги! Ты что же… и его знаешь?!- воскликнула ее Дочь Веры.

- Я знаю песни на нем,- невозмутимо отвечала воспитаннице Вторая Мать,- впрочем, ты и сама немного знакома с ним.

- Я?!- Эсхель от удивления снова открыла и позабыла закрыть рот.

- Ты. Как мне рассказывали, ты пела одну северную песню на своих любимых камнях у Зуба,- улыбнулась Дил, взглянув на Дочь Веры. И Эсхель отметила про себя, что давно… если не сказать «никогда»… не видела кеару Дил такой счастливой.

- А…- Эсхель хотела было что-то возразить, но потрясенная на мгновение умолкла,- Погоди… Но откуда ты знаешь?!- спросила она, преодолев минутное замешательство,- что я… на камнях… это ж так давно было!

- Добрые люди рассказали,- снова засмеялась Дил,- мир, детка, не без добрых людей.

«Значит кто-то меня слышал… но кто?»- Эсхель бросила испуганный взгляд на кеару.

- Но ведь это ты… ты же сама пела мне эту песню… в детстве.- выпалила она,- Я помню! Хотя ты после и говорила, что не знаешь такой…

- Так я о том тебе и толкую. Я знаю селейнские песни. Не все, разумеется, но… кое-что знаю. А признаться тебе в этом я и вправду опасалась, но уж теперь-то ты сама, надеюсь, понимаешь, почему…

«Это уж наверняка не ложь,- подумала Дил,- да и всех песен знать невозможно… смилуйтесь надо мной, Боги!»

- Спой-ка нам ту песенку, что ты пела на этих своих камнях.- продолжала она, не давая воспитаннице опомниться,- А я поправлю тебя, если ты допустишь ошибку. Уж если песня тебе по душе, то и выучить ее следует, как дОлжно.

Оторопевшая, Эсхель медлила в нерешительности. Просьба кеары застала ее врасплох. Она ожидала чего угодно, только не этого!

- Эсхель, ну, давай! Раз уж мы празднуем нынче северный праздник, спой нам песенку с севера,- попыталась подбодрить подругу неугомонная Стэрна.

- Хорошо,- нехотя согласилась Эсхель, однако в голосе ее по-прежнему звучало сомнение,- Но прежде ответь,- обратилась она к восприемнице,- откуда ты знаешь их? Песни эти…

- Об этом мы с тобой позже побеседуем. После Праздника, хорошо? А теперь пой! Я тебе помогу, подпою,- улыбнулась Дил и они вдвоем затянули «Спи, мое дитя». И в то время, как сильный и уверенный голос Дилленны переплетался с тонким робким голоском Эсхель, Эрни думал о том, что мать, родная его мать тоже, должно быть, когда-то пела ему эту колыбельную. Вот только лица матери он, как ни старался, всё никак не мог вспомнить… слишком уж рано Великий Мор унес в Невидимый ее, такую хрупкую, ослабленную тяжелыми родами и болезнями, обрушившимися не нее после его рождения… Все его детские воспоминания принадлежали временам куда более поздним, когда его, осиротевшего, уже отдали на воспитание тетке Миэль: «А матушка Миэль…- он вздохнул, вспоминая любимые уголки тихого уютного поместья приемной матери, на долгие годы ставшего ему домом,- да, и она тоже эту колыбельную пела нам…»

- Ну вот,- сказала Дил воспитаннице, едва они закончили петь,- теперь ты будешь знать, как звучит она на самом деле. Как видишь, нет ничего страшного в том, чтобы знать и петь песни на иных языках.

- А как она по-нашему звучит? Что слова ее значат?- спросила Эсхель.

- Потерпи. Дома перескажу… Но, если уж совсем коротко, это колыбельная. «Спи, мое дитя». Я и в самом деле пела ее тебе, когда ты была совсем крохой. Тогда мне и в голову не приходило, что ты окажешься способна слова запомнить…- не без гордости призналась она воспитаннице,- Что ж… Порадовали северных Богов, настало время порадовать и южных! Теперь и вы со Стэрной спойте нам что-нибудь.- предложила Дил и девушки с минуту посовещавшись, запели «В медовых травах».

Костер пылал. Эсхель пела и, глядя в пламя, думала о том, что такой счастливой, как сегодня, должно быть, не будет уже никогда… однако эта внезапная капля грусти, лишь добавляла сладости Празднику… Самой Долгой Ночи, Новой Надежды или Поворота на Весну – не важно… Важно то, что день теперь начнет прибавляться, незаметно приближая весну и Праздник Цветения, а с ним и Новолетие, и что жизнь непременно переменится к лучшему… так хотелось ей в это верить!

По дороге домой каждый был погружен в свои мысли.

«Это всё, всё объясняет,- думала Эсхель,- кеара знает селейнский… Она светлоглазая, светловолосая, а что, ежели она, точнее отец ее… родом оттуда?- сердце Эсхель тревожно застучало,- С самого Севера? И не из нашего Слайна вовсе… а может быть даже и из Селейна? А скитались мы чтоб избежать изгнания… А уезжать она не хотела, потому что искала свою семью… Но неужто она тоже из тех иноземцев, что должны были в ту пору страну покинуть? А она не побоялась, ослушалась, осталась! Осталась! Но как же тогда Квабба, здешняя родня ее, от которой матушка ее, Яра, дом унаследовала? Они что же, все северяне? Надо мне поговорить с ней...»

Тут она и сама вдруг вспомнила, что глаза у нее тоже светлые.

«А может и я оттуда?- вдруг пришло ей на ум,- Тогда мне и в самом деле придется уехать, чтобы отыскать родных…»

«… ваш путь друг к другу будет куда более извилист и долог, чем вы обе надеетесь…»- на миг ей стало не по себе.

«Я? Северянка?- подумала она, пытаясь сперва принять как данность эту странную непривычную мысль, казалось, разрушавшую всё, что знала она о себе прежде, а после свыкнуться с нею,- Я? Да разве ж возможно это? Каково это? Быть с севера родом?- она некоторое время смотрела на мелькавшие по сторонам дороги деревья, но вот, наконец, вздохнула и почувствовала, что сердце ее постепенно успокоилось,- Но… там-то ведь тоже… люди живут. И верно, не все они так дурны, как нам говорят теперь…»- закралось в ее душу сомнение.

Она вспомнила слова гадалки: «…долгий путь… остальное – когда вернешься…»- и, следом, свое весеннее предчувствие… Да, похоже, отъезд и вправду неизбежен… Но на сей раз эта мысль отчего-то не уже встревожила, но, напротив, как будто успокоила ее, почти примирив с необходимостью однажды снова пуститься в путь.

«Значит, мне и в самом деле нужно будет со Стэрной на север отправиться… и кеара, ежели родня ее и впрямь оттуда, должно быть, отпустит меня. Или даже сама отправится с нами, как знать? А что, ежели и Эрни, и его брат тоже… тоже с севера, а вовсе не из нашего Южного Слайна?- подумала она и убежденность ее окрепла, стоило ей только вспомнить встречу с братом Эрни, что той ночью в лесу, как ей показалось, был вылитый селл!- Так кто же они такие?! Соглядатаи?- и, успокоившись было, сердце ее снова пустилось вскачь,- Друзья они? или враги?! И, может ли быть такое… чтобы кеара моя и в самом деле водила с ними знакомство?»

Эсхель посмотрела вперед – усталая Веснушка звеня бубенцами, неспешно тянула сани по заснеженной дороге, по обеим сторонам которой чернел ночной лес. Стэрна дремала, положив голову на плечо Дил, которая, казалось, тоже спала: лицо спокойно, глаза закрыты, на губах застыла легкая улыбка…

«Что ей снится?- глядя на кеару, невольно подумала Эсхель, отвлекшись от своих пугающих подозрений,- Дом ли родной? Семья ли? Былое? Утраченное?»

Юный месяц острым серпом плыл вслед за ними, то путаясь в заснеженных кронах сосен, то ныряя в редкие седые облака. Света от него было мало. Всё, что мог он нынче – лишь радовать глаз совершенством своих очертаний, время от времени показываясь на темном морозном небе, припорошенном мелкими снежинками звезд.... Дорога белесой змеей вилась впереди – круто поворачивая, выпрямляясь, петляя.

«Далеко же мы забрались в поисках подходящей полянки…- подумала Эсхель и, зевнув, положила голову на другое плечо кеары,- Кем бы ни была она, я всё равно ей жизнью обязана…» - и никогда, никогда ей, избавленной Дил от тяжкой доли сиротства и, возможно, даже погибели, не расплатиться за дом, за любовь, за заботу…

Эсхель ошиблась, Дил вовсе не спала. Память ее, разбуженная священным пламенем, воскрешала теперь перед внутренним взором одну за другой, произвольно, смешав порядок, утекших в Невидимый, лет, картины оставленного Дил позади, а то и вовсе навеки утраченного: дом, детство, юность, отца, мать и братьев, подруг-Сестричек, их проделки и приключения, первую любовь и первое разочарование, путешествие в Дейн, мужа, дочь… войну, предательство, мятеж, скитания, одиночество в стране, в одночасье превратившейся из второй родины в жестокую равнодушную чужбину, пусть южную, но холодную и опасную… и снова детство, юность, утраты, утешения, любовь и разбитое сердце…

Она открыла глаза. Стэрна сладко спала, уткнувшись в ее плечо. Эсхель, прижавшись к другому плечу, смотрела на дорогу, задумчивая и, как ей показалось, чуть напряженная.

«Ох, и спросит же она с меня завтра за все эти песни… моя беспокойная кадоряночка!»- подумала Дил, вспомнив о том, что Эсхель, как ни крути, выросла на Побережье, где в представлении местных жителей, север всегда был прочно связан со снегом и льдом, с вечной зимой, опасностями и жестоким, мрачным, суровым, но в то же время – порочным, безудержным нравом. Селейнцев в Кадоре опасались и недолюбливали всегда, а уж со времен куоррова мятежа – в особенности.

Стало быть, вот она и пришла, та самая пора… Пора, когда беседа с Дочерью Веры о том, что в Видимом Мире всё отнюдь не так просто, стала необходимостью…

«Настала пора…- вздохнула Дил,- Что ж… рано или поздно мне всё равно пришлось бы с ней объясниться…»

***

Они въехали в Кади глубокой ночью. Утомленные путешествием, Стэрна, и Эсхель, прижавшись к Дил, будто два замерзших ночных котенка, давно спали, сладко посапывая под теплой медвежьей шкурой.

- Ты выдала себя с головой,- улыбнувшись, шепнул Дилленне Эрни, едва они остановились у ворот ее дома,- И разве что о нашем давнем знакомстве им не поведала...

- Поживи с мое вдали от родины… - вздохнув, едва слышно отвечала она.

- Не переживай, тут, всё-таки, все свои.

- Стэрна… не проболтается?

- Предоставь это мне. Я всё объясню ей… настолько, насколько нынче это возможно.

- Ты всерьез решил… - она замолчала и огляделась, чтобы убедиться, в самом ли деле девочки спят?

Он без лишних слов понял, о чем она, и поспешил с ответом, не позволив подруге приемной матери закончить фразу.

- Да. Я ее увезу. И будь, что будет!

- Отчаянный…- по-матерински покачала головой Дил.

«Когда же ты успел так увязнуть в этой любви, мой мальчик?- подумала она,- Одним Богам ведомо, какая смелость тебе потребуется, чтобы пойти наперекор обычаю и воле царственного дядюшки… впрочем… чему тут удивляться?»

В последнюю сотню лет священные обычаи старого Селейна попирались пусть и не столь часто, но очень уж громко… Король Тинтэль до принцессы Кетель был женат на простолюдинке и сын его, нынешний король – Роддо, стал первым за полтора тысячелетия правителем страны, происходившим из смертных, подобно легендарному Терэну, объединившему селлов и создавшему на осколках старой империи свое королевство.

Единокровные сестры Роддо – Миэль и Вейлерин – обе восстали против обычаев и отцовской воли, всем пожертвовав ради любви к своим избранникам… И Эрни, позже воспитанный Сестричкой Миэль, как видно, той же строптивой породы… как, впрочем, и родной сын Миэль – Рэн.

«Впрочем, Богам виднее…- напомнила себе Дил,- Видно, для чего-то всё это им, Богам, нужно.»

Эрни легонько тряхнул Стэрну за плечо.

- Проснись, Солнце мое, мы приехали.

- Уже?- спросила та, зевая, - До чего ж славный был денек… и вечер, - она снова зевнула и улыбнулась.

- Эсхель, просыпайся,- тут же толкнула она подругу, перегнувшись через Дил,- мы дома!

Разбуженная подружкой, Эсхель, зевнув в свой черед, захлопала сонными глазами.

- Приехали? Уже?- сама не зная кого именно, спросила она, беспокойно оглядываясь. Увиденное и услышанное нынче вечером в лесу у костра, разожженного Эрни в честь своих северных Богов, вдруг показалось ей удивительным, странным сном.

«А может приснилось всё это мне?- успела подумать она,- Может мы припозднились и только теперь из Селля приехали?»

- Да. Пойдем-ка домой.- сказала ей Дил.- Да поскорее, не станем ребят задерживать, они не меньше нашего спать хотят – того гляди прямо в санях и уснут.

Эсхель послушно сбросила теплую тяжесть медвежьей шкуры, поднялась, зевая и потягиваясь, и первой выпрыгнула из саней. Дил выбралась следом.

- Не забудь же, мы ждем тебя утром!- весело напомнила подруге Стэрна,- Весь праздник еще впереди! С Новой Надеждой!

- С Новой Надеждой!- Эрни тронул и, гремя бубенцами, усталая Веснушка припустила к дому.

- С Новой Надеждой!- дружно ответили Эсхель и Дил, провожая глазами звенящие, удаляющиеся сани.

За забором, возле дома, на ветвях старых яблонь вместе с редкими сухими, так и не опавшими, листьями трепетали на ветру разноцветные праздничные ленты. Звон колокольцев лился в ночную тьму из каждого двора, оповещая всякого о наступлении праздничной ночи и пришествии в мир Всемилостивого. Эсхель, за хлопотами и песнями у костра так не успевшая сделать этого прежде, наконец, протянула Дилленне сосновую ветвь, купленную в Храме.

- С Праздником, кеара!

- С Праздником, Эсхель! С Праздником!- ответила Дил, взяв ветвь прежде, чем отворить калитку.

Вторая ветвь, большая, богато, по кадорским представлениям, украшенная лентами и позолоченными шишками, ожидала их на крыльце.

- Должно быть Рузи постарался,- заметила Дилленна улыбнувшись,- и не жаль тебе его?

- Жаль,- призналась Эсхель,- но одной-то жалостью сыт не будешь… И как он только не поймет этого? Ведь жалость – не любовь.

- И то верно,- довольная ответом воспитанницы, ответила Дил, открыла дверь, и обе вошли в, тут же окутавший их сладкой теплой дремотой, дом.

***

Утро нового дня выдалось столь же ясным и морозным, что и предыдущее. Когда Эсхель открыла глаза, солнце стояло уже высоко. Она зевнула – позднее возвращение домой накануне по-прежнему давало о себе знать – и наспех одевшись, выскочила из комнаты.

Дилленна уже вовсю хлопотала на кухне, негромко с кем-то переговариваясь.

«Кто бы это мог быть?»- Эсхель даже насторожиться не успела, как тут же, в сумраке сеней, при входе на кухню, столкнулась с Рузи.

- С Праздником, Эсхель!- растерявшись от неожиданности встречи, тут же поздравил он ту, что давно была ему по сердцу, но отчего-то упорно ему отказывала. Одетый во все новое, чуть задумчивей, чем всегда, он, казалось, был теперь озабочен каким-то срочным и чрезвычайно важным делом. И чем-то незнакомым, таким взрослым, веяло от него нынче…

- С Праздником, Рузи.- сдержанно ответила она и улыбнулась. Не с любовью, как ему того бы хотелось, но с искренней благодарностью.

- Я заходил вчера, а вас дома не было…- добавил он, надеясь на объяснение, требовать которого не имел права.

- Да, мы ездили в Селль,- спокойно, будто речь шла о чем-то будничном, ответила Эсхель,- в Храме были, потом в Кеси отправились… и вернулись уже за полночь.

- Я уезжаю завтра… с отцом. В Яру.- не без гордости сообщил ей Рузи – мало кто из деревенских предпринимал столь дальние путешествия хоть раз в жизни, а уж зимой так и подавно,- Привезти тебе чего-нибудь?

- Нет, спасибо. Ты уже сделал нам с кеарой подарок,- ответила Эсхель, намекая на Праздничную ветвь. Одну они еще ночью поставили на кухне, вторую – в комнате Эсхель.

- Это разве ж подарок…- растерялся юноша, отчаянно надеявшийся на что-то большее, нежели обыкновенная дружеская благодарность,- верней оно подарок, конечно. Но я-то хочу тебе подарить… только тебе, понимаешь?

Как ей было не понять?

- Рузи…- она не знала, какие еще подобрать слова, чтобы и не обидеть его в Праздник, но в то же время и не обнадежить сверх меры,- Не нужно мне ничего. Хвала Богам, нет у нас ни в чем нужды! Но ежели вдруг…- добавила она осторожно,- мне что-то понадобится, я скажу тебе. Ладно?

«Только б не принял он это за надежду… которой я ему дать не могу.»- подумала она и, не без грусти, вздохнула.

- Ладно,- нехотя согласился мальчишка, принимая ее слова именно за то, чего она так опасалась.

- Ты – хороший друг, лучший даже, но не нужно, пожалуйста, не нужно всего этого больше… ежели я тебя не прошу…- взмолилась она, видя, что слова ее – в который раз уже! – не возымели должного действия,- Хорошо?

«Многое из того, что будет тебе дано, будет тебе не нужно…»- вспомнила Эсхель слова гадалки. Уж не об этом ли она говорила?

- Почему?- наивно спросил он,- Я ж не могу себя заставить разлюбить тебя… я ж позаботиться о тебе хочу.

- Потому, что насильно мил не будешь. Ты – друг мне. Ты мне будто братец, с которым мы всё детство проказничали. Я не могу любить тебя… не как друга. Я как друга тебя люблю, как брата… только как друга и брата.- повторила она для верности, снова вздохнула и не найдя, чего бы еще добавить для большей убедительности, растерянно прошептала,- Прости…

Несколько тягостных, бесконечно долгих секунд, он молчал, опустив глаза.

- Я пойду…- грустно буркнул он, наконец, огорченный ее ответом, но вдруг, подняв глаза, добавил с вызовом,- Тиэресса меня ждет. Ты пойдешь на гулянья?

- Вот и славно,- сказала Эсхель, так и не сумев скрыть радости,- грешно заставлять ее ждать. Ты ей нравишься,- она улыбнулась. Рузи, от отчаяния решившийся было на крайние меры, ожидал ревности или… чего угодно, но только не этой улыбки и уж тем паче вздоха облегчения. Всякому из их сверстников было ведомо, что Тиэресса, дочка торговца рыбой, девчонка двумя годами младше Эсхель, давно на него заглядывается. Оттого-то, пригласив ее на гулянья, Рузи был уверен, что она нипочем ему не откажет.

- Так ты…- сбитый с толку ответом Эсхель, робко пробормотал он,- придешь?

- Может быть и приду… не знаю еще. Стэрна нынче меня к себе в гости звала.

- Что, этот-то всё гостит у нее?- не сумев сдержать любопытства, ворчливо спросил юноша и нахмурился, чем живо напомнил Эсхель собственного деда. По всему было видно, что «этот» – чужак, северянин, был Рузи, как и многим местным мальчишкам, не по душе.

«Вот состарится он и будет точно, как дед его, брови хмурить…»- подумала она и непрошенная мысль эта вдруг показалась ей ужасно смешной.

- Гостит,- изо всех сил стараясь сдержать, едва не сорвавшийся с губ, неуместный смешок, слишком радостно ответила Эсхель, довольная еще и тем, что беседа наконец свернула в другую сторону и у нее больше не было нужды говорить с другом детства о безответных чувствах,- А чего ж не гостить ему, когда у них дело к свадьбе идет?

- Он ведь увезет ее, здесь-то поди не останется?- высказал Рузи всеобщее опасение, тревожившее отчего-то и его самого.

- Не знаю. Наверное.- Эсхель пожала плечами, словно ей и дела не было до предполагаемого отъезда подруги.

- А может и тебя кто-нибудь увезет? У этого-то ведь, говорят, и братец есть? В прошлый раз они вдвоем сюда пожаловали, когда мы с ног сбились, вас разыскивая!- уже и вовсе угрюмо пробормотал Рузи и хотел было добавить: «Он мне еще по весне чуть руку не сломал…»- но в последнюю минуту одумался,- Может и ты тоже с благородным уехать не прочь? Да вот хоть с братцем его… что тебя тогда привез… Привез он тебя, а потом… возьмет, да и увезет.

- Да ну?! Не-е-ет,- рассмеялась Эсхель в ответ на эту его внезапную и… какую-то детскую что ли? – ревность к незнакомцу и чужаку,- Смеешься? Вот уж кто не увезет меня, так это он!

- Почем ты знаешь?

- Да на что я ему сдалась?- и смех ее вдруг угас, стоило только вспомнить прошлую осень и странные переглядки с братом подружкиного жениха,- У него… сердце одно.- пояснила она задумчиво,- И оно занято. Или разбито. Не знаю я…

- Стэрна что ль рассказала?- пробубнил мальчишка, снедаемый ревностью и любопытством одновременно.

- Нет. Она не знает. И я не знаю наверняка. Но мне так показалось тогда. Это ж видно сразу! Не знаю, как тебе еще объяснить… Это видно и всё тут. Вот взять хоть бедняжку Тиэру… она, пожалуй, так же на тебя глядит… и грустит оттого, что ты даже не смотришь в ее сторону… Да и не ровня я благородным. Куда мне? С чего бы благородному-то на меня заглядываться? Была б я красотка, да из хорошей семьи, да с приданым… и то навряд ли…

- Ты вот за Тиэрой всё подмечаешь, а сама под носом у себя ничегошеньки не видишь… А я тогда видел, как он тебя взглядом провожал!- дав волю не столько ревности, сколько злости заявил Рузи.

- Брось!- ей снова стало смешно,- С чего б меня этакому знатному да благородному… этакому важному господину взглядом провожать? Меня, простолюдинку деревенскую? Его, небось, день и ночь прекрасные дамы окружают, все в шелках да в золоте, да в слезах Лелисы… А я… куда мне? Ох, ну и скажешь же ты иной раз! Это ж он так, помог, по доброте своей, сжалился над дурочкой…- вновь рассмеялась она,- Показалось тебе. Ты просто видел, что я с ним приехала и оттого теперь выдумал себе что-то… А я этого господина всего-то и видела, что один единственный раз… да с перепугу даже не отблагодарила толком. До сих пор совестно! Хорошо хоть кеара за меня доброе слово замолвила… поблагодарила его.

«Или не один раз?- что-то смутное, снова мелькнув в памяти, тут же, словно юркая маленькая рыбка, ускользнуло и скрылось на дне ее,- Или…»

- Ладно,- наконец, примирительно сказал Рузи и Эсхель показалось, что ответ ее, пусть и не в полной мере, его успокоил, - ты приходи на гулянья, я всё равно тебя буду ждать. С Тиэрой плясать скука смертная!- добавил он упрямо и чуть менее угрюмо.

- Поглядим,- ответила она уклончиво прежде, чем за ним закрылась дверь, на миг впустив в сени белое сияние и морозную свежесть захватившей Побережье зимы.

«Нет уж! Нынче я, пожалуй, на гулянья не пойду. Пусть с Тиэрессой пляшет. Скучно ему! Вот ведь выдумал! Да она и пляшет куда лучше меня! Почти как Стэрна! А ему всё не то и не так!»- не без досады подумала Эсхель и вошла в кухню.

- С праздником, кеара!- поприветствовала она восприемницу.

- С Новой Надеждой, моя хорошая!- улыбнулась воспитаннице Дил, отвернувшись от печи, от которой только что убрала заслонку, чтобы вынуть свежевыпеченный хлеб.

***

«Могла ли я и в самом деле видеть его прежде? Здесь, в Кади? Или еще где-то? Но до чего ж странно…- разговор с Рузи снова заставил ее вспомнить что-то, едва уловимое… но что же именно?- Лицо у него знакомое, пожалуй…- подумала она, наливая в кружку, еще теплое, принесенное кеарой от соседки, молоко,- будто и в самом деле виделись мы уже… но разве ж это возможно? Я бы помнила! Нечасто у нас этаких встретишь, права Стэрна.»

Молоко, что она переливала из крынки в кружку, хлынуло через край.

- Ой!- вскрикнула Эсхель, заметив, наконец, что молоко, тонкой струйкой сбежав к краю столешницы, закапало на плотно утоптанный глиняный пол. Пытаясь изловить в мутной воде памяти ускользающее видение, она позабыла, о чем именно хотела расспросить кеару Дил. И все соображения, что пришли ей в голову вчера, по дороге домой, разлетелись как стайка птиц – ни одну не поймаешь!

- Что это с тобой сегодня?- спросила Дил. Рассеянность Эсхель не укрылась от глаз Второй Матери.

- Не знаю. Видать, невезенье мое опять... Как начнет с утра всё валиться из рук, так весь день валиться и будет, хоть вовсе из дома не выходи!- она улыбнулась и беспомощно развела руками,- Ты ж сама всю жизнь говоришь мне так.

- Замечталась опять,- улыбнулась Дилленна, ветошью вытирая стол,- садись, позавтракаем. И побеседуем наконец.

«Ах, да… Странно… Кеара сама решила беседу завести…»- только теперь вспомнив про обещанный ей накануне кеарой разговор, удивилась про себя Эсхель. Чутье подсказывало ей, что беседа будет о том самом… о чем она и сама собиралась порасспросить сегодня Вторую Мать.

- Мы же всё время уезжали и… убегали… потому, что отец твой из… Слайна? Или… из самого Селейна?- без обиняков первой спросила она Дилленну.

- Отец мой с севера родом и я, стало быть, тоже северянка, пусть и не чистой крови,- отвечала та, стараясь не называть вещи своими именами, но так, чтобы ненароком не прогневить и Богов, солгав в Праздник,- Ты сама знаешь, северян здесь не любят… Никогда не любили. А уж в ту пору… Ты не помнишь, ты была совсем мала… а тогда за одно это могли убить, не раздумывая. Просто за то, что ты родом оттуда. Не разбираясь, из Слайна ли ты, Южного, Северного или откуда-то еще.

- И ты не захотела уехать, потому что искала свою семью?- спросила Эсхель.

«И это тоже… но самое ужасное – я не могла,- подумала Дил и вздох облегчения невольно сорвался с ее губ – воспитанница сама давала ей теперь подсказку,- путь через горы, с ребенком на руках, без подготовки, сопровождающих, необходимых знаний, это была бы верная смерть. А границы к тому времени уже были закрыты… и едва ли я сумела бы выбраться неузнанной, не попавшись пограничным, а то и сыскным стражам. Северян и иных инородцев били повсюду. И многие, кто не успел бежать, погибли, были покалечены, в лучшем случае – имущества лишены… А меня уже искали… все, кому не лень. От сыскных стражей, до желающих подзаработать… Люди и без того охочи до золота, а за мою голову награда, верно, была весьма щедрой… Ах, девочка моя, до чего же славно, что ты сама подсказала мне ответ…»

- И поэтому тоже… Да и ты, благодаря матушке моей, вскоре оказалась у меня на руках. Разве могла я уйти и бросить тебя, когда я самим Богам обещала тебя беречь, в день, когда стала твоей кеарой? Да и куда же мне было ехать? Ведь регент после мятежа приказал закрыть границы. Я и не хотела… да и пожелай я того, уже не смогла бы.

- Вот всё и встало на свои места…- словно размышляя вслух, улыбнувшись, прошептала Эсхель,- кажется, теперь я понимаю, отчего ты запрещала мне водить дружбу с другими детьми, пока я была совсем маленькая и глупая… и могла проболтаться…

- Верно… я рада, что ты, наконец, понимаешь это и, надеюсь, простишь мне теперь ту мою, прежнюю, вынужденную строгость.

- Прощу ли? Конечно прощу, кеара! Но… ежели ты с севера… то с севера… нашего? Ведь с нашего же?- чуть недоверчиво, но с явной надеждой на утвердительный ответ кеары, снова спросила Эсхель.

- Я почти всю жизнь прожила в Дейне. Смолоду оказалась в Столице. Отец мой перебрался в Столицу, когда мне было семнадцать. Дейн, Столица – моя вторая родина.- попыталась Дил увильнуть от ответа.

«Отец ведь приехал, это правда,- вздохнула она и вновь память окунула ее в далекое прошлое…- но сперва приехали мы с Сестричками… а уж после отец… следом за бестолковой дочерью и ее своевольными подругами.»- эти воспоминания заставили ее так тепло улыбнуться, что Эсхель, заметив эту улыбку, тут же позабыла обо всех своих подозрениях.

«Ну какие они враги, в самом деле? Люди, попавшие в беду и несправедливо обвиненные… не могли же все, все до единого, северяне быть врагами Дейну? Да ведь и часть северных земель – наша. Вон хоть Южный Слайн возьми, хоть Тантэр-Делейн… А ведь и там, кажется, иным крепко досталось… с тех пор немногие из Южного Слайна отваживаются ездить на Юг, а ведь столько лет прошло… А Эрни, видно, храбр, раз решился в саму столицу, считай, что в одиночку отправиться… брат-то его не в счет, он из иного местечка по своим делам туда спешил и встретились они в дороге случайно,- подумала она, вспомнив жениха подруги и то, как, Стэрна еще в самом начале зимы, взяв с нее клятву никому не открывать этой тайны, поведала о том, что Эрни ехал в Столицу судиться в Королевском Суде по делам наследства, но после той самой встречи в ночном лесу, решил, что не столь уж это важно,- Да, и Рузи, как-то рассказывал, что отец его видел селейнцев или других, похожих на них, северян в порту… так ведь дальше больших городов и портов их не пускают. И их, и других иноплеменников… Но откуда ж тогда кеара их язык знает? Она не хочет или опасается говорить со мной об этом,- догадалась она наконец,- и не мудрено!»

- Кеара… но ежели ты с нашего севера родом, то откуда тебе селейнский язык ведом?- предпочла Эсхель уцепиться за наиболее удобное и безопасное из объяснений.

- В северном приграничье многие на нем говорят. Да и северным Богам на нем гимны поют…

- А Эрни и брат его… они знакомы с тобой? Или с матушкой твоей знались прежде? Или не сами они, а родня их какая? Пожалуйста, ответь… В Праздник лгать нельзя. Я сейчас, пока с Рузи разговаривала, как будто вспомнила… и теперь мне кажется, будто я уже видела кого-то… похожего на них обоих прежде… только это было очень давно, еще в детстве… может даже здесь, в Кади. Или, как говорят, все они на одно лицо… друг на друга похожие?- задумчиво пробормотала она,- Скажи, много ль в Южном Слайне этаких, внешне схожих? Ах, Боги! Ну что за глупости я говорю… Ведь они же состарились бы за столько лет! Не Бессмертные же они оба в самом деле?- Эсхель рассмеялась, отметая это невероятное для глухой кадорской деревушки предположение,- Да и откуда бы в наших краях Бессмертным взяться?

«Ох, детка… до чего же близко ты нынче подобралась к тому, о чем тебе знать не следует… пока не следует!»- подумала Дил, старательно, осторожно подбирая слова для ответа.

- Не спеши. Я всё расскажу тебе по порядку. Из столицы, подобрав тебя, матушка моя ушла в Высокую Башню, а после почти до самой Вары дошла, меня разыскивая, а уж потом…

Дил тяжело вздохнула: «Простите меня, Боги…» – не то, что бы это было полной ложью, скорее ложью наполовину, но иначе она не смогла бы ответить Эсхель так, чтобы та, успокоившись, более не возвращалась к этим вопросам.

Эсхель тем временем списала кеарин тяжелый вздох на горькие воспоминания, ведь, как она помнила по рассказам Дил, вскоре после долгожданной и радостной встречи, кеара лишилась матери, унесенной болезнью в Невидимый… Вот тогда-то она, Дил, и приняла решение стать сиротке не просто воспитательницей, каковой была ее матушка, но и кеарой, пообещав матери позаботиться о девочке, которую та взяла на воспитание.

- …поколесив по Побережью,- продолжала Дил,- мы с тобой ненадолго вернулись сюда, в край, где матушкина родня жила, это правда. И порой северяне, те немногие, кому удалось спастись, кто не успел уехать и вынужден был скитаться, ища себе приюта, останавливались в моем доме. Они просились на ночлег, угадав во мне землячку и я не могла отказать им, гонимым, в гостеприимстве. Возможно, в ту пору ты и могла видеть кого-то похожего… среди тех, что нам с тобой пришлось здесь приютить.- Дилленна замолчала… и выдержав паузу, будто вспоминая о чем-то, продолжила,- А потом настал и наш черед бежать… Когда соседи стали поглядывать на меня с подозрением, я решила на время уехать. А «время», увы, затянулось на несколько лет.

- Значит, все эти северные песни – песни и твоей родины тоже?

- Верно.

- И ты в самом деле знаешь язык, на котором они поются? Ну признайся, я никому не скажу!

- И селейнский, и слайнский,- нехотя созналась Дил, в надежде, что воспитанница ее на этом успокоится.

- А Боги как же?!- тут же, всполошившись, спросила восприемницу набожная Эсхель.

- Я чту Всемилостивого, ты знаешь это. Как иначе я могла бы сделаться кеарой твоей?- улыбнувшись, отвечала Дилленна: «Всемилостивого… Бога моей матери и иных Богов моего народа. Но об этом здесь и сейчас лучше помалкивать!»

- Я вот о чем еще хотела спросить тебя, кеара Дил... Ежели ты с севера… то и матушка твоя, выходит, тоже? А я? Как же я? Стало быть и я откуда? Могло ли так случиться, что она меня под Варой нашла, а вовсе не возле столицы?- вдруг вспомнила Эсхель свои ночные мысли по дороге домой из Южного леса,- Ежели вы северянки, значит и я…

- Нет. Ты не северянка.- покачала головой ее восприемница.

- А почему же тогда вы спасли меня? Разве мне грозила в Дейне опасность?

- Опасность всякой сироте грозит,- возразила Дил,- в равной степени и на севере, и на юге. Мать в ту пору совсем отчаялась… И подумала, помнишь, я тебе рассказывала об этом? «Если я спасу этого ребенка, то, может быть, кто-то другой найдет и спасет и мою пропавшую дочь»? И так и вышло. Ей удалось разыскать меня. А я пообещала ей заботиться о тебе с той же надеждой. Ведь мне повезло куда меньше: свою семью я так и не отыскала…- она снова тяжело вздохнула,- Мы вовсе не те чудовища, Эсхель,- добавила Дил и в ее голосе воспитанница услышала такую боль, что всякое желание расспрашивать кеару о чем-либо еще, у нее пропало,- о которых на каждой площади который год кричат…

- Прости меня, прости, пожалуйста,- Эсхель вскочила из-за стола и обняла Дилленну,- я вовсе не хотела тебя обидеть… просто… просто… когда живешь вот так… а тебе не говорят, и ты не знаешь ничего… и думай, что хочешь! Но ты же могла мне сразу всё рассказать! Ну… покуда шестнадцати мне исполнилось!

- Я обязательно рассказала бы тебе всё, со временем. Но сперва ты была слишком мала, а позже… не было повода… Теперь ты взрослая, детка… И сама понимаешь, отчего я молчала все эти годы.- ответила Дил и в свою очередь заключила воспитанницу в объятия.

- Да… теперь-то уж понимаю,- Эсхель вздохнула – у нее нынче будто камень с души свалился… Впрочем, ненадолго: «Но раз уж я не северянка, то как же быть с отъездом? Значит родню мою здесь искать нужно…- подумала она было, однако решение тут же отыскалось само собой: если кеара и вправду, позволив Стэрне уговорить себя, отпустит ее, то она сперва поедет к подруге на свадьбу, а уж потом обязательно вернется, отправится в Столицу и примется за поиски…- Ведь неспроста же и гадалка мне говорила, что остальное – когда вернусь!»

IV.

IV.

Сонные зимние дни неторопливой чередой потянулись в Невидимый, постепенно приближая трепетно ожидаемую жителями Побережья весну. И вслед за ускользающими короткими днями и долгими синими вечерами, потянулись мечты, что согревали сердца Эсхель и Стэрны предчувствием перемен к лучшему и ожиданием счастья, не хуже дров, весело потрескивающих в печи.

С той памятной беседы на кухне в праздник Новой Надежды Эсхель частенько просила кеару Дил рассказать что-нибудь о Севере, который, возможно, и ей, рожденной на юге, однажды доведется увидеть. И Дил охотно, но весьма осторожно делилась с ней этим знанием, чтобы ни словом не обмолвиться о своем происхождении и прежней жизни – здесь, в Кади, ей по-прежнему следовало оставаться бывшей королевской белошвейкой, дочерью Яры-вдовы, которой несладко пришлось в пору мятежа, когда служивые, присягнувшие регенту, стремившемуся удержать власть, были особенно безжалостны и скоры на расправу.

Так Эсхель узнала о Маллии – родине Богов Севера, о далеких Северо-западных землях, где до прихода Великой Стужи процветало одно из первых и самых могущественных государств Эннетхара – Нан-Рэннорн-Делейн, во времена своего могущества звавшийся империей, что, расширяясь с запада на восток постепенно объединила все северные земли от моря до моря… и где нынче, говорят, не растет ни травинки, и лишь лед да каменистые пустоши простираются до самой границы между мирами… Пустоши, согласно преданиям, полные призраков, вот уже более полутора тысяч лет стерегущих свои, покинутые жителями и обращенные в руины города и мертвые земли… Узнала она и о Селейне, наследовавшем погибшему Древнему Западу, о покорении им Маллийского королевства, о многолетних распрях меж Дейном и Селейном из-за владычества над землями Слайна (*старое название – Малый Селейн) – прежде королевства, а нынче княжества, разделенного на Северное и Южное по итогам этой борьбы… о Восточных степях, где издревле обитают дикие племена кочевников-хессов, о полуострове, позже превратившемся в остров, Наумэа и его гибели, о северо-востоке Ничейных земель и долине Харалуэта, о далеких северных лесах и суровом Ледяном океане, и многое, многое другое.

Вот только обучать воспитанницу северным языкам Дилленна, как и прежде, не желала.

«Не пришла еще пора,- объясняла ей Дил,- не ровен час проговоришься где-нибудь, как ты уже раз это сделала – бед не оберемся! Настанет более благоприятное время, научишься всему, чему пожелаешь.»

Всё, на что сумела уговорить Эсхель обожаемую кеару – обучить ее азам слайнского говора, соединявшего в себе черты и северных и южных языков одновременно.

- Ну хоть «да» и «нет» скажешь, как будет по-селейнски?- не в силах сдержать любопытство, попросила однажды девушка восприемницу,- Или «Здравствуйте» и «до свидания»? Ты же сама говоришь, что слайнский на него похож! Ну так докажи мне!

- Да и нет?- переспросила Дил и тут же рассмеялась,- К чему они тебе? Без доказательств не веришь?

- Ну мало ли… вдруг как-нибудь пригодится?- отвечала Эсхель. Она и сама не знала – зачем они ей, эти слова?

- Ох… Боги с тобой, будь по-твоему, уговорила,- Дил улыбнулась,- «Да» – «Aet» (ээт), «нет» - naer (нээр). Довольна?

- Угу. До чего ж непохожи на наши!- удивилась Эсхель.

С необъяснимой убежденностью, что они непременно однажды ей пригодятся, она запомнила эти два слова, единственные, которыми кеаре не жаль было с ней поделиться.

«Должно быть она и впрямь настрадалась те годы, ежели по сию пору лишнее слово на северных языках произнести опасается.»- думала Эсхель, в ту минуту не подозревающая, насколько недалека была от истины. Однако пугающий, опасный и холодный Север незаметно перестал навевать на нее тот священный ужас, который устами Служителей по указу регента повсеместно проповедовался знати и простолюдинам, а страшные сказки и легенды про неистовых, злых и порочных северян и жестоких кровожадных хессов, которыми в Кадоре веками пугали непослушных детей, перестали казаться ей правдивыми былями, каковыми они являлись для большинства ее земляков.

«Что мы, в сущности, знаем о них?- пришло ей на ум однажды, стоило только снова вспомнить старинные предания и проповеди Служителей Всемилостивого, обличающих пороки «язычников, истинной веры не ведающих»,- Ничего-то мы не знаем, оттого и боимся! Это ж как во тьму глядеть, не пытаясь даже лучинку зажечь. Знать не хотим и тем еще больше страшимся! И вовсе не они нас, а мы, мы сами себя пугаем! А и на Севере люди живут… и такие же, верно, как и мы…»

***

Остаток зимы промчался, звеня бубенцами стэрниной любимицы Веснушки. Промчался весело и оттого незаметно. Эсхель казалось, что именно этой зимой в их краях отчего-то не случилось ни извечной зимней тревожной тоски, ни нетерпеливого ожидания, когда же наконец растает снег, ни мучительно тянувшихся пасмурных и влажных предвесенних дней. Не успела она оглянуться, как до срока возвратившаяся с Дальнего Юга на крыльях теплых ветров, на дейнские земли вновь обрушилась весна.

Стремительная и дерзкая, звеня ручьями, весна быстро отвоевала у зимы просторы дейнской долины и Побережье. Снег сошел. Лед на Море вскрылся, дав начало непривычно раннему ледоходу прежде, чем Эсхель успела отметить свое долгожданное семнадцатилетие, и лишь разлив снова задержался в Кади надолго, оттого что зима снова выдалась на редкость холодной и снежной, а горные реки, пробуждавшиеся позже равнинных, по своему обыкновению с некоторым опозданием приносили свои бурные воды к Морю.

Эту новую весну, как и прежние свои кадорские весны, Эсхель – совсем уже взрослая – по давней своей привычке встречала на вершине Зуба, над Морем, глядя, как темные волны бьются о прибрежные камни, кроша прибитый к подножию утеса, запоздалый, не успевший растаять лед. Ее любимые валуны снова были скрыты поднявшейся водой и девушке оставалось только вздыхать: доведется ли еще беспечно коротать на них время нынешним летом или же она и вправду вскоре отправится на Север вместе со Стэрной?

«Кеара своего согласия еще не дала, она всё улыбается, да отшучивается,- думала Эсхель, ища глазами границу меж пасмурным небом и стальным беспокойным морем,- но Стэрна-то и вправду уверена, что непременно уговорит ее…»

- Ах, вот ты где!

Эсхель вздрогнула и обернулась, неожиданно услышав за спиной шаги и голос подруги – стоило только вспомнить о ней!

- Ох и пришлось же мне поплутать, покуда я тебя отыскала!- запыхавшаяся от подъема в гору Стэрна подошла к ней и огляделась,- Ах, Боги! До чего ж давно я здесь не была! Совсем позабыла как оно тут… даже дорогу, и ту я не сразу вспомнила. И почему я все эти годы с тобой сюда не ходила, а? С той, кажется, поры, как мы Петтину птицу выпустили…

- Не знаю,- пожала плечами Эсхель,- я ведь звала тебя и не раз.

И молчание, вызванное горьким воспоминанием, в то время как обе теперь устремили взоры на разлившееся весеннее Море, на минуту грустным облачком окутало подруг.

- Тоска берет… вспоминать всё время, горевать… а толку-то что? Всё только мучить себя… ничего ж не изменишь! Разве ж сделается кому легче от этого? Вот нам с тобой, разве легче? Да и Петте, должно быть, тоже не в радость на слезы наши глядеть с того света… Ох… Всё-то тут о ней напоминает… Оттого, верно, я и не ходила сюда с тобой.- посетовала Стэрна, ответив на свой же, минуту назад, скорее себе самой, нежели подруге, заданный вопрос.

- Красиво здесь…- тихо заметила Эсхель, что и вправду приходила сюда не только для того, чтобы мучить себя воспоминаниями об утраченном.

- Ну вот и я нынче полюбуюсь этой нашей красотой с тобой вместе. Хотя б напоследок…- вздохнула Стэрна, стряхивая с себя, нашедшую на обеих так некстати, печаль. И Эсхель тут же догадалась, что ее «напоследок» было ничто иное, как намек на скорый отъезд.

- Новости есть?- она тут же смекнула, что едва ли подружка стала б разыскивать ее здесь, не случись чего-то действительно важного,- Вы едете? Когда же?

- Не знаю еще, знаю только, что скоро. Но вот что мне теперь наверняка ведомо,- голос Стэрны стал звонок и радостен, как трель, славящей весну, птицы,- так это то, что и ты с нами поедешь!

- Да ну? Неужто кеара…- робко начала было Эсхель, как Стэрна говаривала, «старую свою песню», однако подруга перебила ее.

- Не веришь? Так ступай, у нее у самой и спроси! Всё решено уж! Про наш-то отъезд мне Эрни еще нынче утром сказал. А что втроем поедем…

- А отчего же я узнаю об этом последней?- Эсхель изумленно вскинула брови, сама не зная, радоваться ли ей нынче или печалиться?

- Оттого, что… ну, просто… это решилось вот только что! Тетя Дил согласна, стало быть. Что и ты с нами тоже… И я, как только услыхала, сразу бросилась искать тебя. А ты во-о-он куда забралась! И чего тебе дома не сидится?

«Ах, Боги! Вот оно, кажется, и сбылось… мое прошлогоднее предчувствие…»- подумала Эсхель, скользнув грустным взором по седым тучам над серебрившейся вдали и темной у берега, волнующейся поверхностью вод, и тут же почувствовала, как заныло, в предчувствии расставания, сердце.

- До чего ж странно… три таких снежных, холодных зимы подряд… такие широкие и долгие разливы каждый год. Почему?- невпопад пробормотала она, оглушенная сообщением, что, как видно, еще не в полной мере дошло до ее сознания.

Темные волны весеннего Моря, оставив ее вопрос без ответа, продолжили вылизывать затопленный берег, кроша и качая, затаившийся в тени утеса лед. Сосны, умолкнув на миг, снова о чем-то своем принялись шептаться с дерзко растрепавшим их вечнозеленые кроны западным ветром.

- Мир меняется. Вот почему! Потому как ничего постоянного нет в нем. Это только мы, смертные, к постоянству привыкшие… да и то оттого, что не поспеваем за иными переменами – живем-то всего ничего,- с несвойственной ей, глубокой задумчивостью, заключила Стэрна и вздохнула,- А ты вообрази хоть на миг, каково Бессмертным приходится? Ведь те из них, кому посчастливилось прожить подольше нашего, помнят мир совсем-совсем другим… это мы три зимы вспоминаем и уж кажется нам, будто в мире что-то не так, будто нарушилось в нем что-то, переменилось… а они? Представь-ка? Сколько этаких зим да вёсен они навидались? Я, как об этом подумаю…

- А ты откуда про Бессмертных знаешь?- удивленная странными ее словами, полными искреннего сочувствия к той части высшей знати, в жилах которой текла наиболее древняя, «благословенная» кровь, Эсхель не без любопытства взглянула на подругу. Взглянула и взор ее снова поманило к себе Море.

Стэрна замолчала, чуть нахмурившись и будто раздумывая: сказать ли теперь или лучше обождать? Сомнения терзали ее… Однако от взгляда Эсхель, прикованного к границе между мирами, где встречались небо и Море, ее мучения пока ускользали.

- Да, пожалуй, права ты… они и вправду на своем веку видят перемен побольше нашего…- задумчиво продолжала Эсхель, однако подруга, не дослушав, вновь перебила ее.

- Эсхель… ты это, послушай… послушай меня… ох!- выдохнула Стэрна, не сразу отважившись на признание, и покачала головой,- Ах, Боги! Ну, так и быть, я тебе сейчас, прямо сейчас расскажу… потом ты всё равно узнала б… Да только ты уж молчи и, покуда мы не уедем, здесь чтоб никому ни слова! Никому! Ни одной живой душе! Идет? Что упало в могилу, то из земли не подымется!- закончила она взволнованную тираду старинной пословицей.

Эсхель обернулась, пристально посмотрела на подругу и поспешно кивнула в ответ. Происходило что-то важное,- не столько догадалась, сколько почувствовала она,- что-то… куда важнее даже вести о скором отъезде и согласии кеары Дил отпустить ее вместе со Стэрной в Йунн-Слайн!

- Эрни… ох… ну… в общем…- запинаясь, шепотом, начала Стэрна, беспокойно теребя полу юэлэ,- из них он… из Бессмертных… Вот.

- Да ну?!- прошептала Эсхель, чуть прищурив, полные сомнения, глаза,- Откуда ты знаешь?!

Она вспомнила беседу с кеарой на Новую Надежду и то, как ей самой ненароком в голову закралась эта самая мысль, тут же, впрочем, ею самой и отвергнутая: «Ну откуда в наших краях Бессмертным взяться?»

- Он нынче сам мне рассказал.

- Это значит…

- … что в жилах его королевская кровь течет! Благословенная!- многозначительно и важно добавила Стэрна.

- Я знаю, что королевская… но ты-то… ты-то смертная!- не на шутку встревожилась Эсхель,- Ежели не врет он тебе…

- Да… Но зато дети наши, ежели они в полной мере Бессмертия не возьмут, то хотя б жить будут подольше.- беспечная, объявила Стэрна. Способность подруги разглядеть хорошее, там, где, казалось, его отродясь не водилось, порой обескураживала Эсхель так, что она терялась.

- Погоди… но вы же неровня!- воскликнула она,- У него ведь наверняка и родня имеется… едва ль он один, как перст! и родня эта, коли он не из простых благородных, а из самих Бессмертных – к гадалке не ходи! – вашей свадьбе воспротивится! Кто ж ему позволит тебя в жены взять?! С этой его благословенной кровью!

- Мне довольно и того, что он меня любит.- счастливо улыбнулась Стэрна,- А что там родня – что мне за дело? Вон на севере, в Селейне король – и тот нынче смертный! И ничего. Да и наш-то, Куорр-регент недалече от него ушел – разве ж он бессмертен? Он, хоть и весьма знатного рода, а Бессмертия, говорят, не унаследовал! Да и какое это нынче имеет значение? Это в древности что-то значило. А теперь…

- А что же он сам… что Эрни-то на сей счет говорит?- обеспокоенная, спросила Эсхель.

- Говорит, что Бессмертные только тем от смертных и отличаются, что в гробу лежат молоденькими, да свежими…- хихикнула Стэрна,- да и то не всегда. И что войны и хвори губят их точно так же, как и всякого нашего смертного брата. И даже пуще смертных хворают и мрут они порой! А еще детей у многих из них нет… редкость у них – дети-то! Вот и приходится им, чтобы потомством обзавестись, иной раз жениться и брать в жены смертных. И потому будущее за смертными… «А мы исчезнем или растворимся среди них…»- вот, что он говорит!

- Грустно...- Эсхель в сомнениях прикусила губу, не найдя, что ответить на это. Вот и Бессмертным, как видно, тоже несладко приходится… а кто из смертных о Бессмертии не мечтал? А в нем, на поверку, оказывается – тоже никакого особенного счастья не заключается… Или же вовсе не в этом счастье?

Ах, Боги! Но разве ж бывает так? Бессмертные – что самими Богами поставлены править Видимым миром… те, кто стоит выше смертных людей, и лишь немногим ниже Богов… нечто недостижимое! Королей и их сродников народ видит лишь издали да на монетах… А тут, выходит, жених подруги, что всю зиму с ними провел, за одним столом едал и не брезговал, песни с ними пел, на санях по льду замерзшего Моря их катал, да в Селль возил в праздники – один из них? Да ну?! Как такое возможно?! На глазах у Эсхель, будто и вправду, сойдя с книжных страниц, оживала сказка, однако она – мечтательница по природе – отчего-то не готова была теперь в это поверить.

С минуту обе подруги растерянно молчали и смотрели на Море, его растревоженные ветром весенние воды и степенно плывущие на север низкие серые тучи, придававшие волнам оттенки то потемневшей, то до блеска начищенной стали. Смотрели, словно прощаясь. Надолго ли? Навсегда ли?

Стэрна, еще какие-то полчаса назад готовая покинуть Кадор без малейшего сожаления, вдруг почувствовала, как и у нее защемило в груди, при мысли о том, что, возможно, она стоит здесь в последний раз. Эсхель, сердце которой тоска грызла еще с прошлой весны, когда предчувствие неожиданно явилось к ней невесть откуда, по-прежнему сомневалась в необходимости отъезда… В особенности теперь, когда вдруг выяснилось, что подружкин женишок не так-то прост!

- Так кто ж он, жених твой, королевских кровей?- преодолев первое замешательство, наконец, нарушила она молчание,- Какого роду-племени будет? Из слайнской высшей знати, стало быть? А то и вовсе родич королевский?

- Он…- Стэрна снова понизила голос до шепота, хотя нынче здесь, на вершине утеса, кроме сосен, лиственниц, ветра и волн, подслушивать их было решительно некому,- поди-ка сюда, я на ухо тебе скажу.

Эсхель подошла ближе.

- Эрни, прозывающийся Маллийцем,- обдав ухо подруги горячим щекочущим дыханием, едва слышно прошептала Стэрна,- Племянник самого селейнского короля! Вот он кто…

- Брось!- не поверила Эсхель, отшатнувшись,- Ты посмеяться надо мной вздумала?!- спросила она было, но читая в лице подруги непробиваемую, будто крепостная стена, убежденность, дала волю изумлению и сомнению разом,- Да ну?! Боги! Ты хочешь сказать, что он… тот самый удалец, что на турнире с нашими благородными бился? Про которого сам же, посмеиваясь, нам, дурочкам, зимой и рассказывал?!- воскликнула Эсхель и, огромные от природы, глаза ее распахнулись еще шире.

Маллия – теперь Эсхель знала это! – считай, что половина Селейна, а Эрни, стало быть, прямой потомок, а может и наследник даже, ее королей… И пусть Маллия и Селейн давно стали едины, наместниками селейнских правителей в Маллии обыкновенно становились именно представители маллийского королевского рода.

«Родич королевский… Боги! Да разве ж возможно такое?! Здесь, в глуши нашей?!»- Эсхель ожидала какого угодно ответа: рассказа про дальнюю родню из боковой ветви княжеского или королевского рода, а то и вовсе про незаконное дитя, наделенное титулом из милости… но никак не того, о чем поведала ей подруга.

- Угу,- только и кивнула Стэрна, будто речь шла о каком-нибудь мельничьем сыне или, на худой конец, мелком землевладельце.

- Но… постой! Что ж он в наших краях позабыл?! На турнир ехал и не доехал? Каким ветром принесло его? Стало быть, вовсе не на Королевский Суд ехал он? На что ему наш суд сдался, когда ему судиться, ежели не наврал он тебе, пристало в Селейне!- одолев, охватившее было ее изумление, язвительно усомнилась Эсхель. Новость, принесенная подругой – поистине вселенского размаха! – никак не желала поместиться в ее голове, да к тому же как тут было не вспомнить, что еще осенью Стэрна беспечно отмахивалась от вопросов относительно того, откуда прибыл ее избранник в селение, позабытое не только всеми Богами, но даже людьми с тех пор, как больше ста, а то и двухсот лет, Тракт отступил от него на добрых полкалхора?

- Отчего один он явился?! Без свиты! Да и как стражи пограничные пропустили его сюда?! Ведь селейнцам запрещено по землям нашим разгуливать будто у себя дома! Как пробрался он…- Эсхель не договорила, ошарашенная на миг захватившими ее воспоминаниями.

«Выходит я с королевичем за одним столом сиживала… Ах, Боги!- мелькнула мысль,- Да нет же, быть того не может!»

- Вот этого, врать не стану, не знаю я пока.- отвечала Стэрна,- Тайком, должно быть, приехал. Он обещал мне перед самым отъездом всё-всё-всё рассказать.

- Или наврать с три полных лодки.- скрестив на груди руки, деловито подытожила Эсхель, которую последний довод подруги ничуть не убедил,- Да он просто не придумал сразу, чего б еще рассказать тебе и теперь, верно, выдумывает! Как прежде выдумал он про Суд Королевский!

- Нет! Он не врет! Про Суд, твоя правда, это выдумал он…- согласилась Стэрна,- и нынче мне в том признался! Ему это рассказать пришлось… иначе б ты за зиму допекла меня подозрениями! А в остальном ни единым словом он против меня не погрешил!

- Да откуда ж тебе знать?! Коли он тут выдумал, стало быть, мог и в другом солгать…

- Ай, знаю… Эдак врать…- принялась оправдывать жениха Стэрна,- Ну… не соврешь так! Уж столько ему известно о знати нашей и тамошней… что ни спроси, на всякую мелочь ответ есть!

- А что ж он всего тебе не рассказал? Для чего теперь отъезда-то ждать?- снова не без ехидства полюбопытствовала Эсхель.

- Ах, какая же ты… не веришь?! Ну не верь, коли тебе так хочется! Потом всё равно убедишься,- фыркнула Стэрна,- признаешь правоту мою! А хочешь и поспорим?! Да только ты подумай прежде на что… с чем расстаться не жаль, проспоришь ведь!

Доказательств у нее не было. А передать своими словами истинность поведанного женихом ей никак не удавалось.

- Послушай, а что же братец его… Он кем королю селейнскому доводится? Отчего он, едва показавшись, тут же был таков? Чего тоже не остался зимовать с нами?- насмешливо спросила Эсхель, вспомнив про родича подружкиного жениха, что любезно довез ее до дома прошлой осенью.

- Брат его не родной, двоюродный. Кузен, значит.- облегченно вздохнув, ответила Стэрна: уж лучше отвечать на вопросы, чем пытаться донести до сомневающейся подружки свою искреннюю веру в слова любимого: «Пусть уж лучше Эрни ей сам потом расскажет… раз мне это не дается!»- Эрни после смерти родителей воспитывала тетка – Миэлинн Лоэнн. Принцесса, нынешнего короля единокровная сестрица. Рэн ее родной сын.

- Погоди, но король-то смертный у них… значит…

- Нет, ты не поняла. Это король смертный. Он старший сын прежнего их короля – Тинтэля Муона. Тот по юности был женат на смертной девице, очень красивой… от нее у него родился сын – Роддо. И так уж вышло, что он Бессмертия от отца не взял. А уж от второго брака, с принцессой Кетель родились Миэлинн и сестры ее – Карья и Вейлерин. Вот Карья-то и есть родная мать Эрни, она замужем была за Маллийским наместником…

Эсхель слушала Стэрну, как слушала бы, верно, сказителя на Рыночной площади, не желая верить своим ушам. Голова кружилась. Ну дела! Еще вчера кеара Дил рассказывала ей историю Севера, а тут, выходит, эта история сама к ним, на порог, пожаловала! Да тайно к тому же! Нет… нет, не может быть! Однако все эти имена, часть которых уже была немного знакома Эсхель по столичным вестям и слухам, шепотом обсуждаемым взрослыми, по рассказам кеары и самого Эрни, Стэрна произносила теперь столь же легко и непринужденно, будто речь шла о ее собственной семье… Тут и вправду подробностей было с лихвой... через край даже! Да и к чему,- невольно ловила Эсхель себя на мысли,- столь залихватски лгать, когда простушке с Побережья довольно было и одной только сладкой сказочки о том, что жених ее – бедный дворянчик из захолустного местечка в Южном Слайне?

Потрясенная рассказом Стэрны, Эсхель приложила похолодевшие ладони к щекам. Нет, в это, определенно, нельзя… никак нельзя было поверить! Ложь это! Пусть даже цель этой лжи и не вполне ясна нынче…

- Стэрна, постой…- сказала она настороженно, пытаясь, если и не переубедить подружку, то хотя бы посеять сомнения в душе ее,- неужто ты не задумалась, хотя б на минуту, что всё это… ну… ложь? Сказка… Ты сама посуди… кто мы? И где мы? И кто они… Да что им за дело до нас? Для чего принцу Маллийскому столько времени торчать тут, в нашей глуши? Подумай! Разве ж это не странно? Нешто не хватились бы его на родине, а? Как мог он целую зиму провести один во всеми Богами позабытом Кади, будто и дел иных у него не было? Да и брату его зачем было нужно сюда наезжать столько раз? И тоже, кажется, в одиночестве, без свиты, без охраны… Где ж ты видела, чтобы кто-то из благородных один-одинешенек в дальние дали путешествовал?

- Я видела,- уверенно ответила Стэрна,- у нас не раз этакие останавливались.

- Этакие?- переспросила Эсхель,- Этакие ли?! Почем ты знаешь, что этакие?

- Ну-у-у…- протянула Стэрна,- не совсем, конечно… мелковаты мы для этаких-то, верно ты говоришь…- она вздохнула, нехотя признавая за подругой право на сомнение,- но иных благородных видала я и не раз. Да и мало ли какая нужда людей по Тракту гонит?

- Боги с тобой, пусть так… Это бывает. Но чтоб принцы, родня королевская? И не дальняя даже! Да он подшутить над тобой вздумал, а ты вслед за ним надо мной смеешься!

- Нет! Нет! Послушай! Рэн по осени приезжал, как посланник короля. Ты ж видела его тогда, вспомни! Каков он был! Разодетый, не для трактира, для дворца разве… А уж почему один – того я не знаю. Может какие-то тайные дела у него. Да и Эрни обмолвился как-то, что он всегда был такой – одиночка, сам по себе… Эрни… да говорю ж тебе, расскажет он всё! Он поклялся мне Богами своими, что расскажет! И тебе, стало быть, тоже, раз уж ты с нами едешь! Просто сейчас он не может. Понимаешь? Он обещание дал! Но как только получит известие… так и расскажет. Я ему верю. Ты – как хочешь, не веришь – не верь! Воля твоя! Только, пожалуйста, умоляю, не говори никому! Всеми Богами тебя заклинаю! Поклянись мне, сейчас же поклянись, что никому не скажешь!

Эсхель молчала: «Посланник короля! Выходит, права я была, когда подумала, что он на самого, что ни на есть, селла похож! Вот оно как! Сам посланник… королевских кровей… Благородный… домой привез меня… говорил со мной… касался…- она вспомнила, как впервые протянула ему руку, как он помог ей сесть в седло, как дорогой она проболталась…- на одной лошадке мы ехали… и не мудрено, что Рузи этакая ревность взяла! Ах, Боги, да где ж это видано?!»- щеки ее отчего-то вспыхнули румянцем, будто было в этих воспоминаниях что-то постыдное.

Ах, в какой же водоворот событий угодила ее подруга, если хотя бы часть рассказанного Стэрной – правда?! Сама угодила и ее за собой теперь тянет!

«Да разве ж расскажешь кому такое?- подумала она в смятении,- На смех поднимут, а то тут же Служителя позовут, чтоб он молитвами бесов изгнал! Решат, что спятила, как с иными слабыми рассудком по весне случается! А после скрутят, да в Обитель к душевнобольным свезут!»

- Клянусь…- пробормотала она, запинаясь, бросив взгляд на ожидавшую ответа подружку,- посохом Всемилостивого!

- Да,- продолжала Стэрна, вытребовав, наконец, у Эсхель долгожданную клятву,- тебе-то, упрямице, трудно будет в это поверить. Да и мне, знаешь ли, тоже нелегко пришлось… думала шутить он вздумал, смеялась… Ан нет! Убедил он меня… Неспроста ж мне гадалка сказала: «Редко встретишь такие счастливые судьбы»! Вот. Видишь теперь, как славно всё обернулось? Всё сбылось! Как есть – сбылось!

- Но мое-то не сбылось.- привычно буркнула Эсхель…

- Ой, брось… опять ты за свое. Раз уж мое сбылось, стало быть, и твое скоро сбудется. Тебе просто подождать надо. Только и всего…

- Вот когда сбудется…

По правде сказать, Эсхель уже и сама не знала, хотела ли она, чтобы сбылось предсказанное ей Кеатринн, или нет? – уж больно противоречивыми и загадочными оказались гадалкины слова… И чем дольше Эсхель размышляла об этом, тем больше появлялось у нее сомнений. Вот только отыскать родную мать ей хотелось по-прежнему.

- Тогда и поверишь?- не дав ей договорить, рассмеялась Стэрна.

- Вот тогда, пожалуй, и поверю.- примирительно согласилась с подругой Эсхель.

- Ты, стало быть, не захочешь теперь ехать со мной?- вздохнув, спросила Стэрна и в голосе ее подруга расслышала зарождающуюся обиду и разочарование,- Раз веры нам у тебя нет…

- Куда, Стэрна?! В Йунн-Слайн? В маленькое его имение? Или, может, в Столицу, на Суд Королевский? Или в самую, что ни на есть, Маллию? Ты хоть знаешь, где это?! Как это далеко?! Ежели твой жених не солгал тебе, и ежели у него сил достанет пренебречь волей родни, то ты, верно, знатной дамой заделаешься… а мне, простолюдинке без роду-племени, что при вас, при всех, делать?!

«Ежели такое у них там, на севере, вообще возможно…» - продолжила Эсхель мысленно, чтобы не огорчать лишний раз подругу, готовую вот-вот дать волю обиде.

- Ну как же я без тебя? Ты ж как сестра мне… Ты подумай… поговори с Эрни… Вот увидишь, убедит он тебя… Поехали, а?- взмолилась Стэрна.

- Убедит…- усмехнулась Эсхель,- А коли всё, что он тебе наговорил – ложью окажется? Ах, Боги… тут и подумать страшно, куда это нас завести может…

- Потом вернешься, коли захочешь…- будто не слыша опасений подруги, продолжала Стэрна,- А может и вовсе… так тебе там понравится, что ты со мной останешься? Разве ж ты в тягость мне будешь, коли жить я стану в достатке? Поедем… на мир поглядим... а там может ты и жениха себе найдешь, раз уж тутошние тебе не по нраву…

«Жениха… вот еще! Да как бы не угодить нам туда, откуда вообще нельзя воротиться…»- подумала Эсхель, нахмурившись.

Ветер, будто в ответ на мрачные ее мысли, с новой силой снова погнал волны на берег, как видно решив, что нужно теперь, сию же минуту, разметать, громоздившийся под скалой, лед.

- Да и вообще… зря я что ли кеару твою всю зиму уговаривала? И ведь уговорила! а ты…

- Вот уж чего я и вправду не пойму, так это как вы кеару мою убедили? Избранник твой и ей тоже с три лодки небылиц рассказал?- хмуро покачала головой Эсхель,- Это… до чего ж ловко врать уметь нужно? Чтобы кеара Дил, да поверила…

- Дурочка! Она ж… тетя Дил – северянка по отцу! И, должно быть, про тамошних королей да правителей наслышана, ежели не знает всех их наперечет. Ты ступай, сперва поговори с ней,- воодушевилась было Стэрна, зацепившись за эту мысль, как за последнюю надежду – лишь бы уговорить строптивую подружку,- раз уж ты ни мне, ни Эрни не веришь! Раз уж мы для тебя вроде балаболов-зазывал ярмарочных!- добавила она и тут же насупилась, уже не пытаясь скрыть рвущееся наружу негодование,- Разве ж отпустила б она тебя с проходимцем? А? Сама посуди! И коли уж я в твоих глазах нынче слабоумной предстаю, то кеару-то твою дурочкой никак не назвать! Ее послушай!

- Это верно...- нехотя согласилась с подругой Эсхель, хотя поведанное Стэрной по-прежнему не вызывало у нее доверия.

- Вот видишь! Хоть это ты признаёшь! Тетя Дил – женщина разумная, пусть и не слишком дружелюбна она, пусть и возгордившейся штучкой столичной ее иные почитают… но навряд ли она согласилась бы отпустить тебя одним Богам ведомо с кем, будь у нее хоть капля сомнения. Ты ступай, ступай, поговори с ней. Что она тебе скажет?

Эсхель вздохнула. В благоразумии кеары она ни на миг не сомневалась, однако поверить подруге еще была не в силах: «Безумие какое-то… Тут у нас любой торговец, да коробейник, ежели замуж девицу позовет – уже удача… Купец или лавочник городской… или какой ремесленник – настоящее счастье! Не рыбак, не крестьянин – и то славно! А мелкий дворянчик из приграничья и вовсе небывалое счастье, подарок судьбы. Но племянник королевский… Боги! Где ж это видано?! Разве только в песнях да сказаниях…»- и новое воспоминание об осеннем путешествии в Селль вдруг прервало ход ее мыслей.

- Выходит… и я тогда, ну прямо как в песне, с принцем на белом коне воротилась домой из Селля,- проговорила она негромко и вдруг расхохоталась,- Не увез, так хоть привез! Есть, что вспомнить теперь! Жаль, только он не Черноглазый оказался!

- Эсхель… ну будет ржать-то… Того гляди кобылкой обернешься! (*поговорка, которой призывали к благоразумию «безумно смеющихся» - такой смех у верующих в Троицу считался греховным)- взглянув на нее с укором, проговорила Стэрна,- Да и по правде сказать… Рэн… вовсе не принц он, кажется… ну, ежли я всё поняла верно…

- Как так? Братец-то у него племянник короля, а он отчего ж нет?- перестав смеяться спросила Эсхель, удивленно приподняв бровь.

- Ну… да. Нет у него земель, а, стало быть, и титулов... Дядюшка вроде как лишил его их за что-то. Он в чине королевского посланника ходит… и только-то. Служит дяде родному, как всякий иной безземельный из благородных…

- Да неужто?- Эсхель усомнилась и в этом. Дело обрастало новыми, весьма странными подробностями, никак не укладывающимися в ее представления о лжи.

«А про братца-то зачем лгать ему? Хотел бы солгать, уж кем-нибудь попредставительней его сделал…»- подумала она.

- Ой, ну, по правде сказать, не знаю я.- призналась Стэрна,- Да, он сын принцессы, племянник короля, посланник его и всё такое… но что у них там за дела... Одним Богам ведомо. Свои какие-то, семейные.

- Ну вот,- снова рассмеялась Эсхель,- и тут не свезло мне! Видно, настоящие сказки вовсе не для таких, как я, писаны. А ведь я-то, не то, что ты… Я вовсе не прочь была в них поверить! Да видно, надо было смеяться над ними, как ты прежде любила. Вот только что-то ты нынче не смеешься, а мне смешно!

- Ладно, брось насмехаться-то…- примирительно сказала Стэрна,- пойдем домой. Там уж, верно, хватились нас, того гляди искать пустятся. Расскажешь потом, что тебе кеара твоя сказала?

- Пойдем.- вздохнула Эсхель,- Расскажу, куда ж я от тебя денусь? Ты ж сама прибежишь и с расспросами пристанешь… Ты уж прости меня, да мне всё равно что-то не верится… Пусть сперва докажет! Слишком уж это… на сказку… или на сон похоже. Для нашей-то сирой глуши. Сама посуди.

Вместо ответа Стэрна лишь покачала головой и обе подруги побежали по уводящей вниз с утеса каменистой тропе. За спиной Море, повинуясь ветру, продолжало дробить лед о каменистый берег …

***

Эсхель не взбежала – взлетела на крыльцо и широко распахнула дверь.

- Я дома, кеара Дил!- крикнула она с порога, не успела еще и дверь за нею захлопнуться.

Дилленна, заслышав шаги воспитанницы, вышла из кухонки в прохладу сеней ей навстречу.

- Где вы были?- спросила она,- Эрни Стэрну искал, вот только ушел. Сказал, что с ног сбился и нет вас нигде…

- На утесе! Она за мной туда прибежала… Стэрна мне сказала… сказала, что…- начала было Эсхель, но вдруг осеклась, взглянув в лицо Дил в полутьме, царившей в сенях.- Что с тобой?! Что случилось?! Кеара… Ты отчего плачешь?! Это он? Он тебя огорчил?

- Ничего, детка. Всё хорошо.- Дил поспешно вытерла слезы и обняла Эсхель.

- Но ты… ты же плачешь…- сбитая с толку, робко пробормотала девушка, тут же позабывшая о том удивительном и невероятном, что открыла ей подруга и чем еще минутой ранее она и сама желала поделиться с кеарой… Поделиться, чтобы вызнать, правда ли всё это?

- Нет, уже нет. И это не от горя, вовсе не от горя,- Дил улыбнулась, сделав над собой усилие,- поверь… Ты же хочешь поехать со Стэрной?

- Я… Я не знаю…- Эсхель растерялась оттого, что кеара сама неожиданно возвратила ее к сомнениям, за разрешением которых она и бежала нынче домой,- теперь уж не знаю. И да, и нет. Я поверить не могу… поверить в то, что всё это происходит с нами… Стэрна нынче рассказала мне… Ты же знаешь, что она мне рассказала? Неужто и ты тоже в эти ярмарочные байки поверила? Слишком уж всё это на сказку похоже!- разом выплеснула она на Вторую Мать свои сомнения.

- Это не байки, детка. И уж тем более не сказка, хотя в твоих глазах на нее всё это, должно быть, и вправду похоже…- слишком спокойно и серьезно для обсуждаемого вздора заметила Дил и вздохнула,- Пойдем-ка на кухню… там и побеседуем.

«Стало быть…- удивилась Эсхель,- и вправду она поверила?!»

У входа в кухню Дилленна зачерпнула кружкой воды из ведра и, сделав глоток, продолжала:

- Сядь, Эсхель… сядь и выслушай меня.

- Дай и мне воды…- попросила Эсхель, сердце которой, предчувствуя возможную тяжесть беседы, взволнованно припустило куда-то галопом. Дил протянула воспитаннице кружку.

- Эрни сказал Стэрне правду.- негромко продолжала она, будто речь шла о чем-то будничном.

- Откуда ты знаешь?! Тебе-то откуда это…- Эсхель, едва не поперхнувшись ледяной водой, с грохотом поставила кружку на стол и послушно уселась на лавку, исподлобья недоверчиво глядя на кеару.

«Уж не спятили ли вы все тут часом? Или, может, мне сон дурной снится? Уж не мне ли в пору к вам Служителя пригласить?»- сказал Дил этот взгляд.

- Оттуда же, откуда может знать это подруга его приемной матери.

- Кто? Подруга?- переспросила Эсхель,- Это… кто… Это ты что ли? Ты?! Это ты?! Бо-о-о-оги! Самой принцессы…- она прижала ледяные ладони к пылающим от бега и волнения щекам – она вновь не верила собственным ушам, однако и не поверить теперь было невозможно.

- Я… я была дружна с ними обеими. С принцессой Миэль и с Бере – будущей королевой Дейна. Мы сдружились задолго до того, как отправились на юг, да так всю жизнь и дружим… Прости, Эсхель, я не могла тебе сразу этого рассказать. Так же, как и Эрни не мог до поры открыться Стэрне. Прости меня за ложь, в которой пришлось жить и тебе, и мне… Прости за эти тайны мои…

- А как же дом наш… и родня, от которой ты его…- Эсхель не договорила и уставилась на кеару огромными удивленными глазами.

- А вот это, дружок, и есть сказка, которой я потчевала всех… чтобы лишних вопросов не задавали. Я знала Кваббу, дочь хозяев этого дома… но мы, как ты, верно, уже догадываешься, не родня вовсе…

- Но… почему же вы решили открыться нам… именно теперь?- только и спросила Эсхель,- Почему еще зимой ты мне ничего не сказала… а ведь я спрашивала тебя еще тогда – не знакомы ли вы? А вы, стало быть, знакомы были! И значит я Эрни могла видеть здесь прежде…

- Нет, не могла. Он приехал в Кади впервые. Да и я не узнала бы его, явись он сюда один, без брата. Ведь я и сама очень давно не видала его… со времен его детства, пожалуй.

- А они… явились сюда…- начала было Эсхель.

- Чтобы вызволить меня, не успевшую уехать вовремя… ведь я и вправду искала свою дочь, пропавшую во время смуты,- Дил тяжело вздохнула, снова утерла показавшиеся на глазах слезинки и по губам ее скользнула тень улыбки,- в то время, как подруги мои тайно искали меня, затерявшуюся на Побережье и всеми силами старавшуюся ничем себя не выдать…

- Но ты же… Ах, Боги! Ты же могла прежде мне рассказать! А нынче мне кажется, будто я с ума схожу… Отчего, отчего ты не рассказала мне? Ведь этак и тебе и мне легче стало бы… Почему ты молчала?!

- Потому, что так у вас со Стэрной будет меньше возможностей проболтаться. Нынче я всё расскажу тебе… Но завтра же вы уедете.

- Завтра?! Ну уж нет! Не-е-е-ет!- Эсхель спрятала лицо в ладони. Слезы вдруг подступили к глазам.

«Как же так? Что ж это? Неужто придется просто взять… вот так взять и бросить всё? И в неведомую даль отправиться? Вот так, вдруг? Не-е-ет…»

- Это не обсуждается.- сказала Дил с той строгостью, какую Эсхель редко видела с ее стороны,- Эрни и без того слишком долго оставался здесь, рискуя и свободой, и жизнью ради своей любви и помощи мне, но теперь, когда и ты, и Стэрна знаете слишком много, а снег сошел и удивительные слухи о том, что здешняя селянка собралась замуж за знатного всё дальше ползут, промедление это становится слишком опасным… Свадьба хороший повод... Вы уедете вместе. Я уеду следом, чуть позже, чтобы не вызывать подозрений. Может быть, с семьей Стэрны, а может быть и одна – это уж мы решим после вашего отъезда. И осенью, на свадьбе мы с тобой встретимся снова.

- А куда? Куда же мы должны уехать?- окончательно растерявшаяся, спросила Эсхель,- Ведь не в Слайн же… нет?

- В Селейн. В Маллию. Эрни должен будет испросить королевского дозволения, чтобы жениться. И только после этого свадьба состоится…

- На Север?! Во…- «вражьи земли…» хотела было добавить Эсхель, но вовремя прикусила язык,- Туда?! Боги! Так далеко?! Надолго?- она нахмурилась и схватилась за голову, будто решила проверить, уж не жар ли у нее, не в горячечном ли бреду слышит она всё это?

- Не знаю, моя хорошая. Стэрна, если выйдет замуж, едва ли возвратится сюда. А ты… как сама пожелаешь.

- А как же ты? Как же ты выберешься отсюда? Как выберетесь все вы… ежели семья Стэрны тоже на Север отправится?

- Я выберусь, об этом не беспокойся,- уверенно ответила Дил,- Все мы выберемся. Нам помогут друзья. Мне куда важнее сейчас, чтобы вы благополучно покинули Дейн. Не переживай. Я больше не останусь здесь без помощи, которой долго, очень долго ждала… Теперь, когда мои друзья знают, где я, тебе не о чем волноваться.

- Но… Ты же… тоже вернешься сюда потом? Ты ведь так и не отыскала свою семью?

- Я нашла свою семью.- ответила Дил задумчиво и, помолчав, добавила,- Ты – моя семья.

- Ты поэтому плакала?- тут же спросила Эсхель с некоторым сомнением,- Потому, что отпускаешь меня со Стэрной? Потому, что расстаемся мы?

- Да… - тихо сказала она и добавила про себя: «И поэтому тоже.»- а еще потому, что наконец дождалась этого счастья – возможности снова увидеть родные края…

- Но ты же еще не нашла свою дочь…

- Ох, Эсхель…- вздохнула Дил,- после свадьбы Стэрны я вернусь и продолжу поиски.- ответила она будто нехотя, так, словно каждое слово давалось ей с трудом,- И ты, если захочешь, возвратишься вместе со мной… когда настанет более удобное для возвращения время.

На минуту обе в задумчивости умолкли…

- Ежли завтра… уезжаем мы, мне, должно быть, нужно вещи свои собрать?- неуверенно, решив, наконец, нарушить молчание, пробормотала Эсхель. И тяжелый вздох сорвался с ее губ.

- Твои вещи собраны,- Дил снова стерла слезинку со щеки… «Давно уже собраны… ох, девочка моя, и куда же я тебя отпускаю? Куда вас обеих отпускаю я?»

- Не плачь, кеара… не плачь больше… Всё будет хорошо. Расскажи мне лучше, что обещала,- неловко попыталась утешить Эсхель Вторую Мать. Но Дил и сама чувствовала, что голос Дочери Веры дрожит и звучит вовсе не так уверенно, как той хотелось бы…

***

За окном, во внутреннем дворике истошно и хрипло заорал молодой петух с наполовину вырванным соседской собакой хвостом. Заскрипела калитка и отец принялся бранить работника за какой-то проступок. Растерянная, Стэрна обернулась.

- Вот же глупая птица! Орет, будто душит его кто…- пробормотала она было, но взгляд ее снова уперся в кулон из селейнского серебра, лежащий теперь у нее на ладони.

- Что это?- переспросила она жениха, будто прежде вовсе не расслышала его слов.

- Кулон… тот, что на тебе был в тот день.- спокойно, чтобы не тревожить ее пуще прежнего, ответил Эрни и подумал: «Не каждый день вот так рушится привычный мир… бедная моя девочка…»

- Погоди-ка…- неуверенно сказала она, словно он нынче вздумал говорить с ней не по-кадорски, а на своем родном, неведомом ей, северном наречии,- Ты же сказал, что вы искали девочку, принцессу…

- Верно. Мы искали Аме… Принцессу Амелитт, дочь подруги моей матери, а с нею и вторую материну подругу… И если бы только мы одни! Обе пропали пятнадцать лет назад. И кто их только не искал с тех пор!

- Но… у нас же говорят, будто регент принцессу в Высокой башне запер… А зимой и вовсе слухи поползли, что померла она… помнишь?

- Так говорят, верно. Но на самом деле он не успел вывезти ее в свою вотчину. Она была похищена. И следы ее затерялись где-то на Побережье.- задумчиво пояснил он.

- Так вот почему ее никто с тех пор и не видел!- догадалась Стэрна и подняла глаза, устремив на жениха чистый небесный взгляд, тот самый, что всякий раз заставлял его сердце биться чаще, а слова разлетаться стаей маленьких глупых птиц, лишая его, будто несмышленого юнца, дара речи.

- Всё так. С тех самых пор поиски ее вели и мы, и люди регента и одним Богам ведомо, кто еще.

- А это что?- снова спросила она, и ясность во взгляде ее снова сменилась растерянностью.

События разворачивались стремительно. Сперва жених, небогатый дворянин из Йунн-Слайна, оказался никем иным, как принцем Маллийским, потом она сама – приемной дочерью, найденной на дороге, одним Богам ведомо где, а тут еще и пропавшая принцесса… Причем же здесь принцесса?

- Кулон.- повторил Эрни,- Кулон Бере, матери ее.

- И он был на мне, когда меня нашли?

- Да, но…

- Б.М.К.- прочитала она, перебив его,- Это что значит?

- Береальда дор Муэйенн ар Кеаранте… так, должно быть.

- Это… что ж… королева что ль?- недоверчиво переспросила Стэрна, снова вскинув на него глаза,- Ох…

- Да, это ее кулон. Матушка говорила, что Береальде при помолвке будущий муж его подарил. А ты…- он не договорил, не успел сказать… Внезапная догадка ударила ее, будто молния.

- Ты что же, хочешь сказать, что я… я… ее дочь?!

Он хотел сказать иное, однако Стэрна снова смерила его столь пронзительным взглядом, что он на миг растерялся. В этом взгляде было изумление, недоверие, боль, радость, страх, любовь, всё одновременно… И этот миг замешательства дорого ему обошелся.

«Права,- пронеслось в голове, и перед внутренним взором его снова мелькнули строки из письма брата: “…что дочь Дил, куда ближе к матери, чем можно вообразить. Передай это ей, должно быть, это ее утешит…”- снова права оказалась, чертовка!»

- Солнце… постой, я сейчас…- он приготовился было всё объяснить ей, но Стэрна вдруг взвилась и стрелой вылетела за дверь.

- Ма-а-а-а-ать! Ма-а-а-ма-а-а!- завопила она и, выскочив из комнаты жениха, вихрем помчалась вниз по лестнице, отчаянно топоча деревянными башмаками,- Ма-а-а-а-ма-а-а-а!

- Солнце, постой!- только и успел крикнуть он ей вслед, однако Стэрна, потрясенная, захватившей теперь всё ее существо догадкой, его уже не услышала.

- Черт…- пробормотал Эрни,- Этого еще не хватало!- и, поднявшись, бросился на поиски невесты.

Стэрна нашла мать в чулане позади кухни, рыдающую и растрепанную.

- Что всё это… что это значит? Мама! Мамочка! Да мама же…- принялась она трясти мать за плечо, словно та никак не могла очнуться от тяжкого сна, однако Ханта, будто в забытьи, не в силах дать ответа любимому дитяти, продолжала рыдать,- Да что всё это значит, черт подери?! Уж мне-то ты можешь растолковать?

- Я ему, негоднику, всё… всё рассказала,- сквозь слезы, шмыгая носом, выдавила, наконец, из себя мать и вдруг, вскочив с лавки, заключила Стэрну в удушающе крепкие объятия,- Сокровище мое, сокровище-е-е-е, прости меня, я ему всё рассказала-а-а-а… прежде чем тебе… Очаровательный… угодник бабий… подольстился, значится ко мне, подлец эдакий, чтоб ему! Засранец этот твой…- и она снова залилась слезами,- всё, всё из меня вытянул….а-а-а-а-а-а-а-а… всё-о-о-о… Ах… До-о-о-очка-а-а-а-а!

- Мать, да я ж здесь, я ж не померла, что ж ты так-то…- Стэрна, трудом высвободив руку, принялась утирать матери слезы,- Да пусти… пусти, удушишь совсем! Расскажи и мне теперь… Чего такого ты ему рассказала? Чтоб эдак убиваться нынче…

- Рассказала…- безвольно повторила за ней Ханта, и, выпустив дочь из объятий, снова грузно осела на лавку, тут же сгорбившись, будто полупустой мешок с овсом,- Как сейчас помню… ехали мы… из Вары. Вот только выехали… до рассвета еще, в сумерках, и гляжу я, мертвые лежат… убитые все. Порубленные. Ой, Боги! Сколько их было… отродясь я разом столько мертвецов не видала, даже в Мор! Ведь снится мне это, до самой, до нынешней-то поры… нет-нет, да и приснится… Едем мы, стало быть… со страху Богов поминаем и радуемся про себя, что дети еще спят… И вдруг плач детский. Я подумала было, что Барти проснулся… да тут ты из кустов… выбежала. В крови вся, с головы до пят. Но целехонькая. Целехонькая! Лури повозку остановил, я соскочила… И ты ко мне, значит… и вцепилась, будто и вправду мать я тебе. Я, значит, спрашиваю: «Как тебя зовут, дитя?»- а ты давай реветь… только и разобрали, что «Стелена»… А уж потом в Храме Служитель рассказал, что имя такое есть. Древнее… Элестэрна… Стэрна… С не то с Севера, не то с Юга Дальнего пришло к нам, запамятовала я. Ох… До сих пор вижу… век не забы-ы-ы-ыть… Вцепилась в меня и ревешь. А в руке, значит, подвесочка эта…

- Ты знаешь, что это?

- Как же не знать-то? Серебро. Этот твой сказал... Ох, и умеет же он… В самую душу влез!- всхлипнула мать,- И как только догадался?

- А ты знаешь, что кулон этот – самой королевы?! Знаешь?

- Да откуда ж?- Ханта выкатила глаза, от удивления на миг даже позабыв про слезы,- Ох, ты ж… Ах, Боги!- шумно выдохнула она и снова принялась всхлипывать.

- Так я, что же, дочь ее?- спросила Стэрна, скорее себя, чем мать.

- А мне почем знать?! Ты мала была, сама рассказать не умела. Может и так… Ах, Боги! А может и не так! Да только я всегда, всегда знала, что не из простых ты. Слишком уж хороша ты для нашего брата… Хороша… от врожденного, видать, благородства! Ох… Оттого и учила я тебя читать да писать! Чтоб потом за Благородного по милости Богов тебя выдать. А тут и он как раз, мерзавец, льстец подвернулся! И вот нынче пришел он и говорит: нет ли говорит, матушка, в дочери твоей чего особенного? Я так и растерялась. Грешным делом подумала, может он изъян какой ищет, чтоб, значит… не сдержать обещанного и одному восвояси воротиться? Чего ж, говорю, особенного, ты в ней отыскать хочешь? Нешто мало тебе того, что имеется? Всем она хороша, говорю! А он давай выспрашивать… Ажно про дни крови спросил. И зачем только? А дней крови-то у тебя до сих пор и нет... Ты что ль сама ему рассказала?

Стэрна, не понимая зачем мать с женихом обсуждала столь постыдное, вспыхнула, брезгливо поморщилась и отчаянно помотала головой.

- Мать… ой, мать! Зачем?! Да кто ж с мужчинами-то говорит о таком?! Это и с подружкой не со всякой обсудишь! Стыдно! Мы вон только с Эсхель как-то раз… да и то…- она не договорила, чтобы случайно не выболтать матери и тайны подружки.

- Я ведь… оттого тебя и просила никому не говорить о том, чтоб за изъян не приняли, да судачить не начали! А то как замуж-то идти с изъяном? Я выкручиваться давай, а он и говорит: «Ясно, мол, матушка..»- глаза сощурил и хи-и-итро так улыбнулся.- Ханта утерла нос тыльной стороной ладони,- А после давай расспрашивать, родная ль ты мне? А я и подумала: как не рассказать ему теперь? А вдруг ты из благородных? Да и украшеньице это – вещица дорогая. Будь ты простушкой, откуда б ему у тебя взяться? И решилась я… Вам всё равно уезжать. Прежде-то я хотела после свадьбы рассказать… а тут дай, думаю, теперь расскажу ему правду! Раз уж он сам смекнул, что не родная ты мне… Самое время… И еще подумала я… что это, глядишь, на судьбу твою повлияет… Не болтаются же драгоценности на неблагородных-то. Пусть уж он лучше думает, что благородная ты. Ежели он благословения к матушке просить поедет или еще куда к родне своей… чтоб знал, значит, что равная ты ему! Он выслушал… внима-а-а-ательно так… Посмотрел на меня глазами своими честными и вдруг говорит: «Я так и думал!»- по коленям себя хлоп! И улыбнулся опять. Да ра-а-а-достно так! Будто только и ждал, что я ему именно это и скажу. А потом как кинется на меня! Обнял! Поцеловал в лоб и говорит: «Ты, матушка Ханта, великое дело сделала! Сироту спасла. За это Боги милостивы к тебе будут, ты даже не знаешь, до чего милостивы!» А я и говорю ему: «Нешто знаешь ты, чья она дочь?» А он: «Всему свое время, матушка… всему свое время!» И убежал, радостный, вроде как тебя искать… Ох, дочка! Может зря я это? А? Зря рассказала-то? Так бы ты только моя была… А вдруг и впрямь знает он, чьих ты будешь? И отымут тебя у меня?! Ах, Боги! Как пить дать, отымут! Но чья б ты ни была, ты моя, моя-а-а-а-а, всё равно моя-а-а-а-а!!!- снова залилась слезами Ханта.

- Твоя, твоя.- поспешила успокоить ее дочь,- И никого не надо мне, кроме тебя! Разве ж с тобой хоть одна мать сравнится? Да пусть даже самая разблагородная! Да хоть королева сама! Никогда не отрекусь я от вас с отцом… Да и не дамся никому, чтоб отняли… А что рассказала ты… да и хорошо… наверное… Вот только мне не верится… не могу… Ты только не томи, расскажи мне еще раз, подробно, как оно всё было-то?

Стэрне казалось, будто ей снится какой-то дурной сон…

***

Эсхель, снова пригубила из кружки, и прохлада воды, хлынув в глубь горла, холодком прошлась за грудиной, будто стремилась теперь остудить, успокоить ее нетерпеливое сердце.

- Выходит, вы всё ж были прежде знакомы…- не без некоторого торжества повторила она, глядя на восприемницу,- Ведь оба они… Бессмертные, поди?

Взгляд ее, отражавший удовольствие от сознания собственной правоты, будто говорил теперь Дил: «Вот видишь! Ты скрывала это, а я-то, я-то и прежде догадывалась!»

- Ну разумеется.- улыбнулась Дилленна,- А как иначе? Когда оба на моих глазах выросли… И они Бессмертные, верно.

- А ты?!- осененная внезапной догадкой спросила Эсхель,- Ты, выходит… тоже? Это… это сколько ж тебе лет?!- и недоверчиво прищурилась.

