Сталь и Глина. История Суздали

Пролог

Тьма была первым, что родилось в этом мире. Она не была пустотой. Она была живой, она дышала, она шевелилась под спутанными корнями вековых дубов, вдыхая запах вековой гнили, влажного мха и холодной земли. Она таилась в густых, колючих еловых лапах, наблюдая за миром тысячами невидимых глаз. Она пряталась в топких, чавкающих болотах, где свет солнца никогда не касался мшистых кочек, и где в илистом дне покоились кости тех, кто зашёл слишком далеко.

Лес был старше любого бога, чьё имя шептали люди у своих очагов. Он был самой жизнью и самой смертью, в непрерывном, жестоком цикле. Он дышал медленно и глубоко, он слушал каждый шорох, и он помнил. Помнил хруст костей в пасти волка под ледяной луной. Помнил отчаянные, звериные крики женщины, рожающей в сырой землянке, где запах крови смешивался с запахом земли. Помнил хриплый шёпот двух тел, сплетающихся в лихорадке голодной похоти на подстилке из мха, пока их соплеменники спали рядом. Лес помнил всё, потому что для него не было разницы между воем зверя, криком новорожденного и стоном умирающего. Всё это был его собственный голос.

Задолго до того, как ладьи Рюрика, пропахшие солью и потом, коснулись ильменского берега, здесь, в срединных землях, между болотами, где зародится Киев, и полями, что станут Переяславлем, текла своя жизнь. Жизнь, измеряемая не годами, а сменой сезонов, полнотой амбара и выживанием. Это было время, когда мир духов был не за пеленой, а прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. Его можно было почувствовать кожей, как ночной холод. Леший не был сказкой — его можно было мельком увидеть в густых зарослях, огромное, мшистое нечто с немигающими, как у совы, глазами. Услышать, как русалки поют в речном тумане, и их песни обещали не любовь, а лишь забвение в ледяном объятии, а их нагие тела, мелькающие в воде, были приманкой, а не приглашением. Домовой не был добрым дедушкой; он был древним хозяином дома, который требовал свою долю — первую ложку каши, каплю крови с зарезанного петуха — и мог наслать хворь на скотину, если его обидеть.

И посреди этого дикого, дышащего магией мира, в уютной лощине на берегу безымянной речушки, притаилась деревня Вешняя Поляна. Две сотни душ. Всего лишь крошечный островок света и дыма в безбрежном океане леса. Жизнь здесь подчинялась жестокому и простому укладу: вспахать землю, бросить зерно, собрать урожай, родить, выкормить и не умереть от голода, болезни или клыков зверя. Жизнь текла спокойно — но это было спокойствие натянутой тетивы. Хрупкое равновесие между изнуряющим трудом и внезапной смертью.

И в этой деревне, рождённой из земли и страха перед лесом, рос юноша, которому судьба готовила путь, выкованный из двух первоначал этого мира: из стали и глины. Сталь — это холод, это боль, это убийство, это защита. Глина — это тепло, это податливость, это созидание, это жизнь. В его руках мёртвый кусок руды превращался в смертоносное лезвие, а бесформенный ком земли — в пузатый, хранящий жизнь горшок.

Его звали Ростислав. И эта двойственность, эта внутренняя сила, способная как отнять жизнь, так и сотворить её, уже сейчас, в его юности, притягивала к нему девичьи взгляды. Они чувствовали это нутром, инстинктом, видя в нём не просто красивого парня, а мужчину — того, кто сможет и защитить, и согреть, и продолжить род. Они ещё не знали, что лес, помнящий всё, уже выбрал его. И его путь будет отмечен не только потом труда, но и жаром битвы, и солёным вкусом крови, и горько-сладким вкусом власти. Путь, который выжжет на его душе тавро, оставив его навсегда другим.

Глава 1: Золотая осень

Воздух пах прелой листвой, густым дымом от очагов и сладостью печёных в золе яблок. Осень в Вешней Поляне выдалась на диво щедрой, будто сами боги решили осыпать людей милостями перед долгой зимней спячкой. Амбары ломились от сухого, тяжёлого зерна, в погребах, в прохладной темноте, стояли рядами кадушки с мёдом, мочёными яблоками и хрусткой, ядрёной капустой. Дружина старосты Микулы, отца Ростислава, только вернулась, собрав положенную дань с окрестных хуторов, — теперь деревня была богата и спокойна. Даже княжеские сборщики из далёкого Киева уже прошли своим неумолимым катком, оставив Вешнюю Поляну в покое до следующего урожая.

На последнем празднике, когда жгли чучело и славили Макошь, волхв Радосвет, старый, как сам окружающий деревню лес, предсказал мягкую зиму. Его слова разнеслись по деревне, как тёплый ветер, и люди радовались, веря, что духи благосклонны к ним, а значит, можно будет пережить тёмные месяцы без голода и великого холода.

Ростислав чувствовал это ленивое, сытое благодушие каждой жилкой своего молодого тела. Ему шёл девятнадцатый год — возраст, когда кровь горяча, как уголь в горне, а сила так и рвётся наружу. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета спелой ржи, выгоревшими за лето, и глазами синими, как глубокая речная вода, он по праву считался первым парнем в деревне. Девки за ним бегали стайками, как игривые щурята, провожая его томными вздохами и перешёптываясь за спиной. Ростислав лишь посмеивался, ловя их взгляды, но сердце его, как он сам считал, было пока свободно. Или, вернее, занято другими вещами, более важными и осязаемыми.

Утро он проводил в кузнице у мастера Григория, где воздух был тяжёл от запаха раскалённого металла и угля. Раздевшись до пояса, чёрный от копоти, с блестящими от пота мускулами на спине и руках, он ворочал тяжёлый молот. Удар, ещё удар — и бесформенный кусок болотной руды, крица, под его руками и взглядом наставника покорялся, вытягивался, обретая смертоносную остроту наконечника для стрелы или изящный изгиб серпа.

Днём же, смыв с себя сажу и пот, он переходил в гончарню. Здесь царили иные запахи — влажной глины, прохладной воды и тлеющих дров в печи для обжига. Он садился за гончарный круг, и под его сильными, но на удивление чуткими пальцами, податливая серая масса начинала жить своей жизнью. Она тянулась вверх, округлялась, подчиняясь его воле, и вот уже рождались пузатые горшки для щей, высокие крынки для молока и гладкие чаши. Этому его научила покойная мать, и в эти часы он чувствовал её незримое присутствие.

А вечерами, когда на деревню опускались синие сумерки, его наставником становился Борислав. Старый, хромой воин, что в молодости служил самому киевскому князю, пока степная стрела не впилась ему в ногу, учил Ростислава тому, что ценилось дороже зерна и мехов — воинскому делу. Он учил его принимать удар на круглый щит, рубить мечом коротко и смертоносно, а главное — думать, как враг.

— Голова у воина важнее меча, парень, — говаривал Борислав, вытирая седой ус. — Меч сломается, а умная голова новый путь найдёт и новый меч скуёт.

В тот день Ростислав заканчивал особенный заказ. Кувшин для Лады и Милады, сестёр-близняшек, дочерей старого гончара, в мастерской которого он и работал. Две капли воды, они всегда были где-то рядом. Худенькие, гибкие, как молодые берёзки, со светлыми косами до пояса и одинаковыми озорными серыми глазами. Они помогали отцу, но Ростислав замечал, что их помощь часто оказывалась подозрительно близко к нему. То принесут студёного квасу в запотевшей кружке, то «случайно» окажутся рядом, чтобы смахнуть пыль, то просто будут сидеть в уголке, наблюдая за его работой с нескрываемым девичьим обожанием.

Он как раз вытягивал горлышко кувшина, когда они бесшумно, как два лесных духа, возникли на пороге, пропуская в полумрак мастерской полосу золотого предзакатного света.

— Красивый получается, Ростислав, — в один голос пропели они, и их голоса слились в одну мелодию.

Он не обернулся, лишь чуть улыбнулся краешком губ, чувствуя, как его спину щекочет их пристальный взгляд. Его руки, покрытые мокрой глиной, продолжали своё плавное, уверенное движение. — Для вас стараюсь, — ответил он, не отрывая взгляда от вращающейся глины. — Чтобы вода в нём была холоднее родниковой в самый жаркий день.

Он почувствовал, а не услышал, как они вошли внутрь. Воздух колыхнулся, принеся с собой тонкий аромат трав и чистого девичьего тела. Одна из них, Лада, подошла и остановилась у самого круга, склонив голову и заглядывая ему в лицо. Её дыхание коснулось его щеки.

— Можно? — шёпотом спросила она. Не дожидаясь ответа, она протянула тонкую руку и осторожно коснулась пальцем вращающегося бока кувшина. Влажная глина податливо оставила след под её ногтем. Ростислав остановил ногой маховик. Круг замедлил ход и замер. В наступившей тишине громко стучало его собственное сердце. Он накрыл её маленькую ладонь своей — большой, сильной, перепачканной глиной.

В этот момент, с другой стороны, подошла Милада.

Глава 2: Красный дым

Милада подошла, с другой стороны, и мир Ростислава сузился до пространства между двумя гибкими телами. Она не стала трогать глину. Вместо этого её рука легла ему на плечо, пальцы легко сжались на твёрдом, покрытом тонким слоем глиняной пыли мускуле. Он ощущал жар её ладони сквозь грубую ткань рубахи. Он сидел между ними, пойманный в ловушку из запахов трав, тёплой кожи и еле уловимой девичьей сладости. Ростислав поднял голову и встретился взглядом с Ладой. В её серых, как утренний туман, глазах плескалось что-то большее, чем простое любопытство. Там была жажда, смелая и почти дерзкая.

Он медленно повернул голову к Миладе. Тот же взгляд, та же полуулыбка, то же безмолвное обещание. Будущее, казавшееся таким ясным и понятным, вдруг стало запутанным, волнующим и полным неведомых троп. Сердце гулко билось в груди, отбивая ритм, который не имел ничего общего с работой молота или мерным ходом гончарного круга. Это был ритм молодой крови, пробуждающегося желания. Он уже готов был что-то сказать, сделать, поддаться этому сладкому наваждению, когда до его слуха донёсся еле слышный, далёкий шум, нарушивший сонную тишину деревни.

Тревога пришла с юга, и сперва никто не придал ей значения. Вначале это был лишь едва заметный столбик дыма на самом горизонте, тонкий и серый, похожий на нить, что пряха вытянула из кудели и подвесила к небу. Мужики, работавшие в поле, лениво кивали в его сторону — мало ли, кто в степи костёр разжёг. Может, охотники зверя обкуривают, а может, и вовсе чабаны себе кулеш варят.

Но к полудню дым перестал быть невинной нитью. Он разросся, налился силой, почернел, будто в нём смешалась сажа преисподней. Он больше не стремился робко к небу, а валил тяжело, клубами, застилая собой лазурь. Теперь даже слепой мог понять — это не костёр. Это пожар. Горит что-то большое. Горят дома. Горит жизнь. Спокойствие, ещё утром казавшееся незыблемым, начало трескаться, как тонкий ледок под тяжёлым сапогом.

Идиллический момент в гончарне был безвозвратно разрушен. Сёстры отпрянули от Ростислава, их игривость и томность испарились, сменившись тревогой. Все трое вышли на улицу, щурясь от яркого солнца, и посмотрели на юг. Чёрный столб стоял над горизонтом, как зловещий идол, которому приносили страшную жертву.

И тут раздался топот. Не мерный, дружинный, а отчаянный, рваный. Первыми весть принесли охотники, два брата, Всеволод и Ярило. Они влетели на площадь на взмыленных, храпящих лошадях, с боков которых ручьями стекала пена. Сами братья выглядели не лучше: лица серые от пыли и въевшегося страха, глаза дикие, запавшие.

— Беда! — крикнул старший, Всеволод, соскакивая на землю так неловко, что едва не упал. Ноги не держали его от усталости и ужаса. — Кочевники!

Одно это слово заставило замереть всё вокруг. Женщины, несшие воду, застыли с коромыслами на плечах. Дети прекратили игру. Из домов и мастерских стали выходить люди, и через мгновение вокруг охотников собралась плотная, молчаливая толпа. Староста Микула, отец Ростислава, вышел из своего дома, широкоплечий, суровый, нахмурив седые брови. В его взгляде читался весь опыт прожитых лет, в которые случалось всякое.

— Говори толком, Всеволод. Что видел? Не сей панику.

— Какая паника, отец Микула… — выдохнул охотник, жадно глотая воздух. — Мы были у Кривой балки. Видели их на большаке, со стороны Переяславля… Это орда! Не отряд, орда! Наша дружина, что в поле стояла… Их больше нет. Порубали всех. Мы видели поле… Боги, лучше бы не видели. Птицы уже слетелись… Тела голые, обчищенные… кровь… Переяславль в осаде, они его обложили, как волки овчарню.

В толпе прошёл испуганный шёпот, похожий на шелест сухой листвы. Женщины начали всхлипывать, прижимая к себе детей.

— А сюда? — голос Микулы был твёрд, как камень, он один сохранял самообладание.

— Малые отряды пошли грабить, — вмешался Ярило, его голос дрожал. — Чистить землю вокруг… Мы видели один. Человек сорок сабель. Кривые сабли, плоские, безжалостные лица… Они идут прямо по дороге. И… и рабов за собой ведут. На верёвках, как скот. Мы… мы признали в них мужиков из Южной Заимки. Степана-бортника и его сыновей… Глаза у них пустые, отец… Пустые…

Сердце Ростислава сжалось так сильно, что на миг перехватило дыхание. Южная Заимка! Деревня, где он бывал с отцом, где жили знакомые люди. Всего половина дня пути отсюда. Тепло рук Лады и Милады, которое он чувствовал минуту назад, сменилось ледяным холодом.

Он протиснулся через толпу, встал рядом с отцом. — Где они сейчас? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно хрипло.

— Остановились на ночёвку у Старого Дуба, прямо у дороги, — ответил Всеволод, избегая его взгляда. — Напьются кумыса, зажарят украденных овец и будут спать. Часа три ходу отсюда, не больше. Завтра к утру… будут здесь.

Последние слова повисли в воздухе. На деревню опустилась тишина. Не благостная, не умиротворённая, а тяжёлая и липкая, как паутина в заброшенном доме. В этой тишине каждый слышал, как гулко стучит его собственное сердце. Сытая, золотая осень кончилась. Предсказание волхва о мягкой зиме казалось теперь злой насмешкой, далёкой и несбыточной мечтой. Сейчас на них по дороге, отмеряя лиги копытами своих косматых лошадей, двигалась смерть.

Глава 3: Вече и клятва

Удар вечевого колокола был не таким, как в праздники — не гулким и призывным, а коротким, сухим и тревожным. Это был набат. Звук, который заставлял кровь стынуть в жилах. Люди стекались на площадь не с радостным гомоном, а молча, с серыми, напряжёнными лицами. Женщины прижимали к себе детей, которые, чувствуя страх взрослых, жались к подолам и не плакали. Мужчины сжимали в руках кто топор, кто просто кулаки. Воздух стал плотным от страха, почти осязаемым.

Когда вся деревня собралась, на крыльцо своего дома вышел староста Микула. Его лицо, обычно суровое, но справедливое, казалось сейчас высеченным из камня. Он обвёл взглядом односельчан, задержавшись на сыне, который стоял в толпе, высокий и напряжённый, как натянутая тетива.

— Вы всё слышали, — начал Микула, и его голос, привыкший повелевать, звучал глухо. — Сорок степных сабель идут сюда. Это сила, которой мы не можем противостоять. У нас три стражника, уставших от лет, да с десяток мужиков, что лук держат ровнее топора. Дружина разбита, а остатки её заперты за стенами. Помощи ждать неоткуда.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание каждого. — Я говорю то, что говорили наши деды: нужно уходить. Собирать детей, стариков, самое ценное, что можно унести на себе, и уходить в лес. Там наши тайные схроны, наши лесные тропы. Леший нас укроет, вода запутает след. Переждём, пока беда не минет. Потом вернёмся.

По толпе прошёл вздох облегчения. Люди закивали, соглашаясь. Это было разумно. Это был единственный известный им способ выжить. Лучше вернуться на пепелище, чем лежать мёртвым у своего порога.

И тогда тишину разорвал молодой, сильный голос. — Уходить?

Ростислав шагнул из толпы. Он не пошёл в обход, а прошёл прямо через людей, и они расступались перед ним. Он встал рядом с отцом, но не как сын, а как равный, и в наступившей тишине его голос прозвучал как удар меча о щит.

— Уходить? — повторил он, обводя всех горящим взглядом. — Прятаться в болотах, как напуганные выдры? Бросить наши дома, наши амбары, всё, что мы наживали своим потом, этим псам на разграбление? — он повысил голос. — Чтобы они сожгли наши избы, осквернили родники, вывели наш скот? Чтобы они справили свою грязную нужду на наши святыни, а потом, когда мы вернёмся, мы будем жить на остывшем пепелище, вдыхая запах чужой мочи на родной земле?

Он впился взглядом в лица мужиков. — А вы подумали, что они сделают, если догонят наших женщин в лесу? Думаете, они не умеют ходить по тропам? Мы будем слушать крики наших жён и дочерей, прячась за деревьями?

Поднялся стыдливый, испуганный ропот. — Ты молод и горяч, сын! — выкрикнул старый плотник. — Это безумие! Нас просто вырежут! Сорок обученных убийц против нас! Проще переждать.

— Проще, да не честнее! — отрезал Ростислав. — Что мы скажем нашим детям, когда вернёмся? Что мы струсили? Что бросили всё и бежали, поджав хвост? Нет!

Его взгляд метнулся к Ладе и Миладе, стоявшим вместе с отцом. На их лицах не было и следа былого кокетства. Лишь ужас и решимость. В памяти вспыхнул образ их обнажённых тел в полумраке гончарной, их жаркий шёпот, их безоговорочная отдача. И сейчас, при мысли, что кочевники могут коснуться их, внутри него вскипела ледяная ярость.