- Много, Эсхель. Куда больше, чем мне и самой хотелось бы.- вздохнула Дил и грустно улыбнулась.

- Значит и ты… Ты тоже из Бессмертных?- будто желая удостовериться, что не ослышалась, снова спросила Эсхель, и в глазах ее вспыхнули искорки восторга,- Бо-о-ги!

Бессмертные… Недосягаемые… Хранители памяти… Правители и знать, что в ближнем родстве с ними… И вот они – внезапно оказались так близко! Что можно рукой коснуться… Нет, она решительно не готова была вот так запросто в это поверить! Слишком это было чудесно… Как если бы Черноглазый Принц внезапно остановил могучего коня у ее калитки и попросил воды напиться…

- Не совсем. В моих жилах течет смешанная кровь. И кровь Бессмертных, и кровь смертных… Пока старость меня минует, но что будет дальше, предсказать сложно.

- Но жить-то ты будешь дольше? Ведь ты по сию пору молода!- восхищенная, прошептала Эсхель и тут же запнулась,- А матушка твоя, Яра, как же? Она тоже из них была?

- Моя матушка…- покачав головой, отвечала Дил,- звалась иначе… Керэлинн ее имя. Она сошла в Невидимый, когда мне было тринадцать. В ту пору мы с отцом еще на севере жили. Мор унес ее.

- Но кто же тогда… нашел меня?- растерянно спросила Эсхель.

- Я. Я нашла тебя. И я же взяла на воспитание, потеряв во время мятежа свою семью. Кроме рассказа о матушке,- Дил горько усмехнулась,- о Яре-вдове, родственнице Кваббы… всё прочее правда. Если бы я осталась здесь надолго… если бы все эти годы, с тех пор как взяла тебя к себе, я прожила здесь, во мне бы заподозрили ведьму или Бессмертную. Да к тому же я на северянку похожа. И только Богам ведомо, что со мной могли тогда сделать. Могли бросить в подвал без суда, убить могли, казнить даже… А я не могла допустить этого. Я искала дочь. Вот мне и пришлось, возвратившись сюда, выдать себя саму за дочь той самой Яры, чьим именем я назвалась, когда пришла сюда впервые.

- А дом наш… куда делись его хозяева? Ведь твоя матушка…- Эсхель запнулась, растерянно улыбнулась и добавила,- ну… ты, то есть… откуда ты знала, что не вернутся они? А что, ежели б они воротились, и сказали, что ты чужая им? Ведь не могла ты… Как же так вышло, что тут тебя приняли? За свою-то? За родню их?

- Я уже говорила тебе, что знала Кваббу. И не просто так я пришла сюда… что в первый, что во второй раз. Я знала, что здесь никто не живет… и впредь едва ли поселится. Разве что кто-то чужой дом займет. Но теперь, когда ты знаешь всё… я так скажу тебе. Не окажись здесь сыновей моей Сестрички Миэль, что узнали меня и пообещали мне помощь, а один и вовсе влюбился в твою подругу, нам с тобой вскоре снова пришлось бы пуститься в путь – ведь я даже за эти пять лет, кажется, состарилась недостаточно, чтобы не быть заподозренной в колдовстве или Бессмертии… так что даже Касья коситься на меня стала… А значит нам снова пришлось бы, сменив имена, искать себе другое пристанище.

- Значит…- вдруг осознала Эсхель,- мы потому и переезжали всё время с места на место?

- Всё так, детка. Теперь тебе многое откроется в ином свете…- снова вздохнула Дил,- А мне, как ты верно подметила, станет легче. Ведь мне больше не придется рассказывать тебе небылиц… а я так устала от этой лжи! Но я всё же попрошу тебя ни с кем, кроме тех, кто посвящен в наши тайны, никогда не говорить об этом.

- Боги! Кеара…- Эсхель вскочила, бросилась к восприемнице и обняла ее.

- Ты прости меня, прости, что всё вот так, внезапно… Что не случилось мне рассказать тебе обо всем обстоятельно… но рано или поздно, поверь, я открыла бы тебе эти тайны… не отыщи нас сыновья Миэль, мне пришлось бы вскоре сделать это… но уж как вышло, так вышло…- сбивчиво прошептала Дил, снова одну за другой смахивая, слезы.

Выпустив кеару из объятий, Эсхель снова плюхнулась на лавку и еще несколько минут обе сидели молча – обдумывая и вспоминая, волнуясь, печалясь и радуясь, обрушившимся на них столь внезапно, переменам. Наконец, Эсхель, задумчиво водившая пальчиком по годовым кольцам дерева, послужившего для изготовления столешницы, нарушила молчание.

- Расскажи,- попросила она,- Кеара… расскажи, пожалуйста… Каковы они? Бессмертные… Расскажи мне!

- Таковы же, каковы и прочие.- устремив задумчивый взгляд на Дочь Веры, пожала плечами Дил,- Есть среди них и добрые, и дурные, и честные, и обманщики…

- Стэрна сказала мне… со слов Эрни, будто их отличие только в том, что в гробу они выглядят помоложе…

Не сдержавшись, Дил, наконец, рассмеялась. И Эсхель, довольная тем, что ей удалось рассмешить кеару, вся обратилась в слух.

- Пожалуй, так и есть. Ведь большая часть бед этого мира не обходит их стороной. Разве что старости они не ведают. Или они просто не успевают дожить до нее? Мы этого не знаем. Мудрецы по сию пору спорят – что есть Бессмертие? Дар ли это? Или, быть может, проклятие? И никто не знает ответа… Не смотри на меня так,- она грустно улыбнулась,- я тоже не знаю: что лучше? Состариться рядом с любимым или смотреть, как он стареет и угасает у тебя на глазах, а ты год за годом по-прежнему молода…

Эсхель с сочувствием взглянула на восприемницу.

- У тебя в жизни так было, да?- спросила она,- Тебе доводилось… переживать… смертных?

- Нет. Но доводилось терять любимых до срока… прежде времени.

- Кеара, миленькая…- взмолилась вдруг Эсхель,- ну скажи мне, что всё это сон, а? Пожалуйста! Скажи, что сон… Что шутка дурная… Что завтра я проснусь и всё будет по-прежнему, как у всех?

- Нет, детка. Это не сон. Привыкай… Мир меняется. И порой внезапно. Рушится… выживает. Оживает…- покачала головой Дил, как вдруг громкий настойчивый стук в калитку заставил обеих переглянуться.

- Я пойду взгляну, кто там,- сказала Дил, поднимаясь. Эсхель, задумчивая и растерянная осталась сидеть на кухне, ковыряя ногтем шероховатый край грубо сколоченного стола, отчего-то после надолго задержавшийся в ее памяти.

Мгновение спустя на крыльце послышался топот деревянных башмаков, хлопнула дверь и в кухню влетела запыхавшаяся, растрепанная Стэрна. Дорожный плащ она придерживала рукой, не удосужившись даже завязать его как следовало. Из-под съехавшего на бок чепца, светлым золотом струились на плечи локоны, выбившиеся из распустившейся косы.

- Что с тобой?!- спросила Эсхель, встревожившись: весь вид подруги, говорил ей теперь о том, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Вот только что же еще могло произойти после того, как обеим разом открылось столько тайн? И не перестарались ли нынче Боги, вместив столь большое число событий в один, с утра ничего необычного не предвещавший, весенний день?

- Что-то случилось?! Уж не пожар ли?- дала Эсхель волю самому страшному из всех возможных предположений.

«Этого только не хватало…- успела она подумать,- И без того от новостей голова кругом, а у нее еще что-то… что даже не до приличий ей нынче… и «бесстыдницей» прослыть она не боится…»

- Да! Нет! Нет никакого пожара! Нужно поговорить! Мне с тобой… да поскорей! Вот только наедине… чтоб никто… Придумай что-нибудь… Ты знаешь какое-нибудь надежное место?

- Ну так пойдем ко мне.

- Нет. Тетя Дилленна дома…

- Может в кладовую тогда? В летнюю кухню?- предложила Эсхель.

- А никто туда не зайдет?

- Да Боги с тобой! Что, у нас проходной двор что ли? Кому тут ходить? Что случилось-то?!- спросила Эсхель теперь и вовсе напуганная эдакой таинственностью.

- Завтра уезжаем…- выпалила Стэрна.

- Я знаю.- ответила Эсхель, недоумевая.

- Ты вот нынче всё смеялась…- продолжала Стэрна,- «Сказка… сказка…» А я сейчас тебе ТАКУЮ сказку расскажу… Куда сказочней прежней! Ах, Боги мои! Вот только где б нам потолковать-то?- Стэрна оглянулась, на ее лице застыла смесь торжества, досады, растерянности и страха одновременно.

- Говорю же, пойдем ко мне. Кеара подслушивать не станет… не из таких она, не из любопытных.

- Черт! А, ладно… Пойдем. Да… ты права, должно быть… уж за ней-то и прежде этого не водилось… И доверять ей можно… Ах, и что это нашло на меня? Боги, Боги! Ну пойдем же к тебе… скорее!- простонала Стэрна и обе подруги бросились в комнату Эсхель.

Едва Эсхель успела прикрыть дверь, как Стэрна перешла на шепот. Однако, она не в силах была совладать с охватившим ее волнением и оттого это был очень громкий шепот. Столь громкий, что Эсхель невольно пришло на ум, что мысль Стэрны об укромном месте и в самом деле не была лишена смысла.

- Послушай,- зашептала Стэрна так быстро, что Эсхель едва успевала разбирать слова,- тут такое открылось… такое… вообрази… нет… ох, не могу я… не знаю даже, как тебе и сказать-то… в общем… слухи-то, слухи, что с зимы ходят… верны они! Пусть и отчасти… и никакой принцессы в Высокой башне нет!

Эсхель в полном недоумении уставилась на подругу и плюхнулась на свежий тюфяк, что третьего дня они с кеарой уложили на ее кровать. И снова тоской в ее сердце отозвалось сознание скорого отъезда: «И тюфяк этот новый с собой не возьмешь…»

- А принцесса-то наша причем тут?- спросила она, совершенно сбитая с толку,- Я уж было подумала, что это у тебя стряслось что-то...

- Стряслось! Такое стряслось! Слушай! Ты дослушай сперва, умоляю…- взмолилась Стэрна и тут же продолжала, усевшись рядом с подругой,- Ее туда собирались отправить. Но не успели. Похитили ее.

- Кто? Кого?- хлопая глазами наивно спросила Эсхель.

- Принцессу! Да какая разница кто? Не знаю я… разве ж важно это нынче? Дослушай же, говорю! Словом, похитили ее. А после что-то произошло.

- С кем? С ней? Или с теми, кто похитил?

- Да, видать с теми, с кем она была. Их всех убили. А принцессу нашли потом… мои родители… И принцесса, кажется… это… это я и есть. Вот! Гляди! «Б.М.К.» - это кулон королевы. Ее самой, представляешь?! Она в руках держала его… на шее носила! А нынче вот, у меня он! Он при мне был, когда меня нашли…- она помотала перед глазами ошарашенной подруги цепочкой с серебристым кулоном.

- Тебя?! Нашли?!- переспросила Эсхель, перестав понимать что-либо,- С чего ты взяла? Ты что же… навроде меня… найденыш?- прошептала она.

- Выходит, что так… Не родная я своим… вот так-то! Как и ты, приемная. Мать мне нынче всё рассказала… сидит в чулане, ревмя ревет теперь…

Эсхель от удивления открыла было рот, но так и не нашла подходящих слов ни для ответа, ни для нового вопроса…

«Час от часу не легче… Еще вчера мы были простыми девчонками с Побережья и тут вдруг… племянник королевский… так еще и Стэрна приемная дочь… да к тому же принцесса… Ах, Боги! Уж не ваши ли это шутки?»

- Ты… шутишь? Может и я тоже нынче к вечеру царицей какой-нибудь заделаюсь?- наконец, недоверчиво выдавила она из себя.

- Помилуй! До шуток ли мне теперь… Безумный какой-то день!- выдохнула Стэрна, стащила с головы чепец, расплела растрепавшуюся косу и ее прекрасные волосы золотом рассыпались по плечам,- Послушай, вот как оно всё открылось. Пока я на утесе тебя искала, Эрни зачем-то понадобилось разговорить мою мать… Он засомневался отчего-то… Вздумалось ему вдруг, что я не простолюдинка. Уж не знаю отчего ему это в голову взбрело! И мать… она созналась, представляешь?! Созналась, что не их я дочь! Рыдает сидит, аж боязно мне за нее. Она-то и отдала Эрни этот кулон… и одежду, в которой я в тот самый день была, когда нашли они меня у дороги. Да ведь и это еще не всё! Оказывается, Эрни и Рэн знали, что никакой принцессы в Высокой Башне нет. Давно знали! Потому как сами искали ее…

- Откуда знали-то?- ошарашенная, спросила Эсхель, еще не успев толком осознать сказанного подругой.

- Ой, не знаю… видать, слушала его невнимательно… после спрошу… Как-то, видать, прознали они о том. Да и как мне тут внимательной быть прикажешь? Когда этакое вокруг творится?! Я, едва на крыльцо взошла, как он меня к себе поманил – потолковать, мол, нужно. Ну и рассказал… А я, как смекнула к чему дело идет, тут же подскочила и к матери бросилась, узнавать, правда ли… А от нее – к тебе! Мне б дослушать сперва его рассказ, да у меня в голове перевернулось все видать! Не всякий день этакое о себе узнаёшь! Эдак, не будь у меня тебя да матери… к кому б я подалась? Так, может, и первому встречному поведала бы тайну-то! Как такое в себе удержишь? Ой, да ведь Эрни меня ищет теперь, верно!- опомнилась вдруг Стэрна, стоило только помянуть в беседе жениха,- Ох… бежать мне надо… бежать скорей обратно!- она вскочила было и снова натянула на голову чепец.

- Погоди...- поднявшись следом, удержала подругу Эсхель,- ты расскажи сперва всё, что хотела, а уж после беги. Ничего я не понимаю из того, что ты говоришь…

- А, ладно! Подождет он меня немножко… Слушай. Они знали, что принцессу похитили и искали ее все эти годы по Побережью и всем королевским землям. По просьбе королевы... Матери ее… И тут выяснилось, что я… Представляешь?!- повернувшись к Эсхель, Стэрна взяла подругу за плечи и с силой тряхнула,- Ты смекаешь, что это значит?!

- Постой… постой… моя кеара Дил… она же… подруга… Она дружна была с принцессой Миэль, теткой Эрни… приемной матерью его... и с самой королевой даже…- потрясенная, прошептала Эсхель.

- Подруга?!- настал черед Стэрны изумляться услышанному,- Да уж не та ли она подруга? О которой упоминал он…- пробормотала Стэрна себе под нос, не обратив внимания на растерянный взгляд подружки.

- Да. Они были очень дружны когда-то в юности…- нерешительно продолжала Эсхель,- она мне только что рассказала. И тут же ты явилась. Она, принцесса Береальда и принцесса Миэлинн… Они вместе приехали сюда с севера… и потому кеара знает Эрни и Рэна с самого детства их. Оба на глазах у нее росли. Нужно ее расспросить. Ежели она узнает кулон, стало быть… всё так и есть!- огромные глаза Эсхель превратились в две круглые плошки,- Кеара-то моя… она ж… она тоже из их числа… верней, смешанных кровей, но не стареет пока. Вот.

- Так вот почему она ему сразу поверила… она не просто поверила… она знала!- заключила Стэрна,- Потому-то она и согласилась отпустить тебя! Не с чужим же отпускает – со знакомцем давним! И песни свои на Новую Надежду они вдвоем пели, ты же помнишь?!

- Помню… Давай-ка я схожу к ней и спрошу у нее?- предложила Эсхель,- Или… ежли хочешь, сюда ее позову?

- Иди… или нет, погоди, не ходи… нет, лучше давай… сюда ее зови…- Стэна плюхнулась обратно, на кровать подружки.

- И как же мне теперь величать тебя?- Эсхель обернулась в дверях и вдруг рассмеялась,- Ваше Высочество?- события мчались столь бурным потоком, что осмысливать их уже не было ни сил, ни времени.

- Да ну тебя! Давай, иди уже, зови…- нетерпеливо потребовала Стэрна и улыбнулась, разжав кулак и снова бросив взгляд на лежащий в ее руке кулон.

К удивлению своему, Эсхель не обнаружила кеары Дил, ни в комнате, ни на кухне, ни на крыльце. За калиткой, однако, слышались приглушенные голоса. Эсхель быстро сбежав с крыльца, бросилась к калитке.

- Держись, Дил… Всеми Богами заклинаю тебя… Да, оставим пока всё, как есть. Так, пожалуй, будет даже лучше… Прости… нарочно мне б такое и в голову не пришло, а тут само как-то сложилось… Эсхель уедет с нами, а потом…- говоривший умолк, очевидно заслышав шаги. Эсхель узнала голос Эрни, однако не поняла ни слова, кроме уже знакомого ей «да», имени Второй Матери, да собственного имени оттого, что говорили они, как ей показалось, не то селейнском, не то на слайне, не то переходя с одного языка на другой?

- Кеара!- позвала она восприемницу, чтобы никто даже ненароком подумать не мог, будто ей вздумалось подслушивать.

Калитка скрипнула, отворившись. Дил и Эрни вошли во двор.

- Стэрна с тобой поговорить хочет…- сообщила Эсхель восприемнице, заметив, что, успокоившаяся было, ее кеара, сейчас была бледна, расстроена и взволнована. Завидев воспитанницу Дил скрестила на груди руки, однако от Эсхель не укрылось, что руки у кеары дрожали, а в глазах снова стояли слезы.

- Так вот она где, моя беглянка! Так я и думал.- сказал, опередивший Дил и Эсхель, Эрни, поднимаясь по ступенькам крыльца. Однако, не успел он войти в дом, как Стэрна, не утерпевшая и выскочившая из комнаты, бросилась к нему на шею…

- Обними меня…- всхлипнула она,- что ж это творится-то? Это ж безумие! Не пора ль и мне Служителя позвать, чтоб бесов погнал? Сон дурацкий! Ну хоть ты скажи мне! Я ж не сошла с ума? Не сошла же? Ах, Боги! До чего ж хорошо, что ты пришел…- пробормотала она и расплакалась,- Тетя Дилленна, вы мне нужны… очень.

- Пойдемте в дом,- тихо сказала Дил.

***

Эсхель проснулась, едва сизый рассвет отогнал ночь на запад. Быстро одевшись, она вышла из комнаты и только теперь в приотворенную дверь кухни увидела, что Дилленна спит, уронив голову на руки, прямо за кухонным столом.

«Не спала всю ночь?»- догадалась Эсхель и тут же с сочувствием подумала о том, что эту ночь – ночь перед предстоящей разлукой – ее кеара, должно быть, провела в хлопотах и тяжких раздумьях.

Тихо, чтобы не разбудить восприемницу, Эсхель выскользнула из дома во влажный утренний сумрак: «Уж час-то другой у меня есть,- подумала она,- ведь не сию же минуту мы уедем…»

Утро выдалось серым, дождливым и удивительно теплым. Туманная морось, оставшаяся от прошедшего ночью дождя, по-прежнему висела в воздухе и казалось, будто весь Видимый мир погрузился на дно морское и дышит нынче, как дышат рыбы – водой…

Погрузился? Или же это Море его поглотило?

«До чего ж мокро! Будто Море само явилось сюда со мной попрощаться,- вздохнула Эсхель,- Когда еще свидимся?»

Теперь, когда час отъезда приближался с каждой, утекшей в Невидимый, минутой, уезжать решительно не хотелось…

Ветер в саду лениво трепал мокрые ветви стареньких яблонь с едва проклюнувшимися бархатистыми листочками и готовыми распуститься бутонами. С потемневших от влаги, испятнанных лишайником, ветвей, при каждом движении, медленно, сонно, срывались одна-две тяжелые прозрачные капли. Эсхель смотрела на них и чувствовала себя точно такой же… сонной, оторвавшейся от ветви, каплей, летящей вниз.

«Куда я лечу? О, Боги!»- она тронула ветку и капли посыпались градом – и на нее, и мимо… Забрызганная водой, она по прежнему не желала поверить, что всё это – и низкий домик под соломенной крышей, и этот старый сад с яблонями и грушами, столпившимися вокруг их с кеарой жилища… всё, всё ей придется нынче оставить, ради долгого пути в неизвестность, на север… такой далекий, манящий и пугающий одновременно.

Как ни старалась ее кеара взвалить на себя все заботы, чтобы дать воспитаннице выспаться перед долгой дорогой, усилия эти оказались тщетны. Усталость и изумление – вот и всё, что осталось Эсхель от неожиданно быстро утекшего в Невидимый вчерашнего безумного, заполошного дня. Да и как было выспаться после этакого? События, в миг перевернувшие весь привычный, неспешный ход их простой деревенской жизни – от лета до зимы, от зимы до лета, от праздника до праздника, от горя до радости и обратно – по-прежнему казались ей удивительным странным сном, который так хочется, проснувшись, смахнуть рукой, да не тут-то было… Вот и капли, что щедро осыпали Эсхель, сорвавшись с дрогнувшей под рукой яблоневой ветви, кажется, тоже не смогли пробудить ее от этого сна, вызволить из мнимого плена Невидимого…

Она осторожно приоткрыла калитку и, выскользнув наружу, не спеша, привычной дорогой пробрела к Морю.

«До Зуба не пойду, далеко, хватятся… да и людно там, ежели еще не все наши вышли в Море… А так хотя б до берега дойти… попрощаться…»- думала она, пробираясь, по хлябям весенних дорог. Людей отчего-то ей нынче видеть вовсе не хотелось.

К ее радости, песчаный берег огромного озера в этот час уже обезлюдел. Последние лодки припозднившихся рыбаков едва угадывались вдали. Эсхель уселась на перевернутую полусгнившую деревянную лодку, утопила башмаки во взрытом ногами, исчерченном днищами лодок мокром песке и горько вздохнула.

«А что, ежели навсегда?»- подумала она вдруг и ей стало страшно от этой мысли.

Море нынче было темное, сизые, под низким сумрачным небом, воды его, казалось, тревожились вместе с ней.

Приглушенный мокрым песком звук шагов, столь неожиданный и ненужный в этот ранний час, заставил ее вздрогнуть и обернуться.

- Эве.- сказал Рузи, усаживаясь рядом с ней.

Эсхель только вздохнула.

- Эве.- ответила она тихо, мысленно негодуя на тот ветер, что ненароком принес его нынче, нарушив уединение, которого искала она для прощания с Морем.

- А я гляжу – к берегу бежит… Ты иль не ты? – думаю,- начал он и по своему обыкновению, подвинулся ближе,- Ну и следом пошел. А это и вправду ты… Что на тебя нашло? Отчего на заре поднялась? Ты же соня! Избаловала тебя тетя Дилленна… Всегда спишь долго…

- Так… ничего.- отстранившись, ответила она, глядя на темную, словно налитую свинцом, воду.

- Так уж и ничего?- усомнился он,- Ты что же, сюда в этакую рань пришла… просто так?

Она молчала.

- Эсхель, я завтра в Вельес уезжаю.- сообщил он, очевидно, желая впечатлить ее, однако в этот грустный час, час прощания с домом, а возможно и со всей своей прежней жизнью, ей вовсе не было дела до его поездок.

Они редко виделись после Новой Надежды, но Эсхель знала, ему уже исполнилось восемнадцать, он – взрослый, и теперь часто ездит с отцом по торговым делам на Юг. Завидный жених… где он только не побывал на пути от Кади до Яры… И вот, кажется, только недавно вернулся, а снова едет куда-то… на юго-запад – в Вельес! Та еще даль… Но Север-то еще дальше…

- Тебе привезти что-нибудь?- спросил он, как уже спрашивал ее прежде.

«Опять он за свое...»- вместо ответа Эсхель лишь грустно покачала головой.

- Эсхель, послушай,- продолжал он, взяв ее за руку,- Я люблю тебя, я хочу, чтоб ты за меня вышла… я всё для тебя сделаю, что хочешь проси… Хочешь спи до полудня… а хочешь… книги свои читай. Разорюсь, но куплю тебе… ничего мне для тебя не жаль! Через два месяца я вернусь, и мы поженимся. Идет? Пойдешь ты за меня?

Она почувствовала, как он положил что-то тяжелое на ее ладонь. Эсхель вздрогнула, будто только теперь по-настоящему проснулась. На ладони ее лежало массивное золотое кольцо. Здесь, на Побережье, таких не носили. Должно быть, сам Рузи или его отец привез его прежде откуда-то с Юга.

- Что это?- спросила она, недоуменно взглянув на друга детства. Он с не меньшим удивлением посмотрел на нее.

- Прости, я не слушала тебя.- честно призналась она.

- Подарок мой…- растерянный, пояснил он.

- Спасибо, но…- она покачала головой,- нет. Мне этого не нужно…- она вернула ему кольцо и только тогда он заметил, что в ее глазах стоят слезы.- Прости,- прошептала она и поспешно поднявшись побежала прочь – от Моря, от него, от всей своей прежней жизни…

Когда запыхавшаяся, она ввалилась в калитку, Вторая Мать, встревоженная, уже ждала ее на крыльце.

- Боги! Где ты была?!

- Кеара,- кинулась к ней Эсхель, дав волю слезам,- что же мне делать? Я не хочу… вовсе не хочу никуда уезжать… У меня такое чувство, будто я не вернусь сюда больше…

- Ну же… не плачь, не плачь… Иногда нам приходится делать не то, что нам хочется… иногда это наш долг.- утешая воспитанницу, прошептала Дил, неожиданно напомнив Эсхель слова гадалки: «Всю жизнь будешь делать не то, что хочется…».

Боги, до чего же грустным оказалось это ее пророчество…

- Нынче вам и в самом деле лучше уехать.- снова донесся до нее тихий голос восприемницы.

- Им!- в отчаянии прорыдала Эсхель,- Им лучше! Не мне!

- И тебе тоже. И даже мне… Знаешь, сколько лет я ждала этой возможности?- Дил вздохнула.

- Но ты-то нынче с нами не едешь!

- Верно… но лишь оттого, чтобы не навлечь на вас беду лишними пересудами… сама посуди: что скажут люди? Стэрна с женихом едет, родители ее следом отправятся, как только трактир продадут… а я… кто я такая, чтобы мне дочь их сопровождать? Да и с домом мне управиться нужно…

Эсхель не нашла, что возразить, ей оставалось лишь молча всхлипывать, положив голову на плечо Дил.

- Ну же, успокойся, довольно… Пойдем в дом. Времени совсем не осталось...- наконец сказала Дил, увлекая воспитанницу в теплый сумрак, такого родного теперь, дома, который той вот-вот предстояло покинуть.

***

Около полудня Стэрна, Ханта с мужем и сыновьями, Дилленна и Эсхель погрузились в новую большую повозку, запряженную двумя, приобретенными Эрни по случаю отъезда, мулами, и тронулись в сторону Кеси. Сперва решено было навестить тетушку Кеэссу, к которой Стэрна была очень привязана, и уж после, оттуда, распрощавшись с родными, отправиться в долгое путешествие на Север. Эрни ехал верхом. Еще две лошадки, привязанные позади повозки, покорно брели следом.

Для жителей Кади Эрни по-прежнему оставался уроженцем Южного Слайна из селения Тэри. Тэри… Кто на Побережье мог знать, что где-то на севере не одно, а, по меньшей мере, два местечка носили это название? Что свое селение Тэри есть как в Южном, так и в Северном Слайне? И небогатый дворянский род, происходивший из этих мест, при разделе Слайнского королевства, как и иные, куда более знатные семейства, тоже был разделен на две ветви, одна из которых присягнула на верность правителям Севера, а другая осталась верна властителям Юга… Но никто здесь, в Восточном Кадоре, не знал и уж тем более – не задумывался об этом: так далеко отсюда лежали эти края... Селяне куда более дивились другому, доселе не случавшемуся у них на глазах. Уже одно только то, что некий дворянчик увозит дочку трактирщицы, чтобы жениться на ней, было для них сродни ожившей сказке, в счастливом исходе которой все до единого сомневались.

Эсхель, уезжавшая вместе с подругой, невыспавшаяся и грустная, по-прежнему терзаемая сомнениями по поводу столь внезапного отъезда, молча следила за последними приготовлениями, но сама невольно старалась не участвовать в сборах, словно всем своим видом желала теперь показать близким: «Я не хочу никуда ехать... Но я еду. Потому, что всё, что я делаю, я делаю ради вас.»

Как уже было ведомо всякому жителю Кади, уезжала она для того, чтобы скрасить подруге одиночество в чужом краю, где говорят на никому неведомом северном наречии, а кадорского и вовсе никто не знает. Да и помощница Стэрне тоже не помешает… Однако, вынужденная согласиться с кеарой в необходимости отъезда, Эсхель на самом деле толком не понимала зачем едет и так ли уж, в действительности, нужна будет подруге ее помощь на чужой земле?

Дил и семья Стэрны собирались отправиться в Южный Слайн ближе к Дням Жатвы, как только все приготовления к свадьбе будут окончены. Это было то, что Ханта с гордостью рассказывала всякому, кто проявлял любопытство к судьбе ее дочери. И с особенным удовольствием и торжеством – тем из любопытствующих, кто ждал, да так и не дождался вожделенного расставания Стэрны с женихом, или же отчаянно Стэрне завидовал!

Перед самым отъездом Эрни, дабы избежать лишних пересудов, пустил в ход всё свое обаяние, чтобы убедить Ханту в том, что предполагаемое королевское происхождение Стэрны, едва ли может быть правдой – одним Богам ведомо в чье платье был наряжен найденный на дороге ребенок! Да и мало ли на свете похожих кулонов и богатых женщин с теми же инициалами? В конце концов, живет же принцесса в Высокой Башне… И даже мать ее, королева Береальда – ни разу не попыталась оспорить этого утверждения регента – а значит и говорить тут не о чем. Будь у бывшей королевы хоть доля сомнения в том, что в округе Коллахар, где среди пологих холмов, окруженное виноградниками, раскинулось имение Высокая Башня, нынче живет не ее дочь, а никому неизвестная самозванка, разве б она, призвав в свидетели короля Селейна и королеву Эша, не возвратилась в страну и не попыталась, если и не вернуть власть, то по меньшей мере сместить узурпатора?

Ханта и в самом деле как будто воспряла духом после долгого разговора с будущим зятем. Ведь будь дочь ее настоящей принцессой, разве ее тут же не отняли бы у простолюдинки, чтобы больше не подпустить приемную мать к любимому чаду даже на расстояние полета стрелы? Золота, верно, дали б, да, и серебра не пожалели, пожалуй… И катись на все четыре стороны… А эдак у нее оставалась надежда на то, что Стэрна по-прежнему останется любимой ее дочуркой… Ну разве что замуж выйдет… Но кто ж из дочерей замуж не выходил? И кто из матерей дочек замуж не отдавал? А всё же замуж выйти, не трон занять! А уж будучи замужем – Ханта нынче была в том твердо уверена – от матери отрекаться Стэрна не станет…

Вопреки рассуждениям матери, Стэрна, напротив, кажется, окончательно уверилась в собственной правоте. И несмотря на то, что пока ей приходилось помалкивать о предполагаемом высоком родстве, она царственно восседала в убогой сельской повозке, будто привыкая к новому своему званию. По мысли ее, всё складывалось как нельзя лучше. Впереди ее ждала невероятная, счастливая, предсказанная гадалкой, судьба и даже то, что прежде тревожило ее, теперь отступило, схлынув, словно волна. Мир вокруг сиял, переливаясь всеми цветами радуги. Еще вчера она была деревенской девчонкой из никому неизвестного захолустья, а нынче собиралась выйти за королевского племянника, одного из самых завидных женихов Эннетхара, за того, кого, как она считала, сама себе «намечтала» после знакомства с его равнодушным братом…

Стэрна вспомнила, как впервые увидела Рэна в их гостинице. О, эта встреча и в самом деле ошеломила ее, пусть даже теперь она и самой себе не желала в этом признаться. И она непременно влюбилась бы, оправдывая материнские опасения, когда б не то самое, каменное, непробиваемое, его равнодушие. Именно в ту пору она и призналась Эсхель, что обязательно намечтает себе похожего, но открытого, живого, веселого… Мальчишки, что умели ее рассмешить, всегда были ее слабостью. Таков был и Тови из Кеси – ее первая любовь и первое разочарование. Первый и, как она думала до встречи с братцем жениха, единственный, кто отчего-то не ответил ей взаимностью… Именно тогда, потерпев неудачу в первой любви, она и решила для себя, что не станет больше напрасно вздыхать о тех, кто сам, добровольно, не идет сдаваться в ее прекрасные ручки.

Нынче же Стэрне казалось, будто она сумела одержать победу над самой судьбой. Ей не только удалось вырваться из скучной, унылой, Богами забытой глуши, она не только готовилась выйти замуж за любимого но, прежде всего, она сумела вдруг, в одночасье, из простушки с Побережья превратиться в принцессу, в равную ему, а значит, он больше не сможет бросить ее, натешившись, как до него обходились с простолюдинками многие благородные и Бессмертные. Теперь она тоже Бессмертная! А значит и жить будет долго. Долго и счастливо. Иначе и быть не может!

Эсхель, напротив, покидавшая Кади с тяжелым сердцем в этот миг думала лишь о том, что безжалостный водоворот событий, стремительно вращавшийся вокруг дорогих ей людей, подхватил и тянет за собою ее саму в темную, пугающую воронку неизвестности. В отличии от подруги она, как была, так и осталась простой девчонкой с Побережья, по никому неведомой прихоти Богов внезапно оказавшейся в окружении «небожителей», к которым в обычной жизни ей не дано было бы даже приблизиться...

Туманная атмосфера тайн и недомолвок, в которой она выросла, наконец, начала рассеиваться и это не могло не принести ей некоторого облегчения. Однако, на смену облегчению тут же заступили иные причины для беспокойства.

«Кто я? Зачем я здесь? Отчего я еду куда-то, ежели ехать никуда не хочу?»- и по-прежнему, занесенным над ее головой кинжалом, сверкал главный вопрос: кровная ее родня, родители… Кто они? Где они? Как их найти? И в каком таком обозе, шедшем из Столицы в Вару, нашла ее, одинокую и голодную, вовсе не кеарина матушка, а сама кеара?

«Ваш путь друг к другу будет куда более извилист и долог, чем вы обе хотели бы…»- сказала ей прорицательница Кеатринн. И глядя на причитания Ханты, прощающейся со Стэрной за околицей Кеси, Эсхель не могла не думать и о своей родной матери… как не могла не поймать себя и на поднимающемся со дна души греховном чувстве зависти, что заставляет и «Богов отвращать от людей лики свои», как учат Служители Всемилостивого: вот ведь, у Стэрны родители были всегда… пусть даже теперь они оказались приемными и это последнее несколько уравняло ее, Эсхель, со Стэрной… Но они были! И Стэрна считала… да и по сей день считает их родными…

Ах, если бы и кеара Дил тоже растила ее, как родную дочь! Ах, если б и ей, Эсхель, до поры не знать, что она приемная!

«Может тогда и мне было бы куда спокойнее в этом своем незнании?»

И пусть отношения с кеарой у нее всегда были теплыми, однако несмотря на тайны и паутину вынужденной лжи, окружавшую их, Дил всегда была честна с ней в этом вопросе и никогда не скрывала от воспитанницы, что Эсхель всего лишь ее Дочь Веры. А дочь… родную дочь свою она искала и, верно, будет искать всю жизнь.

Стоило только Эсхель подумать об этом, как она тут же начинала чувствовать себя отверженной – родителями, потерявшими, а может и вовсе бросившими ее в том самом обозе, кеарой, продолжающей поиски родного ребенка, умершей Петтой, и вот теперь, наконец, Стэрной, с которой их окончательно, если еще и не разделила, то вскоре непременно разделит пропасть происхождения. И сколько бы Стэрна, способная во всем отыскать хорошее, со свойственным ей светлым взглядом на мир, ни убеждала ее в обратном, Эсхель не сомневалась – рано или поздно подруга покинет ее – по причине ли замужества или оттого, что поднимется на высоту своего предполагаемого положения в обществе – не важно! Важно лишь то, что в итоге она, Эсхель, снова останется совершенно одна.

Да, должно быть, ей следовало бы отказаться… Остаться в Кади, отпустив кеару на родину, раз уж той так этого хотелось… И может быть и вправду когда-нибудь выйти замуж за Рузи, как знать? «Он такой верный»- однажды сказала ей Стэрна. Разве ж это плохо? Верный. И верующий… И вон он теперь какой… возмужавший, взрослый, объездивший полстраны… А она… даже доброго слова ему не сказала в последние два года с тех пор, как он начал докучать ей своей любовью…

«Может быть, я не права,- думала она, пока Дил обнимала ее на прощание и вытирала слезы – то свои, то ее,- может быть надо вернуться? Боги с ними, пусть они едут… А я? Я-то им там зачем?»

- Кеара Дил,- прошептала она восприемнице,- а может… вернуться? Может… мне…

- Нет, Эсхель, нет. Ты должна ехать. Я тоже не хочу расставаться, но…- она как будто что-то еще хотела добавить, но не решилась,- Нет. Мы с тобой увидимся осенью. Там, на моей родине, если на то будет воля Богов.

- Если на то будет воля Богов…- тихим печальным эхом повторила за ней Эсхель.

- Вот еще что… Чуть не забыла!- покопавшись в сумке, Дил достала и протянула воспитаннице маленький холщевый мешочек.

- Что это?- спросила Эсхель.

- Твой «клад»,- улыбнулась Дилленна, стараясь подбодрить воспитанницу,- я привела его в должный вид… насколько было возможно. Одного-то камня слева все равно нет. Пусть твоя находка будет тебе оберегом и хранит тебя в пути. А в будущем, как знать? Может быть, ты и на свадьбу наденешь его?- добавила она, так и не уточнив, на чью именно – свадьбу воспитанницы или ее счастливой подруги?

- Разве ж он хоть чего-то стоит?- с сомнением, спросила Эсхель,- Как ты думаешь?- воспоминание о находке, казалось, на мгновение, отвлекло ее от грустных мыслей.

- Это – селейнское серебро… (*селейнское или белое серебро, серебро, палладий, платина и их сплавы – ценятся выше золота.)

- Правда?- Эсхель изумленно приподняла бровь,- Неужто и мне хоть раз, хоть в чем-то да свезло…- она даже улыбнулась, кажется, впервые за весь этот долгий тяжелый день,- А что ж камни?

- Я не столь сильна в познаниях и о самоцветах судить не возьмусь… Пусть кто-нибудь более сведущий взглянет,- перед дорогой она не отважилась открыть Эсхель всей правды: «Так девочке будет спокойнее. Чтобы к слезам Лелисы иных слез не добавилось…»- И вот еще что… там, внизу, под ожерельем твоим, в полотенце, лежит еще одна вещица. Отдашь ее Рэну, при встрече… это его...

- Откуда ты знаешь, что я его увижу?- удивилась Эсхель, смутившись и в памяти ее снова ожило путешествие по ночному лесу и то, как ловко он провел ее, заставив выдать знания, что старалась она держать в тайне.

«А может…- вдруг догадалась она,- Он просто знал, чья я дочь? Или в тот миг смекнул? Ведь он и прежде бывал в Кади. И кеару видеть мог.»

- Увидишь. Вы встретитесь после того, как минуете Стельн.

- Стельн? Где Развилка? Там еще старая дорога уходит в горы?

- Верно. Тракт уходит на север, а дорога поворачивает на восток, к горам. Там и увидитесь. Ну… теперь уж давай без слез… Чтобы и в дороге слез не было. (*южное поверье)- Дил обняла воспитанницу на прощание.

- Тетя Дилленна,- Стэрна, распрощавшись со своей многочисленной родней, наконец подошла к ним,- Обнимемся…

- Обнимемся…- Дил заключила было Стэрну в объятия, но вдруг отстранилась на миг и, удержав ее за плечи, смерила девушку взглядом, любуясь ею, словно только теперь разглядела до чего ж хороша стала эта соседская девчонка, выросшая у нее на глазах!- Ах, Боги! Какая же ты красавица!- она улыбнулась,- Сияешь от счастья… Будь счастлива, моя хорошая! Хорошей дороги!- и снова обняла Стэрну, куда крепче, чем в первый раз.

- До встречи, сударыня… Дил. Всё будет хорошо, обещаю тебе.- с озорным, сдержанным смешком, сказал Эрни прежде, чем, в свою очередь, по северному обычаю, дерзкому и греховному по здешним понятиям и потому несколько смутившему южан, обняться с Дилленной на прощание.

- До встречи. Рэну передай мой привет. Скажи, что я еще сыграю с ним в Хоо по осени.- шепнула та ему на ухо и тут же громче добавила то, что приято было здесь, на юге, говорить в подобные минуты,- Хорошей дороги! Боги да хранят вас…

- Хорошо, передам.- Эрни едва заметно подмигнул ей,- Пусть Боги хранят и тебя, Дил. И наши, и ваши.- добавил он шепотом и вскочил в седло. Стэрна последовала за ним.

- Мне что-то боязно, кеара… Сама знаешь, наездница из меня неважнецкая.- посетовала Эсхель, будто извиняясь.

- Не бойся. Мы и без того тебе самую спокойную лошадку выбрали. Научишься еще. У тебя всё впереди. Будь осторожна в дороге и береги себя…- напутствовала ее Вторая Мать, помогая ей сесть в седло и в то же время раздумывая, каким обычаем Южного Слайна объяснить стэрниной родне свои прощальные объятия с их будущим зятем,- И не грусти, сама не заметишь, как время пролетит и мы снова будем вместе. Хорошей дороги, Эсхель! Боги да не оставят тебя! До встречи!

- До встречи!- хором ответили ей все трое и пришпорили лошадей – двое торопливо и радостно, третья – нехотя и обреченно.

Дилленна провожала их взглядом, покуда все трое не скрылись за поворотом дороги, убегающей к Прибрежному тракту.

- Боги да благословят вас, дети…- подняв руку в прощальном, благословляющем жесте, прошептала она, с трудом сдерживая, подступившие теперь к глазам и комом вставшие в горле, слезы,- И наши,- добавила она и вовсе уж неразборчивым шепотом,- и ваши… и Севера и Юга.

Едва троица путешественников скрылась из виду, Ханта бросилась к Дил и, ни о чем не спросив соседку, заключила ту в свои могучие объятия, вслед за нею, дав волю слезам. Ей тоже не верилось, что это, наконец, случилось… и она, в самом деле, отпустила от себя единственное, горячо любимое свое дитя...

V.

V.

Звонко цокая копытами по пыльному извилистому Прибрежному тракту, то повторявшему очертания береговой линии, то на калхор-другой отступавшему от нее к востоку, лошадки неспешно уносили Эсхель и Стэрну всё дальше и дальше от дома.

Оставив позади крохотный родной мирок рыбацкого захолустья, обе окунулись, как им теперь казалось, в большой мир, пусть даже пока это был всего лишь хорошо знакомый им мир Восточного Побережья.

Сменяя друг друга, незаметно растаяли за спиной очертания окружавших Кади прибрежных селений, затем настал черед и дороги на Селль, а далее – бесконечной вереницей потянулись земли, городки и поселки, где девушки прежде никогда не бывали.

Эсхель, с раннего детства колесившая с восприемницей по королевским землям, неровным кольцом охватывающим берега Моря, нынче отчего-то с трудом могла выловить из памяти некоторые названия, однако подлинной уверенности в том, что прежде ей и в самом деле доводилось останавливаться, а то и жить в этих селениях, у нее не было. И пусть проплывающие мимо холмы и равнины, поля и луга, леса и рощи нередко казались ей смутно знакомыми, отчетливо припомнить что-либо о краях, через которые пролегала дорога на север, она не могла.

К ее удивлению, детские воспоминания, почти позабытые за семь лет спокойной, оседлой жизни в Кади, не приносили в дороге никакой пользы. Она не без некоторой грусти ловила себя на мысли, что все прибрежные селения будто братья-близнецы похожи одно на другое, и что они точно так же сольются воедино и в ее воспоминаниях о юности, как слились прежде, в ранних, детских… и виной тому однообразное, мерное течение сельской жизни и строгая подчиненность быта смене времен года.

«На Побережье всё одно – куда ни приедешь, везде будут те же сети, лодки и запах рыбы летом и тоска да тревога зимой.»- думала Эсхель.

Две недели пути до Стельна, вопреки ожиданиям, были полны спокойствия и даже беспечности. Погода благоприятствовала путешествию. Ранняя и скорая весна, опередив путников, далеко продвинулась на север, окончательно захватив Кадорское побережье: ночи становились теплее, дни солнечнее, южный ветер дышал ароматами цветов, мешавшихся с солоноватой влагой Моря. Сады в прибрежных деревеньках, где Эсхель, Стэрна и Эрни искали себе ночлега, утопали в пьянящих, бело-розовых облаках цветения, успокаивая усталых путников звонкими трелями возвратившихся с Дальнего Юга птиц.

Эти безоблачные весенние дни несколько притупили тревожные предчувствия, что докучали Эсхель со времени расставания с кеарой. Ее тоска о покинутом доме, сомнения в необходимости отъезда и неуверенность в будущем развеялись, будто темное колдовство с первым лучом рассвета, уступив, наконец, место природному любопытству, заставлявшему Эсхель ежеминутно оглядываться по сторонам, уже не в попытках вспомнить былое, но из желания увидеть новое, еще незнакомое…

Стельн встретил их толчеей у Главных ворот и непривычной, хотя и знакомой девушкам по поездкам в Селль, городской суетой.

- Большой город,- заметила Стэрна, жуя только что купленный знаменитый местный крендель с кунжутом,- Поболе Селля будет. Никогда в таких больших городах я не бывала. А крендели тут и вправду отменные!

Эсхель только кивнула в ответ.

- Не повезло,- сказал Эрни, чуть нахмурившись,- в ярмарочные дни в гостиницах мест не сыщешь. Придется искать обходные пути.- вздохнул он, никак не пояснив девушкам, как именно собирается разрешить внезапно свалившуюся на них беду с ночлегом.

Закупившись кренделями впрок, они устремились из центра города, на его восточную окраину. Широкие улицы и богатые, цветущие кварталы, сменились узенькими кривыми неопрятными улочками, змеящимися меж разношерстных постоянно надстраиваемых и перестраиваемых утлых домиков бедноты.

«Одни мы б давно уже заблудились,- подумала Эсхель, петляя вслед за Эрни и Стэрной стельнскими переулками,- но похоже, что Эрни знает эти места не хуже местных… Откуда?»

- Простите, девочки, но нынче нам, как видно, придется заночевать здесь. И это, уж поверьте, не самый ужасный квартал Стельна.- объявил Эрни, остановившись перед невысокой, узкой дубовой дверью, и прежде, чем постучать, добавил,- Утром мы покинем город через Восточные ворота, так что ночевка у Бэра и Катты нынче нам только на руку.

Дверь открыла светловолосая женщина лет сорока, спокойная и опрятная. В ее внешности, насколько успела разглядеть Эсхель в предвечернем полумраке, затопившем переулок, тоже смутно угадывалось что-то северное, как если бы теперь Эрни привел девушек к своим землякам…

«На кеару Дил чем-то похожа.»- мелькнула мысль, тут же внушившая ей расположение к хозяйке жилища, которой предстояло нынче приютить путников.

Эрни что-то шепнул удивленной незнакомке не то по-селейнски, не то на слайне, после чего та и в самом деле пригласила Эсхель и Стэрну войти.

- Я пойду привяжу лошадей и вернусь,- сказал Эрни девушкам,- располагайтесь пока…- Накорми их, Катта, тем, что Богами послано,- попросил он, обращаясь к хозяйке уже на кадорском.

- Конюшня с той стороны, ваша милость, ежели вы не забыли,- махнув рукой куда-то в глубину проулка, отвечала ему Катта.

Ступеньки вели вниз, в полуподвал, где в просторной комнате за большим деревянным столом рассаживались, собираясь ужинать, восемь ребятишек разного возраста – от двух до пятнадцати лет, и еще один – младенец – спал, плавно покачиваясь, в колыбели, подвешенной к потолочной балке.

- Не побрезгуйте отужинать с нами,- сказала Катта на кадорском, с легкими северными отголосками, что сквозили в ее речи.

- Спасибо за приглашение,- приветливо ответила Стэрна,- мы будем рады поужинать с вами… по правде сказать, мы страсть, как проголодались…

- А это – вам,- протягивая Катте суму с кренделями, улыбнулась Эсхель, справедливо рассудив: «Тут и без нас голодных ртов предостаточно…»

Эрни вернулся спустя полчаса и, к удивлению Катты и девушек, принес откуда-то огромную торбу, набитую колбасами, мясом, крупой и кореньями – репой, морковью и свеклой.

- Приготовишь что-нибудь на обед, Катта? Люблю твою стряпню… давно, правда, я не едал ее, но, как видишь, до сих пор вспоминаю,- улыбнувшись, сказал он хозяйке, как старой знакомой, усаживаясь за стол, будто ему не раз уже доводилось гостить тут прежде.

- Благодарствую, ваша милость,- отвечала хозяйка дома с улыбкой и легким поклоном.

- Муж Катты в юности служил под началом отца Дил,- коротко пояснил Эрни удивленным девушкам,- Так что здесь мы в гостях у друзей.

«Стало быть… и я могла здесь в детстве гостить…- подумала было Эсхель, пытаясь вытянуть из памяти хоть что-то знакомое, однако память осталась глуха к этим ее попыткам,- Но уж ежели не я, то кеара, должно быть, прежде тут бывала…»

Стряпня Катты и вправду заслуживала всяческих похвал. За трапезой Эрни расспрашивал хозяйку дома про мужа, ухавшего в Вару, и с любопытством слушал пересказы местных новостей и толков.

Тревожные слухи о смерти дейнской наследницы просочились и в Стельн. Стэрна, слушая рассказ Катты, чуть улыбалась, скромно потупив взор. Но, едва, дрогнув ресницами, глаза Стэрны встретились со взглядом подруги, Эсхель заметила в них искорки торжества.

«Ходят слухи, будто принцесса умерла… А вот она, я! Живехонькая!» - сказал Эсхель этот торжествующий взгляд.

«А ведь я ее, принцессу, в детстве вызволить из заточения мечтала,- вспомнила она вдруг и не сумела сдержать улыбки,- а она вон какова оказалась! И в вызволении в ту пору вовсе не нуждалась… А нынче разве что от скуки мне спасать ее придется…»

- Эти россказни мы еще на Новую Надежду слыхали в Селле,- тихо заметила Стэрна в ответ на тревожный пересказ хозяйки,- Но это просто… болтовня. Вот увидите!

Отужинав, утомленные дорогой, девушки отправились отдыхать в маленькую скромную комнатку старших дочерей Катты. Стэрна долго ворочалась в постели – ей всегда плохо спалось на новом месте. Эсхель, напротив, по своему обыкновению, провалилась в сон почти сразу, едва успев на лету поймать мысль, которую, должно быть, следовало запомнить: «Восточные ворота… отчего? Выходит, мы весь город пересекли… Нужно завтра спросить у Эрни… зачем нам они, ведь мы на север путь держим?»

***

Утром, после сытного завтрака, покинув гостеприимный дом Катты и вновь накупив в дорогу кренделей, путники покинули город через Восточные ворота. За городской стеной почти до самой границы между мирами чернели недавно засеянные поля, кое-где уже пронизанные тоненькими иглами первых всходов, зеленели озимые и луга, меж которыми, в стороне от высокого берега реки, однако будто нарочно повторяя изгибы ее серебристой ленты, серой змейкой вилась дорога, где пылили на восток, на пастбища, небольшие стада бело-рыжих коров и черных овец. Вдали, обозначив границу Видимого, узкой неровной полосой синели горы, едва различимыми отсюда остроконечными заснеженными пиками подпирая бледно-голубое небо.

- Потому, что мы едем в горы.- ответил Эрни на вопрос Эсхель,- Иной возможности покинуть страну для нас нет. Что ты скажешь на границе? «Пустите меня в Селейн?» - усмехнулся он,- Можно было б, конечно, и попытаться…- он вздохнул,- да только кто ж нас пропустит?

И Эсхель, успокоенная было прежней безмятежной неспешностью, оставленной позади части пути, вновь встревожилась.

«И речи не было про горы…»- удивленная, подумала она. Стэрну же, беззаботную, легкую на подъем и уверенную в себе, нынче влекла всякая новизна.

- Никогда не была в горах,- весело прощебетала она,- вот заодно и на горы поглядим!- она пришпорила коня и бодрой рысцой поскакала по дороге, спускавшейся в поля со Стельнского холма. Эрни поспешил за ней.

«Этого только не хватало!»- перепугалась Эсхель, которая и без того не слишком уверенно держалась в седле, опасаясь скорости так, что всякий раз сжимала в руках поводья до боли и немоты в пальцах. Ей казалось, что она нынче непременно вылетит из седла в дорожную пыль, свернет себе шею и на этом ее путешествие окончится. Однако, отступать было некуда, и она позволила лошадке делать свое дело, легонько пришпорив ее… Медлительная и задумчивая, как и обещала ей при отъезде кеара, лошадка сперва будто нехотя, лениво ускорила шаг, а после, догадавшись, что наездница более не сдерживает ее, припустила легкой рысью вниз с холма вслед за лошадьми Эрни и Стэрны.

***

Горы, к удивлению, Эсхель, лежали куда дальше, чем ей виделось с высоты холма, опоясанного стенами славного города Стельна. Задержанные в пути непогодой, стремительно пронесшийся над Морем и прилегающими к нему землями, лишь на шестой день пути, оставив позади Кадор, путники покинули королевские земли и пересекли границу округа Нэанрун (* Нэанрун, Нэанруна, Ньянруна – южное название местности, происходящее от старинного замка Наннорн), чтобы вечером того же дня остановиться на ночлег в Тэллье – небольшой уютной деревушке, затерявшейся среди бескрайних полей и пастбищ. Горы здесь, казалось, были уже совсем близко, поднимаясь на востоке сплошной стеной, закрывающей половину неба и прячущей от посторонних глаз по утрам рассвет. Это была точно такая деревушка, каких много встречалось и на хорошо знакомом девушкам Побережье, с одним, пожалуй, заметным отличием – здесь пахло скотом и сеном, а рыбой и тиной не пахло вовсе.

«Хоть в чем-то разнятся они,- усмехнулась про себя Эсхель,- а так-то… всё то же.»

Те же скромные, с маленькими окошками, домики – глинобитные или из белого песчаника – крытые тростником, соломой и, изредка, деревянной или красной глиняной черепицей, те же невысокие заборы, за которыми на ветвях плодовых деревьев подрагивали при порывах ветра молодая листва и цветы, роняющие, словно снежинки, белые и нежно розовые лепестки.

- Завтра дотемна мы уже должны быть в предгорьях,- сообщил девушкам Эрни за ужином. А послезавтра в Наннорне.

- Наннорн? Это город?- со свойственным ей любопытством спросила Стэрна, с трудом выговорив незнакомое северное слово.

- Нет. Это замок. И название округа… приграничного, отделяющего Дейн от Ничейных земель. Нэанрун или Ньянруна – так вы его зовете.

- А-а-а,- протянула Стэрна, смутно припомнившая далекое название, слышанное прежде от кого-то из постояльцев.

«Ах, да…- опомнилась вдруг Эсхель,- кеара Дил что-то мне рассказывала о нем… только вот что же?»

- Он же… заброшен, кажется?- неуверенная, спросила она у Эрни.

- Можно и так сказать,- будто нехотя ответил тот,- Заброшен-то он, заброшен, да не для всех…- добавил он уж и вовсе загадочно,- Там мы разделимся. Вернее, сперва встретимся с моим братом, а уж после нам придется разделиться.

- Зачем?!- удивленные, не на шутку встревожившись, воскликнули девушки одновременно. Слова Эрни стали для них полной неожиданностью.

- Потому, что так будет безопаснее. Поедем разными дорогами. И встретимся у границы или за ней… по обстоятельствам.

«Однако,- настороженно вглядываясь в лицо жениха подружки, подумала Эсхель,- говорит-то он нехотя! Неужто снова что-то скрывает? Что-то не так… Ах, Боги! Как видно, нас вовсе не увеселительная поездка ждет…»

- Кто? Куда? Да ты никак шутишь?- растерянная, потребовала ответа Стэрна, всё еще надеясь, что жених смеху ради решил напугать ее.

- Эсхель поедет с моим братом. Ты поедешь со мной.- ответил ей суженый – твердо, будто отдал приказ, оспаривать который никто нынче был не в праве – и добавил, обращаясь уже к обеим,- Не переживайте, мы расстанемся ненадолго. Это просто предосторожность, не более.- он улыбнулся самой лучезарной своей улыбкой, но Эсхель на сей раз, в отличие от Стэрны, отчего-то ему не поверила.

Ею вновь овладело, исчезнувшее было, беспокойство: «Мало нам пути через горы! Теперь еще и расстаемся! Как же так?!»

Мысль о том, что дальше она поедет с едва знакомым… с чужим, по сути, человеком – и не родичем даже! – смущала ее.

«Какой-то другой дорогой поедем… и опять недомолвки эти…» - ей вдруг стало неуютно и от невнятного пояснения Эрни, и от собственных беспокойных мыслей.

«Да,- вспомнила она,- мне ж нужно отдать ему… господину Рэну, сверток… как кеарой велено… Стало быть, она… тоже знала, что мы разделимся? Или она лишь о будущей встрече осведомлена была?»

Перед глазами Эсхель снова встала лунная осенняя ночь… Ночь их встречи в лесу и пронзительный, не отпускающий взгляд Рэна, так смутивший ее тогда… Дурацкий чепец и растрепавшиеся волосы… Странная беседа об известных ей языках по дороге домой. Нет, кажется, она и в самом деле больше не боялась его. Но до чего же ловко он сумел тогда изгнать страх из ее беспокойной души! В тот миг, когда она протянула ему руку… Да… пожалуй в ту самую минуту, когда она подумала, что ей «не вырваться!», страх и исчез. Она вздохнула.

«Ах, Боги! Пусть он взрослый и чужой мужчина… и родич королевский… но конце концов, разве не они с братом спасли нас тогда? И разве он не сын подруги кеары Дил?- попыталась она одолеть, всякий раз находившую на нее при мысли о нем, стыдливость,- Да и не принц он, как сказала Стэрна… Что ж… Будь что будет!- решила она,- Деваться-то мне все равно некуда.»- однако, недомолвки Эрни, как и прежде, не давали ей покоя, оттого, должно быть, и следующая ночь выдалась тревожной.

На сей раз вовсе не Стэрна, а Эсхель отчего-то долго ворочалась с боку на бок, блуждая среди переполнивших ее голову тревожных мыслей, и, будучи не в силах уснуть, задремала лишь под утро. Но и этот короткий утренний сон не принес облегчения. Ей снилось что-то темное… свет вдалеке, страх…

На рассвете Стэрна едва растолкала ее.

- Эсхель, вставай. Пора.

Эсхель, с трудом разлепив веки, облегченно вздохнула: никакой пугающей темноты вокруг… И лишь подруга стояла теперь возле ее постели да птицы отчаянно щебетали за крошечным оконцем деревенского дома, куда хозяева пустили их на постой. Она поднялась, зевая. Впрочем, как вскоре выяснилось, вскочили спозаранок они напрасно. За завтраком Эрни сообщил девушкам, что им придется задержаться в Тэллье на день-другой.

- Погода испортилась.- объяснил он,- Куда лучше переждать дождь здесь, чем встретить непогоду в горах.

Дождь, начавшийся утром, и в самом деле задержал их в Тэллье еще на два долгих и откровенно скучных дня. Делать было решительно нечего, за окном лило, как из ведра, и они убивали время играя в «Угадай что». Шум дождя навевал грусть, и Эсхель, в то время как Эрни смешно пытался изобразить загаданное, что девушки должны были разгадать по его движениям и гримасам, не раз успела подумать, что это, верно, родной край не отпускает их, не желает, чтобы они уезжали…

Однако, дождь перестал, неожиданно быстро отплакав положенное. А может быть он, ненароком заглянув в оконце, и сам прыснул со смеху, вслед за подругами, и оттого решил, что ему здесь не место?

Вернувшееся в Нэанрун на второй день весеннее солнце высушило песчаные дороги, позволив, наконец, путникам уже наутро третьего дня оставить позади деревеньку, а к вечеру остановиться на ночлег среди зеленых, будто ковром устланных весенними цветами, лугов предгорий. Горы, вздымаясь над туманной дымкой, на закате плотно окутавшей подножия, казалось, парили над землей. Их далекие, убеленные снегами вершины таяли в торжественно плывущих на запад облаках, словно вздумали нынче надеть косматые бараньи шапки, что порой привозили на ярмарки Дейна горцы Дальнего Юга.

«Красиво здесь…- подумала Эсхель,- Величественно… и… страшно…»

Стэрна взяла подругу за руку. Расставаться с Эсхель, почти сестрой, ей вовсе не хотелось, однако выбора у них, кажется, и в самом деле не было.

- Красиво…- обернувшись, прошептала она, вторя подружкиной мысли, и взгляд ее замер, прикованный к закатному солнцу, что в эту минуту принялось раскрашивать сияющие белизной пики в цвета расплавленного золота,- Аж дух захватывает!

- Да…- отвечала Эсхель, завороженная красотой и мощью протянувшегося с севера на юг Восточного горного хребта…

Где-то там, впереди, их ждала, одним лишь Богам теперь известная, судьба…

***

Вечерняя степь была полна багрянцем и лалом. Раскаленное солнце, погружаясь в Невидимый, выплеснуло кипящую медь заката на ожившую с возвращением тепла холмистую равнину, добавив ярких красок, сполохам сочных тюльпанов и, задолго до положенного срока поспешившим им на смену, маков – весна выдалась ранняя, стремительная и непривычно мягкая для северных земель…

Высокое, цвета бирюзы, небо, облаченное Дневным Светилом на западе в золото и пурпур, неспешно тянуло с востока глубокую синь одеяла ночи.

Подложив руку под голову, Рэн смотрел в ежеминутно меняющееся лицо верховного хесского божества из высоко, по-летнему, поднявшихся трав, дышавших, исходящей от земли, влагой, меж которыми, нежные, с трепещущими лепестками, алые и лиловые маки, повинуясь легкому дыханию ветра, сонно покачивались на своих длинных тонких, покрытых редкими волосками, стеблях…

Еще немного и, надвигающаяся с востока, синева погасит полыхающее на западе пламя, а небо превратится в ночное, низкое, бархатистое, почти черное, пересыпанное серебряными крупинками звезд, каждая из которых, по хесским поверьям – ничто иное, как душа возвратившегося в Чрево Тённэн праведника, наблюдающая с высоты за теми, чей земной путь еще не окончен. (*Тённэн – верховное божество кочевников-хессов, Вечное Небо)

Еще немного и нужно будет подняться, вскочить в седло и умчаться отсюда прочь, на юг… На юг. Однако, сам не зная отчего, он медлил.

Что-то изменилось, он чувствовал это… будто пьянящей медовой сладостью воздухе разлилось… и так хотелось теперь надышаться ею!

Впервые, после череды серых лет, проведенных бог знает как, и бог знает где, он вдруг заметил эту весну, цветы… пробуждающийся к жизни Видимый мир.

«Будто кто-то из Богов нынче, празднуя, обронил кубок, вино пролив…- пришло вдруг ему на ум,- Вино… или, может быть, кровь? Если кто-нибудь в эту минуту прикончит меня здесь, это будет, должно быть, прекрасная смерть – среди алых цветов, в багровых лучах заката… Когда вокруг столько красного, крови не видно…»

И странная эта мысль отчего-то заставила его усмехнуться: «Нет, умирать, пожалуй, еще не время...»

Однако, он хорошо помнил, что, без малого три десятка лет назад, думал иначе. В ту пору он искал смерти. Искал среди этих цветущих степных просторов, в горах, в лесах и в пустыне… Искал в чужих землях и на родине, но смерть неизменно бежала от него, словно стыдливая любовница, напуганная столь страстным его желанием приблизиться к ней.

И вот снова весна…

Все эти годы, один за другим, весны привычно сменяли зимы, являясь то раньше, как нынче, то в положенный срок, а иной раз, бывало, и с запозданием. Они приходили с дождями и солнцем, с теплом и прохладой. Но каждую весну в степи зацветали тюльпаны, а вслед за ними – маки. И рдели закаты, и разгорались рассветы, и сияли теплыми ночами звезды, однако он, будто слепой, ничего не видел… и ничего не помнил, словно кто-то, взяв перо и чернила, попросту вымарал все последующие весны из его жизни и памяти.

Как же так вышло?

Единственная весна, что навсегда осталась в его сердце, была их последняя весна…

Лежа в согретой солнцем траве, среди сонных, чуть поникших от зноя, маков – был самый конец весны и тюльпаны в ту пору уже отцвели – оба смотрели в небо.

Ласточки чертили круги в безбрежной синеве. Лошади, перетаптываясь, мирно паслись поблизости, изредка пофыркивали, встряхивая гривами, поднимали из травы довольные рыжие морды… Малые птахи, выныривая из-под копыт, суетливо перепархивали с места на место. Лениво жужжа, ныряли из цветка в цветок шмели. Послеполуденное солнце дремало в вышине над безветренной тишиной Великой Восточной Степи.

- Выходи за меня,- не удержавшись, предложил он ей… в который уже раз?

Она улыбнулась и, перевернувшись со спины на живот, приподнялась, опираясь на локти, и взглянула на него.

- Бедный мой, сбежавший из дома, маленький принц…- она, как видно, снова его дразнила, впрочем, это уже давно не будило в его сердце ни обиды, ни досады, вызывая одну лишь улыбку,- зачем я тебе? У меня почти взрослая дочь.

- Ей всего шесть лет.- возразил он.

- Лет через десять, а то и меньше, я выдам ее замуж, пойдут внуки и тебе поневоле придется сделаться самым молодым… вечно молодым дедушкой в Эннетхаре,- она рассмеялась,- Зачем тебе жена-старушка?

- Я люблю тебя.

- Ты же знаешь, я не могу. Нужно подождать еще год. И если ты не разлюбишь меня…- в ее карих миндалевидных, чуть раскосых глазах полукровки зажглись лукавые искорки – теперь он был убежден, что она и в самом деле дразнит его,- то я, так и быть, подумаю.

- Мы столько лет ждали…

- Да. И нужно еще подождать. Отчего тебе не терпится дать клятву? Разве ты несчастлив без клятвы? Иные вон, напротив, свободу свою берегут… и клятвой себя связать не спешат.

- Я счастлив… но почему?! Почему мне с самого начала нельзя было просто вызвать его? По вашим законам… Вызвать и решить всё поединком… или согласием…- вопрос этот не столько требовал ответа, сколько снова стал выражением его юношеской горячности и нетерпения. И оба хорошо это знали.

- Потому, что я не знала, где он. И теперь не знаю. Никто не знает. Посылать некуда, Рэнеа. Некуда.- вздохнула она и прежние лукавые искры в ее глазах погасли,- Ты говорил с моим отцом… и знаешь, что он вовсе не тянет время. Он лишь хочет, чтобы всё было по закону. А потому нам остается только дождаться истечения срока.- взгляд ее стал серьезным,- или…

- Его возвращения, знаю.- буркнул он,- А если он вернется? И вправду вернется? Что тогда? С кем ты останешься? С ним или со мной?

- Если он вернется…- чуть задумчиво прошептала она,- я скажу ему… что он опоздал. Что многое изменилось за время его отсутствия… И тогда,- она подняла глаза и пристально посмотрела на него,- вам и в самом деле придется договариваться или драться.

Драться… О, он готов был и драться! Вот только исчезновение соперника лишало его этой возможности.

- Год… Всего год.- продолжала она, должно быть заметив, как мысль о поединке, тенью легла на его лицо,- И прежний мой брак уже не будет стоять между нами. Это не так уж много, правда? В сравнении с теми шестью годами, что уже миновали…

Ее муж без вести пропал в горах шесть лет назад, незадолго до рождения дочери. Однако по хесским законам вступить в новый брак она могла лишь по истечении семи лет.

- Еще целый год…- не без досады, пробормотал он.

- Всего год.- она улыбнулась,- О, если бы я знала, где он… я уже давно была бы…- и вдруг замолчала.

- Ты давно была бы…- зачем-то повторил он вслед за ней,- Значит, ты вышла бы за меня?- в глазах его отблеском солнца сверкнуло счастье.

- Вышла?- глаза ее заволокло грустью,- Нас разделяет пропасть… Не знаю. Возможно… возможно, я попыталась бы перепрыгнуть ее с разбегу и рухнула вниз. Я – смертная, а ты – сбежавший из дома маленький принц. Я старше тебя и не пошла бы даже за равного, будь он моложе меня на шесть лет… Но ты…- она наклонилась и поцеловала его в губы…- ты… я не знаю… Я не устояла бы над пропастью... У тебя есть время… еще есть. Не смейся. Не отмахивайся. Подумай. Может это и к лучшему? Ты еще молод. И долго еще… если не вечно молодым будешь. А моя старость однажды станет тебе обузой. И твоя семья никогда не примет меня и наших детей, если ты решишь вернуться домой. Так же, как семья моей матери никогда не приняла бы моего отца и меня, вздумай мать податься на родину…

- Плевать! Мы останемся здесь…

- Это сейчас ты так говоришь. Говоришь, повинуясь голосу страсти! А потом настанет иное время и тебя призовет твой Селейн. Твоя земля. Твоя мать. Твой долг. Забудешь ли ты обо всем этом ради одной смертной? Легко ли будет тебе забыть? А может быть, куда легче тебе будет забыть эту смертную? Нет…- она покачала головой,- нынче ты наш, но рано или поздно, ты возвратишься назад и вновь станешь к’хон тхэ… (*к’хон тхэ - в переводе с наречия горных хессов «человек с запада»)

- Хедели…- слова ее будили в его сердце обиду,- не говори так. Не для того я стал вашим братом и Обряд прошел, чтобы возвратиться! Нет у меня пути назад!

- Я знаю, что ты меня любишь… И я люблю тебя… но дорога жизни длинна и одному Небу ведомо, что впереди. Я твоя… Твоя без кольца и без клятвы. Этого довольно, чтобы быть счастливыми здесь и сейчас. Этого довольно… Не требуй от меня большего… пока… Пусть хотя бы выйдет положенный срок.

Она замолчала и снова легла на спину, устремив глаза в небо, словно в нем затаилось что-то, что она мучительно пыталась теперь отыскать…

Прошло еще несколько минут тишины, изредка прерываемой лишь жужжанием пчел, веселым птичьим щебетом, приглушенным топотом копыт и фырканьем лошадей.

- Я не знаю как… как тебе это удается,- вдруг призналась она, прервав короткое, задумчивое молчание,- но ты делаешь меня счастливой…

«И вот снова весна…- понял он, вернувшись из прошлого в настоящее,- Еще одна весна без нее.»

Которая уже по счету? И первая весна после ее ухода… неожиданно им замеченная.

И до чего же приятно теперь, как и в те, далекие, беспечные, канувшие в Невидимый времена, валяться в траве, смотреть на, огромное, медно-алое, закатное солнце и наливающееся ночной синевой небо, когда тюльпаны и маки столпившись, стоят вокруг, и в ответ на любую отчаянную и даже глупую мысль согласно кивают своими алыми, желтыми и лиловыми головками.

И есть степь, есть горы, есть ветер… есть жизнь и огромный, непознанный Видимый мир…

А ее нет. И будто не было никогда. Равнодушный, мир живых, так и не заметив ее исчезновения, продолжил вечное свое движение.

«А я?- подумал он,- Что же я? Я, должно быть, так и остался в прошлом, в той, последней нашей весне…»

Сонное солнце устало сползло за разделяющую миры черту. На землю стремительно опустились синие теплые сумерки. Ветер усилился. Озябшие цветы, поджали подрагивающие нежные лепестки, закрываясь в ожидании рассвета.

- Пора,- сказал он себе,- пора. И вдруг вспомнил слова прорицательницы Кеатринн, сказанные ею с загадочной улыбкой, на прощание, еще зимой, в Мин-Слайне: «Не опоздай в Наннорн, Delere.»

Стоит ли верить ей, как прорицательнице? – одному богу известно… Но к предупреждению жрицы Утешителя – отцовского Бога прислушаться, пожалуй, не помешает.

Рэн поднялся и, отряхнув травинки с плаща и одежды, вскочил на коня и по залитой угасающим заревом заката цветущей степи помчался на Юг, в сгущавшуюся впереди темноту.

***

- А вблизи-то он куда больше, чем издали кажется,- удивленная, заметила Стэрна, что, задрав голову, смотрела теперь на высокие стены и башни покинутого людьми замка, прозванного Наннорном (* название, что с древнезападного можно перевести как «северный народ», на дейнском и кадорском звучит как Нэанрун или Нэанруна/Ньянруна), как рассказал подругам Эрни, то ли оттого, что по приказу здешнего наместника его выстроили, взятые в плен в первых Слайнских войнах, северяне, то ли оттого, что северные наемники с Диких Островов, служившие королям Дейна, долгие годы защищали восточные рубежи страны от горных хессов.

Путники въехали в предгорья с запада, накануне, после обеда, где к вечеру, так и не добравшись до гор, остановились на ночлег посреди зеленых цветущих лугов. Отправившись в путь с рассветом, к полудню они достигли, наконец, западной границы Горной Страны, а ныне – рубежа, отделяющего мирный цветущий Дейн от диких, покинутых жителями, кажется, еще до прихода Великой Стужи, Ничейных Земель, где удивленным взорам девушек и предстал Наннорн.

Поначалу, издали им показалось, будто замок парит воздухе, однако приблизившись, обе с удивлением обнаружили, что башни и стены Наннорна вырастают прямо из скальной породы уступа, на котором тот возвышался. Позади – непреодолимая отвесная скала западного склона Двурогой горы, впереди – глубокая расщелина, мост через которую, ведущий когда-то к главным воротам меж двумя четырехугольными башнями, был частично разрушен. Впрочем, и уцелевшая его сторона, опасно нависавшая теперь над пропастью, будто нарочно, была щедро завалена камнями. Потрудился ли здесь камнепад или человек?- определить было уже невозможно.

- Он куда больше,- пояснил Эрни,- Сейчас ты видишь лишь то, что выстроено на уступе, но не видишь всего, что выдолблено внутри скалы. То, что мы знаем, как Наннорн – Ньяруна по-вашему – лишь видимая его часть. Он был построен на месте еще более древнего сооружения… Когда-то это был пограничный замок, защищавший земли меж Морем и горами от набегов горных хессов, но еще задолго до Дейнского владычества здесь была выстроена крепость, прикрывавшая с запада древнюю Горную Страну. После куоррова мятежа замок забросили окончательно. А мост ведущий к главным воротам завален, кажется, едва ли не столько же лет, сколько я его помню. Чтобы подойти к замку, нам придется обойти расщелину и подняться по тропе на той стороне,- он поочередно махнул рукой влево, вперед и направо.

- Мы пойдем туда?- удивленная, спросила Эсхель, ведь прежде речи об остановке в замке не было.

- Не знаю пока,- ответил Эрни и Эсхель заметила, как тень беспокойства, скользнула по его лицу.

- Что-то не так?- тут же насторожилась она.

- Возможно.- уж и вовсе неохотно ответил он,- Здесь мы должны были встретиться братом. И обычно он не опаздывает. Но в пути всякое случается… Поедем вперед, он нас нагонит, если…- Эрни не договорил и пустил коня по узкой, уходящей влево и вверх горной дороге, ведущей в обход пропасти. Девушки последовали за ним.

Поднявшись выше, они очутились на ровной площадке, с которой открывался вид на оставленные ими позади предгорья и тянущиеся за ними луга и поля, меж которых серой змейкой петляла дорога, что привела их сюда. Где-то далеко внизу, за границей между мирами, где, по преданию, земля и небо соприкасаются, осталась гостеприимная деревушка Тэллье, а еще дальше – Кадор, Стельн, поселки на Побережье, родные места…

- На дороге пыль,- сказала вдруг Стэрна,- во-о-он там! Где мы сюда свернули.

- Где?!- Эрни резко обернулся и взглянул туда, куда только что указала его избранница. Всадники! Сомнений быть не могло.

- Черт!- выругался он и пришпорил коня,- Уходим, живо!

Через четверть часа, обогнув расщелину, они остановились на развилке, где одна дорога, убегая на северо-восток, в обход Двурогой горы, вскоре ныряла в долину, а вторая, узкая, больше напоминающая тропу, всё выше поднимаясь над пропастью, петляла в сторону замка.

«Эсхель плохо держится в седле… далеко не уйдем… а случись нам попасться – одним Девам Судьбы ведомо, чем всё это закончится…»- не без досады подумал Эрни и единственное, в эту минуту казавшееся верным, решение заставило его остановить коня и спешиться. (* Девы Судьбы – в мифологии Селейна и Маллии - малые божества, ведающие прошлым настоящим и будущим, входят в число признанных покровителей воинов)

- Эсхель… Послушай, только не пугайся.- осторожно начал Эрни,- Ты сейчас отправишься в замок. В убежище.

- Зачем?- почувствовав неладное, спросила Стэрна,- Зачем ей туда идти?

- Ты шутишь?! Я… одна?! одна туда пойду? Вы… что же, меня бро…- Эсхель не договорила, не в силах поверить в то, что друзья всерьез решили оставить ее и, глубоко вдохнув, почувствовала, что захлебывается воздухом, как утопающий захлебывается водой… Она еще что-то хотела спросить, но отчаяние и неожиданность, принятого Эрни решения, лишили ее дара речи.

- Нет, ты не поняла.- стараясь ее успокоить, пояснил Эрни,- Нам лишь нужно разделиться. Пока еще есть время. Ты не справишься, случись за нами погоня… Не сможешь уйти верхом… Непременно отстанешь или вылетишь из седла. Я не хочу рисковать ни твоей жизнью, ни здоровьем, ни самой судьбой.

- Но…- начала было Стэрна, однако Эрни сделал ей знак молчать.

- Их там по меньшей мере пятеро.- продолжал он, обращаясь к подруге невесты,- И в одиночку я едва ли справлюсь с ними. Сама посуди…- он оглянулся, словно с минуты на минуту ожидал появления здесь пограничных стражей, Поэтому тебе пока лучше укрыться в замке. Рэн придет за тобой, но промедление это то, чего мы сейчас никак не можем себе позволить, это слишком опасно. Да и лошадей отвести нужно, здесь их так просто не спрячешь. Не принеси сюда нелегкая этот дозор, я проводил бы тебя сам, и ты осталась бы в убежище, чтобы дождаться приезда моего брата. Но теперь мы можем не успеть и угодить в руки стражей…- добавил он будто извиняясь.

«Вот оно, опять это слово…»- успела подумать Эсхель. «Опасно» – с детства знакомое и пугающее… Холодок невидимыми пальцами принялся неприятно щекотать ее загривок.

- Послушай… послушай меня. Времени на разговоры нет. Если что-то пошло не так, и Рэн не приедет, там, в убежище, ты найдешь всё необходимое… и снедь, и воду… Единственное, что от тебя потребуется, это вести себя тихо… Очень тихо. И ждать… Просто дождаться кого-то из нас. Если Рэн тебя не заберет, я отвезу Стэрну в безопасное место и вернусь за тобой. И пойми… это «если». При благополучном исходе никаких «если» не случится!

«Если…- вслед за женихом подруги повторила она мысленно это, по-прежнему непривычное для уха селянки, слово, отчего-то не к месту вспомнив, как, посмеиваясь, кеара перед отъездом советовала ей «впредь избегать этих сельских словечек»,- Ежели, по-нашенски…»- и тут же в голове ее замелькали тысячи разных «ежели» – одно страшнее другого!

Но что могла она теперь противопоставить его доводам? Ведь в седле она и в самом деле держалась неважнецки. И уж если кому и грозило нынче угодить в руки пограничных стражей – так это ей, а не куда более искусным в верховой езде ее друзьям.

Эрни помог Эсхель спешиться. Стэрна, вслед за подругой, лихо соскочила с лошади, не дожидаясь помощи жениха.

- Лошадку твою мы отведем подальше, чтобы не привлекать лишнего внимания к замку, и чтобы у дозорных не возникло искушения побродить по здешним коридорам в поисках нарушителей границы. Вот ключ, держи.- Эрни вложил в руку девушки увесистый, длиной в добрых полторы ладони, чуть тронутый ржавчиной железный ключ.- А теперь слушай и запоминай.- взяв ее за плечи начал он,- Внимательно слушай. Это важно. Ты поднимешься по этой дорожке. Затем она начнет спускаться и станет уже. Ничего не бойся, иди вперед, до конца. Дорожка приведет тебя ко входу в туннель. В скале ты увидишь два прохода, но тебе нужен – левый. Ворота в обоих давным давно выломаны. Правый проход ведет в тупик, в пещеру. Тебе туда идти ни к чему. Ты войдешь в туннель и дойдешь до первой развилки. Запомнила?

Эсхель молча кивнула.

- Затем повернешь направо и еще немного пройдешь вперед. Ты поймешь, когда коридор возьмет левее… после этого, держись левой стороны и, никуда не сворачивая, иди до самого конца. Там, в конце коридора ты найдешь дверь и откроешь ее этим ключом. Самое трудное тут, пожалуй… будет отыскать замочную скважину в темноте.

- А долго ли… мне нужно будет идти до этой двери?- растерянно и робко спросила она.

- Шагов триста до нее, не больше, если учесть, что там темно. Всё запомнила?- спросил он и Эсхель снова кивнула,- Повтори.

Дважды повторив, сказанное Эрни, Эсхель закрыла лицо руками. Ее охватил страх, на сей раз отнюдь не выдуманный: неужели прямо сейчас и столь внезапно настала пора проситься с друзьями? Проститься и остаться в чужом краю… одним Богам ведомо где… да к тому же в полном одиночестве! Как же так? Как так вышло?!

Встревоженная, Стэрна обняла подругу, почти сестру.

- Эсхель, ты это брось… Ничего не бойся. Всё обойдется, вот увидишь. Всё хорошо будет! Боги милостивы… а там, глядишь, мы снова свидимся… скоро… просто… просто… позже.- не зная, как еще утешить Эсхель, пролепетала она, не менее самой подруги потрясенная неожиданностью прощания.

- Всё… время не ждет, беги.- напутствовал ее Эрни,- Чем раньше мы уберемся отсюда, тем лучше для всех нас! Мы должны уйти, а ты должна успеть скрыться, до того, как тебя заметят. Ты не останешься одна, поверь. В крайнем случае ты просто подождешь моего возвращения. Поняла?

- Да.- Эсхель поспешно кивнула. Ей не верилось, что всё это и в самом деле происходит теперь с нею… и вовсе не в каком-нибудь дурном сне!

- В убежище ты сумеешь сама о себе позаботиться. И воды, и пищи – всего там довольно…- повторил Эрни, словно она от волнения могла позабыть об этом.

- Д-да…- дрогнувшим голосом отвечала Эсхель.

- Беги! Удачи! Боги да не оставят тебя!

- Сумку… сумку свою не забудь! До встречи, подружка! Храни тебя Троица!- виновато улыбаясь, Стэрна протянула Эсхель сумку и вновь обняла ее прежде, чем вернуться к своей лошадке.

- И вам удачи! Хорошей дороги! Боги да хранят вас обоих! До встречи…- робко, оглянувшись, пробормотала она вслед удаляющимся друзьям.

Эрни и Стэрна, вскочили на лошадей и, прихватив с собой задумчивую лошадку подруги, в мгновение ока скрылись из виду, словно им вздумалось, обойдя Двурогую гору спуститься в долину.

Эсхель осталась одна. Едва за поворотом угас стук копыт, тишина навалилась на нее неожиданной пугающей тяжестью. Никогда еще не случалось ей оказываться в одиночестве в чужом краю. И только в снах своих она всё бродила и бродила по неведомым, невиданным прежде, городам и селениям, ища то дом, то кеару, то пропавших своих родных…

Однако, делать было нечего. И, с минуту простояв в нерешительности, она перекинула сумку через плечо, повернулась и, как ей было велено, побежала по дорожке, что сперва, как и обещал Эрни, повиливая, пустилась вверх вдоль обрыва, а затем вновь потянулась вниз…

Постепенно сужаясь, дорожка и вправду вскоре превратилась в тропу меж почти отвесной скалой и пропастью.

Эсхель замедлила шаг: «Страшно…»

Прежде ей не доводилось видеть такой высоты… От одного взгляда на пропасть нее перехватило дыхание.

«А ежели голова у меня закружится, и я упаду?»- она остановилась, зажмурила глаза, прислонилась спиной к скале. На мгновение ей показалось, будто голова у нее и вправду кружится.

«Нет… нет… о, нет… Это всё страх мой, один только страх...- прошептала она, пытаясь сама себя успокоить,- Я, как глаза открою, дальше пойду. И ничего… ничего кружиться не будет! Да ведь мне спрятаться еще надо!»- напомнила она себе и, с трудом разлепив веки, непослушные от страха, взявшего над ней власть, огляделась. Вокруг и в самом деле ничего больше не кружилось. Стараясь не смотреть больше в пропасть, шаг за шагом, медленно, осторожно, она двинулась вперед.

Наконец, тропинка, вильнув влево, оборвалась ступенями, что привели путешественницу на небольшую площадку перед двумя проемами в скале, как помнила Эсхель из объяснений Эрни – входом в пещеру и входом в туннель. Сованные с петель и разбитые створы ворот и вырванные из них доски валялись тут же, возле входов, что темными провалами глазниц недоуменно уставились на оторопевшую Эсхель.

Она выдохнула: теперь хотя бы эта ужасная пропасть осталась позади!

- Левый вход,- сказала она себе, спускаясь по ступеням на дрожащих, негнущихся ногах, и собственный голос, в окружавшей ее тишине, показался ей чужим и непривычно сдавленным,- левый…- шепотом повторила она еще раз, перешагивая, потемневшие непогоды и времени, доски, чтобы приблизиться к видневшемуся впереди проходу, войти в который, однако, так не решилась.

Эсхель остановилась. Проем левого входа, немногим выше ее роста, а шириной, как ей показалось, с половину повозки, предстал перед ней.

Взгляд скользнул по ржавым петлям, оставшимся от ворот, по грубым каменным стенам, терявшего во мраке, туннеля. Как далеко уходит он в чрево горы?

«Боги! Что я здесь делаю?! Для чего я здесь?! Зачем привели вы меня в этакое странное и страшное место?- взмолилась она и вновь, словно дитя, спряталась от Видимого мира, закрыв руками лицо,- И отчего друзья одну меня здесь бросили? Не нужно… не нужно мне было ехать с ними! Я же чувствовала… знала я!»

Она по-прежнему не могла поверить, что всё это происходит с ней – здесь и сейчас, наяву… Боги ее молчали.

«Время…- с нарастающим ужасом подумала она, стоя против входа в чрево горы,- время уходит… Стэрна и Эрни… они ж верхом… они, верно, уже далеко… И ежели я закричу – не дозовусь их, не услышат! А услышат… те, другие! Чужаки, стражи! Ах, Боги, я так долго шла сюда, будто год у меня в запасе был… сколько ж времени я понапрасну растратила? Нужно поторапливаться... нужно поторапливаться… Боги… но как?»

Как заставить себя сделать шаг в эту темноту, в эту неизвестность? Когда страх сковал руки и ноги, пустил дрожь по телу, принялся погонять, взвившееся на дыбы сердце, будто торопливый всадник горячую лошадку…

Всего один, робкий неуверенный шаг отделял ее нынче от темной прохлады туннеля, что была куда безопаснее, чем открытая площадка, на которой Эсхель замерла в нерешительности. Всего один шаг… однако она никак не могла заставить себя сделать его!

Время стремительно утекало в Невидимый… Она чувствовала это, как если бы время вдруг стало осязаемо и быстрой студеной водой ручья потекло сквозь похолодевшие пальцы, скрывавших лицо, рук... Нужно, нужно как-то решиться и оторвать от лица руки…

«А что, ежели эти всадники… стражи… уже здесь, поблизости? А я, как дура, столбом тут стою… Что будет со мной, ежели попадусь я? Что я скажу им?»

Она глубоко вздохнула и, сделав над собой усилие, убрала наконец, от лица руки. Найти в себе силы взглянуть по ту сторону пропасти тоже, как оказалось, требовало недюжинной храбрости: «А вдруг они уже там и глядят на меня? Сколько ж я топчусь тут?»- Эсхель и в самом деле не знала, долго ли простояла здесь в замешательстве? Ей вдруг пришло на ум, что с тех пор, как она простилась на развилке с друзьями, в Невидимый обрушилась целая вечность.

Однако, обернувшись, она убедилась, что преследователей по-прежнему не видать: «Но ведь, когда они там появятся – а уж они там появятся! – поздно будет! Они сразу меня приметят!- подумала она с ужасом,- Уходить нужно!»

Она сделала еще один глубокий вдох, чтобы собраться с силами… Как вдруг до слуха ее донесся едва различимый топот копыт вдалеке… а может так бешено и гулко стучало теперь ее собственное сердце?

- Боги…- беззвучно прошептали губы,- Боги…

Страх и подгонял ее, и в то же время мешал ей. Она не знала, чего опасалась более: тьмы, ожидавшей ее впереди, или же стражей, что вот-вот должны были показаться по другую сторону расщелины.

Вдох… Выдох… Еще один вдох и снова выдох… Дрожа, словно осиновый лист на ветру, она, как и прежде, медлила. О, если б у нее был хотя бы факел!

«Ключ. Вот он, в руке.- глаза отыскали ключ, а холодные пальцы сжали его с такой силой, что побелели,- Сумка моя… вот она…»- Эсхель для верности потрогала, перекинутые через плечо, лямки, будто хотела убедиться в том, что сумка никуда не исчезла за то долгое и, как ей казалось, впустую растраченное время, что, перетаптываясь в нерешительности, провела она у входа в туннель.

«А мешок-то с одеждой я позабыла…- вдруг некстати спохватилась она,- Ах, Боги! Ну и растяпа! А теперь-то уж ничего не поделаешь… Да и до платьев ли мне нынче? Не сгинуть бы… Ах, Боги! Будь, что будет…»

Она еще раз взглянула на ключ в похолодевшей, увлажненной волнением, руке.

«Если не знаешь, что делать,- вспомнила она любимую поговорку кеары,- делай шаг вперед!»

- Если не знаешь, что делать…- пробормотала она вслух и, зачем-то зажмурив глаза, неуверенно, на предательски подкашивающихся ногах, шагнула в пронизанную сквозняком тьму.

I.

Часть 2. Ничейные Земли

I.

Низкий, темный каменный коридор встретил Эсхель прохладой и тишиной, нарушаемой лишь отзвуком ее собственных шагов. Стылый воздух подземелья, стремящийся вырваться из ходов, выдолбленных в чреве горы еще в седой древности, поначалу приятно освежал лицо.

«Даже воздух и тот отсюда бежит,- недоумевала Эсхель то и дело оглядываясь,- а мне отчего-то туда, во тьму, нужно…»

С каждым сделанным ею шагом сияющий проем выхода всё более удалялся, а тьма вокруг становилась гуще и непроглядней, пока, наконец, последний луч света не погас за поворотом.

В обступившем ее со всех сторон мраке Эсхель остановилась, чтобы перевести дыхание и попытаться совладать с нарастающей тревогой, что, накатывая волнами, мириадами стремительных паучьих лапок разбегалась по коже от загривка до кончиков пальцев.

Она опустилась на корточки и прислонилась к стене. Минуя одежду, холод стылого камня растекся по спине, усилив дрожь, прежде разбуженную страхом.

Эсхель закрыла глаза в надежде, что эдак они скорее привыкнут к темноте, однако спустя несколько невероятно долгих секунд открыв их снова, она убедилась лишь в том, что вокруг нее по-прежнему царит густой непроницаемый мрак.