Он выхватил из-за пояса свой рабочий плотницкий топор, тяжёлый, с отполированной долгим трудом рукоятью. Он поднял его над головой. — Я не уйду. Я останусь. И все, кто считает себя мужчиной, все, кто может держать в руках оружие, должны остаться со мной! Мы не победим их в чистом поле. Но у нас есть стены! У нас есть кипяток, стрелы и отвага! Мы запрёмся за частоколом и заставим их заплатить кровью за каждый горшок, за каждую доску из нашего забора! Я остаюсь! Кто со мной?!

На площади повисла тяжёлая тишина. Люди смотрели то на него, то на его отца. И в этой тишине раздался скрип. Первым к нему шагнул хромой Борислав, тяжело опираясь на копьё. — Духи предков говорят твоими устами, парень, — прохрипел он, вставая рядом. — Сказано, как настоящий воин. Я с тобой.

Словно плотину прорвало. — И мы! — крикнули братья-охотники, Ярило и Всеволод, и встали по другую руку от Ростислава. За ними шагнули другие молодые парни, его ровесники, те, в чьей крови ещё не остыла удаль и не поселился страх. Их глаза горели. Трое стражников, переглянувшись, с решительными лицами присоединились к ним. Их долг был здесь. Всего набралось двадцать добровольцев. Двадцать мужчин и парней против сорока степняков.

— И мы останемся! Звонкие голоса прозвучали так неожиданно, что все обернулись. Вперёд, оттолкнув руку отца, вышли Лада и Милада. — Куда вы, дурёхи?! — вскричал их отец-гончар, хватая их за руки. — Это не женское дело! — Мы поможем! — твёрдо сказала Лада, высвобождая руку. Она посмотрела прямо на Ростислава, и в её взгляде не было просьбы. Был вызов и утверждение. — Будем таскать воду, чтобы тушить огонь. — И перевязывать раны, — добавила Милада, её голос дрожал, но глаза были сухими. — Мы не побежим. Наш дом здесь.

Их взгляды, устремлённые на Ростислава, были наполнены не только верой, но и чем-то большим. Это была молчаливая клятва. Они были его женщинами. И они останутся с ним, что бы ни случилось. Он коротко кивнул им, принимая их жертву.

Их отговаривали, но они стояли на своём, упрямо поджав губы. Так и порешили. Под покровом быстро сгущающихся сумерек деревня пришла в движение. Начался суматошный, скорбный исход. Слышался плач детей, скрип телег, торопливые прощания. Большая часть Вешней Поляны, забрав самое необходимое, утекала в спасительную темноту леса.

А на опустевшей площади остались два десятка парней, три стражника и две отважные девушки. Маленький островок непокорности в океане страха. Они смотрели, как ночь опускается на их осиротевшую деревню, и каждый из них знал, что утро принесёт им бой. И возможно, смерть.

Глава 5: Уроки войны

Если страх был ядом, то хромой Борислав стал противоядием. Пока остальные стояли, парализованные тишиной и ужасом, старый воин, казалось, обрёл вторую молодость. В его выцветших глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь, а хромота будто стала менее заметной. Он стал стержнем, вокруг которого начал выстраиваться хрупкий скелет обороны.

— Думать некогда, плакать поздно! — рявкнул он, и его голос, закалённый в десятках боёв, заставил всех вздрогнуть и очнуться. — Вы хотели драться, юнцы? Так вот, бой начинается не тогда, когда летит первая стрела, а когда в голове появляется план!

Опираясь на копьё, как на третью ногу, он заходил по внутреннему периметру частокола, его взгляд профессионально и безжалостно оценивал каждую пядь земли, каждый стык брёвен. — Ворота — это наша смерть или их. Это пасть, в которую они полезут, — он ткнул копьём в сторону ворот. — Но пасть должна быть с зубами. Он остановился у угловой башенки. — Сюда — два лучника. Ярило, Всеволод, это вы. Отсюда простреливается вся дорога перед воротами. Цельтесь не в людей — в лошадей. Конный воин без коня — половина воина. Цельтесь в глаза, в ноздри! Заставьте тварей визжать от боли, сейте панику!

Он двинулся дальше, его голос становился всё твёрже. — У ворот — все остальные. Когда они полезут в пролом, бить копьями. Коротко, в глотки и в животы. Без замаха. Удар, выдернул, следующий. — Кипяток! — он почти крикнул, развернувшись к оторопевшим парням. — Нам нужно превратить землю перед воротами в кипящую грязь! В ад, в который они побоятся ступить! Все котлы, все горшки — на костры! Воду! Таскайте воду, пока колодец не высохнет!

Ростислав слушал, и слова Борислава гасили в нём панику, заменяя её холодной, яростной решимостью. Он разделил людей. Самые сильные парни, и он сам во главе, взялись за ворота. Они работали молча, в бешеном темпе. Таскали брёвна, опрокидывали старые телеги, заваливали проход изнутри камнями и землёй, создавая плотный, массивный затор, который нельзя было пробить с одного удара. Звуки их работы — глухой стук дерева, скрежет металла, натужное дыхание — были единственной музыкой в мёртвой деревне. Ростислав работал, как одержимый, его мышцы горели, занозы впивались в ладони, пот заливал глаза, но он не замечал боли. Он вкладывал в каждый удар топора всю свою ярость и страх.

Другая группа, под присмотром охотников, занялась водой. Они развели в центре площади два огромных костра. Лада и Милада, сбросив оцепенение, оказались в самой гуще. Они отыскали все свободные вёдра и коромысла. Забыв о страхе, о девичьей слабости, они носились от колодца к кострам наравне с парнями. Вода плескалась, мочила их простые льняные рубахи, которые мгновенно прилипали к телу, обрисовывая худенькие фигуры. Их светлые косы растрепались, щёки раскраснелись от жара огня и от напряжения. Их решимость, их молчаливая, яростная работа подстёгивала остальных. Если уж девки не плачут, то мужикам и подавно стыдно раскисать.

Ростислав, на мгновение оторвавшись от работы, чтобы перевести дух, смотрел на них. Он видел, как напрягались мышцы на их спинах, когда они поднимали тяжёлые вёдра. Видел, как их туники, промокшие от пота и воды, облепили тела, не скрывая, а лишь подчёркивая нежные изгибы маленьких грудей и упругих бёдер. Но сейчас это зрелище вызывало в нём не простое желание, которое он испытывал в гончарне.

Это был первобытный, тёмный восторг. Восторг вожака, который видит, как его самки готовятся защищать логово. Он видел перед собой не хрупких девушек, а двух молодых, свирепых волчиц, в чьих глазах плескался тот же огонь, что и у него. Каждое их движение, каждый упрямый наклон головы, когда они подкладывали дрова в огонь, были безмолвной клятвой верности. Ему. Это чувство собственничества — дикое, полное права и ответственности — ударило в голову сильнее хмельного мёда. Они были его. Его, чтобы защищать. Его, чтобы сражаться за них. И если боги будут милостивы, его — чтобы владеть ими безраздельно.

Он поймал их взгляды через пляшущие языки пламени. В их глазах не было ни страха, ни паники, только стальная решимость, сфокусированная на нём. Молчаливое обещание: мы здесь, мы с тобой, до конца.

Ростислав отвернулся и с новой силой обрушил топор на бревно. Страх отступил. Ему на смену пришла холодная, звенящая ярость воина, которому есть, что терять. И есть, за что убивать.

Глава 6: Обещание в темноте

Ночь перевалила за свой тёмный зенит. Вся работа, что можно было сделать, была сделана. Котлы с водой тревожно булькали над огнями, как зловещее варево для незваных гостей. Заваленные ворота казались пастью спящего чудовища. Уставшие защитники, выжатые до капли, сидели небольшими группами у костров. Тишина вернулась, но теперь она была иной — не мёртвой, а напряжённой, гудящей, как натянутая тетива лука перед выстрелом. Мужчины молча точили лезвия топоров, и скрежет металла о камень был единственным резким звуком в этой удушающей паузе.

Ростислав чувствовал, как напряжение выедает его изнутри. Ему нужно было уйти от этих глаз, полных надежды и страха, устремлённых на него. Он отошёл в глубокую тень гончарной мастерской. Здесь, в прохладе и полумраке, воздух всё ещё хранил запах влажной глины, остывающей печи и их недавней, прерванной близости. Этот контраст между мирной жизнью, которая была всего несколько часов назад, и надвигающейся резнёй был почти невыносим.

Его руки не были его собственными. Они превратились в куски дерева, саднящие, с занозами под ногтями и ноющей болью в каждом суставе. Он опустился на охапку соломы в углу, уронив голову на руки. Перед его мысленным взором стояло лицо отца, уходящего в лес, и лицо каждого юнца, который остался здесь из-за него. Он не был героем. Он был мальчишкой, который сыграл в дерзость и теперь ждал расплаты. Рассвет мог стать для него последним.