«Должно быть,- попыталась она по примеру подруги найти хоть что-то хорошее в том, что нынче с ней приключилось,- дозорные эти меня не увидели… не успели… иначе сюда б уже полезли. А раз уж нет тут никого, кроме меня,- мысль оборвалась, внезапно сменившись следующей,- так может… мне здесь переждать покуда не уедут они? Не ходить далеко?»- забираться в мрачные глубины чрева Двурогой горы ей решительно не хотелось и стоило только вспомнить об этом, как у нее снова перехватило дыхание, будто страх – непреодолимый, животный – протянув руку, схватил ее за самое горло. И единственно верным решением показалось подняться и бежать, бежать прочь, обратно, к свету, к друзьям… и будь, что будет!

Но что же теперь ждало ее там, снаружи? Кто ждал ее там? Ведь друзья,- мысль ее, сделав круг, вернулась к исходной,- должно быть уже далеко… а дозорные близко!

В наступившей тишине Эсхель слышала лишь стук собственных зубов, да гулкие удары бешено бьющегося сердца.

«А вдруг… вдруг… они… эти дозорные… всё же придут сюда? Вдруг уже у выхода они? А я тут, как самая распоследняя дура, сижу и раздумываю, не возвратиться ли мне? Да и ежели мне здесь переждать… и выйти, то после-то что? Сколько мне еще ждать? А что, ежели день? Неделю? Нешто так и буду я всё время у входа топтаться? А есть я что буду? А пить? Нет… нет. Неспроста велено было мне отправляться в убежище! В убежище! Где и снедь, и питье… всё там есть! Мне только и нужно, что это убежище найти, а сидя тут я и вовсе пропаду… Или попадусь!»- рассудила она, и страх, словно вняв ее доводам, несколько ослабил хватку.

Нет! Возвращаться было никак нельзя. Она вспомнила слова Эрни: «Шагов триста, не больше». Это ненадолго воодушевило ее: «Чего ж я жду? Оно же совсем рядом… это убежище... Сколько шагов я уже сделала? Сто? Больше ли? Меньше?- на миг она пожалела, что не додумалась начать счет сразу, как вошла в туннель, от самого входа,- Но не возвращаться ж теперь? Да и нет здесь никого… кажется…»- пытаясь одолеть дрожь, завладевшую ее телом, прошептала она, и слова эти, легким эхом отозвавшиеся в глубине коридора, словно их произнесла не она, а кто-то другой, неожиданно послужили ей в этом подспорьем. Дышать стало легче, Эсхель медленно поднялась и, стараясь не думать о затопившей коридор тьме, побрела вперед.

Держась за стену, она сперва носком башмака ощупывала, невидимый в темноте, пол, и только после, убедившись, что он цел и достаточно прочен, чтобы она могла ступить на него, робко делала шаг. Трещины и неглубокие выбоины в полу, теперь пугали ее куда больше, оставленной позади, пропасти, вынуждая к излишней осторожности…

Стараясь не давать воли богатому воображению, неизменно рисовавшему перед ее внутренним взором все ужасы Нижнего Невидимого, о которых ей доводилось слышать или читать прежде, она принялась шепотом бормотать себе под нос всё, что только приходило ей в голову: «Любопытно, что же нынче поделывает кеара Дил? В Кади-то уж всё поди отцвело… Вот Рузи вернется… а меня-то и нет! Отчается, верно… Зато Тиэре сколько радости! Море… Море… Увижу ли я Море снова? Что там, в этом убежище, ключ от которого мне дали нынче? И каков же тогда сам замок, ежели ключ от него так велик? Далеко ли уехали Стэрна и Эрни? Не попались ли на глаза пограничным стражам, ведь это же пограничные стражи были? Иным откуда тут взяться? Их это дозор… так, кажется, Эрни сказал. Ох, и где только бесы носят его странного брата? Почему он опаздывает? Почему мы не встретились здесь, как уговаривались? Он же загодя приехать должен был… Отчего ж всё пошло не так? Почему я одна здесь? А ежели никто так и не явится за мной? Что ж тогда? Помирать мне здесь? А вдруг что-то ужасное случилось?! А что, ежели это не явь и не сон даже, а вовсе я в Невидимый провалилась?! О, нет, нет, нет, нет… Не думай об этом, нет… не смей даже думать об этом!!!»

Чем дальше от выхода, где поджидала ее опасность, исходящая от живых людей, уводил ее коридор, тем чаще, против воли, мысли ее обращались к потусторонним ужасам Невидимого, притаившимся во мраке подземелий.

Ей вдруг пришло на ум, что она давно умерла и попала сюда тысячу лет назад. Что это вовсе не тело, дрожащее от сквозняка и страха, и подкашивающиеся ноги несут ее в неведомое по древнему коридору, а душа путешествует через Нижний Невидимый – Удел Грешных, претерпевая муки за свои земные грехи… что пути этому нет и не будет конца, и что брести ей этим коридором предстоит еще тысячу, а может быть и все десять тысяч лет… До Очищающего Пламени, что вспыхнет в конце времен и после Суда Всемилостивого попалит грешные души, ни одной из них не оставив надежды на будущую жизнь вечную…

Стоило ей только сдаться на милость собственному воображению, как страх вновь пошел в наступление, с каждым шагом, обретая над нею всё большую власть, всё крепче сжимая холодную костистую лапу на ее горле…

«Отчего время так медленно ползет?- подумала она, остановившись,- Или, это и в самом деле Невидимый и я давно уже здесь?»

Однако, рука ее по-прежнему ощущала прохладу стены, а ноги, несмотря на бившую ее дрожь, твердо стояли на крепком каменном полу туннеля. Эсхель коснулась холодными пальцами и горла, неожиданно обнаружив, что никакой костистой руки, мешающей ей дышать, на шее у нее не было. Но само это прикосновение невольно пустило по спине новую волну холода и заставило ее поморщиться.

«Нет…- глубоко вздохнув, помотала она головой и тут же, сделав над собой усилие, продолжила путь,- Нет. Не Невидимый это… Это мне со страху мерещится. И не время вовсе, а сама я едва ползу…»

Из последних сил стараясь не поддаваться страху, она принялась успокаивать себя мыслью, что еще чуть-чуть и подземный коридор повернет, наконец, налево, а ей останется самая малость – отыскать и открыть заветную дверь.

«Дверь… дверь… дверь. Где же этот поворот и эта дверь? О, скорее бы!»

Она вытянула левую руку и, неожиданно коснувшись ладонью противоположной стены, поняла, что коридор заметно сузился – теперь можно было идти, упираясь в стены обеими руками. Это обстоятельство поначалу даже немного приободрило ее: «Уж так-то я наверняка не пропущу нужного поворота!»

Однако от обнаруженного ею сужения коридора, ровным счетом ничего не переменилось: время, как и прежде, тянулось мучительно долго, поворот всё не показывался, а туннелю не было конца. Прямой, как стрела, он уводил её все глубже в мрачное холодное чрево горы, в столь страшившую ее, неизвестность.

Темнота продолжала играть с ней злые шутки – на смену воображаемым ужасам Невидимого вдруг явилось предположение, что она, должно быть, ослепла, сама того не заметив.

Лишиться зрения – вот что всегда было одним из самых больших ее страхов и ничто так не пугало ее прежде – даже самые страшные сказки! – как жития тех святых, что были ослеплены гонителями в эпоху борьбы за веру…

Потрясенная мыслью о том, что теперь и ее постигло это несчастье, она снова остановилась, прислушиваясь, но, едва последний отзвук шагов растворился в глубине коридора, как тишина столь же непроницаемая, сколь и окружающий ее мрак, обрушилась на нее: «… и оглохла?»- подумала она с ужасом, но тут же до слуха ее донеслось отчаянное, гулкое биение сердца и шепот собственного дыхания.

- Нет, нет, не оглохла я…- жадно ловя ртом воздух пробормотала она, убеждаясь тем самым в собственной правоте,- Всё ж лучше бубнить что-нибудь себе под нос… Вот так, верно, и сходят люди с ума в темницах…

Эсхель принялась было читать охранительную молитву, но сбилась. Начала заново и умолкла снова… будто и у Богов её не было никакой власти над этой горой, стоявшей здесь, должно быть, от самого Начала Мира, и ее, пронизанным древними коридорами, чревом. Однако и этих, пусть и не до конца прочитанных, святых слов, оказалось довольно для укрепления успокоительной мысли, что уж слуха, по меньшей мере, она не лишилась. Эсхель облегченно вздохнула, вздох подхватило эхо, и она продолжила путь.

По всем ее расчетам, шла она уже куда дольше, чем должна была, но, не доверяя себе в этом вопросе и списывая всё на страх, Эсхель, спотыкаясь, дрожа, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться, продолжала упрямо двигаться вперед.

«Триста шагов… Может быть, он имел в виду с фонарем, а не в темноте вовсе?»- гадала она.

Коридор тем временем вновь начал расширяться – теперь она шла, едва касаясь руками стен, что стены стали на удивление гладкими, без трещин, да и выбоин в полу, кажется, заметно поубавилось.

«Ах, Боги! Да где же он? Где ж этот поворот? Неужто ошиблась я? И не туда свернула?!»- внезапная догадка вновь заставила ее остановиться. Прислонившись к стене, Эсхель приложила холодную ладонь ко лбу. Нужно было вспомнить… вспомнить всё с самого начала.

- На развилке повернуть направо,- прошептала она,- повернуть направо… а после туннель сам налево пойдет… и левой стороны следует держаться… Ах, Боги!

«Вход в туннель… развилка…- вдруг поняла она,- поворот… налево?!»

- Я не туда свернула,- донесся до ее ушей собственный, но отчего-то вдруг снова показавшийся ей чужим, растерянный шепот,- Боги! Я не туда свернула… Что же мне теперь делать?!

Рядом не было никого, с кем она могла бы посоветоваться… Никого, кто мог ответить ей на этот вопрос, уняв, охватившее ее, отчаяние. Впервые в жизни, здесь, в этом темном и страшном месте, где даже Боги, как ей теперь казалось, ее не слышали, ей оставалось полагаться лишь на саму себя.

- Ну почему я такая дура?! Почему всегда всё у меня через пень-колоду? Почему у меня всё не так идет?- слезы устремились к ее ничего не видящим глазам,- Почему? Как могла я перепутать, когда Эрни дважды велел мне его слова повторить?!- всхлипнула она, чувствуя, как жалость и ненависть к себе навалились на нее одновременно…

Она снова опустилась на корточки и закрыла лицо руками.

- Как?! Ведь повторила же я, запомнила…- пробормотала она, давая волю отчаянию. Впереди по-прежнему ожидала ее неизвестность… позади опасность…

«Нужно выбираться отсюда!»- Эсхель едва успела изловить последнюю здравую мысль, способную, хотя бы отчасти, противостоять охватившему ее животному ужасу, что приказывал ей бежать... Но куда именно ей следовало теперь бежать?- ответа не было.

«Нужно назад вернуться… и заново пройти до развилки… повернуть, где дОлжно… Вот только сейчас ли вернуться? Или лучше подождать немного? Вдруг они там еще?- подумала она о дозорных,- Но ведь уйдут же они когда-нибудь? Не навечно ж они сюда явились? Только б не услыхали они мою возню…»

Захлебываясь слезами, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, она поднялась и решила было повернуть назад, как вдруг ей показалось, что впереди мигнул и погас слабый проблеск света.

«Нет, я не ослепла!- радостно подумала она, невольно устремляясь вперед,- Но… уж не померещилось ли мне? Может и впрямь это страх меня с ума сводит?»

Сделав около двух десятков шагов, Эсхель почувствовала, как правая рука неожиданно угодила в пустоту, а из пустоты, заметно поредевшая здесь благодаря невидимому еще источнику света, тьма дохнула на нее прохладным и влажным воздухом подземелий. Развилка! Поворот! Вот же он! Ведь это же он?! Но ведь это, должно быть, другие развилка и поворот… Поворот направо…

Она снова засомневалась, в самом ли деле ошиблась тогда, в начале своего пути, выбрав на первой развилке не тот коридор?

«Может быть это и есть тот самый поворот, о котором Эрни толковал? Может быть, он впопыхах позабыл сказать мне, что тут две развилки и я попросту не дошла до нужной, оттого что запуталась и позабыла всё с перепугу?- ни в чем уже не уверенная, подумала она,- И там, в начале туннеля нужно было в самом деле сперва взять левее, а уж после, на второй развилке – направо повернуть? Или, может быть, это я его слова неверно запомнила, даром, что дважды сказанное повторила? Или я заплутала и, сделав круг, теперь к выходу возвращаюсь? Не могла ж я всю гору насквозь пройти? Да и не лес тут, чтоб леший кругами водить меня вздумал… Но кто-то же… кто-то же заставил меня заплутать?!»

Не к месту помянув лесную нечисть и едва удержав в узде свои воображение и память, всегда готовые, по поводу и без оного, явить ей все ужасы Нижнего Невидимого, Эсхель, так и не решилась вернуться, но, повинуясь древнему зову света, манящему к себе всё живое в Видимом мире, не задумываясь, свернула в только что обнаруженный туннель.

Проблеск света, замеченный ею, и в самом деле не был игрой воображения в темноте. Источник его, трепетно-тусклый, скрывался за выступом, в добрых двух десятках шагов впереди, однако и этому, слабому свечению она обрадовалась, словно дитя.

«Уж не обещанный ли это поворот?! Тот, что налево ведет? Или, может быть… оконце? Или это дверь убежища, где он меня ждет? Рэн, брат Эрни… Уж я тогда всё скажу ему… как я страха натерпелась здесь одна-одинешенька из-за его опоздания!»- эта неожиданная, обнадеживающая, но в то же время сердитая мысль, заставила ее поспешить. Позабыв об осторожности, спотыкаясь и цепляясь руками за стены, Эсхель, будто мотылек, устремилась к свету, исходившему слева, из-за выступа, что перегораживал туннель едва ли не наполовину – в чем она, подобравшись ближе, и убедилась.

По мере приближения, свет становился ярче, выхватывая из темноты, скрытые доселе от взора девушки, тайны чрева Двурогой горы. И вскоре Эсхель с удивлением обнаружила на тускло освещенной поверхности стены по правую руку, высеченные в камне цветные рисунки – большие и малые.

Однако отвлекаться,- опомнилась она,- теперь не время! Радость, охватившая было ее в первую минуту, уступила место благоразумию и, бездумно преодолев две трети пути, Эсхель вдруг дала волю осторожности. Она замедлила шаг и крадучись, на цыпочках, двинулась вперед, укрываясь в тени, протянувшейся от выступа вдоль левой, неосвещенной стены коридора. Тихо, стараясь не дышать, Эсхель подобралась к выступу, из-за которого лился свет, как вдруг неожиданно услышала голоса.

Случись ей услыхать их раньше, она, должно быть, не оглядываясь, бросилась бы прочь и, не останавливаясь, бежала до самого выхода из подземелья. Но что ей было делать теперь? Когда голоса, стремительно приблизившись – так, словно говорящие только что вышли из невидимой отсюда комнаты иного соседнего коридора – доносились уже прямо из-за стены, в двух шагах от нее… Она замерла, прислушиваясь.

Говорили двое. Громко, будто спорили, забывшись или вовсе ничего здесь не опасаясь. Слов разобрать она не сумела – язык говоривших не был ей знаком. А кроме того – она могла в том поклясться! – никогда в жизни ей не доводилось слышать столь странной речи.

«Будто шипят и хрюкают одновременно… или в горле у них ком стоит…- мелькнула мысль, где угодно показавшаяся бы ей смешной, но только не нынче, не здесь, в темном чреве Двурогой горы,- Кто ж это, Боги?!» Заглянуть за край выступа мешали страх и осознание того, что говорящие на столь странном наречии, едва ли окажутся друзьями.

С бешено бьющимся сердцем Эсхель прижалась к стене – растерянная и напуганная пуще прежнего. С каждым ударом сердца, надежда, пробудившаяся в ней было, таяла. Она поняла, что заблудилась, заблудилась окончательно и одним Богам теперь было ведомо куда угодила…

Спорщики за стеной, тем временем, умолкли. Показавшиеся Эсхель бесконечно долгими, мгновения звенящей тишины, отчаянно отсчитываемые ее, переполненным страхом, сердцем, потянулись в Невидимый. Наконец, один из скрывавшихся за выступом что-то шепнул второму. И снова коридор затопила гнетущая тишина.

Страх, с которым Эсхель мучительно и, как оказалось, напрасно боролась на протяжении долгого пути в темноте, окончательно овладел всем её существом. Нужно было что-то решать и при том немедленно… Возвратиться ли ко входу? Но тьма, оставленных позади коридоров, внушала ей почти тот же животный ужас, что и чужаки – а это, несомненно были чужаки! – затаившиеся теперь за выступом.

«Почему они молчат? Неужто услыхали они меня?»- предположила она и ей вдруг захотелось раствориться в темноте, что всего мгновение назад пугала ее неизвестностью.

Эсхель почувствовала, как подкашиваются дрожащие, непослушные ноги. Оторопь, подобная той, что напала на нее прошлой осенью, ночью на лесной дороге – нет, куда сильнее! – снова сковала тело, не позволяя ей сдвинуться с места, превратив девушку в мыслящую, но, неспособную двигаться, соломенную куклу.

Свет за стеной дрогнул и заколебался.

«Идут!»- догадалась она, от ужаса будучи не в силах пошевелиться.

Еще немного и этот трепетный, приближающийся свет, к которому она, по наивности своих надежд, столь радостно устремилась, проникнет в ее ненадежное убежище…

Дрожащей рукой Эсхель попыталась покрепче сжать ключ – единственное оружие, что у нее оставалось, и, подволакивая непослушные, размякшие кукольные ноги, словно к каждой из них теперь был привязан еще и камень для утопления, попятилась назад. И раз уж человеку не дано проходить сквозь стены, ей не пришло в голову ничего лучше, чем вжаться в угол меж выступом и стеной – укрыться в самом темном, недоступном для света месте, исчезнуть, слиться с тенью, а может быть и самой обернуться тенью…

«Бежать! Надо бежать… Чего же я жду?!»- удивилась она тому, что ей снова захотелось оказаться во тьме, которой еще минуту назад она страшилась ничуть не меньше, ожидавшего ее впереди неведомого, однако тело, пребывающее в оцепенении, отказалось ей повиноваться, словно вовсе не расслышав этой здравой мысли.

Ожидая неизбежности, что – в образе людей ли, неведомых ли существ, порождений Нижнего Невидимого? – приближаясь, вот-вот должна была показаться из-за выступа, Эсхель больше не оглядывалась – страх перед тьмой, затаившейся в глубине коридора у нее за спиной, был окончательно вытеснен ужасом перед чужаками, обнаружившими ее присутствие и, очевидно, вовсе ее не опасавшимися. Беспомощная, широко распахнутыми глазами, следила она теперь, за полосой света, что, становясь всё ярче, ползла по противоположной от ее укрытия стене, выхватывая из сумрака новые рисунки и неведомые знаки, заставляя древнюю тьму, владетельницу чрева Двурогой горы, отступить…

Вдруг кто-то, бесшумно подкравшись сзади, схватил Эсхель поперек туловища и закрыл ей рукой рот. Девушка из последних сил рванулась вперед, однако безвольные, будто чужие, конечности ее, ослушавшись, повисли плетьми, а крик, едва вырвавшись из груди, тут же угас, захлебнувшись в чужой ладони… Ключ звякнул о камень, выпав из ослабевшей руки.

«Не вырваться… пропала я… задохнусь…»- успела подумать она прежде, чем бледный свет фонаря осветил угол, в котором она пыталась укрыться… прежде, чем, показавшийся из-за выступа, невысокий человечек с темно-оливковой кожей испустил дикий гортанный вопль, а металлический звон, в клочья разорвав тишину, эхом унесся вдаль по гулкому коридору…

В тот же миг, будто разбуженный звоном, огонь, вспыхнув, разлился по полу широкой рекой… Однако, едва поднявшись, пламя столь же стремительно угасло. Обессилевшая, смирившаяся с судьбой Эсхель, что, как завороженная, смотрела теперь на тающую огненную дорожку, вдруг почувствовала резкую боль, словно несколько игл разом впились ей в руку и шею…

«Боги…»- по давней своей привычке промычала она с закрытым чужой ладонью ртом, и тьма древнего подземелья, вновь одолев свет, поглотила всё вокруг, застив и ее сознание.

***

Костер догорел, однако разводить потемну новый уже не имело смысла. Он не знал, ищут ли их еще, или им и в самом деле повезло, и они сумели ускользнуть от погони?

Стэрна отчаянно стучала зубами во сне и Эрни не оставалось ничего, кроме как обнять ее покрепче, да укрыть собственным плащом.

- Давай уйдем… уйдем отсюда… Пожалуйста…- вспомнил он ее мольбы и слезы,- Обратно воротимся. Не хочу я больше этих проклятых гор, этих кустов колючих, ночей холодных, костров… Я дымом насквозь провоняла, будто бродяга какой… Устала я. Я к Морю хочу… не желаю больше прятаться! И приключений этих дурацких не хочу! Век бы не видеть их! Ежели уж едем мы в Мин-Слайн, то отчего не можем поехать как добропорядочные, по самому Тракту?

- Мы вернемся,- пообещал он ей,- вернемся, как только это будет возможно…

Третий день они пробирались к северу в обход стельнских земель и третий день Эрни не слышал от любимой ничего, кроме причитаний и бесконечных просьб возвратиться на Побережье.

«Веселое приключение оказалось не столь уж веселым.- подумал он с горечью,- Она не готова… да и другого ожидала, верно. А вышло так, что натерпелась… Всё пошло не так…»

Они и в самом деле не должны были оставаться в горах. Их путь должен был пролегать по Прибрежному Тракту. Вот только Эсхель следовало проводить… да встретиться с братом. А уж после, разделившись, разными дорогами двинуться к границе.

Однако, стычка с дозорными и опоздание Рэна спутали все расчеты. Возвращаться на Побережье через Стельн теперь было бы слишком опасно.

- Нам придется стороной обойти город, но прежде, окрестные земли – земли благородных ар Теунэ... и возвратиться в королевские… а не то, не допустите того Боги, еще за беглых примут нас с тобой…- он не уточнил – каких именно беглых… Крестьян ли? Разбойников? И то и другое в равной степени могло обернуться для них бедой, если не погибелью. Да и кем были они после стычки с дозорными, как не разбойниками?

- И доказывай потом, кто ты есть…- мрачно сказал он Стэрне, молчаливой и подавленной. И глаза ее тут же наполнились страхом и слезами.

- Че…рез горы?- запнувшись, спросила она с надеждой, что он ответит: «Нет»,- Или…

Он покачал головой и сомнений у нее не осталось.

- Через горы. Разве что далеко и высоко в горы мы не пойдем.- добавил он, надеясь, что хотя бы это заверение ее обнадежит,- Отрогами и предгорьями пробираться будем.

Стэрна вздохнула и вновь зашмыгала покрасневшим носом.

- Я боюсь… боюсь. До чего ж страшно-то! Я ведь едва не потеряла тебя! Как подумаю – снова ужас берёт! Ах, Боги!- она прижалась к нему, доверчиво, будто котенок под дождем,- Никогда в жизни мне так страшно не бывало… даже в садах и полях чужих ночью…

С тех пор, она засыпала только в его объятиях, вцепившись в него мертвой хваткой, словно боялась, что его у нее непременно отнимут, пока она будет парить в сонных мирах Невидимого. Оттого теперь они и спали в обнимку, и просыпались в обнимку, растирая затекшие и бесчувственные или же напряженные конечности… И лишь бесконечная усталость, сопровождавшая этот мучительный путь,- как временами думал Эрни, всякий раз мысленно благодаря Богов за то, что те по-прежнему оберегали его от нарушения, данной матери невесты, клятвы,- не позволял обоим дать волю страсти и пойти в своих желаниях много дальше дозволенного. Эти ночные объятия, таившие в себе опасность соблазна, порой казались ему изощренной пыткой, однако, он понимал, что иного способа успокоить любимую и помочь ей преодолеть поселившийся в ее душе страх, у него не было.

«Бедная моя девочка…- думал Эрни, осторожно касаясь ее, рассыпавшихся по плечам густых вьющихся волос,- Мой свет… Солнце мое золотое… Того ли ты ожидала, вообразив себя принцессой? Как видишь, не так уж сладка жизнь беглой наследницы… Даже если отбросить этакие приключения…»

Днем и ночью они отдыхали, совершая короткие переходы лишь в сумерках – поутру и вечерами. Подобная предосторожность не позволяла им двигаться так быстро, как того желала бы Стэрна. Это означало, что холод и неудобства придется терпеть еще какое-то время. Запасы съестного тоже подходили к концу. Но надо ли знать об этом ей, и без того нынче перепуганной и печальной?

«Если нас ищут…- ломал он голову,- То двоих или всё же троих? Ведь стражам наверняка донесли, что в горы мы отправились втроем… Возле замка Эсхель уже никто не должен был увидеть – она скрылась в убежище еще до того, как стражи добрались до нас. Лошадка ее, если вообще была поймана – то без седока. Платья, позабытые Эсхель в спешке, не дадут стражам ответа… им останется только гадать, зачем кадорская крестьянка отправилась в горы и отчего перед лицом погони бросила лошадь? Мы со Стэрной ушли вдвоем. А уж ни сама лошадь, ни мертвец никому ничего не расскажут. Возвратившись на Побережье между Стельном и Студеной, рискуем ли мы оказаться узнанными? Станут ли нас искать и там? Или по южной лености они ограничатся лишь окрестностями Наннорна? А ведь нам еще предстоит возвратиться на добрых три калхора назад, в Сури… (* дейнское название селения по произношению похоже на селейнское «тсури»- бесенок/бесята) Вот ведь дурацкое название!- он подавил смешок,- Чтобы отправить птицу… И чтобы дождаться птицы от брата… Да как бы еще за Эсхель не пришлось возвращаться, не дайте того Боги!»

При мысли о том, что с братом могло случиться что-то дурное, сердце его сжалось.

«Нет. Нет. Только этого мне не хватало! Самому сдаться на милость глупым страхам. Рэн справится. Уж, кто-кто, а он… хесс наш горный…»

Наступающее утро заливало светом восточную сторону неба, наполовину скрытую от его глаз темной громадой гор. Еще немного и по западным склонам отрога потечет золото Дневного Светила, сгоняя сумрак и туман вниз, к подножию, где струится ручей…

Стэрна завозилась во сне.

- Светает,- тихонько шепнул он ей,- Нам пора, Солнце, просыпайся. Чем большее расстояние преодолеем сегодня, тем быстрее выберемся отсюда…

- Правда?- спросила Стэрна приоткрыв сонные еще глаза и тут же зевнула,- Боги… экая темень вокруг, а ты уж будишь меня! Ты не спал опять?- она зевнула еще раз и потерла щеки руками,- Ах, Боги… Я, верно, на чучело косматое стала похожа…- она попыталась было пригладить волосы, но оставив эту затею, скрутила их узлом и упрятала под перепачканный потрепанный чепец,- До чего ж я хотела бы проснуться дома, а не в этих проклятых горах! И какой глупый бес за язык меня тянул, когда я радовалась, что и горы теперь увижу?

- Потерпи немного… Проснуться дома… Этого я тебе не могу пообещать, но вот проснуться в теплой постели, на мягком тюфяке – отчего нет?

- Боги да услышат твои слова,- вздохнула она, потягиваясь,- Поскорей бы… выбраться. И Эсхель… Как бы узнать, как она там? Ежели братец твой припозднился или до сих пор не явился, она волнуется, верно?- она вспомнила про подругу и лицо ее снова приняло хорошо знакомое ему, грустное выражение последних дней.

«Если уж про подругу вспомнила,- подумал Эрни,- значит вспомнит и остальное… Боги Маллийские, дайте нам сил… И ей и мне.»

- Мы всё узнаем, как только вернемся на Побережье, а уж как скоро это случится, нынче только от нас самих зависит.- ответил он и не давая любимой опомниться, поднялся на ноги и протянул ей руку.

***

Холод, темнота… Она снова бежит босиком по снегу, ищет кого-то в чужом, незнакомом краю…

Этот сон, преследовавший ее с раннего детства, всякий раз пугал Эсхель, как впервые. Оставшийся в ее памяти неразрывно связанным с самыми ранними и яркими детскими воспоминаниями: о первом – или особенно впечатлившем ее? – купании с серебряной цепочкой в руках, что она, играючи, опускала в воду, сидя в огромном тазу, об одном из первых посещений Храма в Селле, о колыбельной, что пела ей кеара, укачивая ее перед сном, о белом песке пляжей Северного Кадора и кольце – ее любимой игрушке и обереге, что потерялось несколько лет спустя…- сон, обыкновенно завершавшийся падением в бездну, в отличие от иных впечатлений первых лет жизни, казался ей воплощением ужаса, тоски и безысходности.

Так было и на этот раз. Она почувствовала, что падает, но не видела ни куда, ни откуда: вокруг нее – и сверху, и снизу – куда ни взгляни! – было лишь ночное звездное небо… Будто кому-то вздумалось завернуть ее в полный больших и малых прорех полог ночи, до утра скрывающий небо, как верили древние, кажется, еще во времена старой империи.

Она снова падала – медленно и мучительно долго, чтобы неожиданно, как это бывало и прежде, увидеть внизу свою комнату в Кади, оконце и постель, рухнув на которую, она всякий раз вздрагивала и просыпалась…

Эсхель открыла глаза. Вернее, предприняла попытку… Впрочем, не слишком успешную.

Веки ее беспомощно дрогнули, вовсе не желая, поначалу, ей подчиниться. К ее удивлению, столь привычное действие нынче отчего-то требовало усилий – и не малых!

Она попыталась снова и, наконец, ей это удалось. Однако не так легко и непринужденно, как привыкла она делать это каждое утро. Будто свинцом налитые, веки оказались столь тяжелы, что она почти сразу опустила их снова. Впрочем, и этого малого проблеска оказалось довольно, чтобы сомнений у нее не осталось: нет, она вовсе не в Кади, это не ее комната… и не ее постель.

«Что-то не так…»- догадалась она, стоило ей только пошевелиться. Левая рука не слушалась вовсе. Всё, чего ей удалось добиться – приложив чудовищное, как ей показалось, усилие! – едва заметно шевельнуть утратившими чувствительность пальцами. Тело сковывала слабость, не позволявшая даже приподнять головы.

«Что со мной? Боги!»- подумала она и обрывки воспоминаний, один за другим, потянулись к ней, тотчас же возвратив и страх.

Не без труда, Эсхель вновь открыла глаза. Окинув измученным взглядом окружающее пространство, она поняла, что лежит в постели, заботливо укрытая одеялом… Но лежит в одной лишь тонкой дейнской нижней сорочке, скрывавшей ее тело от шеи до щиколоток и запястий! При мысли, что кто-то раздел ее, посмев к ней прикоснуться, покуда она была в беспамятстве, ее охватили стыд и ужас…

Она дернулась было, силясь подняться, однако и эта отчаянная попытка не увенчалась успехом. Бессилие, вдавившее ее в ложе – будто одеяло было вовсе не одеяло, а мельничный жернов! – не оставило ей ничего, кроме пылающих от стыда щек и бессмысленной, бесполезной, как ей теперь казалось, возможности оглядеться.

В комнате было светло. Тусклый дневной свет лился из узкого, как бойница, витражного оконца, располагавшегося позади, в стене, почти под самым потолком. Сквозь приоткрытую створку в комнату время от времени врывался теплый ветер, полный веселого щебета мелких птах, хлопанья крыльев и глухого воркования, гнездившихся где-то поблизости, голубей.

С трудом повернув голову, она разглядела невысокую полукруглую окованную железом дверь, небольшую печь и еще одну дверь справа, деревянную, ведущую, очевидно, в соседнюю комнату, стол, две лавки, старые выцветшие шпалеры на серых каменных стенах. Ее вещи – платье, юэлэ и плащ, аккуратно сложенные, лежали на краю лавки в двух шагах от ее ложа.

Всего два шага… однако теперь это расстояние показалось ей непреодолимым, будто та самая расщелина, над пропастью которой парил, накануне ее неудавшегося похода в проклятое подземелье, пустующий много лет пограничный замок Ньянруна.

Кто-то позаботился о ней,- смекнула она. Но кто? Друг ли? А что, ежели… враг?

«Убежать бы!»- мелькнула было отчаянная мысль и тут же погасла, словно фитиль догоревшей свечи – еще одна попытка приподняться окончилась разочарованием. Силы ее иссякли. Она вздохнула и смиренно закрыла глаза – будь, что будет… и спустя несколько минут вновь провалилась в забытье.

Когда Эсхель проснулась, мрак, царивший вокруг, заставил ее вскрикнуть от ужаса, однако, и без того слабый, крик ее тут же бессильно затих. На мгновение ей показалось, что она снова очутилась в мрачном коридоре, петляющем в глубине чрева горы, но стоило глазам привыкнуть к темноте, как она убедилась, что по-прежнему лежит в постели, в той же самой комнате, которую впервые увидела накануне, днем.

«Ночь.- догадалась она,- Всего лишь ночь… Сколько ж я проспала?»

К ее удивлению, веки оказались уже не столь тяжелы, как в миг первого ее пробуждения, однако странная слабость, как и прежде, владела ее телом, не позволив ей даже приподнять левую руку. Отчаяние снова охватило ее.

- Да что ж это?!- удрученная собственным бессилием, прошептала она, заплетающимся языком, чувствуя, как к глазам против воли подступают слезы и, собравшись, рывком поднялась и уселась на кровати, безвольно прислонившись спиной к стене, прохлада которой ощущалась даже сквозь плотную ткань шпалеры и льняную нижнюю сорочку. На большее сил не хватило.

«Хоть что-то…- она вздохнула,- Всё лучше, чем безвольно лежать, будто старуха, которую паралич разбил,- Эсхель вспомнила старушку-соседку, свекровь Касьи, приятельницы ее кеары, что на долгие годы стала обузой молодой вдове собственного сына, и содрогнулась,- Но раз уж я сесть сумела…- попыталась тут же она себя утешить,- стало быть, не так уж и плохи мои дела?»

Эсхель поспешила отогнать дурное воспоминание и отчего-то зевнула, хотя спать ей уже не хотелось. Настороженно прислушиваясь к переменам, произошедшим в ее теле, она принялась ощупывать себя правой, подвижной рукой. Левая рука, отекшая, холодная и бесчувственная, будто чужая, по-прежнему висела, как плеть. Шея слева, пониже уха, ныла словно после удара, оставившего здоровенный синяк. Кожа шеи ниже больного места и до самого плеча частично утратила чувствительность. Ноги, хотя и были на первый взгляд целы, как вскоре убедилась она, оказались столь слабы, что едва ли она смогла бы устоять на них, даже случись ей подняться.

- Что же делать-то теперь… что?!- снова коснувшись здоровой рукой бесчувственных левой руки и шеи, пробормотала она, поняв, что в нынешнем ее положении и речи не могло быть о том, чтобы, вскочив с постели, поспешно одеться и бежать отсюда. Слезы отчаяния, переполнив чашу ее попыток сдержаться и не дать им воли, одна за другой, покатились по щекам.

Дверь скрипнула. Эсхель вздрогнула, подняла глаза. Сердце замерло, чтобы тут же зайтись в тревожном набате: «Кто здесь?! Кто же?»

Колеблющееся теплое пламя свечи озарило залитую ночной темнотой комнату. Эсхель внутренне напряглась, ожидая чего угодно: маленьких темнокожих карликов из подземелья, дозорных, так некстати напавших на их с друзьями след возле замка, а то и вовсе чудовищ из Нижнего Невидимого, которыми она бредила блуждая во мраке… Разбитый фонарь и река огня разлившаяся по каменному полу коридора, в который она забрела по ошибке, снова как наяву промелькнули перед ее внутренним взором, и сердце пуще прежнего заторопилось куда-то, словно одно, без нее, могло и желало теперь убежать отсюда…

- Ты?!- узнав вошедшего, изумилась она, в эту минуту совершенно позабыв об учтивости, и вздох облегчения вырвался из ее груди,- Ах, Боги!

Она и сама не ожидала, насколько рада будет нынче этой встрече, даром, что еще там, в туннеле обещала припомнить ему его опоздание…

- Эве, Эсхель. И с возвращением...- сказал он, улыбнувшись, и взгляд его, снова будто пронзил ее насквозь. Так же, как в их первую встречу. Но что было теперь в этом взгляде? Облегчение? Радость? Она опустила глаза, смутившись, и тут же покраснела, вспомнив, что сидит перед ним в исподнем… в одной только нижней сорочке…

- Эве… ваша милость… господин Рэн,- тихо, сгорая от стыда, поприветствовала его она, поспешно вытирая со щек слезы здоровой правой рукой.

- Брось эту учтивость… зови меня по имени. Разве брата моего ты господином звала?

- Нет,- помотала она головой,- но он же… он…- она хотела добавить еще, что Эрни всё же был жених ее лучшей подруги, почти сестры, а потому входил в круг ее друзей наравне со Стэрной, но Рэн опередил ее.

- Вот и меня так же зови. Без всех этих «ваша милость», «сударь» и «господин»,- не позволив ей пуститься в объяснения, велел он и спросил для верности,- Хорошо?- словно сомневался, что его слова в полной мере были поняты ею.

Она робко кивнула.

- Что со мной? Почему…- спросила она, указав на несчастную свою руку и тут же умолкла, задумавшись, уместен ли этот вопрос теперь или следовало бы спросить об этом позже?

- Ты вернулась, как говорят горные хессы в таких случаях.- загадочно пояснил он.

- В каких… таких случаях?- она попыталась было натянуть на плечи одеяло – срам-то какой! Оставаться в исподнем при нем, чужом, постороннем... взрослом… Впрочем, его, кажется, это ничуть не смущало.

«Северянин, язычник… что с него взять? Видно, неспроста говорят, что они не ведают никаких приличий… Ах, Боги! Уж не он ли меня… раздел?- кровь с новой силой прилила к ее вспыхнувшим щекам и даже ушам,- Боги! До чего ж грешно-то!»- подумала она, позабыв, что даже Служители не осуждают «бесстыдных» прикосновений во имя спасения жизни.

- Обсудим это позже. Ты еще слаба. Для начала лучше поешь.- Он оставил свечу на столе и снова вышел, чтобы через минуту вернуться с двумя мисками куриной, как ей показалось, похлебки.

- Справишься сама? Или помочь?- спросил он, смерив ее всё тем же странным взглядом, от которого она терялась.

- Справлюсь… наверное.- смущенная и взволнованная, она неуверенно взглянула на него и дернула здоровым плечом. Есть, однако, хотелось. А еще невыносимо хотелось в нужник. Но где же он? Как самой доковылять туда? И как обратиться теперь с этакой непристойной просьбой к тому, кто уже однажды выручил ее тогда, в лесу, если сил дойти до отхожего места у нее так и не достанет?

«А что ежели,- с ужасом подумала она,- обмочусь я… перед ним? Ах, Боги!»- и слова, робкие, сбивчивые, неловкие, будто калеки, каковой нынче была и она сама, все же сорвались с языка.

- Помоги… только перебраться отсюда за стол… Боюсь, ноги меня нынче не послушаются. И… мне б еще одеться… и… в… в… нужник…- уж и вовсе словно извиняясь, попросила она и опустила глаза.

Ей и прежде бывало неловко просить людей о помощи, а уж просить помощи в столь деликатном деле, у него, почти незнакомца, когда от одного только взгляда его у нее душа в пятки уходит! – было стыдно и неловко вдвойне. Однако близких, способных помочь ей, здесь, увы, не было. Да и вообще, кажется, не было, никого… никого, кроме него…

Ни слова не говоря, он поставил миски на стол. Деревянные донца с глухим стуком ударились о дубовую, грубо сколоченную, столешницу…

Легко подхватив Эсхель на руки, Рэн отнес ее туда, куда она попросилась. А после, словно не замечая трепета и смущения девушки, вернулся вместе с ней в комнату, усадил ее на лавку возле стола, принес воды, чтобы она могла вымыть руки и помог ей «для приличия» накинуть юэлэ поверх нижней сорочки.

- Держи,- он поставил перед ней миску с похлебкой и протянул ей ложку,- Остыло уже, должно быть…

Наконец, оставив позади хлопоты, он и сам уселся за стол напротив нее и подвинул вторую миску к себе.

- Спасибо,- поблагодарила она его, по-прежнему не ощущая ничего, кроме стыда и неловкости, от собственной ее беспомощности с каждой минутой только усиливавшихся.

Предательски подрагивающая правая рука, к ее радости, оказалась вполне способна удержать деревянную ложку и, наспех поблагодарив Богов за пищу, но в еще большей степени за то, что нынче этому заботливому язычнику нет нужды кормить ее, словно младенца, Эсхель с жадностью набросилась на еду.

- Мне кажется, я сотню лет не ела…- заметила она, одолев полмиски. Сказала, лишь бы что-то сказать. Лишь бы прервать непривычную тишину, нарушаемую теперь лишь глухим стуком деревянных ложек о края мисок.

- Три дня,- поправил ее Рэн.

- Три дня? Это… что ж… я целых три дня проспала?- удивившись, переспросила она.

- Можно и так сказать.- согласился он.

«Тебе повезло, девочка… очень.»- взглянув на нее, подумал Рэн, но даже вздохом облегчения не выдал ей этой мысли.

- Что со мной?- опустив глаза, стоило только ей снова поймать на себе его взгляд, спросила она, торопливо и жадно глотая теплую еще похлебку, словно сюда в любую минуту мог ворваться кто-то, кто непременно попытался бы отнять у нее ее миску.

- Поешь и поговорим.- был ответ.

- Ты сам это приготовил?- вновь попыталась она нарушить молчание, когда, установившаяся было, тишина показалась ей тягостной, тоскливой и полной смущения одновременно,- Очень вкусно.

- Я рад, что тебе понравилось.- ответил он коротко: «Когда столько лет мотаешься по степям и горам и не тому научишься.»

- Ты всегда такой…- Эсхель на мгновение задумалась, подбирая подходящее слово,- немногословный?- полюбопытствовала она, наконец, несколько осмелев. Как видно, горячая еда придавала не только сил, но и храбрости. Миска ее была почти опустошена, и Эсхель для удобства поставила ее на недоеденный кусок черствого хлеба, наклонив к себе, чтобы ложкой собрать с краев и дна и отправить в рот остатки похлебки.

- У нас, на севере, принято есть молча. Это не в упрек тебе.- бросив на нее короткий взгляд, счел нужным пояснить он,- Просто многолетняя привычка не болтать за едой.

«И вообще не болтать…»

Сбитая с толку его северной сдержанностью, остатки ужина Эсхель предпочла доесть в тишине.

- Наелась? Или еще хочешь?- спросил он ее, наконец, по собственной воле нарушив, воцарившееся было в комнате, молчание.

- Нет, спасибо.- отказалась она, опасаясь показаться ему обжорой,- Лучше расскажи мне… что это было… как это всё случилось?- Эсхель с тревогой взглянула на свою безжизненно свисающую левую руку.

Он перехватил ее взгляд, и она снова смутилась.

- Прости меня, я опоздал. Да и тебя еще поискать пришлось…- слова прозвучали, как оправдание.

«Какого же цвета глаза у нее?- незваное, проснулось в нем прежнее любопытство, однако в полумраке, при свете одной единственной свечи, к тому же стоявшей теперь, на другом конце стола, цвета было не разглядеть,- Светлые? Темные?»

- Я не туда повернула…- проговорила она, неуверенно и тоже будто оправдываясь,- кажется…

- Ты не туда повернула.- подтвердил он.

- Это же ты… ты забрал меня оттуда? Ты? Да?

- Да.

«Едва успел.»- не без досады добавил он мысленно.

- Значит, это ты меня спас… Спасибо!- и прежде, чем вновь стыдливо опустить глаза долу, она наградила его восторженным взглядом, полным благодарности.

«Да, кажется, светлые...»- в ту же секунду поймал он себя на мысли.

- Спас… слишком громко сказано. Мне следовало бы вернуться раньше. И найти тебя до того, как…- вздохнув, пояснил он: «Предупреждала же меня Кеатринн…»- всё это случилось. А тебе, Эсхель, следовало быть чуть более внимательной… Но уж как вышло, так вышло… Я вовсе не упрекаю тебя, но на будущее запомни – горы ошибок не прощают. Впрочем, тебя можно понять. Не думаю, что тебе прежде часто доводилось бродить по подземельям в одиночестве, без фонаря… или хотя бы свечи.

Он чувствовал вину перед ней. Несмотря на то, что Эрни и Стэрна успешной стычкой с одним из стражей и последующим своим побегом отвлекли на себя внимание дозорных, Рэн всё равно отчасти был зол на брата за то, что тот оставил Эсхель одну. Без опыта, без оружия, без защиты.

«Да и сам я ничуть не лучше… Повезло… что обошлось лишь этой малой бедой. Не иначе, как сами Боги вмешались, да, как видно, все разом – и ее южные, и наши северные...»

- Да… прежде… не доводилось мне.- эхом вторя ему, рассеянно отвечала она,- Что с моей рукой?

- Действие яда постепенно пройдет. Будем надеяться, что рука восстановится.- ответил он спокойно, осторожно, стараясь ни словом, ни взглядом не выдать ей своих опасений.

- Яда?!- глаза ее широко распахнулись. Он подвинул свечу ближе, будто предугадав это ее удивление, смешанное со страхом.

- Это что же, яд был?!- изумленная и напуганная, она во все глаза уставилась на него,- Ах, Боги! Кто… кто это был?! Там в туннеле?

«Зеленые?- удивился он, взглянув на нее в этот миг,- Однако, хороши у нее глаза…»

- Малый горный народец… Уттакарры.- задумчиво пояснил он,- Они опасны только когда напуганы. Точнее… не столько они сами, сколько их яды. В ядах они знают толк. А мы с тобой здорово их напугали.

Он вспомнил, как вынимал ядовитые колючки, что так и норовили обломиться, оставив хрупкое острие внутри ранки – две, что попали ей в руку и одну угодившую в шею… как обрабатывал ранки противоядием, когда каждая минута была на счету… Шея беспокоила его куда больше: с раной, наиболее опасной, грозившей Эсхель погибелью, пришлось повозиться, пожертвовав рукой – и вот итог... Однако, он успел, пусть и не без последствий, удержать ее в шаге от пропасти Невидимого... Шесть лет, когда-то давно, словно в другой жизни, проведенные с хессами на востоке, в степях и горах, не прошли даром.

Одно оставалось теперь для него загадкой, зачем уттакарры пришли в эти земли? Что нынче гонит их на запад? Хессы ли? Или переселенцы из Наумеа? (* уттакарры – от «уаттахар» (на языке, на момент описываемых событий называемом всеобщим) – «темное, укромное место», то есть живущие в темноте, в пещерах, в горах)

- Они живут здесь, в горах, как гномы?- Эсхель вдруг вспомнила сказки, что рассказывала ей кеара.

- Со сказочными гномами у них мало общего, разве что ростом они невелики, но тот, кто сочинял сказки, когда-то давно, в древности, вполне мог принять их за гномов. Или выдумать гномов, на них глядя. Малый горный народец и в самом деле обитает в горах. Они малочисленны. Живут тихо и людей стараются обходить стороной. Но живут они не здесь – далеко, на востоке и юго-востоке. Эти двое очень далеко забрались… слишком далеко для своих собратьев. Здесь их вообще не должно было быть. То, что ты наткнулась на них в здешнем подземелье – невероятное совпадение. На грани невозможного. Не думаю, что ты когда-либо снова их повстречаешь.

- А кто схватил меня… там… когда я их увидала? Это ведь тоже ты?- спросила она,- Ты, да? Или…- она не договорила, опасаясь худшего.

- Да, я.- ответ его заставил ее вздохнуть с облегчением.

- Ах, Боги! До чего ж ты меня напугал! Это было… так неожиданно. Мне и до этого… было ужас, как страшно! А уж тогда… Я-то ведь подумала, что я и вовсе пропала! Впереди они, эти… с фонарем, да вдруг еще кто-то сзади хватает!

- Я надеялся, что мне удастся вытащить тебя у них из-под носа без лишнего шума.- пояснил он, как ей показалось, не без грусти,- Не вышло…

- Прости, что столько хлопот тебе доставила.- она виновато опустила глаза и принялась разглядывать столешницу.

- Это мне в пору просить у тебя прощения.- возразил он.

- Нет… не нужно. За что? Твоей вины тут нет, я сама… сама… виновата. Кабы не перепутала… Не позабыла, куда идти…- она замолчала, искоса, робко взглянув на него. И вновь опустила глаза.

Они сидели по разные стороны стола, разделенные колеблющимся пламенем свечи, время от времени поглядывая друг на друга. Однако каждый старался делать это так, чтобы другой не заметил его любопытства.

- Это со мной надолго?- помолчав, спросила Эсхель.

- Как повезет. Будем надеяться, что нет. Ты и в себя пришла довольно скоро…

«Иные и от меньшего количества яда умирали…»- подумал он, однако пугать ее не стал.

- А Стэрна и Эрни… где они?- Эсхель вспомнила про друзей и снова разволновалась,- Удалось им уйти? Не заметили их стражи?

«Незамеченными…- подумал он,- не удалось, а уйти… Уйти они сумели.»

- Должно быть, едут на север.- коротко ответил Рэн.

- С ними всё… всё хорошо?

- Да.

- Откуда ты знаешь?!

- Знаю. Считай, что я получил весточку.- не желая вдаваться в подробности, ответил он.

- А те, кто…- Эсхель замолчала,- те, кого мы видели на дороге… эти дозорные... стражи пограничные? Они нынче где? Они и в самом деле их не догнали?

«Зачем тебе знать, где они? Не нужно тебе этого знать.- подумал он, вспомнив поединок на развилке, потерю коня и короткую стычку на тропе ведущей к замку,- Хорошо, что сюда вернулось только двое.»- но ей ответил иначе.

- Нет, не догнали. Мой брат и твоя подруга и в самом деле сумели уйти от погони.

«Лишнего слова из него не вытянешь,- подумала Эсхель,- Говорит будто нехотя. А глядит-то с любопытством… то грустно… а то, как будто… чуть… насмешливо? Словно насквозь меня видит, мол, «знаю-знаю я тебя, Эсхель!» Да ведь он как на маленькую на меня смотрит!- догадалась она вдруг,- Точно, как взрослые на несмышленых детей глядят…»

- Куда мы поедем потом?- водя пальчиком правой руки по годовым кольцам, будто растекшимся по поверхности дубовой столешницы, спросила она, чтобы заполнить вновь возникшую паузу, чувствуя, что разговор не складывается,- Ну… когда я…- она снова искоса глянула на него и, не договорив, потупилась, стоило только ненароком встретиться с ним взглядом.

- На север. Другой дорогой. Брат, должно быть тебе говорил? Но прежде тебе нужно поправиться и набраться сил.

- Значит…- продолжив разглядывать столешницу, смущенная, прошептала она.

- Пока мы останемся здесь. Ненадолго,- закончил он фразу за нее.

- Ах, Боги! Чуть не забыла…- вспомнив и обеспокоившись, она по привычке прикусила губу и обвела взглядом комнату,- сумка моя… она… цела?

- Она здесь.

- Дай мне ее, пожалуйста. Я должна тебе кое-что передать.- уж если разговора не выходит, отчего б не выполнить теперь просьбу кеары?- Кеара перед отъездом велела мне…- пояснила она.

Он взглянул на нее, как ей показалось, не без удивления, однако поднялся из-за стола, принес и отдал ей сумку.

С минуту покопавшись внутри – действовать одной рукой было и неудобно, и непривычно, а помощи просить она не решалась – Эсхель достала из сумки холщевый мешочек и неловко вытряхнула на стол всё его содержимое: свой собственный «клад» и небольшой сверток из тонкого льна, что глухо ударился о столешницу.

Эсхель и сама теперь удивлялась тому, что, едва очнувшись, тут же вспомнила о кеариной просьбе: ведь стоило ей в минуту расставания опустить сверток на дно сумки, как она благополучно позабыла о нем, лишь изредка вспоминая в путешествии, что везет что-то для брата подружкиного жениха, да и то лишь во время поисков в сумке вещей куда более нужных.

- Позволишь?- спросил Рэн и, едва она успела кивнуть в ответ, взял в руки ее находку из Холмов.

- Ценная вещица.- заметил он.

- Да?- удивилась Эсхель,- Кеара сказала, что это селейнское серебро.

- И не только.

- Я нашла его в Холмах, на вершине. Когда мы в Селль ходили… Выходит, это было ровно в тот день, когда мы вас в лесу повстречали. Ну… или… вы нас,- добавила она, и снова попыталась было пожать плечами, однако, из-за неподвижности левой руки, неловко дернула только правым.

«Ведь это они отыскали нас тогда, не мы их…»- вспомнив прошлую осень, вздохнула она.

- Мне кажется,- задумчиво произнес он,- что я где-то уже слышал историю о пропаже драгоценности в Холмах… а ты, стало быть, напротив, свое ожерелье где-то в тех краях и нашла? Любопытно.

- Нашла,- подтвердила она,- А что это за история с пропажей?- заинтригованная, отважилась задать вопрос Эсхель, взяв в руку сверток, что Дил попросила передать ему.

«Это его…»- вспомнила она слова кеары.

- Дил не рассказывала тебе?

- Нет. Расскажи…

- Я смутно помню ее. Но если тебе любопытно, думаю, моя матушка, когда мы до нее доберемся, с удовольствием расскажет тебе эту и другие истории.

- До нее?- удивилась она,- А мы поедем…- Эсхель не договорила, ожидая его ответа.

- В Хелаллиэн, к моей матери. Скорее всего.

«Ну вот… Теперь я хотя бы знаю, куда мы путь держим… и то славно… Но отчего ж туда? А не куда-то еще?- подумала она и снова украдкой взглянула на странного брата жениха своей подруги,- С ним говоришь, а как будто стена стоит вокруг него…- вдруг пришло ей на ум,- и слова отскакивают от нее, словно горох.»

Эсхель снова опустила сверток на стол и попыталась было развернуть ткань, однако одной рукой управиться не сумела – небольшое льняное полотенчико с вышитой каймой, одно из тех, какими кеара обыкновенно накрывала свежевыпеченный хлеб, осталось у нее в руке, а кольцо с продетой сквозь него тонкой серебряной цепочкой, вывалилось на стол.

От неожиданности она даже вскрикнула.

- А! Это же мое кольцо… Боги! Я его помню! С детства!- дала было Эсхель волю радости, однако, тут же опомнилась. В памяти ее снова зазвучали слова кеары: «Это его…»- и едва вспыхнувшая радость в глазах сменилась легкой тревогой и вновь подступившей неловкостью.

«Как же могло мое кольцо… оказаться… его кольцом?»

Рэн накрыл кольцо ладонью и придвинул к себе.

«Сколько же лет прошло?»- память на миг вновь возвратила его в залитую солнцем полуденную, алую от цветущих маков, степь… в ту позднюю весну, на границе лета, когда он был еще «маленький, сбежавший из дома принц…»

- Так оно твое?!- спросила Эсхель и с нескрываемым удивлением уставилась на него,- А я носила его в детстве, на цепочке… Велико ведь…- пробормотала она, оправдываясь,- Я не знала, что оно… твое…

«Вот ведь совпадение…- поймал он себя на мысли,- Я тоже носил его на цепочке… долгих пятнадцать лет…»

- Это был мой детский оберег,- пустилась она в объяснения, пуще прежнего смущенная его затянувшимся молчанием,- А потом оно пропало куда-то и я ревела… Боги, как я ревела! Как же оно у меня оказалось? Ежели оно… твое?

«Пропажи… находки…- подумал он рассеянно,- странно… Отчего же ты возвращаешь меня в прошлое при каждой нашей встрече? Девочка-сталь…»

- Когда-то было моим,- ответил он глухо, разглядывая кольцо, пятнадцать лет спустя снова лежащее у него на ладони.

- Значит… мы виделись с тобой прежде?! Мы же могли видеться, да?- дала она волю давним своим подозрениям.

- Конечно виделись, Эсхель. Только ты тогда была совсем мала.- сказал он, как ей показалось, устало.

- Так вот почему мне твое лицо показалось знакомым… В Кади?

- В Кади, верно.- он вернул ей кольцо,- Пусть пока останется у тебя. Раз уж оно так долго служило тебе оберегом.

- Так ты… и вправду Бессмертный? Ведь ты же из них, да?- дрожащей рукой заворачивая кольцо в полотенце, спросила она, словно не в силах была поверить, и тут же подумала: «Ах, Боги! До чего ж глупый это вопрос… Ну а кто ж он еще? А Стэрна тогда сказала, что он не принц… но как так? Может он – полукровка?»

- Выходит, из них, - нехотя согласился он.

Эсхель снова почувствовала, что беседа заходит в тупик… спрашивать о чем-то личном было неловко… А кроме того, она вдруг почувствовала, что устала, смертельно устала. После еды ее вновь потянуло в сон: «Да и ночь на дворе…» Она вздохнула и опустила голову на руку, из учтивости не решаясь первой признаться в своей усталости. А вдруг он еще что-то сказать или о чем-то спросить ее захочет?

Это, впрочем, не укрылось от его глаз.

- Спать хочешь?- глядя ей в самую душу, спросил он.

- Да…- не решилась она перечить.

- Значит отложим беседу до более подходящего времени.- заключил он, как ей показалось, тоже не без некоторого облегчения.

Он на руках перенес ее на кровать, помог снять юэлэ, и, как только она улеглась, заботливо укрыл одеялом.

- Спи, набирайся сил. Доброй ночи.- сказал он прежде, чем задул свечу и бесшумно вышел из комнаты.

- Доброй ночи,- только и успела ответить она, за мгновение до того, как дверь за ним, тихонько скрипнув, захлопнулась. Еще несколько минут она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в чернильную темноту, мгновенно наполнившую комнату, пока незаметно для себя не провалилась в сонное царство Невидимого.

***

- Куда мы теперь?- спросила Стэрна, едва горы остались позади, сменившись холмистым простором дейнской долины, и Эрни заметил, что голос любимой заметно повеселел.

- Сперва до реки добраться надо,- ответил он, обернувшись к возлюбленной, ехавшей следом за ним, и улыбнулся,- А после не помешает переодеться. Лошадь сменить. И земли господ ар Теунэ миновать… Они, я уже говорил тебе, кажется, не жалуют беглецов, прежде от разбойников настрадавшись. И по сию пору во всяком чужаке склонны видеть разбойника или вора.

Стэрна, прежде слышавшая от любимого о благородных господах из рода Теунэ, лишь единожды, когда Эрни объяснял ей необходимость пробираться через горы в обход Стельна и окрестных земель, предпочла снова поверить жениху на слово.

- А разве мы не обошли их земли стороной?- только и спросила она,- Чего ж ради тогда пробирались мы через горы?

- Обошли, мой свет, обошли большую часть… Но здесь дорога к Побережью пролегает по окраинам их владений. Потому нам теперь придется быть вдвойне осторожней.

Оборванные, исцарапанные, с головы до пят в дорожной пыли, на измученных лошадях, одна из которых прихрамывала, они ехали не спеша мимо залитых солнцем полей, цветущих садов и рощ, приближаясь к границе королевских земель – Северного Кадора.

Лепестки, белые и розовые, осыпаясь с деревьев, будто запоздалый снег, кружили на ветру, и Стэрна, удивленная, вдруг поймала себя на мысли: «Вот она, весна… Еще не отцвела она здесь. А дома-то, небось, всё уж давно отцвело…» Теперь ей казалось, что весна уходила на север и они двигались вслед за нею.

Спускаясь с холма, Стэрна приметила вдали реку, блеснувшую на солнце широкой серебряной лентой.

- Река?- удивленная, спросила она жениха, так, словно хотела убедиться, что ей не померещилось.

- Река,- задумчиво согласился Эрни,- Студеная… река суровая,- добавил он задумчиво,- Течение здесь сильное, да и глубина велика.

Спустя полчаса дорога и в самом деле вывела их к реке. С трудом спустившись к воде по крутому глинистому берегу, они напоили лошадей и после недолгого отдыха повернули и двинулись вдоль Студеной, стремительно убегавшей на юго-запад. Стэрна никогда не видела прежде столь широких и неспокойных рек. По ту сторону реки заливные луга время от времени поблескивали на солнце – воды весеннего половодья еще не отступили.

«Неужели это она? Студеная… та самая, что питает Море? По всему выходит, Море-то вовсе не Лелиса наплакала… видно ей еще и Студеная подсобила.»- отчего-то удивилась Стэрна, никогда всерьез в сказки не верившая.

Дорога, что тянулась вдоль высокого берега, свернула в рощу, вырвавшись из которой, снова привела путников в луга. Впереди, на расстоянии в половину калхора, а то и меньше, виднелось небольшое селение, как две капли воды похожее на те, что были разбросаны по всему Побережью.

- Подожди меня здесь.- неожиданно сказал Эрни невесте,- Вернемся в рощу, чтобы лишний раз на глаза никому не попадаться.

- Куда это ты? Что ты задумал?- спросила она, встревожившись не на шутку.

Эрни соскочил с коня и взял его под уздцы.

- Я схожу туда… Попробую коня продать и купить новую лошадку. Ну и про ночлег узнаю. Ничего не бойся. Просто посиди здесь тихо… И сама не заметишь, как я вернусь.

- Нет!- вскрикнула она и глаза ее снова наполнились тем самым отчаянием, что он уже видел в горах,- Не оставляй меня!

Она спешилась следом за ним, бросилась к нему и обняла так крепко, будто ей нужно было от края пропасти его оттащить.

- Солнце…- прошептал он,- Я не исчезну. Пусти, мой свет… Если нас ищут… если ищут двоих…- попытался он втолковать ей эту простую истину,- то нам нельзя показываться там сейчас вместе… Я попробую раздобыть новую лошадь и тут же вернусь.

- А ежели…- начала было Стэрна по привычке, но тут же поспешила исправиться – говорить она теперь старалась, подражая жениху, однако всякий раз, стоило ей расчувствоваться, речь ее снова сбивалась на привычный крестьянский кадорский говор,- ежели с тобой что-нибудь случится?! Ежели опять…- она снова дала волю слезам,-опять какой-нибудь камень дурацкий… или еще чего?!

- Не будет никаких дурацких камней,- попытался он успокоить ее,- Это и было-то один раз за всю мою жизнь… Просто не повезло... Могло бы не повезти, когда б не ты…

- А ну как снова не повезет?! И меня рядом не будет…Что тогда?! Что?!

- Ничего. Мне повезет. Вспомни-ка, что твоя гадалка тебе говорила…- прибегнул он к последнему средству,- Позабыла? Разве она не сказала тебе, что не видала еще столь счастливых судеб?

- Сказала…- всхлипнула Стэрна, спрятав покрасневшее, мокрое лицо у него на груди,- Сказала…- повторила она со вздохом и ослабила хватку.

- Вот и хорошо, милая… Не забывай об этом. Если уж тебе счастливая судьба предсказана, стало быть, и мне тоже. Куда же я без тебя?- он улыбнулся,- А теперь, прячься. А я, как вернусь – свистну. И тогда ты выйдешь, хорошо?

- Хорошо,- покорно ответила она, нехотя отпустив жениха, и медленно, то и дело оглядываясь, повела лошадь сквозь густой кустарник, прочь от дороги, левой рукой время от времени утирая, предательски хлюпавший, нос.

Ждать пришлось целую вечность. Так, во всяком случае, ей показалось. Стоило только остаться одной, как она тут же, будто разуверившись в предсказании – единственном теперь ее утешении, успела навыдумывать себе ужасов. То ей виделось, что Эрни схвачен пограничными стажами, поджидавшими его в засаде в деревушке, то, что он о чем-то поспорил в деревенскими и те дружно, с палками и вилами, набросились на него, то – что кто-то позарился на лошадь и, вздумав не платить за нее, зарезал его в сарае…

Усевшись в тени раскидистого старого клена, земля вокруг которого была нынче щедро усыпана, осыпавшимися, желтоватыми его соцветиями, Стэрна, перебирала в голове все возможные бедствия, способные приключиться с возлюбленным и дрожала. Сердце стучало, будто копыта, скачущей во весь опор лошадки. Время тянулось медленно, слишком медленно, будто мед, густой, тягучий, липкий, тяжелый…

«Время льется тяжело, будто липкий мед, а мой милый, милый мой ко мне не идет…»- всплыли в памяти слова старой песни, что так любила ее мать… Мамочка Ханта…

Ах, и зачем она только про мед вспомнила?! И песню эту дурацкую?! При одном воспоминании об этом ее снова замутило и едва не стошнило. Рот наполнился вязкой слюной, которую она не успевала сглатывать. Слезы, едва остановленные, вновь хлынули по щекам.

«Боги… Боги… Да ведь и раньше я мертвецов видала… Вон хоть утопленников на берегу – каждый год кого-нибудь да вытащат… И Петту, когда она… и стариков наших, деревенских… А тут… Отчего ж тут так? И как? Ну как перестать теперь думать об этом?»

Солнечные лучи, пробившиеся сквозь молодую, чуть подрагивающую от теплого ветра, листву, яркими пятнами рассыпались по траве. Где-то над головой Стэрны, в ветвях беззаботно щебетали птицы. Жужжа, пролетел мимо шмель… Застрекотал кузнечик. Вокруг разлились безмятежность и спокойствие одного из ясных теплых дней второй половины весны.

И только в душе Стэрны не было ни весны, ни покоя, ни прежней безмятежности солнечного дня, будто зима холодная, темная и бесснежная навалилась на нее, никак не желая убраться обратно в свое мрачное северное логово…

Свист, однако, заставил ее очнуться от бродивших в голове, словно черные грозовые тучи, мрачных дум. Она подняла голову и прислушалась: уж не померещилось ли? Быстро вытерла, бегущие по щекам, слезы и вскочила. Свист повторился.

«Боги!»- прошептала она беззвучно и бросилась отвязывать кобылку, чтобы минуту спустя выбраться на дорогу.

- Боги!- она радостно бросилась к возвратившемуся Эрни,- Наконец-то… Где ж ты пропадал? Отчего так долго?!

- Долго?- переспросил он, улыбнувшись, и обнял ее,- Разве ж это долго? Тебе показалось, мой свет…

Он был здесь. Он вернулся – живой и здоровый… О, только б не расставаться больше, не ждать его в одиночестве! Стоило ему возвратиться, как все, придуманные ею, ужасы рассыпались пеплом. И мрачная зима, захватившая было ее разум, отступила в непознанные еще и самой Стэрной глубины души. Она взглянула наверх, туда, где в ветвях, среди едва распустившейся листвы весело плясали солнечные блики… Весна. И вправду весна… Вздох облегчения вырвался из ее груди.

- Что там было? Рассказывай! А лошадь где?- нетерпеливо потребовала она, только теперь заметив, что вернулся он пешим.

- Продал.- вздохнул он,- Но другого коня купить не смог. Выбирать там не из чего… Но зато… мы сможем заночевать здесь. Так что сегодня ночью ты будешь спать в теплой уютной постели, моя хорошая.- улыбнулся он.

- Ежели только блох там нет,- рассмеялась она и в покрасневших от слез ее глазах заиграли прежние радостные искорки.

- Если блох там нет.- задумчиво повторил он следом и добавил,- Только прости уж… Мне пришлось сказать им, будто ты моя жена.

- Жена?- она удивленно вскинула брови. Прежде, пока еще Эсхель была с ними, где бы ни останавливались, они всякий раз представлялись братом и сестрами,- Ну жена, так жена. Всё равно ж я когда-нибудь стану ею! И надеюсь, скоро! Но ты же…

- Нет. Я нынче не потребую от тебя супружеского долга,- рассмеялся он и лицо его тут же стало серьезным,- я же пообещал твоей матери.

- Только после свадьбы?- игриво улыбнулась она, однако во взгляде ее читалось, что соблазн перейти границу по ту сторону греха и с ее стороны был весьма и весьма велик.

- Только после свадьбы,- обреченно вздохнул он, для которого этот соблазн был куда более тяжелым испытанием,- Но мне вдруг так захотелось поцеловать тебя, женушка,- счастливая улыбка осветила его лицо,- Надеюсь, уж в этом-то ты мне нынче не откажешь?

II.

II.

Две недели минуло с тех пор, как Эрни и Стэрна вынуждены были проститься с нею на развилке, возле дорожки, ведущей в подземелья замка. Всего две недели! Однако Эсхель они отчего-то показались вечностью. В первые дни она так много спала, что порой ей думалось, будто она выспалась на год вперед. Но, по мере того как состояние ее улучшалось, а спать хотелось всё меньше, ее всё более одолевала необходимость занять себя чем-то полезным. Но чем же заняться в заброшенном замке, когда ты почти беспомощна, а твое пребывание в нем является тайной? Оттого, должно быть, на смену желанию быть полезной, вскоре явилась тоска.

Будучи не в силах выдумать себе посильных занятий, Эсхель уныло бродила из угла в угол, то разглядывая старинные, потрепанные временем, шпалеры, по которым вился, замысловато переплетая стебли, выцветший плющ, то взглядывая на оконце, за которым хлопали крыльями голуби, то предаваясь печальным мыслям о нежданно настигшем ее увечье или мечтам, в которых она неизменно видела себя узницей дракона, подобно деве Лелисе и принцессе Элейс. Вот только спутник ее, чьей волей она нынче оказалась «заточена» в башне «до полного выздоровления»,- как не без грусти признавалась она сама себе,- вовсе не был похож ни на Дракона, ни на Черноглазого Принца…

Иной раз, бесцельно блуждая по комнатам убежища, она начинала напевать что-нибудь себе под нос. Голос ее тут же соблазнительно подхватывало эхо, придавая ему, прежде не замечаемые ею объем и глубину, но вскоре, опасаясь быть услышанной, она растерянно умолкала и вновь принималась выхаживать туда и обратно или переставлять с места на место кружки и плошки, чтобы смахнуть с полки невидимую, многократно накануне вытертую, пыль.

Рэн появлялся и исчезал, порой незаметно. Она постепенно привыкла к его отлучкам и неожиданным возвращениям, так, что вскоре почти перестала бояться оставаться в убежище в одиночестве.

Он уходил утром, возвращался обыкновенно под вечер, а после они вдвоем готовили ужин из добытой им дичи. В одолевавшей ее тоске, Эсхель рвалась помочь ему, однако, Рэн, этот странный язычник-северянин, неизменно отказывался от ее помощи, с одной и той же отговоркой: «Ты еще слишком слаба». Потому постепенно вся «помощь» ее свелась к тому, что она просто стояла возле него и без умолку болтала о прежней своей кадорской жизни и, в особенности, о том, как готовила кеара Дил и что она, а следовательно, и сама Эсхель, нынче непременно добавили бы в ту или иную похлебку. Готовил он, впрочем, ничуть не хуже ее кеары и, как бы ни хотелось ей впечатлить его, если уж не стряпней, то хотя бы советом, ничто, из того, что она предлагала, казалось, не могло вызвать его удивления.

- Знаю,- отвечал он коротко. Или раскрывал ей неизвестные подробности приготовления того же самого блюда в Селейне, Слайне, на Юге Дейна, в Кадоре и даже в Ю, за Истинным морем, откуда, если верить сказкам, в седой древности в Эннетхар прилетали драконы.

Она была обязана ему самой жизнью своей, однако, он, как будто нарочно, не оставлял ей ни малейшей возможности отблагодарить себя за ее спасение, не говоря уж о том, чтобы поручить ей что-то, чтобы она смогла, наконец, если уж не счесть себя полезной, то хотя бы развлечься, и, в конце концов, она отступилась.

- Ты какая-то молчаливая сегодня,- заметил он как-то за ужином,- тебе не хуже?

- Нет. Мне просто показалось, что я надоела тебе со своей болтовней…- смиренно вздохнула она.

- А мне показалось, что ты не любишь молчания. Тяготит оно тебя?- он улыбнулся,- И оттого ты всё стремишься «растопить лед», как наумийцы говорят?

Что верно, то верно. Она и в самом деле не знала, как вести себя с ним, что говорить и что делать. Оттого и болтала не умолкая, лишь бы иметь хоть какую-то возможность избежать напряженного, переполненного неловкостью, молчания.

- Не то что бы… - нехотя призналась она, смутно припомнив это старинное выражение – «растопить лед», прежде слышанное ею от кеары,- я просто не знаю… что делать.- она неловко дернула здоровым плечом,- И пользы от меня никакой. И помощи нет… И благодарности…

- Не беспокойся. Отдыхай, пока есть время. Такие возможности нечасто даются. Станешь старше – поймешь. Впереди долгий путь. И как знать? Может когда-нибудь и мне твоя помощь понадобится? Прибереги ее на потом. Ты мне ничем не обязана. Спасая тебя, я выполнял свой долг. И долг этот выполнен мной не в полной мере. Иначе теперь ты была бы здорова, а мы были бы уже далеко отсюда.

Его неожиданная откровенность ошеломила ее. Он взглянул ей в глаза и Эсхель снова показалось, будто он видит ее насквозь, знает о ней всё и, не хуже провидицы Кеатринн, читает ее мысли…

- И нет, ты не надоела мне.- добавил он,- Хочешь – говори, не хочешь – не говори. Извини, должно быть я слишком долго был один и разучился поддерживать светские беседы с юными барышнями.- он улыбнулся.

Она сидела напротив, напряженная и растерянная.

«Кто же ты такой?- думала она,- Отчего ты видишь меня насквозь? Потому ли только, что ты старше? Или это оттого, что ты умней? Или потому, что знаешь меня с детства и, помня об этом, до сих пор видишь во мне лишь дитя малое?»- ее мысли вдруг вернулись на пятнадцать лет назад, в Кади…

«Положим, тогда в Кадоре ему было лет восемнадцать-двадцать. Значит теперь… никак не меньше тридцати двух-тридцати пяти… Ох, верно… Да он же… куда старше меня… Старше почти вдвое! Оттого и глядит на меня эдак! Чего б ему эдак-то не глядеть?- предположила она,- Когда он помнит меня двух или трех лет от роду… Вот верно и кажется ему, будто я всё еще младенец!»

Она вспомнила Море – одно из первых своих воспоминаний о нем – песок и воду… Значит это было не около Зуба – там всюду камни, а где-то в другом месте…

«Неужто и он тоже был там? Кто-то похожий, кажется, всё же был…- воспоминание, неясные очертания которого прежде постепенно проступали из тумана забвения, вдруг обрело форму,- И кеара Дил. Уж она-то там наверняка была. Вот оно что… Стало быть вовсе не ее мнимая матушка была это, а она сама! И волосы у кеары в ту пору были темные… Темные…»- Эсхель сама удивилась, вспомнив это. Да, верно. Темные. Никогда ни до, ни после этого, не видела она Вторую Мать свою с темными волосами и оттого, должно быть, так же легко, как и их соседи, поверила кеариному рассказу о ее мнимой матушке – Яре-вдове, на которую сама Дил якобы походила, как одна капля воды на другую походит, не считая одного только цвета волос. Но до чего же странно…

Эсхель задумчиво ковыряла еду ложкой, глядя в тарелку, однако перед глазами ее стояла совсем другая картина.

«Значит мы были возле Моря. Я, кеара… и он? Неужто он?» - она вспомнила, как лепила что-то из мокрого песка и как кеара раз за разом вынужденно бежала за ней, чтобы увести ее от кромки воды, в которую Эсхель, не ведая опасности, то и дело норовила забраться. А потом появилось это кольцо… его кольцо.

«Я взяла его и играла с ним, а после возвращать не хотела… и ревела…»- она подняла глаза.

- Я тут вспомнила кое-что…

Рэн с любопытством взглянул на нее.

- Скажи, может ты помнишь, у кеары Дил были когда-нибудь темные волосы?- сама не зная зачем – ведь правду она уже знала! – спросила она и, тут же, не дождавшись ответа, продолжала,- Мы были возле Моря, я, она… с темными волосами и… кажется… ты? Было ли такое? Это ведь я тогда отняла у тебя кольцо, верно?

- Можно сказать и так…- ответил он.

«И вместе с кольцом отняла саднящую, незаживающую рану – часть моего прошлого… Должно быть, это и к лучшему…- подумал он с высоты прожитых лет,- А нынче вернула… или вернулась? Как воплощение этого прошлого… Вот только глаза у тебя другие. Зеленые, кажется… Взглянуть бы при свете дня…»

Он вдруг вспомнил, как Хеделина однажды зажмурилась и вдруг спросила его: «Какого цвета у меня глаза?»

«Карие.»- ответил он.

«Угадал! А вот Хайн не смог! Сказал – голубые!»- она рассмеялась, так звонко… А Хайн в ту же минуту принялся оправдываться, что это он нарочно… а после и вовсе с мальчишеским пылом заявил, что привык обращать внимание на иные прелести женского тела.

«Оттаскать бы тебя за уши, экий ты дерзкий!»- сказала она, смеясь, пятнадцатилетнему товарищу Рэна. Это было в то, волшебное, первое лето, что Рэн провел в Великой степи.

«Какими мы сами себе казались тогда взрослыми…- подумал он,- и какими в сущности были юнцами!»- и прошлое снова отпустило его в настоящее.

- Ты что-то сказала?- спросил он у Эсхель,- Прости, задумался немного…

- Нет…- помотала она головой,- нет, ничего. Только про кеарины темные волосы…- она растерянно замолчала.

- Если ты про тот день, когда «отняла» у меня кольцо, то верно. У твоей кеары и в самом деле в ту пору были темные волосы, ты права. Полагаю, недолго… но были.

- Почему она перекрасила их? Чтоб на южанку более походить?- спросила Эсхель.

«Но разве светлые не красивее?»- она и сама всегда мечтала о светлых, как у ее обожаемой кеары, волосах.

«Потому, что ее искала добрая половина Дейна.»- чуть было не ответил он, всё еще завороженный воспоминанием, поманившим его в давно канувшую в Невидимый юность.

- Ты права. Должно быть, потому что хотела походить на южанку. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Времена тогда были суровые.- ответил он и добавил задумчиво,- Хорошая же у тебя память...

- А ты-то сам, как там оказался? В нашей глуши…

- Проездом.- ответил он коротко.

- Ты тоже был из тех, кого тогда изгнали?- поделилась она с ним первым же предположением, что пришло ей в голову.

«Нет, не из тех…»- подумал он, но ответил иначе.

- Тоже.- ему было куда проще согласиться с ней теперь, чем отвечать на новые неудобные вопросы, что – он уже знал это! – неминуемо последовали бы, попытайся он только возразить ей.

- Значит, ты знаешь меня всю мою жизнь?- это было скорее заключение, нежели вопрос.

- Не могу сказать, что хорошо или долго знаю тебя. Да, я видел тебя тогда в Кади… а в следующий раз…

- В лесу?- перебила его она, едва ее любопытство пересилило положенную учтивость.

- Нет, чуть раньше. Ты пела, сидя на камне, у Моря.- он снова взглянул на нее чуть насмешливо. Так, «как взрослые на детей глядят».

Она смутилась и на миг опустила глаза.

- Так это был ты?! Выходит, это ты рассказал кеаре? Но… как ты понял? Что я – это я?

- Ты пела на селейнском. А потом я встретил Дил на улице в Кади. И понял, что ты и есть ее подопечная. Мы искали Дил, искали принцессу… А, выходит, нашли вас… всех.- ответил он и тут же поймал себя на мысли, что, пожалуй, настала пора, направить беседу в иное русло.

- А Стэрна вправду принцесса Амелитт?- полюбопытствовала Эсхель, будто желая подтвердить верность мысли, что сию минуту его посетила.

- Предположительно.- уклончиво ответил Рэн, вспомнив, как взволнованно Эсхель рассказывала ему об отъезде и событиях, что ему предшествовали,- Ответ на этот вопрос может дать только ее мать. А до нее еще предстоит добраться.

- А ежели вдруг окажется, что… нет?

- Там будет видно.- нехотя ответил он,- В любом случае… она выйдет за Эрни и будет счастлива.

- Да… они красивая пара.- Эсхель вздохнула и мечтательно улыбнулась,- Им повезло, что они нашли друг друга, да и… предсказание ее теперь сбылось.

- Предсказание?- он вдруг вспомнил, что перед самым его отъездом из Кади, брат, смеясь, со слов Стэрны, тоже упомянул в разговоре о каком-то предсказании…

- Да! В тот день мы к гадалке ходили. В Селль. Потом оказалось, что кеара тоже знает ее. Кеатринн – ее имя… А вечером вы нас в лесу отыскали.

«Кеатринн…- не без досады подумал он,- А ведь она права оказалась, я едва не опоздал…»

- А тебе что она предсказала?- с живым любопытством, спросил Рэн, сочтя это отличной возможностью, чтобы отвести беседу от, как ему казалось, опасного края. Однако, Эсхель вовсе не горела желанием делиться с ним тем, что ничего кроме загадок и печали ей не принесло.

- Ничего особенного,- ответила она и неловко повела здоровым плечом,- Она загадками говорила. А я так разволновалась, что не и поняла ничего.

Он догадался, что рассказывать она не хочет или опасается. Но в то же время лицо ее оставалось спокойным, хотя и немного грустным.

«Что же ты предсказала ей, Кеатринн?- подумал он,- Это предсказание, похоже, ее не обрадовало… Но особенно и не огорчило. Скорее… озадачило? Ну да бог с ним… захочет – расскажет. Какая же она болтушка, эта маленькая Эсхель… Болтушка, но закрытая, недоверчивая. И раскрывается не сразу… но уж если раскрылась, доверилась – держись! Тебя смоет потоком слов!- он вспомнил себя в юности, побег из дома, путешествие в Пустоши,- Должно быть, в глазах Скитальца я в то время был такое же точно дитя, как нынче она в моих…»

- Не хочешь, не рассказывай.- только и сказал он.

- Откуда ты знаешь, что я не хочу?- снова удивленная его прозорливостью, недоверчиво спросила она.

- Понял по твоему лицу.

Она смутилась: «Ничего-то от него не укроется, будто голая перед ним стою…»- подумала она вдруг, и краска отчего-то залила ее щеки. Она опустила глаза.

Рэн, чтобы не смущать ее, на сей раз сам решил сменить тему.

- Завтра или послезавтра, если будешь чувствовать себя получше, и, если захочешь, конечно… выберемся на небольшую прогулку. А то, смотрю, ты совсем заскучала тут, взаперти.

«Видно всё повторяется в этом мире, да только иначе… Похоже, настал и мой черед вразумлять и учить… иное дитя, но, кажется, не менее одинокое…»- подумал он вдруг и сам удивился этой мысли.

- Я хочу,- она подняла глаза и тут же, будто извиняясь, пустилась в объяснения,- я очень хочу… но так боюсь теперь! Эдак, верно, и буду теперь бояться темных коридоров до конца дней своих! Как представлю, что выход отсюда через то самое подземелье, так страх нападает и колени дрожат! А вдруг там они? Уттакарры! Я и без того всегда трусихой была. А теперь, кажется… вообще всего на свете боюсь. Ты, когда выходил, не видал их больше? Не опасно там нынче?

- Пока нет. - ответил он и мысленно добавил: «Но это пока.»

***

Стэрна от души потянулась и лениво приподнялась, почесываясь. Ох, уж эти деревенские домишки! Выходит, вчера, когда смеялась, ненароком вспомнив про блох, она сама того не подозревая, накликала встречу с ними. Ей стало смешно: «Вот, теперь и я тоже предсказательница!»

Впрочем, тюфяк, на котором она спала, был мягок и уж точно не чета плащу, брошенному на землю, возле хилого костра. Она вздохнула и взгляд ее упал на Эрни, спавшего на полу.

«Бедный мой…- воздохнула она,- бедный… а ведь он родич королевский! А спит нынче, будто бродяга, лучшее место мне уступив… Жалеет меня…»

Она выбралась из постели и, опустившись на колени, наклонилась и поцеловала жениха в небритую щеку. И тут же вспомнила, как накануне спросила его по пути в эту крошечную деревеньку:

- Так зачем ты сказал им, что я твоя жена? Чем сестра тебе не угодила? Или невеста?

- На сестер и братьев никто так не смотрит, как мы с тобой друг на друга. Когда Эсхель с нами была, это, должно быть, не так в глаза бросалось,- объяснил ей он,- А нынче… Никого между нами нет, кроме Богов, разве что. А люди… - он покачал головой,- порой легко подмечают то, чего мы сами можем за собой не заметить.

- Ну хорошо, а отчего ж не сказать, что я невеста твоя?

- Сама знаешь. Разве у вас принято, чтобы невеста одна, до свадьбы с женихом путешествовала? Это у нас беглым влюбленным на всяком постоялом дворе рады – верят трактирщики, что каждая парочка счастье и удачу им принесет, вот и привечают таких… а по-вашему беглецы – грешники да и только.

- Нет, грешники это не про нас… Меня ж матушка отпустила!

- Это редкость. И это неверно. Не по вашим обычаям. Да, она отпустила тебя. Но лишь потому, что я не из ваших краев. И не одну отпустила, а с подругой. Весьма строгой и набожной.- он улыбнулся.

- И то верно…- вздохнула она.

- В Кади… и в Кеси, должно быть, все знают, о том, почему мать тебя отпустила. Там поймут поступок твоей матери, хотя, думается мне, что далеко не все. И довольно найдется сплетников и ханжей, что осудят ее. Разве что в глаза высказать побоятся. Матушка твоя ни себя, ни тебя в обиду не даст, а надо будет, так и мужика в этом за пояс заткнет… Но, подумай, уж если там, дома, не все это поймут… то здесь, где никто нас не знает… Для чего рассказывать людям то, что может вызвать вопросы и пробудить излишнее любопытство? Побудешь моей женушкой немного. Не будет в том большого греха.

- Я хочу не немного. Я по-настоящему хочу!

- Я тоже хочу этого, Солнце… и как хочу! Но нам придется потерпеть.- ответил он и тут же, взглянув на нее, одним этим взглядом сказал ей: «И как тут стерпишь?»

Стэрна снова поцеловала жениха: «Проснись,- шепнула она ему на ухо,- Всё ж женушка тебя будит, а не девица какая-нибудь чужая!»- и едва Эрни открыл глаза звонко расхохоталась.

- А я напророчила блох вчера! Кусали они тебя?

- Не знаю,- он поднялся и почесал голову,- Видно, крепко меня сморило, раз я и не заметил.

- Всё оттого, что ты нынче и вправду спал крепко. Там, в горах-то ты будто и не спал вовсе…- сказала она и, почесывая плечо и бока, добавила,- А меня вот покусали. Ну так, немного.

- Зато ты, наконец, на мягком выспалась.

- Но с блохами. Ох, видно, это мне наказание, за то, что тебе, бедному, снова на полу пришлось почивать.- И что ж теперь? Куда мы? Дальше-то?- мысли ее снова вернулись к насущному.

- Дальше… Сперва мы позавтракаем, пожалуй. А уж после поедем.

- На одной лошадке?- вздохнула она.

- Пока на одной. Не возвращать же назад охромевшего коня? Да и приметен он слишком, повыше всякой южной лошадки. Так что может оно и к лучшему.

- Как тогда, в лесу, поедем?

- Как тогда, в лесу,- улыбнулся он.

- И куда ж?

- В Сури.- ответил он и снова с трудом подавил смешок,- Если, конечно, это название скажет тебе о чем-то.

- Нет, я такого не слыхала. А чего смешного там?- спросила она, заметив, что он желал бы, но отчего-то не позволил себе рассмеяться.

- Ничего.

- Но ты будто нарочно смех сдержал, когда сказал мне про это. Отчего смешно тебе, рассказывай! Ты ж не просто так… уж я тебя знаю!

- Да ничего там смешного нет... поверь! Кроме, разве что, названия. Селение как селение. Но название, если с нашей, с северной стороны поглядеть, и правда смешное.

- Это чем же оно так смешно?- усомнилась Стэрна,- Будто ты языка нашего не знаешь? Чего смешного в «ухабах»? Чем они не угодили тебе?

- Слово само. На наше «тсури» похоже.

- «Тсури»- повторила она задумчиво,- Что это? Не туда ли ты посылаешь всё, что тебе не по нраву, когда злишься?- вспомнила она.

- Верно,- рассмеялся он,- Это Тсурровы прислужники, бесенята, по-вашему.

- Черти что ль?- засмеялась она в ответ,- А ведь и вправду похоже.

- Пожалуй, не совсем черти. Нет. Те-то злые. А эти…

- Как это?- не поняла она,- Не совсем?

- Не знаю, как тебе объяснить… Они… Не такие злые что ли? Они чаще в соблазн вводят и пакостят, чем подлинное зло творят,- Вот смотрю на тебя сейчас и так мне хочется, чтобы ты уже и в самом деле была женой мне… Так вот это они. Это их песня. Запутать, с дороги увести… Все деньги спустить в игре, надеясь отыграться… Вином соблазниться или прельститься красоткой… Лошадь увести у соседа, оттого что лучше твоей она – это всё они, тсури. А у вас сельцо так называется. И кто же, по-твоему, живет там?

- Никто,- ответила она смеясь,- люди обычные, вот кто! Хотя ленивые, верно, раз у них там ухабы. Видать дорога там совсем плоха, коли местечко эдак назвали… Значит мы туда поедем? Далеко это?

- Не очень. По Прибрежному Тракту придется возвращаться. Калхора на два, на три назад. А прежде еще до самого Тракта нужно добраться. Так что придется тебе еще какое-то время побыть моей женушкой. Жаль, не взаправду пока…- он улыбнулся и вздохнул.

- Это они, тсури в тебе говорят!- она расхохоталась,- Ну или ухабы наши! А кто тебе сказал, что клятвы сдержать будет легко?

***

Скудный утренний свет из оконца, помещавшегося под самым потолком, лился в комнату. Однако оттого ли, что на улице было пасмурно, или оттого, что окно было слишком узко, а потолок необычайно высок, или же оттого, что обращено оно было скорее на запад, нежели на юг, в комнате, расположенной, как уже знала Эсхель, в средней из трех Восточных башен Ньянруны, по-прежнему царил сумрак, словно вечер теперь не покидал этих стен.

- Чувствуешь что-нибудь?- Рэн держал ее за руку. Левую, пострадавшую от той самой ядовитой колючки. Отек уменьшился, цвет кожи от мертвенно бледного и синюшного вернулся к обычному, рука была теплой. Однако чувствительность отчего-то возвращаться не спешила.

- Да.- его прикосновения, слабо ощущавшиеся больной рукой, смущали Эсхель. Она никак не могла определить, где нынче проходят те самые границы греха, о которых в каждой проповеди с таким жаром говорят Служители Всемилостивого? Пересекли ли они с Рэном эти границы? Грех уже это или еще нет? И нужно ли в этом каяться? Или по-прежнему это помощь, что ничего общего с грехом не имеет? Следует ли теперь прямо сказать ему, что добропорядочной кадорянке грешно позволять чужаку прикасаться к ее руке выше запястья? Или же нужно подождать до полного выздоровления, позволяя ему, как и прежде, заботиться о ее здоровье? Растерянная, она не смела ни возразить ему, ни отнять руки.

«Он помочь мне хочет… лишь помочь… Он спас меня и заботится обо мне и потому я не могу… пока не могу сказать ему, что у нас это грешно… но я скажу, после… объясню ему всё…»- мысленно оправдывалась она перед Богами, в то же время чувствуя, что оправдания эти не вполне состоятельны… Не оттого ли щеки ее снова предательски тронул румянец?

- А здесь?- спросил он, коснувшись ее руки чуть выше локтя.

- Здесь нет. Пока…- неуверенно отвечала она, удрученная сознанием того, что по-прежнему остается увечной. А что, если рука ее так и будет плетью видеть? Кому она нужна будет такая? Кто ж калеку замуж возьмет?

«С этакой-то рукой только на ступенях у Храма место мне… с другими нищими и увечными…- не без горечи заключила она,- Так, стало быть, и в самом деле это не грех… ежели я по-прежнему нездорова?»

- Плохо.- заключил Рэн и во взгляде его, словно в подтверждение собственных опасений, Эсхель прочла беспокойство.

- Но пальцами-то я могу шевелить.- зачем-то заверила его она, не без труда разжав и снова ненадолго сжав руку в кулак. Ей отчего-то вдруг захотелось, чтобы это, невольно замеченное ею беспокойство в его глазах, исчезло.