И в этот момент в дверном проёме, очерченные тусклым светом далёкого костра, появились две знакомые тени. Лада и Милада. Они вошли так бесшумно, как могут входить только лесные духи или подкравшийся страх. Они замерли перед ним, две хрупкие, неправдоподобные фигурки в этом мире стали и ожидания крови.

— Мы не можем уснуть, — прошептала Лада, и её шёпот был похож на шелест листвы. — Нам страшно, Ростислав, — добавила Милада, её голос дрогнул, и эта единственная дрожь выдала весь ужас, что они так храбро скрывали весь вечер.

Он поднял голову. В полумраке их лица казались бледными, а глаза — огромными, тёмными омутами. Он не сказал ни слова. Просто протянул к ним свои натруженные, тяжёлые руки. Они шагнули к нему и опустились рядом на солому, и он не притянул их к себе, а скорее anchored himself to them, как тонущий человек к двум спасительным обломкам.

Они вцепились в его грубую рубаху с отчаянной силой. Их ногти впивались ему в спину сквозь ткань, но он не чувствовал боли, лишь их дрожь. Он чувствовал, как мелко и часто дрожат их худенькие тела, чувствовал хрупкость их рёбер под своими ладонями, чувствовал отчаянный, срывающийся стук двух сердец у себя на груди. Он зарылся лицом в их волосы, пахнущие дымом костра, травами и чем-то неуловимо сладким, что принадлежало только им.

— Всё будет хорошо, — прохрипел он, но слова прозвучали глупо и фальшиво. Он и сам в это не верил.

— Мы не хотим умирать, — выдохнула Лада ему в шею, её горячее дыхание обожгло кожу. А потом она сказала то, что перевернуло всё внутри него. — Но если мы умрём… если это наша последняя ночь, мы хотим… Мы твои, Ростислав. Всегда были. И хотим остаться твоими до… до конца.

В её словах не было похоти. Это была не просьба о плотской любви, а нечто гораздо более глубокое и страшное. Это было полное и безоговорочное вручение себя, своей жизни и своей смерти, в его руки. Это была самая интимная клятва, какую он когда-либо слышал. Акт веры на пороге небытия.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в их глаза. В свете, проникавшем в дверной проём, он видел блеск слёз на их ресницах, но они не плакали. Милада протянула руку и коснулась его щеки, её пальцы были холодными. — Мы не боимся умереть, — прошептала она, повторяя и опровергая свои же слова. — Мы боимся умереть в одиночестве. Без тебя.

Они сидели так, трое, сбившись в один живой, дрожащий узел на полу мастерской. Холод ночи пробирал до костей, но там, где их тела соприкасались, горел жар. Ростислав обнимал их, защищая от мрака, а они, в свою очередь, защищали его от сомнений. Он чувствовал их тёплое дыхание на своей коже. Милада взяла его ладонь, грубую, в мозолях и царапинах, и прижала к своей щеке. Лада положила голову ему на плечо и начала тихонько, почти беззвучно рассказывать, как в детстве они втроём прятались здесь, в гончарне, от её разгневанного отца, когда разбили его лучший кувшин.

Их тихие голоса, переплетающиеся с воспоминаниями, изгоняли ужас. Они не говорили о будущем. Будущего не было. Они говорили о прошлом, о единственном, что у них никто не мог отнять. Они сидели, прижавшись друг к другу так тесно, что трудно было понять, где кончается одно тело и начинается другое. Ростислав вдыхал их запах, чувствовал их тепло, и эта первобытная близость — не секс, но обещание жизни, отчаянная попытка утвердить себя перед лицом хаоса — наполняла его силой.

Он уже не был испуганным мальчишкой. Он был вожаком стаи, скалой, за которую держатся его женщины. Он не знал, переживут ли они рассвет. Но он знал, что они встретят его вместе. Это было не обещание удовольствия или страсти. Это было таинство, причастие на пороге битвы. И оно связывало их крепче любых плотских уз.

Глава 6.1: За лесной чертой

Пока Ростислав и сёстры делили на троих свою последнюю, возможно, ночь в тишине гончарной мастерской, за лесной чертой, среди беженцев, другой человек не находил себе места. Это был Гордей, отец близняшек. Его сердце, привыкшее к мерному стуку гончарного круга, сейчас билось в груди, как раненая птица. Он отстал от основной группы и метался по опушке, вглядываясь в далёкие, едва различимые огни Вешней Поляны.

Каждый отблеск костра рисовался в его воображении пожаром. Каждый крик ночной птицы казался предсмертным воплем. "Что я наделал? Как я мог их оставить?" — бормотал он, терзая свои волосы. "Этот Ростислав... мальчишка! Горячая голова! Что он может против сорока сабель? Они погибнут... погибнут!"

Он представлял себе самое страшное. Проломленные ворота, визг, смех кочевников... И своих девочек, своих светловолосых Ладу и Миладу, в руках этих... Он не мог даже додумать эту мысль, она обжигала мозг, как раскалённый уголь. Ярость и бессилие поднялись к горлу жёлчью. "Я вернусь!" — решил он, разворачиваясь. "Плевать! Умру, но умру рядом с ними!"

Тяжёлая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул. Перед ним стояла его жена, Агния. — И что? — её голос был низким и ровным, без единой нотки паники. — Умрёшь. Героем. А дальше? Кто обо мне позаботится?

Агния не была похожа на других женщин в деревне. Высокая, с широкими, сильными плечами. Её лицо было когда-то красивым, но красоту эту пересекал грубый, белёсый шрам, тянувшийся от виска через скулу почти до уголка губ. Этот шрам, память о её молодости, когда она была поленицей, девой-воительницей, служившей в дружине северного князя, отпугивал женихов. Мужики искали в жёнах покорность и миловидность, а от Агнии веяло сталью и опасностью. Они смотрели на шрам и видели в нём уродство, мужланство, вызов.

Только Гордей, тихий, мягкосердечный гончар, увидел другое. Он смотрел не на шрам, а в её глаза, и видел там не горечь, а несгибаемую волю. Он видел женщину, которая знала цену жизни и смерти, которая могла быть нежной, как глина в его руках, и твёрдой, как обожжённый в печи горшок. Он единственный не испугался её силы. Он полюбил её душу, а она полюбила его за то, что он единственный разглядел эту душу за рубцом на её лице.

— Наши дочери... — выдавил Гордей, задыхаясь. — Агния, они... — Я знаю, кто наши дочери, — спокойно прервала она. — И ты знаешь. Думаешь, это горячая кровь Ростислава заставила их остаться? Она коснулась пальцами своего шрама. — Это моя кровь в них говорит. Это моя гордыня. Моя глупость, от которой я бежала на юг, в твою тихую гончарню. Думала, что если буду лепить горшки и рожать детей, то погашу в себе этот огонь. Но он, оказывается, передаётся по крови. Я не смогла их уберечь от самих себя. Они не смогли поступить иначе. Так же, как когда-то не смогла я.

Она притянула мужа к себе. Он, крупный и сильный мужчина, обмяк в её руках и уткнулся лбом в её плечо, как ребёнок. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. — Я вырастила двух воительниц, Гордей. Хотела вырастить хозяек, а вырастила полениц. И они сейчас там, где им и место — рядом с мужчиной, которого они выбрали своим вождём. У них сейчас своя битва.

Агния посмотрела в сторону деревни. В её взгляде не было страха, лишь мрачная, тяжёлая решимость. В этот момент она мысленно была там, за частоколом, стояла плечом к плечу со своими дочерьми. Она передала им по наследству не только светлые волосы, но и несгибаемый дух. И теперь им предстояло пройти своё собственное боевое крещение.

— А у нас — своя битва, — сказала она тихо, но твёрдо. — Выжить. Выжить, чтобы встретить их, когда всё кончится. Если они выживут... им понадобится дом, куда можно будет вернуться. Пойдём.

Гордей поднял голову. Слёзы высохли на его щеках. Он посмотрел в глаза жены и увидел там не только боль, но и знакомый ему огонь. Он кивнул, взял её за руку, и они вместе, два человека, ставшие одним целым, повернулись спиной к деревне и пошли вглубь леса, унося в себе тяжесть родительской любви и гордости.

Глава 7: Дыхание Степи

Рассвет не принёс облегчения. Он лишь окрасил восточный край неба в больной, серо-розовый цвет, похожий на отсвет далёкого пожара. Из этого рассвета, как демоны из преисподней, выехал туман — плотный, молочный, скрывающий землю. Защитники на стенах напряжённо вглядывались в белую пелену, но не видели ничего, кроме колышущихся, бесформенных клочьев.

Но они их слышали.

Сперва это был лишь низкий, вибрирующий гул, который шёл от самой земли и пробирал через подошвы сапог до самых костей. Затем к нему добавилось едва различимое фырканье и похрапывание лошадей. И наконец — чужой, гортанный говор, отрывистые фразы на незнакомом, лающем языке. Враг был рядом. Невидимый, а оттого ещё более страшный.

Лада и Милада, стоявшие у костра с кипятком, сжали руки. Каждый звук из тумана заставлял их вздрагивать. Ростислав, стоявший на небольшой вышке у ворот, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он крепче сжал рукоять топора. Это было оно. То, чего они ждали всю ночь.