Силы постепенно возвращались к ней. Она снова могла сама без особых усилий подниматься с постели и подолгу бродить по комнате, могла сама добраться до нужника – при мысли об этом краска вновь и вновь заливала ее щеки: как же неловко было всякий раз просить своего спасителя отнести ее туда, пока она была еще слаба! Ах, Боги! Она могла сама поесть и одеться, хотя последнее и давалось ей с трудом. Однако состояние ее левой руки по-прежнему оставляло желать лучшего. Чувствительность возвращалась медленно. Чересчур медленно, как ей казалось.

- Что тебя тревожит, скажи? Что не так? Я выздоравливаю или нет? Или… я выздоравливаю слишком медленно?- набравшись смелости, спросила она Рэна.

- Нет,- ответил он,- не слишком. И даже довольно быстро… но у нас не так много времени, а мне хотелось бы, чтобы ты была здорова, когда настанет пора покинуть Наннорн. Здесь пока безопасно. Но едва ли это продлится так долго, как нам бы того хотелось.

«Двое дозорных доложат, что кто-то убил их товарищей и, не исключено, что сюда будет отправлен новый отряд… Вопрос только во времени. Откуда они прибыли? И куда отправились эти двое? Как далеко? В столицу? В Стельн? В Вару? В Теунэ-дхарр?- подумал он,- Но Эсхель об этом не узнает, незачем ей знать…»

- И всё же ты делаешь успехи,- заметив, что она снова сжала и разжала пальцы,- добавил он,- А теперь, идем. Я покажу тебе замок, как и обещал. Только, прошу, не спеши и слушай, что я говорю. Пусть здесь нынче и спокойно, но осторожность лишней не будет.

День и правду выдался на редкость пасмурный и унылый для второй половины весны. Рыхлые серые тучи, что, глухо ворча, еще на рассвете собрались над горами, поглотили и небо, и солнце. Казалось, дождь неминуем, однако время, час за часом, утекало в Невидимый, а его всё не было, и лишь изредка, вороша пыльный небесный хлопок, налетал ветер, сухой и прохладный.

Внутренний двор замка был завален камнями, битым кирпичом, досками и бревнами разрушенных камнепадом построек. Одинокая дикая слива, выросшая среди руин за время отсутствия здесь человека, мирно отцветала возле южной стены, роняя белоснежные лепестки на то, что осталось от конюшни, в лучшие свои времена вмещавшей без малого пять десятков лошадей.

- То, что не успели разрушить люди, довершит природа,- подвел итог Рэн, задумчиво глядя вниз.

- Высоко здесь,- высунувшись меж зубцами стены, Эсхель взглянула на пропасть внизу, полуразрушенный мост и дорогу, тянувшуюся по противоположному краю расщелины. Дорогу по которой она, здоровая и еще не подозревающая о предстоящих ей злоключениях, прибыла сюда с друзьями чуть более двух недель назад. От увиденного у нее снова перехватило дыхание, как в тот самый, первый день…

Взволнованная, она дернула тесьму чепца, не заметив, что развязала его и проказливый ветер, будто только и дожидавшийся этой минуты, устремился к ней чтобы, дерзко сорвав с ее головы и капюшон плаща, и чепец, растрепать незаплетенные по лености волосы, однако Эсхель, которой все же удалось подхватить на лету и то и другое, лишь рассмеялась этой его шалости.

Этот ветер, после ужасов подземелья и тоскливой полутьмы башни, нынче казался ей дыханием самой жизни: подставив лицо невидимым воздушным струям, она жадно ловила его порывы, дышала им, словно волшебным снадобьем, способным исцелить ее. Однако, стоило ветру стихнуть, как Эсхель, опомнившись, поспешно собрала волосы в пучок и, перетянув их кожаным ремешком, тут же упрятала их обратно, под чепец, бросив короткий взгляд на серое, комковатое небо, словно желая убедиться, что Боги и в самом деле не заметили ее дерзкого своеволия.

Пройдя по верхнему боевому ходу крепостной стены, Рэн и Эсхель остановились прямо над воротами и руинами разрушенного моста, когда-то соединявшего края пропасти. Справа и слева от них возвышались четырехугольные башни из серого камня, от которых зубчатые, щербатые, чудом уцелевшие после разгула стихии, стены тянулись к двум следующим. Всего Наннорн насчитывал шесть башен, сохранившихся во время камнепада, разрушившего постройки внутреннего двора. Немного пострадали лишь именуемая Северной и правая Восточная.

Сам замок, имевший форму неправильного шестиугольника, располагаясь на вытянутом уступе, и в самом деле будто парил над пропастью. Восточную – заднюю стену замка, заменял почти отвесный, неприступный обращенный к западу склон Двурогой горы, в недрах которой система подземных ходов и тайных помещений когда-то обеспечивала защитников пограничного укрепления складами, укрытиями, тайными путями к отступлению.

- А внутренний двор небольшой,- заметила Эсхель, вернувшись к противоположной стене и заглянув во двор,- Я думала он поболе будет.

- Ты не учитываешь толщину стен… и того, что скрыто внутри горы. Двор и в самом деле не так велик, но его небольшую площадь с лихвой восполняет то, что скрыто внутри горы.

- Да… об этом-то я и не подумала.- Эсхель вспомнила подземные туннели и холодок пробежал у нее по спине, словно ветер прохладной шаловливой рукой вдруг пробрался под ее нижнюю рубаху,- Эрни, в тот день, когда мы приехали, кажется что-то говорил об этом. Давно здесь всё забросили, да?

- Пятнадцать лет назад регент распустил отряд еще остававшихся здесь, в замке, пограничных стражей… и без того немногочисленных.- Рэн помолчал немного, словно вспоминая, и добавил,- Поговаривают, что за верность королеве-изгнаннице… Не самое разумное решение, учитывая, что это граница… а дальше… только Ничейные земли. Но нам нынче это на руку. Ведь теперь это одно из немногих мест, где можно покинуть Дейн почти беспрепятственно – без разрешений и досмотра. Впрочем, давно уже считается, что горы здесь непроходимы, а Ничейные земли необитаемы, если не брать в расчет опасного сброда, поэтому, думаю, регента не особенно беспокоит отсутствие в Наннорне постоянного войска, способного защитить округ и страну с востока. Должно быть он и его советники сочли, что редких дозоров пограничных стражей, бдительных крестьян и бравых ребят из дружины суровых господ ар Теунэ, чьи земли прилегают к границе, да засыпанной камнями Старой дороги будет довольно.

- Старая дорога? Стэрна и Эрни уехали по ней?

- Да.

- Но как, ежели, как ты говоришь, она камнями завалена?

- После того, как распрощались с тобой, они и в самом деле уехали по Старой дороге, но вскоре свернули с нее и направились в обход.- он усмехнулся,- Да и дорога засыпана камнями лишь для тех, кто совсем не знает этих мест, как и самих гор. Для прочих же… контрабандистов, разведчиков, отчаявшихся беглецов и скитальцев всегда найдутся лазейки и обходные пути. Мы тоже уйдем отсюда по этой дороге, как только тебе станет лучше, и тогда ты сможешь сама в этом убедиться.

- Эрни говорил, что мы поедем на север разными дорогами.

- Разными, верно.- согласился он,- Но обе они берут начало отсюда, со Старой дороги.

- В тот день… когда мы приехали… И когда Эрни велел мне бежать в замок… это же один из тех самых дозоров был? Да?- спросила Эсхель,- Или…

- Это был дозор, верно.- подтвердил Рэн,- И, скорее всего, королевский. Хотя нынче, должно быть, уместнее назвать его регентовым. Возможно, кто-то в Тэлле проболтался, что вы направились в сторону гор, а потому вас могли счесть беглецами. Ведь никому в здравом уме не придет в голову, отправиться в Ничейные земли на увеселительную прогулку. Но, может быть, это был и случайный отряд, объезжавший окрестности и вовсе не подозревавший о вашем появлении. Наверняка я не знаю. Ты пока не очень уверенно держишься в седле и в случае погони могла бы не справиться… потому мой братец и отправил тебя сюда, в убежище. Искать меня и тем более дожидаться моего возвращения времени уже не оставалось, всем вам нужно было исчезнуть прежде, чем вас заметят.

- А Эрни со Стэрной… они и в самом деле успели? Ты уверен в этом?- спросила она, как спрашивала уже не раз, когда беспокойство о судьбе подруги настигало её.

- Они успели. И ты успела. Однако, нужно иметь недюжинное мужество, чтобы остаться в темном туннеле, даже после того, как поняла, что заблудилась.- заметил он, улыбнулся, и она догадалась, что он хочет ее подбодрить.

- Да нет, вовсе нет… где уж там! Нет у меня никакого мужества! Я ужасная трусиха, просто ужасная! Я боялась вернуться… едва ль не больше, чем темноты вокруг. А потом вдруг свет увидела и поворот... И засомневалась. Подумала, что, может быть, я все-таки не ошиблась… Одна только глупость меня вела… и кабы не ты, так и привела бы к самой погибели!

- Это не глупость, Эсхель. Это неопытность. Все мы когда-то были неопытны… и совершали ошибки.

- Даже ты?- почему-то спросила она и тут же, смутившись, пожалела об этом вопросе, сочтя его глупым и неуместным.

- Даже я.- ответил он и, не дав ей возможности усомниться в своих словах, добавил,- Идем.

Эсхель, открывшая было рот для ответа, полного самоуничижения и сомнений, что уж он-то, Рэн, едва ли смог бы сравниться с ней в том, что сам называл неопытностью, молча последовала за ним.

Они прошли еще около тридцати шагов по боевому ходу, приблизившись к Южной башне, где цветущая слива предстала перед ними во всей красе. Каменные глыбы, меж которых она проросла когда-то из невесть откуда взявшейся здесь косточки, были, словно снегом, усыпаны белыми лепестками. Каждый порыв ветра, заблудившийся во внутреннем дворике, срывал с кроны деревца пригоршню новых «снежинок», что, покружив в прощальном танце, бесшумно опускались на разбросанные вокруг камни и бревна.

- Как красиво! Слива цветет… Ведь это ж слива?- приглядевшись, чуть прищурив глаза, спросила Эсхель и попробовала приподнять и согнуть в локте больную руку, чтобы коснуться серых камней стены. Это движение удалось ей не в полной мере: пришлось помочь себе правой рукой, однако ладонь на холодный камень парапета она всё же опустила.

«Лучше, чем вчера.»- не подозревая об этой внезапной схожести мыслей, подумали оба одновременно – и сама Эсхель, и Рэн, от которого не укрылась эта ее попытка.

- Слива.- он взглянул на небо. Дождь? Первые крупные капли – одна, вторая, третья – тяжело упали на серый камень стены, оставив на нем темные влажные кляксы. И снова всё стихло.

- Пойдем вниз? Я покажу тебе коридор,- предложил он Эсхель,- куда ты забрела столь неосторожно. Он довольно любопытен… не самый обычный коридор, если начистоту.

«Только промокнуть и простудиться ей не хватало… довольно с нее и одной внезапной хвори…»

Она обернулась и взгляды их наконец встретились при свете дня.

«Так вот какие глаза у нее…- неожиданно отметил он про себя,- Синие, с золотой каймой. Двухцветные. Необычные. Оттого, должно быть, издали они и кажутся зелеными… Будто от обоих родителей разом унаследовала она цвет глаз – у матери глаза синие, а у отца – карие…»

- А там… мы не встретим… не встретим…- она хотела сказать «уттакарров», однако не договорила. Одно только упоминание о них повергало ее в ужас. Тень страха скользнула по ее лицу и это заставило Рэна поспешить с ответом.

- Нет, там сейчас нет никого... Что до уттакарров, то едва ли кто-то из них теперь осмелится здесь показаться… Что бы ни гнало их с востока на запад, они не решатся поселиться близ мест, где уже были замечены люди. Ведь те, которых мы с тобой спугнули, наверняка поведают остальным своим соплеменникам о том, что подземелья Наннорна обитаемы.

- Хорошо. Я пойду…- робко согласилась она,- Только еж… если там и вправду нет никого…

- Никого, поверь.- ответил он, стараясь ее успокоить, и Эсхель тут же с удивлением поймала себя на мысли, что отчего-то верит ему.

Спустившись по лестнице Южной башни, они вышли во внутренний двор, где последствия, разыгравшегося здесь когда-то, бедствия предстали перед ними куда более впечатляющими. Да и сам двор внизу, к удивлению Эсхель, оказался много больше, чем виделся ей прежде, со стены в добрых восемь кейте высотой. (* 1 кейте, иначе говоря, «рост» = примерно 1,7-1,8м). Осторожно обойдя груду камней и развалины, постепенно зарастающие сорной травой и мелким кустарником, они вошли в один из широких туннелей, пронизывавших чрево горы.

Здесь Рэну пришлось зажечь факел – идти в темноте Эсхель наотрез отказалась. Коридор, поначалу прямой, как стрела, вскоре изогнулся, плавной дугой взяв левее, а затем Эсхель почувствовала, как дорога пошла под уклон.

- Осторожно, здесь ступени,- предупредил ее Рэн.

Они спустились, как ей показалось, на две третьих роста и снова повернули налево. Короткий коридор, еще один поворот налево, перекрестье двух туннелей…

«Будто обходим что-то…»- успела подумать она, как вдруг Рэн остановился.

- Мы пришли.- он поднял факел выше и Эсхель увидела тот самый выступ, с обратной стороны которого она пряталась от уттакарров, и стены, украшенные загадочными письменами, что в прошлый раз приняла она за рисунки, только очень уж мелкие. Несмотря на то, что воспоминания о дне, когда она впервые забрела сюда, снова заставили ее содрогнуться, любопытство неожиданно взяло верх над страхом и она спросила:

- Что здесь написано? Здесь ведь… написано что-то? Это же не буквы… Но и для рисунков они слишком малы…

- Это история замка… Но вовсе не того, что мы знаем под названием Наннорн или по-вашему, по-кадорски – Ньянруна, а его предшественника… древнего пограничного укрепления Горной Страны. Той самой страны, что потом стала Ничейными землями, когда и исконные ее жители, и хессы, эту страну завоевавшие, вынуждены были покинуть здешние края в пору Великой Стужи. Если мне память не изменяет, этому коридору не менее двух, а то и трех тысяч лет.

Удивленная, Эсхель осторожно коснулась кончиками пальцев, стены, на испещренной письменами прохладной поверхности которой, подрагивая, заплясали, тени, повинуясь трепещущему на сквозняке пламени.

«Экая древность…- у нее даже дух захватило от этой мысли,- Столетия в Невидимый утекли… И те, кто вырезал это здесь, в камне, давно уже мертвы… И дети их, и внуки, и даже правнуки – все они в Невидимом… И народов этих нет уже, и страны. А сделанное руками людей – вот оно! Живо! И по-прежнему тут… даже краски и те, пусть и поблекли, а всё еще видны… И вот теперь мы пришли на смену тем далеким, сошедшим в Невидимый, людям, но даже нас эти стены переживут…»

Она с любопытством принялась разглядывать рисунки и незнакомые знаки под ними. Наиболее глубокие борозды и в самом деле по-прежнему хранили следы ярких красок и позолоты.

- Раньше они были ярче, да?- спросила она Рэна, желая подтвердить свое предположение.

- Конечно. Прежде эти коридоры называли коридорами памяти. Постепенно спускаясь, всё ниже и ниже, в глубину горы, они ведут в усыпальницу наместников королей Горной Страны, контролировавших отсюда Старую дорогу, ведущую из Сердца Гор в долину Дейна и, далее, к Морю. Но немногие теперь смогут прочесть то, что здесь написано…

- А ты…- обернувшись, спросила она робко, будто совсем не надеялась, что ответ ее обнадежит,- сможешь?

- Я могу лишь попытаться. И я отнюдь не уверен, что у меня получится. Это старое иероглифическое письмо. Каждый знак из тех, что на первый взгляд и в самом деле могут показаться рисунками, означает слово, часть слова, а то и несколько слов сразу. Говорят, у древних в обращении было около трех или даже пяти тысяч таких знаков. Все их я, конечно, не знаю, да и того, что знал, уже, должно быть, не вспомню.

Эсхель приложила ладонь здоровой руки к холодному камню стены, будто хотела вобрать в себя память поколений, оставивших потомкам эту удивительную каменную повесть, и попросила:

- Ну хоть что-нибудь прочитай… пожалуйста! Поробуй! Мне страсть, как любопытно!

Рэн ненадолго задумался, вглядываясь в ровные ряды рисунков-знаков.

- «Я, Эктулак, наместник… правителя Диффа…- наконец прочел он,- держал…» Нет, кажется так: «…выдержал две осады… пришедших с востока». Это, похоже, относится ко временам первого хесского нашествия. Тогда предки хессов пришли с востока, разорив, процветающий прежде, Горный край. Кочевники, изгнанные из Степи в результате долгих войн с растущей империей Северо-запада, искали себе новых земель. А здешние жители, спасаясь от нашествия с востока, бежали на запад, к Морю. Некоторые из них, позже двинулась на север, где, разделившись, часть уроженцев Горной страны повернула восток, в Маллию, где уже несколько веков селились бежавшие с юга… А иные и вовсе, как теперь говорят, ушли за море. Часть из них, по легенде, переселилась в Наумэа, что в ту пору, был еще полуостровом, смешавшись с местным, не менее древним и родственным им народом. Островом Наумэа стал позже, лет через пятьсот, если не больше, после Великого Переселения.

- Это тот самый огромный остров на востоке, что сгубило землетрясение? Откуда всеобщий язык пришел к нам?

- Верно. Когда еще три века спустя явилась Стужа, ставшая предвестницей гибели старой империи, покорившей к тому времени все земли от западных морей до восточных, предки хессов в большинстве своем тоже оставили горы, вернувшись на родину, в Великую Степь. Кроме тех немногочисленных племен, что позже стали зваться горными хессами. И для хессов Великой Степи, и для горных хессов, которых сейчас осталось совсем немного, да и те уже полвека, как вслед за остальными вернулись в Степь, Ничейные земли – Сердце Гор, Харалуэт, Долина Водопадов, Неодолимый – священны. Хессы верят, что там живут Малые Боги и Духи. После первого нашествия и отступления Стужи, хессы Великой Степи еще не раз пытались покорить Горную страну, превратившуюся в Ничейные земли, северные окраины которых по-прежнему оставались во власти их горных братьев, однако, всякий раз вынуждены были возвращаться обратно. Со времен последнего нашествия и кровопролитной войны между степными и горными хессами, степняки больше не пытались селиться на землях Горной Страны, и не вели здесь войн. А с недавним уходом на равнину и горных… Ничейные земли, кажется, окончательно опустели, вполне оправдывая свое нынешнее название…- он снова взглянул на знаки, высеченные на стене от пола до самого потолка, и добавил,- Последние повествования о деяниях здешних наместников обрываются в конце этого коридора… После ухода кочевников, те, кто владел здешней крепостью, подобных летописей, высеченных в камне, уже не вели… А пергамен не столь долговечен. Потому о том, что происходило здесь после первого нашествия степняков, мы знаем мало.

- А тебе довольно легко даются эти знаки…- заметила Эсхель, слушавшая его с нескрываемым восхищением,- И язык этот ты понимаешь… Я б нипочем не осилила всей этой премудрости!- она, вслед за ним, окинула стены восторженным взглядом.

- Это праязык, от него же, должно быть, произошел и нынешний всеобщий, как ты верно подметила, язык того самого острова Наумэа, дейнский классический, кадорский, слайнский и иные местечковые наречия. При должном внимании ты заметишь, что множество слов в этих языках звучат сходно.- объяснил ей Рэн,- Вот только способ написания их изменился. Если верить наумийским преданиям, Скассион первым из наумийцев вызнал священные знаки у самих Старых Богов, задолго до принятия островом веры в Троицу. Но мне больше верится в то, что наумийцы изобрели… или, будучи мореходами, переняли эти знаки, что оказались куда удобнее и проще прежнего их письма, у иных народов. А у наумийцев их в свой черед переняли и северяне – основатели западной империи, и предки дейнцев, и маллийцы, и мы, селлы.

- А селейнский? Откуда он происходит?- живо спросила Эсхель, заметив, что языка своей родины он в числе родственных праязыку из каменных летописей Ньянруны так и не назвал.

- Селейнский ближе к северным языкам: древнему западному и некоторым хесским наречиям. И к маллийскому, конечно. Хотя и маллийский, по сути, это тот же праязык, только искаженный до неузнаваемости под влиянием Севера… маллийцы ведь тоже пришли когда-то на Север с юга, да и жители Горной страны оставили в Маллии свой след.

- Откуда ты всё это знаешь?!- она снова окинула взглядом стену, так словно, постигла теперь значение высеченного на ней, и обернулась к нему,- Поэтому вас, Бессмертных, хранителями памяти зовут?- в глазах ее отблесками, трепещущего на сквозняке пламени, засверкало неподдельное изумление.

- Мы живем дольше.- Рэн усмехнулся, едва различимо, и добавил,- Если повезет, конечно… Поэтому, да, некоторым из нас порой удается прожить достаточно долгую жизнь, чтобы, будучи живыми свидетелями событий, передать память о них потомкам. Но никто не вечен… И не верь тому, кто скажет обратное – это сказки.

- А ты…- начала она было, однако он не дал ей договорить.

- Хочешь знать, достаточно ли долго я живу на этой земле, чтобы говорить на этом древнем языке?- он улыбнулся,- Нет, конечно. По нашим меркам, я, пожалуй, юнец еще…- усмешка снова тронула его губы и тут же исчезла,- Чего не скажешь по меркам смертных… У меня есть друзья среди них и, мне кажется, я понимаю, что они чувствуют… даже те из них, кто меня моложе. Я достаточно прожил среди смертных...- он помолчал с минуту, будто вспоминая что-то, и добавил с некоторым, как показалось Эсхель, сожалением,- Впрочем, время кое-что выучить у меня всё-таки было. Жаль только, что было его немного. Меньше, чем мне теперь хотелось бы. Но зато учитель был достойный…

Он снова замолчал. Словно сказал лишнего или случайно коснулся темы, всякое прикосновение к которой отдавалось болью. Заметив это, Эсхель не решилась снова дать волю своему любопытству.

Подсвечивая факелом стены, чтобы можно было получше рассмотреть сохранившиеся знаки и изображения, они прошли по коридору до самого конца, где повернули обратно. Звук шагов уносился в глубину, отражаясь эхом от холодных каменных стен.

«Мне было так страшно здесь в прошлый раз,- подумала Эсхель, взглянув на своего спутника,- а нынче… отчего-то не страшно совсем. До чего ж странно! Я не одна и теперь здесь светло! Верно, в этом все дело… Да и коридор этот, прав он, весьма непрост оказался!»

Проснувшееся в ней любопытство и вправду постепенно стирало ужас недавних воспоминаний. И когда бы не догорающий факел и сквозняки, царившие в подземелье, они, должно быть, бродили бы по туннелям до самой ночи. Однако прохладное дыхание чрева горы вскоре дало о себе знать – Эсхель замерзла. И настала пора возвратиться в башню.

***

- Тебе бы теперь подогретого вина выпить,- заметил Рэн, едва они возвратились в свое убежище,- Ты дрожишь.

- Нет,- замотала она головой, пытаясь скрыть свое состояние,- Пустяки это, сейчас отогреюсь.

- А ну-ка стой,- он накинул ей на плечи свой плащ,- погрейся-ка пока так. Сейчас что-нибудь приготовлю.

Взобравшись на кровать, она уселась, поджав ноги, и прислонилась спиной к стене. В плаще Рэна, накинутом поверх ее собственного, она и вправду вскоре перестала стучать зубами от холода. Однако приятное, обволакивающее тепло, что вскоре разлилось по телу, отчего-то тут же поманило Эсхель в край снов и, будучи не в силах сопротивляться внезапно одолевшему ее нестерпимому желанию, она закрыла глаза...

В полусне, на пороге Невидимого, перед ее внутренним взором поплыли видения из далекого прошлого – эхо далеких битв, отголоски древних языков – всё то, о чем они с Рэном говорили в промозглых, полных сквозняков, коридорах памяти… И слива, цветущая, белая, роняла лепестки на камни, загромоздившие внутренний двор замка.

- Эсхель, проснись,- Рэн осторожно тронул ее за плечо и протянул кружку с ароматным дымящимся напитком, - Не горячее вино, но, уж поверь мне, ничуть не хуже.

- Ой…- удивленная, пробормотала она, беспомощно хлопая сонными глазами и пытаясь сдержать зевоту,- это что же, заснула я?

После холода подземелий горячая кружка приятно обжигала пальцы, однако удержать ее левой рукой Эсхель всё еще была не в силах. Сделав несколько глотков, она осторожно поставила кружку на колени и прижала к ее теплому глиняному боку, всё еще непослушную, левую ладонь – в тепле нуждалась и больная, медленно восстанавливающая чувствительность, левая рука.

- Что это?- спросила она Рэна, вновь пригубив из кружки,- Вкусно…

- Напиток…- ответил он, сев на лавку возле стола, напротив нее.

- Травяной отвар?- она осторожно сделала еще один глоток,- Вкус такой знакомый. Кеара поила меня похожим, когда я хворала. Она знает толк в травах. А меня учить не хотела почему-то…

- Верно. Потому что это наши, северные обычаи. Она не хотела выдать своего происхождения. И не хотела, чтобы ее случайно выдала ты.

- Да… всё так. Она ведь и селейнскому обучать меня наотрез отказалась и объяснила это точно, как ты сказал.- Эсхель вздохнула.

- И Дил была права. Ведь в Дейне нас, северян, не жалуют. И потому делиться подобными знаниями там и по сей день небезопасно… Пока небезопасно.

- Пока?- Эсхель удивленно приподняла бровь.

- Покуда регент у власти. Будем надеяться, что когда-нибудь… в будущем всё изменится.

- А чем северяне так насолили регенту?- спросила она, припомнив проповеди Служителей Всемилостивого о склонности к пороку и необузданности язычников с Севера.- Отчего его высокопревосходительство Куорр Хаутар так не любит их… ну, вас, то есть? И народ ему вторит…- она смутилась. Вопрос вдруг показался ей и неучтивым, и неуместным.

«Но в одних ли пороках тут дело?»- задумалась она. Ведь кеару Дил никак нельзя порочной назвать! И Богов южных она чтит. Это значит, что… и Служители порой ошибаются?!

Для нее, набожной, всякое слово Служителя, произнесенное во время проповеди или вне ее, было свято. Эсхель украдкой взглянула на Рэна… Да, и его, спасшего ей жизнь, кажется, тоже порочным и необузданным не назовешь. Уж скорее напротив… «Взглянет и заморозит…»- вспомнились ей слова Ханты, Стэрниной матушки. Но не говорить же ему, в самом деле, о том, что уже много лет дейнские Служители проповедуют? Что твердят они о северных соседях народу?

- Это долгая история… Всего разом не пересказать. Много печальных событий предшествовали куоррову мятежу, что произошел в Дейне пятнадцать лет назад. Сперва долгий, кровавый раздел Слайна, еще во времена правления прадеда покойного Барта, Эттуора-короля, потом два пришествия Великого Мора, что всякий раз являлся из Великой степи, через Селейн, унося и на востоке, и на севере множество жизней… А раз уж Мор пришел на Юг, в Дейн, от нас, стало быть, мы и повинны…- Рэн усмехнулся,- Бед добавили и землетрясения, разрушившие часть дейнских городов, и несколько холодных, неурожайных лет… И нашествие хессов, что незадолго до мятежа снова вторглись в земли Дейна и Эшлейна перевалив через горы на юго-востоке. И земельные споры с Эшем, которым, как все надеялись, должна была положить конец женитьба короля Барта на дальней родственнице по матери – принцессе Майранне. Будущую королеву Береальду, без малого, за полвека до мятежа, явившуюся с Востока, из Наумэа, через Селейн, в сопровождении селейнской свиты, в Дейне невзлюбили… И в чем только не обвиняли, почитая едва ли не за самозванку… Об этом в свое время немало позаботилась та самая отвергнутая королевская невеста Майранна. Однако, несмотря на сплетни, король пошел наперекор воле матери, прочившей ему в жены свою любимую троюродную племянницу, что с ранних лет воспитывалась в Дейнском дворце… «Он выбрал любовь. И трудности.»- как сказала мне позже моя мать...

Он замолчал и взглянул на Эсхель, во все глаза теперь глядевшую на него.

«Стоит ли ей рассказывать это сейчас?»- мелькнуло сомнение. Однако, Эсхель, очевидно, ждала продолжения.

- Когда Лэр, друг короля Барта и младший брат мужа твоей кеары, возглавивший королевскую гвардию после смерти отца Дил… да, тот самый Лэр, которого нынче у вас, на Юге, зовут Неистовым, попытался увести жену у Лиана ар Ликона – Правой Руки (*заместителя) в ту пору еще Первого министра Куорра, события начали цепляться одно за другое, будто звенья одной цепи. После поднятого лэровой дерзостью шума король в наказание забрал Лэра с собой на Юг, где во время стычки с хессами в Южном Вайнессе, оба погибли, или пропали, как поговаривают некоторые любители волшебных сказок… И оказалось, что королеву Береальду больше некому защитить, кроме горстки селейнцев, сохранивших ей верность... Те, из дейнской знати, кто давно относился к королеве враждебно, не преминули этим воспользоваться. Обвинив королеву в бедах страны, заговорщики взяли в заложницы ее дочь, наследницу Амелитт, а саму Береальду, ожидавшую второго ребенка вынудили покинуть страну, вместе со всеми верными ей людьми. Так изгнаны или перебиты были сперва все северяне, как враги страны и пособники королевы, а затем настал черед иных инородцев... и даже тех из дейнцев, кто, на беду свою, оказался не слишком похож на исконных обитателей юга. В ту пору и в Слайне, куда ринулось обезумевшее ополчение Вары в сопровождении голодной черни, чуть было не дошло до резни. Вот тогда-то Первый министр Куорр Хаутар, наместник Вайнесслейна, владетель крепости Коллахар и замка Высокая Башня, и объявил себя регентом при малолетней принцессе, сосредоточив всю власть в своих руках. Позже, он, надо отдать ему должное,- Рэн снова усмехнулся,- принес Югу и немало пользы… Сохранил страну, остановив, начавшуюся было усобицу… Освободил Вайнесс от свирепствовавших там хессов. Возродил и усовершенствовал, Кехтэрэ (* парламент Дейна), отдав дань поддержавшим его купцам, в том числе выходцам из Эша, Дэроша и иных южных стран, сделавшихся дейнскими гражданами, и вернув поддержавшему его народу пусть и слабый, но голос, прежде отнятый у него королями старой династии Аллеаранти…- он замолчал и снова взглянул на Эсхель: «Довольно с нее, пожалуй…»

- Значит, Стэрна… не единственная наследница? У нее есть…- удивленно спросила Эсхель.- брат? Или сестра?

- Да, верно, у принцессы есть брат. Младший. Рожденный вне пределов Дейна, спустя полгода, после гибели отца. А значит… никто и никогда в Дейне не признает его законным наследником.

- Но у нас и знать не знают про второе дитя королевы! Нигде и никогда… никто об этом ни единого слова не обронил…

- Регент, должно быть, предпочел это скрыть. Фэрри, как зовет его мать, родился на востоке, в Кьелль-Аллесоре, на новой родине народа Наумэа. Родился уже после того,- уточнил Рэн,- как королева Береальда, изгнанная из Дейна, возвратилась к своим родичам. К чему Куорру еще один королевский наследник? Когда он с одной принцессой управиться не сумел… Брат принцессы нынче в большей степени наследник родов Муэйенн и Киони, нежели Кеаранте. Для вас, южан, это важно… Он младший, а значит, по вашим законам, не может претендовать на трон покуда сестра его жива… разве что он решит потягаться за трон с иной королевской родней, когда других наследников не останется…

- Ох… и что ж тогда будет-то?! Эдак ведь и до беды рукой подать! У нас давно болтают, мол, померла принцесса… и даже в Стайле мы от людей это слыхали. А что, ежели и до стэрнина брата этот слух дойдет и он решит за трон потягаться?- Эсхель, взволнованная, снова дала волю привычным кадорским просторечиям, каковым было самое место в разговорах со Стэрной и которых она теперь, следуя наставлениям кеары, старательно избегала в беседах с Рэном, пытаясь перенять его удивительную манеру речи, что так ей нравилась. Речь его, как, впрочем, временами и речь кеары Дил, «будто рекой лилась», даже на сильно упрощенном, в сравнении с дейнским классическим, кадорском наречии, в то время их со Стэрной «непричесанный» сельский говор «скакал козлом» – как часто думала она теперь, поймав себя на вскользь брошенном лишнем слове или заметив чуть насмешливую улыбку своего спасителя.

«Видно вот так, по одним только словам уже можно отличить человека знатного от простолюдина!»- осенило ее однажды и, кажется, только в тот самый миг она и постигла истинный смысл прежних кеариных поучений и одергиваний, на которые неизменно возражала:

- Ты, кеара, учишь меня по-умному, а сама-то эдак говоришь только дома. А стоит только тебе на улицу выйти, так там ты с Касьей и прочими говоришь ну совсем как я со Стэрной! И к чему мне эта премудрость, ежели у нас так не принято? Коситься же на меня станут! Отчего ты их, остальных, не поучаешь, а только меня одну?

- Они не поймут. А ты запомни,- улыбалась ей кеара,- тебе пригодится.

Рэн не поправлял и не упрекал ее, но и этой его, едва уловимой, улыбки было довольно, чтобы она стала куда осторожнее со словами.

«Дикарки мы для них, видно, для этаких-то господ…- думала она всякий раз и умолкала, смущаясь,- как есть дикарки… или что-то вроде детей несмышленых… Однако ж Эрни это не помешало влюбиться! Отчего так? Видно, правду говорят: когда любишь, не видишь в любимом изъянов. А кеара-то права была… права!»

- Что ж будет-то?- повторила она, широко распахнув глаза – как-никак все эти удивительные события теперь касались ее близких, а не одних только недостижимых сильных мира сего, лики которых она привыкла видеть отчеканенными на монетах,- Ежели… если никакой принцессы в Высокой Башне нет, то кого ж регент короновать будет?!

- У него еще целый год впереди…- улыбнулся Рэн ее наивности: «Как же ты далека от тех, кто жаждет власти, девочка…»- и наверняка есть какое-то решение на этот случай.

- А что будет делать королева Береальда… ну… когда вернет свою дочь?

- Решение за ней. Возможно, она пожелает собрать войско, чтобы возвратиться, взять власть и передать ее своим детям. В любом случае…- он снова решил, что настала пора переменить тему беседы,- едва ли в ближайшее время в Дейне будет спокойно. Впереди перемены, исход которых предсказать пока невозможно. И не забывай про войну, что грозит нынче всем нам…

- Ты про те самые слухи, что у нас ходят, толкуешь?- спросила Эсхель,- Про то, что хессы будто бы собирают силы… и готовятся напасть на Селейн?

- Конечная их цель, думаю, иная. Вернее, не столько их самих, сколько их нынешнего правителя.

- Какая? Цель… Чего ж они хотят?

- Дейн. А при известном успехе, возможно, и Эш. Плодородные земли Юга. Земли Восточного Селейна и Маллии… А может и весь Северо-Запад, до самого моря. Но, полагаю, последний пока не столь важен для их честолюбивого предводителя.

- Почему?! Зачем ему так… так много… земли?- Эсхель испугали его слова.

- Потому, что Мьювэри… или Мьёррвир, как на наш, северный лад звали его в раннем детстве – тот, кому впервые за тысячу лет, удалось встать во главе разрозненных хесских племен и объединить их в один народ, создав подобие государства, сын той самой Майранны, которой королева-изгнанница Береальда так некстати помешала сделаться супругой короля Барта. Он вырос в Селейне, в семье из боковой ветви маллийского королевского рода и долгие годы мы с братом считали его своим… кузеном. Кузен Мьюв…- Рэн снова не смог сдержать усмешки,- Теперь он зовется иначе… куда более звучным для хесса именем,- добавил он, однако называть этого имени Эсхель не стал: язык не поворачивался – для него и Эрни нынешний хесский король, когда-то член семьи, родственник, а теперь – враг, должно быть в силу многолетней привычки, по-прежнему оставался кузеном Мьёрри или Мьювом, как позже он потребовал называть себя, узнав, что мать отчего-то нарекла его южным именем,- и стремится исполнить мечту своей матери. А мечтой ее было – возвратиться на юг победительницей, с хесским войском… и, вероятно, силой вернуть себе неверного бывшего жениха. Но, как видишь, последней ее мечте не суждено было сбыться. Майранну унес в Невидимый Второй Великий мор. Однако хесскому народу она дала иную мечту: ни много, ни мало – огромное хесское царство от Северных морей до Дальнего Юга, а может быть и до самых Западных и Южных морей. Мьювэри – человек незаурядный,- задумчиво добавил Рэн,- большие надежды подавал в свое время… И вот теперь он наш враг. Да и ваш враг тоже. Враг, знающий о нас если не всё, то почти всё. Знающий и нас, и вас изнутри. Селейн дал ему многое… дал всё, кроме, разве что, власти… Но то, чего ему не доставало в Селейне, дал ему хесский народ. А познания о Дейне он почерпнул у родной матери-южанки.

- Но… как же он попал на север? Разве не был он среди хессов рожден? Или бежав с севера он попал к хессам? Как так вышло, что он стал их правителем?

- Его мать, возвращаясь на родину, вскоре после свадьбы короля Барта и принцессы Береальды, оказалась в плену у хессов… В то время они небольшими отрядами нередко тревожили юго-восточные окраины Дейна и прилегающие к ним земли Эша, Цхая, Куоку, Ваттассы и Суннэба, даже до окраин Дэроша порой добираясь. Так Майранна попала в плен и вышла замуж за одного из хесских вождей… Да столь удачно, что после смерти мужа сумела возглавить объединившиеся народы, запертые в Великой Степи со времен гибели Наумэа – единственного государства, что отваживалось торговать с прежде разрозненными племенами хессов. После землетрясения, случившегося в год дейнского мятежа и, судя по всему, окончательно отрезавшего Степь и Горный Край от сытых земель Юга, хессы лишенные возможности не только торговать, но и грабить, и собирать дань в южных походах, наконец объединились под властью одного Повелителя.

- Значит… Он полукровка?- смекнула Эсхель.

- Выходит, что так.

- А к вам-то, на север как он угодил? Ежели среди хессов родился…- полюбопытствовала она тут же.

- О том следовало бы спросить у его матери – это она переправила его на запад. Я не знаю всех подробностей – ведь и сам был в ту пору мал… немногим старше него. Но в Маллии тогда отчего-то сочли, будто он сын одной нашей родственницы, бежавшей на восток и считавшейся погибшей. Дядя отдал младенца в приемную семью. Так хесский подкидыш стал нашим родичем. А на восток он возвратился куда позже – лет двадцать тому назад, уже будучи взрослым.

«Мал?- подумала Эсхель удивленно, но спросить прямо не отважилась,- Значит он… должно быть, еще старше… куда старше, чем мне показаться могло? Сколько ж лет ему, ежели он хесского правителя старше, который двадцать лет назад уже взрослым вернулся к родичам на восток… и мать которого вышла замуж за хесса вскоре после бракосочетания короля Барта? А уж со свадьбы-то королевской не один десяток лет минул…»

- А у нас говорили, будто новый король хессов какой-то северянин – самозванец и выскочка… и что опасаться его нечего.- задумчиво сказала Эсхель,- Но в народе всё больше о войне стали поговаривать… И, знаешь, так… со страхом. Не то, что раньше.

- Я бы не стал его недооценивать. Однако, ваш регент, кажется, пока не верит, что объединенные хесские племена могут представлять опасность куда большую, чем прежде, и договариваться с Селейном о совместной борьбе с ними не торопится. А, между тем, хессы нынче куда сильнее, чем были даже пятнадцать лет назад, когда, в очередной раз попытались опустошить Южный Вайнесс.

- Ты потому и ездил тогда в столицу? Да? И самого Куорра там видел? Его высокопревосходительство… Собственными глазами?!- догадалась она вдруг и замолчала, ошарашенная собственным предположением.

«Боги! Стало быть, он и во Дворце бывал! И самого регента видеть мог?! И министров?! Ах, да что ж за глупости я спрашиваю… И почему бы нет, когда он сам королевской крови…- она взглянула на Рэна так, будто прежде была слепа и только теперь прозрела, убедившись воочию, что он не только из благородных, но и доводится родичем селейнскому королю,- И сын принцессы? А я… ох… да кто я такая?! Чтобы он спасал меня тут? Чтобы похлебку готовил мне, заботился, на руках относил меня в нужник?- подумала она и почувствовала, как кровь прилила к лицу и вспыхнули щеки,- Чтобы я куда-то потом отправилась с ним? Ах, Боги!»- она вдруг вспомнила, как в день, когда она очнулась, он принес ей суп из какой-то птицы, а она тогда по глупости решила, будто это курица, словно куры даже в заброшенных замках живут предоставленные сами себе!

- Тссс…- он приложил палец к губам и заговорщицки подмигнул ей,- я и без того слишком много рассказал тебе сейчас. О цели моей осенней поездки в Дейн тебе пока знать не следует. Я понимаю, что кое-кто проболтался, но... когда-нибудь, если, конечно, тебе по-прежнему будет любопытно, ты всё узнаешь. Как ты?- он, воспользовавшись ее замешательством, наконец, пустил разговор по иному пути,- Отогрелась? Щеки порозовели…

- Да, спасибо тебе. Можешь забрать плащ… И сил как будто прибавилось.- она протянула ему кружку.- Можно мне еще немного?- попросила она куда более робко, чем прежде, у него, у благородного… у знатного… у родича королевского!

- Конечно,- будто вовсе не заметив этой, внезапно охватившей ее робости, он поднялся, забрал у нее кружку и, спустя полминуты, словно добрый друг – и равный к тому же! – вернулся с наполненной,- Держи.

Эсхель снова почувствовала обжигающее тепло напитка в руках и знакомый с детства аромат и вкус.

- Как он называется?- спросила она, чтобы хоть как-то побороть мучившую ее неловкость оттого, что она заставляет его, человека благородного, пусть и невольно, но заботиться о себе, о простолюдинке, о деревенщине...

- Тээхьяр.

- Это на селейнском?- предположила она.

- Скорее на одном из хесских наречий…- улыбнулся он,- Но и мы, и маллийцы зовем его точно так же.

Эсхель растерянно улыбнулась и сделала глоток.

***

Ухабы развернулись перед ними во всей своей красе лишь к вечеру. Прибрежный Тракт, взбиравшийся наверх и спускавшийся с высокого скалистого берега в низину, здесь и в самом деле был изрядно разбит. Казалось, камни, которыми была вымощена эта старейшая в Дейне дорога, в низине поглощала сама земля. И сколько бы ни мостили дорогу местные жители, укладывая сверху новые – камни исчезали, постепенно погружаясь в нее, будто в тесто.

Огромная, как озеро, лужа, встречавшая Эрни и Стэрну при въезде в селение, должно быть радовала местную детвору, но никакого удовольствия не доставляла путникам, вынужденным обходить и объезжать ее по кривым грязевым колеям справа и слева.

- Год от году ничего не меняется,- ворчал крестьянин, повозка которого увязла при попытке объезда,- Земля камни ест, словно бродяга – пироги, сколько ни положи их тут. Видать колдовство какое, не иначе… а может и проклятье само…

Лошадка Эрни и Стэрны осторожно прошлепала по грязи по правую руку от лужи.

- Вот видишь. Не иначе, как сами тсури в этом повинны,- шепнул Эрни невесте, повсеместно теперь именуемой им женушкой, и рассмеялся,- А ты спорила, говорила, что нет их здесь вовсе!

Поднявшись на пригорок, они въехали в деревеньку, как две капли воды похожую на множество других, ютившихся возле Тракта и, не считая рыболовства, от него же большей частью и кормившихся.

Постоялый двор отыскать труда не составило. Стэрна и не поняла поначалу, что Эрни давно и хорошо известно это место. Она куда больше была увлечена происходящим вокруг. Едва ступив на порог гостиницы, она почувствовала, будто снова очутилась дома и тут же принялась сравнивать ее с трактиром, что держала в Кади мамочка Ханта.

Вот выскочила откуда-то босая, чумазая глазастая дочка хозяйки, лет десяти, не старше, и тут же умчалась куда-то со всех ног, после оклика матери.

«Совсем как я прежде…- подумала Стэрна и улыбнулась,- только девчонка эта куда больше на Эсхель похожа…»

Невольное воспоминание о подруге отозвалось смутным беспокойством, однако она, оглянувшись по сторонам, поспешила отогнать от себя дурные мысли.

Вот служанка поспешила с пивом к кому-то из постояльцев. Вот, кто-то потребовал немедленно принести ему час назад оплаченный ужин, по его мнению, готовившийся слишком долго.

В одном углу угрюмые обладатели широких спин в грубой рыбацкой одежде сгорбились над столом. Здесь играли в Тыхей-Пас, у Стэрны не осталось в этом сомнений, когда проигравший детина, ударив кулаком по столу, потребовал еще вина и бросил на стол медную монету. В другом углу много пили и так же много пели, судя по всему, удачливые торговцы святынями, возвращавшиеся в Вару с Дальнего Юга. Распродав на Святой земле, отмеченной приходом в мир Всемилостивого, камешки из пещеры, где тот был погребен, обрывки риз и частицы мощей северных святых, они обыкновенно везли с собой с юга соломинки, которыми выстлана была колыбель Эсу в Луухе, нити из покрова Матери, которым та спеленала свое божественное дитя прежде, чем рука об руку с Отцом покинуть Видимый мир и вознестись в Горние Чертоги Верхнего Невидимого, и все те же частицы мощей святых, но уже южных. В полумраке у двери, особняком, тихо сидели, с укоризной поглядывая на торговцев, две Посвященные Сестры в сопровождении пяти паломниц – все, как одна, с бледными, постными лицами.

«Эти-то тоже в Вару поди идут,- догадалась Стэрна,- Ночевать тут не останутся, разве что на сеновале, ежели погода испортится. Попьют, склюют корочку хлеба, ежели хозяева не будут особо щедры к ним, и дальше отправятся. Нахлебницы…»- вспомнила она слово, которым частенько про себя награждала их мать – отказать паломникам считалось если и не грехом, то поступком дурным, недостойным.

«Только ведь на всех на них не напасешься!- сокрушалась Ханта, всплескивая руками, стоило только спровадить паломников со двора,- всякий трактир разорится, ежели всех их привечать и кормить от души задарма начнет! Сколько их по Тракту шатается!»

Платить паломники не желали, Посвященные и Служители и вовсе не считали себя обязанными, а к святым местам все они и вправду шли в превеликом множестве.

«А уж здесь, на севере их, верно, еще больше, чем в наших краях!»- подумала Стэрна.

Общий зал заволокло дымом и служанка с подносом, заставленным снедью, поспешила к тому, кто громко требовал ужина в то время, как хозяйская дочка, с пустыми кружками, промчалась обратно. Стэрна вспомнила, как Рэн напугал ее прошлой осенью, бесшумно подойдя к ней сзади, а она с перепугу расколотила кружки, и снова улыбнулась.

Хозяйка гостиницы, высокая худая темноволосая южанка, лет тридцати пяти, с большими черными, как и у дочери, глазами, наконец, заметила их и вышла навстречу.

- С возвращением, ваша милость,- обратилась она к Эрни, как к старому знакомцу, и поклонилась,- Что же теперь, обратно, в Слайн?

- Обратно,- согласился он,- Здравствуй, Тасья. Да не один, как видишь, нынче возвращаюсь. С женушкой.- он улыбнулся, к пущему удивлению хозяйки.

- Где ж вы сыскали себе такую красавицу, ваша милость?- не сдержав любопытства, спросила хозяйка, в глазах которой так и читалось: «Уж больно она светленькая…»

- Всё здесь же, на Побережье. Южнее. Но родом она из моих краев. Сама поди помнишь, как народ раскидало во время смуты… Вот, везу ее нынче на родину, которую она и не помнит даже.

- Что ж…- сказала хозяйка, вздохнув чуть более грустно, чем было положено, как показалось бдительной Стэрне, в которой тут же проснулась ревность,- Троица в помощь вам! Добро пожаловать, ваша милость. Я прикажу приготовить вам комнату.

- Приготовь, сделай доброе дело, мы устали с дороги. И поесть принеси… Прямо туда.- ответил Эрни и обняв Стэрну, направился было к лестнице, но вдруг остановился,- А что, Тасья, птицы мои, что я оставил у тебя в прошлый раз, живы еще?

- Уж больно долго вашей милости в наших краях не было. Истомились они, зажирели.

- Ну ничего. Прикажи, пусть принесут мне и птиц тоже. Посмотрю, так ли уж они жирны, чтобы ты нам их приготовила,- рассмеялся Эрни,- или нужно их еще подержать у тебя?

Едва дверь комнаты захлопнулась за служанкой, принесшей птиц, как Стэрна накинулась на жениха.

- У тебя что же, шашни с ней были?!

- Солнце, помилуй, с кем? Какие шашни?

- С хозяйкой тутошней! Мне показалось, она огорчилась, узнав о твоей «женитьбе»,- Стэрна чуть прищурила глаза и хихикнула, но в смехе ее Эрни услышал отголоски приближающейся грозы,- Уж ежели не шашни, то наверняка ты строил ей глазки!

- Это ревность?- рассмеялся он,- Ты так красива, когда ревнуешь! И, знаешь, милая, мне чертовски приятна эта твоя ревность! Но не очень понятно выражение «строить глазки». Как это? У нас так не говорят.

- Это…- Стэрна изобразила,- вот так! А как говорят у вас?- любопытство ее тут же взяло верх над ревностью.

- У нас говорят «смотреть туманными очами» или же «пустить взглядом стрелу». Но я этого не делал, Боги свидетели! Учтивость, Солнце, открывает любую дверь, запомни это. Это была учтивость и ничего более. К тому же Тасья замужем.

- И, зуб даю, ее муж тебя терпеть не может,- засмеялась Стэрна,- Отчего ж она так тяжко вздохнула, когда ты меня при ней женушкой назвал?

Эрни не успел ответить. В дверь постучали. Служанки принесли воду, чтобы гости могли умыться с дороги, и ужин, манящий ароматами так, что Стэрна мгновенно позабыла о ревности, но тут же вспомнила о том, что голодна, будто ночной кот после зимовки.

- Ну вот… Уж тут, надеюсь, блохи не посягнут на твою красоту,- улыбнулся Эрни,- Женушка моя…

- Как знать? Может твоя подружка нарочно приказала из мести всех выловить и принести сюда?- ехидно ответила жениху Стэрна,- А птиц ты зачем попросил принести? Мы сами есть станем? Или их кормить? Она ж сказала, что они и без того жирные… Или… тебе одного ужина мало? И ты голубятинки отведать решил?

- Голубятинка, моя любимая женушка, нынче же полетит в Наннорн,- пояснил Эрни и взглянул на Стэрну со всей серьезностью, без тени улыбки.

- Полетит?- отчего-то переспросила она, хотя уже знала по его рассказам, что птиц на севере используют для доставки коротких писем.

- Полетит. Сейчас одну выпущу, а дня через три вторую…

- А двух-то зачем?

- Чтобы наверняка.

- Что наверняка?

- Чтобы хотя бы одна из них долетела до цели. Ты сама слышала, птички жирные, полакомиться этакой дичью найдется немало желающих. От хищных птиц и зверей, вроде ночных котов, до людей.

- И вот ты отпустишь птицу, а потом… что?

- Потом мы купим вторую лошадь и помчимся в Мин-Слайн. Но если, прибыв в Мин, я так и не получу ответа… или письма с новостями от брата, то мне придется на какое-то время оставить тебя там и возвратиться за Эсхель.- сказал он и в глазах его Стэрна внезапно прочла такую тревогу, какой прежде никогда не видела.

- Оставить?!- растерялась она, не зная, что и сказать на это.

- Если ответа не будет, значит с братом случилась беда и Эсхель одна там. Пропитания ей хватит, чтобы меня дождаться… Но вызволять ее, в этом случае, придется мне одному. Больше некому…

***

Остаток дня тянулся столь медленно и сонно, что казалось, будто вечер вовсе не торопился в горы. Однако коротать время в праздности и бездействии было бы весьма грешно и неловко. И снова, с невиданной прежде силой, Эсхель охватило желание выдумать себе занятие, чтобы развеять скуку, вынужденно запертую вместе с нею в четырех стенах башни.

Эсхель с грустью вспомнила было даже о вышивке… Но как вышивать с одной здоровой рукой, в то время как вторая по-прежнему остается непослушной? Где взять иглы и нити? И откуда бы тут взяться пяльцам? Эта мысль, мелькнувшая и исчезнувшая, вовсе не показалась ей здравой. А кроме того, даже сейчас она понимала, что всякое рукоделие быстро нагонит на нее тоску… будь даже у нее здоровая вторая рука и возможности… Вот если б книгу почитать… да разве ж есть здесь книги?

- Эрни говорил, ты очень хорошо играешь в Хоо,- вспомнила она вдруг и подумала: «Для игры ведь и одной руки довольно.»

- Да, так говорят… те, кто мне проигрывал.- ответил Рэн.

«Кузен Мьюв… Мьёрри… Мьёррвир а Уруш-Тшай-Рэ… тоже знатный игрок…- вспомнил он, помянутого прежде в беседе кузена,- и, ходили слухи, что несмотря на всё его презрение, он в свое время не прочь был сыграть со мной, но не довелось… А теперь, верно, мы будем играть друг с дружкой на поле боя…»

- Научи меня.- попросила Эсхель.

- Разве Дил тебя не обучила?- казалось, он был удивлен,- В последний раз мы с ней сыграли вничью. Она играет ничуть не хуже меня.

- Нет,- Эсхель отрицательно помотала головой,- твой брат кое-чему учил нас со Стэрной. И мы пытались играть с ним зимой… вдвоем, против него одного, но он всё время выигрывал, ежели… если не поддавался.

- Я не удивлен. Он хороший игрок.

- Но он сказал, что ты – лучший. Вернее, был бы лучшим,- добавила она смущенно,- если б был более честолюбив.

«Узнаю брата…- Рэн улыбнулся,- младший братец… всегда найдет, что сказать…»

- Я играю ради самой игры, а не ради славы.- пояснил он,- На всякого сильного рано или поздно найдется кто-то, кто окажется еще сильнее. Такова игра. Ведь она, как история, длится вечно, а победа в игре, равно как и поражение, всего лишь одно из ее бесчисленных мгновений.

«А ведь и правда…- удивленная его словами, звучавшими, словно музыка для ее слуха, всё еще непривычного к замысловатой «книжной» речи знати,- так, верно, и есть. Игра, как история… длится себе и длится, а игроки сменяют друг друга… старые молодых учат, и молодые занимают место старых… Ах, и ловко же умеет он сравнить! Говорит, как будто книгу открыл и читает оттуда мне…»

- Так ты научишь меня?- не сумев скрыть восторга, блеснувшего в глазах, спросила она,- А то зимой я, кажется, так и не сумела разобраться, что там к чему. Да и то, чему научилась, теперь, должно быть, уже позабыла.

- Научу. Надо только придумать, чем заменить фигуры… и поля…- на мгновение он задумался,- Хотя… пожалуй, тут найдется десяток-другой подходящих камешков.

- Нарисуй поля на столе… углем или мелом,- предложила Эсхель,- А после сотрем, как обедать сядем.

- Это хорошая мысль. Погоди-ка…- сказал он и вышел из комнаты.

Стоило Эсхель остаться в одиночестве, как за окном послышался шорох, пусть и хорошо знакомый, но заставивший ее насторожиться: всякий звук и неожиданное движение пугали ее, так что Рэну уже не требовалось объяснять ей, чтобы в его отсутствие она сидела тихо, как мышка – на случай если случайно или намеренно незваные гости пожалуют в пустующий замок. И только пение временами заставляло ее забыть о столь необходимой здесь тишине.

Встревожившись, Эсхель подняла голову и губы ее тронула улыбка: прилетевшая неведомо откуда птица била крыльями за узким окном башни, пытаясь поудобнее устроиться на водоотливе и, наконец, усевшись, сложила крылья и глухо заворковала.

- Голубь?- удивилась Эсхель.

Она попыталась было разглядеть птицу снизу, однако толком ей это не удалось – окно располагалось слишком высоко.

«До него роста полтора, никак не меньше.»- решила она и встав на лавку, опираясь здоровой рукой о столешницу, вскарабкалась на стол, сбросив башмаки на пол. Однако и теперь взглянуть на птицу сумела лишь привстав на цыпочки. Да, это и в самом деле был голубь, но не обычный, сизый, каких немало видела она в городах и даже здесь, в Ньянруне, и не горлица, что во множестве обитали на Побережье, воркуя дурными голосами с конца зимы и до первых морозов. Это был белый голубь, чуть меньше обычного, с коричневыми пятнами на крыльях, будто ржавчиной тронутых… И Эсхель вдруг вспомнила, что и кеара, и Стэрна рассказывали ей, как на севере голубей разводят для того, чтобы передавать срочные сообщения, в тех случаях, когда нельзя отправить с письмом гонца.

Рэн, вернувшись, застал ее стоящей на столе. Стоя на цыпочках, она старалась разглядеть необычную пернатую гостью за мутными стеклышками витража. Птицу он, впрочем, тоже приметил сразу.

- Эсхель…

Она вздрогнула и обернулась.

- Боги! Ты напугал меня… ты всегда так бесшумно подкрадываешься?

- Прости… привычка.- вздохнул он.

- Там птица!- она махнула здоровой рукой в сторону окна,- В гости к нам пожаловала! Сама белая, а крылья с рыжиной!

- Вижу. Надеюсь, это добрые вести… - он подошел к столу и поманил ее к себе,- иди сюда, я помогу тебе спуститься. И лучше б тебе не забираться так высоко, пока не поправишься.

Она осторожно сделала шаг в его сторону, к краю стола, и он, протянув руку, помог ей спуститься на лавку и спрыгнуть на пол. Едва ступив на камень без башмаков, Эсхель ощутила, как холоден пол под ее ногами, и тут же поспешила обуться. Рэн сдвинул стол к стене и легко вспрыгнув на него, дотянулся до узкого оконца. Свинцовая рама-витраж подалась не сразу, стекла жалобно звякнули, когда окошко, наконец, открылось пошире, чтобы впустить «гостя». Голубь важно прошествовал внутрь и тут же потянулся к руке в надежде на горсть зерна. Рэн, взяв доверчивую птицу в руки, спрыгнул со стола. Эсхель, с любопытством наблюдавшая за ним, подошла ближе. Рэн перевернул птицу и снял ее лапки кольцо, удерживающее крошечное вместилище, в котором и была спрятана записка.

- Молодец, птичка,- негромко сказал он, выпустив птицу, тут же вспорхнувшую на окно. Пробежав глазами записку, Рэн взглянул на Эсхель.

- Мы опаздываем. Эрни и Стэрна покинули горы и едут в Мин-Слайн. Оттуда они двинутся на Восток, не сворачивая к границе. Мы должны будем встретиться с ними в предгорьях. В холмах, на границе, у начала Великой степи. Два месяца на всё про всё, а ты пока не готова… да как бы не пришлось уходить отсюда, не дожидаясь твоего полного выздоровления.- сказал он ей, чуть нахмурившись.

- Я хоть сейчас… еже… если нужно…- поспешила заверить его Эсхель.

- Нет, тебе еще рановато пускаться в путь. Посмотрим, что будет через неделю. А пока… если ты не передумала, я прошу тебя сыграть со мной в Хоо.- сказал он и улыбнулся, сопроводив приглашение легким поклоном, словно она была знатной дамой.

***

Дождь, начавшийся утром, шел весь день, то ослабевая, то вновь усиливаясь. Эсхель снова скучала, изредка поглядывая на окно, в которое ветер раз за разом, словно войска на приступ, бросал струи воды. Стекла дребезжали, вода прорывалась сквозь стыки и неспешно скапливалась на подоконнике, покуда образовавшаяся лужица, оставляя влажные потеки на стене, тонкими струйками не стекала на пол.

Эсхель была одна. Шел четвертый день с тех пор, как Рэн ушел. Однако, обещая ей возвратиться дня через два, он, на всякий случай, предупредил, что может и задержаться. С тех пор полных три дня миновало и вот уже четвертый был на исходе… если она, разумеется, не сбилась со счета. Ей казалось, что ожидание тянется слишком долго… бесконечно долго...

«А тут еще и дождь… Разве ж он пустится в путь под дождем? Дождь лучше переждать на равнине…»- снова бесцельно расхаживая по комнате из угла в угол, думала она, то и дело ловившая себя на мысли, что беспокоится. Но вот о ком больше? О нем или о себе, нынче всецело от него зависящей? – она и сама не знала.

Раскаты грома один за другим проносились, усиливаясь и становясь всё более устрашающими, по пустым помещениям заброшенного замка. Ветер, хором заблудших душ, страдающих в Невидимом, стенал, выл и гудел в туннелях, уходящих в темные глубины чрева горы.

Эсхель сжимала пальцы левой руки в кулак и разжимала их снова: «Еще немного и рука совсем восстановится…»- она улыбнулась при этой мысли.

Побродив туда и обратно, от стола до двери и от печи до постели, она остановилась в растерянности. Делать было совершенно нечего, меж тем дождь за окном всё лил и лил.

- Как там дикая слива,- подумала Эсхель вслух,- должно быть совсем осыпалась? Не мудрено… от этакого-то ливня! Да и пора ей пришла отцвести, верно…

Небо, едва угадывающееся за мутноватыми стеклами узкого оконца, по-прежнему оставалось сизым, словно голубиное крыло. В комнате стало темно, будто на горы до срока опустились сумерки. Рокот грозы, бушевавшей над горами, становился всё более грозен и громок, словно и в самом деле сердце бури приближалось теперь к Ньянруне… И вот уже оглушительный громовой раскат грянул прямо над башней, ставшей Рэну и Эсхель приютом на время ее болезни – так ей показалось, когда вспышка молнии, на миг осветившая комнату, заставила ее вздрогнуть. Вода, которую не в силах было сдержать витражное оконце, суетливыми струйками снова полилась с подоконника.

Эсхель вздохнула. Сколько они уже здесь? Должно быть, около четырех недель? Но уж наверняка больше трех… Она совсем потеряла счет времени.

«Мы покинули Кади полтора месяца назад…- с грустью подумала она, как нередко бывало, когда мыслями она возвращалась к прежней своей деревенской жизни,- Вот Рузи-то уж поди вернулся из Вельеса. И знает теперь, что я уехала со Стэрной… Расстроился, верно… Одной только Тиэрессе отъезд мой в радость. Как-то недобро она на меня глядела весь этот год. Ревновала? Но я-то не виновата, что он эдак ко мне прилип… мне-то от него ничего не было нужно,- она словно оправдывалась теперь перед Тиэрой, за то, что невольно встала у той на пути,- Ежели я не вернусь, он, глядишь, к ней и посватается… или родители их сговорят… Она под стать ему, невеста завидная. А ежели я вернусь?»

Новый раскат грома прервал ход ее мысли и снова заставил вздрогнуть и поежиться. Наверное, нужно было поесть, но есть отчего-то совсем не хотелось. Время текло медленно, как вода в тихой равнинной реке… Так обычно и бывает, когда приходится ждать, а занять себя нечем.

Рэна по-прежнему не было, и беспокойство Эсхель час от часу росло. Несмотря на то, что она уже успела привыкнуть к его отлучкам, и даже была предупреждена заранее, столь длительное его отсутствие, да еще в грозу, не могло не насторожить ее.

«А ежели…- подумала она было вслух и тут же по новой своей привычке сама себя поправила,- если… если он не вернется? Что ж я буду делать тогда? Здесь, одна… Эрни ждать? Ах, Боги!»

В пустой башне прижавшейся к склону горы, над которой стихия дала себе волю, вздрагивая от громовых раскатов, вспышек молний и струй дождя, бьющих в окно – столь сильных, что, казалось, еще немного, и им удастся выбить оконные стекла, Эсхель вдруг почувствовала себя принцессой Элейс из сказки про Черноглазого принца… Той самой принцессой, которую охранял в башне крылатый огнедышащий дракон.

«Вот только Черноглазый принц не явится, чтобы меня спасти… он и в сказке-то ее спасти не успел,- вздохнула она, будто и в самом деле была принцессой,- хотя и одолел дракона… иначе не пришлось бы ему просить Богов о милости: повернуть время вспять, чтобы превратить принцессу обратно в саму себя…»- подумала она.

Однако, сама эта мысль неожиданно показалась ей забавной. «Почувствуй себя принцессой…- мелькнуло в голове,- вообрази, что снаружи беснуется и ревет дракон!» Она улыбнулась и, проснувшийся было в душе, страх несколько отступил. Напустив на себя важный вид и гордо задрав подбородок, будто и в самом деле была принцессой, Эсхель взобралась на кровать и, завернувшись в одеяло, уселась спиной к стене, поджав под себя ноги: «Эдак-то теплее.»

И пусть дождь и ветер сколько угодно плюются водой через дребезжащие стеклышки витража, тут, на кровати, под одеялом, они ее не достанут. Даже если окно вышибут.

«Дракон не достанет меня. Да и воплощением зла я, как заколдованная им Элейс, не стану!»

Немного согревшись под одеялом, она принялась тихонько напевать песни, которые помнила. Перед глазами встало воспоминание, как в детстве они с подружками – Стэрной и Петтой взбирались на Старое Дерево, росшее на краю утеса и тянувшее искривленные ветви к Морю, будто прежде обронив что-то, желало теперь достать это из воды, и пели, как птицы, сидя на толстых удобных ветвях, словно нарочно для этого созданных, не иначе, как самими Богами… По сколько же лет им было тогда? Десять? Одиннадцать? Двенадцать?

…А еще в ветреный день,- припомнила она следом,- там можно было стоять на ветке, вытянувшейся далеко вперед, прямо над обрывом. Главное, и самое трудное было пройти по ней, как можно дальше, чтобы смотреть на волны, которые к берегу ветер гнал, воображая, будто стоишь на носу огромного гордого корабля, что плывет, торопится в Истинные моря, к далеким диковинным землям…

Она снова будто услышала, рассказы Рузи о кораблях, настоящих – не то, что эти жалкие кадорские рыбацкие лодчонки! – тех, что ходят в Истинные моря и даже за них… И о пиратах Темноликого, приходящих с севера, что безжалостно обирают южных купцов, а строптивых и вовсе грабят и убивают, наводя большой страх на приморские города… И воспоминание это заставило ее улыбнуться. Теперь эти морские сказки отчего-то вовсе ее не страшили.

«А потом Старое дерево упало…»- взгляд ее затуманился грустью.

Это случилось во время землетрясения. Дерево так и рухнуло прямо в Море, из последних сил цепляясь корнями за землю и камень… за свою жизнь… Но и это не помогло! Прямо с куском скалы в корнях, оно сорвалось вниз, притопив крону с длинными узкими листьями в прибрежных волнах… И на Зубе остались одни только сосны да лиственницы. Отчего так случилось? Ведь ни один из домов тогда даже не покосился… А утес отчего-то треснул и дерево, пережившее множество землетрясений и бедствий прежних лет, погибло!

Старики сокрушались, что это дурной знак, потому что, по преданию, дерево давным-давно посадили на утесе жрецы еще, кажется, Старых Богов и считалось, что оно обладает волшебной силой. И на Новую Надежду жители Кади по старой памяти или из суеверия упрямо продолжали украшать его лентами точно так же, как украшали деревья возле своих домов, во славу Троицы.

Те же, кто помоложе, у кого были дети, втайне радовались, что при падении дерева никто не погиб, потому что на дереве и возле него круглый год играла детвора…

После падения дерева утес опустел. А следующей зимой умерла Петта… И они со Стэрной остались вдвоем. Вот только Стэрну мать стала всё чаще отсылать к тетке… и пели они теперь вместе всё реже и реже… И всё больше по праздникам... Тогда-то Эсхель и пристрастилась ходить весной к Зубу – взглянуть на пробудившееся Море, а летом на камни – петь, вспоминать, мечтать.

Она допела «В медовых травах…» и откинувшись, прижалась спиной к прохладной – это смутно чувствовалось даже сквозь платье, одеяло и старенькую шпалеру – стене и закрыла глаза… Дождь… или все-таки это был дракон?- продолжал бушевать за окном.

Тревожная тоска, казалось, по-прежнему переполняла заброшенный замок. Вот если бы Рэн вернулся… можно было бы снова разложить камешки на разрисованном углем столе и играть в Хоо до следующего проигрыша, перепачкав руки сажей. Пусть даже игрок из нее пока так себе, и Рэну наверняка с ней скучно. Пусть… Зато с ним не страшно… Хотя он и не Черноглазый Принц, конечно… Он другой.

«Совсем другой.»- подумала она и вспомнила, как Стэрна впервые ей о нем рассказала: «Взгляд холодный,- так кажется, она говорила,- Взглянет и заморозит.» Да, пожалуй… наверное тогда так оно и было. А теперь?

Эсхель вдруг вспомнила, как однажды пообещала Рузи, что «уж он-то меня не увезет, сердце у него одно и оно разбито или занято». Любопытно, в самом ли деле разбито? Или ей тогда только показалось? А Рузи… у него глаза карие, почти черные. Чем не Черноглазый принц?

Черноглазый Принц… О, это была любимая сказка ее детства! Как она молилась в детстве, чтобы Черноглазый Принц Мьёррвир был не только героем сказки, но, чтобы он сошел со старых потертых книжных страниц и явился перед ней во плоти, как тот же Рузи… Рузи… Выходит, она невольно солгала ему в Праздник? Ведь, как Рузи говорит, «этот»- она усмехнулась,- всё-таки увез ее… Хотя нет. Не увез… Она сама уехала. И не с женихом, а с подругой. С подругой-принцессой… Все они тут – знать. Одна она простушка, затесавшаяся волей Богов среди благородных… Воображаемая принцесса с воображаемым драконом… Хорошо хоть башня здесь настоящая. И Рэн… принц ли он? Или, как Стэрна сказала, не принц вовсе, а просто сын принцессы, лишенный званий? Ах…- она вздохнула,- какая разница? Ведь, как ни крути, он всё ж королевских кровей… а принц или нет… Разве ж имеет это значение? Важнее сейчас другое – где он? Что заставляет его мотаться по горам? Ведь он мог бы сидеть себе в каком-нибудь замке и в ус не дуть… Да и брат его, кажется, той же бродяжьей породы… Почему они такие? Почему выбирают жизнь, полную опасностей, имея возможность всего этого избежать?

И вот теперь его нет так долго… А ежели с ним что-то случилось? А она одна одинешенька здесь, в этой башне, а там, снаружи, дракон…

Ей вдруг показалось, что она увидела, как за окном, за его мутными стеклами, проплыл огромный золотисто-желтый драконий глаз… Медная, огнем горящая, чешуя, огромные перепончатые крылья… Дракон ударил хвостом и с горы покатились камни – грохот едва не оглушил ее, стены задрожали, снова задребезжали стекла в оконной раме… Эсхель зажала уши и съежилась под своим одеялом.

«Сейчас всё здесь раздавит…- подумала она в ужасе, а сердце ее затрепетало маленькой испуганной птицей,- завалит камнями… или вовсе хвостом своим башню разрушит!»

Стоило ей только подумать об этом, как дракон дохнул огнем прямо в окно и Эсхель увидела, как раскаляется докрасна и плавится рама, как становится жидким и стекает на подоконник стекло. И вот уже смотрит в окно драконье око, во всей красе! – золотистое, с узким кошачьим зрачком… Она вжалась в стену и замерла, догадавшись: он пришел за ней! Он ищет ее… Дракон… сейчас его взгляд поймает ее, он дохнет золотым пламенем и запылают старые шпалеры, вспыхнут стол, лавки, кровать… Еще миг и…

- Боги… огонь! Рэ-э-э-э-э-эн!- заорала она в ужасе, увидев, как пламя врывается в комнату, поджигая всё на своем пути и, в ожидании неминуемой гибели, зажмурила глаза прежде, чем огонь успел добраться до нее…

- Эсхель?

Она открыла глаза и, вскочив с кровати, словно ту уже охватил огонь, одним прыжком очутилась посередине комнаты и обняла его, промокшего до нитки...

- Что с тобой?- неожиданно для себя самого, мокрыми руками он обнял ее в ответ…

«Не стоять же, как истукану? Что-то ее напугало…»- догадался он.

- Не знаю… мне страшно… страшно…- сбивчиво прошептала она, тяжело дыша.

- Ты кричала…

- Дракон…- она обернулась, ища глазами окно, и тут же почувствовала, как мгновенно намокло платье… Окно было цело. Дракон исчез. Сон? Но до чего ж живой! И такой страшный!

- Дракон?- он улыбнулся, как ей показалось, почти с нежностью.

«Нет, и вовсе не холодный у него взгляд…»- невольно подумала она.

- Неужто приснилось?- удивилась Эсхель,- Я, наверное, задремала… Где ты был? Тебя не было так долго, что я чуть с ума не сошла от беспокойства…

«Боги… как глупо! Что я несу?»- опомнившись, она тут же отстранилась и он мгновенно выпустил ее из объятий.

- О, прости… Прости, пожалуйста…- прошептала Эсхель, смутившись и своего страха, и этого странного своего порыва.

- Прости, пришлось задержаться… Льет, как из ведра,- в свой черед попросил он прощения и добавил,- Ну вот, теперь и ты будто под дождь попала, у тебя платье мокрое… Как будто мы с тобой только что одолели дракона, силой затолкав его в Море,- он рассмеялся. Она натянуто улыбнулась.

- Ты промок насквозь… Ежели уж кто и затолкал дракона в Море, то это был ты. А Море вышло из берегов.- сказала она, лишь бы что-то сказать, удивляясь редкой своей находчивости, что обыкновенно не посещала ее в мгновения растерянности и смущения.

- Пойдем переодеваться, сказительница,- заметил Рэн улыбаясь,- иначе оба расхвораемся и задержимся здесь дольше необходимого… А ты, однако, довольно крепко меня обняла,- добавил он, намекая на ее больную руку,- выздоравливаешь потихоньку.

Смутившись пуще прежнего, она опустила глаза, не уловив сути намека, но тут же, будто назло, вспомнив про грех.

Он смотрел на нее, стоящую рядом в мокром платье, трогательно растерянную… Что-то было в ней такое… рубящее на корню его внутренний покой, его сдержанность, холодность и сосредоточенность на службе, разрушающее все эти стены, что он так долго выстраивал вокруг себя, отгораживаясь от бесполезной суеты, ни на миг не останавливавшей движения, жизни… Она, эта девочка, будто нарочно была создана для того, чтобы раз за разом заставлять его чувствовать то, от чего он так долго и так надежно был защищен. Но что это за забытое чувство, которое теперь надлежало ему вспомнить? Одно ли оно? Или их множество?

Была ли это способность радоваться? Испытывать привязанность? Желание жить? Или…

«А разве есть она, в Видимом, эта радость? И разве следом за всякой привязанностью не следует боль разрыва? И вовсе не важно, какие причины послужили тому… И разве за радостью всякий раз не являются беды и разочарования?»- заступила на стражу привычная мысль-броня.

Эта странная девчонка временами чем-то неуловимым напоминала ему одновременно и самого себя в юности, и его любимую Хедели, унесшую с собой в Невидимый его сердце… Стоило только ему взглянуть на Эсхель, как в памяти нет-нет, да и оживали события, вспоминать о которых снова он даже не помышлял. Однако все эти воспоминания, прежде причинявшие боль и потому давно погребенные на темном дне колодца прошлого, спустя годы, подобно соку винограда, что, перебродив, становится вином, кажется, каким-то чудом тоже вдруг переродились в пьянящее, подобно вину, желание жить и иные, давно позабытые, оставленные где-то в глупой, наивной юности, надежды… И снова, будто в подтверждение, перед внутренним взором его мелькнули недавняя, залитая алым, весенняя степь и догорающий закат, внушившие ему мысль о том, что умирать еще не время…

«Что-то изменилось,- подумал он, как и тогда, в степи,-“…и есть лезвия, вскрывающие нарывы”… Девочка-сталь. Она, должно быть, той же породы… Впрочем, едва ли она сама подозревает об этом…- он снова смерил Эсхель взглядом,- Надо бы переодеть ее во что-нибудь, еще расхворается, не дай Бог… Вот только во что?- и его мысли вновь вернулись к вещам более обыденным и насущным, однако на душе отчего-то стало чуть теплее,- Дракон, стало быть… кто бы мог подумать…- он снова не смог сдержать улыбки,- кажется, и мне по юности что-то такое снилось…»

- Пойдем, а не то замерзнешь,- повторил он, взяв ее за руку и увлекая за собой.

***

«Что это было?»- думала Эсхель, сидевшая под теплым одеялом в «платье», на скорую руку сооруженном из невесть где отыскавшегося широкого отреза льняной ткани, по глотку отпивая из кружки огненный тээхьяр – северный травяной напиток, которым поила ее в детстве кеара Дил. Вот только название напитка кеара в ту пору от нее, от воспитанницы, скрыла… а Рэн рассказал…

«Прямо как принцесса с Дальнего Юга,- сказал он, оглядев ее в простыне, углы которой, перекрещиваясь выше груди, были связаны им позади ее шеи – самой ей так и не удалось затянуть узел как следует, левая рука еще слушалась ее не в полной мере,- Однако тебе почти удалось справиться с этим нарядом самой». То, что плечи, руки и часть спины у нее в этом наряде оставались неприлично обнаженными его, язычника, кажется, ничуть не смутило. Ее единственное платье и нижнюю сорочку пришлось повесить поближе к печи – сушиться, как и почти всю его одежду… впрочем, в отличие от нее, у него здесь, в убежище, нашлось во что переодеться. Ей же не оставалось ничего, кроме как для пущего приличия, накинуть юэлэ поверх самодельного платья «принцессы-южанки»…

Неловкость не отпускала ее: «Вот же глупая выходка! И что это на меня нашло? “Эсхель-недотрога” тоже мне… Мы ж едва знакомы! Дракон… Смешно сказать, испугалась дракона, привидевшегося во сне, как дитя малое и прыгнула ему на шею… чужаку… взрослому… да еще и королевской крови к тому же! Ох… какая ж я дура! И сижу теперь перед ним, почитай, что в исподнем, полуголая… Ах, Боги!»- она вздохнула и вновь залилась краской.

Да, еще недавно он носил ее на руках до стола и нужника, но тогда она была слаба, а потому… в том и вправду греха не было! Ведь сама она нипочем бы не справилась! Ослабевшая и с рукой, висящей плетью… А нынче? Едва на ноги поднялась… И тут же бросилась обниматься, будто он родич ей…

- Ты внезапно дала обет молчания?- улыбнувшись, спросил ее Рэн, подливая ей тээхьяра.

- Прости… я… я повела себя глупо… Я никогда не посмела бы…- проговорила она не поднимая глаз, и хотела было добавить, что в иных условиях и приблизиться к нему не посмела бы, не то, что обнять, но запнулась…

- Чего не посмела бы?- спросил он, как ей показалось, не без любопытства.

- Ну… я просто так испугалась…- она умолкла, будучи не в силах продолжить, начатую было, фразу и пуще прежнего покраснела.

«Боги! Глупо-то как… нужно было промолчать… просто промолчать!»

- Эсхель…- смутно догадываясь, что именно послужило поводом к оправданиям, в которые она так робко пустилась, он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей,- ничего не случилось. Я и сам не знаю, что предпринял бы, приснись мне тот дракон, что тебе привиделся… в твоем возрасте. И я не король Селейнский, и уж тем более не правитель старой империи, чтобы ты отдавала мне почести, кланялась и не смела прикоснуться к моему величеству.

Он рассмеялся, надеясь тем самым развеять неловкость.

- Да…- бегло взглянув на него, она вновь опустила глаза и принялась разглядывать стол, так, будто пыталась теперь прочесть что-то значимое в рисунке сучков и годовых колец грубых дубовых досок, из которых была изготовлена столешница. Его ладонь приятно грела ее левую руку – чувствительность, пусть и не полностью, наконец вернулась.

- Да и прежде, вспомни, когда ты до стола не могла дойти…

- Это другое,- отрезала она неожиданно строго,- совсем другое. Ты жизнь мне спас. Когда ты помогал мне, беспомощной, это дозволительно было… и я не могла…- и снова замолчала, растерявшись.

- Другое?- удивился он.

«Язычник. Что с него взять?- успела подумать она, прежде чем ответ сам сорвался с языка,- Как ему объяснишь?»

- Да…- повторила она снова,- Ты-то королевской крови,- «Кто бы ты там ни был… сын принцессы, лишенный званий…»- а я простая смертная…

- Это не важно. Здесь, в горах, мы равны.- несколько озадаченный ее ответом, он вспомнил, как те же слова сказал ему дружище Хайн в ту, первую зиму, встреченную им в Восточных горах: «Здесь, в горах, все мы равны. Смерть и снег равняют нас. Выжил – считай, ты уже бессмертен!» А брат… тот об этом равенстве говорит иначе. И оба они по-своему правы.

- А Эрни тот и вовсе говорит, что мы только в гробу выглядим чуть свежее смертных.- напомнил он ей и улыбнулся,- И ведь верно подмечено!

- Да, я помню…- сказала она с грустью,- он и нам это говаривал… но всё равно… мне как-то не… по себе. Неловко. Я не должна была… Глупость какая-то,- она уронила голову на правую руку, лежащую на столе, однако, левую, отчего-то так и оставила в его руке, словно постеснявшись высвободить ее из теплого плена его ладони,- Ох, Боги, какой же дурой я себя теперь чувствую…

«Дура,- мысленно наградила она себя новым званием, не решившись снова произнести это слово вслух,- Как есть дура и грешница к тому же!»

- Ты не дура,- возразил он и, кажется, вполне серьезно.

«Ты трогательная маленькая девочка-сталь, только вот сказать я тебе об этом не могу… слишком долго объяснять, не поймешь.»

- Бросай этот трепет, я не шучу. Обычаи, приличия… всё это не для гор.- только и сказал он ей.

«Ах, ежели б он только знал…»- подумала она. Если б он знал, что вовсе не священный трепет перед «оскорблением величества», сейчас вгонял ее в краску, как попыталась было она объяснить ему свою глупую выходку… На самом деле ее не так волновало, что она прыгнула с перепугу на шею к Бессмертному, будто к простому парню из Кади, вернувшемуся с лова… как сама суть произошедшего… Она ждала его, она волновалась, она была напугана… Всё было именно так, верно… Но он был взрослый и, по сути, чужой, едва знакомый ей мужчина, а она… И что это вдруг нашло на нее?! Грех, грех всё это… И нужно будет вечером, перед сном, попросить прощения у Всемилостивого… У всей Троицы разом! Но не могла же она ему, Рэну – северянину, язычнику, рассказать и об этом?

- Ничего не случилось. Ты испугалась, а кто бы не испугался на твоем месте? Люди с перепугу совершают порой и куда большие глупости… И я слишком долго жил среди смертных, чтобы сейчас негодовать по поводу твоей дерзости… В конце концов… я и сам когда-то любил смертную…- сам не зная зачем признался он тихо и мысленно добавил.: «…и, должно быть, люблю ее до сих пор…»- чтобы прикосновение молодой и красивой девушки было для меня оскорбительным.

Она вновь подняла голову. Взгляды встретились.

«Ох… пусть уж лучше думает, что мне так стыдно, оттого что я смертная… греха-то он как раз, в моем поступке, кажется, и не видит…»- подумала она в то время, как язык ее снова поторопился опередить мысли.

- Любил?- переспросила она, удивленная,- Смертную?

«Зачем… зачем я всё это говорю ей?- подумал он было,- К чему мне перед ней исповедываться?»

- Да. Что тебя удивляет?- спросил он,- Разве глазам и сердцу не всё равно – смертная перед тобой или равная?

- А почему… «любил»?- вырвалось у нее.

- Потому, что она умерла. Это было давно… много лет назад. Еще до твоего рождения. И она научила меня тому, что смертные тоже люди, ничем не отличающиеся от нас. И кровь в их жилах столь же красна, как и наша…

- Прости, я не хотела… не думала я…- Эсхель замотала головой, неловкость теперь только росла, ей вдруг захотелось стать маленькой, ничтожной, словно муха, и провалиться в стоящую перед ней кружку с горячим напитком, чтобы утонуть в нем – нельзя же и в самом деле быть настолько бестактной и дурно воспитанной даже для деревенской девицы,- не хотела… прости. Оно само как-то вырвалось. Стэрна говорила, что сердце у тебя из льда, и взгляд такой, что заморозить может…- язык ее, словно пришпоренный, вдруг отчего-то снова припустил вперед,- теперь я понимаю… Боги свидетели, не хотела… с любопытством своим глупым в душу тебе лезть…

- Забудем,- сказал он, но руки ее отчего-то не отпустил,- Ничего страшного и достойного этаких терзаний не случилось. Успокойся.

- Да,- согласилась она тихо… но в душе по-прежнему продолжала чувствовать себя полной дурой.

«А сердце у него одно. И оно занято. Или разбито… Выходит, угадала я тогда… и Рузи невольно правду сказала… Хотя… что толку? Ведь я теперь всё равно далеко. В горах, что равняют и смертных, и Бессмертных… и, кажется, я начинаю догадываться, почему…»

«Взгляд такой, что заморозить может,- повторил он мысленно вслед за ней,- вот так и узнаёшь, что люди думают о тебе на самом деле.»

Ему вдруг стало смешно… и тепло на сердце одновременно.

***

Птицы, одна за другой, отпущенные ими из Ухабов, благополучно улетели на восток.

Спустя три дня, без затруднений купив в Сури вторую лошадку, Эрни и Стэрна двинулись на север, петляя изрезанным бухтами берегом Моря, изгибы которого почти в точности повторял и Прибрежный Тракт.

Никогда еще Стэрна так не радовалась этой большой воде, разлившейся до самой границы между мирами, и привычному серому песку пляжей, постепенно светлевшему, по мере их приближения к дальним северным округам Дейна.

«Чем ближе к Варе, тем пески белее…»- думала она. Однако кто и когда поведал ей о белых песках севера Побережья, вспомнить так и не сумела.

Весна покидала Дейн и лето на теплых ветрах юга спешило занять ее место. Приятное весеннее тепло постепенно сменялось наступавшим на север южным зноем, и только ночи теперь оставались свежи и приятны. Прибрежный Тракт ожил, и двигаться путникам теперь приходилось в пестрой толпе, среди торговцев, ремесленников, крестьян, рыбаков, воришек, мошенников, нищих бродяг и бесчисленных паломников – богатых и бедных, хворых и здоровых, с наступлением тепла потянувшихся в Вару на богомолье.

Стэрна с любопытством смотрела по сторонам. Никогда еще, даже в трактире у матери, она не видела столько совершенно разных людей вместе. Вот, бесцеремонно расталкивая толпу паломников проскакала, освобождая путь для паланкина своей госпожи, охрана знатной дамы из Вальды. Вот следом верхом, в окружении гвардейцев промчался столичный чиновник. Вот паломницы с нестройным пением потянулись серым ручейком вслед за повозкой крестьянина из Стайла, согласившегося по доброте душевной подвезти до Вары несколько увечных – мнимых или подлинных – одним Богам ведомо…

- После поворота на Вару,- сказал Стэрне жених,- дорога опустеет, ты глазам своим не поверишь.

- Неужто все они… Все-все-все едут туда?- спросила она.

- Большинство,- ответил Эрни,- Лето... Самое время Богам поклониться… Хотя… кому поклониться, а кому и подзаработать себе на жизнь.- он усмехнулся, проводив взглядом ловких калек, удобно устроившихся в тряской гремящей крестьянской повозке,- Зимой их здесь куда меньше… Считай, что и нет никого.

Выдавая себя за молодоженов, они чудесным образом всегда находили себе место для ночлега несмотря на то, что придорожные гостиницы нередко бывали переполнены. И то ли и в самом деле учтивость Эрни открывала все двери, то ли всё же этим волшебным ключом служило золото, но вскоре Стэрна как будто совсем позабыла о прежних невзгодах и страхах, что ей довелось пережить в горах. Теперь каждую ночь она проводила, если и не в мягкой постели, то на сеновале… Каждый вечер она была сыта и засыпала, счастливая, убаюканная привычным с детства шепотом Моря.

Они снова возвратились к Студеной, вдоль южного берега которой возвращались на Побережье, покинув горы. Однако здесь, у самого устья Стэрна не узнала, казалось, уже знакомой ей прежде, реки. Широкая и быстрая, разбившись на шесть больших неспокойных рукавов и великое множество малых потоков, разделенных каменистыми островками, на самом большом из которых высоко на скале уже около четырехсот лет оглашала окрестности звоном колоколов Обитель-в-Устье, река врывалась в Море, столь же стремительно, как бросаются друг к другу влюбленные после долгой разлуки.

- Ну, где переправимся?- спросил любимую Эрни, глядя на то, как Стэрна, поклонилась возвышающимся на вершине скалы, посреди убегающих в Море вод, колокольне и Большому Храму, посвященному Матери Милосердной, что был окружен высокой крепостной стеной.

- А разве у нас выбор есть?- спросила она, глядя как паломницы в сереньких, мышиного цвета скромных платьях и Посвященные Сестры в серо-черных льняных рясах, чтобы переправиться на острова, взволнованно, торопливо кланяясь, забираются в разношерстные лодчонки местных перевозчиков, всегда во множестве здесь промышляющих.

- Паломники в Обитель пойдут,- пояснил он,- Ночлега искать. А нам туда зачем? Мы же с тобой молодожены,- он улыбнулся,- а не Служитель с послушницей.

- Не знаю…- пожала плечами Стэрна.

- Мы можем подняться чуть выше по течению. Лошадок там продать, если подходящей ладьи не отыщется, переправиться на чем Боги пошлют, и по ту сторону новых купить. Или же вовсе по Морю обойти Устье, но для этого придется вернуться назад и отыскать первый попавшийся городишко, откуда ладьи идут вдоль Побережья в Вару.

- А отчего ж здесь их тогда не продать?

- Как по мне, лучше один раз миновать широкую реку, чем все шесть ее рукавов поочередно. Паломники потому и ночуют в Обители, чтобы Богов возблагодарить за переправу на Большой Остров и попросить благословения на предстоящий путь. Испытанием это считают, ведь переправа здесь довольно опасна. И неопытных часто губит… Воля Богов,- вздохнул Эрни,- как ваши верующие говорят.

Он посмотрел на бегущие к Морю беспокойные воды и обернулся к невесте.

- А ты откуда знаешь?- спросила она, никак не ожидавшая от него, язычника, подобных откровений.

- Доводилось уже бывать здесь. Странно, что тебе об этом никто не рассказывал. Это же твоей веры касается.

- Ну я ж не Посвященная,- рассмеялась она,- И не паломница, чтоб про всё это знать. Хотя меня Посвященной и дразнили в детстве… Мы в Храме только по праздникам бывали. А на богомолье так ни разу и не съездили. Не довелось. Да и те из паломников, кто у нас останавливался, ни словечка про реку не говорили… А может я просто не помню?- она пожала плечами.

- Это тебя-то?! Тебя?! Посвященной дразнили?- искренне удивился он.

- Было дело,- улыбнулась она,- Недолго, пока мать меня грамоте учила и в Селль, в Храм возила. Не зря, как видишь. Читать-то я выучилась… хоть и не люблю я это дело, не то, что наша Эсхель!

- И то верно,- сказал он с улыбкой,- Уж если кто из вас двоих больше на Посвященную похож – так это она.

- Да-а-а…- протянула Стэрна в знак согласия, но воспоминание о подруге снова отозвалось тревогой, заставив сердце биться чаще,- Как она там? Как думаешь? Как-то впопыхах мы распрощались с ней… Она ж и половины вещей своих не забрала…- вздохнула Стэрна,- Ах, Боги!

- Думаю, у нее всё хорошо.- сдержанно ответил Эрни, стараясь не кормить лишними, ненароком оброненными, словами теснившуюся в груди возлюбленной тревогу, и снова бросил взгляд на Обитель, как по волшебству в этот миг залившую окрестности Устья густым колокольным звоном.

- Боги да услышат твои слова!- вздохнула Стэрна и, сочтя колокольный звон добрым знаком, торопливо, ниже обычного, поклонилась Обители, приложив руку к сердцу.

III.

III.