И вдруг туман начал редеть, истончаться, словно его сдувало невидимым ветром. Из белой дымки одна за другой стали проступать фигуры. Сорок всадников. Они не двигались, просто сидели на своих низкорослых, косматых лошадях, похожих на волков своей лохматой шерстью и злобным нравом. Сами всадники были одеты в шкуры и грубую кожу, их лица под меховыми шапками были плоскими, скуластыми, с узкими, немигающими глазами. Они сидели неподвижно, как изваяния, их кривые сабли и короткие луки висели на сёдел. От них веяло запахом немытого тела, конского пота, степной пыли и крови. Это было дыхание чуждого, безжалостного мира.

Вперёд выехал их предводитель. Приземистый, кривоногий, он сидел в седле так, будто родился в нём. Его лицо под лисьей шапкой-малахаем было страшным полотном жестокости: изрезанное шрамами, с перебитым носом и тонкими, злыми губами. Это был Батур. Он остановил своего коня в сотне шагов от ворот. За ним двое воинов волокли на верёвках двух людей. Это были русичи. Их руки были связаны за спиной, они шли, спотыкаясь, едва поспевая за лошадьми. Их одежда была разорвана в клочья, тела покрыты грязью и запекшейся кровью, а лица — масками отчаяния.

На стенах повисла мёртвая тишина. Каждый защитник чувствовал на себе сорок пар хищных, оценивающих взглядов.

Глава 8: Голос Змея

— Эй, в деревне! — прокричал Батур, и его гортанный, скрежещущий голос легко пронзил утренний воздух. Он не говорил, он лаял, как пёс. — Я, Батур! Я знаю, что вы там прячетесь, как мыши в норе!

Он обвёл взглядом частокол, и в его глазах блеснула насмешка. — Слушайте меня, и, может, доживёте до вечера. Выходите с миром, и я вас не трону. Выносите всё: зерно, мёд, скот, баб ваших… что у вас есть. Мне нужно только ваше добро! Сопротивление бесполезно! Посмотрите!

В доказательство своих слов он лениво кивнул своим воинам. Те грубо дёрнули за верёвки, и двое пленных рухнули на колени. Один из кочевников спрыгнул с коня и с силой ударил пленника кулаком в лицо. Раздался глухой, мокрый звук и крик боли. — Эти дурни из Южной Заимки тоже решили поиграть в героев. Глупцы! — Батур засмеялся, и смех его был похож на кашель больного зверя. — Их деревня теперь — просто куча пепла. Ветер носит по ней золу их детей. Их скот мы съели вчера. А их бабы… — он сделал паузу, обводя своих воинов грязным, сальным взглядом. — Их бабы теперь греют моих воинов по ночам. Они сначала кричали, да. Но потом привыкли. Они хорошо служат. И ваши тоже будут служить, если будете упрямиться.

При этих словах Ростислав почувствовал, как ледяная ярость выжигает страх. Он невольно обернулся и увидел лица Лады и Милады. Они стояли белые, как полотно, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и отвращения. Это была не просто угроза смертью. Это была угроза чем-то худшим.

— Но я сегодня добрый! — продолжал Батур. — Смотрите! Я отпущу этих двух к вам! Пусть они расскажут вам, что бывает с упрямцами. И пусть расскажут, какие податливые у них жёны. Его воины разразились сальным хохотом. — Убирайтесь в лес. Бросайте всё. И останетесь живы. Просто мужиками без дома и без баб. Но живыми. Даю вам время, пока солнце не поднимется на высоту копья.

Двое кочевников спешились, кривыми ножами перерезали верёвки и с силой пнули пленных в спины. — Идите! Расскажите им! Двое несчастных, шатаясь, как пьяные, побрели к воротам.

Глава 11: Стальные когти

Пока дым над деревней становился всё гуще, Батур понял, что пожар — это лишь прелюдия. Он должен был сломить волю защитников, заставить их метаться, отвлечь. И пока те были заняты огнём, он начал настоящий штурм. — Крючья! — рявкнул он.

Шестеро самых дерзких и умелых всадников вырвались из кружащей массы. Они прикрывались небольшими круглыми щитами из твёрдой кожи, обтянутой вокруг деревянного каркаса, и на бешеной скорости понеслись прямо к воротам. Ярило и Всеволод с башни успели сделать лишь по одному выстрелу. Одна стрела беспомощно отскочила от щита, вторая пропала без вести.

Всадники подскочили вплотную к частоколу, почти под самую стену. С сёдел они сорвали тяжёлые стальные крючья, похожие на когти хищной птицы, привязанные к толстым верёвкам из конского волоса. Раскрутив их над головой, они с силой метнули их вверх.

Два крюка не долетели. Четыре — со скрежетом, от которого по коже бежали мурашки, впились в верхнюю кромку ворот и частокола. Стальные когти вонзились в податливое дерево с отвратительным, чавкающим звуком. — ТАЩИ! — взревел один из кочевников, и его крик был сигналом для остальных.

Четверо всадников, чьи крючья достигли цели, резко развернули своих выносливых лошадей и что есть мочи ударили по их крупам короткими плетьми-камчой. Удар плети звучал, как выстрел. Лошади, взвизгнув от боли, рванули с места. Верёвки натянулись, как струны на гигантском луке, зазвенели от напряжения. Казалось, они вот-вот лопнут. Лошади дико храпели, вытягивая шеи, их мышцы бугрились под лоснящейся от пота шкурой. Они упирались, почти ложась на землю, и из-под их копыт летели комья земли и травы.

Изнутри деревни раздался чудовищный треск и стон. Баррикада, которую Ростислав и его парни возвели ночью, держала мёртвой хваткой. Огромные брёвна и старые телеги приняли на себя всю чудовищную силу рывка. Ворота скрипели, деформировались, дерево трещало, из щелей сыпалась труха, но они держались. Весь частокол ходил ходуном, но не поддавался.

Ростислав, стоявший на помосте над воротами, видел перед собой напряжённые, потные спины врагов. В этот момент лучники на башне, наконец, нашли свои цели. Они целились не в людей, а в животных, как и учил Борислав. Одна стрела, пущенная рукой Ярило, вонзилась глубоко в мясистый бок лошади. Та издала дикий, почти человеческий визг, вздыбилась, бешено молотя копытами по воздуху, и сбросила седока прямо под ноги другим коням. Вторая стрела, выпущенная Всеволодом, нашла свою цель ещё удачнее: она проскользнула в узкую щель между щитом и плечом всадника, глубоко войдя в подмышку. Кочевник взревел, выронил поводья и вцепился в древко, пытаясь выдернуть зазубренный наконечник, который уже рвал его сухожилия и мышцы.

В суматохе один из оставшихся крючьев сорвался. Но трое всё ещё тянули. — КИПЯТОК! — взревел Борислав, и его голос перекрыл шум боя.

Ростислав и ещё двое парней, стоявшие у булькающих котлов, не медлили. Схватив котёл за ручки специальными ухватами, они подтащили его к краю помоста и опрокинули.

Шипящий, смертоносный водопад обрушился на головы штурмующих. Это был не просто кипяток. В котёл бросили всё, что могло усилить боль — золу, жир, мелкие раскалённые угли. Эта адская смесь попадала на непокрытые участки кожи, мгновенно вызывая волдыри. Она затекала под одежду, в складки шкур, под шлемы. Шёлк и кожа, нагретые до предела, прилипали к телу, и отделить их можно было только вместе с мясом.

Крики боли перекрыли всё. Это были не человеческие крики, а животный, первобытный вой. Один из кочевников, залитый кипятком с головы до ног, выронил поводья и рухнул с коня. Он катался по земле, пытаясь сорвать с себя дымящуюся одежду и, казалось, саму свою варёную кожу, сдирая ногтями плоть. Его конь, тоже ошпаренный, обезумев от боли, понёсся прочь, волоча за собой всадника, запутавшегося в стремени. Мучения оборванца прекратил Всеволод. Хладнокровно наложив стрелу, он выстрелил ему прямо в глаз. Тело дёрнулось и затихло.

Атака захлебнулась в грязи, крови и воплях. Оставшиеся всадники, увидев судьбу своих товарищей, в панике обрубили верёвки. Они с проклятиями отступили, унося своих раненых и обожжённых, оставляя на поле боя двух мёртвых и одного изувеченного, корчащегося в агонии товарища. Первая волна была отбита. Но цена спокойствия была высока — один из котлов с кипятком был пуст. А день только начинался.

Глава 14: Первая кровь

Врагов было слишком много. Они лезли, как саранча, переступая через скользкие, дёргающиеся тела своих товарищей. На одного убитого приходили двое новых. Частокол копий начал редеть. Двое защитников, стоявших по краям, упали, сражённые ударами сабель. Стена щитов прогнулась.

Ростислав отшвырнул ногой тело врага и увидел, что линия сломана. Он понимал — это начало конца. Он видел, как Батур стоит позади, не вмешиваясь, и посылает вперёд всё новых и новых воинов, как дровосек кидает поленья в огонь.