Они покинули Наннорн на рассвете. Утро, выдавшееся пасмурным и влажным, белым шелком тумана спеленало горы, молоком затопило ущелья, впадины, низменности…

«Будто облако прилегло отдохнуть на землю.»- подумала Эсхель, бросив прощальный взгляд на тающие в белесых облачных клубах очертания замка, к которому на свой лад успела привязаться за время болезни и который жаль было теперь покидать, променяв его тишину и покой на неизвестность, ожидающей впереди, долгой и, возможно, опасной дороги.

Вновь оказавшись вне стен, спустя без малого пять недель, проведенных в полумраке замковой башни, она не могла не заметить, как изменился за это время Видимый мир: весна отцвела и на смену ей заступило лето.

«Теперь уж в Кади, должно быть, жара,- вздохнула она,- а мне всё кажется, будто весна по-прежнему у порога стоит…»

Поросшая травой тропинка пошла под уклон, вскоре нырнув в густое молоко тумана – восходящему солнцу еще не доставало силы справиться с ним, да и ветер притих, будто ночной гуляка, задремавший лишь под утро. И, казалось, не осталось в Видимом Мире ничего, кроме этого тумана и тишины.

«А пропасть-то совсем не видать,- бросив взгляд в сторону скрытой туманом расщелины, отметила про себя Эсхель,- Да ведь так можно и угодить в нее ненароком! ежели прийти сюда в такую же погоду, вовсе не зная этих мест…»

От этого неожиданного открытия ей стало страшно: «Вот эдак, видно, горы смертных с Бессмертными и равняют…»

Миновав тропу, они очутились у той самой развилки, где чуть больше месяца назад, Эсхель простилась с подругой и ее женихом прежде, чем в одиночестве отправиться в подземелья Наннорна. Воспоминание о подземельях пустило по спине холодок и Эсхель снова невольно взглянула на свою левую руку – по привычке сжав и разжав пальцы… словно сомневалась нынче: то ли в собственном выздоровлении, то ли в самом приключении, что едва не стоило ей жизни…

«Будто сон это был… Страшный-престрашный…»

Казалось, ничто не предвещало трудностей и потому первые шаги долгого путешествия на Север, начавшегося этим сонным туманным утром, поначалу будили в душе Эсхель скорее любопытство, нежели тревогу. И оттого, что шаги эти были первые – первые в жизни и первые после болезни, эту жизнь едва не оборвавшей, – они оставили в ее памяти особенно яркий след.

Обойдя Двурогую гору, на развилке путники свернули на Старую дорогу, что спускалась в долину по неширокой, поросшей зеленью, ложбине. Однако, едва закончив спуск, меж скалами, поднявшимися справа и слева по сторонам дороги, Эсхель, к удивлению своему, обнаружила, притаившуюся за густой завесой тумана, груду камней.

«Роста в три-четыре – не меньше! А то и поболе…- удивилась она подойдя ближе – вершина этой рукотворной горы таяла во влажной облачной дымке,- Уж не полезем ли мы туда? На самый верх?! Не потому ли Рэн и ждал пока я на поправку пойду, что вот эдак по горам лазать придется?»

Она остановилась, растерянная, в обступившем их туманном сумраке, не понимая, куда теперь следует идти, и уже хотела было задать этот вопрос своему спутнику, как Рэн опередил ее.

- Это то, что нынче защищает восточную границу Дейна,- тихо сказал он и, взяв Эсхель за руку, потянул ее за собой, в ту сторону, где нагромождение каменных глыб показалось ей чуть более пологим.

Вскарабкавшись на камни и спустившись с них по другую сторону завала, они неожиданно уперлись в возвышавшуюся перед ними отвесную скалу и густые кусты у ее подножия. В тумане всё это показалось Эсхель совершенно непреодолимым. И не будь с ней Рэна, она, пожалуй, как и всякий добропорядочный житель королевских земель, предпочла бы повернуть вспять, не желая больше искушать судьбу. Но стоило только Рэну отодвинуть ветви кустов, как Эсхель с удивлением обнаружила проход меж скалой по левую и нагромождением камней по правую руку. В открывшуюся ее глазам щель, пожалуй, могли пройти не только двое или трое человек, но и ослик, и мул, и даже высокая селейнская лошадь с поклажей.

«Одна лошадка… а то и несколько – друг за другом! Ежели, конечно, вскарабкаться сюда сумеют.»- отметила она про себя и, по знаку своего спутника, нырнула в неожиданно открывшийся проход. Рэн отпустил ветви, проскочив в расщелину следом за ней – кусты качнулись, листья затрепетали было, но вскоре замерли, надежно скрыв тайный путь от возможных посторонних глаз.

Прошло не менее получаса, прежде чем проход оборвался невысоким уступом. Впереди, теряясь в легкой дымке, вилась, спускаясь по протянувшемуся на северо-восток крутому склону, поросшая скудной горной травой, старая тропа. В отличие от влажных сумрачных низин, здесь, наверху, видимость была куда лучше. Оглядевшись, Эсхель заметила притаившуюся у подножия горы широкую зеленую ложбину, скрытую от глаз белым мохнатым облачным одеялом. Рэн легко спрыгнул с уступа, помог Эсхель спуститься и тропа повела их вниз, в туманную неизвестность.

Ветра по-прежнему не было. Не прошло и нескольких минут, как уютно устроившееся в низине, усталое облако поглотило путников. И прежде не имевшие возможности двигаться быстро, оба теперь вынуждены были и вовсе замедлить шаг.

Путь сквозь густой, будто молоко, туман, где лишь на расстоянии вытянутой руки смутно угадывались очертания камней и деревьев, оказался уныл и невероятно долог.

Минул час или же целая вечность? – Эсхель успела потерять счет времени, мерный ход которого здесь совершенно не ощущался – и вот, наконец, тропинка привела их ко входу в узкое ущелье.

Рэн отвел спутницу в сторону: «Жди меня здесь.- шепнул он ей и, прежде чем скрыться за неподвижной, непроницаемой завесой тумана, добавил,- Привыкай. Мне придется отлучаться время от времени.»

Она кивнула и не без удовольствия уселась на влажный, шероховатый, холодный камень, радуясь этой внезапной передышке. За месяц, проведенный в Наннорне она будто отвыкла, а то и вовсе разучилась ходить на большие расстояния… Или же нынче всему виной была слабость – следствие перенесенной хвори?

Однако, ожидание в одиночестве вне спасительных стен башни, вскоре заставило ее насторожиться, а еще несколько минут спустя, не на шутку разволноваться, отравив беспокойством краткий миг облегчения: по-прежнему не чувствуя хода времени она решила, что Рэн не возвращается слишком долго.

Эсхель поднялась, раздумывая, не следует ли ей позвать его теперь? Но, к счастью, беспокойство оказалось напрасным. Вынырнув из тумана, Рэн жестом приказал ей вновь следовать за ним.

Мрачная, влажная громада ущелья нависла над путниками. «До чего ж холодно тут… и жутко!»- вслушиваясь в шорох собственных шагов, думала Эсхель, стараясь не отставать от Рэна, в то время как пугливые паучки, что, как она уже знала, на севере зовутся мурашками, стайками, одна за другой, уже бежали по ее спине.

Глядя под ноги, она едва различала, устремившуюся теперь куда-то наверх, каменистую тропку. Каждый звук, повторяемый эхом, угасал где-то высоко над головой. Справа зажурчал невидимый ручей… или речка?- разглядеть в тумане по-прежнему ничего не удавалось.

- Это река?- робко спросила Эсхель, и эхо подхватило было ее слова, но журчание воды взяло верх.

- Ручей,- шепнул ей Рэн снова взяв ее за руку,- Но давай-ка минуем ущелье без лишних слов… Выйдем отсюда и поговорим. Она согласно кивнула, но увидел ли он это в, обступившей их, влажной мгле?- так и осталось для нее загадкой.

Стоило только Рэну попросить ее о молчании, как Эсхель вновь охватила, тревога, впрочем, оказавшая напрасной – вскоре, благополучно оставив ущелье позади, путники очутились на узкой дорожке, что убегала на восток, все выше и выше взбираясь по пологому склону каменистого гребня, в обход небольшой, поросшей лесом, долины.

К радости Эсхель, туман здесь уже рассеялся. Лишь ниже, на дне долины, он, словно тающий снег, всё еще клубился небольшими косматыми белыми островками, за которые уже принялся проснувшийся ветер.

Выпутавшееся из рваного одеяла туч солнце, сверкнув, заставило Эсхель зажмуриться.

«Вот, кажется, и распогодилось…»- улыбнулась она, и обернувшись, удивилась тому, какой, однако, значительный они проделали путь! Но сколько же им еще пройти предстоит?- улыбка сменилась вздохом, а воодушевление, охватившее ее было, предчувствием усталости.

Ее капризное чутье, необъяснимое, невесть откуда берущееся, тут же шепнуло ей, что лучше любоваться красотой зеленых долин, чем день за днем видеть вокруг лишь слепящее солнце и голые скалы, или, не дай того Боги, только голые скалы и снег… но где-то там, впереди,- вслушиваясь в пугающий шепот внутреннего голоса, поняла вдруг Эсхель,- их ждало именно это…

***

Сидя на широком, нагретом солнцем камне, с краюхой черствого трехдневного хлеба и сыром в руке, Эсхель, что сама не помнила теперь, как сумела она дотянуть до долгожданного привала, заметно повеселев, решилась, вопреки обычаю, нарушить извечную тишину, селейнского обеда.

- Куда мы теперь? Пока на восток идем… но ты же говорил, что мы свернем со старой дороги?- жуя, спросила она. Должно быть, прозвучало это не слишком учтиво, но что поделать, если любопытство взяло верх даже над голодом и усталостью?

- Мы уже ушли со Старой дороги. И скоро повернем на север. А потом и к западу,- ответил он и тут же уточнил, словно наперед знал, что это ее обрадует,- в Долину Водопадов.

- Ту самую?!- удивилась она, в эту минуту окончательно позабыв о еде и усталости,- Но ведь до нее от самой Столицы, кажется, всего недели три пути?

- Чуть больше. И только до ее западных ее границ. Верхом, на добром коне, по хорошей дороге, чаще напрямик, в обход извилистого Прибрежного Тракта. А если по тракту скакать, придется менять лошадей почаще.

- Так к чему нам делать этакий крюк?- изнурительное путешествие через горы казалось ей странным выбором в то время, как брат Рэна и ее подруга отправились, как она уже знала, в Мин-Слайн, именно по Тракту.

- Мы войдем в Долину с юго-востока, не с запада… не из Дейна. И пересечем ее восточную оконечность. Если повезет, ты и водопады увидишь. Долина, если ты позабыла, тянется с востока на запад. По ней Студеная, набираясь сил, течет к Морю.

- Я видела карту в одной книге… Долину, истоки Студеной! Но это было так давно! Я смутно ее помню. А Студеную, что Море питает, мне своими глазами доводилось видеть в детстве. Но тогда я была совсем мала. Это было как раз в ту пору, когда мы с кеарой… скитались по Побережью.

«Она так печально произнесла это «скитались»…- подумал Рэн,- Видно, несладко ей пришлось… Всё детство – самые беспечные его годы – опасаться, скрываться, бежать… Отсюда, должно быть, ее робость, вечные тревоги и страхи…»

Он снова вспомнил, как она перепутала сон с явью, испугавшись грозы: «Дракон… мне они тоже снились когда-то… еще до бегства в Пустоши. И всё больше после того, как до рассвета книги читал…»- и мысли его невольно потянулись к воспоминаниям из собственных детства и юности.

Нет, его детство было иным. Должно быть, не менее одиноким, во всяком случае, до той поры, пока, отверженный равными, он не начал водить дружбу с мальчишками – детьми материных челядинцев, и пока на свет не появился брат… Но то было детство, не отягощенное строгостью воспитательницы, постоянным страхом, переездами и запретами… Его одиночество было одиночеством другого рода. Ему не было нужды бежать или прятаться – всё что ему угрожало, угрожало в равной степени и всему роду людскому – Великий Мор и иные хвори, увечья и войны, стихия и неурожайные годы… и у него был дом, где он чувствовал себя в безопасности, у него была мать, родная мать, пусть даже в первые годы его жизни отстраненная, затворившаяся в собственном горе… В то время, как у Эсхель не было никого, кроме ее восприемницы Дил, так же переживавшей утрату в ту пору, как ей пришлось взять на себя заботы об Эсхель… И лишь отца, как и у Эсхель, не было в его жизни.

Из родных и друзей, вскоре после возвращения матери из Столицы на запад – в ссылку, в имение, звавшееся окрестными селянами Старым Хэлом или иначе – Хелаллиэном, рядом остались немногие. Большинство, держа нос по ветру, предпочло впредь воздерживаться от общения с опальной принцессой. В особенности с тех пор, как сводный брат матери – Роддо, став королем, позволил себе публично поставить под сомнение законность сестрина брака.

«Тогда между матерью и остальной семьей будто стена выросла…»

Это было не столько больно, сколько оскорбительно. Все эти люди, еще вчера любезно улыбавшиеся и заверявшие мать в искренней дружбе и братской любви… внезапно стали чужими. Мать сдалась и приняла это, как данность, уже не помышляя о борьбе за власть, но посвятив себя воспитанию сына, а затем и осиротевшего племянника. А иных предателей, кажется, и вовсе простила со временем… И хотя лишь единицы из числа родни и дядюшкиных царедворцев после отваживались бросить Рэну в лицо горькое слово «бастард», предпочитая эдак величать его за глаза, он, подрастая, в редкие мгновения появлений в свете, чувствовал себя чужим как при дворе, так и в своей собственной семье.

Во время нелюбимых им, и оттого вынужденных и нечастых, посещений Большого Двора (*королевский двор Селейна в Столице) чувство презрения – то же, что он испытывал, встречаясь по долгу или службе с большинством, к выгоде своей «позабывших» о них с матерью, родственничков – не отпускало его. Впрочем, – он знал это! – Большой и Малый Дворы весьма охотно платили ему той же монетой. И глядя свысока на тех из царедворцев, кто знал правду, но с некоторых пор предпочитал благоразумно помалкивать, он не испытывал облегчения, утешая себя лишь пониманием того, что уж эти-то, случись когда-нибудь ветру перемениться, не обманут его подобострастными улыбками и заискиванием оттого, что он прежде уже видел истинное лицо каждого из них.

Пока они молчат… пока еще позволяют себе отвечать презрением на его презрение… Но, если ветер и вправду переменится,- он вспомнил зимнюю встречу с Кеатринн и то, как провидица упрямо продолжала именовать его тем громким титулом, которого, должно быть, желала теперь для него мать,- они заговорят. Хором, наперебой. Что знали, надеялись и даже верили в то, что справедливость однажды восторжествует!

Он усмехнулся. Всякая мысль о людях, предавших мать, будила в нем лишь одно желание – сплюнуть. И должно быть, хорошо, что дядюшка Роддо теперь тоже, кажется, понимает, что держать при себе тех, кто однажды запятнал себя предательством, по меньшей мере неразумно, а то и вовсе опасно. Не потому ли, удалившись в Роэн, он больше не подпускает к себе никого из ушлых «перелетных птичек», глумясь над Большим и Малым Дворами из последних старческих сил?

Нынче же обитатели обоих Дворов ждут: куда подует тот самый ветер и, повинуясь ему, повернется флюгер?- и оттого суетливо мечутся, гадая: чью следует теперь принять сторону? - следуя то за одним, то за другим счастливцем, осыпанным королевскими милостями... Однако старый король – первый смертный правитель Слейна, после Терэна Первого, прозванного Ревнителем Веры, упорно молчит, не желая назвать имя наследника.

«И до последнего не назовет…- зная дядюшкин нрав, подумал Рэн,- Из всех доступных ему сейчас удовольствий – это, должно быть, одно из самых приятных. Дразнить Большой Двор, давая надежду то одним, то другим, то третьим и наблюдать, посмеиваясь, за борьбой и интригами разных партий…»

Поставив под сомнение законность появления племянника на свет, Его Величество Роддо, стоило только ему достичь вожделенной власти, лишил сына сестры земель и положенных званий, однако право на отцовское родовое имя, отчего-то отнять не решился. Это некоторое время давало матери Рэна – опальной принцессе Миэлинн, надежду на примирение с братом, но с годами положение как ее самой, так и сына, не изменилось.

Оттого, должно быть, к пятнадцати годам Рэн твердо решил для себя, что отправится на Запад и отыщет сгинувшего в Пустошах отца, или место его погребения, чего бы это ему ни стоило… Отыщет и живого силой привезет в Селейн… или вовсе убьет, если тот не пожелает вернуться добровольно, нарушив данные матери брачные клятвы!

Нет, вовсе не мечты вернуть утраченные земли, звания и положение в обществе двигали им, но желание восстановить справедливость, развеять ложь, снять подозрения, вернув матери доброе имя, что много лет назад, в пылу борьбы за власть, отнял у нее старший брат, ныне король Селейнский и Маллийский, Великий князь Северного Слайна…

Справедливость, вот что долгие годы оставалось его целью. Однако Пустоши, едва не лишив Рэна жизни, так и не пожелали открыть ему тайну отцовского исчезновения…

«Или я просто… оказался не в том месте и не в то время? И задавал не те вопросы?»- в который уже раз усомнился он.

Время утекало в Невидимый, однако справедливость, как и прежде, оставалась столь же недостижимой, сколь и луна на небе. И тем загадочнее звучали в его голове слова прорицательницы Кеатринн, встреченной им накануне Поворота на Весну: «…и не говори, что ты не догадывался…»

«Не догадывался…- повторил про себя он, будто ему вздумалось нынче возразить этой странной жрице отцовского Бога,- Уж лучше бы ты мне тогда сказала, где нынче следует искать того, кого я по глупости и юношеской горячности так и не сумел порасспросить об отце, как следовало бы… А теперь, ты права, мне и вовсе не до блужданий в Пустошах…- он взглянул на сидевшую напротив девушку, во все глаза глядевшую на него,- Справедливость… она ждала своего часа так долго… и, верно, еще подождет.»

- Студеная и малые реки, текущие с гор, впадают в Море с востока и северо-востока…- задумчиво произнес он, отрываясь от грустных воспоминаний,- а вытекает из Моря одна – Река, впадающая в Истинные Моря… Точнее в то из них, что у вас называют Западным.

- А у вас? - спросила Эсхель,- Разве у вас на севере его именуют иначе?

- У нас его зовут Южным Закатным. Сути это не меняет. Большинство народов дает имена чужим краям в зависимости от их расположения относительно родины. Для жителей Дальнего Юга вы, дейнцы – северяне, ничем не отличающиеся от нас. Для хессов и, когда-то, для Наумэа, все мы – жители Запада.

- Я никогда не задумывалась об этом,- призналась Эсхель, удивленная, словно ей только что открылась великая тайна,- получается, что всякий народ, как и человек… считает, будто он находится в самом сердце мира?

- Именно так. Все мы называем мир Эннетхаром – Видимым миром. Граница его заканчивается, если верить легендам, там, где сходятся земля и небо, где, как верят у нас, высятся стены прозрачного льда, подпирающие небосвод и отделяющие Видимый Мир от Невидимого. А у вас, как мне помнится, говорят, что стены эти из стекла или прозрачного камня, сродни слезам Лелисы.- он улыбнулся и она догадалась, что этим самым легендам он-то как раз и не верит,- Но куда бы ты ни отправилась, как бы далеко ни ушла от дома, никогда ты не достигнешь этой границы и этих стен. И чем больше новых земель ты увидишь, тем дальше отодвинется для тебя граница Эннетхара. Потому и нет никакого края земли. И нигде земля и небо не соприкасаются. Еще древние знали это и даже писали о том, что если, отчалив от западного берега, плыть непрерывно на запад, а пристав к иным берегам продолжать двигаться на запад посуху, то однажды ты выйдешь к Восточному морю, пересечешь его и пристанешь к восточным берегам Эннетхара. То же, полагаю, было бы и с севером и югом, если бы хоть кто-то вернулся, отправившись в этот опасный путь. Но, как говорят моряки, всякий, кто уходил на север, надеясь вернуться с юга или наоборот, пропадал без вести. И пока никто из нас не в силах разгадать эту загадку…

- А что могло погубить тех, кто пытался через север попасть на юг? Ну… как ты думаешь? Ежели уж нет пока ответа…- спросила любопытная Эсхель, ожидая, что Рэн расскажет ей какую-нибудь быль о чудесах и чудовищах.

- Холод. Так мне кажется. Впрочем, легенды и песни расскажут тебе о куда более героических и печальных причинах гибели тех отважных, кто решился на этот шаг, чем какой-то скучный холод,- он усмехнулся.

- Это на севере… а что же на юге? Жара? Огонь?- наивно спросила она, смутно помнившая что-то о далекой Стране Вулканов и Огненных Островах.

- Не знаю, Эсхель. Я бывал на Юге, но так далеко путешествовать мне не доводилось. И легендам на сей счет я бы не слишком доверял. Они ненадежный источник знаний.

- Почему? Разве даже доли истины в них нет?

- Доля есть. Но ее нелегко будет отыскать среди подробностей, которыми обрастают эти истории за столетия пересказов.

Она не нашла, что возразить и продолжила жевать хлеб молча.

Перекусив, прежде чем подняться на ноги, Эсхель сбросила башмаки и осмотрев ступни, подула на пальцы ног. Заметив, что Рэн сморит на нее с любопытством и некоторым недоумением, она поспешила объяснить свой поступок:

- Перед долгой дорогой нужно подуть на ноги, тогда и мозолей не будет… Так у нас говорят. А у меня с ногами всегда беда… То ударюсь, то натру, то уроню на ногу что-нибудь,- добавила она и рассмеялась, будто речь шла о самых незначительных пустяках, в то время как она и в самом деле порой жестоко страдала от собственной неуклюжести,- То ли неловкая я, то ли невезучая… то ли и то и другое вместе?- она пожала плечами и, приправив свои пояснения улыбкой, заставила Рэна невольно улыбнуться в ответ.

***

Не прошло и недели, как первые яркие впечатления начала путешествия, потускнели, сменившись однообразием, окружающей путников, природы и ни на минуту не отпускавшей Эсхель усталостью. Последующие дни, проведенные в горах, слились в памяти девушки в один бесконечный, мучительный, полный боли и желания выспаться, день.

Болели натертые ноги, так и не спасенные кадорским поверьем, болела спина, болело всё тело, и не раз в дороге Эсхель ловила себя на мысли: «Упасть бы… и больше не подниматься…»

Сон – неглубокий, как это часто бывает на новом месте, не приносил облегчения. Меж тем, дольше одной ночи они нигде не задерживались и всякий раз ночевать им приходилось вовсе не там, где они ложились спать накануне. Дневные изматывающие переходы от одного места ночлега до другого, где они снова найдут несколько одеял, тюфяки, набитые соломой, и запасы нехитрой снеди, позволяющие не умереть с голоду и не тащить с собой ничего лишнего, следовали один за другим.

«А ведь всё это… припасено заранее!»- смекнула она однажды, и сама удивилась этой мысли: когда же Рэн и Эрни успели это провернуть?

Путь их большей частью пролегал по, временами и вовсе казавшимся безжизненными, каменистым пустошам. Зелени вокруг, куда только глаз мог дотянуться, день ото дня становилось всё меньше и меньше, покуда ее совсем не вытеснили вездесущие лишайники. Погода сделалась прохладнее, будто время повернуло вспять и из едва вступившего в свои права лета, путники снова возвратились в весеннюю пору. И только снежные шапки Сердца Гор, неизменные в своем величии, приближаясь, пугали Эсхель ослепительной белизной.

- Почему мы этой дорогой идем? Мука же! Да какая!- спросила она как-то у Рэна,- Разве ж других нет здесь? Ведь должны же быть здесь и дороги через долины, ниже, где теплее и…- она хотела добавить: «и зелени больше»- но Рэн не дал ей договорить.

- Потому, что здесь мы с тобой наверняка не встретим людей. Сама понимаешь, едва ли кто-то из добрых побуждений в наше время отважится путешествовать через Ничейные земли, тем более через Сердце Гор.

«Должно быть, он прав.»- вздохнула она. Возразить было нечего. Ей ничего не оставалось, кроме как положиться на милость Богов и его, Рэна, опыт.

- Но мы же не станем подниматься… не пойдем прямо туда,- она махнула рукой вперед,- к самым вершинам? К снегам?

- Нет, конечно, не пойдем.- поспешил он развеять ее страхи,- Потерпи. Тебе пока тяжело с непривычки, но привычка лишь дело времени. Думай лучше о том, что в Долине Водопадов мы сможем немного отдохнуть, если, разумеется, поспешим… и если Боги будут столь милосердны, что позволят нам наверстать упущенное время.

- Хорошо,- устало согласилась Эсхель. Долину Водопадов она теперь мечтала увидеть почти столь же страстно, как собственных родителей или кеару Дил, о которой успела изрядно истосковаться.

«Говорят, Долина Водопадов очень красива… только б дойти до нее поскорей…»

Однако, будто назло, изо дня в день ее взору по-прежнему представали лишь камни… Камни и солнце, камни и дождь, камни и туман… Безлюдная и бескрайняя, каменная пустыня распростерлась вокруг… И повсюду, вдоль границы между мирами – куда ни взгляни! – словно поломанные зубы поверженного исполинского дракона, поднимались горы – серые или с белоснежными шапками на вершинах. Таково было Сердце Гор – каменистая возвышенность, с трех сторон окруженная горными хребтами. И лишь хищные птицы, ожидая оплошности редких здесь путников, безмолвно парили в вышине…

Солнце давно вставало по правую руку, и на рассвете, когда они отправлялись в путь, больше не слепило глаза. Эсхель мучительно ждала, когда же они наконец повернут на запад, в Долину Водопадов, однако прохладное горное лето день за днем стекало в Невидимый, а дорога, как и прежде, упрямо вела их к северу, и, казалось, этой дороге не будет конца.

В затянувшемся однообразии путешествия Эсхель быстро потеряла счет времени и едва ли смогла бы теперь с уверенностью ответить на вопрос, как долго бредут они через Сердце Гор? Минула ли с той минуты, как они оставили Ньянруну, неделя или, может быть, месяц, а то и не один?

Усталость настолько овладела всем ее существом, что вскоре Эсхель заново научилась мгновенно засыпать, где придется: на камне, на колючем тюфяке, под зябким одеялом или суровой звериной шкурой. Сидя, лежа, стоя и даже, как ей казалось, на ходу! Ничто теперь не могло послужить помехой для сна – ни неудобство, ни гнетущая тишина, ни шум, каков бы он ни был…

Однажды ей даже пришло на ум, что уж теперь-то, пожалуй, она и под колокольный звон Королевского Храма Воскресения Всемилостивого, что в Столице, смогла бы заснуть, однако, не успев окончить этой странной мысли, Эсхель зевнула, глаза ее сами собой закрылись, и она не заметила, как тут же очутилась на пороге сонного царства Невидимого…

В те редкие мгновения, когда сон не сразу одолевал ее, сбивая с ног, будто оглушив дубиной, она успевала подумать о какой-нибудь глупости, вроде той, что Рэн, должно быть, вообще не спит никогда… во всяком случае ей ни разу по пробуждении не удавалось застать его спящим.

«Разве Бессмертные умеют обходиться без сна так долго? Ничего про это не слышала…»- думала она, засыпая, а Рэн заботливо укрывал ее еще и своим плащом: ночью может похолодать, а одеяло здесь только одно и, увы, не самое теплое…

Утром, с рассветом, когда обращенные к востоку склоны гор золотило солнце, Эсхель и ее спутник оставляли место ночлега. И снова весь день мелькали перед ее глазами камни – серые и бурые, поросшие лишайником и голые, встающие внезапным препятствием посреди дороги и лежавшие на дне ручья, те, о которые мучительно больно было спотыкаться и те, что служили им на привалах вместо стола и лавки… словом, всё то, что, замкнув этот унылый круг, Эсхель снова увидит с наступлением ночи, стоит только усесться у живительного пламени костра и позволить слипавшимся, усталым векам, застить Видимый мир.

«Мы б замерзли тут в первую же ночь, не подготовь они загодя дров да не принеси их сюда… и еды, и питья горячего не было бы у нас, ведь камнем сыт не будешь, не напьешься, не согреешься… А больше-то тут и нет ничего… Ни куста, ни травинки… только лишайники одни… Оттого верно, жители Горной Страны и ушли отсюда… И даже хессы, не знающие сытой жизни и богатства, и те, не выдержав, сбежали обратно в степь…- вздыхала она, и снова ей казалось, будто всё живое вокруг вымерло, оставив после себя лишь гулкое эхо да далекие белые шапки горных вершин,- До чего ж хорошо, что Рэну этот край знаком… и знает он его, кажется, ничуть не хуже, чем свою пятерню…- ловила она себя на мысли, опустив глаза на тропинку – ведь ежели не будешь смотреть под ноги или зазеваешься, горы не простят тебе этого – и костей не соберешь!- Иначе откуда ему известно, куда следует свернуть? Как отличить камень от камня, ручей от ручья и одну едва различимую козью тропку от другой? Ах, Боги! Я б никогда в жизни не запомнила ничего подобного, даже случись мне десять раз подряд здесь пройти…»

В эти дни, полные нескончаемой усталости, они и в самом деле мало говорили друг с другом. По вечерам у Эсхель попросту не оставалось ни сил, ни желания, а в дороге и вовсе было не до бесед. Несколькими словами можно было перекинуться разве что на привале, но она тут же вспоминала, что эти странные северяне привыкли есть молча… и оттого, не желая нарушать обычаев своего провожатого, всё больше молчала. Да и о чем беседовать среди этих безжизненных камней, каждый из которых как две капли воды похож на другой, словно все они приходятся друг другу братьями? Здесь, где кроме погоды, день ото дня, ничего не меняется…

Единственным утешением Эсхель в ту пору, стала, по совету ее спутника, мысль о том, что каждый сделанный шаг приближает ее к легендарной Долине Водопадов. Она ждала вожделенного поворота на запад с тем же нетерпением и трепетом, с какими когда-то, в Кади, ждала весну…

«Когда солнце утром примется в спину светить…- твердила она себе,- это-то и будет означать, что мы повернули и идем к Долине…»

Там будет вода, много воды… А, стало быть, много будет и зелени! Там она впервые увидит Неодолимый и сможет вновь взглянуть на Студеную, однако вовсе не старую свою знакомицу – широкую, равнинную, хотя и беспокойную в Устье… но на бурную, стремительную и холодную, каковой она спускается с горных вершин, у которых берет свое начало… Там они, наконец, смогут отдохнуть немного, как Рэн ей и пообещал… Отдохнуть перед тем, как покинуть горы и на границе Великой Степи воссоединиться с друзьями.

***

Узкая тропинка вела их по краю глубокой расщелины, на дне которой журчал мутный ручей – наследник тающих ледников. По левую руку путников, едва ли не до самого неба, вздымалась высокая отвесная скала, пытавшаяся, как поначалу показалось Эсхель, сбросить тропинку в пропасть, постепенно отвоевывая у той ладонь за ладонью (*мера длины – ширина ладони; 5 ладоней=1локоть; 1 рост примерно 3,5-4,5 локтя). Оттого, должно быть, тропинка, становясь всё уже и уже, почти побежденная, вскоре приблизилась к краю обрыва.

Рэн протянул Эсхель руку.

- Осторожнее…- предупредил он ее,- Здесь довольно опасный участок.

- Да,- рассеянно согласилась она и, улыбнувшись, протянула руку в ответ. Ее маленькая ручка тут же утонула в его большой и надежной ладони – даже пропасть теперь была ей не страшна! Однако рассеянность и мечтательный вид девушки не ускользнули от глаз ее спутника.

До поединка скалы и тропинки ей теперь не было никакого дела. Погруженная в мысли о добром предчувствии, не покидавшем ее с самого утра, и скором повороте на запад, Эсхель не сразу заметила, что горы, расступившись, оставили немного места, заросшей соснами, маленькой уютной долине, лежавшей далеко внизу. Однако, завидев долину, она больше не спускала с нее, широко распахнутых, удивленных глаз. Едва различимый здесь, шепот сосен, которого она не слышала, как ей теперь казалось, едва ли не с тех самых пор, как покинула Побережье, словно околдовал ее – всецело доверяя своему провожатому Эсхель брела, как во сне, вовсе не глядя под ноги. Только теперь она осознала, как истосковалась по зелени листвы, запаху хвои, каплям росы на траве… и по дому, где у Моря на утесе точно так же шумели сосны и лиственницы.

«Как бы спуститься туда, хотя б ненадолго? Вот, видно, то, чего я с самого утра и жду!- обрадовалась она, тут же вспомнив, свои утренние предчувствия,- А может и правда мы туда пойдем? Или даже заночуем там?»- мечта и надежда снова заставили ее улыбнуться.

Поединок скалы и тропинки вскоре завершился победой последней. Скала, будто нехотя, отступив на несколько шагов назад, образовала небольшую ровную площадку, где Эсхель, только теперь заметившая, какой опасный отрезок пути они миновали, и осталась ждать своего спутника, отправившегося, как это часто теперь бывало, разведать дорогу.

Время в ожидании потянулось медленно, «будто липкий мед».

«Так в песне поется…» - это нежданное воспоминание тоже отозвалось в ее сердце тоской о покинутой родине.

Эсхель снова скользнула взглядом по кронам шепчущихся с ветром сосен внизу и решила для себя, что непременно уговорит Рэна спуститься в долину, пусть даже это будет обходной путь, что отнимет у них один или несколько лишних часов. Пусть даже ненадолго…

«Вот только не согласится он…- грустно вздохнула она, опасаясь напрасно себя обнадежить, и тут же вспомнила, что в последние несколько дней не раз замечала тревогу в его глазах,- Всё-то мы спешим, всё опаздываем… Наверняка он скажет мне, что времени на это не достанет… ну да я всё равно упрошу его… или хотя б попытаюсь.»

«Два месяца на всё…»- так он сказал ей в Наннорне-Ньянруне, когда прилетела птица.

«Стэрна и Эрни тем временем в Мин-Слайн едут… Любопытно, как они там? Добрались ли? Каков он, Мин-Слайн? А ежели нет, то где они нынче? И когда теперь свидимся?»

- Два месяца на всё…- прошептала она, вторя собственным мыслям,- А уж сколько времени из-за моих злоключений потеряно? Эх… Нет, не согласится он… да и разве ж упросишь такого? Когда он слово «нет» говорит, второй раз уже рот открыть не отважишься, чтоб просить его о чем-то.- она грустно покачала головой.

Как на грех, с площадки, где Рэн оставил ее, открывался великолепный вид на долину – пригоршню зелени, словно сокровище, бережно хранимую в серых шероховатых ладонях гор.

«Сами Боги, должно быть, сюда спускаются, чтобы взглянуть на нее… до того глаз радуется! - подумала Эсхель,- Ах, Боги! Дайте ж нынче и нам ею полюбоваться! Помогите мне убедить его! Рэн и сам, верно, рад будет этому… когда вниз спустимся… нешто ему не тошно? На один только голый камень смотреть без конца…»

Эсхель поднялась: «Что толку время терять? Сидеть сторожем возле поклажи, будто мы на рынке в базарный день и воры так и шныряют вокруг… когда здесь на добрую сотню калхоров всё равно никого, кроме нас, нет? Иначе мы уж давно повстречали б кого-нибудь…»

Оставив нехитрый походный скарб у скалы, она подошла к краю площадки, круто, неровной отвесной стеной, обрывавшемуся вниз. Высота, уже ставшая ей привычной, больше не страшила ее так, как в самом начале пути. Однако, памятуя об осторожности, она всё же предпочла остановиться в двух-трех локтях от обрыва, не отваживаясь подойти ближе.

После безжизненных просторов Сердца Гор эта долина казалась Эсхель созданной для услады глаз. Яркое летнее солнце, здесь, в горах вовсе не жаркое, безбрежное высокое небо, легкий прохладный ветерок, ласково поглаживающий зеленые кроны деревьев на дне долины – разве не было всё это чудом, ниспосланным усталым путникам самими Богами?

«Видно не напрасно мне утром подумалось, что нынче день будет хорош.- снова пришло ей на ум,- Что, ежели мы и вправду туда спустимся? Ах, до чего ж было б славно…»

Здесь, над самым обрывом, высота и простор отчего-то снова напоминали ей утес над Морем в ту пору, когда Старое Дерево было еще цело и они со Стэрной и Петтой взбирались на него, чтобы, стоя на опасной высоте над водой и камнями, в то время, как ветер гнал волны к берегу, воображать себя плывущими на большом корабле, отправившемся в неведомые дали. Разве что нынче вместо моря внизу зелеными волнами плескался, перешептываясь с ветром, лес. Эсхель закрыла глаза и, раскинув руки, на миг вообразила себя стоящей на родном утесе, а следом, как в детстве, на носу плывущего корабля... Она улыбнулась, подставив лицо ветру и солнцу, и снова открыла глаза, сравнивая увиденное внутренним взором по памяти, с тем, что предстало перед ней нынче. И то и другое было прекрасно! Но как бы ни любила она родной край, удивление, смешанное с восторгом, всё же охватило ее при мысли о том, что в Видимом мире, верно, сокрыто еще немало столь же чудесных мест, ничуть не уступающих ни Кадору, ни Морю… И вот бы однажды увидеть их все, как видит она нынче эту долину! Ведь, пожалуй, уже ради одного только этого зрелища стоило снова пуститься в путь!

Любуясь долиной, залитой лучами дополуденного солнца, она не заметила, как потеряла счет времени и, забывшись, неосторожно сделала шаг вперед...

Рэн приметил ее издали, когда, разделявшее их, расстояние составляло не меньше селейнской лагны (*селейнская мера длины и дейнская мера объема произношение схожее, написание разное (лагнах, лахна), 1 лагна = примерно 100м=200 локтей; 1 калхор = 50 (48) лагнам; в Дейне лагна – мера объема = примерно 2,5 л). Будто зачарованная, она стояла в опасной близости от края обрыва. Это насторожило его.

«Что это ей в голову взбрело?! Дурочка…»

- Эсхель!- позвал он ее негромко, чтобы ненароком не напугать. Однако, помешало ли тому расстояние или же ее погруженность в собственные мысли, а может быть и то и другое сразу? – но, как ему показалось, Эсхель его не услышала. Преодолев эту злосчастную лагну так быстро, как только могла позволить ему опасная узкая тропка, он снова осторожно окликнул девушку.

- Эсхель! Осторожно, не двигайся…- тихо предупредил ее он,- а теперь, сделай шаг назад…

В эту минуту их разделяло не более трех шагов. Эсхель вздрогнула, словно только теперь его голос и смысл сказанного достигли до ее сознания, и, взглянув себе под ноги, вскрикнула от ужаса – замечтавшись, она и не заметила, как очутилась в опасной близости от края обрыва, где до пропасти оставалось всего ничего – не шаг даже, а не более одной-двух ладоней!

- Боги!- вырвалось у нее.

Нелепо взмахнув руками, так, словно собиралась, обернувшись птицей, улететь отсюда, она и в самом деле попыталась было сделать тот спасительный шаг, о котором Рэн просил ее, но оступилась…

Замерший в ожидании у нее за спиной, Рэн в последнюю секунду кошачьим прыжком настиг Эсхель, отдернув девушку от края, столь невовремя поманившей ее, бездны. Рывок был столь отчаянным, что оба, не сумев устоять на ногах, рухнули на каменную поверхность площадки.

Он поднялся первым. Эсхель лежала неподвижно, у самой скалы. Он проклинал тот миг, когда, падая, не смог удержать ее или хотя бы отчасти смягчить удар. Однако, стоило ему вскочить и броситься к ней, как она открыла глаза. Тяжело поднявшись, Эсхель села, прислонилась спиной к скале.

- Боги… до чего ж больно!- прошептала она, коснувшись рукой ушибленного лба и расцарапанного виска. Рэн осторожно тронул ее за плечо.

- Что на тебя нашло?!- спросил он,- Как ты?

- Не знаю… не знаю, я не нарочно!- принялась оправдываться она прерывающимся голосом,- Я… я… только взглянуть хотела… на долину… там сосны, как на утесе у нас… вот и всё… Я, кажется… ударилась… Сейчас всё пройдет… нет нужды беспокоиться...

Голова раскалывалась от боли. Она хотела еще что-то добавить, но Рэн не дожидаясь объяснений, развернул ее к себе.

- Эсхель…- вырвалось у него.

Она, подняла глаза, полные растерянности: «Что-то не так?»- спрашивал его этот взгляд – до того тревожно прозвучало сейчас, сорвавшись с его уст, ее имя!

Что-то и в самом деле было не так. Откинув со лба, выбившиеся из-под соскользнувшего с головы чепца, пряди волос, она заметила кровь на ладони и, напуганная, снова потянула руку к виску. Всякое прикосновение к голове слева отзывалось усилением боли. Осторожно коснувшись виска, она на миг замерла, разглядывая кровь, оставшуюся на пальцах, и снова перевела на Рэна полный недоумения и страха взгляд.

- Боги…- беззвучно прошептала она.

Рэн повернул ее голову и внимательно осмотрел ранку, к счастью, не столь опасную, как он предполагал поначалу. Кровь сочилась из неглубокой ссадины на виске. Ссадины – и только-то.

- Это не так опасно…- наконец, выдохнул он, чувствуя то самое облегчение, о котором на юге принято было говорить «Боги сняли камень с души». Однако, еще одна капля крови тут же упала на руку Эсхель – носом тоже пошла кровь.

«Этого еще не хватало…» - подумал Рэн и, не сдержавшись, едва слышно выругался на родном селейнском.

- Черт!

- Боги…- утирая кровь тыльной стороной ладони, прошептала она снова.

- Голова болит?- спросил он Эсхель и тут же поймал себя на мысли, что вопрос этот глуп и бессмыслен: «Ну, разумеется, болит…» - однако теперь и в самом деле следовало о чем-то спросить ее… успокоить, отвлечь беседой.

- Немного… совсем чуть-чуть…- не желая его тревожить, прибегла она к спасительной лжи, в которую он, как ей показалось, не поверил, и снова взглянув на свои, перепачканные кровью, пальцы, вдруг почувствовала, что больше не в состоянии пошевелиться. Странная слабость охватила ее и слова Рэна начали уплывать куда-то в сторону, словно их уносил ветер. Они с трудом достигали ее ушей – тихие, едва различимые. Перед глазами замелькали жирные черные точки…

«Мухи?- успела удивиться она,- откуда здесь мухи?»

Тем временем Видимый мир по краям стремительно начала пожирать темнота. Эсхель стало страшно. Пытаясь отогнать слабость и этот странный, поглощавший мир, мрак, она тряхнула было головой, но голова отчего-то лишь бессильно откинулась на бок. Эсхель почувствовала, что падает. Где-то далеко, словно в конце непрерывно сужающегося туннеля мелькнули горы, край обрыва, с которого она едва не упала, и безоблачное летнее небо… Она смутно почувствовала, как Рэн подхватил ее на руки… и темная пелена перед глазами сомкнулась...

***

Дорога в двух-трех селейнских лагнах впереди, раскаленной каменистой змейкой юркнула в холмы и принялась ловко взбираться по склонам – всё выше и выше, туда, где вдали, на скале, клином вставшей меж Морем Истинным и Морем Ложным, белели стены города.

- Это же она? Это и есть Вара?- с сомнением спросила Стэрна, глядя, как пестрая толпа путешественников дружно свернула направо, к холмам, и лишь единицы побрели по песчаной дорожке вдоль берега на запад.

- Там, на скале? Да. Она самая…- вздохнул Эрни и добавил задумчиво,- Это поворот на Вару. Здесь тебя и нашли… Если матушке твоей верить…

- Да…- прошептала она.

Мать и в самом деле говорила это.

«Стало быть… тот отряд здесь и перебили?»- Стэрна вздохнула, вспомнив слова матери: «И вдруг плач детский. Я подумала было, что Барти проснулся… да тут ты из кустов… выбежала. В крови вся, с головы до пят. Но целехонькая. Целехонькая! Лури повозку остановил, я соскочила… И ты ко мне, значит… и вцепилась, будто и вправду мать я тебе.»

Она оглядывалась по сторонам, пытаясь отыскать в этой пыльной дороге, в этих жалких, запыленных придорожных кустах что-то смутно знакомое, но нет… нет… Ничего! Память ее была пуста, будто выпотрошенный вором кошель.

«Может это и к лучшему?- подумала она,- Говорят, их много здесь полегло… Что я могла тут увидеть? Сколько ж страху я тогда натерпелась, ежели меня всю в крови нашли… Резня, верно, была страшная…- она почувствовала, как мороз побежал по спине, несмотря на то, что разгорающийся день предвещал жару,- Сколько их на моих глазах погибло? Совсем… как тот… тот…»- она вспомнила захлебывающегося собственной кровью дозорного, оставшегося лежать там, в горах… вместо Эрни.

«Значит и здесь кто-то другой мог… так же… у меня на глазах… Боги!»- она закрыла лицо руками.

- Что с тобой?- спросил ее Эрни,- Вспомнила что-то?

- Нет…- она оторвала руки от лица,- ничего… Ничегошеньки.

Однако слезы отчего-то всё же подобрались к глазам. Кого оплакивала она теперь? Тех ли, с кем была она здесь в тот злополучный день и страшный час, и кого нынче совсем не помнила? Или дозорного, чьей жизнью им с женихом пришлось пожертвовать, чтобы спастись? А может быть всех, несправедливо убиенных от Рождества Всемилостивого, а то и с самого начала времен? Она и сама не знала.

Эрни обнял ее.

- Пойдем, женушка…- вздохнул он,- Даже мне отчего-то не по себе. Жуткое место. Может и правы те, кто о призраках, блуждающих здесь по ночам, толкует?

- И то верно, ваша милость,- заговорил с Эрни ковыляющий в Вару бродяга с хитрым загорелым и обветренным лицом, хранящем следы недавних обильных возлияний,- Призраки-то здесь и вправду водятся. Сам я дважды видал их. Своими глазами видал, клянусь посохом Всемилостивого! Бледные… ночью по кустам бродят да стонут. Нет, видать, им покоя, вот и маются. Я по нужде пошел было, да и выскочил, как увидал, ажно штаны подтянуть забыл! Так без штанов до самой Вары и бёг. Подайте, ваша милость, мне на винцо. Медячок… С вас не убудет, а мне, стало быть, полегчает. Доброе дело сделаете! В святом месте-то!- добавил он, оглянувшись на белые стены Вары.

- Если эдак пить, как ты пьешь,- рассмеялся Эрни,- Не только призраков увидеть доведется, но и самих чертей.

- Подай медяк, добрый мой господин,- взмолился бродяга,- Мне еще плестись до самой Вары, а голова со вчерашнего дня болит. Позарился я, дурак, на угощение… Да кабы знать, что у них этакое пойло…- он не договорил и добавил,- А я и чертей здесь тоже видал. Лет десять тому... А может и поболе, уж не помню…- он горестно развел руками,- Одним Богам теперь ведомо, с тех пор, как мне по башке дали в этой деревне, как бишь ее?

- Не слушайте его, ваша милость,- крикнул кто-то из толпы паломников веселым молодецким голосом,- Он вам понарасскажет сейчас! Он за медяк и родную мать продаст, оттого, видать, ему голову и проломили!

Стэрна поморщилась и еще крепче прижалась к жениху. От стоявшего на расстоянии в локоть босого бродяги несло винным перегаром и немытым телом, едва ли не до рези в глазах.

«Да к тому же и лохмотья его, наверняка, блохами кишат…»- поморщилась она.

- Постойте, ваша милость!- взмолился бродяга, перепугавшись, что Эрни прогонит его прочь без милостыни,- Я правду говорю… Посохом Всемилостивого клянусь! А эти-то… эти врут всё. Сами медяка пожалели, потому что… Скупые, гады! А тут возле святых мест надобно доброе совершать, милостыню подавать, а они… Тьфу!- он сплюнул в песок, щедро наметенный ветром с Моря на горячий камень Прибрежного Тракта.

- Так что же? Где ж это ты чертей-то видел?- спросил Эрни, посмеиваясь.

- Да вот тут. Тут же! Бледные… призраки – те, стало быть, по кустам ходят, а черт, черный, как ночь, как на меня прыгнет! И завыл так: «У-у-у-у-у!» Будто волк в лунную ночь. Копал он там что-то, иль еще чего творил? Мертвецов поднимал ли? Уж неведомо мне это. Я, как ошпаренный, выскочил, да и припустил, а он давай ржать мне вслед, что твой конь! До сих пор хохот его в страшных снах слышу. Не пил я потом… Ой, как до-о-олго! Всё чертей боялся. И в кусты эти ночью, значится… теперя и сам не хожу и иным не советую. Нельзя тут ночью… Гиблое место. Страшное. Тут же их всех и перерезали тогда…- добавил он вполголоса,- Резали, как свиней… Не жалели.

- Кого, их-то?- спросил Эрни с искренним любопытством.

- Ну как кого?- переспросил бродяга, будто удивляясь, как это Эрни – видом и платьем северянин из Слайна, а таких очевидных вещей не знает,- Северян,- продолжал он тихо, почти шепотом,- Тантэров… нет, не наших, ихних, северных, наследника тоже убили здесь. Я откудова, думаешь, знаю?- поделился секретом бродяга,- Я ж конюхом служил еще тогда у госпожи ар Йунн-Тантэри… У наших, южных, значится. Эк они тогда и перепугались! Я уж подумал – дёру дадут! В Столицу, а то и в Селейн, будь он неладен! Тот-то, убиенный, родич он их всё ж таки… Да какой! Пост, говорят, занимал… Да и его не пощадили. Никого в живых не оставили. Хозяева мои тогда всё боялись, что и за ними придут, раз уж и родню, стало быть, в расход пустили…

Бродяга замолчал и вдруг хитро прищурил глаза.

- А сам-то ты, твоя милость, откуда будешь? Уж не из Тантэров ли тоже? Уж больно ты светлый, как и они…

- Нет, куда мне до них?- простодушно рассмеялся Эрни,- Я из Тэри… Ты, верно, и местечка такого не знаешь… раз у самих Тантэров служил?

- Не-е-е,- задумчиво покачал головой пьяница.

- Ну что? Нам пора,- Эрни взглянул на Стэрну,- Что ж ты женушку мою так напугал?- бросил он бродяге,- Видишь, ни жива ни мертва стоит!

- Я… это… ну… не хотел я. Вы ж, ваша милость, сами изволили… это…- утерев нос, промямлил бродяга и разочарованный, чувствуя, что медяка ему, как видно, не светит, уже собрался было нырнуть обратно в мерно двигавшуюся в сторону Вары толпу.

- Постой,- остановил его Эрни,- Байки рассказывать ты горазд, на, держи!- и щедро одарил пьяницу серебряной монетой.

- Благодарствую, мой добрый господин, благодарствую!- принялся кланяться бродяга.

- Помяни…- неожиданно задумчиво сказал ему Эрни,- родича своих прежних господ… Раз уж, как ты говоришь, доброе надобно здесь делать. Неспроста видно ты его нынче вспомнил. Может упокоится теперь душа его с миром? И никому из живых он ночью являться больше не станет?

- А то, как же… Помяну. Все ж родня их. Они мне много добра-то сделали, господа. Покуда не выгнали да в деревню не отослали. А уж потом…- он не договорил и, вздохнув, будто сожалея, добавил,- Но тут уж я сам виноват, жизни вольной захотелось…

- Поехали?- спросил Эрни Стэрну. Вместо ответа та только молча кивнула.

Бродяга растворился в толпе паломников. Эрни помог невесте сесть в седло.

- Зачем ты говорил с ним?- спросила Стэрна и снова брезгливо поморщилась, едва они, пришпорив лошадок, двинулись вслед за толпой в сторону Вары,- И денег еще дал ему? Напрасно… Он же пропьет их!

- Пропьет… И то верно… Я люблю иной раз потолковать с такими… Много любопытного они могут порой рассказать, как сейчас, например.- он вздохнул, как Стэрне показалось, несколько грустно,- Какой-никакой, а всё же народ. Вольный народец… Когда ты…- он понизил голос почти до шепота,- рожден наследником… Следует помнить о том, что мир состоит из самых разных людей, а не из одних только Бессмертных, благородных, да благоухающих придворных в золоте и серебре… А народ… Вот он, видишь?- Эрни указал невесте на бредущую к Святым местам толпу,- Тут и таким, как этот пьяница место найдется, и принцам с принцессами,- он рассмеялся, но после добавил вполне серьезно,- И нам всем следует помнить об этом...

«Откуда это в нем? Уж не брат ли его этому научил?- отчего-то подумалось ей,- Хотя… нет, навряд ли. Брат его холодный, высокомерный, пусть даже и учтивый. Будет он с народом разговаривать, вот еще! Он же королевский посланник... Мать этого пьянчужку в Кади даже на порог не пустила б, всё равно не заплатит… о чем с ним толковать? А я… Когда королевой стану… буду ли?- нелегко было себе признаваться, что такой, чуждый даже дочери трактирщицы, народ ей не очень-то мил, хотя у матери на постоялом дворе она повидала всякого,- Говорить с этакими… Нет, наверное, нет. Но Эрни прав, помнить-то о них все же нужно…»

- Куда ж мы теперь? В Вару? Заедем в город?- спросила она, чтобы сменить тему. Рассказ про призраков и чертей встревожил ее, а пыльные придорожные кусты, должно быть служившие нечистой силе пристанищем, теперь вставали перед глазами всякий раз, стоило только опустить веки.

- Нет,- ответил Эрни,- Сейчас мы поднимемся выше и через час повернем на Мин-Слайн.

***

Открыв глаза, Эсхель приподнялась, опираясь на локоть, и беспокойно огляделась. Взгляд выхватил из окружавшей ее темноты проблески пламени костра, разожжённого Рэном неподалеку от входа в просторную пещеру. Он снова укрыл ее своим плащом. Заметив это, она улыбнулась: «Хвала Богам... он здесь, значит всё хорошо теперь…»

К удивлению своему, она чувствовала себя вполне сносно, несмотря на некоторую слабость и непривычный шум в голове. Память об утреннем происшествии, пусть и не полностью, постепенно возвратилась к ней... Она содрогнулась, вспомнив мелькнувшую у ног пропасть и кровь на пальцах после падения.

Рэн, заметив, что она проснулась, подошел к ней и сел рядом.

- Лежи, не вставай. Если только по нужде тебе не нужно…

- Давно мы здесь?- тихо спросила она, послушно укладываясь.

- С сегодняшнего утра.

Ей вдруг показалось, что он смотрит на нее с упреком.

- Это вышло случайно…- снова предприняла она попытку оправдаться, так и не вспомнив ни одного из прежних своих объяснений, что ему довелось услышать вскоре после падения,- Я сама не знаю, как так вышло… я задумалась… утес наш вспомнила и…

- Я верю тебе, Эсхель.- только и сказал он, ни словом ее не упрекнув.

- Я хорошо себя чувствую, мы можем дальше идти,- поспешила она заверить его.

- Нам не стоит сейчас спешить, ты должна отдохнуть.- вздохнул он,- Голова не болит?

- Нет… Кажется, нет.- приподняв голову, она прохладной ладонью коснулась шишки на лбу и прикосновение это отозвалось не только болью, но и приятной прохладой,- Так, шумит немножко.

- Это пройдет,- улыбнулся он,- Сейчас, тебе не стоит подниматься с постели. Отдыхай. Времени у нас немного, но теперь... оно есть.

- Ты так сказал это…- она не стала спорить и вновь покорно опустила голову на подушку, наспех сооруженную из ее же собственного плаща,- будто нашел здесь запасы…- она улыбнулась,- или сам припас немножко времени впрок.

- Если бы…- рассмеялся он в ответ и покачал головой,- Отыщи я здесь, припрятанную про запас неделю-другую, это здорово бы облегчило нам путь.

Его слова удивили ее. Ведь еще вчера утром они страшно спешили: нужно было как можно скорее наверстать упущенное в Наннорне время. Эсхель смутно, будто самой кожей почувствовала – что-то произошло.

«Он спокоен, точно и в самом деле где-то отыскал потерянное время… Но что же изменилось? И изменилось ли? Ведь вестей он здесь получить никак не мог? Или мог?»- задумалась она и хотела было даже спросить его об этом, но он поднялся и снова возвратился к костру.

- Сделай мне тээхьяру, пожалуйста…- попросила она.

- Хорошо.- ответил он, но тут же предупредил,- Но тебе немного подождать придется.

- Я подожду.- согласилась она, однако в ожидании сама не заметила, как снова уснула.

Наутро события предыдущего дня уже казались ей неправдоподобным дурным сном. Как могла она эдак сглупить? Какой нечистый дух поманил ее к краю бездны? Ее воспоминания обрывались там, над пропастью, где она потеряла сознание после падения. Того же, что произошло после, она так и не вспомнила.

«Вот тебе и предчувствие чего-то хорошего…- озадаченная, подумала она за завтраком,- а хорошего-то, похоже, и не случилось… но едва не случилось беды…»

- Это же ты меня от пропасти оттолкнул?- на всякий случай спросила она Рэна, хотя и без того знала ответ.

- Я. Ты могла сорваться…

- Да… Ах, Боги! А потом…? Что потом было?

- Потом мы упали. Тебе повезло чуть меньше. Именно поэтому теперь тебе следует отдохнуть и выспаться хорошенько.

Он говорил осторожно, старательно подбирая слова, так, словно не желал ее напугать. Было что-то еще… она всё отчетливее чувствовала это – что-то еще, о чем он нипочем ей не расскажет!

- Что-то еще…- насторожившись, предприняла она попытку разговорить его, впрочем, без особой надежды,- произошло потом? после того, как я…

- После… мне пришлось отнести тебя сюда.- ответил он, коротко и, как ей показалось, нехотя.

«Почему она спросила? Вспомнила что-то? Или это чутье? Дил упоминала, что она довольно проницательна…- подумал он,- Нужно быть осторожнее.»

Он и в самом деле не горел желанием рассказывать ей о событиях, последовавших за ее падением и потерей сознания. В каком-то смысле это было и к лучшему – в тот день ей не пришлось ни бояться, ни тревожиться, а страхов и тревог,- как считал он,- с нее и без того было довольно: «Пусть лучше остается в спокойном неведении…»

Ей незачем,- думалось ему,- знать о том, что еще несколько дней назад он заметил троих преследователей... Впрочем, Рэн до сих пор не мог сказать наверняка – в самом ли деле эти люди шли по их следу или же, по странному совпадению, двигались к собственной судьбе той же дорогой?

«Толковой беседы у нас не вышло, а теперь… теперь и вовсе спросить некого.»

Одетые, как горные хессы и издали вправду походившие на них, эти трое слишком далеко забрались, будь они в действительности теми, за кого желали выдать себя… Повстречать в здешних краях горных хессов, не оставивших Ничейных земель после Великой Стужи и еще несколько столетий обитавших в восточной их оконечности, нынче можно было почти с тем же успехом, что и уттакарров. Рэн, как никто другой, знал это… Последние их племена, покинув горы, жили теперь далеко на востоке, в предгорьях, за Ничейными землями и долиной Харалуэта.

Но что за странная привычка появилась у контрабандистов, разного рода беглецов и соглядатаев из земель, граничащих с Восточными горами – отправляясь в путь через Сердце Гор, непременно одеться по подобию горных хессов? Хотя куда проще было б выдать себя за обычных бродяг… Ведь никто, уже добрую четверть века, не встречал хаи-тхаи (*горных хессов) западнее Харалуэта…

Он вспомнил, как едва успел возвратиться к Эсхель… В ту самую минуту у них еще оставалось время, чтобы уйти, скрыться от посторонних глаз, исчезнуть без следа. И они успели бы, не помани ее столь некстати красота долины к краю обрыва…

После же ему не оставалось ничего, кроме как, закинув за плечи сумки, подхватить на руки свою незадачливую спутницу и быстро, насколько это было возможно, постараться преодолеть еще один узкий и опасный участок тропы, поджидавший их впереди.

Расстояние меж отвесной каменной стеной слева и пропастью по правую руку здесь составляло не более полутора локтей. К тому времени, когда Рэн с подопечной на руках оставил позади этот отрезок пути, расстояние, отделявшее его от возможных преследователей, сократилось не меньше, чем втрое, и теперь лишь милость Богов Эннетхара могла уберечь их с Эсхель от следующей за ними по пятам, наверняка вооруженной и едва ли явившейся сюда с добрыми намерениями, троицы.

Рэн мысленно попросил отцовского Бога чтобы мнимые или настоящие хессы, что вот-вот должны были его нагнать, не приметили места, где он собирался спрятать девушку прежде, чем ему самому придется столкнуться с ними. А столкнуться,- решил он,- разумнее будет на открытом месте, а не в темной тесноте убежища, в которое преследователи, если это и вправду были они, непременно попытаются проникнуть вслед за ним…

Спустя несколько минут ему удалось добраться до узкой расщелины – тайного прохода, ведущего в небольшую пещеру, о существовании которой знали лишь немногие из числа тех, кто отдал Ничейным Землям не один десяток лучших лет жизни.

Протиснувшись в расщелину и втащив туда Эсхель, Рэн в сумраке, на ощупь, прополз направо, ко входу в пещеру – низкую, влажную и холодную. Не зная наверняка, был ли он замечен предполагаемыми преследователями?- Рэн не видел теперь иного выхода, кроме как выйти и встретиться с ними лицом к лицу, в противном случае они с Эсхель рисковали бы оказаться ловушке.

Оставив девушку и поклажу в пещере, он выбрался наружу и возвратился на несколько шагов назад, чтобы уже на тропе, а не в самом их временном убежище, столкнуться с возможным противником.

Возле спасительной расщелины, призванной ненадолго послужить путникам убежищем, тропа, расширяясь, образовывала небольшую площадку, что должно было дать Рэну некоторое преимущество в случае поединка, однако он помнил, что отступать отсюда, по сути, некуда – за его спиной и без того извилистая тропа круто забирая вправо, ныряла под низко нависающий над ней скальный выступ.

«Почти тупик. Отсюда разве что в пропасть сбежишь…- мелькнула мысль, невольно заставившая его горько усмехнуться,- Черт бы побрал ее глупую выходку и мою надежду на то, что она станет благоразумно дожидаться меня на месте…»

Вернувшись на тропу, Рэн неожиданно предстал перед «горными хессами», будто прошедший сквозь толщу скалы призрак, вроде тех, что охраняют Пустоши, отпугивая от давно покинутого людьми края незваных гостей.

Столь внезапное – будто из ниоткуда! – появление на тропе вооруженного северянина в хесской кольчуге на мгновение вызвало замешательство в их рядах. Трое мнимых хессов остановились и во все глаза уставились на того, кто осмелился преградить им путь.

- Разойдемся миром,- предложил им Рэн на хаидаке – наречии горных хессов, уже не сомневаясь в том, что понят ими наверняка не будет: лица троицы выдавали в них даже не полукровок, а несомненных уроженцев юга, да при том рожденных в разных его уголках.

Мнимые хессы недоуменно переглянулись – очевидно, хаидаке был им в новинку. Рэн повторил свое предложение на селейнском – ответа так же не последовало. И лишь всеобщий позволил ему донести до, стоящей перед ним, озадаченной троицы эту нехитрую мысль.

- Мы вольные люди,- коротко переведя сказанное Рэном своим спутникам, на неплохом всеобщем, подпорченном сильным южным выговором, ответил, шедший первым, молодой и дерзкий южанин,- идем на восток, чтобы примкнуть к войску Великого Хесского Короля. Мы согласны разойтись миром… но только если, и ты, северянин, отправишься с нами. По своей воле… или по нашей… Видишь ли, товарищ, умеющий обращаться со сталью, в путешествии по Ничейным землям лишним не будет. Да и крепкий раб, как ни крути, в хозяйстве всегда полезен,- он надменно рассмеялся, уверенный в своем превосходстве, и его приятели разразились дружным хохотом вслед за ним,- А уж в степи-то в рабах всегда есть нужда. Выбирай, что тебе по душе.

«Ишь ты… Великий Хесский Король. Это Мьёрри-то? Князь Урушский… Кузен Мьюв…»- Рэн усмехнулся. Он по-прежнему не мог привыкнуть к тому, что на пятнадцатом году единоличного правления, того, кого прежде в Селейне прочили в дядюшкины наследники, хессы принялись величать уже не просто Вождем Вождей, но и, вслед за настоящей матерью кузена Мьюва – принцессой Майранной, Великим Королем хесских земель от моря до моря…

«Впрочем, он всегда тщеславен был…»- вспомнил Рэн, прежде чем дать ответ мнимым хессам.

- Мне с вами не по пути.- обратился он южанам на дейнском, и тут же почувствовал, как ожидание схватки – и, возможно, нелегкой! – привело в напряжение мышцы и обострило внимание,- Ступайте своей дорогой, а я, пожалуй, пойду своей.

«Они теперь зовут его Великим, однако до Великого, хесскому королю не мешало бы подрасти еще хотя бы на пару ладоней…»- вспомнилось ему едкое замечание Хаварры, одного из верных дядюшкиных сподвижников и давнего кузенова недруга.

- Тогда встречай свою судьбу, чертов северянин!- смерив Рэна мрачным ищущим взглядом – чего б еще снять с него после расправы? – недобро ухмыльнулся первый южанин и обнажил сталь – короткий и широкий южный меч – дхарр, из тех, которыми особенно искусно орудуют уроженцы Дальнего Юга, Вайнесса и Кадора – всякий народ на свой лад,- Не страшно тебе? Может-таки надумаешь сдаться, покуда поздно не стало? Нас-то трое тут, а ты один-одинешенек! Еще пару вдохов дам тебе на раздумья и пеняй на себя!

Мысленно возблагодарив отцовского Бога за то, что ему удалось укрыть Эсхель в убежище до появления противников, Рэн цепким взглядом воина скользнул по уверенным в собственной победе мнимым хессам: «Ни один теперь не должен уйти…»

Узкая тропа, изгибавшаяся дугой, чтобы в нескольких шагах от расщелины и поворота направо расшириться до небольшой площадки, позволяла противникам Рэна двигаться лишь по одиночке, друг за другом, не оставляя им возможности для одновременного нападения. Предвидя это, Рэн занял наиболее выигрышное положение, дававшее ему куда большую свободу действий. Теперь дело было за малым – оставалось лишь удержать за собой площадку, не допустив на нее двоих, а то и всех троих противников разом.

«За малым…- он усмехнулся, понимая, сколь трудная и опасная задача, нынче скрывается за этими простыми словами,- Однако, «долгой сталью» (*длинный северный меч) здесь не воспользуешься – по правую руку скала… а если я отступлю, они тут же втроем загонят меня в угол…»- и показавшаяся было на губах усмешка, к удивлению мнимых хессов, вдруг превратилась в улыбку.

- Что ж…- успокаивая внимание противников, примирительно начал Рэн, неловко потоптавшись на месте и всем своим видом выказывая теперь неуверенность и желание продолжить беседу,- я… это… поразмыслил тут… и, пожалуй, пойду…- в то время как рука его уже тянулась к ножнам.

- Да он зубы нам заговаривает!- гаркнул, вовремя опомнившись, доселе молчавший, второй южанин, что был старше и, очевидно, опытнее своих товарищей. В тот же миг, выхватив кинжал, Рэн опередил, бросившегося на него, первого из мнимых хессов. Уловка, пусть и не вполне удавшаяся, позволила ему выиграть столь драгоценное для схватки время. Увернувшись от вражьего дхарра и нанеся ответный удар, Рэн оттолкнул от себя противника, тем самым, не позволив ему продвинуться вглубь площадки. Однако, едва устояв на ногах, раненый южанин, не ожидавший от противника этакой прыти, изрыгая проклятия, вновь ринулся в атаку.

После схватки, не продлившейся и минуты, первый южанин был разоружен и со странным хриплым вскриком, повалился назад, на вслед за ним изготовившегося к схватке, старшего товарища, грозя унести с собой в бездну и его. Второй, однако, предпочел, чертыхнувшись, без особых сожалений, толчком спровадить приятеля в полет в одиночестве, навстречу судьбе и Богам. Отчаянный крик страдальца поглотила глубина пропасти, в то время как его короткий меч и кинжал перекочевали к Рэну. Сбитый с толку неожиданно быстрой гибелью товарища, едва не стащившего в пропасть и его самого, шедший вторым, старший южанин, лет сорока, вдруг попятился и прижался к скале, освобождая место тому, что шел следом. Третий был лучник.

«Лучник,- как успел заметить Рэн,- уже изготовившийся к стрельбе…»

- Шори! Стреляй, черт тебя дери, олух! Чего ты ждешь? Второго пришествия? Да только не промажь, на сей раз!- неожиданно рявкнул, второй, обращаясь к, натянувшему тетиву, молодому, бледному для южанина, приятелю, на кадорском, с заметным влиянием Дальнего юга.

«С этим, возможно, нелегко управиться будет,- оценил старшего противника Рэн, смерив того коротким взглядом,- он, возможно, настоящий разведчик и, в отличие от двух остальных, куда более опытен… однако и он, похоже, не большой знаток здешних троп…»- мысли, как это часто бывает в этакие минуты, мчались, опережая движения тела, а время, напротив, будто замедлило бег. В миг, когда старший из троицы, отклонившись, предоставил приятелю возможность выстрелить, а незадачливый лучник, прицелившись, пустил стрелу, Рэн успел подумать: «Кто быстрее?»- и метнул нож.

Руки лучника дрогнули. Шори – стрелок, вероятно, не слишком опытный и умелый – промахнулся. Стрела, просвистев в двух ладонях от рэновой головы, неуклюже клюнула выступ скалы где-то за спиной и нырнула в бездну, куда, вслед за ней, вместе с луком и кинжалом его же, почившего минуту назад, дружка, в груди, рухнул и сам стрелявший.

«Жаль… лук нам бы пригодился…»- явилась было полная досады мысль, что тут же была забыта. Времени на сожаления у него сейчас не было.

Последний, из оставшихся в живых нападавших, без лишней скорби пожертвовавший и вторым своим приятелем, с хриплым рыком бросился на Рэна, однако крайне неудачное место, опрометчиво выбранное троицей для схватки, подвело и его. Несмотря на то, что противник был силен, южная сталь недолго пела свою печальную песнь. После короткой стычки пропасть забрала еще одну жизнь.

Никто не ушел живым… Свидетелей, видевших Рэна и его спутницу в горах и способных донести о том кому бы то ни было, не осталось.

«Если с ними здесь не было иных, не отважившихся напасть…»

Оглядевшись и убедившись в том, что сам остался невредим, Рэн прислонился спиной к скале – теперь можно было перевести дыхание: «Утешитель, Стоящий над бездной… Kaettaru, aeori sai… eavarru,- он вдруг поймал себя на мысли, что сейчас Утешитель, Бог его отца, отчего-то именуемый на Юге Богом Горя, должно быть, и вправду стоит рядом с ним – пусть и не над «бездной отчаяния» – «eavarru taekkere», как говорилось в древней молитве, но над бездной самой настоящей, оттого-то слово «отчаяние» в его кратком обращении к Богу в этот раз так и не прозвучало,-…прими души павших от моей руки… прими и утешь… taaey i aaeshshu».

Он не любил убивать, однако сегодня – Бог его отца был тому свидетель! – иного выбора никто ему не оставил…

«Обошлось… Если они и были кем-то посланы на разведку или с иной целью, хватятся их не раньше, чем через неделю-другую, а то и месяц,- тяжело дыша, подумал Рэн,- Если они были посланы… если…»

Впрочем,- напомнил он себе,- эти люди могли быть и обыкновенными разбойниками, и беглыми каторжниками, что скрывались в горах, собираясь перебраться на север, в Селейн, или, как они сами заявили, на Восток, к хессам… В неспокойные времена в Ничейных землях и Сердце гор, всегда хватало сброда… Видно и теперь, в ожидании войны, горячие головы, отчаянные и отчаявшиеся, пробираются тайными горными тропами с Запада на Восток и с Востока на Запад, бредут с Юга на Север и с Севера на Юг… Кто-то скрывается от грозящего ему наказания, кто-то бежит от тяжкой доли каторжанина, кто-то в надежде на удачу выбирает судьбу наемника, кто-то везет контрабанду, кто-то грабит контрабандистов, кто-то ведет разведку, а кто-то, как это ни удивительно, даже ищет уединения. Вот только подлинных горных хессов – хаи-тхаи, среди них давно уже не сыскать…

Он утер пот со лба и, вспомнив об Эсхель, бросился к расщелине, где оставил ее. Рэн нашел спутницу очнувшейся и смертельно напуганной, окружавшей ее, темнотой... От его прикосновения она вскрикнула, словно это было прикосновение чудовища, однако крик этот – слабый крик измученного, утратившего силы и надежду, человека быстро угас.

- Тихо, тихо… это я. Как ты? Голова как?- спросил он шепотом.

- Кружится… и тошнит…- едва слышно прошептала она, заваливаясь на бок.

Он подхватил ее, не позволив ей упасть и уложил девушку, опустив ее голову к себе на колени. Слабый стон вырвался из ее гортани.

- Ненавижу… когда всё кружится… Боги… до чего ж я ненавижу это… Отчего всё кружится? Почему тошнит? И почему так темно? Как тогда в тун…- «в туннеле» - хотела, видно, добавить она, но, обессилев, замолчала, так и не сумев произнести окончание этого пугающего слова…

Он понимал, что с одной стороны, лучшим решением будет убраться отсюда и как можно скорее, с другой же его тревожило состояние Эхель. До следующего места ночлега оставалась, самое малое – еще половина пути. И сама она туда не дойдет. Он колебался: «Остаться? Нет… нет, здесь слишком сыро и холодно. Рискну…»

- Мы сейчас уйдем отсюда.- шепнул он Эсхель,- Я отнесу тебя в другое место. Постарайся уснуть… так тебе будет легче.

- У-у,- вместо «да» вяло промычала она в знак согласия, и послушно закрыла глаза, тут же, будто следуя его совету, провалившись в забытье.

Выбравшись из расщелины Рэн заметил стервятников, круживших над пропастью…

«Быстро же они собрались… Вот кто заметет следы… Хорошо, что Эсхель не стала свидетельницей нашей стычки… Глупая, глупая и напрасная смерть…» - подумал он с некоторой грустью, досадой и облегчением одновременно… Как знать? Может быть, и его однажды постигнет в пути та же участь? Да и разве сам он, еще совсем недавно, не мечтал поскорее сойти в Невидимый? И, кажется, только цветущая степь, застигшая его врасплох нынешней весной, заставила его одуматься…

«Одуматься?»- удивился он странному ходу собственной мысли, вытаскивая обе своих походных сумы и вещи Эсхель обратно на тропу, чтобы сперва пронести их под низко нависавшей над тропинкой скалой, а после вернуться за девушкой.

Впереди его ожидала не самая легкая ночь в пути. К счастью, узкая и опасная тропа выходила на куда более широкую и ровную дорогу уже в пяти-шести лагнах от здешних мест…

- Вечно я делаю глупости,- оторвав своего провожатого от воспоминаний, будто извиняясь, призналась Эсхель,- Вот опять тебе меня выручать пришлось… Я в долгу перед тобой. И мне от этого… немного не по себе. Ведь мне-то тебя в ответ и отблагодарить нечем.

- Брось! В каком еще долгу? Это мой долг, доставить тебя в Селейн целой и невредимой… И, кажется, я не слишком преуспел в этом.- заметил он не без досады,- Во всяком случае, пока я не могу сказать, что хорошо справляюсь...

Ей показалось, что в словах его, едва уловимая притаилась грусть.

- Ты справляешься… Это всё я. Я подвожу тебя… Уж в который раз.- вздохнула она и повторила,- За мной должок.

- Когда-нибудь вернешь,- вдруг улыбнулся он,- Ты будто хессиянка… и упрямая такая же.

- Ты о чем?- не поняла она.

- У хессов есть обычай: если задолжал – непременно отдай долг. «Дармовой кусок зуб неймет, оттого он в глотке и застревает!»- так они говорят. И если ты помог кому-то из них, накормил, подвез, укрыл в непогоду в своем жилище, выручил, спас, заступился… и не важно, другу ли, врагу ли, помог ты… То тот, кто принял помощь, становится твоим должником, до поры, покуда не отплатит тебе тем же…

- Занятно… откуда ты это знаешь?- озадаченная, спросила она.

- Знаю… поверь. Просто поверь,- снова погружаться в прошлое ему не хотелось.

- Я верю… верю. Значит, и я теперь тоже должница твоя.- заключила она,- Вдвойне.

- Это не обычай твоего народа… И ты вовсе не обязана ему следовать.- попытался было возразить он.

- Но он мне нравится… Обычай этот. Что-то есть в нем. Верное… хорошее… и справедливое, согласись? Никогда б не подумала, что однажды о хессах это скажу… у нас-то всякого с младенчества ими пугают! Но, кажется, и нам есть чему поучиться у них! Здорово же они придумали – долг отдать! Кабы и у нас эдак принято было… и все спешили поскорее свои долги отдать, верно, мы многих бед избежать смогли бы… Ах, Боги! Вот хоть меня взять… я ведь по-прежнему себя обязанной чувствую... а ты… всё только отмахиваешься, хотя уж дважды меня спас! И потому мне неловко. Когда-нибудь, вот увидишь, я верну тебе все свои долги,- она наконец рассмеялась. Кажется, впервые с того времени, как пришла в себя.

- Когда-нибудь.- согласился он,- Но будет лучше, если ты впредь просто постараешься быть более осторожной. И будем считать, что этой осторожностью ты возвращаешь мне долг. Идет?

Ответом ему был грустный вздох сожаления и, обозначивший робкое согласие, кивок.

***

Несколько дней внезапного отдыха и в самом деле пошли Эсхель на пользу. Она, наконец, выспалась и, пожалуй, впервые, со времени пребывания в Наннорне, почувствовала себя по-настоящему здоровой и отдохнувшей. Небольшая ссадина на левом виске постепенно затягивалась. Шишка на лбу, что оставила после себя здоровенный синяк, день ото дня менявший цвет, обещала вскоре сойти без следа. Головная боль постепенно отступила и лишь изредка Эсхель донимали головокружения да темнота в глазах, стоило только ей слишком резко, по мнению Рэна, вскочить с лежанки.

Куда чаще теперь случалось так, что она, проснувшись среди ночи безо всякой на то причины, больше не могла уснуть. Однако, как и прежде, ей ни разу не удавалось застать Рэна спящим.

- Ты что же, не спишь никогда? Или… это всем Бессмертным свойственно?- не удержавшись, полюбопытствовала она в одну из таких ночей.

- Я стараюсь, чтобы ты этого не замечала,- он улыбнулся,- Шучу. На самом деле это не более, чем многолетняя привычка… Я сплю… Но довольно чутко. А ты просыпаешься и всякий раз будишь меня.

- Как?- удивилась она.

- Возишься. Тебя слышно.

- Выходит, я тебе еще и спать по ночам мешаю?- рассмеялась она, но смех этот был насквозь пронизан состраданием, перемешанным с чувством вины.

- Не мешаешь. Но мы одни здесь. И я должен следить за тем, что происходит вокруг. Поэтому, стоит только тебе проснуться, приходится просыпаться и мне.

Эсхель вздохнула. Вот же! Кто б мог подумать? Свалилась человеку, как кеара говаривала, будто снег на голову… и мало было ему с ней хлопот, так оказалось, что она еще и спать ему не дает!

- Поспи. Я тебя разбужу, ежели что…- тут же сочувственно предложила она,- Всё равно мне пока спать не хочется.

- Ну уж нет. Мало ли что еще взбредет тебе в голову?- ответил он и чуть насмешливо, будто на дитя, взглянул на нее. Его иронию, однако, она, как это часто бывало с ней, приняла всерьез: «Да уж. И то верно... И взбрело ж на днях…»

Эсхель вздохнула, поднялась и, завернувшись в его плащ, обошла костер и уселась рядом.

- Тогда расскажи мне что-нибудь. Ежели уж и мне не уснуть… и тебе теперь тоже.

- Что тебе рассказать?

- О себе, еже…- запнулась она на привычном крестьянском просторечии и тут же исправилась,- если захочешь, конечно… о службе своей, о родине… о горах. Всё равно, о чем. Вы, Бессмертные, столько всего знаете…- в ее голосе послышались те же восторженные нотки, что он уже слышал во время беседы в «коридорах памяти» Наннорна,- Мне и за всю мою жизнь столько не выучить!

- О себе… что-то занятное я едва ли смогу тебе поведать, да и служба моя не из тех, о чем принято распространяться... А о родине – сколько угодно. Что ты узнать хочешь?

- Всё.- заверила его она,- Раз уж мы путь туда держим…

С тех пор в часы бессонницы Эсхель расхаживала по пещере завернувшись в плащ Рэна: «Чтобы,- как она говорила,- ходить не разучиться… А то ты всё велишь мне лежать, покуда я не поправлюсь и мы снова в путь не отправимся, а я эдак и вовсе забуду: как оно – ходить-то! Вон в Ньянруне я, видать, едва не позабыла… и как мне потом в пути пришлось! А теперь, еже… если вздумаешь ты мне препятствовать, придется тебе нести меня на руках, как сюда нес!» – или усаживалась рядом и они болтали до самого рассвета.

Эти непринужденные беседы, обыкновенно начинавшиеся с просьб Эсхель рассказать что-нибудь занятное, будто лодки без весел, предоставленные течению, порой уносили их значительно дальше, чем оба рассчитывали – всякий раз пускаясь в путь, они не знали ни конечной цели, ни смысла беседы, однако обоими двигало любопытство и оба хорошо помнили, что куда бы лодочки слов ни увлекли их на этот раз, обходить подводные камни следует с большой осторожностью.

Эсхель куда чаще задавала вопросы, нежели ей доводилось на них отвечать, и всё же время от времени Рэн расспрашивал ее о детстве и жизни на Побережье. И постепенно, найдя в нем внимательного слушателя, она принялась делиться с ним воспоминаниями, воскрешая в памяти, позабытые прежде, подробности.

Так исподволь, незаметно для обоих, эти ночные беседы сблизили их. Эсхель привыкла к Рэну, путы напряжения и стеснения,- как она чувствовала,- связывавшие ее прежде в общении с ним по рукам и ногам, ослабли, уступив место растущим с каждым днем благодарности и доверию, и вскоре она, так и не встретив с его стороны ни осуждения, ни непонимания, поймала себя на том, что теперь могла позволить себе без страха говорить и смеяться в его присутствии так, как обычно говорила и смеялась, находясь в узком кругу самых близких людей. У нее больше не было той неловкой нужды, во что бы то ни стало, заполнять паузы множеством лишних и глупых, как ей нередко думалось, слов – когда говорить не хотелось, оба просто молчали, глядя в огонь, и молчание это, к ее удивлению, вдруг перестало быть тягостным.

- Ну вот, кажется, ты больше не похожа на натянутую струну,- улыбнувшись, заметил Рэн однажды.

- Струну?- переспросила она, не уловив сути сказанного.

- Когда я увидел тебя впервые… да и позже, в Наннорне, ты была такая…- он на миг призадумался, подбирая подходящее слово,- напряженная… Будто перетянутая струна, что вот-вот оборвется. Временами мне казалось, что еще чуть-чуть и ты сорвешься…- пояснил он,- сорвешься и ненароком разнесешь в щепки или, подобно деве Лелисе, зальешь слезами весь Видимый мир. А теперь ты оттаяла, успокоилась… и миру, кажется, больше ничто не грозит. Тяжело, должно быть, всё время пытаться удержать в руках неподвластное, стараясь чему-то соответствовать, а настоящие чувства запирать, прятать глубоко в себе?- вдруг спросил он скорее себя, нежели ее, сам не зная зачем. Уж очень она напоминала ему теперь самого себя в юности.

Она призадумалась. Что-то было в его словах… Что-то смутное, неосознанное, что неожиданно зацепило ее: «А ведь он прав!»

- Да, кажется…- согласилась Эсхель и во все изумленные глаза уставилась на него,- ты угадал… Но откуда ты знаешь? Это, пожалуй, мне свойственно… Дурной нрав у меня… Дурной…- она вздохнула, улыбнулась и пустилась во всегдашние свои объяснения,- Да и как дурным ему не быть, когда ты бежишь, скрываешься, всё время переезжаешь с места на место и только и делаешь, что боишься, как бы чего не вышло? Как чувств не прятать? Когда и близких-то у тебя почти нет, а чужим и вовсе нет до твоих чувств никакого дела... Вот и выходит так, что… Зачем их показывать кому-то? Ну, кроме страха, разве… А уж он-то… Он сам наружу лезет. Я и вправду привыкла держать всё в себе… Это тяжко, да… Но с людьми вообще нелегко. Тяжело говорить… так, чтоб искренне… да чтоб поняли… И общаться тяжело. Ведь они всё ждут от тебя чего-то, а ты и не знаешь – чего именно? И сможешь ли им это дать? А уж ежели не сможешь… И… я и правда срываюсь… временами… злюсь, бывает… и плачу…- у нее вдруг защипало в носу и незваные слезы, вслед за жалостью к себе, подступили к глазам.

«Хорошо, что сейчас ночь…- подумала она было, стыдливо пытаясь загнать их обратно,- здесь темно… Может эдак-то он и не заметит? Не реветь же при нем? Боги, глупо-то как! И чего это я? Разве ж он обидное сказал? Правду ведь сказал, а от правды чего реветь?»- однако нос предательски начал хлюпать.

- Эсхель…- Рэн понял всё и обнял ее,- если плачется – плачь, не бойся. Я с тобой.

- Ты… Ах, Боги…

К удивлению своему, он сказал ей ровно то, что, как он считал, когда-то должен был сказать ему отец, а сказал… совсем другой человек. Скиталец. Там, на западе, в Пустошах, откуда нет возврата. В ту, давно канувшую в Невидимый пору, когда ему едва исполнилось пятнадцать…

«Одинокое дитя…- вспомнил он обрывок беседы с тем, кого нынче почитал одним из главных своих учителей,- что сделаешь ты, если встретишь ночью посреди леса одинокое дитя?»

Эсхель шмыгала носом, спрятав лицо в ладонях, снова ощущая некоторую неловкость и от его неожиданной прозорливости, и от своего признания, и от этих внезапных слез, и от того, что объятия эти… с ним, с язычником, не ведающим, что творит, должно быть, греховны… однако выбираться из их тепла ей теперь отчего-то совсем не хотелось, а слезы – те и вовсе несли облегчение.

«Он не со зла, Боги… простите и мне, и ему…- молилась она, всхлипывая,- Ему, верно, жаль меня… потому он и глядит на меня, как на дитя неразумное… а я… простите… как могу я теперь сказать ему, что грех это, ежели кроме кеары никто никогда не жалел меня этак? Как я могу теперь сказать ему что у нас грех это? Да ведь он и не поймет, верно… и выйдет так, будто это я нынче дружбу его отвергла?»

«Ей семнадцать всего… она двумя годами старше меня тогдашнего, сбежавшего в Пустоши…- думал он, обнимая ее, но в то же время чувствовал, будто вместе с ней обнимает и самого себя – прежнего, юного, наивного, неуверенного в себе, одинокого, мечтающего отыскать без вести пропавшего родителя, как она теперь мечтает найти своих близких…- вот, опять она возвратила меня в прошлое… Что ты будешь делать? Нет, нет, сейчас я сам ее к этому подтолкнул... Сейчас я и сам, как клинок… Сталь не разящая, но вскрывающая нарывы?»- невольно пришло ему на ум.

Когда она успокоилась, казалось, легче стало обоим.

- Прости,- прошептала она, всхлипывая всё реже и реже,- ты был прав. Вот, видишь? Реву я опять… Бывает, разревусь вот так, на ровном месте, и сама не знаю, чего это я разревелась? А иной раз так разозлюсь, что кружку в стену швырну… Кеара как-то сказала, что это оттого, что я всё больше молчать привыкла, а надо, мол, людям сразу в лоб говорить, что тебе не по нраву. А как им скажешь? Ежели сказать сразу, так и дружбы никакой не выйдет вовсе… а ну как они отвернутся? Друзей у меня всегда мало было. Мы ж переезжали всё время. Только сдружишься, а вот опять ехать куда-то пора… А потом, в Кади, Петта появилась и Стэрна следом за ней, а потом Петта…- она замолчала на миг и, шмыгнув носом, снова прошептала,- Прости… я уж говорила тебе… и опять…

- Тебе не за что просить прощения.- возразил он,- Ну, сейчас-то полегчало тебе?

- Угу,- Эсхель кивнула, отстранившись, и, смущенная, утерла остатки непослушных слез.

- Твоя кеара права… тебе еще предстоит потрудиться, чтобы преодолеть этот страх перед людьми… Ты боишься их, боишься быть отвергнутой, а не думала ты, что и они тебя точно так же боятся? И такую же проявляют осторожность, желая заслужить твою дружбу, угодить тебе? Почему ты боишься? Почему думаешь, что если ты не угодишь, то люди от тебя отвернутся?

- Ну-у…- растерялась она,- Я всегда одна была… Никого кроме кеары рядом… А потом только Петта да Стэрна дружили со мной. Да Рузи еще… А остальные… остальные так…- она не договорила,- А больше-то у меня друзей, почитай, и не было. Даже родители… и те… ведь я не знаю, может быть, я и им не угодила? И потому они меня оставили?- вывалила она ему самое пугающее свое подозрение, которое обдумывала едва ли не столько, сколько себя помнила, и снова пожалела о том, что кеара напрасно не растила ее как свою родную дочь,- А ты… правда думаешь, что кто-то… из тех, кого я боялась, и сам бояться меня мог и угодить мне хотел?

- Я не думаю,- ответил он,- я уверен в этом. Так же, как и в том, что твои родители едва ли оставили тебя по доброй воле…- и тут же поймал себя на мысли, что и сам он, пожалуй, немного боится ее и, в особенности, ее странного дара всякий раз возвращать его в прошлое: «Но уж этого-то никак нельзя сказать ей…»- А вот научиться не молчать, когда говорить нужно, чтобы не терпеть напрасных неудобств… и больше сгоряча не бросать в стену кружки,- он улыбнулся,- и в самом деле необходимо. Возможно, тебе будет нелегко, но это весьма полезный навык…

«Но откуда? Откуда он это знает?- подумала она в замешательстве, вызванном его словами,- Да разве ж можно меня бояться? Дружбы моей желать и хотеть угодить мне? Я ж не красавица, вроде Стэрны, и не веселая, какой Петта была…»

Как ему так легко и так быстро удалось ее раскусить, заглянуть в глубины ее души? И подарить ей надежду там, где она сама нипочем не сумела бы ее разглядеть, почитая себя втайне и вовсе негодной ни для дружбы, ни, тем паче, для любви…

- Откуда ты всё это знаешь? Про меня… и про других?- вырвалось у нее,- Почему ты думаешь, что…

- Не всё, Эсхель… далеко не всё. Но я тоже был молод… И пока еще помню это время. Сам был таким же… когда-то давно…- признался он, в свою очередь удивившись этой внезапно нашедшей на него откровенности,- А знание это… не сразу, с опытом пришло. Поверь, ты не одна такая во всем Видимом мире… Многие люди, так же, как и ты, сомневаются, опасаются, желают угодить тем, кто им нравится, ищут дружбы…

«Был молод…- подумала она рассеянно,- был… ах, да! Он же Бессмертный… Ему ж куда больше, чем на лице у него написано. Наверное, давно это было…»

- Ты?- она подняла на него удивленные заплаканные глаза,- Таким же был? Натянутой струной?- и грустно вздохнула: «Разве ж такое возможно?»

Нынче от него веяло таким спокойствием и уверенностью, что она на миг усомнилась в его признании… Да разве мог он когда-то быть другим, каким-то неуверенным в себе, беспокойным, одиноким мальчишкой, вроде нее самой? Вот ведь… и даже не боится в этом признаться!

«Я бы признаться не решилась… наверное… на его месте… Хотя, у меня, видать, и без признаний на лице всё написано… Ох…»

Для нее самой, бывшей для него, как ей теперь думалось, открытой книгой, Рэн оставался загадкой. Всё, что имело к нему отношение, было, если и не окутано тайной, то скрывалось за недосказанным. Он мог оборвать фразу на полуслове, если не считал нужным раскрывать подробности или если это касалось чего-то личного. Впрочем, он и не скрывал, что не любит говорить о себе, поэтому Эсхель, старалась теперь даже ненароком не касаться в беседе его прошлого, если только он сам не желал о нем рассказать.

«Захочет – поведает, а раз уж нет у него такого желания…что ж – его воля!»- рассудила она. Да и с чего бы у него, у взрослого, вдруг возникла этакая нужда – откровенничать с ней, с пигалицей, на которую он как на дитя неразумное глядит? Где это видано, чтобы взрослые с детьми делились горестями? А уж в оставленных им позади горестях, воспоминания о которых он предпочитал держать при себе, она, памятуя о давнем своем предположении, отчего-то не сомневалась.

Довольно было и ее тогдашней бестактности в Наннорне. Оттого нынче она смело задавала Рэну сотни вопросов, о том, чего прежде не успела узнать от кеары: о горах, о Селейне, о Долине Водопадов, о Сердце Гор, о старой империи, о Наумэа и Горной стране, но отчаянно боялась снова неосторожно, невзначай ступить на интригующую и зыбкую почву его личной истории…

«У него сердце одно. И оно занято. Или разбито.- вспоминала она свою догадку, высказанную еще там, в Кади и, вздыхала,- Сердце его разбито, верно… Не потому ли он и не любит о себе говорить, в отличие от счастливца-брата, что всегда был не прочь развлечь нас рассказами о своих приключениях? Вон как зимой мы смеялись над его байками…»

Казалось, в эти несколько дней Эсхель узнала и о Видимом мире – который Рэну, в отличие от нее, довелось повидать – и о самой себе куда больше, чем за всю предыдущую жизнь… И вот теперь ее даже угораздило выплакаться в его объятиях, будто в этот миг он взялся заменить ей кеару Дил и пропавших родителей. Однако, былой, всепоглощающей неловкости, что неотступно преследовала ее в Наннорне, больше не было… Осторожно, незаметно, прокравшись в ее крепко-накрепко запертую от посторонних, но в то же время жаждущую общения, душу на мягких лапах ночного кота, он стал ей другом. Так она чувствовала… но, возможно, он думает иначе?

- Скажи…- начала она, набравшись смелости,- а тебя… я… могу ли… могу ли я считать тебя… своим другом?- и тут же смутилась, встретившись с ним взглядом.

«Как в душу глядит… Ох, ну и взгляд у него! И откуда только такие берутся?»

- А сама-то ты как думаешь?- сбил он ее с толку встречным вопросом.

- Я… надеюсь… надеюсь… что, да.- тихо ответила она и опустила глаза, ожидая и в то же время смертельно боясь теперь какого-нибудь объяснения короткому и страшному слову «нет», которого в своей неуверенности ждала всегда и от всякого...

«Вот еще…- сердце у нее замерло, а щеки вспыхнули,- и додумалась же спросить, дурочка!- она тут же принялась корить себя за глупую свою дерзость,- К чему я ему? На что сдалась? То же мне подружка выискалась! Смертная! Дитя неразумное! Младше, по меньшей мере, вдвое, да одни неприятности от меня к тому же, куда ни взгляни… экая бестолочь!»- успела подумать она, как вдруг его голос достиг ее ушей...

- Можешь, конечно. Напрасно ты сомневалась,- он снова улыбнулся,- Моя самая маленькая подружка.

Рэн взял ее за руку.

«Какие все-таки руки у нее холодные…- в который уже раз удивился он,- Она говорит, будто они всегда у нее такие…»

- Я рада…- растерянная, прошептала Эсхель, чувствуя приятное согревающее тепло его ладони от которого ее сердце радостно припустило вскачь.

- И я,- ответил он.

«Правда?»- хотела было переспросить она, но отчего-то не решилась.

Нет, он, конечно, не мог знать о ней всё. Да и откуда? Не провидец же он, в самом деле, вроде жрицы Кеатринн? Ему легко удавалось угадать в Эсхель то, что напоминало ему о бедах собственной юности… Однако она по-прежнему оставалась для него загадкой ничуть не меньшей, чем та, каковой был для нее он сам. Да, он знал о ней больше. Но лишь в силу того, что был старше и задолго до нынешнего путешествия был знаком с ее восприемницей, которую и разыскивал в Дейне долгие годы. А кроме того, Эсхель всегда говорила о себе куда охотнее, чем он, привыкший к одиночеству и молчанию. Впрочем, это знание, хотя и несколько приподнимало завесу, скрывавшую ее жизнь в течение без малого полутора десятков лет, что они с кеарой искали пристанища, кочуя по Побережью в попытках скрыться от сыскных стражей регента Куорра, было по большей части лишь пустым перечнем событий, не способным раскрыть перед ним все тайны ее души, найти разгадку ее странной способности возвращать его в прошлое, о котором он, избегая боли, по давней привычке старался не думать вовсе.

«Девочка-сталь…»

Она давно уже не была той капризной избалованной малышкой, которой он помнил ее. Однако и взрослой женщиной она еще не была. Было в ней что-то особенное… То, что нынче не давало ему покоя. Близкое и далекое одновременно.

Его настораживала ее проницательность… ее «чутье», про которое она сама рассказала ему… И порой удивлял ход ее мыслей, позволявший ей легко подобраться к тайнам его души, «вскрывая нарывы» в то время, как она сама о том даже не подозревала.

Ее сходство с Хедели, его покойной возлюбленной, теперь особенно заметное здесь, в полумраке пещеры, временами и вовсе пугало. Они разные, напоминал он себе – нерешительная, робкая Эсхель и смелая, до отчаяния, Хедели… и всё же… что-то роднило обеих, однако он никак не мог уловить, что именно.

Когда при свете дня он смотрел в светлые, серо-зеленые глаза Эсхель, наваждение сумрака исчезало, но отчего-то никуда не исчезало осознание, что она ему нравится. Вот только как именно нравится? Как дитя или как женщина?- от этого, на первый взгляд простого вопроса, ему вдруг стало не по себе.

«Нет… Дружба – это славно, но с этой дружбой и вправду что-то не то… Она не обыкновенная девчонка… эта девочка-сталь. Вот в чем дело. Должно быть, с ней, как с оружием, следует обращаться бережно, но держаться на безопасном расстоянии…»- решил он для себя… В конце концов, не для того судьба забросила их в Сердце гор, чтобы они врачевали душевные раны или испытывали друг к другу теплые чувства.

«Сперва расположение, потом привязанность, потом, не дай бог, чувство… нет, это ловушка,- подумалось ему однажды,- простейшая из всех… и я уже попадал в нее, довольно… Она хорошая девочка, но… нет. Большее сближение будет лишним…»

***

Дни неожиданного отдыха, позволившего Эсхель восстановить силы, незаметно подошли к концу. И стоило Рэну объявить ей, что настала пора покинуть их уютное убежище, как она тут же бросилась собирать вещи в дорогу.

Воодушевленная скорой встречей с Долиной Водопадов, Эсхель на сей раз пустилась в путь едва ли не с радостью. И то ли предвкушение этой встречи было тому причиной, или же изменилось что-то нынче в ней самой? А может быть перемены произошли в окружающем ее мире? – она никак не могла взять в толк, однако, дорога, прежде изматывающая и трудная, в первое время отчего-то давалась ей куда легче, чем прежде.

Покидая унылые, однообразные каменные пустоши Сердца гор, они, наконец, повернули на запад. Тропинки теперь все больше вели под уклон, склоны зеленели, а утреннее солнце, поднимаясь над горами, светило в спину. И, будто предвосхищая появление впереди легендарной долины, весенняя прохлада высокогорий, постепенно сменялась теплом и цветением настоящего лета.

Каждый новый день Эсхель встречала с надеждой, что еще чуть-чуть… и она, наконец, увидит, прежде знакомый ей лишь по песням и сказаниям, благословенный край.

- Что это?- спросила она как-то утром, заслышав странный шум, доносившийся с порывами ветра,- Я уже несколько дней это слышу… да поначалу думала, мерещится... Ты же тоже это слышишь? Да? Не чудится это мне? Не оттого это, что я тогда головой тогда приложилась?

- Тебе не послышалось. Впереди Долина Водопадов. Это голос Неодолимого…- улыбнулся Рэн.

- Правда? Боги! Поверить не могу! Наконец-то!- ее глаза, сине-серые, с золотистой каймой вокруг зрачка, нередко казавшиеся Рэну зелеными, засияли от радости…

«Красивые глаза у нее…- снова, как когда-то в Наннорне, поймал он себя на мысли, - не такие, как у Хедели, но…»

- А где она? Там?- спросила Эсхель, указав рукой на северо-запад.

- Не совсем,- он махнул рукой в нужном направлении,- Западнее.

Эсхель сосредоточенно взглянула туда, где за глубокими ущельями и долинами, к западу от вздымавшихся, сияя белоснежными шапками вечных снегов, вершин Великих гор, Водопады давали начало реке Студеной, и на мгновение ей почудилось, что Неодолимый где-то совсем рядом – порыв ветра снова донес до ее слуха шум бурлящей воды. И взгляд ее, еще минуту назад радостно-детский, вдруг стал столь серьезен, словно она разом повзрослела несколько лет.

Потрясенный неожиданным ее преображением, Рэн смотрел на Эсхель, не отрывая глаз: «Как она красива сейчас…»- он удивился, до чего легко это невольное восхищение далось ему, давно привыкшему к одиночеству, и обреченному, как ему казалось, на него. Она снова чем-то напомнила ему погибшую возлюбленную и воспоминание это глухо отозвалось в сердце давней скорбью… Однако скорбь вскоре отступила, оставив вместо себя какое-то иное, новое щемящее чувство, затеплившееся в груди маленьким обжигающим огоньком. И огонек этот не желал угасать.

«Я, верно, мог бы полюбить ее,- понял он, продолжая изумляться ходу собственных мыслей,- Ее?- восторг на миг сменился сомнением,- Эту девчонку?- и сердце вместо ответа, вдруг сорвалось с места, будто молодая лошадка…- Должно быть… Мог бы… при иных обстоятельствах…»- счел он нужным напомнить себе, чтобы умерить этот радостный и неуместный бег сердца.

Чем явственнее он понимал, что она ему нравится, тем меньше нравилось ему само сознание того, что она пришлась ему по сердцу. Но сколько бы ни пытался он с этих пор видеть в ней одно лишь только грустное одинокое дитя, к которому прежде испытывал, как он думал, лишь сострадание, а временами и раздражение, всякий раз к состраданию примешивалось и иное чувство, то самое, что пробудил в его сердце ее «взрослый» взгляд, искавший в дальней дали то ли вожделенную Долину Водопадов, то ли скрытое туманом собственное будущее?

Не то чтобы он не хотел или боялся полюбить снова… Нет. Она – он знал это, знал с самого начала – не та, которую ему можно любить…

«Кто угодно, но только не она… Нет, не так – не ее я полюбить мог бы, а похожую на нее,- подумал он с некоторым сожалением,- и потому не стоит теперь давать воли этим глупым, ненужным… мыслям.»

Эсхель собрала выскользнувшие было из-под чепца и рассыпавшиеся по плечам непослушные волосы и, скрутив их в узел, который перетянула кожаным ремешком, тут же, быстро, «пока Боги не видят», упрятала под чепец.

- Знаешь,- вдруг задумчиво сказала она, обернувшись к нему, и на сей раз не его взгляд смутил ее своей пронзительностью, а ее сине-серые, с тонкой золотистой каймой вокруг точки зрачка, глаза заставили сжаться его сердце,- Я сейчас глаза закрыла и мне вдруг показалось, будто я вижу Водопады… и что я стою на краю, над их бурлящими водами…- она не договорила и после некоторого молчания добавила,- Они, кажется, очень красивы… и, должно быть, опасны… для меня…

Он смотрел на нее, растерянный, удивленный ее странными словами, и собственными, столь невовремя оглушившими его, мыслями и чувствами.

- Будет тебе… на краю стоять.- сказал он, лишь бы что-то сказать, в надежде развеять смутившее его наваждение, и улыбнулся,- Довольно с тебя приключений. Я больше не подпущу тебя ни к одному краю… Пойдем.- Рэн взял ее за руку…

«Глупость… глупость какая-то… но как тут удержаться на расстоянии?»- промелькнула мысль, стоило ему снова почувствовать приятную прохладу ее пальцев в своей ладони…

Она вздохнула и молча последовала за ним.

IV.

IV.

Дверь скрипнула, отворилась и Стэрна первой сделала шаг в комнату, под самой крышей, где нынче предстояло им разместиться. Не слишком удобное расположение опочивальни щедро восполнялось ее размерами – комната и впрямь оказалась неожиданно велика.

В приоткрытые треугольные витражные окна, расположенные одно против другого, врывался шум города: звон храмовых колоколов вдали, мерный цокот подков по булыжной мостовой, крики, смех, грохот колес повозок, конское ржание… От красных черепичных, нагретых солнцем, крыш исходил летний жар, заставлявший сам воздух над ними трепетать и струиться.

Стэрна деловито прошлась по комнате, выглянула в окошко и предпочла тут же закрыть его. Свет, льющийся теперь сквозь мутные разноцветные стеклышки окна, стал матовым, звуки приглушенными, но главное – степной зной, накрывший город накануне их с женихом приезда, больше не дышал в окна жаром раскаленной печи.

Назвались мужем и женой – стало быть и жить теперь надобно вместе. В ожидании жениха Стэрна уселась на широкую лавку возле крепкого дубового стола и огляделась. Кровать достаточно широка. Тут и вдвоем уснуть можно. Стол, лавки, ларь для вещей… Жилье вполне сносное, даже для города. Но, Боги, сколько ж соблазнов!

«Жить вместе…- подумала она,- Как бы и вправду до греха у нас не дошло… А он-то уж, кажется, привык меня женушкой величать… А раз привык, то…»- мысль оборвалась. Она прислушалась к звукам, доносившимся с лестницы. Эрни говорил с кем-то, но слов было не разобрать – как видно, разговор происходил этажом ниже. Она вздохнула.

- Жить вместе…- Стэрна задумчиво прикусила губу, а затем улыбнулась,- Ах, Боги! Вы уж смилуйтесь! Не искушайте нас эдак… Слаб человек, неспроста Служители так говорят… А уж ежели влюблен? Разве не вдвойне слабей?

С каждым днем, проведенным рядом, один на один, без строгого надзора ее родителей и полного укоризны взгляда подружки, желание перейти границу близости у обоих только росло. Ей и самой хотелось уже на ту сторону, однако страшное слово «грех», пусть уже и не столь сильно, как дома, по-прежнему пугало ее. А Эрни… Всякий раз, укладываясь спать на полу, считал своим долгом напомнить ей: «Я матери твоей обещал…»- и всё же оба чувствовали, что бороться с притяжением день ото дня становится всё труднее.

«Вот и теперь он, бедненький, на полу уляжется…- подумала Стэрна и сердце ее сжалось от нежности,- А я как королева, одна на этаком ложе спать буду… Хотя… почему ж как? Разве не наследница я? Я – принцесса…- вспомнила она, пытаясь отвлечься от волнующей ее мысли о слабости человеческой, но вместо того, чтобы пуститься в мечты о торжественном возвращении на родину, что непременно однажды случится, как это часто теперь с ней бывало, отчего-то продолжила думать о нем, о любимом,- Да ведь и он не простолюдин… Ах, до чего же жаль, что свадьбы еще так долго ждать…» - и мысли ее снова вернулись к соблазну, что подстерегал их на каждом шагу…

«Мы ж всё равно поженимся…»- временами думали оба и даже признавались друг другу в этом, не решаясь, однако, нарушить данные ее родителям обеты. Он – потому, что и вправду пообещал ее матери, а «слово Благородного дорогого стоит», она – оттого, что боялась: «А вдруг, получив свое, он возьмет, да и бросит меня до свадьбы?»- тут она обыкновенно вспоминала мельникову дочку, семнадцати лет от роду, утопившуюся в пруду. И девицу из Кеси имени которой уже не помнила, бросившуюся с утеса в Море лет десять тому назад.

«Ах, Боги!- снова вздохнула она и, бросив взгляд на лавку, пощупала ее – крепка ли?- Крепка. И шириной в локоть… Тут ему все ж поудобней будет, чем на голом полу…»- пробормотала она себе под нос и тут же услышала звук открывшейся двери.

Эрни решительно вошел в комнату и подойдя к окну, дернул на себя, только что закрытую невестой, створку. Стоило приоткрыть окно, как летнее солнце, будто только этого и ждавшее, запустило в комнату лучи, в которых, словно пойманные за шалостью, суетливо заметались пылинки.

- Зачем?- спросила было Стэрна, не сразу заметившая птицу в его руках,- ЖАру напустишь… Ах, Боги!- воскликнула она и тут же, вскочив с лавки, бросилась к жениху,- Что там? Что там?! Встретились они?! Раз уж птицу послали… ведь не могла же Эсхель сама…- Стэрна умолкла, встревоженная.

Лицо Эрни выражало одновременно надежду и озабоченность. Сняв с птичьей лапки письмо, он посадил птицу на подоконник и та, взмахнув крыльями, нырнула в раскаленный воздух, струившийся над крышами города, мгновенно исчезнув из виду. Эрни торопливо развернул послание и… улыбнулся, взглянув на взволнованную невесту.

- Боги…- сердце Стэрны, в ожидании ответа сперва замерло, а спустя вдох-другой вдруг припустило, как бешеное.

- Встретились…- вздох облегчения, вырвался из груди ее жениха. Только теперь Стэрна догадалась, что все это время любимого мучительно грызло чувство вины за то, что расстаться с ее подругой, почти сестрой, им пришлось в миг опасности да столь поспешно, что одним Богам было ведомо, к чему это расставание могло привести их всех… Всех… но Эсхель – в особенности.

Эрни вернулся к чтению, в то время как Стэрна, глядя на пляшущие в солнечном луче пылинки, невольно вспомнила, как в детстве любила наблюдать за их нестройным беспорядочным танцем, не ведающим ни законов, ни правил. Однако, вновь взглянув в лицо жениха, она, к удивлению своему, заметила, что облегчение и радость, минуту назад вспыхнувшие в его глазах от полученного известия, сменились суровой сосредоточенностью, и тут же позабыла о пронизавшей солнечные лучи пыли, однако о детстве забыть была уже не в силах. Ей вдруг стало страшно, а перепугавшись за Эсхель, она не могла не вспомнить и про покойную подружку Петту…

- Боги… Что-то не так?- нарушила она повисшее было между ними тягостное тревожное молчание,- Что-то случилось?! Да?! Не молчи, только не молчи, умоляю!

Эрни, закончив читать, обернулся к ней. Он был встревожен. Не на шутку встревожен. Она едва смогла припомнить, когда в последний раз видела его таким.

«Боги…- подумала она,- Да он даже скрыть этого нынче не в силах! И лицо у него такое, как тогда… тогда… в горах… И потом… в Сури…»- ее охватил ужас.

- Что… что случилось?!- снова спросила она, уже шепотом… Голос дрогнул, грозя сорваться в слезы.

- Всё хорошо, обошлось…- он покачал головой, пытаясь взять себя в руки,- Они встретились. Рэн пишет, что Эсхель немного приболела, но теперь ей лучше. Ее болезнь ненадолго задержала их там. Скоро они покинут Наннорн и направятся в сторону границы.- он глубоко вздохнул, одержав, наконец, победу над собственными переживаниями,- Там-то мы и встретимся… В Холмах… Как и уваривались прежде. Что с тобой? О, Боги мои!- он обнял невесту, глаза которой уже успели наполниться слезами,- Ты напрасно так взволновалась… Я же говорил тебе, что всё хорошо будет… обойдется… Ну всё, всё, довольно… Для слез нет повода.

- Ты так напугал меня…- она обняла его в ответ, и он снова почувствовал, что эти ее объятия больше похожи на мертвую хватку напуганного до отчаяния ребенка, а то и вовсе утопающего, в отчаянии хватающегося, как говорили в Кадоре, за соломинку,- Боги! Не делай так больше… Я уж подумала, что потеряла и ее, как прежде Петту… Помнишь? Я рассказывала тебе…- Стэрна вздохнула, постепенно успокаиваясь.

«Знала бы ты,- подумал он, чувствуя, как письмо брата сняло мельничный жернов чувства вины с его шеи,- Как я сам себя напугал… Боги! Какой же я болван… Надо было все-таки проводить ее… Но откуда там взялись уттакарры, черти б их взяли?! Этого же просто не может быть! И как она выжила? Как удалось ей это? Невероятно… Однако, братец, должно быть, придушит меня при встрече…»

***

Укрывшись в зарослях кустов, Эсхель ждала возвращения своего провожатого, стуча зубами от страха.

Поначалу, казалось, ничто не предвещало беды или опасности. Оставив ее отдохнуть на обочине, Рэн, как обычно, ушел на несколько сотен шагов вперед, разведать дорогу, однако, вернувшись минуту спустя, вдруг затолкал Эсхель в эти кусты, сунув ей в руки кинжал: «На всякий случай.» Он так и не успел или же не пожелал ничего объяснить ей – видно, слишком уж быстро дело приняло скверный оборот.

- Жди меня здесь! Что бы ни происходило вокруг, не вздумай выглянуть или, не дайте того Боги, выбраться отсюда без моего дозволения! Даже если по нужде сходить вздумается… сиди тихо, не шевелись, пока я за тобой не вернусь! - приказал он. И добавил к этому еще несколько слов о том, что следует делать, если в ее убежище пожалует незваный гость.

С этой минуты ей оставалось только ждать.

Время вновь стало медлительным и вязким, словно загустевший за зиму осенний мед. Неведение давало простор воображению, что живо принялось рисовать перед внутренним взором девушки всевозможные ужасы, встречи с которыми можно было ожидать в горах, и, силясь отогнать эти пугающие образы, она то и дело взглядывала на кинжал своего спутника, лежавший теперь у нее на коленях.

Кинжал страшил ее ничуть не меньше мыслей о неведомых пока обстоятельствах, что заставили Рэна – этого Бессмертного воина, прежде всякий раз отвергавшего самую невинную ее помощь, вроде приготовления ужина – вдруг доверить ей, дурочке, настоящую боевую сталь!

В миг, когда он оставил Эсхель одну, она была так напугана, что все его слова о том, как следует действовать, случись ей лицом к лицу столкнуться с опасностью, стайкой глупеньких птиц тут же вылетели у нее из головы, едва ветви кустов, качнувшись, сомкнулись за его спиной. И, явись сюда недруг, она скорее попыталась бы ударить его кинжалом по голове, нежели извлечь сталь из ножен и применить ее по назначению.

Дрожа всем телом, под стук торопливого сердца она молилась теперь о том, чтобы Боги «бесконечной милостью своей уберегли» их обоих... Уберегли… Вот только от чего же? Или от кого?

Непослушными холодными пальцами, сама не понимая зачем, Эсхель принялась перебирать тоненькие ветви куста, один за другим обрывая с них длинные, узкие листья. Ее тревога достигла наивысшей точки, не оставив ей сомнений в том, что вот сейчас же, сию минуту, непременно произойдет что-то ужасное… Молодая листва, растертая меж пальцами, источала слабый пряный, очень знакомый аромат, но, какой именно, Эсхель никак не могла припомнить.

«А вдруг это ядовитый куст?»- пришло ей на ум и, оставив в покое ветки, она вновь опустила похолодевшие беспокойные руки на колени, где знаком самой настоящей, а вовсе не вымышленной, опасности, нынче лежал тяжелый кинжал Рэна.

Постепенно осознавая, что это не сон и она нынче наяву держит в руках смертоносное оружие, дрожащей рукой обхватив прохладную, украшенную золотым узором, тяжелую рукоять цвета красного вайнесского вина или же черных делейнских вишен (* знаменитый сорт вишни, произрастающей в княжестве Делейн), Эсхель робко, всего на треть, вытянула сталь из ножен. Холодный блеск широкого, обоюдоострого клинка – отчего напомнившего ей те самые листья, что минуту назад срывала она с ветвей – на миг заставил девушку зажмуриться словно, призванное защитить ее, лезвие его могло грозить опасностью и ей самой. Не сделав и двух вдохов, Эсхель затолкала клинок обратно в ножны.

«С пол-дхарра будет, пожалуй…- оценила она размеры оружия,- Сколько же раз эта сталь входила в чью-то плоть? Вонзалась в чье-то сердце? Отнимала чью-то жизнь? Нешто нынче и мне придется…»- подумала она было и оборвала мысль на полуслове, внутренне содрогнувшись. Холодок пробежал по спине. В ушах ее снова зазвучали слова Рэна: «Ты должна его взять. На всякий случай…»

«Стало быть, всё это взаправду… стало быть, будет что-то… что-то грозит нам здесь… О, только б ничего не случилось… Боги… только б… только б… с ним… не случилось ничего… я ж без него пропаду!» - и в каком-то необъяснимом порыве, позабыв об ужасе, который в первую минуту внушило ей оружие, она вдруг прижала кинжал к груди и мысленно принялась читать Охранительную молитву Всемилостивому, единственную из всех ей известных, которую всепоглощающий страх перед неведомой угрозой отчего-то не потрудился стереть из ее памяти…

Сбившись со счета на третьей или четвертой, кое-как прочитанной, Охранительной молитве, Эсхель поймала себя на том, что больше не ощущает хода времени. И – спроси ее кто – теперь она не смогла бы с уверенностью сказать, как давно Рэн оставил ее одну? В Невидимый,- думалось ей,- с тех пор могли убежать в равной степени и несколько минут, и час, и даже два или три...

Желудок ее заурчал, недовольный. Стало быть, с завтрака немало времени минуло. Вот только какую же часть пути преодолели они после завтрака? И который сейчас час? Как теперь понять, сколько она уже сидит здесь? Эсхель взглянула на небо, однако скрывшегося за облаком солнца не увидела… Следует ли ей беспокоиться? Или же нужно еще немного подождать? Просто немного подождать…

Звенящая тишина вокруг несколько успокаивала ее: «Уж звона стали тут, по меньшей мере, не слыхать…- смекнула она, и вздох облегчения сорвался было с ее губ, но ровно до следующей пугающей мысли,- А, что если его из лука подстрелили? И потому здесь так тихо…- сердце снова зашлось в бешеном галопе,- Ах, Боги! Будьте милосердны! Нет, нет… не допустите этого! Не допустите…- она глубоко вздохнула,- Нет… эдак и спятить от страха недолго… не буду думать о таком… Он велел мне сидеть тихо… стало быть, я еще посижу… просто посижу здесь и помолюсь… а что еще мне остается?»

Отвлекаясь на беспокойные мысли, сбиваясь и начиная сызнова, она продолжила беззвучно шевелить губами, вновь и вновь повторяя святые слова, пока неожиданно куст перед ней не качнулся… Эсхель вздрогнула, оборвав молитву на полуслове, и едва не закричала… однако, подняв глаза, увидела перед собой его, Рэна.

- Тише!- предупредил он ее, так и не вырвавшийся из груди, крик.

- Бо…ги…- прошептала она, выстукивая зубами неприлично звонкую дробь и тут же устыдилась этого, столь явно выраженного, своего страха,- До чего ж хорошо… до чего ж славно, что это ты… как же ты напугал меня!

«Если бы это был не я,- подумал он, взглянув на нее, бледную и дрожащую, как осиновый лист,- тебе уже поздно было б что-либо предпринимать, девочка…»- однако, вслух этого ей говорить не стал.

- Тебе придется еще немного подождать…- сказал он было, но тут же, будто что-то мысленно просчитав, добавил,- Впрочем, нет. Поднимайся, пойдешь со мной. Попробуем убраться отсюда… и, если получится, дальше другой дорогой пойдем.

Дрожащей рукой Эсхель протянула ему кинжал, но он только отмахнулся.

- Пусть пока останется у тебя…- ответил он и неожиданно добавил,- но, если вдруг со мной что-то случится, а тебе удастся перебраться на север, пожалуйста, передай его моей матери.

Его слова напугали ее пуще прежнего, но будто и подстегнули. Эсхель вскочила на ноги и, торопливо упрятав кинжал в сумку, поспешила выбраться из кустов вслед за Рэном.

- Бежим!- приказал он и оба, не жалея сил, побежали по дороге в обратном направлении – туда, откуда недавно и явились.

«Нет… всё же верно то, что он прежде дорогу разведать уходит всякий раз…- вдруг осознала Эсхель, задыхаясь от бега и едва поспевая за своим спутником,- ежели б не пошел он туда, мы, глядишь, и угодили бы в переплет…»

Она никогда не была сильна в беге, и теперь, когда им грозила опасность, бежала так быстро, как только была способна. Задыхаясь и с трудом преодолевая мучительную боль в правом подреберье, Эсхель с ужасом думала о том, что с каждым шагом теряет силы. Но остановка означала бы гибель или того хуже – пленение! И потому, подгоняемая страхом, она упорно продолжала бежать – спотыкаясь, падая и поднимаясь снова, чувствуя, как отчаянно пылает разгоряченное бегом лицо, как выступают и катятся по лбу капли пота…

Однако и тот источник силы, которым служил ей страх, вскоре иссяк. В глазах у нее потемнело и она рухнула на колени с единственной мыслью – упасть, уткнуться в землю, в камень… чтобы больше никогда, никогда уже не подняться. И будь что будет…

«Умереть…- пришло ей на ум в то время, как она, захлебываясь, шумно хватала воздух открытым ртом,- было б легче, наверное… Умереть… сдаться… Умереть – это значит… сдаться? Выходит… и наша Петта… она тоже… сдалась? Сил не хватило ей?»

- Еще немного, Эсхель… Держись.- услышала она где-то рядом голос Рэна. Его слова словно разбудили ее. Она приподняла голову и ухватилась за протянутую им руку, как тонущий, что в отчаянии хватается за соломинку. Кажется, только теперь она и поняла смысл этой кадорской поговорки. Рэн рывком поднял ее на ноги и отобрал у нее сумку.

«Немного,- обреченно повторила она про себя вслед за ним,- немного… Но то, что немного для него, мне, верно, и вовсе не пережить…» - однако темная пелена перед глазами рассеялась. И не помня себя, Эсхель вновь припустила вслед за своим спутником.

Наконец, тяжело дыша, оба остановились перед отвесной скалой. Эсхель оглянулась. К счастью, их никто не преследовал. Как ей показалось, они пробежали еще около трех-четырех селейнских лагн: «А то и больше…»- смертельно уставшая, она не могла достоверно оценить оставленного позади расстояния. Но удалось ли им, в самом деле, как он говорил «убраться» из мест, где обоим грозила опасность?

Она вопросительно взглянула на Рэна. Рэн дал ей время, чтобы перевести дыхание и сказал:

- Тебе нужно будет взобраться туда… на этот уступ. Я помогу. Поторопись.

На скале, прямо перед ними, на высоте в один рост или ладонью выше, и в самом деле располагался небольшой уступ, за который отчаянно цеплялся корнями куст, колючие длинные ветви которого свисали почти до самой земли.

- А ты?!- с тревогой взглянула она на Рэна,- Что с тобой будет?!- ей вдруг пришло на ум, что он снова оставит ее, спрячет, как прежде, в зарослях кустарника, а сам отправится одним Богам ведомо куда. Да как бы не на погибель!

- Я с тобой. Не бойся, я не оставлю тебя одну,- улыбнулся он, чтобы ее подбодрить, догадавшись, чего именно она опасается.

- Ты просто… так сказал… будто я… в одиночку туда полезу.-запыхавшаяся, прошептала она.

- Нет, не в одиночку. Но, давай-ка не болтай, слушай, что я говорю. И полезай наверх, время уходит…- поторопил он ее.

Он подсадил Эсхель и она вскарабкалась на скалу, отчаянно цепляясь за колючие тонкие ветви, которые, казалось, вот-вот должны были оборваться под тяжестью ее веса… Очутившись наверху она, тяжело дыша, прислонилась спиной к прохладному камню и только теперь заметила кровь и ссадины на руках и порванные рукава платья.

Взобраться на выступ вслед за Эсхель Рэну не составило большого труда. Подтянув на уступ, связанные веревкой сумки, он дал Эсхель знак двигаться вперед.

Осторожно сделав несколько шагов влево, оба оказались перед узкой трещиной, в которую можно было протиснуться только боком, неестественно выгибаясь.

- Нам…туда?- удивленная, спросила Эсхель,- И вправду туда? Как же туда пробраться?

- С трудом,- улыбнулся Рэн,- Полезай, смелее, там чуть дальше проход станет шире. Осторожнее только… Здесь легко исцарапаться.

Снаружи казалось, что забираться в эту щель не имеет смысла. Эсхель даже успела предположить, что они попросту спрячутся здесь, чтобы переждать беду. Однако, кое-как сделав несколько шагов в глубину, она обнаружила, что трещина и в самом деле стала значительно шире, превратившись в узкий естественный коридор, который вскоре взял влево, чтобы через сотню-другую шагов вновь обернуться неудобной, узкой, наклонной лазейкой, а затем неожиданно оборваться, открыв глазам путников выход…

Миновав щель, что в этом месте была куда уже первой, и изрядно попортив одежду, оба, наконец, оказались снаружи, на уступе, прямо под которым устремлялся вниз, ко дну широкого ущелья, пологий, каменистый склон.

«Стало быть,- догадалась Эсхель,- пережидать мы не станем? И впрямь другим путем пойдем? Да ведь он так и сказал мне…- вспомнила она тут же,- только я за этим бегом все позабыла!»

Оглядев окрестности, вид на которые открывался с высоты уступа, Эсхель, к удивлению своему, обнаружила внизу, плавно огибавшую подножие каменистого склона горы, дорогу, по правую руку засыпанную огромной, нерукотворной, грудой камней и невероятных размеров каменными глыбами. За прошедшие со времени обвала годы, меж камней проросли редкие кривые деревца и колючий кустарник. Шум Водопадов, к которому она в последнее время успела привыкнуть, казалось, слышался здесь куда громче и отчетливее…

Сбросив поклажу, Рэн первым осторожно спрыгнул с уступа. Его спутницу пугала высота. К тому же прыгать предстояло на неровную, шедшую под уклон, поверхность и потому Эсхель справедливо опасалась, что ее всегдашняя неловкость непременно сослужит ей здесь дурную службу и она, не устояв на ногах после прыжка, скатится по склону. Однако и оставаться на уступе шириной в ладонь долго было невозможно.

- Прыгай, не бойся. Я тебя поймаю.- негромко, позвал Рэн ее снизу и она, наконец, решилась и прыгнула, на всякий случай отчего-то зажмурив глаза. Рэн подхватил ее и, удержав от падения, не позволил ей вновь разбить колени.

- Что это?- спросила Эсхель,- Будто великан какой здесь порезвился, камней набросал,- добавила она.

- Осыпь. Обломки породы сползают со склонов. Места здесь довольно опасные. Завалить может… Поэтому постарайся не шуметь, всеми Богами тебя заклинаю. Оттого и людей здесь теперь не встретишь…- ответил он тихо, а затем, взглянув на нее, а после – на себя, рассмеялся и добавил,- ну и вид у нас с тобой! Даже на ступени ваших южных храмов таких оборванцев, как мы, побираться никто не пустит…

Эсхель лишь устало улыбнулась в ответ.

- Тебе больше повезло, тебя, видать, кольчужка твоя спасла…- заметила она, разглядывая и отряхивая свое единственное порванное платье.

- Частично,- заметил он, оглядывая одежду,- кстати… по-хорошему кольчужка и тебе бы не помешала… вот только, покуда не привыкнешь, тяжеловато для тебя будет этакое удовольствие… Впрочем, если речь идет о спасении жизни, иной раз можно и потерпеть. Напомни мне, чтобы подыскал тебе что-нибудь подходящее.

- Хорошо,- не понимая, шутит ли он снова или теперь говорит всерьез, на всякий случай согласилась она, удивленная столь неожиданным поворотом беседы.

Спустившись по склону, усталые, в истрепанной одежде, путники, время от времени подтрунивая друг над другом, зашагали на северо-запад по старой дороге, проложенной по дну ущелья еще в седой древности, в пору, когда Ничейные земли были обитаемы.

***

Эсхель проснулась едва рассвело, стоило только первым солнечным лучам позолотить вершины и западные склоны гор.

Поднявшись, она зевнула, потерла сонные глаза, и плотнее закуталась в плащ Рэна – утро выдалось прохладным.

Костер догорал. От алых, подернутых пеплом, углей еще веяло жаром и, придвинувшись ближе, Эсхель протянула холодные руки к спасительному теплу. Ей по-прежнему хотелось спать. Немного отогрев руки, она снова зевнула и огляделась. Рэн сидел по другую сторону костра, наблюдая за ее возней и попытками отогреться.

- Зябко нынче,- негромко заметила она, осторожно ощупав разбитые накануне и отчаянно нывшие теперь колени.

- Больно?- спросил он ее.

- Ну… так… не то, что б...- она повертела рукой, этим привычным для южан, жестом обозначив некоторое сомнение, однако тут поспешила добавить,- ничего, стерплю. Идти смогу.- как вдруг что-то дрогнуло у нее внутри,- Ночь-то холодная была…- Эсхель взглянула на своего спутника,- Как же ты…- прошептала она, словно извиняясь перед ним за очередной свой проступок,- Мне б и моего плаща хватило…

- Ты всё время стучала зубами во сне. Так громко, что я опасался, как бы нового камнепада не случилось. Пришлось поделиться плащом с тобой,- он улыбнулся в ответ на ее сочувствие,- Или ты полагаешь, что холод, пробравшись в одну прореху, выберется через другую, не украв у тебя ни капли тепла?

- Нет, вовсе нет.- улыбнулась она,- Но всё равно спасибо! Держи.- Эсхель поднялась, подошла к нему и, накинув плащ ему на плечи, уселась рядом,- Тебе тоже отогреться не помешает… Ведь и в твоей одежде теперь прорех ничуть не меньше… Думаешь, чем больше дыр в двух плащах, тем теплей?

И оба рассмеялись, вспомнив старую песню о нищем, который похвалялся, что не замерзнет, оттого что ветер влетая в одну дыру в его лохмотьях, со свистом вылетает в другую, а кражу плаща у такого же, как и сам он, бездомного оборванца объяснял: «чем больше дыр, тем мне теплей и ветер воет веселей…»

- В ваших краях ее тоже поют?- удивленная, спросила Эсхель,- Песню, про нищего воришку…

- Тоже.

- На всеобщем?

- И на всеобщем. И на селейнском. Это старая песенка. Должно быть, с востока пришла… из Наумэа.

- Да, знаю… Кеара мне ее пела,- пояснила она и, вздохнув, добавила,- Похоже, не заснуть мне больше… Ты где дрова раздобыл?- дала она волю удивлению,- Здесь ведь и деревьев-то, почитай, что нет!

- Раздобыл. Пришлось потрудиться, пока ты спала. Только к утру и вернулся. Зато не замерз.

- Мы скоро уйдем отсюда?

- Как только ты будешь готова.- ответил он коротко.

- А к чему мне готовиться? Вот она, я.- подбоченившись улыбнулась Эсхель,- Встану да пойду. А эта дорога… не та ли самая, на которую мы должны были свернуть?- спросила она, отчего-то не сомневаясь, что ответит он отрицательно.

- Нет, другая.- подтвердил он ее предположение.

- А эта куда ведет?

- В Долину.

- Прямо туда?!- удивленная, переспросила она и в глазах ее блеснул огонек надежды.

- Прямо туда.- согласился он.

- Отчего ж мы прежде в обход шли?

- Оттого, что по той дороге можно было идти, а по этой, сама видишь… не иначе, как горными козами придется скакать по склонам... и то, если повезет. Я давно здесь не был. И вовсе не уверен, что все, поджидающие нас, препятствия мы с тобой, подобно козам, сумеем преодолеть. Да как бы назад повернуть не пришлось.- он покачал головой, дав тем самым ей понять, чтобы больших надежд на эту дорогу она не возлагала.

- От кого мы бежали вчера?- мысль ее метнулась обратно, к опасностям той дороги, что им накануне пришлось покинуть.

- Ты уже спрашивала.- напомнил он ей,- От людей.

- А ты уверен, что эти люди…

- Опасны? Да. Уверен. Здесь всякий опасен. Ээви по здешним дорогам не ходят. Бродяги, контрабандисты, разбойники, беглые преступники… Даже хессы, пришедшие поклониться своим древним святыням… Сброда хватает.- он помолчал немного, а затем добавил, как показалось Эсхель, с некоторой грустью,- Если бы все, кто приходит сюда, делали это лишь затем, чтобы поклониться святым местам, нам с тобой нечего было бы опасаться… Но на этой дороге,- он махнул рукой в северо-западном направлении,- будь уверена, мы никого не встретим. Ты сама скоро поймешь, почему… стоит тебе только ее увидеть.

Это заверение скорее успокоило, нежели насторожило ее.

- А эти… кого ты встретил там, это хессы были?- не без настороженности полюбопытствовала она. Хессов она по детскому еще предубеждению, основанному на сказках и поговорках, отчего-то опасалась больше всего.

- Нет.

- А кто же?

- Не важно. Я решил, что нам с тобой куда большую пользу принесет побег, чем знакомство с ними. Их было больше. Вдвоем мы с тобой с ними не справились бы.- он улыбнулся, так что она снова не поняла шутит он или говорит всерьез.

- Но… кто они были?

- Тебе во что бы то ни стало нужно это узнать?- он взглянул на нее.

- Ну…- растерялась она и тут же пожала плечами,- Не знаю…

- Вот видишь… Мне было довольно того, что их куда больше и что они вооружены. Приметить это в ту минуту было куда важней, чем терять время, выясняя кто они такие и зачем пожаловали в Ничейные земли?

Она вздохнула, вспомнив, как несколько дней тому назад поймала себя на глупой мысли о том, что скучает по людям.

«Выходит, это я накаркала, будто глупый ворон. Правду говорят, что Боги всякую мысль нашу слышат… и даже мои мысли, этакие вот, дурацкие. Ведь я совсем не то имела в виду, когда о людях подумала… А в итоге бежать от них пришлось. От чужаков-то… Ох… Но до чего же хорошо, что Боги слышат и молитвы, а не одни только глупые наши мысли! И потому, видно, они и сумели нас оградить… Нет! Никаких людей больше… Никого не хочу видеть! Разве что самых близких, да и то… Не здесь, а там, на севере, в безопасности…»- подумала она, в надежде на то, что Боги на сей раз поймут ее верно.

***

Дни потянулись один за другим – солнечные и теплые.

«Боги милостивы, а погода в их власти…»- не без благодарности за недавнее спасение, думала Эсхель, осторожно ступая по узкой тропинке, оставшейся от старой дороги после многочисленных обвалов. Впрочем, шагать по этой тропе было теперь одно удовольствие, в сравнении с отрезком пути, что они оставили позади в пятидесяти селейнских лагнах отсюда.

Это был самый короткий, как объяснил ей Рэн, но и самый трудный путь к Водопадам.

Южная оконечность тракта, проложенного здесь в незапамятные времена древними жителями Горной страны, была уничтожена оползнем около трех сотен лет назад. Последующие обвалы довершили дело – большей части дороги не стало и лишь жалкие тропки всё больше петляли теперь меж каменных глыб, в огромном количестве скопившихся на дне ущелья, теряясь в зарослях кустарника, появляясь и исчезая под завалами – порой столь внезапно, что оставляли путников в замешательстве. И хотя мощеная камнем поверхность старой дороги время от времени по-прежнему показывалась из-под каменных нагромождений, необходимость непрерывно преодолевать препятствия, рискуя попасть под новый камнепад, отбивала всякое желание совать сюда нос у большинства отчаянных искателей приключений. Оттого-то те, кто отваживался теперь путешествовать через Ничейные земли, и отдавали предпочтение иным, долгим и извилистым, но куда более свободным и безопасным дорогам.

Неожиданно оказавшись в стороне от изначально намеченного пути с хорошо подготовленными укрытиями для отдыха и тайниками с припасами, Эсхель и Рэн теперь всё чаще ложились спать голодными – запасы воды и пищи были на исходе. Хороших дров здесь тоже было не сыскать – скудная горная растительность не позволяла разводить костры так часто и надолго, как путникам того бы хотелось. К счастью, не иначе, как по милости Богов, ночи в эту пору стали заметно теплее, позволяя им иной раз обходиться и без огня.

- Обедать будем сегодня?- грустно спросила Эсхель, едва они решили сделать короткий привал,- А ужинать? Эдак-то и с голоду помереть недолго…

- Оставлю право выбора за тобой,- не менее грустно улыбнулся Рэн,- Обед или ужин? – выбирай сама. От голода мы не умрем, до Долины как-нибудь дотянем. Сухари у нас еще остались. Но приятного тут и вправду мало… Придется потерпеть. Да и воду надо беречь… Особенно воду.

Она вздохнула. Отдыхать вновь пришлось без обеда.

После полудня, когда золото солнца раскалило каменное дно ущелья, принеся в горы по-настоящему летнюю жару, Эсхель захотелось уже не только есть, но и пить, однако памятуя о том, что воды у них осталось совсем немного, а ни рек, ни ручьев до самой Долины впереди не предвидится, она терпела жажду до тех пор, пока у нее основательно не пересохло во рту. И лишь когда стало совсем невмоготу, она решилась и заплетающимся языком робко попросила у Рэна глоток теплой, противной и вовсе не освежающей, воды. Возвращая своему спутнику полупустой мех после скудных двух глотков, не принесших ей ни особого облегчения, ни тем более наслаждения, она поймала себя на том, что за всю свою жизнь не может припомнить случая, чтобы ей доводилось так мучиться от жажды, даже в пору жизни на жарком Юге.

«Боги…- остановившись на миг, мысленно взмолилась она, подняв глаза к небу, как делала, должно быть, по сотне раз на дню,- уж ежели… вы воды не можете нам послать, так хоть путь впереди облегчите…»

Боги, однако, продолжали хранить молчание, предпочитая испытывать путников жаром солнца и, вобравших в себя его тепло, камней. Дорога, вернее то, что осталось от нее, по-прежнему вела Эсхель и Рэна на запад, вниз по ущелью. Усталые, голодные, измученные жаждой, снова и снова преодолевая подъемы и спуски, они вынуждены были карабкаться по скальным обломкам и петлять меж зарослей кустов и молодых деревьев, которых, к счастью, по мере приближения к Долине Водопадов, вокруг становилось всё больше. Колючие ветви цепляли рукава и подол и без того истрепанного платья Эсхель, добавляя ссадин, не зажившим еще, ее рукам и коленям. И всё чаще теперь ей приходилось напоминать себе о том, что нынче куда уместнее будет смотреть не в молчаливое небо, а под ноги, чтобы не убиться.

«Ползем, будто умирающие черепахи…»- думала она и мысль эта удручала ее. И лишь появление долгожданной зелени, пусть даже столь жалкой и неказистой, вселяло в нее надежду на то, что конец этого долгого, мучительного пути всё же близок.

К обеду следующего дня, когда солнце поднялось по-летнему высоко, от тропинки и вовсе не осталось следа. Протянувшееся поперек ущелья – от одного его края до другого – путь полностью перекрыло, заросшее клочьями приземистого кустарника, внушительных размеров нагромождение камней.

- Что теперь будем делать?- задрав голову и смерив взглядом эту гору, обреченно спросила Эсхель своего провожатого.

- Полезем наверх.- вздохнув отвечал Рэн, - Возвращаться назад из-за этого завала теперь уже бессмысленно. Надеюсь, это последнее серьезное препятствие и иных неожиданностей здесь мы не встретим…

Когда на закате, перевалив через исполинский каменный затор, путники, к удивлению своему, вновь обнаружили впереди узкую полосу, проходившей здесь когда-то, дороги, оба остановились, оглядываясь, словно глазам своим не могли поверить.

Темные изломы гор впереди готовились поглотить солнце, расплескавшее золото по предвечернему небосклону. По правую руку уступами поднимался крутой склон ущелья, поросший редкими невысокими кривыми сосенками. По левую руку, голый склон, куда более пологий, сползал в заросли все того же унылого кустарника. Однако здесь, в сравнении с оставленными путниками позади бесконечными лагнами пути, меж камней пробивалась не одна только скудная горная трава, но и цветы.

- Ух ты! Гляди-ка…- удивилась Эсхель, тут же позабыв о, еще минуту назад валившей ее с ног, усталости,- Здесь-то уж не одна только трава подножная растет… Это, ведь… потому что мы всё ближе…- она не договорила,- Ой… Боги! Смотри! Смотри! Цветы… какие чудесные!- воскликнула она совсем по-детски и сбежала на каменистую обочину того, что осталось от древней дороги, чтобы вернуться с сорванными цветами– серебристо-белыми с дымчато-желтой сердцевиной, окруженной бархатистыми лепестками, похожими на лучи звезды.

- Смотри-ка…- она показала цветок Рэну,- прежде я таких не видала… До чего ж странные! Но красивые…

- Не видала, потому что в горах не бывала. Это обычные для здешних мест цветы. Некогда на западе их называли «вессхесль», а в Селейне, Маллии и Наумэа – «хескелеа». Между прочим, оба эти прозвища – родня твоему имени.

- Как это?- с любопытством взглянув на него, спросила она.

- Оба они происходят от слова «звезда». Вессхесль – от «весс-хескель» – белая звезда. «Хеске-ллеа» – хесский цветок. Ну или «цветок-звезда». Теперь уже и не разберешь, что хотел сказать этим тот, кто в незапамятные времена первым дал твоим цветам имена.

«Хедели любила эти цветы,- вспомнил он и поймал себя на том, что едва не произнес это вслух,- а еще акерали и маки…»

Он снова, будто наяву, внутренним взором увидел возлюбленную, по хесскому обычаю скрестив ноги, сидящую посреди цветущего разнотравья, с постепенно увядающим под жарким степным солнцем начала лета маковым венком на голове… Через час поникший венок, останется лежать в этой траве, а они вскочат на коней и умчатся на восток, прочь от этого волшебного лета, каждый навстречу своей судьбе…

Воспоминания. Кажется, только руку протяни – и вот они… А попробуй поймай – нет их… И только в памяти всё живо!

«Сейчас для маков самое время… хотя в этом году они поспешили… из-за теплой и ранней весны зацвели прежде положенного срока… а вот пора тюльпанов прошла… Надо бы показать Эсхель цветущую степь…- подумал он, удивленный, как этакая странная мысль вообще могла прийти ему в голову,- когда-нибудь… Если случай представится… То-то она обрадуется! Жаль, нынче нам уже не успеть…»

Эсхель сняла чепец и вставила один из цветов под кожаный ремешок, которым подвязывала волосы, по настроению собирая их в хвост или узел, чтобы не плести кос, а другой – покрупнее, прикрепила как брошь, «залатав» на свой лад дыру на рукаве потрепанного платья.

- Ты простишь мне мой неприличный вид?- спросила она Рэна, засмеявшись,- Раз уж я все равно теперь оборванка…

- Принцессы могут себе позволить не покрывать головы,- рассеянно ответил он.

«Как ей это удается?- стряхнув с себя морок былого, подумал он о странной способности Эсхель, что, как ему казалось, то и дело обращала его взгляд в прошлое,- И до чего же некстати нынче эти воспоминания…- он посмотрел вперед, туда, где солнце висело над зубчатой стеной гор,- Хотя… нет, сейчас, пожалуй, в этом нет ее вины. Места здесь такие, что и не вспоминать невозможно… верно, в них всё дело.»

- Да, знатные барышни у нас иной раз только украшением в волосах заместо чепца обходятся.- тем временем согласилась с ним Эсхель,- Сколько ни видела я их в Храме, всё больше без чепцов они были. Но у каждой или шапочка маленькая, расшитая бисером, или сетка из серебряных нитей, или покров из тонкого шелка, прозрачного, чтоб красоту всякому видать было… Оно, конечно, грешно… на улице без чепца, с непокрытой головой показаться… но кто ж их попрекнуть осмелится – жен и дочерей благородных и Бессмертных? Никто с них за это не спросит, хоть наши Служители и ворчат, что знать, мол, своевольничает... А я…- она проверила, хорошо ли держится цветок в волосах,- я не принцесса вовсе и не знатная… но меня же здесь никто нынче не увидит, правда? И не упрекнет в бесстыдстве… кроме тебя да Богов, пожалуй.- она поправила цветок и взглянула на небо, будто ожидая, что Боги тут же погрозят ей пальцем с высоты плывущих над горным краем редких кипенно-белых облаков,- Ну вот, теперь я почти красавица. Принцесса оборванок. Хотя… если каждую дыру на моем платье залатать этаким цветком я, верно, смогу и за настоящую сойти… ну, почти...

Она улыбнулась, но, снова взглянув на небо, по некотором размышлении, все же вынула цветок из волос и вновь натянула на голову чепец, так и не решившись остаться простоволосой под пристальным взглядом Богов и своего провожатого – язычника, которого, как она уже знала, это ничуть не смущало.

- А селейнские девушки чепцов до замужества не носят.-заметил он,- Да и замужние носят не все. От провинции зависит. От обычая. И от веры. У нас куда проще с этим. Нет той строгости, что у вас, на Юге. И те, кто покрывает голову, делают это не потому, что Боги так повелели, а больше для собственного удобства или по привычке, так мне думается... Ты всерьез полагаешь,- спросил он, наблюдая за ней, искавшей теперь цветку новое применение,- что сейчас прогневила Богов, ненадолго сняв чепец и украсив цветком волосы?

«Язычник,- вздохнула она,- Что с него взять? И рассуждает, как всякий язычник. Ничегошеньки не понимает он в вере нашей…»

- У нас… и на улице, и в храмах все женщины должны голову покрывать, и обязательно девицы старше шестнадцати, а с ними и те, что до шестнадцати замуж были выданы,- пустилась она в объяснения,- ну… кроме женщин иной веры, да тех самых, знатных барышень. Им, благородным, видать, простительно. Они ведь и на храмы немало жертвуют… потому-то, видать, Служители послабления им делают.

- Здесь не улица,- напомнил он ей,- Мы в горах. И, думаю, твои Боги не будут столь требовательны к тебе в чужих землях. К тому же ты уже украсила волосы цветком. А он разве не творение божье? Не будь нынче такого солнца, я давно попросил бы тебя чепец снять. Да и цветок твой, признаться честно, мне куда больше по душе.

«У северян свои Боги…- она взглянула на Рэна,- неужто они и здесь, в Ничейных землях властвуют? Надо бы напомнить ему, рассказать мне о них как-нибудь… Ведь я так мало знаю о вере селлов… Куда меньше, верно, чем Рэн о нашей вере.»

- Правда?- спросила она и зачем-то снова стянула чепец с головы.

- Правда,- в ответ он смерил ее взглядом,- Ну вот. Осталось переодеть тебя, и ты будешь вылитая хессиянка.- он улыбнулся.

- Да ну?- притворно удивилась она, догадавшись, что на сей раз он ее дразнит.

Ну какая из нее хессиянка, в самом деле? Она и в седле-то едва держится, и сталь в руки не брала никогда: «Ну, почти…»- она вспомнила его кинжал…

- Волосы у тебя нынче собраны в хвост, будто у воительницы из Сердца Великой Степи,- продолжал он,- Осталось только цветок на место вернуть.

- Я просто косы не стала плести…- пустилась она в объяснения: ей вдруг показалось, что он эдак решил упрекнуть ее в лености,- Спешили мы. Да и устаю я... Какой в них нынче толк? Все равно мы здесь одни. И под чепцом… даже Богам не видать моих волос. (* южная поговорка, сродни «ночью все кошки серы») В драном платье я разве что на пугало похожа. А теперь, стало быть – на пугало с цветком.- она рассмеялась.

- Не оправдывайся. Вот доберемся до Долины, переодену тебя…

- Брось… Ты же шутишь? Разве ж похожа я? Да и… не думаю, что все они такие же бестолковые и неуклюжие… вроде меня.

«На одну из них ты и вправду похожа… временами…- подумал он,- внешне… впрочем, она была полукровка… и тоже южанка наполовину.»

- Шучу… Ты всегда шутки принимаешь всерьез?- спросил он.

- Нет…- она пожала плечами, выдав этим движением то, в чем, очевидно, не желала ему признаться: такое и вправду нередко с ней случалось,- Но иной раз я понять не могу, шутишь ты или говоришь всерьез? Хватит надо мной смеяться. Да, я маленькая, глупая и ничего не умею… и… и у тебя одни неприятности из-за меня…

- Не умеешь – научишься.- ответил он,- Не дуйся.

- Едва ли я стану такой же лихой наездницей,- не без грусти вздохнула она,- как хесские девы-воительницы. Да и к чему? Мне, крестьянской девице…

- Запомни на будущее – всякое знание и умение рано или поздно тебе сгодится. Чтобы выучиться чему-то нужно одно лишь желание. Захочешь научиться – я помогу. Всё в твоих руках…

- До чего ж все-таки странные эти цветы,- будто нарочно сменив тему разговора, Эсхель повертела в руках цветок, так и не найдя ему места,- будто Богами сотканные… Они только в горах растут?

- Эти – да.

Она снова вздохнула и взглянула на него.

- Пойдем?- спросила она робко,- Сколько еще нам идти осталось?

- Если повезет, к утру будем на месте.

«К утру? Ах, Боги!»- не в силах поверить, она широко распахнула глаза, задрала голову вверх и, благодарная, взглянула на небо, словно это не ее провожатый, а сами Боги теперь ее обнадежили. Но неужели? Неужели этот долгий и тяжелый путь и вправду скоро останется позади, а ее, если верить рэновым обещаниям, будут ждать в долине несколько дней отдыха?

«Богов своих благодарит?»- предположил Рэн, не без любопытства проследив за ней взглядом.

- Правда? Боги! Ты не шутишь?! Теперь уж точно не шутишь?!- она на радостях затолкала было чепец в сумку, затем снова достала, словно раздумывая – уместно ли сейчас вернуть цветок на прежнее место, если он нравится ее спутнику, да и ей самой, признаться, тоже, и куда больше, истрепавшегося в пути, чепца… Или же теперь лучше не гневить Богов неподобающим видом?

- Не шучу.

- Неужто?- продолжала она восторженно, но не без сомнения, словно не зная верить ли ему теперь?- Ты же, кажется, еще вчера про два дня говорил…

Она всё же решилась вновь украсить цветком, собранные в хвост, волосы.

- Как видишь, оказалось, что дела здесь обстоят не столь уж скверно… и мы выиграли немного времени.

- А мне всё равно кажется, что дорога сюда была такой долгой… и трудной... Будто мы сто лет по ней пробирались,- вздохнула она, после некоторых колебаний снова убирая потрепанный и запыленный чепец в сумку.

***

Ночи теперь были светлые – подлинные ночи начала лета, не такие, как на Дальнем Севере, о которых Рэн рассказывал ей – когда солнце вовсе не спускается в Невидимый или же сразу из него выныривает – но куда светлее, чем в прочие дни года.

Они шли всю ночь, не считая трех часов отдыха перед рассветом, когда обоим так и не удалось уснуть. Однако усталость, еще недавно сопровождавшая путников, неожиданно покинула их, будто заплутала или придавленная каменными глыбами, осталась лежать где-то там, позади, на древней разбитой дороге.

Окрыленная надеждой на скорую встречу с вожделенной Долиной Водопадов, Эсхель чувствовала: сбившаяся с пути, усталость непременно ее настигнет, но позже, не здесь и не в тот самый час… когда впереди ее ждали рассвет и край, с детства знакомый ей по песням и сказаниям…

На рассвете, преодолев еще один мучительный подъем и не менее мучительный спуск, путники, наконец, оставили позади полное опасностей ущелье и вошли в Долину Водопадов.

Есть и пить к этому времени хотелось уже нестерпимо. Во рту пересохло, голодный желудок отчаянно завывал. Однако, грызть сухари, без воды всякий раз встававшие у нее комом в горле, Эсхель вовсе не горела желанием, и потому предпочла еще немного потерпеть.

- Вот она, Долина Водопадов,- неожиданно и даже как-то буднично, вдруг сказал ей Рэн,- Водопадов, правда, отсюда не видно, не высматривай… они чуть дальше.

В словах его ей отчего-то послышалась грусть. Удивленная, Эсхель обернулась и посмотрела на него, чтобы убедиться – уж не померещилось ли ей это в самом деле?

«Да, верно, грусть. Так и есть. Да и в глазах тоже… Но отчего? Может быть, это просто усталость? Или…- вдруг подсказало ей чутье,- что-то связывает его с этим краем…»

Чем дольше она на него смотрела, тем более склонялась ко второму предположению, однако прямо спросить об этом своего спутника так и не решилась. Несмотря на несколько смутившую ее, эту необъяснимую грусть, нашедшую вдруг на ее провожатого, в ответ на его слова сердце Эсхель радостно затрепетало: «Наконец-то мы здесь! Боги! Ах, Боги, хвала вам! Мы сумели! Мы дошли!»- но, едва пробудившуюся, радость девушки тут же смутила легкая тревога – Эсхель вдруг вспомнила, как покидая каменистые пустоши Сердца Гор, она впервые услышала далекий рокот Неодолимого и почувствовала, что Водопады таят в себе не только величественную красоту, но и опасность.

- Но сначала нам, пожалуй, не помешает немного отдохнуть…- задумчиво добавил Рэн после недолгого молчания,- поэтому сейчас мы с тобой оправимся к Озеру.

Ожидая встречи с Водопадами, шум которых, усиливаясь с каждым днем и каждым сделанным шагом, теперь сопровождал их постоянно, Эсхель опешила.

- К озеру?- эхом переспросила она, разом позабыв и о радости, и тревоге. Об Озере Эсхель слышала впервые.

- Да. В Долину Озера. Тебе наверняка там понравится. Это священное место… для горных хессов и иных народов, считающих себя наследниками жителей древней Горной Страны. Возле Неодолимого, с его шумом, отдохнуть и выспаться едва ли удастся. Поэтому Водопады ты увидишь, обещаю, но чуть позже. Полюбоваться ими мы успеем, когда двинемся дальше.- пояснил он и зашагал вперед. Озадаченная этой новой и внезапной, как ей казалось, переменой пути, Эсхель последовала за ним.

Едва различимая в траве тропинка, до сей поры петлявшая меж зарослями кустов и внушительных размеров скальными обломками, вновь вывела путников на узкую дорожку, уходившую вглубь короткого и как будто рукотворного прохода, вырубленного во внезапно, высокой крепостной стеной, вставшей перед ними базальтовой скале. Миновав сумеречную прохладу прохода, усталые путники очутились по другую сторону, где, наконец, перед ними предстала Долина Озера.

У Эсхель перехватило дыхание, и тут же закружилась голова, как ей самой показалось, не столько от высоты, с которой смотрела она теперь на долину, сколько от невероятной красоты увиденного.

Внизу, на самом дне маленькой зеленой долины, окруженной стенами гор, словно капля неба в чаше Богов, лежало озеро, по зеркальной глади которого перьями диковинной птицы плыли, розовеющие в первых лучах рассвета, отражения утренних облаков. Нежные, сияющие, словно вобравшие в себя утренний свет, кувшинки с золотистыми сердцевинами, робко жались к его тенистым берегам, окруженные темно-зелеными листьями, лениво распластанными на поверхности воды.

Тем удивительнее для Эсхель было узнать, что это тихое, безмятежное Озеро питают шумные и стремительные воды, берущей начало от Водопадов, Нижней Реки. (*Нижняя Река – название горной реки, питающей Море, на протяжении от Водопадов до Долины Дейна; на пути к Водопадам она зовется Верхней Рекой, а в долине Дейна – Студеной)

Срываясь с высоты тремя бурными потоками,- как узнала она из рассказа Рэна, пока, следуя за извивами тропы, они спускались в долину,- Водопады несколько усмиряют свой нетерпеливый бег, разбиваясь о камни, кипя и пенясь у подножия одноименной горы, откуда, Нижняя Река, разделенная на несколько рукавов, подобно Студеной у места ее впадения в Море, рассыпается по долине, устремляясь на запад, чтобы, вновь воссоединиться ниже по течению и, вобрав в себя воды иных горных рек и ручьев, в предгорьях превратиться в широкую, полноводную, хотя и норовистую, равнинную реку.

Прозрачный, холодный, как лед, ручей, прозванный маллийцами Дитя Ронны, выше по течению отделявшийся от одного из беспокойных рукавов Нижней Реки, здесь уже присмиревший и сонный, катил свои воды к озеру и столь же неспешно вытекал из него, скрываясь меж скал западной оконечности маленькой долины.

Оставив, вскоре затерявшуюся в траве, тропинку, путники свернули к востоку, чтобы спустя четверть часа, миновав рощицу, спуститься к Озеру.

Завороженные красотой долины, Эсхель и Рэн, впервые за время путешествия, шагали не оглядываясь, будто в этом чудесном краю, как в Изначальном Саду, близ Сияющих Вершин Невидимого, не было больше места тревогам, заботам и опасностям, а потому не было и нужды настораживаться от малейшего шороха, ожидая их.

Деревья, наконец, расступились, выпустив путников на песчаный берег. Эсхель огляделась. У воды торжествовало, полное жизни, настоящее лето. Зеленая и цветущая, Долина Озера радовала взор, привыкшей за время путешествия через Сердце Гор к камню, лишайникам и скудной растительности, девушки обилием красок, раскрывавшихся в первых лучах солнца, цветов – белых, голубоватых, лиловых и желтых.

За щебетом и трелями, приветствовавших восходящее Дневное Светило, птиц терялся и без того приглушенный здесь, на дне долины, шум неподалеку срывающейся со скал Верхней реки. Казалось, здесь, у озера, сам воздух был соткан из спокойствия и умиротворения.

Ненадолго отбежав в сторону, любопытная Эсхель вскоре возвратилась к Рэну с сорванными цветами – нежными, с пятью трепетными лепестками: ярко-синими, желтыми и бледно-лиловыми.

- Скажи, а эти?- торопливо спросила она,- Как эти называются? Такие я тоже впервые вижу.

- Акерали.- вздохнув, ответил он.

- Их здесь так много! Боги!- удивилась она,- Будто в Изначальном Саду! Это на каком же языке их так зовут?

- На всеобщем… Хессы, позаимствовав это название у наумийцев, зовут его «аклэ». Селлы и маллийцы называют эти цветы «акералеа». Горький цветок.

- Почему горький?

- На вкус. Горные хессы считают его корневище целебным. Да и у нас тоже…- Рэн не договорил, вспомнив, о том, что хессы настаивают корни и листья растения на своем огненном вине, почитая за лекарство получившееся горькое питье. Вот только зачем Эсхель об этом знать?

Ее беспечные вопросы и эти, невесть откуда взявшиеся воспоминания, вынудили его оглядеться и снова поймать себя на мысли, что мирная красота долины, как это уже бывало с ним прежде и как, верно, случалось со всяким, попавшим сюда – и не важно, спустился ли путник к Озеру впервые или ему уже не раз довелось побывать здесь – снова околдовала его, заставив позабыть об опасности.

«Спокойствие обманчиво…- напомнил он себе,- особенно здешнее, волшебное…»- и взглянул на Эсхель, что в этот миг поднесла цветы к лицу, вдыхая их легкий, травянистый, с едва уловимыми медовыми нотками, аромат.

- За кувшинками в воду ты сейчас не бросишься, я надеюсь?- улыбнувшись, спросил он ее.

- Нет… Не знаю. Не сейчас,- Эсхель взглянула на него, чуть задумчивая и усталая,- Может… может, позже?- снова не уловив иронии в его словах, всерьез ответила она,- Нынче это слишком уж утомительно будет…- и подойдя к воде, опустилась на колени, чтобы, бросив на песок сорванные цветы, зачерпнуть, наконец, ладонями ледяную, будто из родника, воду…

Только теперь, очутившись на берегу Озера, она вдруг поняла: пусть и изрядно отставшая, усталость, всё это время следовавшая за ней по пятам, наконец, настигла и одолела ее. И, пожалуй, Эсхель так и уснула бы у самой кромки воды, когда б не Рэн, что заставил ее подняться и уйти вместе с ним выше, под сень деревьев.

Едва они выбрали место для отдыха, Эсхель, совсем позабывшая о голоде и жажде, но отчего-то вспомнившая о бессонной ночи, уселась, прислонившись спиной к шероховатому стволу старого платана.

«До чего же красиво здесь! До чего ж хорошо, Боги!- подумала она, не в силах больше бороться с сонными чарами Невидимого,- Нет, здесь… прекрасно! Я и подумать не могла, что в Видимом есть этакие места, под стать самим Небесным Озерам и Сияющим Вершинам… Видно недаром эти края почитаются, как священные…»

Пальцы и щеки ее всё еще хранили освежающую прохладу воды, однако здесь, где всё дышало столь необыкновенным, давно позабытым путниками, покоем, даже этот спасительный холод оказался бессилен, словно сам Невидимый, выглядывая теперь из-за каждого ствола дерева и камня, сладким шепотом манил уставших пришлецов в свое сонное царство.

Сбросив с плеча лямки, Эсхель положила сумку на траву и, зевая, улеглась на нее, словно на лучшую в мире пуховую перину – до того удобной и мягкой в эту минуту показалась ей ее туго набитая дорожная сума!

«А где же шум? Отчего шум Водопадов почти не слышен здесь? Ведь мы же у подножия горы их?»- удивилась она прежде, чем ее сознание, словно туманом, вечно клубящимся над Неодолимым, окутал сон.

V.

V.

Время, проведенное у Озера, навсегда осталось в памяти Эсхель как лучшее, что случилось с нею в пути. В этом удивительном краю и в самом деле дышалось так легко и спокойно, что порой ей начинало казаться, будто Озеро и его окрестности знакомы ей с самого раннего детства. Однажды она даже спросила Рэна, не могла ли кеара Дил вместе с ней, маленькой, странствуя, когда-то давно забрести и сюда тоже? Однако тот только головой покачал: «Едва ли ей удалось бы так далеко забраться с тобой на руках… Вспомни-ка, как мы сюда добирались?»

Озеро тоже не было заранее намеченной остановкой на этом долгом и трудном пути на север. Оттого и ночевать им теперь приходилось в наспех сооруженном Рэном шалаше из стволов молодых деревьев и веток. Ненадежное убежище… Эсхель опасалась, что от грозы и дождей, подобных тому, что весной бушевал над Наннорном, оно не спасет… Впрочем, Боги, а с ними и погода, по-прежнему оставались к ним милосердны.

В горы, наконец, явилось настоящее лето. Днем установилась жара, должно быть, удушающая и непереносимая на каменистых пустошах, но здесь, в сокровенном уголке, близ Долины Водопадов, путникам почти не досаждавшая. Близость воды смягчала летний зной и Эсхель часто и подолгу сидела теперь на песчаном берегу Озера, как когда-то у Моря, погрузив ноги в воду. Озеро – родня Морю, помнила она. Вода здесь проточная, пусть и неторопливая – покидая долину, ручей ниже по течению вливается в Нижнюю Реку, что в долине Дейна зовется Студеной, а Студеная, как известно, питает Море.

«И в Море тоже проточная вода,- думала она,- так что нынче я, хотя и далеко, а как будто бы с Морем рядом…»

Впрочем, вода в Озере – в отличие от Моря, пресная – несмотря на жаркие дни, почти всегда оставалась холодной.

Как-то после полудня, когда жара стала и вовсе нестерпимой, а тень деревьев уже не спасала, Эсхель в одиночестве спустилась к озеру и уселась на берегу под кустом, росшим у самой кромки воды.

Рэн снова ушел, пообещав ей вернуться к вечеру.

«Охотится…»- вздохнула она, вспомнив обыкновенную причину его отлучек. Если беда с дровами, водой и пищей с приходом их в Долину Водопадов сама собой худо-бедно разрешилась, то с одеждой дело по-прежнему обстояло из рук вон худо... Но как раздобыть в этом диком краю новую одежду? Только и остается, что отобрать ее у какого-нибудь встречного бродяги… Но это означало бы не только встречу с иным странником, но и стычку… А Рэн считает, что с людьми здесь лучше и вовсе не встречаться… Да и сама она, вспомнив, как удирали они от кого-то перед тем, как выбраться на старую дорогу, что привела их в долину, теперь ни о каких встречах старалась даже не помышлять: «Нет уж… Лучше оборванкой побыть. Всё равно здесь, в горах, некому на меня смотреть… ну, кроме Богов… а уж те-то видят меня насквозь, одетая я или вовсе нагая…»

Раз за разом, погружая мокрые ноги в теплый песок Эсхель, будто дитя, от скуки играла в одну и ту же игру: по мере того как ступни ее обсыхали, она приподнимала их и, шевеля пальцами, стряхивала песок, наблюдая, как сначала влажными комочками, а затем и струйками, уже сухой, он ссыпается с них. Впрочем, это развлечение ей вскоре наскучило. Она пообещала Рэну, что не будет появляться одна на открытых местах у воды, однако нынешняя жара вдруг показалась ей столь невыносимой, что искусительная мысль о необходимости «окунуться разок» явилась сама собой.

Она сбросила рваное юэлэ и изрядно потрепанное в дороге платье, оставшись в чудом уцелевшей нижней сорочке. Можно было бы раздеться и донага, однако, несмотря на свое очевидное одиночество, Эсхель опасалась быть застигнутой врасплох: «А вдруг…- подумала она, и словно оправдываясь перед самой собой добавила,- Вдруг он раньше обычного воротится? А я лишь разок окунусь и тут же на берег выйду.»

Приподняв кружевной подол сорочки, она спустилась к воде и, опробовав носком воду, осторожно сделала шаг вперед. Прозрачные воды Озера ледяными кандалами сковали ее щиколотки. Эсхель сделала еще один робкий шаг. Затем еще, и еще…

Придерживая над водой подол, медленно, упрямо преодолевая внутреннее сопротивление, всё дальше уходила она от берега. Вода, как ей казалось, студеная, словно из колодца, ладонь за ладонью, постепенно смывала тепло с кожи ее ног. Вот вода коснулась икр… Еще шаг… и вот она достигла разбитых коленей, усмирив остатки боли… Еще шаг… и вода доползла до бедер... По коже волнами побежали паучки, Эсхель отпустила намокший снизу подол сорочки, тут же парусом вздувшийся на поверхности воды вокруг ее тела. Солнце отчаянно пекло голову – ее темные волосы будто нарочно притягивали и впитывали жар его лучей.

«Напрасно я чепец сняла,- подумала она было и провела по жестким, непослушным волосам мокрой, холодной рукой,- он хоть и не белый давно, а все ж куда светлей, чем моя грива и жар к себе не так тянет… Да и Боги едва ли к этакой дерзости моей снизойдут…»

Однако, выбираться из воды, чтобы подняться за чепцом на берег, ей было лень.

- Эх, была не была…- пробормотала она себе под нос и, утянув за собой «парус» сорочки, рухнула в воду, вспахав зеркальную гладь озера шумной волной и последовавшим за ней ворохом сверкающих на солнце брызг. В первый миг погружения ледяная вода, будто обожгла разгоряченную солнцем кожу. Эсхель вынырнула в неожиданно показавшийся ей теплым, в сравнении с водой, воздух, откинула назад мокрые волосы, отдышалась и снова ушла под воду.

Вынырнув во второй раз, она обнаружила, что вода уже не была столь обжигающе-ледяной, а солнце, блики которого весело заплясали на воде вокруг нее, невыносимо жарким, как думалось ей в то время, пока она сидела на берегу. Эсхель перевернулась на спину и, расслабленно раскинувшись на поверхности, ненадолго позволила едва ощутимому течению нести себя, куда ему заблагорассудится.

- Студеная питает море…- прошептала она, довольная,- а ручей, что из Озера течет, впадает в Студеную… Стало быть и я нынче все равно, что в Море…»- она закрыла глаза и вообразила, будто снова вернулась обратно, в детство, в Кади.

Плавала она весьма недурно.

«Для девчонки…»- вспомнила она слова, что однажды, бросил ей Рузи, нехотя признавая, что и девчонки тоже на что-то способны. В Кадоре девочек неохотно учили плавать, более того, хорошим тоном для девушки было не знать и уметь ничего «мужского», отдавая предпочтение исконно женским навыкам. А мужским… мужским на Побережье считалось почти всё, что напрямую не касалось ведения домашнего хозяйства да заботы о детях.

«На что им это?- задавались вопросом в равной степени и рыбаки, и торговцы, и крестьяне,- На женщине – дом, а уж как прокормить семью – то наша забота!»

«Долг женщины выйти замуж и родить мужу наследников…»- твердили Служители Всемилостивого.

Однако, даже истовая вера не мешала любопытству Эсхель, Стэрны и Петты ко всему, что выходило за пределы обыкновенного понимания женского и мужского учения – на том они и сошлись. Ни кеара Дил, ни родители ее подруг отчего-то не препятствовали этому, казавшемуся прочим странным, любопытству, в то время как девчонки из Кади, случалось, посматривали на веселую троицу искоса – так же, верно, как смотрели они на странненьких, часто увечных, паломниц, что каждую весну, с приходом тепла, спотыкаясь и прихрамывая, тянулись серой змейкой в Вару из южных провинций.

Именно отец Петты, незадолго до того, как «Море его забрало», научил всех троих плавать. А отец Стэрны, уступив настоятельным просьбам любимой дочери, – держаться в седле. И хотя Эсхель делала успехи, пожалуй, только в плавании, ни один из этих уроков даром не прошел...

«И ведь прав он, Рэн, говоря, что любое знание и уменье может сгодиться мне в будущем… Вот кто ж мог знать в ту пору, что нам придется уехать так далеко? Что верхом столько проскакать придется?»- подумала она, открыв глаза и на миг возвратившись из прошлого в настоящее. Впрочем, стоило ей блаженно закрыть их снова, как воспоминания о доме и Море вновь окружили ее.

Позже, уже в юности, Стэрне многое, из почитаемого за странное, твердо державшимися обычаев, кадорянами, простилось за красоту и приветливый нрав, Петты вскоре не стало, а на Эсхель, тяжело сходившуюся с людьми и как будто от природы нелюдимую, иные так и продолжали посматривать косо, посмеиваясь над ее всегдашней отстраненностью, стеснением, взглядом исподлобья, неспособностью отличить шутку от сказанного всерьез и… излишней, даже для приемной дочери бывшей столичной белошвейки, грамотностью.

- Кому оно нужно здесь, это уменье? Выучила ее Вторая Мать буквицы читать… на что оно девчонке-то?- насмешливо недоумевали деревенские,- Вон и Ханта, даром, что много мнит о себе, тогда как саму-то ее муж из Вары вывез… да ведь и та уразумела, что золотишко не впрок пошло и передумала дочку в Селль таскать, чтоб грамоте учить, будто благородную! Ведь всё, что из Писания знать потребно, Служители и без того нам, неразумным, в Храме растолкуют. А Дилленна, видать, в Столице еще зазналась. Вот увидите, в Посвященные она Эсхель спровадит. Сама святоша, каких еще поискать, оттого, и замуж не пошла снова, вдовье кольцо надела, и девчонку свою, видать, смолоду к Обители готовит.

И когда бы не Стэрна, так и осталась бы Эсхель белой вороной, только то и умеющей, что пересказывать сказки в узком кругу ровесников и ровесниц...

Едва ноги начали тонуть, Эсхель перевернулась на живот – столь резко, что широкий подол сорочки обернулся кольцом вокруг ее талии – и, шутки ради, что есть сил забив ногами по воде, стремительно поплыла, поднимая снопы брызг, к противоположному берегу Озера. Однако на самой середине его неожиданно поняла, что озеро куда шире, чем виделось ей с берега, а плавание, требующее стольких усилий, грозит превратиться из удовольствия в тяжкое упражнение.

«Вернуться?- мелькнула мысль,- Или уж доплыть? А там выше еще и место открытое… даже кустов – и тех не видать! Зато меня оттуда видать хорошо…- взглянув на противоположный невысокий каменистый берег, она вздохнула и снова вспомнила, как пообещала Рэну не показываться на открытой местности в его отсутствие,- Но кувшинки…- она обернулась,- хотя… кувшинки-то и у нашего берега есть… Вернусь-ка, пожалуй.»

Развернувшись, она лениво поплыла обратно, взяв чуть левее, туда, где ветви прибрежного кустарника низко склонившись, едва не касались воды, давая тень спрятавшимся от жары кувшинкам. Вода в затененной восточной оконечности озера была куда холодней, чем на его середине, прогретой солнцем у поверхности, и у Эсхель, едва ноги не свело от холода.

Когда с кувшинкой за ухом она подплывала к берегу, Рэн уже поджидал ее у кромки воды.

- Ой…- вырвалось у нее, едва она коснулась ногами песчаного дна. Медленно, будто нехотя, побрела она к берегу, чувствуя, как мокрая, полупрозрачная от воды, сорочка уж и вовсе греховно липнет к телу, подчеркивая то, чего мужчине по законам ее веры видеть не полагается. Теплый прежде, воздух вдруг стал таким же холодным, какой еще недавно казалась ей вода.

«И как теперь мне из воды выйти? Когда я, почитай, голая перед ним окажусь…- растерялась она, замедлив шаг,- Сейчас еще, должно быть, влетит мне за мою оплошность… надо было раньше вернуться, и черт бы с ними, с кувшинками... Попросить его что ли, чтобы не глядел на меня теперь? Грешно ведь…»- она стыдливо посмотрела вниз, на прилипшую к коже мокрую сорочку, и, прикрыв руками грудь, остановилась, не решаясь в этаком виде выйти из воды у него на глазах.

- Выходи на берег, Русалка. У тебя губы синие. И укройся – простудишься,- он предусмотрительно положил ее плащ на песок у воды, - Я отвернусь, скажешь, когда будешь готова.

Он развернулся и сделал несколько шагов – прочь от кромки воды, словно намеревался вернуться наверх, в тень деревьев. Однако тут же отчего-то остановился, будто передумал и решил дождаться ее. Эсхель, с опаской поглядывая на него – не обернется ли? – робко выбралась на берег и, стуча зубами от холода, в воде почти не ощутимого, но на берегу неожиданно завладевшего всем ее существом, наспех отжала мокрый подол сорочки. И, с удовольствием завернувшись в темный, прогретый солнцем плащ, подобрала часом ранее брошенные здесь, у воды, башмаки и платье и бросилась вслед за Рэном.

- Замерзла?- спросил он, едва она нагнала его и, остановившись, бросила на траву одежду и обувь.

- Н-нет…- скрутив, принялась она отжимать мокрые волосы.

- То-то я смотрю, зубы у тебя стучат.- улыбнулся он, ни словом не упрекнув ее за нарушенное обещание,- Я, пожалуй, последую твоему примеру… Сегодня и вправду чересчур жарко.

Он скинул кольчугу, нижнюю рубаху и сапоги и, прямо в штанах и нательной рубахе, с разбега, со слабым всплеском нырнув в озеро, мгновенно исчез под водой, оставив на зеркальной поверхности озера лишь расходящиеся круги. Сердце у Эсхель замерло. Кутаясь в плащ, она вновь спустилась к кромке воды и уселась на теплый песок, с удовольствием погрузив в него, замерзшие после купания, ноги. Рэна не было видно, как ей показалось, слишком долго. Так долго, что она успела разволноваться. Однако, к ее удивлению, он тут же вынырнул – едва ли не у противоположного берега!

«Быстро же… будто рыба в воде…- удивилась Эсхель,- я б нипочем эдак не смогла… Всё-то у него ладится… всякое дело спорится! А еще говорит, будто был когда-то таким же, вроде меня…- она вздохнула,- Хорошо им, Бессмертным, на всё у них времени довольно…»

Накинув капюшон, чтобы мокрых волос не коснулся песок, она улеглась на берегу, подставив солнцу лицо – это благородным девицам с их тонкой и нежной кожей загорать не пристало, а она – простая смертная, да южанка к тому же, ей ли солнца бояться? Окутанная теплом плаща и жарких лучей светила, постепенно отогреваясь, Эсхель закрыла глаза.

Однако не прошло и нескольких минут, как невесть откуда взявшиеся холодные капли, посыпавшиеся на лоб и щеку, нарушили ее блаженство, заставив ее удивленно вскочить и растереть по щеке воду. Ворох кувшинок лежал на песке возле нее. Рэн сел рядом.

- Боги…- пробормотала она и улыбнулась,- так это ты… а я уж думала – дождь пошел!

- Так-то лучше,- сказал он.

Смущенная, искоса робко взглянув на Рэна, она заметила на его груди серебристую цепочку и медальон – око и две раскрытые длани. Знак этот показался ей смутно знакомым. Где-то она уже видела его… где-то… вот только где? Отчего-то ей теперь никак не удавалось вспомнить.

«Спросить? Нет, не сейчас…»- взгляд ее упал на кувшинки.

- Зачем столько? Завянут же…- довольная в глубине души, жалея цветы, всё же посетовала она.

- Сплетем тебе венок, Русалка.- ответил он и добавил, улыбнувшись,- Бесстрашная.

- Почему бесстрашная-то?- переспросила она, не сразу сообразив к чему он клонит.

- Потому, что бесстрашно плескалась тут, пока меня не было.

- Прости,- она наконец поняла, что это был намек на ее оплошность,- нынче так жарко, что я позабыла обо всем… думала, окунусь разок… да увлеклась…

- Потому я и говорю, ты – бесстрашная, Русалка.

- Смеешься? Да?- насупилась она.

- Ну хорошо… «Неопытная» тебе больше по душе?

Она вздохнула и опустила глаза: «Неопытная… уж так бы и сказал – дура!»

- Ничего же не случилось.- возразила она чуть обиженно, но в то же время как будто извиняясь.

- Ничего, верно. Но тебя, похоже, даже на миг нельзя оставить одну.

Она обхватила руками колени и вздохнула.

- Пойду утоплюсь в этом пруду. Я виновата, но…

- Всё, забудем, не оправдывайся. Да и русалки не тонут – вода их дом… Я всё понимаю… ты не первая, кого очаровал этот край. К тому же нынче и вправду жарко. Но, пойми, даже в этих священных землях случается всякое. Сегодня здесь тихо, спокойно и безопасно, а назавтра всё может измениться… и при том внезапно.

- Не так уж тут и тихо,- буркнула она, намекая на шум Водопадов.

- Не так уж.- согласился он,- И всё же… Плети венок, Русалка.- он поднялся и ушел с берега, наверх, под сень деревьев.

Когда она, надев на голову венок, сплетенный по его совету из перевитых травой цветов, вернулась в их убежище под деревьями, Рэн уже развел костер.

- Настоящая русалка,- улыбнулся он, смерив ее взглядом,- красивая.

Она смутилась и уже через секунду, привстав на цыпочки, водрузила венок ему на голову.

- Неожиданно…- вырвалось у него,- Благодарю тебя, Принцесса Русалок, за столь щедрый дар,- он склонил голову перед ней, будто перед знатной селейнской дамой,- Впрочем, и у меня для тебя нынче тоже есть подарок.

Она подняла на него глаза. Серые с золотой каймой вокруг расширенных, здесь, в тени, зрачков.

- Держи. Нового платья я тебе добыть не смог. Зато нашел вот это.- Рэн положил ей на руки два отреза ткани – тяжелый серый жестковатый лен и нежный струящийся белый шелк.

- Шелк?- удивилась Эсхель,- Откуда?

- Я не зря говорю тебе, что здесь случается всякое… от каких-то контрабандистов, похоже, осталось. Придется нам с тобой латать свою одежду самостоятельно.

- Это едва ли сгодится для гор.- она указала ему на шелк, тут же представив, как он запачкается на второй же день пути.

- Напрасно ты как думаешь. Хессиянки носят одежду из шелка.

- Я про цвет… не про ткань… Испачкается ведь… и наверняка почти сразу.- она задумалась,- У вас же, на севере, девушки замуж в белом выходят, верно? Не ошиблась я?

- Верно. Ты не ошиблась.

- Глупо будет, наверное, по горам бродить этакой селейнской невестой,- хихикнула она.

- Я как-то об этом и не подумал. Но в нашем случае выбирать не приходится… что отыскалось, то отыскалось. Видно, придется мне сшить себе белые хесские шаровары,- он рассмеялся.

- Это что-то особенное означает у вас, на севере? Или ты о… хессах?- предположила Эсхель чуть настороженно.

- Нет. Но они рассуждают так же, как и ты. Белого они не носят. Уж слишком он маркий, хлопот с ним много. «Всадник в белом» у них как раз и означает – «дурак». Или селл, или маллиец в белом зимнем тулупе, что для них, по сути, одно и то же. Не любят они нашего брата. Хотя зимой хесская разведка белыми тулупами тоже не пренебрегает.

- То есть, окажись ты среди них в белом, они сочли бы тебя дураком?- переспросила Эсхель,- Ты поэтому смеешься?

- Поэтому.

- Ты так много о них знаешь…- продолжала она задумчиво… как вдруг внезапная догадка, пронзила ее, словно раскаленной иглой,- Девушка, которую ты любил, та, смертная, ты говорил мне тогда, в Ньянруне… она была из них?- вырвалось у нее,- Да?

«Угадала…»- подумал он, но вслух сказал одно лишь короткое: «Верно».

***

Белые лепестки яблонь и розоватые лепестки абрикосов осыпались на землю, оставив на старых, в серых пятнах лишайника, узловатых ветвях бархатистую молодую листву и едва наметившуюся завязь. Остатки их, сметал нынче южный ветер, будто дотошный садовник в королевском саду. Сметал и уносил, прочь, спеша на север.

«Пора,- вздохнула Дилленна, сидевшая на крыльце,- Теперь уж и вправду пора… Как они там? Мои девочки… добрались ли? Путь неблизкий… Оттого и мне надо поторапливаться...»

Она еще толком не знала, не представляла себе, как именно выберется из страны. Как минует границу? Кто поможет ей? И поможет ли? Окажутся ли в нужное время и в нужном месте люди, которых она сама и сыновья ее подруги прежде с уверенностью могли назвать друзьями? Или же те, к которым, ссылаясь на королевских племянников, сможет она обратиться? Как знать? Будут ли ждать ее в порту корабли, о которых толковал Эрни, или ей самой придется дожидаться их, одним Богам ведомо, как долго? Но, в любом случае,- помнила она,- теперь улизнуть из Дейна ей будет куда легче, нежели бежать через горы с ребенком на руках.

«Я свободна,- подумала она,- а значит, придумаю что-нибудь. Только б добраться до Вары… или до Мин-Слайна. А уж там будет видно…»

Ветер дул с юга и будто нарочно звал ее с собой. С наступлением весны вновь потянулись по Старой и Новой дорогам Прибрежного Тракта паломницы и паломники. Каждый день Дил видела их, неспешно бредущих на север и поющих хвалы нестройными голосами.

Дойти незамеченной до Вары – что теперь может быть проще? Достаточно затеряться в серой толпе паломниц, превратившись в одну из них. До Вары… А оттуда? Разве что морем. Но, что, если и в самом деле нужных кораблей там в ту пору не окажется? Тогда придется пуститься пешком в Мин… Вот только в каком обличье? Под каким именем? Ведь святых мест, подобных Варе, в Мин-Слайне нет, а значит паломницей туда уже не отправишься. Ах, Боги… И отчего разум столь нетерпелив? Так и норовит забежать вперед! Заставляет задумываться о том, что будет дальше, в то время как она всё еще сидит на крыльце в Кади, не успев даже до Вары добраться…

Дилленна вздохнула, поднялась на ноги и спустилась с крыльца. Тронула рукой бархатистые листики на яблоневой ветке, будто прощаясь.

«Не собирать мне здесь урожай этой осенью. Кому-то другому всё достанется…»- вздохнула она и в сердце завозилась ночным котом грусть: отъезд – не радость… Сколько лет тут прожито…

Но рано или поздно,- помнила она,- эта пора всё равно пришла бы. Год-другой и селяне начали бы поглядывать на нее с подозрением. Однако грусти от понимания неизбежного меньше не стало.

Калитка заскрипела, отворившись – сколько ни смазывай петли, а всё равно скрипит… Будто плачет, печалится, что снова все уходят, оставляя дом в сиротском одиночестве. Что ж… Если будет на то воля Богов, найдутся ему новые хозяева.

Дилленна вышла на улицу, чтобы через двадцать шагов постучаться в дверь соседки Касьи.

«Боги… сколько ж лжи, приходится в голове держать, если ты беглянка, которую ищут королевские стражи…- подумала она снова,- Помнить, что и кому сказала, чтобы себя не выдать… И вертеться, будто уж на сковороде, если кто-то поймает тебя на лжи или некстати оброненном слове.»