В этот момент тонко, по-детски, почти как девчонка, вскрикнул молодой Велемир, парень, что ещё вчера хвастался перед девками своей силой. Один из кочевников, присев на корточки, из-под щитов, снизу вверх, ударил его копьём в живот, туда, где кончалась кольчуга и начиналось беззащитное тело. Велемир выронил топор и отшатнулся назад, глядя на древко, торчащее из его живота, с детским недоумением. Он сделал ещё шаг и рухнул.

К нему тут же подскочили Лада и Милада. С криком, который был слышен даже сквозь рёв боя, они оттащили его в сторону. Их лица, перепачканные сажей, теперь были забрызганы свежей, алой кровью. Забыв про всё, они опустились над ним на колени. Они уже не думали о чистоте — они рвали зубами и руками свои собственные рубахи, пытаясь сделать хоть какие-то бинты. Лада, дрожащими руками, попыталась зажать страшную рану, из которой вываливалось что-то розовое и блестящее. Её пальцы погрузились в тёплую, липкую кровь. — Воды… — прошептал Велемир. Милада поднесла к его губам флягу, но он уже не мог пить. Он сделал один судорожный вдох, его тело выгнулось и обмякло. Глаза, полные боли и удивления, остекленели, уставившись в задымлённое небо. Он был мёртв. Это была первая их потеря.

Лада так и застыла, стоя на коленях в луже крови своего друга, глядя на свои руки, с которых стекало тепло его жизни. Мир сузился до этой лужи. До запаха этой крови. В этот миг её детство кончилось. Но плакать было некогда. В проломе уже хрипел, падая, Степан-бортник. Он всё же нашёл свою смерть. Но даже падая с двумя стрелами в груди, он успел последним ударом раскроить череп кочевнику, который, судя по богатой одежде, был не последним человеком в отряде.

Линия обороны рухнула.

Глава 16: Голос Надежды

В этот самый момент, когда надежда окончательно умерла, и единственным, что осталось, был отчаянный жест любви, с севера донёсся звук. Он ворвался в какофонию боя, перекрывая крики, стоны и лязг стали. Это был звук рога.

Но не гортанный, воющий рог кочевников. Это был громкий, ясный, поющий звук славянского боевого рога. Звук, который обещал не смерть, а спасение. Он был похож на голос самого Перуна, спустившегося с небес.

Все, кто мог слышать, замерли. Кочевник, замахнувшийся на Ростислава, опустил саблю и растерянно обернулся. Лада застыла в двух шагах от него, с поднятым топором. На мгновение битва остановилась.

А потом на холме, на северной окраине поля, из-за перелеска, как призраки, вылетела конная лава. Они появились из ниоткуда. Словно их породил сам лес. Десятка три всадников. Не кочевники на низкорослых лошадках, а рослые мужи в добротных, сверкающих на солнце кольчугах, на мощных боевых конях. Их круглые щиты, большие, надёжные, были окрашены в красный цвет крови и ярости. Впереди мчался их предводитель с поднятым мечом, и его длинный русый ус развевался на ветру. Это был передовой разъезд киевской дружины, спешивший на помощь Переяславлю.

Увидев их, Ростислав почувствовал, как по его телу прошла не волна облегчения, а разряд молнии. Ноги, которые секунду назад подкашивались, снова налились силой. Боль в плече отступила. В нём взорвалось второе, третье, десятое дыхание, подпитываемое дикой, мстительной радостью. Кочевник, что стоял перед ним, всё ещё смотрел на приближающихся дружинников с ужасом и непониманием. Он даже не заметил, как топор Ростислава снёс ему пол-черепа.

Тело рухнуло к его ногам. Ростислав обернулся и увидел застывшую Ладу с топором в руках, с лицом, искажённым яростью. Он выхватил у неё оружие. — Назад! — рыкнул он на неё, и уже не ей, а своим уцелевшим бойцам, которые, как и он, смотрели на приближающуюся помощь с неверящей радостью, крикнул: — НЕ ДАТЬ ИМ УЙТИ!

Глава 17: Красный прибой

Для кочевников, которые уже растеклись по деревне, предвкушая лёгкую добычу, грабёж и насилие, появление киевской дружины было ударом грома с ясного неба. Удар в спину. Удар, которого они не ждали. Их животная, пьянящая радость победителей в одно мгновение сменилась ледяным ужасом загнанного в угол зверя.

Батур, стоявший у пролома и наблюдавший за резнёй, был первым, кто осознал весь масштаб катастрофы. Это не были ополченцы. Это были профессиональные убийцы на тяжёлых конях, закованные в железо. Это была дружина князя. Он понял, что его маленький грабительский отряд попал в ловушку. Между молотом, который спускался с холма, и наковальней из оставшихся, но теперь обезумевших от ярости защитников деревни.

— НАЗАД! К КОНЯМ! — взревел он, пытаясь перекричать нарастающий гул.

Но было поздно.

Киевская дружина не стала перестраиваться или выжидать. Они ударили с ходу, единым монолитом. Конная лава, красная от цвета щитов, врезалась в ряды растерянных, спешенных кочевников. Это была не битва. Это было истребление. Профессионалы против мародёров. Тяжёлый конь сшибал человека, как щепку, ломая ему кости. Широкий дружинный меч опускался на незащищённую шею или спину, почти разрубая тело пополам. Боевой топор-чекан с отвратительным хрустом проламывал черепа. Крики ужаса и предсмертной боли, короткие, прерывающиеся, смешались с яростными, дружными боевыми кличами дружинников: «За Русь!», «На них!». Кочевники, ещё минуту назад бывшие охотниками, теперь стали дичью. Они бежали, бросая оружие, пытаясь добраться до своих коней, но тяжёлые всадники настигали их и рубили, не зная жалости.

Увидев это, Ростислав почувствовал, как в нём что-то взорвалось. Боль, усталость, страх — всё исчезло, смытое волной чистой, первобытной, пьянящей ярости. Это была не просто надежда. Это был шанс на возмездие. — ЗА МНОЙ! БЕЙ ИХ! — крикнул он, и его голос сорвался на звериный рёв.

И его израненный, почти уничтоженный, но теперь опьянённый надеждой отряд вырвался из кровавого пролома, в который они так долго не пускали врага. Они бросились не в атаку, а в погоню. Это была чистая, незамутнённая, сладкая, как мёд, месть.

Охотники Ярило и Всеволод, сменив бесполезные теперь луки на топоры, действовали со своей лесной, безжалостной эффективностью. Они не гонялись за всадниками. Они подбегали сбоку и рубили подколенные сухожилия вражеским лошадям. Животные с визгом валились на землю, погребая под собой седоков, и братья-охотники добивали беспомощных врагов короткими ударами в горло.

Даже оставшиеся в живых парни, ещё недавно бывшие просто крестьянами, теперь убивали с холодной яростью. Они настигали раненых, спотыкающихся степняков и молча, деловито, приканчивали их, вкладывая в удар всю боль за мёртвого Велемира, за поруганного Степана, за свой страх.

Глава 18: Вкус крови

Ростислав не чувствовал боли в раненом плече. Он видел лишь спины убегающих врагов. Он догнал кочевника, который почти вскочил в седло, схватил его за одежду и с силой сдёрнул на землю. Кочевник попытался развернуться, выхватить нож, но Ростислав уже был над ним. Он навалился на него всем телом, прижав к земле.

А потом он начал бить. Он бил его топором. Не лезвием, а обухом. Снова, и снова, и снова. В лицо. Он не рубил, он дробил. С каждым ударом он выкрикивал всё, что накопилось в нём за эту ночь и это утро. (За Велемира!) БУМ! (За страх сестёр!) БУМ! (За свой позор!) БУМ! (За всё!) БУМ! Он бил, пока лицо врага не превратилось в кровавое, неузнаваемое месиво из костей, зубов и мозгов. Он остановился, только когда его рука онемела от напряжения. Тяжело дыша, он поднялся. Вкус крови и соли стоял у него во рту. И этот вкус был ужасен и прекрасен одновременно.

Земля вокруг деревни, и внутри неё, превратилась в кровавую кашу, смешанную с грязью, пеплом и внутренностями. Оставшиеся в живых кочевники, видя, что их вожака Батура срубил одним ударом предводитель киевлян, окончательно потеряли волю к сопротивлению. Их отряд распался. Они рассыпались по лесу, как тараканы, спасая свои шкуры. Дружинники, не давая им опомниться, погнались за ними, чтобы вырезать всех до последнего.

И вот, в мёртвой, оглушающей тишине, наступившей после боя, посреди трупов своих и чужих, стояли выжившие защитники Вешней Поляны. Грязные, окровавленные, шатающиеся от усталости и потери крови. Вокруг них догорали дома. У их ног лежали мёртвые враги и мёртвые друзья. Они стояли и медленно осознавали две простые вещи. Они победили. И они никогда, никогда уже не будут прежними. Мальчики, пошедшие в бой, умерли сегодня утром. С поля битвы уходили мужчины, познавшие вкус чужой и своей крови.