Потому и учила она Эсхель, что лгать грешно, да и не упомнишь всего – всегда проще правду сказать.

«Или полуправду…»- горько вздохнула она прежде, чем Касья распахнула перед ней дверь.

- Входи. Что это с тобой? На тебе ж лица нет! Случилось что?!- всполошилась соседка.

- Ничего,- покачала головой Дил,- приглядишь за домом и садом моим?

- Ты куда это собралась, мать?- удивилась ее приятельница,- Весточку получила никак?

- Нет… Нет еще.

- А куда ж ты? Ежели уж даже Ханта с семейством на север пока не торопятся.

- Я в Вару идти надумала. Пойдем со мной?- предложила Дил соседке, зная наверняка, что та нипочем не отважится нынче отправиться с нею.

- На богомолье?! Паломницей?! Ай, и какая только муха тебя укусила?- удивилась Касья,- А я? Да и куда мне? Хозяйство ж не бросишь… Это у тебя дом да сад, они и без тебя постоят, зерна да сена не спросят, а у меня скотина…

- Отчего нет? Я хочу попросить Всемилостивого и Мать, чтобы и Эсхель помогли мужа достойного сыскать.- сообщила она Касье,- Стэрна-то вон, даром, что дочка содержательницы трактира, а за дворянчика идёт. Пусть и не слишком знатного рода. Да и нам ли о знати-то мечтать? Хвала Богам, Эттуор-регент королевские земли освободил (*речь о событиях четырехсотлетней давности, когда отец первого короля новой династии Эттуор Кеаранте, правивший в качестве регента при малолетнем сыне, рожденном в браке с королевой Ярой, освободил крестьян королевских земель) и нынче мы свободны. А то б и нам крепостными ходить… Ты ж знаешь, моя-то вся в мечтах, наивная… Не сообразит без помощи Богов, на кого глядеть следует. Да как бы крепостного себе по дурости не высмотрела! А раз уж подружка ее за благородного пошла, может и моя кому приглянется? Да лишь бы греха какого не случилось… Боязно что-то мне за нее.- Дил вздохнула и Касья прочла в ее глазах нешуточную обеспокоенность,- Обмануть ее, что дурачка на паперти… Оттого и решила: пойду-ка я, помолюсь в святом месте. Да и кто ж еще за нее, за сироту, Богов-то попросит?

- И то верно…- вздохнула Касья в ответ,- А свадьба как же? Вернешься когда?

- А свадьба не убежит никуда. Лето на носу. Свадьба, как водится, по осени. Я Ханту с Лури там, в Варе дождусь. Сговоримся, где встретиться. От Вары до Слайна рукой подать. Возвращаться до свадьбы мне смысла не будет. Ты уж присмотри за домом и садом… Урожай сними. Будет тебе награда за присмотр,- улыбнулась Дил,- а как я вернусь, так еще и за здоровье наших молодых чарочку поднимем. А может и Эсхель моя замуж выскочит, как знать? Ведь в самый, что ни на есть возраст она вошла, пора б и ей.

- Как-то ты поторопилась, соседушка. Отчего так внезапно?

- Сон видела,- понизив голос до шепота сообщила приятельнице Дил самым загадочным тоном, так, будто открывала ей теперь страшную тайну,- Надо идти мне.

- И когда ж ты…

- А вот прямо завтра и пойду. Чего тянуть-то?

- Да ну?!

- К чему беды ждать, коли Боги сами позвали?- вдохнула Дил,- Кто я, чтоб им противиться? Да и за дурочку мою попросить надо бы.

- Оттого ты сама не своя нынче?

Дил пожала плечами.

- Страшное что ль привиделось?- предположила Касья, видя, что без расспроса подробностей от соседки не добиться.

- Не то, что бы… Тревожное. Будто ищу что-то, ищу, а всё не найду никак. А Мать во сне зовет меня ангельским голосом: «Приди ко мне, в Вару, помолись за дитя свое.» Как тут не пойти? А вдруг там и родная кровиночка моя отыщется?

«Ох, Мать, помилуй!- мысленно попросила Дил прощения за ложь и взглянула на небо, что Касья приняла за священный трепет, пробудившийся в душе приятельницы от вещего сна,- Нынче я во спасение снова лгать вынуждена…»

- И то верно…- Касья тоже встревожилась, и, затрепетав, приложила правую руку к сердцу, как водится у верующих в Троицу,- Да и Служители говорят, хоть разок в жизни, а надо бы… Это я всё не сподоблюсь никак… а ведь грешно, верно… Богов на хозяйство-то год из году менять!

- Я тебе и говорю, пойдем вместе?- попросила Дил, втайне надеясь, что соседка откажет и на этот раз,- Уж не потому ли Всемилостивый говорил: “нищему раньше откроются Врата Изначального Сада близ Сияющих Вершин Невидимого, чем имущему”- что бедняку терять нечего, а потому и оставить ничего не жаль, чтобы за Ним последовать?

- Ну уж нет, не сейчас. Сейчас-то – куда мне? Ты уж вон назавтра собралась… Коли б предупредила ты меня загодя… может и я б собралась теперь! А нынче-то как? На кого я хозяйство-то брошу?- сделав вид, что колеблется, развела руками Касья,- Повожу тебя утром, разве что… - впрочем, добавила она тут же, желая выказать приятельнице сочувствие,- До Тракта. И ждать тебя буду, за садом приглядывать. Ох, мать… Одну меня оставляешь. А мне ведь, окромя тебя, и словом перемолвиться не с кем…

***

Ей хотелось остаться здесь навсегда. А еще хотелось, чтобы всегда было лето и чтобы можно было в раскаленный добела полдень нырнуть в ледяную воду озера и долго, самозабвенно осыпать друг друга ворохом сверкающих на солнце, то ли искр, то ли брызг… чтобы можно было плести венки и после бросать их в воду и чтобы Рэн, этот Бессмертный с холодными северными глазами, приносил ей кувшинки с другого берега и дразнил ее Русалкой… чтобы никто их здесь не тревожил и чтобы никуда не нужно было больше спешить… ехать, бежать, идти, ползти…

Однако,- помнила Эсхель,- это невозможно… И, хуже того, скоро им придется покинуть этот благодатный край, пусть и на время, но вернувший ей ощущение удивительного безграничного счастья.

- Больше всего на свете я люблю Кади и Долину Озера,- признавалась она Рэну.

«Самое счастливое время после прошлой зимы… вот бы когда-нибудь вернуться сюда снова…»- думала она, совсем позабыв об опасности, что еще в пути пробудил в ее душе шум Водопадов.

Вот уже несколько дней она вспоминала всё то, чему учила ее когда-то кеара Дил по части кройки и шитья – нужно было не просто латать одежду, но… ее шить заново. А на руках у нее были лишь ткань, нитки, иглы и огромные, старые, ржавые, неподатливые ножницы для стрижки овец – иных не нашлось. Впрочем, Рэну даже удалось заточить их и, пусть и с трудом, но с работой своей они справлялись.

«Горы – не то место, где на каждом углу шьют и торгуют… конечно и здесь когда-то жили люди, только очень уж давно это было… А с теми из людей, кто приходит сюда сейчас, лучше и вовсе не встречаться.»- мысленно вторила она Рэну и ей не оставалось ничего, кроме как снова и снова соглашаться с ним.

Он, как и обещал, переодел ее в, неведомо где добытые им, хесские одежды. Правда, как он торопливо объяснил ей, шаровары – хумхум и длинная, до колен, рубаха – дяйнэ, с разрезами для удобства верховой езды, несли на себе вышивку разных племен и скроены были отнюдь не на одного человека... Но разве имело всё это теперь здесь, в Ничейных землях хоть какое-то значение? И разве не была эта находка огромной удачей – ведь одежды эти были новы или почти новы и не нуждались в починке, а сносить в них жару было куда легче, чем в сорочке, платье и надетом поверх него юэлэ? Эсхель оставалось лишь вытряхнуть из хесских одежд пыль да выстирать… и примерить. Наконец-то примерить!

Штаны оказались ей велики. Они были чуть широковаты в талии, заметно шире в бедрах и чересчур длинны, но эти недостатки легко можно было восполнить, завязав потуже шнурок на поясе и затянув на щиколотках шнурки, продернутые сквозь каждую из штанин.

Рубаха тоже сидела на ней, не стесняя свободы движений, но ее, в отличие от шароваров, кажется, всё же шили на женщину, пусть даже и несколько выше ростом.

Так, покрутившись перед Рэном в новом своем облачении она рассмеялась и не без грусти подытожила, что нынче ее Боги, верно, придут в ужас, взглянув на нее с небес. Однако Рэн, этот язычник, должно быть ничего не смысливший в ее южной вере, позволил себе усомниться в этом.

- Боги больше нашего повидали… поверь, Русалка, они видели прегрешения, куда более страшные, чем то, что ты сочла грехом сегодня. И едва ли вообще заметят это. Ведь одежда не делает тебя лучше или хуже – в любой одежде ты остаешься собой. Разве не так?

Он снова был прав, так ей показалось. Пусть его обещание нарядить ее, как хессиянку, и было когда-то шуткой, однако обстоятельства сложились так, что само это переодевание стало необходимостью. Разгуливать в исподнем, набросив поверх только драное юэлэ, было бы, пожалуй, куда большим грехом… довольно с нее «платья принцессы Дальнего Юга» в Наннорне-Ньянруне… А свое единственное, порванное в дороге платье, вернее то, что осталось от него, она распорола, чтобы раскроить по нему новое. И вот уже третий день Эсхель шила себе самое незамысловатое кадорское платьице из серого льна: ни дать, ни взять – паломница! О том же, чтобы украсить его привычной вышивкой не было и речи, ведь нитки в ее распоряжении были только серые да черные, что уж говорить о бисере, самоцветах, жемчугах и прочей красоте? И всё же она решилась вышить простенький узор вокруг горловины, пусть черный по серому и довольно скучный, зато впервые от начала и до конца выполненный без помощи восприемницы – своими руками!

«Вот только не слишком ли мрачно получится? И вправду буду в нем будто паломница, идущая на богомолье… Или вовсе – вдова…- подумала она было, приступая к работе,- вспомнив, как кеара после войны и мятежа, странствуя по Побережью, вышивала многочисленным вдовам по подолу траурные полосы из синих и черных сплетенных цветов,- Хотя… Я ж по вороту вышью… Не понизу…»

Белый шелк оставался нетронутым и Эсхель решила приберечь его до лучших времен.

- Ну вот, теперь ты настоящая хессияночка,- улыбнулся ей Рэн, когда она снова уселась за шитье, однако от нее не укрылось, что за улыбкой этой таилась грусть,- осталось только волосы в хвост собрать, как у степных, или, как у горных хессов, косы заплести и украсить…

Она подняла на него глаза, оторвавшись от шитья.

- Ничего, вот дошью и превращусь обратно в кадорянку,- улыбнулась она в ответ.

- Тебе и хессиянкой быть к лицу,- он как будто снова дразнил ее.

Она вздохнула: «Может и не самый большой, но ведь грех это. Носить одежду язычников… Ходить с непокрытой головой… Хуже только в одном исподнем разгуливать. Ох… Надеюсь, Всемилостивый простит меня, когда мы выберемся отсюда… всё ж не каждый же день доводится мне рвать и шить платья в горах. А может… мне теперь и чепец новый скроить из шелка?»

Однако она не могла не признать, что хесская одежда – широкая рубаха цвета рыжей глины и шаровары из желто-серого шелка – куда больше годится для гор, чем все кадорские платья вместе взятые: «Может напрасно я его шью? Может стоит так в путь пуститься?- вдруг задумалась она глядя на будущее свое платье,- Хотя… когда в Селейн приедем, платье мне там всё же понадобится. Да и кто ж меня в хесском-то туда впустит, ежели дозор какой повстречаем?»

- Будешь дразнить меня, сошью тебе белые штаны,- отвечала она, смеясь, хотя понятия не имела, как это делается,- шелк-то у меня остался.

Она часто теперь ему это обещала, белые хесские шаровары стали у нее привычным выражением несогласия.

- Сшей.- неожиданно для нее согласился он,- Должно быть, я и вправду их заслужил… Да и не было у меня еще штанов, сшитых принцессой русалок.- он так и звал ее теперь – Русалка – за любовь к воде.

Теперь-то Эсхель знала, что в горах он тоже предпочитал хесскую одежду. Правда, она не сразу смекнула, что это именно хесское платье, оттого что понятия не имела, что носят хессы, а что северяне. И только долгая дорога да его рассказы, наконец, раскрыли ей глаза.

В ту ночь, когда она впервые в сознательной жизни увидела его в лесу, он был в роскошном, расшитом серебром северном тэрэ, надетом поверх новой, блестящей, будто из серебра, кольчуги – одежде, более поражающей воображение, нежели практичной или защитной. Впрочем, это было следствием его тогдашнего звания королевского посланника.

«Это, видно, Стэрну и поразило – все уши мне прожужжала тогда о нем,- думала Эсхель,- а нынче, селейнского на нем – плащ да сапоги. Кольчуга – и та, как он говорит, хесская, легкая. Остальное – хесский шелк. Так удобней. Ежели волосы подлинней отрастит да заплетет в косы, как у дикарей принято,- думала она,- должно быть, будет настоящий хесс. Ну… почти. Глаза, волосы, кожа – все выдаст в нем северянина, он даже на полукровку, должно быть, не потянет, по его же рассказам судя…»

Хессов она, конечно же, никогда не видела. Да что там хессов… никого она не видела – как и прочие ее сверстники, выросшие в глуши, при закрытых границах! С тех пор, как регент запретил чужеземцам торговать внутри страны, обо всех, кто жил за пределами Дейна, можно было узнать лишь из сказаний, песен, да книг или же пересудов тех, кому доводилось бывать в портовых городах у Истинных морей. Но и там, на дейнском западном побережье, хессов никто не видел столетиями оттого, что ни Дейн, ни иные страны, кроме погибшего Наумэа и, может быть, в меньшей степени, Дэроша, не вели торговли с кочевыми народами Великой Степи.

О чем-то Эсхель читала, что-то рассказывала ей кеара Дил, чем-то, со слов своего отца, делился влюбленный в нее Рузи. Однако, все ее познания о Видимом мире и народах за пределами родины, по-прежнему оставались в лучшем случае довольно смутными, или же – когда дело касалось северян и хессов – полными домыслов, противоречий и самых жутких, леденящих душу подробностей.

- Мир шире, чем ты думаешь,- сказал ей однажды Рэн в ответ на ее рассказ о том, как в Кадоре пугают хессами непослушных детей. И пока у нее не было оснований ему не верить.

- А чем хессиянки косы украшают?- полюбопытствовала она после того, как вновь «припугнула» его белыми штанами.

- Оберегами из кости, кожи, меха и дерева, бусами, клыками волков, медведей, ночных котов, перьями… жемчугами, а если повезет или если семья побогаче – то подвесками из серебра и золота. Те девушки, что победнее, из всего, что под руку попадется, умеют сотворить красоту,- ответил он задумчиво и будто что-то припоминая.

- А сколько кос они плетут?- спросила она, припомнив, что в сказках что-то говорилось на этот счет,- Три?

- Одну, две… или, наоборот, много – десяток-другой. Но те из свободных, что воюют наравне с мужчинами, чаще собирают волосы в «конский хвост», порой этот хвост после заплетая в косу. Особенно, если впереди битва. Три косы на самом деле встречаются лишь в некоторых племенах, их плетут при обрядах, и, чаще, детям. Ну а в сказках-то всегда три. Ты потому спросила?

Она кивнула в ответ и, завязав узелок, перегрызла кончик нити – на сегодня шитье закончено. Темнеет в горах быстро, а шить всё же лучше посветлу.

- Ты тогда в Кади приехал в кольчуге… со звездой на груди…- вдруг вспомнила она,- не такой, как наша – о семи лучах… Это оттого, что ты послание регенту привез, да? Это же ваша звезда, северная, да?

- Странно… что ты только сейчас спросила.- заметил он и память на миг вернула его в тот самый вечер. И вновь он возблагодарил отцовского Бога за то, что тот надоумил его предусмотрительно оставить сопровождавшую его – посланника короля! – охрану, в большой гостинице при Новой дороге на Прибрежном тракте…

Тогда, пообещав усталым охранникам несколько дней отдыха, он отправился в Кади в сопровождении всего двух своих всадников: «Те, верно, подумали, что я к красотке какой-нибудь из местных решил наведаться. Да это и к лучшему.»

Никому не следовало знать, что он едет в Кади для того, чтобы повидаться с братом, который в эту пору, никем не узнанный, уже должен был явиться в Дейн через земли Южного Слайна и остановиться в трактире у Ханты… И повидаться следовало без свидетелей. Рэн и подумать тогда не мог, что ночью им придется выручать каких-то деревенских девчонок, рискуя провалить дело – ведь охрана его могла узнать Эрни, явившегося в Кадор в одиночку под видом мелкого дворянчика с северной дейнской окраины. Узнать и донести о том… Начальнику Тайной Стражи или даже самому королю Роддо…

Он вспомнил, как, опередив брата и первым заселившись в гостиницу, два дня не спускал глаз со своих людей. И как на третий день вечером, услышав от слуг о прибытии нового постояльца, отпустил спать своих молодцев, неизменно его сопровождавших, сказав им, что после ужина и сам собирается хорошенько вздремнуть перед дорогой… Далее оставалось лишь вызнать у служанки, принесшей ужин и вино, о светловолосом молодце из Слайна, прибывшем нынче на закате, и в сумерках, выбравшись через окно, по крыше перебраться в комнату брата, не ожидавшего эдакого его появления и едва не выхватившего кинжал, чтобы разделаться с незваным гостем… Рэн сразу предупредил Эрни, чтобы тот не попадался на глаза его охране… Однако, не дав им с братом толком и словом перемолвиться, Ханта у ворот вдруг подняла крик, что дочь ее пропала – стоило только деревенским мальчишкам явиться ни с чем из соседнего селения…

Тогда оба, спрыгнув сперва на крышу конюшни, спустились оттуда на опустевший задний двор – к этому времени все, и слуги, и постояльцы уже сбежались на истошный крик отчаявшейся матери, опасаясь самого худшего…

Забрав из конюшни лошадей, вдвоем, не дожидаясь помощников, оба умчались в леса, услышав от кого-то одно единственное слово «Селль». По Прибрежному тракту, как рассудили оба, и без них найдутся желающие прокатиться… и оказались правы. Отчаявшиеся девчонки и в самом деле пустились короткой дорогой… и только милость Богов, должно быть, уберегла их от приключений, что могли поджидать одиноких девушек в ночной темноте.

«А Дил даже не пришлось ничего выдумывать, чтобы встретиться с нами,- подумал он,- и помощи попросить… Хорошо, что Ханта подняла переполох первой. Стражи мои так и не поняли ничего…»- он улыбнулся, едва перед внутренним взором его снова возникли вытянувшиеся от удивления сонные лица охранников, когда, вернувшись, он, еще недавно собиравшийся хорошенько выспаться, поднялся по лестнице, заглянул в их комнату в полном облачении и, как ни в чем ни бывало, предложил тут же пропустить по чарочке, чтобы отвлечь их внимание и дать брату возможность незамеченным пробраться в свою комнатку, а после, прикончив вино и остывший ужин, и вовсе сорваться с места, чтобы вернуться в гостиницу на Тракте, объяснив внезапный отъезд тем, что нынче в этом обычно тихом местечке стало чересчур шумно.

Тогда, дорогой, невыспавшиеся его сопровождающие – он знал это – ворчали и перешептывались у него за спиной, полагая, что «нынче видно с красоткой у начальника не задалось…»

«Лучше прослыть чудаком… взбалмошным… шутом… да кем угодно, но дело свое довести до конца…»- вспомнил он слова любимца дядюшки Роддо и грозы Юга – пирата Хаварры.

«И то верно,- мысленно согласился он с ним, старым своим знакомцем,- Пусть уж лучше сетуют, что начальник их взбалмошный дурак или незадачливый любовник, чем заметят то, что их глазам не предназначено…»

Тогда он, всю дорогу думавший о новой… и тоже весьма странной встрече с Эсхель, позволил своим людям отдохнуть лишь под утро, расположившись на сеновале у какого-то бедного крестьянина, понятия не имевшего, что за гости нынче к нему пожаловали…

- Теперь наша… северная, верно.- ответил он, заметив, что Эсхель давно уже смотрит на него с удивлением, ожидая ответа.

«Но если глубже копнуть, то Западная…- подумал он,- старой империи… Мы, Тэнгеры, присвоили ее, как и право зваться наследниками… Но стоит ли ей говорить об этом?»

- Я про одежду думала и вспомнила.- пояснила она, прервав его воспоминания,- Ты тогда был вылитый селейнец. Я и без того напугана была, и пуще прежнего испугалась, стоило только подумать об этом… А нынче, кажется,- она улыбнулась,- ты почти хесс.

- Вот вернусь на родину и снова стану самим собой,- он улыбнулся, но тень грусти, как ей показалось, отчего-то мелькнула в его глазах,- Короли Селейна уже тысячу лет носят на гербе Западную звезду. Ту самую, которую ты только что северной назвала. Носят ее, как наследники старой империи, в то время как, по праву носить ее может только последний из рода западных королей…

- Последний из рода?

- Единственный, кто оставался в живых. По меньшей мере, еще полвека назад.

- А разве кто-то из них еще остался?- спросила Эсхель, не скрывая сомнений и удивления,- После тысячи-то… а то и полутора тысяч лет…

- Оставался.- без лишних пояснений заверил ее он.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю…- он не договорил, как это и прежде бывало, и она догадалась, что у него есть свои причины молчать об этом.

- Если не хочешь, не рассказывай.

- Как-нибудь в другой раз,- вздохнул он,- расскажу, если, конечно, тебе по-прежнему будет любопытно.

- Еще бы! Разумеется, мне любопытно! И нынче, и потом будет! Это ж сколько прожить-то надо?!- изумленная, заметила она,- Чтоб с тех самых пор, о которых нынче только песни поют, оставаться в живых… Даже Бессмертному нелегко бы пришлось… И сколько помнить всего… у смертного от такого, верно и вовсе голова напополам расколется! А Вы, Бессмертные, умеете удивить!

- Умеем, наверное, да… А звезда…- добавил он, плавно разворачивая беседу в иное русло,- она и на вашем королевском гербе есть.

- У нас другая.- возразила она,- У нее четыре луча. Она подобна скрещению стали, от которой Всемилостивый принял смерть…

- Верно, другая. Но, по сути, та же. Говорят, она оттуда же, с Запада, к вам перекочевала. Многие страны нынче хотели бы слыть наследниками старой империи… и славы ее. И до сих пор большинство из нас пользуется ее достижениями… взять хоть те же дороги…- он поднялся,- Однако, беседа – это хорошо, но одними словами сыт не будешь… Да и ужином давно пора заняться.

- Сколько мы здесь еще пробудем?- бросила Эсхель ему вслед.

- Как платье дошьешь – уйдем.- он обернулся.

- Тогда я могу шить и не спешить?- спросила она с улыбкой. Рэн знал, что здесь ей нравилось и уходить не очень-то и хотелось.

- Шей, как шьется.- ответил он, не желая лишать ее этой короткой радости.

Она тянула время, он понимал это. Но, по сути, разве и он не делал теперь то же самое? Ему и самому отчего-то нужна была эта передышка. Передышка перед новым возвращением в Долину Водопадов. Туда, где прошлое поджидало его едва ли не под каждым камнем, за каждым кустом… Прошлое, от которого он бежал много лет и к которому раз за разом возвращался снова и снова. Нужно было собраться с силами, снова посмотреть ему в глаза… и решить для себя, наконец, как жить дальше…

Прежняя боль уходила, уступая место чему-то новому, светлому… но чему? Он чувствовал это с того самого времени, когда в степи вдруг заметил, что пришла весна – первая в серой череде весен, прежде много лет мелькавших незамеченными. Он так привык к отсутствию желания жить, к непониманию, зачем просыпается утром, к серому миру вокруг, что красная степь второй половины весны оглушила, ошеломила его, словно он, полжизни просидев в темнице, вдруг вышел на белый свет… или же проспав много лет, наконец, проснулся. Проснулся и увидел цветущую степь впервые. И она, эта степь, снова на мгновение вернула его в прошлое, но, вопреки ожиданиям, вернула, не ранив.

«Время лечит…»- долгие годы твердили ему в один голос брат, мать, подруги матери, родня и друзья. Он не верил. Что ж… теперь, кажется, как бы ни противился он внутренне этому чувству, настала пора хотя бы отчасти признать их правоту: ему и в самом деле стало легче. Он так и не понял, отчего. Были ли причиной тому слова Кеатринн, снявшие вину за гибель возлюбленной с его семьи? Или же во всем была виновата, одна только красная от цветов, весенняя степь? А может быть, это всё тот дурацкий сон на сеновале, после встречи с Эсхель в лесу? Ох, нет, только не это…

Она будто нарочно заставляла его привязываться к ней всё крепче. С тех пор, как он отбил ее у уттакарров в Наннорне, он не знал покоя. Ее ни на мгновение невозможно было оставить одну. Необдуманными поступками она легко перечеркивала все замыслы и расчеты, добавляя ему и забот, и тревог в то время, как ответственность за ее жизнь сейчас лежала исключительно на нем одном.

«Бестолковое дитя…»- думал он с досадой, после каждой ее выходки, однако следующей мыслью отчего-то было: «Такое же, как и я когда-то. Моим учителям… да хоть тому же Скитальцу на Западе, тоже, верно, было со мной нелегко.- принимался он, сам себе удивляясь, отчего-то оправдывать ее,- И глупостей с моей стороны хватало…»

И досада рассеивалась, словно дым, сменившись незваным теплом: «В ней – жизнь… желание жить. Всё то, что я почти позабыл, но, кажется, начинаю припоминать снова…»

- Ну вот. На сегодня всё.- она отложила в сторону наполовину сшитое платье, воткнула иглу в клубок ниток и подошла к только что разожженному Рэном костру,- Такая жара сегодня. Пойду окунусь, покуда совсем не стемнело. Может хоть сейчас вода потеплей будет?

- Иди, Русалка,- Рэн улыбнулся, глядя ей вслед,- Осторожнее там.

- Хорошо!- обернувшись, ответила она прежде, чем сбежать вниз, к озеру.

Да, как ни крути… она ему нравилась. Нравилась, по меньшей мере, его глазам… А сердцу?- спрашивал он себя и не мог – или не желал? – отыскать внятного ответа. И это тоже добавляло беспокойства.

Когда Эсхель вернулась к костру у нее зуб на зуб не попадал. Оттого теплый плащ, ужин и горячий тээхьяр пришлись ей как нельзя кстати. Попрыгав на одной ноге в безуспешных попытках изгнать из уха попавшую туда упрямую воду, она завернулась в теплое, быстро расправилась с жесткой, как всякая дичь, отдающей тиной, жареной утиной ножкой и, снова тряхнув головой, осторожно сделала глоток огненного северного напитка.

- Нырнула неудачно?- догадался он.

- Угу.- дожевывая ужин отвечала она.

- Как же так, Русалка?

Вместо ответа она лишь пожала плечами и вздохнула. Утиная ножка усмиряла ее ворчливый желудок. Огонь согревал ее ноги. Горячая кружка – руки. Вечерело, мир терял краски, погружаясь во тьму. Как обычно, в ночи комары зазвенели вокруг них, и Рэн бросил в огонь горсть влажной, отпугивающей насекомых, травы. И тут же, будто туманом всё вокруг заволокло спасительным терпким дымом.

- Спать хочешь?- спросил Рэн ту, которую хотел бы шутя по-прежнему звать «своей самой маленькой подружкой», когда б не понимание, что в его к ней «дружеском» чувстве таилось что-то еще. Тревожно-счастливое и обреченное одновременно.

- У-у, - она отрицательно помотала головой и сделав еще один согревающий глоток добавила,- нет, не хочу.

Звезды постепенно проступали из глубины стремительно темнеющих небес.

- Вон Ковш,- Эсхель вдруг запрокинула голову и посмотрела вверх,- и Змейка. До чего ж низкие они здесь… Того гляди на голову упадут. И Северная Звезда, вон, смотри!

Рэн взглянул на еще синее, готовое вот-вот обернуться черным, низкое нынче небо. Вот она, Северная Звезда, права Эсхель. Звезда, ведущая теперь их обоих на Север, его родину… Где бы он ни был, она всегда манила его домой. Даже тогда, в Великой степи, когда он был счастлив… и после – на задворках Дальнего Юга, в горах на Юго-востоке, когда топил несчастье в вине, ища забвения или смерти. Она светила ему в каждом порту на севере, востоке, юге и западе, вдоль всего побережья Закатных морей Эннетхара, в каждом городе и селении Дейна и Эша, среди раскаленных камней древних Луухе и Акеш-Або, в суетливой толчее рынков торгового Дэроша и у скал, постепенно уходящего под воду, Наумэа… светила и звала обратно, в Селейн. И только в Долине Водопадов да на далеком Северо-западе, казалось, власть ее над ним несколько ослабевала. Здесь, в Долине, как и в суровых Западных землях, ему отчего-то всегда хотелось задержаться подольше.

«Там – родина отца… здесь – родина любви…- помнил он,- родина и место упокоения…»

Сквозь пляску языков догорающего костра он смотрел, как Эсхель допивает свой тээхьяр. В сумерках она, как по волшебству, снова начинала казаться ему ожившей Хедели. Это заставляло сердце биться одновременно и радостно, и тревожно. Он знал, что здесь, в этом месте, где всё когда-то началось и где позже так печально завершилось, подобные заблуждения были особенно опасны.

«Глаза врут,- мысленно убеждал он себя в такие минуты,- это сходство внешнее, мимолетное… лишь игра света и тени. Они разные…»

Он откинулся назад и лег на траву, подложив руку под голову. Черное небо, наполовину скрытое низкими ветвями и листвой дерева, смотрело на него тысячами маленьких блестящих глазок-звезд.

«Хессы называют себя звездным народом… и верят, что когда душа достойного человека покидает тело, в небе загорается еще одна звезда… Глаз Богини… И сквозь эту звезду, смотрит Вечное Небо на оставленных в Видимом мире родных и любимых ушедшего…- вспомнил он,- Должно быть, где-то там теперь и она, моя Хедели… Высоко, далеко… А здесь вместо нее сидит напротив меня Русалка – ее маленькая непослушная копия, волею судьбы, как сама она говорит, свалившаяся мне на голову… которая почти всегда со мной соглашается, но после делает всё по своему... Сейчас она допьет тээхьяр и пойдет спать. Или подойдет, сядет рядом и попросит рассказать что-нибудь…»

И если мысли о Хеделине привычно отзывались в его сердце глухим отзвуком стихающей боли, то об Эсхель он думал с какой-то новой, пока ему и самому непонятной, еще неразгаданной, нежностью…

«Настала пора возвращаться к жизни, ты же чувствуешь это, Delere?»- вспомнил он слова жрицы Кеатринн. Вот, пожалуй, и всё ее предсказание… которое, как он теперь чувствовал, постепенно сбывалось. Медленно, но верно, он возвращался к жизни, а жизнь возвращалась к нему.

Эсхель и в самом деле подошла и, вопреки своему обыкновению, молча, сначала села, а затем улеглась на траву рядом с ним. Едва ощутимый теплый ветерок невидимыми пальцами осторожно перебирал листву дерева над их головами. Звезды то выглядывали из-за листьев, то снова прятались среди них. Тишину, если не считать шума Неодолимого, к которому оба успели привыкнуть за время, проведенное в долине, нарушила песней ночная птица.

- Для чего они поют?- тихо спросила Эсхель, неожиданно прервав долгое, но более не тягостное молчание.

- Для того же, для чего и люди… ищут свою любовь,- вырвалось у него.

- Люди поют не только о любви,- справедливо заметила она.

- Не только,- согласился он,- но о ней отчего-то песен куда больше. Как знать? Может быть, и у птиц всё обстоит точно так же?

- Может,- вздохнула она. Любовь… и где только носит эту ее любовь? Которая близко, но не знает об этом… или как там гадалка говорила? Эсхель вспомнила свое странное, несбывшееся предсказание, о котором почти позабыла за время путешествия.

«Рядом…- подумала она,- теперь-то уж и не рядом, наверное… мы ж уехали.»- и новый вздох, куда более грустный вырвался у нее из груди.

- О чем вздыхаешь, Русалка?

- Да так… ни о чем…- начала она было, как вдруг вскрикнула,- Вспомнила!- она приподнялась, опираясь на локоть, и взглянула на него. Она и в самом деле вспомнила!

- Этот знак, что ты на груди носишь…- неожиданно спросила она,- он что означает?

- Это Знак Утешителя. Его носят жрецы и…- «короли Запада, эпохи заката империи, что в древности тоже часто становились его жрецами…» - хотел он добавить, но не успел, впрочем, должно быть, и к лучшему…

- Бога Горя?!- воскликнула она, широко распахнув удивленные глаза.

- Можно и так сказать. Так ведь у вас его называют?

- Ты – жрец?- изумленно и недоверчиво спросила она.

- Нет, Эсхель, я не жрец.

- Тогда почему…

- В память об отце,- опередил он ее с ответом…

- А-а-а…- протянула она,- а я просто вспомнила, где прежде видела этот знак. У предсказательницы, к которой мы ходили тогда со Стэрной. Ну, когда вы нас в лесу повстречали… У нее на руке он был, я не присматривалась, видела только часть, а другая часть была рукавом закрыта.

- Всё так, Русалка. Она – жрица.

- Откуда ты знаешь?! Ты, что же, знаком с ней?!

- Зимой довелось познакомиться,- ответил он, улыбнувшись едва заметно.

- А ты не знаешь, все ли ее предсказания сбываются?- нетерпеливо спросила она, сама не зная, какой именно ответ хочет услышать нынче.

- Все ли – не знаю. Но некоторые, кажется, да.

- А-а…- снова вздохнула она задумчиво,- некоторые…

- Она тебе что-то предсказала?

- Ну так…- Эсхель пожала плечами,- кое-что.

- Не сбылось?- спросил он, вспомнив, как в Наннорне она не пожелала делиться с ним этой тайной.

- Пока нет. Она загадками говорила… Я ж тебе в Ньянруне, кажется, рассказывала… а еще она сказала несколько слов на незнакомом языке.

- И что же она сказала тебе на незнакомом языке?

- «Делерен тавета»… Может быть, ты знаешь, что это значит? Кеара Дил сказала, что ей этот язык не знаком.

- Только это и сказала?- он улыбнулся.

«Дил не могла ей рассказать.- догадался он,- Рано еще.»

- Нет, не только, но остального я не запомнила. Впервые слышала этот язык. Так ты знаешь, как это переводится?

«Что тебе сказать, девочка?»- он задумался. Лгать не хотелось, почувствует… Но и Дил выдавать нельзя.

- Это только два слова. К тому же я не уверен, что ты верно запомнила и правильно произносишь их. А любая ошибка в этом деле способна исказить смысл до неузнаваемости.

- А что за язык-то?- спросила она с нескрываемым любопытством и снова во все глаза уставилась на него.

- Похож на мой родной… на селейнский.

- Тогда и кеара поняла бы…- чуть нахмурившись, призадумалась Эсхель.

- Она и поняла. Приблизительно. Но явного смысла не уловила. Ты же не запомнила остального? Оттого она, должно быть, побоялась обмануть тебя и предпочла молчание.

- Ну да… Но ты хотя б скажи, на что похоже-то?

- Могу ошибаться… Первое похоже на «управлять», второе ты произнесла как «верни».

- Да? Странно… Но отчего ж кеара мне тогда не перевела? Чего особенного в этих словах?- спросила она скорее себя, чем его.

- Наверняка потому, что сомневалась. А ты бы только разволновалась еще больше.

- Да… наверное. И она… гадалка… вовсе не просила меня ничего никому возвращать… потом, когда мы говорили на дейнском. Может я, и в самом деле, ошиблась?- озадаченная, прошептала она, несколько секунд назад еще полная надежд, а теперь разочаровавшаяся.

- Скорее всего так и есть.

«“Возвращается” или “возвратится”- догадался он,- Но которая и куда?» И о чем они только думают, эти девчонки? Какие загадки загадала ей Кеатринн?

Эсхель улеглась обратно на траву и снова вздохнула.

- Не переживай, всё сбудется…- попытался он утешить ее.

- Откуда ты знаешь?- спросила она с прежним любопытством и тут же добавила,- Еще б мне понять, что сбудется… Непонятно ж ничего. «Пять благословений Богов ты получишь...»

- Ух ты! Ты, должно быть, станешь очень счастливой, с пятью-то благословениями… В обычной жизни и одного-то порой дождаться невозможно…

«Лишь бы не как королева Яра…»- подумал он.

- Или пять раз замуж выйду…- уж и вовсе грустно произнесла она,- хотя у нас и не женят, после третьего вдовства… но она как-то так сказала, знаешь… непонятно. Сначала об одном, потом сразу, как будто, о другом. Впрочем… про долгий путь, кажется, всё-таки сбылось. Пока лишь про долгий путь…- она задумчиво прикусила губу,- А тебе она что-нибудь предсказывала?

- Хотела. Я отказался.

- Почему?!- Эсхель снова приподнялась и пристально посмотрела на него.

- А к чему мне это знание?

- Ну-у-у,- протянула она, растерянная,- не знаю… чтобы знать. Чтобы что-то изменить в жизни… Нешто… неужто тебе не любопытно совсем? Что там, впереди, в будущем?

- Нет, не любопытно.

- Не может такого быть…- не поверила она.

- Почему же?

- Потому что у всех есть какое-то будущее. Вернее, будет. Только старики стараются о будущем не думать… совсем старые, у кого всё в прошлом. Да и то не всякий! Иные вон как размечтаются, не хуже малого дитяти! А ты не старик вовсе и… нет, правда, мне не понять!- она улеглась было обратно, но мгновение спустя, будто не желая верить глазам, повернула голову и снова посмотрела на него.

«Он очень несчастлив и у него всё в прошлом, как у старика?»- догадалась она и отчего-то вдруг вспомнила Эббу, мать их со Стэрной подружки, Петты, и ее отчаяние: «Нет больше жизни, нет больше смысла… нет будущего! Ничего нет больше! На что мне эта жизнь, если Море всё у меня отняло?!» - и невольно содрогнулась от этого воспоминания.

- Ладно. Кое о чем она всё же предупредила меня. И это сбылось.- отвел он разговор от опасного края. Говорить о себе ему по-прежнему не хотелось.

«Ты права. У меня все в прошлом… во всяком случае так было… до недавнего времени…»

- Это – тайна?- спросила Эсхель.

- Нет.

- Тогда расскажи.

- Она сказала мне: «Не опоздай в Наннорн». Тогда, зимой.

- И ты едва успел… Выходит,- ее глаза снова широко распахнулись,- это она? Она спасла меня? Отчасти… Да?!

- Возможно. В любом случае, поторопиться она меня заставила. Я не очень-то верю во всё это…- признался он,- но она жрица Бога моего отца… И мне пришлось прислушаться к ее совету.

- И всё? Больше ничего она тебе не сказала?

- Больше ничего.- ответил он, однако, подумав, добавил,- Впрочем… было кое-что еще…

- Значит, все-таки предсказала?!- с нескрываемым любопытством воскликнула Эсхель и снова, вскочив, взглянула на него.

- Не знаю, можно ли это назвать предсказанием.

- Так что же она тебе предсказала?

- Новую жизнь. Так, наверное…

- Почему наверное?

- Потому, что пока не сбылось. Поживем – увидим.

- Поживем – увидим.- эхом повторила она тихо, снова опустившись на траву.

Водопады шумели, птица пела о своей любви, ветер по-прежнему играл листвой. Звезды зорко следили за ними из темноты небес. Костер догорел…

- Пойдем спать, Русалка. Довольно предсказаний на сегодня.- тихонько сказал он ей.

- Сейчас… подожди… Хочу еще немного посмотреть на звезды.- вздохнула она.

И каждый вновь остался наедине со своими мыслями.

***

Ветер свободы дышал в лицо песком и пылью. Дилленна взглянула на небо и снова мысленно попросила у Богов прощения за спасительную ложь. Нет, никакого сна она, разумеется, не видела. Но надо же было что-то сказать им всем? Да такое, чтобы поверили, не усомнились… Да и Боги… Разве не призывают они к себе всякого, кто грешит, пусть даже зов их не всегда звучит так явно, как она поведала о том Касье?

Дил вспомнила, как, уходя, оглянулась в последний раз на дом, где провела несколько спокойных лет, после непрерывных скитаний и страха, дом, где Эсхель была так счастлива, обретя Море, подруг и спокойствие… и, тяжело вздохнув, побрела к дому Ханты, где ее уже ожидала повозка.

«Что ж… Всё когда-нибудь заканчивается… Заканчивается… И начинается что-то новое, иное…»

Что ждало ее впереди? О том только Богам нынче было ведомо.

Всю дорогу до Кеси, Ханта сетовала, что продать гостиницу оказалось не так-то просто, как ей бы того хотелось.

- Нет покупателя… Нет! А кто купил бы – у того ни серебра, ни золотишка... Вот ты, Касья, купила бы, а?

- Купила б,- вздохнула та,- да только на что?

- Да и я б тебе продала с радостью. Всё ж своим… Не хочу я пришлым, жалко… Ай, как жалко! Что ж за жизнь-то такая? Почитай, второй раз уж… всё, что нажито, оставляем… И опять в путь, неведомо куда…- она покачала головой,- Ах, Боги, сколько ж нажито! Стэрнино приданое… Ничего ж, подлец, не взял! Ничегошеньки!- выругалась она на будущего зятя,- И ей взять не позволил… А эта кляча разве ж вывезет всё добро? Значит распродавать за бесценок придется, Боги… Боги… Но раз уж дочь обратно на север перебралась, стало быть, и нам тоже надобно… поближе к ней… Некуда деваться-то…

- И то верно.- вяло согласилась с Хантой Касья.

Дил молчала, глядя как над плавно качавшимися макушками сосен и лиственниц плывут куда-то на запад белые, похожие на чистый, только что собранный хлопок, облака.

- Что у него там есть, в Тэри этом? Не дайте того Боги, дыра какая окажется, я Стэрну-то увезу оттуда сразу и не погляжу, что он из благородных… Чего б ему было холста не взять, платьев, башмаков, утвари? Нет, ничего не взял… Всё это, говорит, матушка, у меня есть. Всё есть, слыхали? Вот каков!

- Да ну, брось. Куда ж ты увезешь ее? Когда любовь у них… Да и золотом он сорил тут… Не так-то уж он и беден, точно тебе говорю!

- Боги да услышат твои слова… Не беден… да где ж такого богача найти, чтоб от добра-то лишнего отказался? Я ж не продавала ему! Даром давала, в приданое за дочку! А ему ничего не надобно. Всё-то у него есть… Но уж я приеду, проверю. Скорей бы уж… Вот и соседушка будет нас ждать там, в Варе… покуда мы тут управимся,- Ханта замолчала и Касье вдруг показалось, что взгляд ее невесть отчего затуманился тяжелой грустью, если и вовсе не оставленным в прошлом горем,- Вон эти-то, сволочи, говорят, будто продала я ее, отпустила на грех с богатым…- уж и вовсе зло добавила она,- Ах, Боги! Да ежели б знали они, сколько я ей приданого скопила…- Ханта принялась утирать слезы, внезапно хлынувшие из глаз,- Мы всё ж не нищие! С чего б мне продавать ее… когда не в нужде мы жили, не голодали! А и голодали бы… Боги! Знали б они только, что я никогда… никогда… не продала бы!- она вдруг замолчала, всхлипывая и вздрагивая всем телом.

- Ну будет, соседушка, будет…- принялись успокаивать ее Дил и Касья,- Вот продашь трактир и следом поедешь.

- Ай, да когда ж это будет?!- отмахнулась от них Ханта постепенно успокаиваясь,- А вестей-то нет! Доехали они иль нет? Здоровы ли? Как узнать? На севере-то вон птиц приучили как-то. Тем им и письма носят, говорят. А тут… Сиди в неведении, родное дитя незнамо куда отпустив?- она взглянула на Дилленну и снова всхлипнула,- Да, соседушка? А где это место? Да что там хорошего? Так на слово поверить и пришлось! «Приедешь в Вару,- говорит,- ступай в “Три Кружки”, скажи, что от меня, а уж там скажут куда тебе путь держать, да меня известят, чтоб вам навстречу выехал…» А ежели приедем, а там никого? Где тогда искать его и дочь мою?

Дил вздохнула.

- Ждать тяжко… а уж в неведении… Ах, Боги!- только и сказала она и снова подняла глаза к небу, будто самая настоящая паломница.

Распрощавшись с Хантой и Касьей со слезами и объятиями, где-то за Кеси, она затерялась среди паломниц, судя по говору, шедших в Вару откуда-то из окрестностей столицы.

Нынче она была одета, как и прочие, несущие к святым местам свои горести и надежды, в серый лен, а на дне ее сумки ждала своего часа рыжая хна – в Вару нужно было попасть неузнанной: «Может и не ищут меня нынче так, как прежде искали… Однако и осторожность лишней не будет… Вот только где это сделать? Перекрасить волосы снова… Да так, чтобы незаметно?»

Не привыкшая к одиночеству, но, по-своему, обрадованная возможностью, наконец, побыть один на один с самой собой, Дилленна невольно позволила себе пуститься в воспоминания. Дорога и сама по себе будто располагала к этому. Сколько лет назад пришла она в Кади с севера по Прибрежному Тракту? А прежде сколько раз проезжала здесь? Всю жизнь, как теперь казалось ей, она только и делала, что носилась с севера на юг и обратно...

Она вспомнила, как ушла из столицы в сторону Высокой Башни, где, перекрасив волосы черной басмой, отправилась на север, будто беженка с Юга. Она знала, что муж непременно дождется ее, если не на Побережье, то уж в Мин-Слайне, на границе, наверняка.

«Дождется… но, Боги, как же он удивится, увидев меня такой!- мысль об этом заставляла ее улыбаться,- Сперва не узнает… А после рассмеется….»

Как же самонадеянна и наивна была она тогда! Дил вздохнула. Даже теперь, много лет спустя, она гнала от себя эту мысль, она не готова была смириться, покуда сама… сама не увидит свидетельств того, что его нет в живых…

Не успела она в ту пору покинуть окрестности Стельна, как навстречу потоку бежавших с юга, хлынул поток уносивших ноги с севера. И все они, как один, рассказывали о резне близ поворота на Вару.

Первым, принесшим эти вести, попросту не верили. Как же это? В шаге от святых мест… Кто осмелился?! Пусть даже они и язычники, северяне, но кровь-то у них человечья… Никак нельзя познавшим истинную веру лить кровь пред ликами Богов, и тем гневить их… Даже если это проклятая северная кровь. К чему уподобляться дикарям-хессам и праотцам, истинной веры не ведавшим и потому до Явления Всемилостивого поклонявшимся Старым Богам?

Не верила и Дил. Не хотела верить. Меж тем, сообщений о резне становилось всё больше. И они обрастали подробностями…

- И будто даже племянника наместника Южного Слайна зарубили там… Из Тантэров он, хоть и родич нашим, а сам с севера… Королеве служил и не отрекся… А как изгнали ее, вслед за ней уехал с отрядом своим. Нет, саму королеву не убили, это всё небылицы, не нагнали ее… она, ведьма, удрать успела, я сама видела. Как ветер промчались… Она и северяне ее, и сразу на Мин свернули, не останавливаясь… И были таковы… а то б и ее не пощадили, уж сколько бед она принесла всем нам! А эти, последние, стало быть, отчего-то замешкались, отстали. Вот их-то там всех и положили. Кто-то слух пустил, будто они казну увезли королевскую… А народ-то, от голода озверел,- рассказывала кому-то шепотом старуха, пригревшаяся возле печи,- а казны… казны-то с ними и не оказалось. Потом уж явился из Вары тамошний наместник со своими людьми, пятерых повесил, за то, что с мертвецов снимали золото, серебро да сталь. Сказал еще: «Умирать будем, а ведьмина золота не надо нам. Всё зарыть.» Хорошо ему говорить-то, он сам, поди, на золоте ест, а народ с голоду пухнет. И вот, стало быть, распорядился он северян похоронить, «как подобает». Экое благородство! А как подобает? Свалили в общую яму, да и всё… собаке – собачья смерть…

Трактир был набит под завязку, так, что всякий, способный заплатить за ночлег, счел за счастье, разместиться прямо на полу в общем зале, из которого даже столы теперь пришлось вынести. Старуха говорила еще долго… Прижимаясь к теплому кирпичному боку печи, она рассказывала, как попала под дождь и вымокла до нитки, как еле унесла ноги от каких-то разбойников, как пойдет теперь к сыну, на юг, «авось там нынче регент Куорр, человек уважаемый и мудрый, порядок-то навел…»

Диленна слушала, не желая верить. Страх охватил ее. Чтобы не выдать себя вставшими комом в горле рыданиями, она едва ли не до крови впилась зубами в собственное запястье. «Нет… Нет… Нет…» - она уткнулась лицом в свернутый плащ, служивший подушкой спящей маленькой Эсхель, чтобы никто, никто ненароком не увидел ее слез, ее горя и отчаяния отныне запертых глубоко внутри, чтобы никто не услышал имен ее мужа и дочери, что беззвучно шептали губы…

Поутру она устремилась в Вару, однако, не дойдя до нее, поняла – всё уже случилось и идти туда поздно. Это отнимет надежду, а то и вовсе погубит и саму ее, и Эсхель. Уж если муж жив, он отыщет их с Эсхель сам. Граница, как сообщали беженцы с севера, отныне была закрыта и новый приказ регента – убивать без промедления всякого, кто надумает пересечь ее без дозволения начальника пограничных стражей – исполняется с усердием и даже чрезмерным.

Дил поняла, что опоздала. Потерявшая мужа и дочь, она осталась запертой на просторах внезапно ставшей враждебной второй родины, откуда выбраться теперь едва ли будет легко... Но уж если с юга теперь не выбраться, значит нужно хотя бы попытаться сохранить жизнь. Свою и малютки Эсхель…

Она снова повернула на юг. Встречая в пути истинных или мнимых очевидцев резни под Варой, рискуя выдать себя, она с надеждой спрашивала всякого: не видел ли кто среди убитых и ребенка? Но те, с кем ей доводилось беседовать, лишь качали головами, в один голос отвечая, что нет, уж детей-то там, верно, не было… Да и откуда им, детям, при войске взяться? Да к тому же малым…

Дил поняла, что расспросы и опасны… и напрасны, однако каждый невнятный отрицательный ответ, подпитывал слабую призрачную надежду на то, что хотя бы дочь ее осталась жива.

Она никак не могла взять в толк, за что на нее обрушились все эти беды? Отчего Боги от нее отвернулись? Сперва отец, затем муж и дочка… В одночасье у нее не осталось никого из близких… Никого, кроме маленькой и вечно напуганной Дочери Веры.

Горе накрыло Дил тьмой, из которой не было выхода, тьмой, где ждать рассвета казалось делом и вовсе бессмысленным. Ее собственная жизнь была кончена, однако, жизнь ее подопечной всё еще продолжалась. И только долг перед девочкой, это, последнее, как думала она позже, обязательство, удержало ее от последнего шага в Невидимый.

Она не убила себя, но сама изнутри, будто застыла, а то и вовсе умерла вместе с сошедшими в Невидимый близкими. Даже слезы, казалось, прямо внутри нее, превратились в лед. Она говорила, ела, трудилась, заботилась об Эсхель, куда-то шла, однако ни единой слезинки не проронила с тех пор, как случайно узнала подробности проклятой резни под Варой, убедившись, что почти все рассказы о резне – правда. И лишь огромный синяк на запястье долго ныл, напоминая ей о душевной боли, болью телесной.

Убитая горем, она брела вдоль Побережья, не разбирая дороги, нигде надолго не задерживаясь, в надежде, что однажды, кто-нибудь из своих, пусть даже и не чудом выживший муж, отыщет их. Она знала, уж кто-кто, а Сестрички ее не забудут…

Однажды, попросившись на ночлег в крестьянскую хижину, она увидела, как хозяйка учила дочь вышивке. Прежде Дил терпеть не могла рукоделие – неусидчивая и стремительная, словно как ветер, в детстве она не доводила до конца ни одной начатой вышивки, как ни старалась мать-рукодельница, считавшая, что задатки у дочери есть, обучить ее… Окончательно забросив вышивку после смерти матери, Дил, казалось, совсем позабыла о ней.

Однако теперь, когда она осталась одна, когда в живых не было уже ни матери, ни отца, ни братьев, ни мужа, ни дочери… Когда даже родины у нее не осталось… она вдруг попросила у хозяйки кусок холста, нити, иглы и принялась за работу. Стежки – темные: сиреневые, синие, черные – ложились один за одним, рисуя на ткани замысловатые узоры и сплетения диковинных цветов.

- Красиво,- сказала хозяйкина дочка,- да только больно уж мрачно, разве что вдове впору носить этакое.

- Видно и впрямь ты в столице жила!- удивилась хозяйка,- Вышей и мне,- добавила она указав на темную полосу, тянувшуюся по подолу платья,- У меня муж о прошлом годе помер… И живи пока тут, я денег с тебя за постой не возьму.

И Дил вышивала – а что еще умела она? Расскажи кому – не поверят: бывшая придворная, чужеземка, наперсница королевы-изгнанницы… Вышивала черно-синие цветы и узоры, на деле вышивая свое собственное горе. За мать, за братьев, за отца, за мужа… и, может быть, даже за дочь… Как ни хотелось ей верить, что та жива, обстоятельства резни говорили ей об обратном, вновь и вновь отбрасывая ее от надежды в бездну мрачного отчаяния.

На Побережье ни знать, ни простолюдины не носили черное в знак траура, как это было принято у нее на родине. Ткани черного цвета хрупки и недешевы. А у крестьян – теперь она и сама хорошо это знала – лишней монеты не сыщется, чтобы пошить себе новое, траурное платье. Селяне всегда найдут, на что потратить заработанные потом и кровью медь, золото и серебро… с пользой, куда большей, чем бесполезное мрачное одеяние. Оттого-то здесь, в кадорских деревеньках довольно было вышить по подолу, а тем, кто позажиточней, и на рукавах, темные узоры печали…

Дил вышивала, да так, что люди потихоньку потянулись к ней… Много, много видела она в ту, послевоенную, печальную пору, опустевших от горя, женских глаз и далеко не все из них были красны от слез – у многих из тех, кто приходил к ней за вдовьими лентами, в темных южных глазах угадывала Дил тот же тяжелый лед невыплаканного, камнем лежащий на сердце, что и у нее самой… Именно по этому льду, затаившемуся в душе и глазах, казалось, вдовы без слов и траурных лент узнавали друг друга. И постепенно, осознание того, что она не одна, если и не утешило Дил в полной мере, то позволило ей отчасти смириться с тем, что изменить было невозможно.

Время шло… Мир постепенно возвратился в страну, медленно зализывавшую раны после войны и мятежа, безвластия и разброда. Жизнь брала свое. И, наконец, в пост, предшествующий Дням Жатвы, к Дил потянулись заказчицы иного рода.

- А сможешь ты мне вышить этакое же, да только поярче? – спрашивали они и, смущенно зардевшись, добавляли,- Чтоб листья зелены, а цветы алы? Чтоб на свадьбе я была краше всех?

Так исподволь стежки Дил стали светлее и ярче, будто и в душе ее сквозь мрак горя постепенно проклевывались теперь ростки жизни и надежды… На вторую, после мятежа, весну, она решила для себя, что муж ее вероятнее всего мертв, иначе непременно, отыскал бы ее, а вот дочь… Нет, в это она по-прежнему решительно не желала верить! Но раз погибшей дочь не никто видел, стало быть, и надежда есть. Что ж, решено. Покуда Сестрички ищут ее, она сама будет искать дочь… Дил завязала в узелок вещи, снова подкрасила басмой отросшие светлые волосы и пустилась в путь.

«Где проще и надежней всего спрятать ценное? На самом видном месте!»- вспомнила она слова отца. А после, в памяти отчего-то всплыл обрывок беседы, из которой она невзначай узнала про домик, пустовавший где-то в глуши, на Побережье. Так она и явилась в Кади, в простом крестьянском кадорском платье, с вышитыми по подолу и рукавам вдовьими «лентами горя», никем не узнанная и никому не знакомая…

Споткнувшись и едва не упав, она вынырнула из прошлого, разом очутившись в настоящем. Яма на дороге едва не стоила ей разбитых коленей.

- Осторожней, сестра,- бесцветным голосом сказал рядом кто-то, поймавший ее на лету и удержавший от падения. Дил подняла глаза и увидела одного из странствующих Служителей, что посвятили свою жизнь путешествиям по святым местам.

- Благодарю, отче,- отвечала она с поклоном.

Служитель молча ответил ей поклоном на поклон и поспешил вперед. Дил вздохнула, снова вспомнив о волосах, нынче на всякий случай тщательно упрятанных под чепец.

«В Стельне… у Катты… У нее, пожалуй, и перекрашусь… Иначе где? В трактире в Сури? Там друзья, но то друзья не мои… и пусть Эрни уверял меня, что, остановившись там, мне бояться нечего, но все же у Катты будет надежнее. Я и сама ее знаю. А в Сури только и останется, что надеяться на незнакомых людей, за которых поручился Эрни.»- решила она, проверив ладно ли сидит чепец на ее пока еще светлой голове.…

«Ох, и прав же он… Служитель этот!- вздохнула она,- Осторожнее надо быть… Прошлое от меня никуда не денется, тогда как настоящее полно неожиданностей. Не время забывать об этом.»

Она перекинула суму с правого плеча на левое и зашагала по Прибрежному Тракту на звавший ее к себе север.

***

Платье, дошитое три дня спустя, как считала Эсхель, оставляло желать лучшего. Однако втайне она не могла не гордиться собой: она сумела! Сама! И это при всей ее былой нелюбви ко всякого рода рукоделию!

- Как тебе?- спросила она Рэна, покружившись перед ним в обновке.

- Ты прекрасна, Русалка.- только и сказал он.

- Так уж и прекрасна?- ехидно усомнилась она и, словно оправдываясь, непривыкшая к похвалам, тут же раскрыла перед ним все недостатки своего нового наряда,- Вот тут шов сборит немного. А тут – гляди! – вышивка в сторону поползла.

- Если не знаешь этого, то и не заметишь.- возразил он.

- Может и так, но…- она с сомнением посмотрела вниз, где из-под края чуть укороченного подола кокетливо выглядывало кружево нижней сорочки. Оказавшись в чужом краю без строгого надзора кеары и осуждающих взглядов односельчан, Служителей и Посвященных Сестер, она отважилась отдать дань самой смелой кадорской моде последних лет, непрестанно обличаемой жрецами Всемилостивого: «Лишь бесстыдницы выставляют исподнее напоказ…»

В Кади она едва ли смогла бы позволить себе нечто подобное. Да и здесь, в диких землях, ей было неспокойно от собственной дерзости. С одной стороны, в глубине души она считала, что край кружева выглядывающий из-под подола – это красиво. С другой стороны – опасалась пополнить ряды «бесстыдниц», ведь «…где исподнее показать готовы – там и до греха недалече…»

- Грех близок!- потрясал сухим кулачком бородатый старец – Служитель в Храме Троицы Милосердной у Восточных ворот в Селле.

- И Очищающим Пламенем вспыхивают следы грешника…- грозно вторила ему Сестра-Толстуха,- но не убежать, не укрыться ему от святого огня!

Эсхель вздохнула, ненароком вспомнив праздничные проповеди и снова взглянула на кокетливый и «грешный» подол нового своего платья: «Как у бесстыдницы…»

И как тут не стать одной из них? Впрочем, кажется, она давно уже в их рядах: чепец без повода снимала и не раз! Одежды язычников надевала, дерзко обняла с перепугу взрослого мужчину – не брата, не отца, не родственника – друга! А однажды и вовсе выплакалась в его объятиях... Кто ж она теперь, как не самая настоящая бесстыдница? Она взглянула на Рэна и невольно опустила глаза, устыдившись воспоминаний об этом: «Боги… Помилуй меня, Мать!»

- Ты шила сама, без чьей-либо помощи, впервые. Горжусь тобой.

- Да ну, брось… Было б чем!- возразила она тут же, хотя еще минуту назад кружилась перед ним вполне довольная собой: «Да и подол бесстыдный,- подумала она снова, но вслух сказать не решилась: что он, язычник, знает о вере в Троицу и ее обычаях?- Бесстыдный… но… мне всё равно нравится. Стэрна тоже одобрила б, уж тут к гадалке не ходи!»

- Не придирайся. Ты всегда столь строга к себе?- не без любопытства спросил ее Рэн,- Что бы ты сказала подруге, сшей она себе такое же точно платье? Похвалила бы, не так ли?- он снова будто в душу ее глядел.

- Так… наверное.- она пожала плечами, хотя в глубине души уже ответила на этот вопрос: «Похвалила б…»

- Отчего ты другим так легко прощаешь то, чего никогда не простила б себе самой?

- Не знаю. Всегда так было…- она, растерянная, снова пожала плечами.

- Подумай об этом.- сказал он и после недолгого молчания добавил,- Ну раз ты не в силах себя простить, я, пожалуй, сам тебя прощу.

- За что?- не ожидавшая этакого поворота, она удивленно приподняла брови.

- За шов на платье, за вышивку, за твои… скажем так, оплошности. За то, что добавила моей жизни забот и беспокойства, и за всё то, чего ты сама не можешь себе простить, но отчего-то с легкостью и подлинным снисхождением к их слабостям, прощаешь другим. Буду твоей совестью. Время от времени. Если снова решишь придраться к себе – обращайся.- он рассмеялся.

«Кто бы мне этакое сказал в ранней юности… - мелькнула мысль,- Хедели говорила что-то… но это было позже, много позже…»

- Прости…- прошептала она, снова, как это часто бывало, не расслышав иронии в его словах.

- Простил уже. Постой… или ты решила, что это упрек с моей стороны?

- Я не…

- Эсхель… я так давно ни о ком не заботился...- он взглянул ей в глаза, и она вдруг с удивлением обнаружила, что он говорит всерьез,- Если честно, мне даже приятно вспомнить, что это такое…

«Лукавлю,- в ту же минуту поймал он себя на мысли,- отчасти…»

Ее, как он выразился, «оплошности», которые она, раскаиваясь, всякий раз называла глупостями, временами и в самом деле доставляли ему немало беспокойства и раздражения. Однако, сама мысль о том, что у него снова появилась возможность заботиться о ком-то, была приятна и тепла… как что-то давно позабытое из другой, прошлой, канувшей в Невидимый, жизни.

- И тебя это совсем не… злит? Не бесит?- спросила она, будто угадав, о чем он только что думал.

- Что меня, по-твоему, должно злить?

- Ну… глупости мои. Оплошности… Или как ты там их называешь?

- Они меня раздражают, верно.- признался он,- И даже злят порой. Однако приятного в общении с тобой куда больше. Вот только не начинай снова корить себя за это. Я тебя простил уже. За всё, что было и за всё, что будет. Улыбнись лучше, улыбка тебе к лицу.

Она вздохнула, не поверила, но… улыбнулась.

- Послушай…- продолжал он, неожиданно меняя тему,- я предложить тебе хотел… Завтра Поворот к Осени. Задержимся здесь еще на день, ради праздника, ты, надеюсь, не против?

- Нет, нет! Я вовсе не против,- Эсхель радостно улыбнулась,- Я рада! Уж лучше здесь Праздник встретить, чем в дороге!- она хлопнула в ладоши и даже подпрыгнула. Край сорочки еще более кокетливо выглянул из-под подола ее платья.

Как, однако, летит время! Впереди самая короткая ночь и самый длинный день. Без малого середина лета. А после праздника дни снова начнут становиться короче…

«Поворот к Осени. Так они на севере этот праздник зовут. Праздник с тенью грусти, как кеара Дил говорила. А у нас это День Ожидания плодов земных, День Отца и Матери. И мы чествуем их, а с ними родителей и женщин, в ожидании ребенка… День Родителей, которых я так и не отыскала… а теперь уж, верно, еще дальше я от них…»- для нее этот праздник тоже был «с тенью грусти».

- Праздновать будем?- осведомилась она, скорее шутя, нежели всерьез.

- Можно и отпраздновать. Почему бы нет?

- А как у вас это делают? У нас дети дарят подарки родителям, а взрослые ходят в гости к своим старикам.

- У нас…- Рэн задумался,- в Селейне и в Маллии Боги одни и те же и обычаи теперь уже схожи… хотя прежде и отличались. В Маллии разжигают костры, но не в лесах, как зимой и как делают это жрецы в Селейне, а у воды. Поют, танцуют. Молодежь прыгает через костры и ныряет в воду, одинокие девушки гадают, мужчины дерутся на кулаках. Королевские всадники бьются на турнирах… Повсюду веселье, пиры и… признания в любви. В эту ночь у влюбленных принято признаваться в любви и, если она взаимна…- он, по своему обыкновению, не договорил, переменив тему,- У вас этот праздник куда более целомудренный, насколько я знаю.- добавил он и улыбнулся.

- Да, верно… Семьями празднуют,- вздохнула Эсхель, не сумев сдержать грусти, и добавила, сама не понимая зачем,- А я своих пока так и не отыскала.

- Значит, будем праздновать по-нашему. По-селейнски. Или по-маллийски. Но, конечно, не с тем разгулом и буйством, о котором даже у вас ходят легенды.

«Не с тем разгулом…»- настороженно взглянув на друга, задумалась Эсхель. И тут же вспомнила проповеди Служителей Всемилостивого, суть которых сводилась к одному – изгнали северян и хорошо! Слишком уж они дерзкие, слишком суровые, но при этом распущенные, пьют и дерутся без меры, а в праздники так и вовсе, не зная устали, предаются всяческим грехам и порокам. И даже благородные девицы на Святой день Ожидания Плодов Земных просыпаются с кем попало в одной постели. Б-р-р-р… она брезгливо поморщилась и дернула плечами – по спине пробежал неприятный холодок. Рэн заметил это.

- У нас говорят…- встретившись с ним взглядом, начала она было.

- Врут,- он не дал ей договорить.- Уже пятнадцать лет, согласно повелению регента в ваших Храмах проповедуют одно и то же,- он рассмеялся,- с тех пор, как его высокопревосходительство Куорр Хаутар ар Эйкеталь закрыл границы, только это и рассказывают ваши жрецы о нравах соседей. Зато как проповеди хороши… Чтобы казаться чистым, мыться вовсе не обязательно, довольно облить соседа помоями. Тебя пугает старая байка в которой говорится о том, что всякая уважающая себя девица должна эту ночь провести не одна, а желательно с первым встречным? Но такого у нас никогда не было. Ни у селлов, ни у маллийцев, чьи приграничные обычаи порой сходны с обычаями некоторых хесских племен, ни у хессов. Нет! В этот день влюбленные лишь признаются друг другу в своих чувствах… и только-то! А уж проводить ли им вместе ночь – это их дело. С древности считается, что в этот день нет греха. И те, кто не мог решиться прежде, предлагают руку и сердце своим избранникам и избранницам именно в этот день. Для многих это единственная возможность объясниться и обрести любовь. Вот и всё. После Поворота к Осени наступает пора свадеб. Но большую часть их играют в Дни Жатвы, что длятся до Преддверия Зимы – у вас это День Благословения Дарованных Плодов Земных, если не ошибаюсь.

- Не ошибаешься. Это день, когда Мать явилась в Видимый мир.- улыбнулась Эсхель: «Всё-то он знает…»- Кеара говорила мне, что ваш Поворот к Осени – это праздник с тенью грусти. Почему?

- Потому что после Праздника дни начинают становиться короче. И, как ни крути, впереди зима. А зимы у нас суровы. И подготовка к зиме начинается сразу после Поворота к Осени.

***

Ночь выдалась тихая, теплая и безветренная. Высоко взвившееся пламя костра, разожженного у самой кромки воды, под звонкий треск дров заплясало над озером.

Босая Эсхель зашла в воду по щиколотку и замерла, будто завороженная, не в силах отвести глаз от огня и воды, любуясь отражением пламени в темном зеркале озерной глади.

Праздник с тенью грусти… Да, нынче для нее он тоже был таковым. Ведь любовь свою она здесь не встретит. Где родители ее – лишь одним Богам ведомо... Да и с этим благословенным местом, глубоко запавшим в ее сердце, уже завтра придется проститься. Грусть сжала ей сердце. Однако в эту минуту вокруг было так тихо, не считая далекого шума Неодолимого, так спокойно… и так хорошо… что она улыбнулась.

- Ну что, возблагодарим Богов?- спросил ее Рэн бесшумно подойдя сзади.

- Твоих?- спросила она, обернувшись.

- Ты своих. Я своего… своих. Начнем с твоих?

Эсхель молча кивнула и вышла на берег.

«Прости меня, Всемилостивый… если чем-то погрешу против тебя нынче…»- беззвучно взмолилась она, взглянув в темное ночное небо.

Оба встали перед костром, чтобы каждый мог произнести свою молитву.

- Святая Мать, Святой Отец, без греха рожденный Божественным Соединением Изначального Духа Всемилостивый!- начала Эсхель робко,- Благословите… нас…- голос отчего-то дрогнул,- в сей святой день – День Ожидания Плодов Земных. Да принесет земля добрый урожай, да снизойдет благословение ваше на… наших родителей, что привели нас в мир, да будет благословенна всякая, ожидающая дитя.

- Богам Маллии и Селейна ныне возносим мы славу… Пусть все, что случится этой ночью будет во славу Богов. - прочитал Рэн краткую молитву на селейнском. И помолчав с минуту, глядя в огонь, тихо добавил: «Kaettaru, aeori sai eavarru taekkere, khuttasayyaray, taaey i aaeshshu aesuon».

Эсхель, не понявшая ни слова с удивлением уставилась на него. «Надо бы выспросить у него после, как переводится эта молитва…»- успела подумать она.

- Ну, что? Вперед!- он взглянул на нее и ей вдруг показалось, что в глазах его сверкнули лукавые искорки.

- Что значит… вперед? Как это?- переспросила она, опешив. Никогда прежде не читала она в его взгляде – его холодном северном взгляде! – этакого задора.

- Прыгай.- рассмеялся он.

- Куда?- хлопнула она огромными растерянными глазами.

- Через костер.

- Я боюсь… Мне кажется… я не смогу.- неуверенно пробормотала она в ответ и на всякий случай попятилась.

- Не бойся, давай с разбегу, я не отдам тебя огню… и ветру, и камню тоже не отдам…- рассмеялся он.

- Я не отдам тебя огню, ветру и камню…- задумчиво пробормотала она, повторяя сказанное им, оттого, что эти слова вдруг показались ей странно знакомыми, словно ей уже доводилось слышать их где-то… или же она вычитала их в какой-то книге,- Но ведь… это же… слова эти, они же…

Рэн взял ее за руку, так и не позволив ей задать вопроса, что уже вертелся у нее на кончике языка. И Эсхель, опасавшаяся прыгать через костер одна, снова, совсем как тогда, в лесу, в первую их встречу, отчего-то подумала: «Не вырваться!»

Они сделали несколько шагов назад и, разбежавшись, дружно взлетели – так ей показалось! – над пламенем костра. Рыжие языки огня пригнулись, словно испугавшись порыва ветра… Эсхель на миг зажмурилась и внезапно, невредимая, почувствовала, как ноги ее, разбрызгав воду, зарылись в мокрый песок дна, в шаге от берега. Она едва успела распахнуть глаза снова, как Рэн неожиданно потянул ее за собой дальше, на глубину… Еще мгновение и оба рухнули в воду, подняв ворох брызг, что рассыпавшись вокруг, угодили и в огонь. Капли, испаряясь, зашипели, едва коснувшись сизо-алых углей и пылающих поленьев.

- Ну вот, а ты боялась,- сказал Рэн вынырнув и отбросив назад мокрые, потемневшие от воды и сумрака ночи, волосы.

- Ты мог бы предупредить…- смахнув с лица воду, заметила Эсхель, моргая и растерянно улыбаясь,- платье-то мокрое теперь.

- Значит, праздник удался,- рассмеялся он,- придется теперь тебе еще немного побыть хессиянкой, Русалка.

Они выбрались из воды на берег и, подгоняемые ночной прохладой, бросились переодеваться, чтобы через минуту вновь возвратиться к огню.

Вода в озере уже успокоилась. От костра веяло приятным, после ледяной воды, жаром. Свежие дрова, радостно потрескивая, вскоре заставили приободрившееся пламя поняться еще выше. Эсхель явилась к костру с гребнем и, распустив, принялась расчесывать мокрые непослушные волосы.

- Что теперь?- с любопытством спросила она Рэна, вернувшегося чуть раньше ее и уже сидевшего у огня.

- Садись, Русалка.- он кивком указал ей на место рядом с собой, и она села. Гребень медлительно, словно хозяйка его погрузилась в задумчивость, заскользил по волосам девушки. Несколько минут оба молча смотрели в огонь.

«Я не отдам тебя огню…»- крутилось у него в голове. Какой бес соблазна заставил его бросить ей эти слова? Да ведь и она насторожилась и, кажется, даже хотела спросить его об этом…

«Знает она ее? Слышала где-то? Или Дил ей рассказывала?»

«Я не отдам тебя ветру, воде, огню и камню… Кого соединяют Боги, того человек да не разлучит. Клянусь Вечным Небом и всеми Богами…»- слова клятвы, пришедшей к хессам, должно быть, из Маллии, а может быть даже и из самой древней Горной Страны, клятвы, которую дают друг другу жених и невеста в день обручения… Спустя столько лет он всё еще помнил ее наизусть, хотя произнести эти слова в пору юности ему так и не довелось…

«У маллийцев пары, рука об руку прыгнувшие через костер в эту ночь, считаются обрученными огнем и водой. И клятву друг другу они дают похожую…- вспомнил он и усмехнулся,- Как я мог забыть… Впрочем, мы не хессы… и не маллийцы… А во мне хоть и течет доля маллийской крови, но… мой Бог – Бог моего отца. Я полукровка и считай, что свободен от этих обычаев. А Эсхель – южанка и вообще ничего об этом не знает… Да и прыгнули мы через огонь, как друзья. Прыгнуть в одиночку она боялась. Видно, воспоминания сыграли нынче со мной злую шутку. Желаемое – за действительное… и не мудрено… Места здесь такие, колдовские, волшебные… Да и она временами кажется такой… похожей… А ведь я ее и вправду никому и ничему не отдам. Разве это не долг мой? По меньшей мере, до нашего прибытия в Селейн.»

- Ты не замерзла?- он накинул ей на плечи предусмотрительно захваченный плащ.

- Спасибо,- тихо ответила она.

- Ну, что, праздновать, так праздновать. Давай споем что-нибудь?- предложил он, лишь бы не искать большего смысла в случайно оброненных словах.

Она пожала плечами.

- О чем поют у вас, на севере? В этот Праздник…

- Обо всем… О чем душе угодно. Но о уж любви-то, конечно, больше… в такой день.

- Давай что-нибудь, что мы оба знаем,- предложила она и тут же вспомнила про селейнскую колыбельную: «Нет, это, кажется, вовсе не то, что следует петь в праздник… Если ее нынче спеть, то после только и останется, что спать пойти…»

- Давай. Про нищего?

Эсхель засмеялась.

- Или колыбельную, которую я пела у Моря, а ты подслушал... Вот только какие-то всё песни… не слишком подходящие… для праздника. А «В медовых травах…» ты не знаешь случаем?

- Нет. Давай сперва ты мне споешь, а после я тебе.

Эсхель задумалась.

- Только не придирайся сильно… хорошо?

- Не буду.- пообещал он,- Я не певец и не музыкант. Хотя в детстве меня и учили всему понемногу.- он улыбнулся.

Эсхель вздохнула. Как же давно она не пела… Так, в Наннорне-Ньянруне мурлыкала что-то себе под нос, когда оставалась одна. Но, Боги! Какое ж там было эхо! Ух! Вслед за Наннорном она тут же вспомнила зиму и Новую Надежду… Как же хорошо они со Стэрной и кеарой пели тогда… И тоже у костра…

«Ах, Боги!»- подумала она и собравшись, наконец, с духом, запела: «В медовых травах ленту свою оставлю я тебе…»

Она пела и смотрела в огонь. Пламя приплясывало, изредка подрагивая от легкого дуновения ветра. Искры взмывали ввысь и таяли в глубинах безлунной ночи. Звезды, низкие, яркие снова смотрели на них из темноты и, казалось, протяни руку – и снимешь с неба одну из них, будто спелый плод.

Рэн налил ей в кружку горячий тээхьяр, не успела она закончить пение.

«Сейчас бы вина хорошего, в честь праздника…- подумал он,- Да только где ж его взять в горах? А хесское огненное не для того у меня с собой. Да и девушке его не предложишь, Бог с ним, обойдемся.»

- Твоя очередь,- смущенно улыбаясь, сказала Эсхель, закончив песню. Что же скажет он ей теперь? Как оценит ее старания?

- А ты хорошо поешь. Брат говорил мне об этом,- на миг из его памяти вынырнул короткий разговор с братом, в конюшне, куда оба отвели лошадей сразу по возвращении из леса, незадолго до его «внезапного» отъезда из Кади, каковым Рэн представил этот отъезд своим людям…

- Застенчивая, читать обучена, будто в Посвященные готовится… Танцев не любит. Поет хорошо. Так мне Стэрна сказала. Да ты и сам, кажется, упоминал, что слышал ее пенье однажды. Уж прости, большего выспросить не успел…- ответил ему братец, стоило только полюбопытствовать: «Какова она? Что подруга ее о ней говорила?»

- …но... его слова ничто в сравнении с тем, что я нынче услышал.- добавил он.

Эсхель смутилась пуще прежнего.

- Да ну? Брось… Ты же льстишь мне. Пою и пою. Как все. Да ты слышал уже, как я пела… тогда, со скалы. Что ж тогда ты не похвалил мое пенье?- рассмеялась она.

- Слышал. Верно. Но ты тогда была маленькая. И я был далеко. Что ветер донес, то и услышал… А теперь, наконец, мне посчастливилось услышать тебя по-настоящему.

- Давай, твоя очередь,- поторопила его она, чтобы поскорее увести беседу в другое русло – ей стало неловко, как всегда бывало от чужой похвалы… да и услышать от него их северные песни ей было любопытно…

Рэн будто задумался на мгновение, а потом запел. Языка, на котором он пел, она не понимала, однако по звучанию, по тому, что она уже слышала прежде, Эсхель догадалась, что это селейнский или маллийский. Мелодия была грустной, однако, едва уловимая, в ней сквозила надежда. Эсхель легко запомнила напев и теперь могла бы, подхватив его, даже составить Рэну компанию, однако звук его голоса заворожил ее совершенно. Прежде она никогда не слышала таких голосов. Не то чтобы что-то необыкновенное слышалось ей в его голосе, брат его, помнила она, тоже пел, и весьма недурно, но голос Эрни не заставлял ее сердце биться чаще… а теперь… Позабыв обо всем она продолжала смотреть на пляшущие на углях языки пламени…

«Ох, если северяне этакие песни поют в праздничную ночь своим любимым, то и не мудрено, что утром никто из них не просыпается в одиночестве… О, Всемилостивый, прости меня… что за глупые мысли мне в голову нынче лезут?»- подумала она, не заметив, что в песне промелькнуло несколько уже знакомых ей селейнских слов, и, уткнувшись головой в плечо Рэна, закрыла глаза, отчего-то уже не опасаясь гнева строгих дейнских Богов. Он обнял ее в ответ. И песня ли была виной тому или это объятие? Но ей вдруг стало удивительно тепло и спокойно…

«В эту ночь нет греха»- вспомнила она.

- Спишь?- спросил ее Рэн, окончив песню.

- Нет.- она открыла глаза и, не в силах сдержать восхищения, взглянула на него,- Это было… волшебно. И ты еще говоришь, будто учили тебя немного… а сам куда лучше наших храмовых певчих поешь!

- Брат поет лучше меня, так мне всегда казалось.- возразил он.

- Нет… нет… ты! Эрни хороший певец, но ты…- она не договорила, смутившись излишней своей откровенности, и тут же спросила,- О чем эта песня?

- О любви. И, как водится, о разлуке.

- Расскажи! Переведи мне…- потребовала она.

- Далеко, под облаками

Посреди степи широкой

Ты мою услышишь песню

И подумаешь о том,

Что в разлуке дни – веками,

Бесконечною – дорога

Будут мне теперь казаться

И милей любимый дом…

Мой напев на крыльях птицы

Принесут тебе, родная,

Шепот трав им будет вторить

И греметь над крышей гром

Что верней тебя и краше

В этом мире я не знаю

Только ты пропой в ответ мне:

«Ждет тебя любимый дом…»

Так, пожалуй, можно перевести эту песню. Прости, всю ее на дейнском, в стихах, я сейчас уже и не вспомню.

- А ее и на дейнском поют?- удивилась Эсхель.

- Нет. Я переводил ее когда-то, баловался… Еще в ранней юности, если не сказать в детстве…- он рассмеялся,- на хесский, ну и на дейнский заодно. Как по мне, на дейнском она звучит куда нежнее. Южные языки, как ни крути, весьма хороши для песен. Если песня тебе понравилась, напомни мне, когда в Селейн явимся, я запишу тебе слова и как-нибудь споем вместе.

- Только обязательно вспомни и запиши. Пообещай, что не забудешь!

Песни были самой большой ее страстью, вот только учиться,- не без грусти вспомнила она тут же,- ей было негде и некогда.

- Обещаю.- он улыбнулся,- Теперь снова твоя очередь.

Пока догорал костер, пока пламя плясало, отражаясь в воде озера, пока суетливый ветер, постепенно усиливаясь, не начал слишком уж докучать им, они спели вместе и поочередно, всё, что, по их мнению, было подходящим для праздника, а закончили всё равно колыбельной «Спи, мое дитя», задорной песней про нищего прохвоста и еще несколькими им подобными. Наконец, когда у тлеющих углей догоревшего костра наступила тишина, оба взглянув друг на друга расхохотались.

- Вот мы и спелись,- заметил Рэн.

- Спелись?- переспросила Эсхель, не сразу уловив сути переведенного им дословно на кадорский привычного селейнского выражения,- Как это?

- Так у нас говорят.- пояснил он,- Сдружились значит.

- А у нас говорят «водой не разольешь».

- Знаю. У нас тоже.

- Ну вот,- засмеялась она,- а еще говорят, будто у Юга с Севером ничего общего нет,- А мы с тобой тем временем это общее отыскали.

- Ты про Слайн забыла,- едва заметно усмехнулся Рэн. Это была ирония, которой Эсхель, по своему обыкновению, вновь не заметила.

- Слайн – причина раздора. Это вовсе не то общее, что нам нужно. Найти б побольше чего-нибудь этакого… общего… но из-за чего драться не придется. И будем жить мирно и счастливо.- вполне серьезно заявила она.

- У нас говорят: «Присмотрись к врагу и не удивляйся, если вдруг обнаружишь, что с ним у тебя куда больше общего, чем с другом. И именно поэтому с врагом обычно есть, что делить.»

- Да, всё так… наверное.- пожала она плечами,- Но давай о плохом не будем сейчас. Сам посуди. Ведь чем больше людей будет вот так у костра сидеть да говорить, да песни петь, как мы с тобой нынче… тем лучше будет и для твоего, и для моего края.

- Тут ты права,- согласился он и мысленно добавил: «Милая наивная девочка… ох, если бы всё и в самом деле было так просто, как ты говоришь…» - Ну что, как по-твоему, удался нам праздник?- спросил он, чтобы переменить тему.

- Да.- ответила она, улыбнувшись,- А ты споешь мне еще? Когда-нибудь…

- А ты мне?

- Когда захочешь и сколько угодно, ты же знаешь, петь я люблю. Ну так… споешь?

- Спою. Был бы повод и праздник.

- Да и без повода. У тебя хороший… голос.

«Волшебный. Как у Черноглазого Принца.»- добавила она мысленно, но вслух этого сказать, разумеется, не решилась.

- А меня он вовсе не впечатляет… бесит даже, пожалуй.

- А меня – мой!- призналась Эсхель.

И снова оба расхохотались.

- Пойдем-ка спать, Русалка. Завтра не помешает встать пораньше. Нарушим обычай?- рассмеялся он.

Эсхель бросила на него полный недоумения взгляд.

- Проснемся в разных постелях,- рассмеялся он,- вопреки расхожему мнению глубокоуважаемых жрецов юга.

- Ты забыл про драку и выпивку,- с трудом сдерживая смех, ответила она, только теперь догадавшись, что он подтрунивает над ней,- Мы нарушили все ваши обычаи, кажется… ну… так наши Служители нынче рассудили бы.- поспешила она уточнить, стараясь не обидеть его,- Твои Северные Боги не останутся недовольными?

- Нет, конечно. Наши Боги снисходительны к слабостям человеческим. А ты теперь, по возвращении в Дейн, сможешь рассказать всем, как своей истовой верой усмирила и образумила сурового буйного северянина.

- Прекрати смешить меня, не могу больше смеяться… Обидно вам, должно быть, всякий раз глупости эти слышать?- сочувственно спросила она и вздохнула.

- Мы привыкли… Неприятно, конечно. Но эти глупости говорят веками… Да и на севере про вас, южан, говорят разное.

- Что про нас говорят?- она взглянула на него с удивлением, любопытством и некоторой настороженностью одновременно.

- Зачем это тебе, Русалка? Хочешь огорчиться, оттого что смеяться устала?

- Нет… просто… мне любопытно.

- Говорят, например, что вы довольно ленивы. Но я-то знаю, что это предрассудки. Так к чему тебе всё это знать?

- Ладно, ленивы, так ленивы,- вздохнула она и улыбнулась,- Ленивая южанка, пожалуй, устала и хочет спать. Идем?

- Идем.

Присыпав тлеющие угли песком, они покинули берег.

«Ну почему, почему же он не Черноглазый Принц? Ведь даже петь он умеет ничуть не хуже,- наивно думала Эсхель, ворочаясь на своей лежанке, наспех сооруженной из плаща, брошенного поверх вороха травы,- Эх, будь он им, я б, должно быть, этой же ночью в любви ему призналась…»

Ночь, постепенно превратившаяся из тихой в ветреную, освежала прохладой. Погода менялась, и не в лучшую сторону, будто тоже была огорчена теперь тем, что Рэна и Эсхель снова куда-то звала дорога. Утро обещало быть пасмурным, если не дождливым, и смутное беспокойство, охватившее Эсхель – от перемены погоды ли, или оттого, что впереди их снова ждала неизвестность, а, может быть, даже и опасность? – не оставляло ее почти до самого рассвета.

Как ни старалась она, уснуть ей так и не удалось. Сон не шел к ней и, напрасно проворочавшись до поры, пока бледный пасмурный рассвет не коснулся восточной оконечности неба, она поднялась и, прихватив плащ, вернулась на берег озера.

Ветер, прежде принесший с собой прохладу, распластав по небу тяжелые серые тучи, затих, утомившись, будто решил вздремнуть, подобно работнику, потрудившемуся на славу. Озерная гладь была тиха и спокойна. От не успевшей остыть воды поднимался легкий туман. На берегу, где накануне вечером пылал их праздничный костер, в утренних сумерках грустно чернело одно лишь угольное пятно.

Эсхель уселась на песок. Что поделать, если не спится? Видно, неспроста в эту ночь, самую кроткую ночь года, на севере спать не принято. Так отчего бы теперь не встретить рассвет?

«Ох и намучаюсь же я сегодня в дороге…»- зевнув, подумала она, глядя на успокоившуюся в безветрии воду и тут же усомнилась: не лучше ли будет вернуться и вновь попытаться уснуть?

Уходить, однако, не хотелось. Минуты, одна за другой, сонно текли в Невидимый, а она всё сидела на берегу, кутаясь в плащ от утренней прохладцы и время от времени отмахиваясь от вездесущих комаров.

Небо стремительно светлело. Повинуясь ворвавшемуся в Видимый Мир утру, проснулись и птицы. Предрассветная сизая мгла, рассеиваясь, наполнилась щебетом и трепетом маленьких крыльев. И Эсхель вдруг поняла, что напрасно ждала рассвета, что отсюда, со дна долины, восходящего над границей между мирами Дневного Светила ей не увидеть: «Разве что птицей обернуться и выше гор взлететь…- подумала она, провожая глазами птиц, суетливо перепархивающих с куста на куст,- Да и это нынче было б напрасно… оттого, что пасмурно…»- однако она отчего-то по-прежнему продолжала ждать, в надежде, что солнце, отбросив серое облачное одеяло, покажется над горами.

- Не спится, Русалка?

Она вздрогнула. Напуганное внезапностью его появления сердце забилось так, будто вдруг пожелало вырваться из тесной клетки груди.

- Прекрати так делать,- строго сказала она, обернувшись, - снова пугаешь меня… подкрадываешься, будто ночной кот к добыче, я чуть на месте не померла!

- Ночной кот? Из тех, что воруют девичьи сердца?- Рэн улыбнулся,- Еще одну песню вчера спеть забыли. Про ночного кота. Ты ведь наверняка знаешь ее? «Он придет к тебе в ночь полнолуния, чтоб украсть твое сердце, украсть твое сердце…» (* ночными котами на юге зовут любовников и воздыхателей, бродящих ночами под окнами возлюбленных)

Она молча кивнула, хотя слов этой песни не знала, только мелодию и, повторяющийся в конце каждого куплета, припев, что он ей и напомнил: «Чтоб украсть твое сердце, украсть твое сердце…» В Кади эту песенку пели редко и всё больше пришлецы да постояльцы в трактире Ханты.

- Представь себе, ты тоже меня напугала. Не спала, всё возилась, переворачивалась с боку на бок. А потом вдруг стало подозрительно тихо… Смотрю, а ты исчезла.

- Не спалось,- призналась она, вздохнув.

- В эту ночь спать и не положено. Должно быть, потому и не спится. Большую часть наших обычаев мы с тобой уже нарушили. Может хоть этот соблюсти удастся?

Она взглянула на него с удивлением.

- Какой?

- Рассвет встретим. Солнца отсюда не увидишь, но уж как есть…

- А когда мы…

- Когда уйдем?- опередил он ее с ответом, мгновенно догадавшись о сути еще не заданного вопроса,- После завтрака, как только ты соберешься. Уходить не хочется, да, жаль, времени у нас с тобой совсем не осталось. И без того немало его потеряно.

Эсхель вздохнула: вот и подошла к концу эта необыкновенная передышка на долгом пути к неведомому и опасному, как говорили ей сказки и проповеди Служителей, Северу. Снова пора в дорогу, в неизведанные дали, за которыми, должно быть, уже давно ждут их друзья… А еще впереди Водопады, увидеть которые она так мечтала по дороге сюда… Впрочем, эта мечта как будто и не радовала ее нынче.

«Я не забуду,- пообещала она и себе, и этому чудесному месту, глядя на, засеребрившуюся с приближением восхода солнца, еще не тронутую ветренной рябью поверхность воды, дышавшую туманом,- Никогда не забуду… этот волшебный край.»

Рэн сел на песок рядом с ней и больше не проронил ни слова. Он смотрел на воду, будто тоже с чем-то прощаясь, и Эсхель гадала, о чем же он думает в это пасмурное прохладное утро? Вспоминает ли что-то или кого-то? Размышляет ли о предстоящей дороге? А может быть просто спать хочет?

«А я опять ему выспаться помешала…- проснулась в ней неугомонная совесть и она тут же почувствовала себя виноватой,- И вправду, со мной хлопот не оберешься…»

Поредевший, влажный сумрак ночи нехотя отступил, обрывками затаившись по расщелинам и низинам. Ветер, которому тоже, как видно, не удалось нынче выспаться, пробудившись, потревожил, клубившийся над озером, туман. Казалось, то недолгое и счастливое время, что суждено было провести путешественникам на Север в маленькой долине у озера, теперь утекает с водой, тает вместе с туманом…

- Пора.- сказал, наконец, Рэн и, поднявшись, отряхнул песок с одежды. Эсхель вздохнула и, бросив прощальный взгляд на воду, вскочила и побрела следом за ним.