Глава 21: Волки и псы

К полудню воздух над Вешней Поляной изменился. Из леса, куда ушла погоня, начали возвращаться киевские дружинники. Они ехали не спеша, их кони устали. Сами воины были покрыты кровью — уже не только своей, но и чужой. На луках сёдел у многих висели страшные трофеи — отрезанные головы кочевников, связанные за волосы. Охота была удачной. Лесные псы, как они презрительно называли степняков, были вырезаны почти полностью. Дружинники со смехом и грубыми шутками рассказывали, как загоняли последних беглецов в овраги и болота.

А вскоре после них подошли и основные силы. Это была уже не просто лава, а могучий, ощетинившийся копьями поток. Сотни воинов. Во главе ехал сам киевский князь Святослав. Он был уже немолод, седина тронула его длинные усы, но сидел он в седле прямо и крепко, как молодой. Его глаза, пронзительные и холодные, как у ястреба, облетели разорённую деревню. В них не было ни жалости, ни сочувствия. Лишь оценка. Он смотрел на трупы, на пепелища, на проломленные ворота, как хозяин смотрит на испорченное имущество.

Он не спешиваясь, объехал деревню, хмуро глядя на разрушения. Он слушал восторженные, сбивчивые рассказы жителей и короткие, деловитые доклады своих дружинников. Воевода, который вёл передовой отряд, указал мечом на Ростислава: — Вот он, княже. Вожак. Держались, как бешеные псы. Мы едва успели.

Князь подъехал ближе. Он смотрел на Ростислава сверху вниз, с высоты своего огромного боевого коня. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Он словно взвешивал его, прикидывая цену. Ростислав стоял, не отводя глаз. Рядом с ним, как две тени, замерли Лада и Милада. Они чувствовали исходящую от князя угрозу и инстинктивно прижались ближе к своему защитнику.

Глава 22: Предложение, от которого не отказываются

— Подойди, — приказал князь. Его голос был глухим и властным, не терпящим возражений.

Ростислав шагнул вперёд, оставив девушек позади. Он чувствовал себя голым под этим пронизывающим взглядом. — Ты хорошо бился, парень, — сказал князь. Это была не похвала, а констатация факта. — В тебе течёт кровь воина. Я вижу её в твоих глазах. И чужую кровь на твоих руках. Моя гридница — моя личная дружина — будет рада такому, как ты. Князь сделал паузу, его слова падали, как камни. — Я даю тебе коня. Боевого, а не эту крестьянскую клячу. Даю тебе меч из хорошей стали. Кольчугу, шлем. Место за моим столом и долю в добыче. Ты будешь спать под крышей, есть досыта и брать тех баб, на которых укажешь. Тебе не придётся больше нюхать навоз и пахать землю. Ты будешь служить мне. Пойдёшь со мной?

Это было предложение, от которого не отказываются. Это была мечта любого деревенского парня. Прямой путь из грязи к славе. Честь, богатство, власть. Возможность уйти из этого разорённого мира, забыть о нём, как о страшном сне. Дружинники вокруг смотрели на Ростислава с усмешкой и завистью. "Ну, давай, оборванец, падай на колени и целуй князю сапог".

Но Ростислав, к своему собственному удивлению, не чувствовал радости. Он посмотрел на князя, потом перевёл взгляд за его спину. Он видел разрушенные дома, видел почерневшее от горя лицо Велемировой матери. Он видел своих ребят, которые смотрели на него с надеждой. Он видел Ладу и Миладу, которые вцепились друг в друга и не сводили с него глаз. Он принадлежал им. Он принадлежал этой земле, пропитанной его потом и кровью его друзей. Стать псом на княжеской псарне? Пусть и сытым, и в дорогом ошейнике?

Он медленно покачал головой. — Благодарю за великую честь, князь. Но мой дом здесь. Кто его восстановит, если не я? Кто позаботится об этих людях?

Глава 23: Холодный мир

В рядах дружинников прошёл удивлённый, насмешливый шёпот. Отказать князю! Деревенщина возомнила о себе! Лицо Святослава не изменилось, но в его ястребиных глазах промелькнуло удивление, смешанное с холодным интересом. Он привык, что перед ним преклоняются. А этот мальчишка, едва стоящий на ногах от ран, смеет ему отказывать. — Ты горд. Или глуп. Скорее всего, и то, и другое, — ровно произнёс князь. Он не рассердился. Он был выше этого. Он был хищником, который смотрит на странное поведение своей добычи. — Что ж. Твоя воля. Гнить тебе в этой деревне, значит, твоя судьба.

Он развернул коня. — Но я расскажу о твоём подвиге князю Олегу Переяславскому. Это его земля, и он должен знать своих героев. А уж как он тебя наградит... это его забота.

Последние слова прозвучали почти как угроза. Князья не любят, когда их щедрость отвергают. Это умаляет их величие. И они не любят чужих героев на своей земле, если эти герои им не служат. Ростислав это инстинктивно почувствовал.

— Войско, за мной! На Переяславль! — скомандовал Святослав. И огромная, сверкающая сталью река двинулась дальше на юг, оставляя Вешнюю Поляну наедине с её трупами, разрухой и новоявленным героем, который только что совершил свой первый политический проступок. Ростислав смотрел им вслед, и впервые с начала битвы почувствовал настоящий, холодный страх. Не за свою жизнь, а за что-то большее.

Глава 24: Кровавый закат

Войско Святослава не шло, а текло, как неумолимая река стали. Они двигались быстрым маршем, и к вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в цвета крови и пожара, они увидели Переяславль.

Город, большой и раскинувшийся по холмам, но всё ещё деревянный, был похож на загнанного зверя, обложенного стаей голодных волков. Со всех сторон, насколько хватало глаз, его окружал гигантский лагерь кочевников. Это была не просто орда — это было целое кочевое государство, переселившееся сюда на время войны. Тысячи юрт, тысячи дымящихся костров, ржание десятков тысяч лошадей, крики людей, лай собак — всё это сливалось в единый, угрожающий гул. Степняки чувствовали себя хозяевами. Они неспешно готовились к ночному штурму, уверенные, что измученный город вот-вот падёт.

Святослав, с холма оглядев это гигантское побоище, не стал медлить ни минуты. Он знал, что его единственный шанс — это внезапность и ярость. Ждать утра означало дать врагу опомниться и перестроиться. — Боевой порядок! — пронеслось по рядам.

Войско на ходу перестраивалось из походной колонны в широкую атакующую лаву. В центре — тяжёлая пешая дружина, гридница, закованная в железо, с длинными копьями и огромными щитами. По флангам — более лёгкая конница и наёмники-варяги, чьи двуручные секиры жаждали крови. — Во имя Перуна! За Русь! — крикнул Святослав, и его голос был услышан всеми. — НА НИХ!

Без звука рога, в полной, зловещей тишине, лавина русичей покатилась с холма прямо в тыл самому большому, самому богатому стану кочевников. Они обрушились на них, как ночной ураган. Первыми это почувствовали не воины, а женщины и старики в тыловых юртах. Внезапный рёв, лязг стали и предсмертные крики там, где их быть не должно. Паника вспыхнула, как сухой тростник.

Кочевники, пирующие у костров и точившие оружие, вскочили на ноги. Но было поздно. Тяжёлая пехота Святослава, как железный кабан, врубилась в их ряды, проламывая оборону, сметая всё на своем пути. Копья пронзали тела, мечи рубили головы, щиты сбивали с ног.

В тот же самый момент на стенах Переяславля увидели княжеские стяги и услышали шум битвы. Князь Олег, измученный недельной осадой, понял, что это его единственный шанс. — ВОРОТА! ЗА МНОЙ, ДРУЖИНА! — крикнул он.

Тяжёлые ворота со скрипом отворились, и из них вырвался отчаянный, поредевший, но полный ярости отряд. Они ударили по врагу с другой стороны. Кочевники, зажатые в клещи, смешались. Их огромная армия превратилась в неуправляемую, паникующую толпу.

Глава 25: Ночь длинных ножей

То, что началось на закате, с наступлением ночи превратилось в сущий ад. Битва потеряла всякое подобие строя и распалась на тысячи отдельных поединков. В свете горящих юрт и костров, в клубах пыли и дыма рубились тысячи людей.

Это была не битва чести, а резня. Дружинники Святослава и Олега были в меньшинстве, и они знали, что отступать им некуда. Они дрались с холодной, профессиональной жестокостью. Варяги, вращая своими огромными секирами, создавали вокруг себя мёртвую зону. Каждый взмах их топора сносил головы, отрубал конечности, разрубал всадника вместе с конём. Гридники, сбившись в тесные «свиньи», медленно, но неотвратимо продвигались вглубь лагеря, оставляя за собой горы трупов.

Кочевники, потеряв вождей и связь друг с другом, дрались уже не за победу, а за жизнь. Ночь и теснота лагеря работали против них. Их главное оружие — конные лучники — было бесполезно. Они дрались в пешем строю, в котором уступали закованным в железо русичам. Крики раненых, предсмертные хрипы, мат, ржание обезумевших лошадей, треск ломаемых костей — всё это слилось в чудовищную симфонию бойни.