VI.

VI.

Они вброд широко разлившийся ручей, где Рэн, выловив из прозрачной воды пару мелких камешков, зачем-то бросил их в заплечный мешок, пробежали по узкой тропинке, петлявшей меж деревьями, и, наконец, очутились у скал, где за кустарником скрывалась расщелина, к которой, судя по всему, и вела их тропа.

«Это проход»- догадалась Эсхель, в то время как Рэн, отодвинув ветви, предупредил ее: «Только будь, пожалуйста, осторожнее, чтобы после еще одно платье тебе шить не пришлось. Едва ли я смогу отыскать здесь еще один отрез ткани…»

Эсхель, вздохнув, в последний раз обернулась, бросив долгий прощальный взгляд туда, где за деревьями, скрывалось столь полюбившееся ей Озеро – и сорвала лист с куста: на память.

Оставив расщелину позади, путники вышли на узкую дорожку, идущую вдоль отвесной скалы по левую и густо заросшую кустарником по правую руку. Справа, чуть поодаль, в низине, за кустами, журчал, извиваясь прозрачной ледяной лентой, ручей. Цепкие, колючие ветви кустов приходилось то и дело придерживать, чтобы не попортить одежду и не расцарапать лицо. Пробираясь сквозь густые заросли и нагромождения камней, Эсхель и сама не заметила, как зацепила колючей веткой рукав нового платья и, вспомнив дорогу в Долину Озера, горько вздохнула.

«Ничего, вышью тут что-нибудь потом… нитки-то у меня остались.»- решила она, разглядывая надорванный рукав.

Когда по прошествии двух часов, измучившись и исцарапавшись, они сделали, наконец, привал, Эсхель, заметила, что рокот Неодолимого слышен здесь куда лучше, чем у Озера.

- Далеко ли до Водопадов?- спросила она,- Шумно здесь.

- Здесь не так уж и шумно. Потерпи, скоро ты их увидишь. И услышишь, по-настоящему,- ответил Рэн.

Наспех перекусив, оба снова пустились в путь. Тропинка вскоре перестала петлять и потянулась выше, взбираясь по заросшему кустарником крутому склону, невысокого каменистого гребня. Когда час спустя они добрались до его вершины, откуда открывался вид на окрестности, Рэн наконец сказал спутнице: «Смотри!»

Эсхель, к этому часу изрядно уставшая и куда чаще глядевшая под ноги, нежели по сторонам, подняла голову. Изумленные глаза ее широко распахнулись.

Впереди лежала Долина Водопадов. Та самая, легендарная, о которой она прежде читала и которую знала по рассказам кеары. И вот теперь она, Эсхель, селяночка с Побережья, волею судьбы пустившаяся в путь ради близких, видит ее собственными глазами!

Исполинские потоки Верхней Реки, обрушиваясь вниз с немыслимой высоты, пенились и клокотали у окутанного туманом подножия Горы Водопадов, словно река изливала их в кипящий котел, под которым развели огонь сами Боги.

Солнце, в эту минуту выглянувшее из-за туч, будто нарочно желая удивить девушку, очутившуюся здесь впервые, зажгло над водопадами двойную радугу. Эсхель застыла на месте, потрясенная красотой и пугающей мощью, открывшейся ей картины.

«Вот оттого-то они и кажутся опасными…»- подумала она, не в силах оторвать глаз от вод, как ей теперь казалось, льющихся с самого неба.

Прежде, чем ринуться вниз с головокружительной высоты горная река Даэ-паат – Верхняя река, как звалась она на древнем языке горных народов, разбивалась на три потока, каждый из которых образовывал водопад, носящий свое собственное имя. Первый и наибольший из них звался Неодолимым. Фьиир-саан – так прозвали его древние жители Горной страны задолго до хесского завоевания.

Два меньших – по правую и левую руку от Неодолимого – в разное время были названы жителями гор и их потомками Рута-саан или, как его называли северяне, Ронна (*в Дейне – Рута, «старше Ру») и Ру-саан – Малыш. Впрочем, названия малых водопадов со временем были позабыты и нынче употреблялись редко – и не мудрено! Ведь Неодолимый затмевал оба и величием, и мощью.

Так, любуясь вместе со спутницей красотой и силой, изливавшихся с огромной высоты, потоков воды, Рэн рассказывал Эсхель о Водопадах. Шум, несмотря на расстояние в добрых восемь, а то и все десять лагн, отделявшее их от Нижней реки и Неодолимого, стоял здесь такой, что при разговоре то и дело приходилось повышать голос.

Название «Ронна» отчего-то показалось Эсхель смутно знакомым и позже, когда они спускались с горы в долину, эта мысль уже не выходила у нее из головы: «Где-то я его слышала. Вот только где ж?»

Вспомнить этого, однако, ей так и не удалось.

Долина Водопадов, как и Горный край, нынче принадлежала Ничейным землям, и разделявшим, и, на свой лад, соединявшим несколько стран, граничивших с Восточными горами.

Многочисленные предания, песни и сказки гласили, что когда-то здесь жили люди, древний народ, впоследствии вынужденный оставить родные края после череды бедствий. Однако, дошедшие из глубины веков, эти попытки объяснить, последовавшее за процветанием, опустошение Ничейных земель, не были единодушны: одни сказания утверждали, что виной всему были мор, землетрясения, нашествия с востока и междуусобные войны, другие – что людей изгнали отсюда внезапно явившиеся с севера холода – Вечная зима или, иначе, Великая Стужа, по воле Богов задержавшаяся здесь на столетия.

Оттого, должно быть, единственным, в чем песни и легенды не противоречили друг другу, было утверждение, что люди покинули Горную страну, а страна эта осталась ждать их возвращения.

«Эта земля,- повествовали предания,- дожидаясь исконных своих жителей, ни одному народу не позволит завоевать себя, но исторгнет всякого, кто посягнет на нее, а кроме того, не впустит в свои святые места ни одного дурного человека».

Благодаря этим поверьям богобоязненные жители, прилегающих к Горному краю, стран с благоговением относились к Долине Водопадов, стараясь без нужды не тревожить покоя Ничейных земель, по возможности обходя их стороной.

Спускаясь с вытянувшегося к северу гребня, Эсхель и Рэн сделали привал на ровной каменистой площадке на полпути от его подножия. Ветер разметал тучи в небе над Долиной, и пасмурное утро сменилось умеренно-теплым солнечным днем. Не иначе, как по милости Богов и вопреки опасениям Эсхель, дождя не случилось.

Теперь, когда половина этого непростого пути была позади, а впереди ее ждало прощание с Долиной Водопадов и Ничейными землями, Эсхель особенно остро прочувствовала всё очарование здешних мест.

Нет, предания вовсе не лгали! Что-то волшебное и в самом деле жило в этом краю: в тихом синем зеркале Озера, в блеске вечернего солнца, запутавшегося в ветвях деревьев, в низком ночным небе со звездами, что, казалось, будто яблоки можно было срывать с него, протянув руку, в шуме и мощи, стремительно обрушивавшихся вниз с горных высот, Водопадов и радуге повисшей над туманной кипящей котловиной…

Она оглянулась, будто в поисках, ускользавшего от взгляда, волшебства, вздохнула и неожиданно ощутила себя частицей этой таинственной величественной красоты. Или же это здешнее волшебство неожиданно для нее самой наполнило ее сердце?

«Я вернусь отсюда совсем другой…- подумала она и отчего-то улыбнулась,- И никогда-никогда уже не буду прежней…»

Несколько минут Эсхель сидела молча, завороженная удивительной мыслью, пришедшей ей на ум, прежде чем вновь задумалась о показавшемся ей знакомым названии малого водопада. Так и не припомнив ни одной сказки, где говорилось бы о водопаде с красивым названием Ронна, она, по своему обыкновению, спросила у Рэна:

- А Ронна… это ведь женское имя?- что-то подсказывало ей, что нынче она не ошиблась.

- Разве Дил не рассказывала тебе о Ронне Золотоволосой, королеве Маллии?- спросил Рэн, несколько удивленный ее внезапным вопросом,- Да, не помню, говорил я тебе или нет, что ручей, впадающий в Озеро, у нас с некоторых пор зовут Дитя Ронны?

(*Ронна Хелестерена, последняя маллийская королева, вышедшая замуж за Тойриля, короля Селейна (позже прозванного Объединителем), после чего и произошло объединение обеих стран; примерно за 400-500 лет до описываемых событий)

Эсхель сосредоточенно опустила глаза, вспоминая: «Верно… Как же я могла забыть?»

- Не помню, чтобы ты рассказывал. Ты говорил что-то, когда мы к озеру пришли. Но я в ту пору так устала, что может быть, просто уснула, не дослушав?- предположила она,- А кеара-то и правда упоминала о ней. О королеве… но я позабыла.- она подняла на него глаза и вдруг замерла от удивления – никогда прежде она не видела его таким: задумчивый взгляд, устремленный куда-то вдаль, будто за грань Видимого мира… желтый цветок в руке… Один из множества тех цветов, что росли здесь повсюду.

«Акерали, так кажется, он говорил, их называют?»

Рэн вертел в руках сорванный цветок, словно вспоминая что-то…

«Или кого-то?»- вдруг подумала Эсхель и ей тут же стало не по себе, словно она невольно, непрошенной гостьей, проникла в чужую тайну.

«Что-то связывает его с этим краем,- снова не столько подумала сколько почувствовала она,- что-то… Он тоже, должно быть, однажды возвратился отсюда совсем другим. Видно, неспроста мы здесь задержались… Кажется, он ничего не делает просто так, без причины…»

Оторвавшись, наконец, от собственных мыслей, Рэн взглянул на Эсхель и глаза их на мгновение встретились. Смущенная своей догадкой, она, вновь потупив взор, увидела, как желтый цветок, выскользнув из его руки, упал к ногам.

- Нам пора… пойдем?- сказал ей Рэн, однако, замеченная ею задумчивость в его глазах не рассеялась. Эсхель поднялась на ноги. Уходя, она зачем-то оглянулась, ища взглядом желтый цветок, одиноко лежащий на прохладном равнодушном камне…

***

По мере приближения к Водопадам, грозный рев Неодолимого устрашающе нарастал. Тропинка вившаяся по каменистому склону, неведомо кем и когда протоптанная, уводила их вниз, в долину. К удивлению Эсхель, ожидавшей мучительного преодоления препятствий за каждым поворотом, спуск здесь оказался вовсе не труден.

Очутившись у подножия, путники уперлись в густые заросли кустарника, поднимавшиеся вокруг скальных обломков, обойдя которые, можно было подойти ближе к младшему из водопадов, носившему имя Ронна. Однако, как вскоре убедилась Эсхель, путь их лежал в другую сторону.

Словно предугадав просьбу спутницы, Рэн повел Эсхель прямо, по тропе, петлявшей меж каменных глыб у подножия гребня, туда, где нестерпимому шуму воды вторили многократным эхом окрестные горы. Спустя добрые пять или шесть сотен шагов тропинка вывела их на подернутый туманной дымкой берег Нижней Реки.

Задрав голову, Эсхель посмотрела наверх – туда, где с огромной высоты – и в самом деле, как будто с неба! – низвергались белые от пены потоки. Оглашая округу неистовым ревом, воды Неодолимого устремлялись в кипящий у подножия Горы Водопадов котел, окутанный вечным туманом, чтобы тут же, вырвавшись из него, с немыслимой скоростью устремиться прочь. Малые водопады, вторя Неодолимому, в свою очередь, давали начало двум другим рукавам реки, ниже по течению, соединявшимся с основным руслом.

Разделяясь, образовывая каменистые островки и сливаясь снова, беспокойные потоки Нижней Реки, миновав, протянувшуюся далеко на восток, долину, оставляли позади горы, чтобы западнее превратиться в стремительную и капризную реку Студеную, несущую свои воды к Дейнскому Ложному Морю.

Отсюда, снизу, красота водопадов показалась Эсхель и вовсе устрашающей. Она вдруг почувствовала себя маленькой и ничтожной – песчинкой перед суровым ликом природы, за которым, верно, скрывались здесь сами Боги. В эту минуту – минуту подлинного прозрения, она поняла, отчего еще в глубокой древности люди сочли эти места священными – мощь Водопадов, совладать с которой ни одному человеку на земле не было суждено, вынуждала всякого, явившегося сюда, смиренно склонить голову перед грозной яростью божьего гнева, в то время как умиротворение Долины Озера, невольно наводило на мысли о прощении, утешении, неизмеримой милости и любви божьей к людям. В противоположность маленькой, дышавшей райским спокойствием Долине Озера, здесь возле Неодолимого всё, казалось, было полно страхом и трепетом перед величием силы, готовой безжалостно уничтожить всякого, отважившегося даже не встать у нее на пути, но просто неосторожно приблизиться к ней!

Эсхель даже пришло на ум, что измени теперь немного по воле Богов река свое направление, как потоки воды подхватят и насмерть разбив о камни, унесут их вниз через долину, чтобы сбросить в Море безжизненные тела…

И всё же это было удивительное, завораживающее зрелище. Эсхель закрыла уши руками и еще некоторое время смотрела на водопады, мысленно моля и Троицу, и, на всякий случай, здешних, неведомых ей, Богов, о прощении и милости.

Рэн подошел к Эсхель сзади и молча взял ее за руку. Она без слов поняла – пора уходить. Говорить или даже кричать что-то в оглушительном реве воды не имело смысла.

Они снова прошли меж кустов и вернулись к тропе, тянувшейся вдоль подножия того гребня, что привел их сюда – глубоко врезавшийся в Долину Водопадов, он, словно стремясь разрезать ее пополам, в то же время служил той стеной, что укрывала Долину Озера от шума Неодолимого. На развилке выбрав тропу, убегающую наверх, они вновь поднялись на его вершину, с севера и запада заросшую редким невзрачным лесом и кустарником.

Едва заметная, тропа на вершине вильнула вправо, нырнула в лес и, то появляясь, то теряясь траве, повела путников к северу. Поначалу Эсхель казалось, что именно так они и пересекут Долину – пройдя по гребню, будто по мосту, от южной ее оконечности, до северной. Однако вскоре девушка вспомнила про реку, бурные воды которой не оставляли сомнений в том, что перейти вброд ее им не удастся.

- Куда мы идем?- крикнула она Рэну – здесь, несмотря на расстояние, отделявшее их от Водопадов, все еще было довольно шумно,- Там же река впереди!

- Да, впереди река. И мост.- коротко ответил он.

Эсхель кивнула в ответ.

Когда через час или около того лес перед ними расступился, тропинка пошла под уклон, а шум воды вновь усилился, Эсхель, взглянув вперед, увидела внизу вдалеке старый горбатый каменный мост, одним Богам ведомо, кем и когда выстроенный. Срединные опоры моста покоились на довольно высоком, но узком, каменном островке, рассекавшем здесь реку на два рукава, чуть ниже по течению, снова соединявшиеся. Под мостом, с огромной скоростью, проносились пенные воды реки, превратившейся после падения и слияния трех наиболее крупных ее рукавов из Даэ-паат – Верхней – в Даэ-найвэ – в полном смысле этого слова, Нижнюю реку. Эсхель стало не по себе – старый мост вовсе не внушал ей доверия.

Не прошло и получаса, как спустившись со склона, они оказались прямо перед мостом. Вблизи мост уже не столько насторожил, столько испугал Эсхель – полуразрушенный, неведомо кем кое-как подлатанный старыми неотесанными бревнами, переброшенными через пробитые временем и стихиями бреши, сквозь которые можно было видеть, бурлящие под мостом воды Нижней реки. Стоило только приблизиться к мосту, как Эсхель, сама не зная отчего, подумала, что уж теперь-то она непременно провалится в одну из этих плохо залатанных брешей и река унесет ее…

- Не бойся,- обдав ее ухо теплом дыхания, сказал ей Рэн,- Руку давай. Смотри на меня, иди за мной.- и, зная ее, добавил,- Поглядывай под ноги, но не засматривайся на воду!

Они шагнули на древние камни и не внушающие доверия бревна, что, как казалось Эсхель, должны были теперь непременно обрушиться под тяжестью их веса. Мост, однако, устоял. Осторожно перебираясь с бревна на бревно и с камня на камень, путники добрались почти до середины моста, когда Эсхель, невольно взглянула вниз, в самую, что ни на есть, брешь, разверзшуюся прямо у нее под ногами. Там, внизу, река несла свои мутные, пенящиеся, безумные воды, грозя унести с собой и неловкую, зазевавшуюся девушку, стоит ей только сделать один-единственный неосторожный шаг. От испуга Эсхель дернулась, левая нога ее соскользнула с бревна, заботливо перекинутого неизвестным доброхотом, через пробитую временем дыру, и только железная хватка Рэна удержала ее от падения. Напуганная, Эсхель заорала так, что крик ее, пересилив шум воды, эхом пронесся по долине. Перепуганная, она вцепилась в руку Рэна и не сразу смогла разжать пальцы, даже когда поняла, что опасность миновала.

Он прижал ее к себе: «Тихо, тихо… Не бойся, ничего не случилось. Не смотри вниз,- сказал он ей на ухо,- Пойдем… Мост этот не так уж стар и разрушен, но всё же здесь лучше не задерживаться.»

Однако она продолжала стоять, не в силах оторвать глаз от стремнины, в которую, как ей теперь казалось, едва не угодила. Прошло еще несколько мучительно долгих минут, прежде чем Эсхель, опомнившись, смогла, наконец, разжать ледяные побелевшие пальцы. Сердце ее по-прежнему готово было выпрыгнуть из груди.

«Не бойся…»- прочла она в глазах своего спутника, стоило ей, подняв голову, наконец оторвать взгляд от бурлящих внизу вод реки и взглянуть на него.

- Не смотри вниз,- снова повторил ей Рэн, стараясь донести до нее эту нехитрую мысль сквозь шум воды, и они, не спеша, двинулись дальше. К счастью, оставшуюся часть пути, им удалось преодолеть без происшествий.

Противоположный, северный, берег Нижней реки оказался еще более тенистым и влажным.

Эсхель предполагала, что, перейдя через мост, они направятся дальше, на север, где и покинут Долину, однако тропинка неожиданно свернула вправо, к востоку, и повела их вверх по течению реки, в обратном направлении. Постепенно расширяясь, она вскоре превратилась в ровную неширокую дорожку, по обе стороны заросшую кустарником и невысокими деревцами. Рев Неодолимого приближался.

«Куда мы идем?- подумала было Эсхель, однако, задавать вопросы в царившем вокруг шуме показалось ей довольно бессмысленным занятием,- Ничего… после его спрошу. Или сам скажет.»- решила она.

Она по-прежнему испытывала стыд и неловкость за свой, как ей теперь думалось, глупый испуг на мосту и это было еще одним поводом не приставать нынче к Рэну с расспросами: «Как маленькая… Ох… Ну почему я такая ужасная трусиха?»

Четверть часа спустя дорожка неожиданно уперлась в вырубленные в скале ступени, скрывающиеся выше, в тени неглубокой, прорезавшей скалу снизу вверх и наискось, расщелины. Где-то справа, за деревьями и кустами невыносимо грохотал Неодолимый и Малыш – Ру-саан – вторил ему.

Поднявшись по ступеням, путники очутились на небольшой площадке, располагавшейся на высоте в добрых пять или даже шесть кейте над Долиной. Самих водопадов отсюда видно не было, шум их чуть приглушала, защищавшая площадку с востока отвесная скала. Вторая каменная лестница убегала еще выше, очевидно, к еще одной такой же площадке.

- Где мы?- невзирая на шум, решилась наконец Эсхель задать вопрос своему спутнику.

- Неподалеку от Водопадов. Подожди меня здесь. Держись в тени, не высовывайся. Я скоро вернусь,- по своему обыкновению ответил Рэн и, оставив поклажу у ног Эсхель, взбежал по лестнице, уходящей вверх, на скалу, чтобы, поднявшись на следующую площадку, пересечь ее и мгновенно скрыться из виду.

Проводив его удивленным взглядом, Эсхель устало опустилась, на брошенный наспех на камень плащ, прислонилась спиной к скале и сорвала бледно-лиловый цветок – акераль, росший тут же в трещине, вместе с хилым пучком травы.

«Откуда он здесь взялся? На голой-то скале?»- удивилась она тому, как у живого, столь хрупкого создания, отчаянно тянувшегося к солнцу, достало сил не только пробиться сквозь камень, но даже расцвести? И ей тут же стало жаль сорванного цветка и его напрасных стараний: «Не нужно было его срывать… пусть бы рос себе…»- не без досады на собственное недомыслие подумала она и, поднеся цветок к лицу, вдохнула легкий, отдающий медом, аромат. И вдруг вспомнила, что по ту сторону реки видела точно такой же в руке у Рэна: «Вот и он тоже… И зачем он только его сорвал?»

Положив цветок на колени, Эсхель открыла сумку и, от нечего делать, запустила в нее руку. На самом дне пальцы коснулись мешочка с найденным ею «кладом», в ценности которого, несмотря на заверения кеары и своего спутника, она по-прежнему сомневалась: «С моим-то везением…- она усмехнулась,- ну уж нет!»- и зачем-то потянула мешочек наверх, выудив его из сумки.

Вот он, ее «драгоценный клад»… Она достала ожерелье, потрепанное временем, с неведомо кем, когда и где потерянным самоцветом: «Может хоть в Селейне будет у меня повод хоть разок надеть его? И что же там за история с потерей драгоценности в Холмах? Он ведь так и не рассказал мне… Мать, говорит, расскажет…»

Вот кольцо, которое она «отняла» у Рэна, будучи совсем крохой…

«Отняла,- она улыбнулась и попыталась вспомнить, как это было, однако подробности давно затерялись в глубинах памяти и никак не желали возвращаться; оттого, должно быть, помимо игры с кольцом на берегу, ничего нового память ей не открыла,- Отнимешь у него, как же!»- усомнилась она. Но в самом деле, как же ей это удалось? Слезами, верно… Стэрна словами матушки своей говорит, что мужчины, все, как один, терпеть не могут женских слез… А детских?

Кольцо – серебряное, с наумийскими буквами, хитро вплетенными в украшавший его узор, приятной тяжестью легло на ладонь… Узор этот Эсхель помнила с детства, а вот буквы, как ей теперь казалось, она по настоящему разглядела впервые. Она попыталась было сложить из них слово, но ничего знакомого или понятного – с которой из них ни начни читать и в какую сторону не вращай кольцо! – у нее не вышло. Должно быть,- решила она,- буквы эти неграмотный мастер вплел в узоры красоты ради. Эсхель сняла кольцо с цепочки и примерила его, поочередно надевая на пальцы – указательный, средний, безымянный, мизинец. Мало, мало, впору, велико…

***

Дил покидала Стельн огненно рыжей, под стать провожавшему ее ласковому золоту летнего рассвета.

- Ты, госпожа, теперь будто ведьма какая… И взгляд дерзкий,- рассмеялась Катта, протянув ей крошечное серебряное зеркальце.- Спрячь кудри под чепец, от греха подальше, а то еще, не дайте того Боги, и в Храм не допустят. Рыжий, красный, человек опасный,- напомнила она Дил старую северную поговорку.

Дилленна улыбнулась, увидев в отражении свою огненную шевелюру.

- Вроде я, а вроде не я… уж не переборщила ли я нынче с краской? Будто Очищающее Пламя в волосах заплутало,- сказала она и добавила мысленно: «Уж если и узнает меня кто, то, надеюсь, не сразу…»

После Стельна булыжный Прибрежный Тракт как будто веселее замелькал под ее ногами. Несколько кренделей, купленных для нее в дорогу Каттой, ждали своего часа на дне сумки. Дил перестала сторониться попутчиков, как делала это прежде, но, напротив, решила для себя, что чем меньше она будет таиться, тем меньше будет вызывать и подозрений.

Для всех, кто затевал с ней беседы в пути, она теперь шла из Стельна, молиться о погибшем близ Вары брате. Влившись в ряды паломниц, она старалась куда больше слушать, нежели говорить, напоминая иным болтушкам, что богомолье – не увеселительная прогулка, а лишнее, да к тому же праздное, слово на пути к Богам и вовсе грех, и, как истинно верующая, легко откликалась на просьбы о помощи тех, из бредущих в Вару женщин, кто в ней и в самом деле нуждался.

Миновав Ухабы, Дил нагнала двух Посвященных Сестер, прежде примеченных ею еще в Стельне, на ступенях Храма Явления Всемилостивого народу, где обе о чем-то спорили, словно были не Служительницами, посвятившими жизнь Матери и делам милосердия, а переодевшимися в рясы торговками. Одна из них, тучная, лет пятидесяти, хромая и охая, плелась, опираясь на окованный бронзой деревянный посох, выстукивая им по камням тракта прерывистую, неровную, перемежавшуюся вздохами, скорбную песнь.

Вторая, молодая, скуластая, с резко очерченными, презрительно поджатыми губами, готовыми в любую минуту изогнуться в недоброй усмешке, и живым дерзким взглядом черных глаз, выдававших в ней скорее уроженку Дальнего Юга, нежели Дейнской долины, очевидно, проклиная про себя свалившуюся на нее обузу, сгибаясь под тяжестью огромной сумы, медленно брела рядом со старшей.

Дил обогнала было обеих Посвященных, одетых в мрачноватые черно-серые одеяния, но услышав нарочитый стон за спиной, как и полагалось истинно верующей, обернулась.

- Брось притворство свое, Сестра Обба,- тихо, с недовольством, буркнула молодая Посвященная сестре постарше,- не так уж далеко мы ушли, чтобы тебе эдак стонать! Ладно б повозка какая мимо ехала, может и подвезли бы тебя добрые люди, а ты только сестер паломниц пугаешь.- и губы ее в самом деле изобразили ту самую злую усмешку, о которой подумала Дил, едва завидев эту молодую Сестру-южанку.

- Чтоб злой твой язык отсох, Сестра Сорья,- заворчала Обба на младшую, однако куда бодрее припустила вперед, громко стуча по камням Прибрежного Тракта нижним, окованным, концом посоха.

- Хвала Богам, Сестры!- поклоном поприветствовала их Дил, едва обе Посвященные поравнялись с нею,- Помощь нужна?

Сестра Сорья пристально посмотрела на Дилленну. Слишком уж пристально для той, что встретила в пути незнакомку-паломницу, каковые нынче во множестве бредут по Тракту на север. Дил и насторожил, и встревожил этот долгий пронзительный взгляд.

«Ох и дерзкие же глаза у нее,- подумала она,- Никогда у Посвященных таких глаз не встречала…»- однако дерзость в глазах Сорьи тут же сменилась удивлением, которое так же не укрылось от взгляда Дил.

- Ох!- простонала Сестра Обба,- Нужна, сестра, и как нужна! От Сорьи-то нипочем не дождешься ее, покуда на землю замертво не рухнешь!

Сестра Сорья снова недовольно поджала губы, однако возражать не стала. Несмотря на всю ее дерзость, старшей тут явно оставалась толстуха Обба.

- Что ж… Помоги, коли охота,- процедила Сорья сквозь зубы, однако черные дерзкие глаза ее загорелись любопытством.

- Куда следуете, Сестры?- спросила Дил, позволив тучной Оббе навалиться на свое плечо,- Уж не в Вару ли?

- Куда там…- пропыхтела Обба,- Разве ж я доковыляла б до Вары, даже если б Мать-Настоятельница послала меня? Нет, сестра. В Обитель-в-Устье мы идем. И ежели ты на богомолье следуешь, то тебе до Устья по пути с нами.

- Я иду в Вару.- подтвердила Дил, по-прежнему чувствуя на себе пристальный взгляд неожиданно приумолкшей Сорьи.

«Странно…- подумала Дил,- Имя-то у нее с севера Побережья, а лицом она уроженка Приграничья… Если не самого Эшлейна…»

Чутье подсказывало ей, что Сестра Сорья не так проста, как могло показаться на первый взгляд.

«Что ж… тяжело с ними придется, но с Посвященными мне спокойнее…- решила Дил,- Едва ли кто из стражей или соглядатаев Куорра обратит внимание на паломницу, волокущую на себе Сестру-толстуху.»

Она тут же вспомнила и другую Толстуху – суровую Посвященную Сестру из Храма Троицы Милосердной, что у Восточных Ворот в Селле, которая не раз выгоняла Стэрну, Петту и Эсхель на улицу, за «дерзкие» смешки во время праздничной службы, и подумала, что та-то уж непременно признала бы ее, Дил, даже рыжей, но признала бы как Дилленну из Кади, а вовсе не как уроженку Маллии, благородную Дилраэннэ а Кетте-Рэ.

«А эта отчего так поглядывает?- Дил украдкой взглянула на Сестру Сорью,- Будто видела меня прежде и теперь узнала? Но я-то вовсе не знаю ее… А может просто молода она, недоверчива?»

- А ты откуда будешь, сестра?- будто в ответ на мысли Дил, подала вдруг голос Сестра Сорья.

- Из Стельна.

- А в Вару тебе зачем?

- Ох, Сорья, язык твой… Что ж нет тебе покоя?!- проворчала толстуха Обба, очевидно найдя в Дил ту случайную попутчицу, которой легко и без опаски можно излить все, скопившиеся за долгую дорогу, жалобы на свою товарку,- Сестра Служителям исповедается, коли ей это нужно, а не тебе вовсе! Да и будто ты не знаешь, зачем паломницы в Вару идут? Глупо спрашивать этакое!

- А отчего бы ей и мне не исповедаться?- усмехнулась Сорья,- Она с нами идет, а мало ли здесь нынче сброда? Может она и не в Вару на богомолье следует, а в лес к разбойникам, и нас туда заманить хочет?

- Тьфу на тебя!- злобно глянула на младшую Сестра Обба и тут же обернулась к Дил,- Не слушай ее, сестра, она ляпнет иной раз… Язык у нее, что твое помело. Да такой дерзкий и ядовитый, будто в самом деле бесы в ней говорят! Уж сколько попадало ей за это! Раз даже Служители бесов из нее гнали… Да, как видно, один крепко-накрепко в ней засел… иль вокруг нее вертится и покоя ей не дает, всё внушает ей глупые ее проказы! Вот зачем-то наплела она Матушке-Настоятельнице в Стайлской Обители, будто она Бессмертная, да не абы какая, а незаконная дочь самого короля Барта. Ох… да до того ладно наплела, что все было поверили… И что тут началось!- пыхтя покачала головой Сестра Обба,- Настоятельница уж и в Столицу хотела отписать… Да, видно бес Сорью отпустил, и она тут же призналась, что, мол, пошутила. Матушка наша, уж до чего добра, а таки спустила эту строптивую негодницу в подвал на две недели, да посадила на хлеб и воду… Чтоб покаялась она, шутница-греховодница… И вот теперь послали ее со мной в Устье, чтобы помочь мне в дороге. Послушание дали ей, стало быть, дабы встала она на истинный путь… а помощи от нее – сама видишь! – не допросишься, покуда помирать не ляжешь,- снова пожаловалась Обба на свою спутницу. Однако Сорья только ухмыльнулась.

- Что ж,- сказала Дил обернувшись к Сорье, шедшей чуть поодаль,- Я отвечу тебе, сестра. В моем паломничестве в Вару нет никакой тайны. Я иду молиться за брата, прежде времени сошедшего в Невидимый, да и свои грехи замолить… Сброда на Тракте и вправду всегда хватало, тут ты права. А уж летом-то проходимцев здесь, пожалуй, столько же, сколько и паломников.

- Ну за брата, так за брата,- буркнула мнимая королевская дочь, всем своим видом показывая, что не очень-то она и поверила.

«Воображаю, какой шум поднялся в тамошней Обители,- подумала Дил и с трудом сдержала смешок,- Бартова дочь объявилась… Что бы сказал на это наш мудрый регент?»

- А звать-то тебя как, сестра?- будто спохватившись, спросила вдруг Сорья и Сестра Обба тоже, не без настороженности, взглянула на невзначай прибившуюся к ним паломницу.

Дил, застигнутая врасплох, на миг замешкалась: «Чьим же именем назваться? Солгать ли? Или правду сказать?»

- Дилленной.- выдохнула она, решив, что быстрый ответ отметет добрую половину возможных подозрений.

- Имя-то южное у тебя,- заметила Сорья в глазах которой на мгновение – Дил могла себе в том поклясться! – снова вспыхнул огонек любопытства, тут же впрочем подавленный,- Из Приграничья, пожалуй! А то и из самого Эша! А видом ты не больно-то на эшлейнянку похожа, да и говор у тебя здешний.

- Так и у тебя, Сестра, имя северное. А по тебе и не скажешь, что ты в Слайне родилась,- в свой черед возразила Дил.

Обба сурово взглянула на свою сопровождающую. В глазах Сорьи вновь загорелся и погас странный, как показалось Дил, огонек, однако на сей раз спорить Сорья не стала.

Следующую четверть калхора женщины миновали молча. Тишину нарушало лишь шарканье шагов, обрывки разговоров иных пешеходов, обгонявших троицу, неравномерное постукивание посоха Сестры Оббы, то и дело оглядывающейся: не едет ли какая повозка? – да ее же глухие стоны и сопение.

- Ох, всё, не могу больше…- отчаявшаяся дождаться повозки, наконец, шумно пропыхтела Обба, заметив у дороги большой камень,- Пусти, пусти сестра, дай-ка присяду я…

Она с завистью проводила глазами носилки знатной дамы: нет, уж эта-то Посвященную к себе не посадит!- и вздохнув заковыляла на обочину.

Дил помогла ей сесть. Сорья уселась рядом, прямо на придорожный песок.

- Ты иди, сестра, ежели торопишься,- сказала Обба,- Со мной только намучаешься…

- Я не тороплюсь,- сама не зная зачем ответила Дил,- да и по пути на богомолье, Боги велят добро делать. Я провожу тебя, Сестра Обба, раз уж до Устья нам по пути.

- Что ж, воля твоя. Только кормить нам тебя, сестра, нечем.- предупредила Обба и будто в подтверждение своих слов развела руками,- Сами перебиваемся, чем Боги пошлют.

- О том не беспокойся, Сестра, я пропитание найду.- смиренно отвечала Дил.

- Ишь ты,- пробормотала себе под нос Сестра Сорья и добавила, уже громче,- И пропитание-то она найдет… Если уж ты от щедрот каких идешь в Вару, поделись-ка и с нами своими щедротами, а то народ нынче жадный – в повозку страдалицу не посадит, на постой не пустит, ужином не накормит.

- Сорья! Не смей дерзить!- рявкнула, не сдержавшись, Сестра Обба, к явному удовольствию Сестры Сорьи,- Ох, изведет она меня! Изведет! Не дойду я до переправы… помру в дороге! Да при дороге она меня и прикопает!- снова вздохнула Обба и страдальчески закатила глаза, ища у Дилленны сочувствия.

- Держи, Сестра,- Дил достала из сумки крендель и уселась на песок рядом с Сорьей,- И ты, Сестра, держи.- и разломив крендель пополам подала половинки обеим Посвященным.

- Благодарствую,- жуя отвечала Сорья, будто намеренно стараясь вызвать раздражение и у Дил тоже.

- Благодарю, сестра,- сказала Обба, метнув испепеляющий взгляд на младшую свою товарку, и прежде, чем приступить к трапезе, принялась читать благодарственную молитву.

***

На венчавшей небольшой хесский каменный курган глыбе белого мрамора, где по обычаю Запада были выбиты хесское и южное имена его любимой, чуть подрагивая от ветра, лежали желтые, бледно-лиловые и серебристо-белые цветы…

«Если что-то со мной случится,- вспомнил он слова, однажды оброненные возлюбленной,- я б хотела упокоиться здесь, в Долине…»

Она была счастлива, когда говорила это. Так ему, во всяком случае, тогда казалось… Но отчего же в ту пору ей на ум пришли эти слова и мысли? Среди счастья… В том краю, что она так любила? Как можно было в тот миг вообще думать об этом? Он и теперь не мог отыскать ответа.

«Уж не предчувствие ли это было? Неужели она уже тогда, задолго до… предчувствовала, знала это?»

Смерть застала ее в стороне от здешних мест, восточнее, на границе гор и степи, однако он исполнил просьбу любимой в полной мере… пусть даже с родней ее ему немало пришлось об этом поспорить…

- Вот и я, Хедели…- только и сказал он, явившись к ней снова. Сказал так же, как говорил в прежние свои приезды, надеясь, что она, глядя на него из Чрева Неба – если там и в самом деле хоть что-то есть и если оттуда можно смотреть на оставшихся в Видимом мире ближних – не будет слишком обижена столь нечастыми его посещениями…

Он помнил, что хессы редко и больше по случаю навещают курганы своих покойных родичей. Кочевникам нечасто доводится возвращаться в места, где смерть застала их близких. Оттого, должно быть, они чаще прочих народов смотрят в ночное небо, стараясь разглядеть на его темном лике звезду своей утраты. Смотрят в небо чаще… но поминают покинувших Видимый мир лишь в строго отведенные дни. Нынче не такой день… Однако для того, чтобы навестить место упокоения любимой ему не нужен был повод или особый день, тщательно высчитанный жрецами… Да и не хесс он нынче… всё это в прошлом.

«Сколько же лет прошло? Два года? Три? Не важно… Важнее, что я снова здесь…»

Как бы ни спешил он, куда бы ни влекли его дела службы, он не мог забыть, обойти стороной Долину Водопадов и, всякий раз, когда путь его лежал через Ничейные Земли, ноги сами несли его сюда, к ней, к Хедели. Вот и теперь… спустя несколько лет разлуки он вновь последовал зову сердца.

Однако, в отличие от минувших лет – когда, возвращаясь сюда, он отдавал дань сошедшей в Невидимый возлюбленной, не находя себе, живому, места в Видимом мире и желая поскорее покинуть его вслед за ней – нынешняя встреча с собственным прошлым, была нужна ему, стоящему на распутье, для того, чтобы понять есть ли у него будущее?

Он чувствовал, что, отчасти вопреки собственной воле, призывавшей его оставаться верным прошлому, жизнь уже теплилась в сердце крошечным угольком… Молодой травой пробивалась сквозь камень, поднималась готовыми распуститься бутонами алых цветов в залитой солнцем весенней степи новая… любовь…

«Любовь?»- удивленный, подумал он. Но любовь ли это? Или же наваждение, мечта, бесплодная попытка вернуть былое? И стоит ли довериться им – этой новой жизни и новому чувству, теперь, когда он знал наверняка, что всё в этом мире конечно и может, как это уже было однажды, внезапно оборваться в один короткий миг?

- Маков я не смог принести тебе, прости… Только эти… Я помню, ты любила их.- едва слышно прошептал Рэн взглянув на цветы, и воспоминания снова перенесли его на три десятка лет назад.

Задумчивая, она стояла, прислонившись спиной к отвесной скале, там, на нижней площадке, где нынче ждала его Эсхель…

Туманный взгляд ее был устремлен в неведомую доселе даль, будто за самую грань Видимого мира. Повинуясь неясному беспокойству, она вертела в руках желтый цветок – акераль, то зажимая его меж сомкнутыми пальцами, навроде кольца, то поднося к лицу, будто желая украсить им волосы…

Позже догадался и подтвердил свою догадку, опросив ее подруг и родню: она и в самом деле предчувствовала… Не зря же еще в юности она собиралась стать жрицей! Собиралась, но так и не стала…

Однако, в тот день у него не хватило времени – или терпения? – услышать то, что она пыталась сказать ему на самом деле. В тот миг, когда он, счастливый, еще мечтавший об их общем будущем, предвкушая радость встречи, взбежал к ней по ступеням, жизнь будто уже ускользала от нее. Он понял это, но понял слишком поздно и все последующие годы, не мог себе этого простить.

- Хедели!

Она подняла глаза и, глубоко погруженная в свои мысли, казалось, не сразу его заметила.

- Рэнеа…- она поправила длинные, распущенные волосы, что минутой ранее, очевидно, собиралась собрать в хвост, и бубенчики браслетов на тонких запястьях тихонько зазвенели,- Здравствуй.

Ее глаза говорили: «Я рада нашей встрече.»- но в то же время отчего-то светились невыразимой печалью, которую она уже не в силах была от него скрыть.

Они обнялись.

- Смотри.- не желая терять времени, он выпустил любимую из объятий и, раскрыв ладонь, показал ей два хесских обручальных кольца, нанизанных на цепочку.

- Красивые… И слишком ценные для простой смертной.- она покачала головой и улыбнулась, но эта улыбка не развеяла грусти в ее глазах,- Я же просила тебя… давай не будем. Рано еще и…

- Ты не простая смертная. Ты – огонь моего сердца.- торопливо сказал он, запыхавшийся от скачки и быстрого подъема по лестнице. Сказал со всем жаром отчаянной молодости и первого настоящего чувства.

- Да, я знаю,- продолжал он,- я помню, что у нас еще год ожидания впереди. И раз уж ты так боишься за наше счастье, пусть они побудут этот год у меня. Или у тебя… А потом…

- Потом… может никогда не наступить, милый мой маленький, сбежавший из дома, принц.- тень горькой усмешки внезапно скользнула по ее губам,- Так бывает... Отец решился присягнуть Госпоже Майранне… как прежде иные наши Вожди. Это значит, что мы воевать будем… И, может быть, даже с твоими… западными братьями! Не завтра, конечно, но после того, как вся Степь ей покорится… Немного нынче осталось тех, кто желал бы остаться в стороне, как отец, а тех, кто способен противостоять ей, и того меньше! Как видишь, будущее ненадежно. Мир вокруг нас так хрупок! Когда я думаю об этом, мне становится страшно… за дочь. За тебя… Ведь тогда тебе придется сделать выбор: остаться или вернуться… И думается мне, что кровь, текущая в твоих жилах возьмет свое и ты возвратишься… назад, в свой Селейн. За себя я не боюсь, но порой…- она не договорила,- Только представь, время, о котором мы мечтаем, может никогда и не наступить… или предстать перед нами совсем, совсем другим… До того быстро теперь всё меняется!- она вздохнула,- Прости, у меня отчего-то сегодня душа не на месте. Да и снилось нынче недоброе… Оставь, не бери этого в сердце... пустое…

- Ты грустишь… Почему? Откуда такие мысли? Оставь их… и сон свой дурной забудь! Наше будущее… что бы ни случилось, кто бы ни правил нами, какие бы войны ни ждали нас впереди, оно обязательно наступит, вот увидишь… Обещаю тебе!

- Не знаю.- она пожала плечами,- Не знаю… Но если вдруг… что-то меж нами пойдет не так… Знай, что ты свободен. И волен надеть это кольцо на палец той, которую полюбишь… после…

- Хедели…- он взял ее за плечи и встряхнул, словно желая пробудить от того самого недоброго сна,- Очнись! Да что это с тобой сегодня?! Что за дурной сон тебя не отпускает? Кого я могу полюбить, если уже люблю? Люблю тебя! Если ты – вся моя жизнь! Я подожду. Буду ждать столько, сколько нужно. Или столько, сколько ты прикажешь. Всё будет так, как мы хотели… Наше будущее нас не предаст. Ты мне веришь?

- Да. Тебе верю…- ответила она, однако ее глаза сказали: «… но будущему – нет»- И знай… просто знай, я не хотела бы, чтобы ты долго печалился, если…

- Ты с ума сошла?!

Рэн обнял ее еще крепче, не подозревая, что держит любимую в объятиях в последний раз. Хедели положила голову ему на плечо. Еще несколько долгих, томительно сладких, но приправленных необъяснимой грустью, минут оба стояли молча.

- Мне пора,- сказала она наконец, мягко отстраняясь и улыбка вновь осветила ее лицо,- Ир У Ин ждет меня. Да и тебе пора, мой принц. Иди, иди… Тебя ждут твои «волчата». Да и мне так будет легче...- и добавила, будто сделав усилие над собой,- Увидимся… завтра вечером…

Она ушла, не оборачиваясь, вверх по каменным ступеням. Желтый цветок, выпавший из ее руки, остался лежать на холодном камне площадки… Увидеться снова им было не суждено – вернувшись из дозора поздним вечером следующего дня он узнал, что на стойбище напали и Хедели погибла.

«Она была права,- подумал Рэн вынырнув в настоящее из мутных вод воспоминаний,- наше будущее и в самом деле нас обмануло…»

- Тридцать лет… память долгая, возможно, слишком долгая… даже для Бессмертной, а уж для смертной… прости…- так, сокрушенно качая головой, сказала ему мать во время их последней встречи,- Ты будешь помнить ее всегда. Первая любовь – святая любовь… Я всё понимаю, сын, ты можешь помнить и будешь помнить, но жить так… как живешь ты? Жизнь продолжается, Рэнеа, оглянись вокруг!

Нет, она вовсе не упрекала его – его мать, Миэлинн, тоже многое повидавшая на своем веку и многое пережившая... Ей было тяжело, он знал это, видеть боль и несчастье сына. Но что же он мог поделать? Внутренне всё еще сопротивляясь словам матери, теперь он уже не мог не признать ее правоты, хотя бы отчасти. И ранняя, не по северному теплая, весна, поджидавшая его в степи, стала тому подтверждением.

Он снова вспомнил лицо Хедели в тот, последний день.

«Она словно просила меня о помощи…- подумал он – в который уже раз? – просила остаться с ней… а я, дурак, так и не понял… Не нужно было мне тогда уезжать, оставлять ее… когда она просила… пусть и не явно… Просила о помощи, но в то же время, как будто отвергала ее. Отчего?»

Теперь, по прошествии трех десятилетий ему казалось, будто в глазах его любимой тогда читалось только одно: «Уйди. Так мне будет легче. Помоги мне. Уйди… уйди. Оставь свои мечты о будущем, для жизни… А у меня будущего нет… и жизни нет…»

«“Так будет легче…”- вспомнил он ее слова,- Легче… Принять неминуемое? Легче… умереть? Ее слова о будущем… странные и страшные слова. Она предчувствовала это… она знала. Но неужели ее «нет» было только следствием этого знания? Она знала, что уйдет первой, и потому сказала мне: “ты свободен”. О, почему же я не понял этого тогда? не остался тогда с ней?!»

Взгляд его снова упал на цветы. Ее любимые. Те, что он приносил ей всякий раз, останавливаясь в Долине Водопадов по пути с севера на юг или с юга на север вот уже без малого тридцать лет.

- Что скажешь, Хедели?- спросил он, устало присев на корточки возле кургана, и осторожно коснулся рукой холодного мрамора, навсегда скрывшего от него возлюбленную, так, словно Хедели и под тяжестью камня могла нынче почувствовать нежность его прикосновения,- Неужели и ты тоже скажешь мне теперь, что жизнь продолжается?- и вдруг понял, что именно это она и сказала бы ему, если бы только мертвые могли говорить с живыми,- Знаешь, я нынче видел весну…- продолжал он,- новую! Впервые… с нашей последней весны… И…- он умолк, вспомнив, как пятнадцать лет тому назад отдал кольцо – то самое, от которого Хедели, следуя странным предчувствиям, отказалась здесь, в двух шагах от места своего теперешнего упокоения! – малышке Эсхель… Да, в ту пору ему даже стало легче… однако нынче он считал этот поступок весьма опрометчивым.

«Эсхель… Кто бы мог подумать, что эта девочка вырастет и будто нарочно… станет столь похожей на нее?- подумал он, бесцельно скользя взглядом по мраморной плите,- И похожей, и непохожей…- мысль оборвалась, сменившись следующей,- Но что это, как не насмешка судьбы? Шутка Богов? Уж что-что, а пошутить они любят…»

- До чего же это странно, Хедели… Если б ты видела ее… ты сама, верно, удивилась бы. Скажи, неужели это ты вернулась ко мне в ее обличье? Тебя ли Богиня отпустила в Видимый мир, упавшей звездой, утешением? Или это очередная насмешка… Богов или тсури? Что мне делать? Ведь, окажись это чувством, и взаимным к тому же, мне нельзя быть с ней…- он замолчал, пораженный вырвавшимися словами. Холодный мрамор не проронил ни слова. Ответа не было. И только ветер, налетев, снова заставил задрожать лепестки цветов.

(* по хесским поверьям, падающие звезды это некоторые из прежде живших душ, что Богиня отпускает обратно из своего Чрева или, напротив, новые души посланные в Видимый мир, соответственно, если двое всерьез влюблены (изначально – именно всерьез!) и хотят заключить брак (а брак непременно подразумевает продолжение рода, как дань уважения предкам), то говорят, что «меж ними упала звезда» (упали звезды) – т.е. душа будущего ребенка этих влюбленных или их детей)

- Что бы там, впереди, ни ждало меня, я не забуду тебя, Хедели. Никогда...

Он, поднялся, бросил прощальный взгляд на, дрожащие на ветру, цветы, и, так и не получив ответа из Невидимого, сошел по ступеням вниз, туда, где ждала его выросшая малышка Эсхель.

Спустившись на площадку, где он оставил свою спутницу, Рэн вздохнул с облегчением. Погруженная в свои мысли, его «самая маленькая подружка» и в самом деле сидела, как он и просил ее, уходя – в тени, прислонившись спиной к прохладному камню скалы.

Хвала Богам, но на сей раз ей, кажется, не пришло в голову дать волю любопытству или безрассудству! И только в бледных руках, что спокойно лежали у нее на коленях, чуть подрагивал от легких дуновений ветра бледно-лиловый цветок.

Эсхель окинула Рэна рассеянным взглядом глубоко задумавшегося человека, но мгновение спустя рассеянность в ее глазах сменилась блеском удивления и тревоги.

- Что с тобой?- невольно вырвалось у нее – столь странным взглядом смотрел он на нее сейчас.

- Нет… ничего,- он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение – странную смесь прошлого и настоящего.

- Мы уходим?- поспешила спросить она.

- Да… собирайся… пойдем.

Эсхель решительно поднялась на ноги и, выронив акераль, торопливо принялась заталкивать «сокровища» в сумку.

Рэн задумчиво следил за ее суетливыми, рассеянными движениями. Стоило ему только заметить цветок в ее руке, как память снова вернула его к той, что навеки осталась лежать под грудой камней… к той, что так и не дала ему нынче ответа.

«Хедели, Эсхель, цветок… Боги… насмешка судьбы…»

Луч послеполуденного солнца, выглянувший из-за большого бледно-серого облака, коснулся края, погруженной в тень, каменной площадки. Эсхель отвлеклась было от сумки и, выпрямившись, подняла голову, взглянула на небо и улыбнулась: «А вот и солнце!»

Она отбросила назад, только что приглаженные гребнем, непослушные волосы, собираясь стянуть их кожаным ремешком, чтобы вновь упрятать под чепец. И только в эту минуту Рэн заметил цепочку, зажатую в ее руке и кольцо, блеснувшее на пальце.

Это было слишком и для случайной раны от прикосновения к острому лезвию девочки-стали… и для насмешки жестоких молчаливых Богов… Ему вдруг показалось, что клинок пронзил его сердце насквозь.

- Эсхель.- он подошел к ней и забрал у нее сумку,- сними кольцо… прошу тебя...

Луч солнца погас, вновь скрытый облаком.

Эсхель удивленно уставилась на Рэна. Уставилась, опешив, так, словно не расслышала или не сразу уловила суть его просьбы.

- Сними кольцо.- повторил он.

- А… да… хорошо… сейчас,- ответила она, взволнованная, и тут же принялась стягивать кольцо с пальца,- сейчас… А что? Мне нельзя было его надевать? По…- она хотела спросить «почему», но будто самой кожей почувствовала, что нынче вопрос этот будет неуместным.

«Уж не ее ли это кольцо?- вдруг подумала она с ужасом,- Той девушки… но зачем, зачем же он мне его отдал?! Нет, едва ли… едва ли… разве отдают несмышленым детям память о тех, кого любят и кого больше нет?!»

Она взглянула ему в глаза – растерянному, не знавшему теперь, что ей сказать, но чувствовавшему: всё, всё, что происходит здесь и сейчас – не то… и не так…

Однако было ли это происшествие ответом? Ответом… из Невидимого…

Сердце Эсхель заторопилось куда-то, кровь прилила к лицу, будто ее только что уличили в чем-то постыдном. Непослушное кольцо, будто назло, не желало сдаваться. Чем большую неловкость и тревогу она испытывала, тем сильнее сопротивлялось кольцо ее усилиям. Наконец, старания ее увенчались успехом – ей удалось сдернуть его с пальца. Но казалось, что с тех пор, как она осознала суть рэновой просьбы, прошла вечность.

- Ты заберешь его?- спросила она, робко протягивая ему кольцо и цепочку на раскрытой ладони.

Растерянное «что мне ответить ей?» мелькнуло в его глазах. Ответа он не знал. В любом случае, его просьба, немало озадачившая ее, требовала объяснений, давать которые он нынче не был готов.

«Забрать кольцо? А зачем я ей его оставил? Она уже пыталась вернуть мне его в Наннорне. Бог мой, до чего же глупо… как глупо!»

- Нет, оставь его у себя…- сказал он с тяжелым вздохом,- Но, пожалуйста, не надевай его… пока…- зачем-то добавил он неожиданно для себя самого – что-то смутно подсказывало ему, что кольцо это еще сыграет свою роль в его… или даже их общей судьбе?- Я тебе после всё объясню. Это не простое кольцо… Если хочешь, я другое тебе подарю…- все более удивляясь тому, как тсури тянут его за язык, пообещал он ей вместо того, чтобы пускаться в объяснения. Ему захотелось ее утешить, но как? Как сделать это теперь, ничего не объясняя?

Эсхель, смущенная и переставшая что-либо понимать, смотрела на него. Он вдруг почувствовал себя полным дураком.

Всё совпало… внешнее сходство, душевное тепло, притяжение, знаки, предчувствия… так неужели это и есть ответ? Тот самый ответ, которого ждал он от покинувшей Видимый мир возлюбленной…

«Будущее… без будущего…- подумал он растерянно,- Что бы сказала на это тетка Вейлерин? А Кеатринн?»

Всё сошлось. Всё, кроме одного… из всех прекрасных дев Эннетхара, Эсхель, единственная, была той, кого ему никак нельзя было полюбить. Он помнил – даже между ним и Хедели лежала куда меньшая пропасть! Эсхель... Та, о которой даже думать, как о женщине, не следовало... И именно к ней с каждым днем он, против воли своей, привязывался всё крепче, привыкая к холоду ее пальцев в своей ладони, к ее серо-синим с золотом глазам, издали казавшимся зелеными, к ночным беседам, к ее любопытству и, как осторожно он называл их, своеволиям и оплошностям...

Так что же это, как не насмешка судьбы? Он с вызовом посмотрел на небо. Что это, как не шутка Богов, в существовании которых он сомневался, хотя, когда того требовали обычаи, и отдавал им положенное? Но ведь кто-то же смеялся над ним нынче… там, наверху?!

- Пойдем,- глухо сказал он Эсхель, так и не выдумав никакого разумного объяснения своему странному требованию,- время не ждет…

***

Теплая летняя ночь опустилась на сонное Побережье. Утомленная долгой дорогой, Сестра Обба повалилась на пыльную придорожную траву на обочине и заявила, что дальше идти не в силах. До ближайшей деревеньки оставалось около получаса ходу, но с хромающей Оббой эта дорога заняла бы никак не менее полутора часов. Посему решено было заночевать здесь же, неподалеку от Тракта, «под присмотром самих Богов…»

Кое-как подняв Сестру Оббу на ноги Дил и Сорья спустились с Прибрежного Тракта на берег. Море, теплое и спокойное, словно стараясь угодить Посвященным, смиренно и робко лизало прибрежный песок… Дил расстелила на песке плащи, и каждая из путешественниц уселась на свой.

- Возблагодарим Богов,- устало пропыхтела Сестра Обба и с надеждой посмотрела на Дил, преломившую, будто Служитель во время обряда, последний крендель – иной пищи у них нынче не было. Дил подала каждой по ломтю, отщипнув и себе небольшой кусочек.

- Сорья,- нетерпеливо потребовала Сестра Обба,- Где вино?

- Вот твое вино,- ухмыльнулась та и протянула старшей немалых размеров мех,- Пей, Сестра, пей.

Обба сделала несколько глотков и тяжко вздохнула.

- Ты сама-то будешь?- обратилась Обба к своей товарке.

- Нет, Сестра, что-то не хочется.- оказалась та.

Дил взглянула на Сорью, весь вид которой теперь говорил о том, что от вина, пожалуй, и в самом деле следует отказаться.

- А ты сестра, хочешь ли?- спросила Обба Дилленну.

- Благодарю, Сестра Обба,- отвечала Дил, вторя Сорье,- но нет, вина я нынче не хочу.

- Ну, как знаешь, сестра. Убери вино, Сорья.- приказала толстуха подчиненной, стоявшей ниже нее самой на «лествице чинов и званий.» (*иерархия у Служителей культа Троицы)

Сорья послушно закупорила мех и упрятала его обратно в свою огромную суму.

- Доброй ночи, Сестры,- зевнула Обба и кряхтя улеглась, чтобы через минуту-другую огласить окрестности громким храпом.

- Всё,- сообщила Сорья и чуть прищурив глаза взглянула на Дил,- Захрапела, будто бегемотица. Теперь-то уж до утра, если на то милость Богов будет, проспит. Хочешь вина, сестра? Ты замучилась небось, тащить на себе эту «страдалицу»?- неожиданно миролюбиво спросила младшая Посвященная, заговорщицки подмигнув Дил, едва только Сестра Обба отправилась блуждать по сонному царству Невидимого.

- Вина?- удивилась Дил.

- Другого вина,- уточнила Посвященная,- Обба особое вино пьет. Ей отдохнуть надобно, а я спать пока не хочу,- хихикнула Сорья,- потому на сей случай у меня свое припасено.

Она достала из сумы мех поменьше, откупорила его и отпила вина на глазах у Дил.

- Пей, не бойся.- Сорья протянула паломнице мех с вином,- Не отравлю же я тебя, коль сама его пью.

Дил, не без удивления, приняв мех с вином из рук Сестры Сорьи, осторожно сделала глоток. Дейнское южное…

«Сладкое, как поцелуй.»- вспомнила Дил, как северяне, большие поклонники южных вин, зовут его.

- Боги! Где ж ты его раздобыла?- удивилась она, возвратив мех Сорье,- Нынче оно недешево!

- Угостили в трактире одном,- усмехнувшись, дерзко ответила Сорья и в глазах ее зажглись лукавые искорки,- По правде сказать, не очень-то они там горели желанием потчевать меня хорошим вином, но быстро смекнули, что иногда и благие дела во славу Богов совершать надобно, ну и… угостили.

Дил оставалось только догадываться, что послужило причиной этакой щедрости трактирщиков. Сорья сделала глоток и снова передала мех Дил.

- Отчего ты так жестока с Сестрой Оббой?- спросила Дил, в свою очередь сделав глоток и вернув мех с вином Сестре Сорье.

Глаза Сорьи, как показалось Дил, на сей раз сверкнули неприкрытой ненавистью. Прежде, чем ответить, она отвернулась и с минуту смотрела на чуть подернутую рябью лунную дорожку, протянувшуюся по глади воды от восходящей луны – огромной, желтой, будто кусок божественного сыра – повисшей над границей между мирами. Сонное спокойствие ночи, нарушал лишь едва различимый шепот Моря. Легкий ветер гулял по пустынному берегу, чуть касаясь воды.

- Она не сестра мне…- наконец, сказала Сорья,- Сестры мои далеко отсюда остались. И кабы не они,- она сокрушенно тряхнула головой и тут же стянула черно-серый сестринский покров, обнажив, стриженные до плеч, темные, волнистые волосы уроженки Эша или Дальнего Юга,- я б давно махнула через границу, на север. Или еще куда… Может за море даже! Да хоть в Невидимый… Лишь бы подальше от этой неволи! Но не могу я их оставить тут, понимаешь? Не могу. Покуда их не выручу, не уйду... Да и покоя мне не будет… ни на том свете, ни на этом!- взгляд ее стал куда более решительным и дерзким,- И когда-нибудь я выручу их, Боги тому свидетели! Не бывало еще такого, чтобы вся власть бесконечно у подлецов в руках оставалась!- Сорья сжала кулак и взглянула на небо, будто решила пригрозить и самим Богам...

- И мои Сестрички далеко…- вздохнула Дил,- кажется, я хорошо понимаю тебя, Сестра.

Сорья взглянула на нее так, будто хотела о чем-то спросить, но отчего-то не решилась.

- Говорят…- начала она осторожно, внезапно, как показалось Дил, переменив тему беседы,- Что никакой принцессы в Высокой Башне нет. Слыхала ты об этом?

- Доводилось…- с не меньшей осторожностью ответила Дил, удивляясь столь резкому развороту беседы в иное русло,- Но, полагаю, всё это сплетни.

- Как думаешь, там она? Веришь тому, что ее там держат?- Сорья уставилась на собеседницу так, словно именно она и знала правду… И будто никто, кроме Дил – единственной в Эннетхаре – не мог нынче ответить на эти вопросы.

- Не знаю,- Дил пожала плечами: «Но кому, как не мне, не знать?»- не без тревоги подумала она, чувствуя, что беседа становится всё более настораживающей,- К чему ты клонишь, Сестра?- спросила она прямо, взглянув в черные упрямые глаза южанки с северным именем.

- К тому…- Сорья хитро прищурила глаза,- Что ты не очень-то на паломницу похожа.

- Так ведь и ты не слишком похожа на Посвященную,- ответила Дил, чуть усмехнувшись,- Сестре Оббе сонной травы в вино подмешала, усыпила ее… Зачем? Или ты доверяешь ей и оттого не боишься вести при ней подобные речи. А что, если не спит она, а лишь притворилась? И после донесет на тебя.

- Не доверяю я ей,- буркнула Посвященная,- потому пусть лучше поспит. Сонная трава никому еще не повредила. В разумных количествах, разумеется…- усмехнулась, в свою очередь, Сорья и, наконец, отважилась на откровенность,- Признаться, никому из них я не верю… Они только и горазды, что приказы исполнять… У кого деньги или власть, тот ими и вертит. А они-то! Они уж и рады вертеться! Даром, что божьи слуги! Хуже иного трактирщика перед постояльцем или холопа перед господином! Так и звались бы тогда Служителями короля, регента, правой руки его, благородных, а то и вовсе – золота, а не Богов!

- Дерзкие речи.- заметила Дил, покачав головой,- Я ценю твою откровенность, но… не страшно тебе, скажи? Вести эдакую беседу с едва знакомой паломницей…

- Может и страшно, но это ж правда! Если я иное начну говорить, я и сама такой же, как они, стану!- с негодованием заявила Сорья и выдохнула, гневно, будто драконша, едва успевшая сдержать рвущееся из пасти пламя.

- Ну а дочерью короля-то ты назвалась для чего?- улыбнувшись полюбопытствовала Дил.

- А что, разве я не похожа?- расхохоталась Сорья, делано пригладила свои черные волосы, гордо вздернула, подбородок и закатила глаза, изображая заносчивость высшей знати… И снова вызывающе дерзко взглянула на Дил.

Дил покачала головой.

- Нет. Не похожа.- улыбка тронула ее губы.

- Что ж ты… самого короля живьем что ли видела?- насмешливо полюбопытствовала Сестра Сорья,- Как ты судить можешь? А может быть я и есть принцесса?

- Ты не принцесса, Сестра Сорья. Посвященная ты или нет, я не знаю, но что ты не принцесса – знаю наверняка.- возразила Дил.

- Откуда же?- Сорья снова прищурила глаза, как всякий, кто, зная правду, намеревается поймать собеседника на еще не высказанной, но возможной, лжи.

- Самозванки здесь и до тебя появлялись, но все они плохо кончили. И еще появятся… и снова будут изловлены и наказаны. Полагаю, у Его Высокопревосходительства Куорра в подвалах места всем им хватит… Но они так и будут объявляться, покуда регент не соблаговолит явить принцессу народу,- Дил усмехнулась,- И пора бы ему уже это сделать. Времени у него всё меньше. Ее Высочеству восемнадцать скоро. Вот тогда-то мы всё и узнаем – есть ли кто в Высокой Башне или нет?

- И ты нынче… уверена, что я – самозванка?- продолжала допытываться Сорья.

- Уверена.

- А докажи!- не без вызова потребовала Посвященная.

- Зачем тебе это?- спросила Дил,- Да и как я докажу тебе? Это будут мои слова против твоих слов. Не более. Однако опыт говорит мне, что ты – не она.

Сорья понимающе кивнула и спорить не стала.

- Видела бы ты, как эти крысы заметались, едва я только рассказала им!- сделав глоток вина, рассмеялась Сорья,- Ух! Я и не думала, что так легко это будет… Знатный вышел переполох! Всего-то одной дуре на ухо довольно было шепнуть, да прибавить: «Только никому! Это тайна! За нее и головой поплатиться недолго!»- а уж она-то всем разнесла – и дня не прошло! Ох, и весело ж было!

- Грешно, Сестра, ох, грешно!- улыбнулась Дил и снова покачала головой,- Ты душу спасать должна, к святости стремиться, а ты вместо этого Сестер своих искушаешь.

- А кого постригли насильно, разве свят будет?- ехидно переспросила Посвященная.

- Не будет. А ты, выходит, насильно пострижена?

- Пострижена, расстрижена,- Сорья пригубила вина и снова расхохоталась,- Умерла и воскресла… Даже в Невидимом мне побывать довелось, но и там меня не приняли, сказали, не нужна я им! А вот сестрам своим, напротив, ой, как нужна! Ну, там на меня поглядели, да и вышвырнули обратно. Живи, мол, пока.

Она вздохнула, но продолжать рассказ о собственных смерти и воскресении не стала.

- И по правде сказать, никому в Видимом не нужна я… Всегда так было. Всем было бы куда легче, ежели б я и вовсе на свет не родилась.- она вновь передала мех с вином случайной попутчице,- Кроме сестер моих. Вот уж кому я и вправду нужна и ради кого в вонючем Видимом загоститься не стыдно! А нынче они – сестры мои… в беде. И помочь им может только тот, кто выше… Одной не совладать мне… с этими-то… со всеми.- она замолчала, оглянулась на спящую Сестру Оббу и пристально посмотрела на Дил.

Дил в свою очередь сделала глоток и вернула мех Сорье.

- Кто же может помочь твоим сестрам, Сестра Сорья? Выше людей – только Боги. А Служителям ты, как я понимаю, не веришь…

- Я тебя, кажется, прежде встречала в столице. Давно это было…- уж и вовсе безо всяких предисловий выпалила вдруг Посвященная,- Ты в ту пору была знатная и гордая. И не рыжая вовсе! Мимо промчалась и была такова. А теперь, гляжу я, вдруг паломницей идешь в Вару. Я глазам своим не поверила…

- Ты путаешь меня с кем-то, Сестра,- Дил почувствовала, как тревожный холодок, быстро перебирая паучьими лапками, бежит вдоль позвоночника,- Была б я знатной, разве ж шла б я нынче одна, да пешком?

«Где же она могла меня видеть? И если могла, то это без малого лет двадцать назад было, а она, в ту пору, верно, была совсем дитя… И едва ли смогла б хорошо меня запомнить. Или же…- догадка будто иглой пронзила ее где-то под ложечкой и сердце отозвалось на это тревожным торопливым бегом,- она Бессмертная? Но уж Бартова-то дочь едва ли…»

- Ты не подумай. Не так уж я молода, как кажется. Полукровка я. Да, видно, повезло мне…- вторя тревожным мыслям Дил, пояснила Сорья,- Но не королевская дочь, конечно… тут ты права.- призналась она и, помолчав, добавила,- Будь по-твоему, сестра, может быть, я и обозналась. Лет-то немало с тех пор в Невидимый утекло. Но ты, кажется, умом и знаниями не обделена, а потому попросить у тебя совета я всё же хочу.

- Что ж, проси.

- Над людьми король стоит. Выше людей, но все ж пониже Богов. Только король и мог бы, пожалуй, сестер моих вызволить…

- А регент что же? Нынче он у нас между людьми и Богами поставлен.- напомнила строптивой Сестре Дил.

- Какой же он помощник, если он сам тому и потворствует?- Сорья покачала головой и в глазах ее сверкнули столь лютые ненависть и отчаяние, что Дил стало не по себе,- вот и выходит, что помочь им нынче некому. Если только…- она понизила голос до едва различимого шепота,- власть не сменится…

«Кто же такие ее сестры, если причина их бед – Куорр? Их… и моих… Ах, Боги, вот только не было б это ловушкой! Зря, должно быть, я с ними связалась…»- подумала было Дил, успев усомниться в прежнем своем решении – помочь этим двум Посвященным.

- Я прежде видела знатную даму, на тебя похожую, родом с севера,- осторожно продолжала Сорья,- Она при дворе в свое время… высоко поднялась. До мятежа еще, а потом… Одни говорили – изгнали ее вместе с прочими, другие – будто на Юге сгинула она, третьи, что удрала с бывшей королевой на свой проклятый север, а иные поговаривали, что ее уже много лет тайно ищут по всей стране за какой-то проступок, которого регент всё никак не может ей простить…

- И чем же эта дама могла бы помочь тебе и сестрам твоим?- с неподдельным любопытством спросила Дил.

- Нынче, судя по всему, ничем…- Сорья смерила Дил взглядом и, снова протянув ей мех с вином, вздохнула,- советом разве… А советом и разумная паломница может помочь. Помоги мне вместо нее!- она вдруг улыбнулась, вполне искренне и, кажется, впервые за всё время этой странной беседы, полной недосказанности и смутных намеков.

- Так что за совет тебе нужен?

- Среди Посвященных ходит слух, будто принцессу прячут в одной из Обителей. А ежели его присовокупить к слуху о том, что принцессы в Высокой Башне нет давно, то по всему выходит, что правда это…

- Едва ли…- возразила Дил,- Мне жаль, Сестра, тебя разочаровывать… Но ведь иные говорят, будто принцесса и вовсе умерла. Да и к чему регенту держать ее в Обители?

Сорья пожала плечами.

- Пострижет насильно, а сам трон займет?- предположила она.

- Зачем же? Тут убить – куда проще. И хлопот потом меньше,- возразила Дил,- Объявил народу, мол, хворь ее одолела – и готово. А в Обители запереть – не выход. А ну как вызволит ее кто из Обители-то? Или сама сбежит…

- Ну… может он убить не решается,- предположила Сорья,- а удалить ее…

- Если убить не решается, тогда есть другой, более разумный выход.

- Какой же?

- Дождаться ее совершеннолетия, да и жениться на ней самому. Тогда и убивать не придется. И по закону всё.

- Да ну? Он же старик, смертный полукровка.- поморщилась Сорья, будто и вправду была из Бессмертных и ее просватали за регента Куорра.

- Он полукровка, верно, но лет пятьдесят, глядишь, еще протянет. Он вдовец, а значит ему не будет нужды женить на принцессе кого-то из своих людей или родни. Что помешает ему взять принцессу в жены? А после он возможно и детей завести успеет. Ведь у него была дочь, от ныне покойной жены… Не думала ты об этом?- слова сорвались с ее уст, будто стая птиц, однако и сама Дил внутренне содрогнулась от смысла сказанного и тут же подумала: «Ах, Боги… хвала вам, что всё это нынче лишь пустые мои слова!»

- Фу… Я б убила этакого мужа на ее месте!- не сдержалась и фыркнула Сорья, снова брезгливо поморщившись.

- Ты б убила,- рассмеялась Дил,- я в том даже не сомневаюсь! Но принцесс издревле растят покорными родительской воле. И никто никогда не спрашивает их о том, чего они сами желают… Хочет, не хочет, а замуж принцесса идет за того, за кого просватают. Где власть, там любви не место.- добавила Дил, горько вздохнув.

- Так что же,- спросила Сорья, очевидно разочарованная ответом собеседницы,- ты считаешь, что по Обителям принцессу не отыскать? И смысла в этом нет?

- Увы. Нет.- вздохнула и с сожалением покачала головой Дил.

- А в Высокой Башне?- спросила Сорья, как показалось Дил, с некоторой надеждой.

- Так ты принцессу ищешь? Для чего? Слово за сестер замолвить?- догадалась Дилленна.

- Замолвить…- вздохнула Сорья,- Это уж само собой. Добраться б только до нее поскорее… прежде чем ей всяких глупостей наговорят… А уж потом может и освободить ее…

- Да ты бунтарка и вольнодумка, Сестра Сорья!- снова рассмеялась Дил, пригубив еще вина,- За этакие речи нынче можно не только в подземелье угодить. А и вовсе на плаху. Впрочем, моя Дочь Веры тоже с детства говаривала, что надо бы освободить бедняжку-принцессу. Очень уж жалела она ее, одинокую, запертую в башне, будто сказочная принцесса Элейс.

- Можно и угодить...- согласилась Сорья,- Но если никто больше не может помочь моим сестрам, что делать мне? Чего только с отчаяния в голову не придет…

- Послушай-ка меня, Сестра Сорья. Вот тебе мой совет. Самый разумный из всех. Не нужно тебе сейчас искать принцессу. Тебе подождать надо, Сестра. Подождать немного… со смирением… Смирение никому еще не повредило, а уж тебе-то сами Боги велят стать посмиреннее, чтобы в подвалах больше не сиживать и чтобы изгнанием бесов тебя не истязали,- сказала Дил,- Словом, подождать тебе надо, не лишившись при том свободы. Ведь война на носу… А после… как знать? Может и изменится что-то?

Сорья опустила голову, будто задумавшись. Ожидание, как видно, было чуждо ее кипучей нетерпеливой натуре, жаждущей деятельности и быстрых побед.

- А когда… власть меняется, как это происходит? Вот новый король восходит на трон… Что он делает?- не решившись перечить Дил, спросила она, помолчав с минуту. Однако тут же, встревожившись, обернулась и взглянула на спящую Сестру Оббу, подозрительно переставшую похрапывать. Впрочем Обба, словно испугавшись грозного взгляда Сорьи, покорно перевернулась с бока на спину и вновь захрапела. Сорья, еще несколько секунд следила за своей старшей товаркой, желая убедиться, что сон Оббы по-прежнему крепок и безмятежен. Но спустя мгновение, успокоившись, она уставилась на Дил с нескрываемой надеждой.

- Новый король… или королева собирает высшее духовенство, министров, вельмож, господ из Верхнего Кехтэрэ, чтобы предстать перед ними. А те, в свою очередь, приносят королю… или королеве… клятву верности…- поведала Дил Посвященной то, что, как ей казалось, давно было всем известно.

- Стало быть… если власть…- Сорья снова обернулась и взглянула на Оббу,- сменится,- прошептала она едва слышно,- Господин наш, Верховный Служитель высокопреосвященнейший Наттассо, ко двору отправится?

Дил кивнула.

- Отправится. Побежит со всех ног,- подтвердила она,- И Матери-Настоятельницы больших Обителей тоже поедут в Столицу. Да не одни, а каждая, как водится, со свитой.

- Вот оно как…- пробормотала Сестра Сорья…- отчего ж я сразу до этого не додумалась? Ведь это так просто…- она снова замолчала и еще долго задумчиво смотрела на лунную дорожку, постепенно, по мере восхода луны, превращавшуюся из золотистой в серебряную.

Молчала и Дил. Вино разлилось по телу приятным теплом и спокойствием. Она обхватила руками колени и тоже невольно устремила взгляд на темную, подсвеченную лунным серебром воду: «Совсем как Эсхель, на ее камнях…»

Дил вздохнула. Духи сна, как чувствовала она, уже бродили где-то рядом. Скоро, скоро они прольют мед на ее веки, и она провалится в Невидимый, в ту его обитель, где сны живут…

«Так я ей в детстве рассказывала…»- снова вспомнив о воспитаннице, она улыбнулась, и взглянула на сидящую рядом Сорью.

«Она, кажется, немногим старше Эсхель… Но сколько же ей на самом деле? Если она и вправду полукровка, что видела меня прежде? Сестры…- подумала Дил,- родные ли они ей? Или это сестры не по крови, как мы с Сестричками? Тоже, должно быть… насильно постриженные. Но какое же удивительное упорство! И храбрость! Мои Сестрички, верно, так же пытались помочь мне… Надо будет и мне не забыть, замолвить за нее словечко… При случае. Вот только когда этот случай представится? Одним Богам ведомо…»

- Скажи, сестра…- Сорья оторвала взгляд от залитой лунным светом глади Моря и обернулась к Дил. В дерзких глазах ее вдруг сверкнул огонек торжества, будто ей внезапно открылось тайное знание.

- А твоя… Дочь Веры, та, что прежде принцессу освободить хотела… Где она нынче?

- Хвала Богам, Сестра Сорья!- улыбнулась Дил,- Моя девочка нынче далеко отсюда. Очень далеко… Но я надеюсь, что однажды она вернется.

***

С каждым сделанным шагом яростный гул, производимый Водопадами, становился все тише, покуда не затих вовсе, сменившись привычным пением птиц да шелестом, побеспокоенных ветром, ветвей над головой. И лишь по ночам, когда мир погружался в сон, рокот Неодолимого изредка напоминал путникам о себе приглушенным невнятным шумом, доносившимся с порывами южного ветра. Долина Водопадов осталась позади.

Наконец, стало возможным говорить, не только не повышая голоса, но даже шепотом, однако оба всё больше молчали и, будто после молитвы, каждый был глубоко погружен в собственные мысли.

Тропинки, попеременно то взбиравшиеся, то сбегавшие вниз по, поросшим лесом, склонам, вскоре вывели усталых путников на дорожку, тянувшуюся на север. Где-то там, впереди, ждали их просторы Великой Степи. Вернее, той ее оконечности, где издревле пролегала граница меж Дейном и Селейном. Это Слайн, иначе говоря, Малый Селейн – спорная земля… Причина многолетних раздоров и кровопролитных войн...

«С врагом порой куда больше общего, чем с другом, именно поэтому с врагом обычно есть, что делить…»- снова и снова вспоминала Эсхель слова Рэна и всякий раз мысленно с ним соглашалась: прав, прав он, пожалуй. Снова прав.

«Мы враги?- недоумевала она, размышляя о Дейне и Селейне, странах соседних, но отнюдь не дружественных,- Или уже нет? Раз Селейн нынче помощи у Дейна просит… Да ведь и не друзья мы! Столетиями воевали и никогда, кажется, кроме времен королевы Яры, не было меж нами даже подобия дружбы. А в последние пятнадцать лет, после изгнания королевы Береальды вместе с ее северянами – особенно… Северяне… не так уж, впрочем, они и страшны. Люди как люди. Одному из них я даже жизнью обязана. И не единожды задолжала ему за это… А с ним… кто мы друг другу? Друзья? Друзья… Ну разве не странно? Но раз мы дружны, возможно ли и наши страны помирить хотя б когда-нибудь?»

Стоило только вспомнить про Слайн, как вновь перед внутренним взором ее вставали белые пески Побережья и сияющие белизной каменные стены Вары – столицы последней провинции из числа свободных королевских земель, граничащей с разделенным надвое северным княжеством.

«Белее песка»- так про Вару говорят. Вара – город большой – место пересечения трех крупных торговых путей – Прибрежного тракта, Западного пути и Дороги, уходящей на Север. Название города так и переводится со всеобщего и южных наречий – «три»… Дальше Вары,- помнила она,- они с кеарой никогда не бывали.

«От Высокой Башни до Вары… почти всё королевское побережье мы объехали… обошли… туда и обратно… но до Мин-Слайна так и не добрались. Хорошо было бы нынче и Мин-Слайн увидать. Да только разве ж есть в нем что-то примечательное? Ни святых мест там, как в Варе, ни дворцов, как в Столице, ни больших торжищ, как в портовых городах… Город, должно быть, как всякий город, вот только не у Моря, а в степях, на равнине, при границе…»- думала Эсхель… и тут же ловила себя на мысли, что чем дальше уходили они от Долины Водопалов, тем нестерпимей хотелось ей вернуться домой.

Теперь они шли, как и прежде, от привала до привала, от одного места ночлега до другого, расположенных ровно в дневном переходе друг от друга. Вернувшись к изначально намеченному и подготовленному пути, Рэн надеялся, что остаток дороги они смогут миновать без лишних приключений. И пока Боги были милостивы к ним: ничто на этом пути не омрачало их спокойствия и одиночества, а места для отдыха и ночлега они всякий раз находили не разоренными.

Склоны окрест постепенно становились всё более пологими, а леса – густыми, и, оглядываясь, Эсхель видела, как неспешно удаляются от них, теряющиеся в облаках, далекие, убеленные снегами, вершины Великих гор.

«Сколько ж всего позади осталось!- не переставала удивляться она,- мысленно оценивая расстояние, отделявшее их теперь от Сердца гор и Долины Водопадов,- Но неужто это мы вдвоем пешими этакий путь прошли? Вот так, день за днем, шаг за шагом… и одолели его?»

Короткое, в сравнении с привычным дейнским, северное лето, готовое перевалить за середину, меж тем, было в самом разгаре. Бросив на одной из стоянок теплые плащи и одежду, что еще недавно спасала их от прохлады высокогорий, путники смогли, наконец, переодеться в летние хлопок и лен. Там же, чтобы не утяжелять и без того нелегкую ношу, Эсхель со вздохом оставила и слишком теплое для степного лета потрепанное юэлэ. Однако, платье, пошитое собственноручно в Долине Озера, она все же предпочла забрать с собой – оно было дорого ей, а, кроме того, годилось и для летней жары, и для прохлады межсезонья. Хесский наряд она, после некоторых раздумий, тоже на всякий случай затолкала в суму: «Мало ли что… а в жару в нем всё же удобнее.»

- Разумный выбор. Юэлэ в Селейне едва ли тебе понадобится, да и потрепано оно изрядно, чего не скажешь о хесском платье…- заметил Рэн, глядя, как она сворачивает одежду, и тут же, с улыбкой, добавил,- Ты прошла через горы и горы превратили тебя в хессиянку.

- Опять ты за свое? Снова меня дразнишь?- на лице ее отобразилась растерянность – дуться? Не дуться?

- Не переживай, Русалка, это происходит со всяким, кто прошел этим путем и у кого он остался в сердце.- пояснил он, как ей показалось, уже безо всякой иронии.

- И с тобой так было?- спросила она, тут же решив, что дуться, пожалуй, теперь не стоит.

- И со мной. Взгляни на меня, разве не видно?- он рассмеялся.

- Видно.- согласилась она и тут же задумчиво полюбопытствовала,- Выходит, всякий, кто б в горы ни зашел, выйдет из них хессом?

- Горным хессом разве что,- поправил он ее,- Хаитхэ, как они говорят, человеком гор. Нет, Эсхель, пройдя через горы изменится не всякий, но тот, кто по настоящему полюбил эти края – наверняка. А тебя, я вижу, они тоже не оставили равнодушной.

«И то правда…»- подумала она, но вслух сказала только:

- Да… там очень красиво и…- не договорив, замолчала, не зная, что еще прибавить к этим словам, в то время как от одних только воспоминаний об увиденном у нее захватывало дух.

- Эти края будто прибавили мне сил...- помолчав с минуту, попыталась, наконец, объяснить она, переполнявшие ее сердце, чувства.

- Они такие…- согласился с ней Рэн,- волшебные. Священные. Места силы. Не напрасно столько народов почитают их.

Эсхель вздохнула: ведь и эти, прекрасные, полюбившиеся ей места теперь позади.

А впереди? Что же ждет их там?

Сменив пошитое в Долине Водопадов платье на простенькое, северное, и уложив вещи, Эсхель спустилась к ручью, пробегавшему по уютной зеленой ложбине неподалеку от нынешнего их убежища, что им вот-вот предстояло покинуть. Усевшись на берегу, она сняла старые башмаки, изрядно стоптанные и потрепанные дорогой, но по-прежнему такие удобные, и, подув на пальцы по кадорскому обычаю, опустила в ручей усталые ноги.

«Вот так всегда… не успеешь привыкнуть, привязаться, как снова в путь пора. И всё, что глазам моим по нраву… всё, что по сердцу мне, всякий раз позади остается…»

Города, поселки, Свой Дом (*иначе говоря, родина), прекрасные края, вроде Долины Водопадов… и люди… даже люди – и те, будто уменьшались по мере того, как удалялась она от них, постепенно приобретая вид незначительной маленькой точки, что вскоре растворялась вдали… а она, Эсхель, все брела и брела по свету, будто и вправду по глупости вздумав приблизиться к границе между мирами или отыскать край земли, где возвышаются, подпирающие небосвод, стены прозрачного из стекла…

Она вспомнила Петту, с которой сдружилась вскоре после возвращения с кеарой в Кади. Три года было отведено этой дружбе. Всего-то! Однако для детства три года – едва ли не целая вечность! Хорошо, что хоть Стэрна нынче у нее осталась… А ведь когда-то их со Стэрной именно Петта и познакомила. И еще какое-то время они со Стэрной по-детски ревновали, ссорились, делили меж собой Петту, которой каждая из них была дорога по-своему. По-настоящему их примирила и окончательно сблизила, кажется, только смерть Петты… Эсхель снова стало грустно: «Стэрна осталась… кеара осталась. Но обе они теперь так далеко! И когда только свидимся?»

Прохлада ручья смывала усталость и боль с ноющих после долгого пути ступней. Однако рассиживаться было некогда. Настала пора уходить.

«Пора…- твердила она себе, но отчего-то продолжала тянуть время, сидя на берегу,- Почему Рэн не зовет меня? Вот позовет – тогда и пойду.»- в конце концов решила она.

Однако, вместо зова, он, как это часто бывало, бесшумно возник у нее за спиной.

- Соскучилась по воде, Русалка?

Она вздрогнула и обернулась.

- Я скоро поседею, ежели…- начала она было, но запнулась, поймав себя на привычном родном просторечии, и продолжала уже исправившись,- если ты не перестанешь эдак пугать меня всякий раз.- заметила она строго, однако в глазах ее отчего-то, будто против воли, заблестели искорки улыбки.

- Не выдумывай, не так уж и скоро… Ты еще слишком молода для почтенных седин.- возразил он, не сумев сдержать ответной улыбки.

- Может я и молода, да вот только неспроста, видно, у нас говорят: «страх посыпает волосы пеплом».

- Что верно, то верно…- согласился он вынужденно,- и такое порой случается.

- А ты пугаешь меня каждый раз. Не мог что ли, подойти, топоча погромче?- она рассмеялась.

- Прости, это привычка. Я разведчик, девочка. И, кажется, давным-давно позабыл, что значит топотать.- снова улыбнулся он,- Слово-то какое… «Топотать.» Хм… Запомню его, пожалуй. И в следующий раз попробую… потопотать, чтобы ты за добрую лагну, а то и две, меня услыхала,- пообещал он ей,- Идем?

Рэн протянул ей руку и помог подняться.

- Идем,- вздохнув, обреченно согласилась она.

Будто сжалившись над ней, над Русалкой, которой вода была необходима, как воздух, Рэн повел ее вдоль ручья, вниз по ложбине. Дорога шла под уклон, шагать было легко, ручей, лаская слух, чуть слышно звенел по правую руку. Однако вскоре путь им преградили густые заросли малинника и дикой ежевики и Эсхель, страсть, как любившая ежевику, вздохнула, успев пожалеть о том, что немногочисленные ягоды на кустах пока еще зелены…

- Давай руку. Круто здесь…- Рэн потянул спутницу вверх по крутому склону, густо заросшему кустарником и деревьями. Настала пора вернуться на, мощеную камнем, дорогу – наследие угасшей старой империи.

Выбравшись на дорогу, оба остановились, чтобы отдышаться после нелегкого подъема. Впрочем, отдых их, как это часто бывало, продлился недолго.

- Пойдем, покажу тебе кое-что,- предложил Рэн, едва Эсхель успела перевести дыхание, и она молча последовала за ним.

Пройдя вперед около селейнской лагны, они очутились на плоском каменистом навершии невысокого, густо заросшего лесом, отрога, где деревья, прежде уверенно карабкавшиеся по его склонам, как будто теряли свою былую прыть… Не потому ли они теперь беспомощно толпились вокруг, так и не решаясь подступиться к венчавшей вершину голой каменной площадке?

Эсхель огляделась. Позади застывшими зелеными валами вздымались, одна выше другой, горы. Вдали, над поросшими лесом, горами, виднелись величественные серые пики Великих гор, нынче прячущих свои снежные шапки в белых косматых облаках.

Всё это было то, с чем сейчас следовало проститься…- поняла она вдруг. Всё это они нынче оставляли позади, не ведая, смогут ли, хотя б когда-нибудь, вернуться сюда снова?

Она взглянула вперед. Дорожка, сворачивая к востоку, спускалась по более пологому склону горы, чтобы после, вновь повернув на север и вынырнув, наконец, из лесов, вывести их в холмистые предгорья, а затем и на просторы Великой Степи.

Где-то там, впереди, лес, спустившись с гор, неожиданно останавливался и, словно опасаясь двигаться дальше, уступал место кустарнику и мерно качающимся под вольным ветром степным травам.

- Холмы?- удивленно спросила Эсхель, вспомнив родные Холмы в Кадоре.

- Холмы,- подтвердил Рэн,- Холмы – это уже Слайн. Мы покинули Ничейные земли… и теперь покидаем горы.

- А за холмами что?- спросила Эсхель, пытаясь отыскать взглядом хоть что-то выступающее на непривычно ровной после гор северной границе между мирами.

- За ними – Великая Степь. Ваши, наши и… хесские земли. Здесь сходятся границы трех стран.- объяснил он ей и добавил мысленно: «Трех миров»- Немного осталось. Миновать границы и не попасться. Ни вашим, ни нашим, пограничным стражам… ни хессам.

Его слова встревожили ее.

- Не попасться?!- удивленная и насторожившаяся, переспросила она, тут же обернувшись к нему.

- Именно. С вашей стороны кто нас выпустит?

- Никто.- вынуждена была согласиться она, удивляясь, как столь простая мысль не пришла ей в голову прежде?

- С нашей стороны… в случае чего, трудностей со въездом будет куда меньше, верно, но, если мы минуем границу тихо и незаметно, ни у кого не возникнет лишних вопросов, на которые в противном случае нам придется отвечать.

- А хессы? Разве их земли не восточней?

- Восточней,- согласился он,- но границы – не ровные линии, прочерченные на карте… Есть участки клиньями входящие и в наши, и в ваши земли. Есть участки, то и дело переходящие из рук в руки и потому каждой из сторон считающиеся своими. А кроме того, есть разведка… лазутчики, частенько нарушающие любые границы…- он усмехнулся, едва заметно,- И даже Рубеж, защищающий наши земли с востока, порой им не преграда. Хессы всю Великую Степь нынче почитают своей, а нас… да и вас – да, и вас тоже! – захватчиками исконных своих владений, поэтому там,- Рэн махнул рукой вперед и встревоженная Эсхель невольно проследила взглядом за его жестом,- на чьей бы земле мы ни находились, нам придется быть настороже. Пока не уйдем достаточно далеко от границы, в глубь страны, о безопасности говорить не приходится.

- Ты пугаешь меня…- Эсхель вновь устремила на него огромные, полные тревоги, глаза.

- Не пугаю. Предупреждаю. Давай договоримся сразу, здесь и сейчас, чтобы дальнейшая дорога прошла без твоих…

- Глупостей?- перебила его она.

- Своеволий,- поправил он ее,- и необдуманных поступков.

- Хорошо,- согласилась она и для верности кивнула,- я постараюсь больше не доставлять тебе хлопот. Правда…

Он вздохнул. Верилось в это с трудом, он заранее предполагал, что с ней и дальше придется нелегко.

«А уж когда встретимся с братом и Стэрной…»- подумал он было… Однако дать ей шанс отчего-то хотелось.

- Пойдем. Нужно успеть добраться до холмов, покуда не стемнело.

- Хорошо здесь… Мне даже жаль уходить,- грустно вздохнув, тихо призналась она.

«Да, кажется, горы и в самом деле ее изменили,- подумал Рэн, однако вслух ничего не сказал,- как и меня когда-то в юности… Но до чего же странно...»

Он взял ее за руку, ощутив, привычную уже, прохладу тонких девичьих пальцев в своей ладони, и по заросшей травой, в незапамятные времена проложенной здесь, дорожке они снова спустились в лес, будто на страже стоящий по склонам, вытянувшегося далеко к северу, отрога…

Впереди их ждали Слайнские Холмы и Великая степь.