Женщины кочевников, поняв, что их мужчины проигрывают, дрались не менее яростно. Они кидались на русичей с ножами, били их камнями, пытаясь спасти своих детей. Но дружинники, опьянённые битвой, не видели разницы. Они убивали всех, кто вставал на их пути. Несколько разгорячённых варягов, ворвавшись в богатую юрту, зарезали охрану и, пока их товарищи грабили сундуки, на глазах у убитого мужа насиловали его молодых жён, прежде чем перерезать им глотки. Война смыла все законы — и божеские, и человеческие.

К утру, когда измождённые воины уже едва могли поднять оружие, степняки дрогнули окончательно. Они поняли, что проиграли. Бросая всё — юрты, добро, раненых, — они хлынули в степь, пытаясь спастись. Но и тут их ждала конница Святослава, которая устроила им последнюю, кровавую баню.

Когда взошло солнце, оно осветило страшную картину. Поле на много вёрст вокруг Переяславля было усеяно тысячами трупов. Обозы, полные добра, стояли брошенными. Город был спасён. Победа была полной. Но цена была высокой. Каждый третий воин Святослава и каждый второй воин Олега лежал на этом поле, мёртвый или тяжело раненый. Победители стояли посреди этого побоища, измученные, грязные, покрытые кровью, и понимали, что даже у такой великой победы горький привкус.

Глава 26: Цена гордости

Через несколько дней до Вешней Поляны снова донёсся гул большой армии, заставивший всех жителей вздрогнуть. Но это был не враг. Это была киевская дружина, возвращавшаяся с юга. Их вид разительно отличался от того, какими они были по пути на битву. Они были потрёпаны. Почти на каждой телеге, жалобно скрипя, лежали раненые. У многих воинов, даже у тех, кто сидел в седле, были грубо перевязаны головы и руки. Но глаза их горели торжеством, а на обветренных, усталых лицах лежала печать победителей. Они прошли через огромное побоище и вышли из него живыми, с добычей и со славой. Их говор был громким, шутки — грубыми и солёными, полными кровавых подробностей.

В хвосте их колонны, как живая часть добычи, шли захваченные в плен степные женщины. Молодые и красивые, с высокими скулами, раскосыми глазами и густыми чёрными косами. Они шли со связанными руками, глядя в землю пустыми глазами, уже зная свою незавидную участь — стать подстилками для победителей, бессловесными рабынями, чей удел — рожать бастардов и терпеть унижения.

Князь Святослав снова остановился в Вешней Поляне. Деревня за эти дни начала приходить в себя. Трупы были похоронены — свои в общей братской могиле, чужие свалены в овраг и присыпаны землёй. Мужики разбирали завалы, латали крыши. Женщины стирали окровавленную одежду и пытались навести порядок в уцелевших домах. Князь не спешиваясь, подозвал к себе воеводу. — Позвать того парня, — коротко приказал он.

Ростислав подошёл к князю. За эти дни он изменился. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Боль в плече не отпускала, но он уже научился её игнорировать. Его уже не подбрасывали на руках, прошла первая эйфория, и теперь на его плечах лежала вся тяжесть восстановления деревни.

— Я видел большую битву, парень, — начал Святослав, глядя на него в упор. — Там рубились тысячи. Кровь стояла по щиколотку. И там, в самой гуще, когда мои лучшие гридни падали, мне не хватало таких, как ты. Яростных и упёртых. Я спрашиваю снова, в последний раз: пойдёшь со мной?

Он не просто предлагал. Он давал второй шанс, который давался немногим. Но Ростислав, повернув голову, посмотрел на площадь. Там Лада и Милада, теперь не отходившие от него ни на шаг, помогали раненому в бою парню сменить повязку. Их руки, ещё недавно знавшие только глину, теперь умело и бережно касались ран. В их глазах не было больше детской беззаботности. Но была твёрдая, спокойная уверенность. Они были здесь, это был их мир. Его мир. Он видел, как они подняли головы и посмотрели на него, и в их взглядах читался безмолвный вопрос, страх и надежда, что он останется.

Он снова повернулся к князю и медленно, но твёрдо покачал головой. — Мой ответ тот же, княже. Моё место здесь.

В этот раз в ястребиных глазах Святослава явно промелькнуло раздражение. Дважды отказать Великому князю! Это была неслыханная дерзость, публичное унижение его власти. В рядах дружинников воцарилась напряжённая тишина. Князь молчал с минуту, глядя на Ростислава. А потом его губы тронула холодная, злая усмешка. Он посмотрел на Ростислава, затем на Ладу и Миладу, которые при виде этой усмешки испуганно прижались друг к другу.

— Я понял, — медленно произнёс Святослав, и в его голосе зазвучало презрение. — Ты не хочешь быть волком в моей стае, потому что нашёл себе тёплую нору и двух смирных волчиц. Ты выбрал свою судьбу. Судьбу червя, копошащегося в своей земле.

Он резко развернул коня, но не ускакал. — Стойте! — приказал он. И, обращаясь к одному из воевод, кивнул в сторону пленных. — Выведите ту, с чёрной меткой на щеке.

Двое дружинников грубо вытащили из толпы пленниц одну девушку. Она была очень молода, может, лет шестнадцати. Высокая, стройная, с гордой осанкой, несмотря на связанные руки. Её тёмные глаза горели дикой, несломленной ненавистью. На щеке у неё была вытатуирована маленькая чёрная змейка — знак знатного рода. — Привести сюда! — скомандовал князь.

Девушку подтолкнули к Ростиславу. Она споткнулась, но не упала, вперив в него полный ненависти взгляд.

Князь Святослав снова громко рассмеялся. — Это тебе, герой! — сказал он так, чтобы слышали все. — Часть твоей добычи! Ты ведь тоже внёс свою лепту в нашу общую победу. У этого зверька отец был знатным вождём. Учил меня, как надо воевать, — князь похлопал себя по боку. — Но его голова теперь украшает моё седло. Бери её. Она молода, горяча и, говорят, ещё не знала мужчины. Научишь её служить русичу. Может, она даже родит тебе сильных сыновей. Если не перережет тебе глотку во сне.

С этими словами, насладившись эффектом — ошеломлённым лицом Ростислава, ужасом в глазах Лады и Милады и гоготом своей дружины, — князь пришпорил коня. — Вперёд! Вся дружина последовала за ним, оставляя за собой облако пыли, тяжёлое, невысказанное предчувствие и растерянного Ростислава, у ног которого стояла его «добыча» — вражеская девушка с глазами, полными яда, и связанными за спиной руками. Проблема, которую он не просил и не знал, как решить.

Глава 26.1: Горький дар

Дружина ушла. Облако пыли, поднятое сотнями копыт, медленно оседало, но тяжесть, которую они оставили после себя, давила на плечи. На площади Вешней Поляны воцарилась неловкая, звенящая тишина. Все смотрели на Ростислава. И на его… дар.

Девушка-степнячка стояла перед ним, выпрямившись, как натянутая тетива. Её руки были всё ещё связаны за спиной, но в её позе не было ни капли рабской покорности. Она была пленной, но не была сломленной. Её тёмные, раскосые глаза, полные ненависти и презрения, были прикованы к Ростиславу. Для неё он был не героем, а просто одним из тех светловолосых варваров, что убили её отца и уничтожили её мир. Маленькая чёрная змейка на её щеке, казалось, вот-вот оживёт и укусит.

Ростислав стоял в полной растерянности. Что ему делать? Развязать её? Она тут же бросится на него с ножом или просто сбежит. Оставить связанной? Превратиться в рабовладельца на глазах у всей деревни? Это был последний, самый изощрённый плевок князя Святослава ему в лицо. Он не просто подарил ему рабыню, он бросил ему в руки живую проблему, мину, которая могла взорваться в любой момент.

Он чувствовал на себе десятки взглядов. Односельчане смотрели с любопытством и толикой зависти. А Лада и Милада… их взгляды были полны боли, ревности и страха. Их мужчина, их герой, только что получил в подарок другую женщину. Красивую, дикую, чужую. Новую соперницу, которую они ненавидели ещё до того, как узнали её имя.

Ростислав сделал шаг к девушке. Она отпрянула, как дикая кошка, и что-то коротко, зло выплюнула на своём гортанном языке. Звук был похож на шипение. Они не понимали друг друга. Стена языка была выше любого частокола.

В этот напряжённый момент к ним подошёл хромой Борислав. — Дай-ка я, — прохрипел он, отстраняя Ростислава.

К удивлению всех, старый воин обратился к девушке на её родном языке. Его произношение было грубым, он подбирал слова медленно, но она его поняла. Её глаза расширились от удивления. Она бросила на Борислава настороженный взгляд и после паузы ответила. Их разговор был коротким, отрывистым.

— Её зовут Аза, — наконец сказал Борислав, поворачиваясь к Ростиславу. — Язык их я немного помню. Когда молодым был, в походы на степь ходили, всякое бывало… — он осёкся. — Она — дочь хана Бурундая, того самого, чья голова сейчас на седле у Святослава. Она думает, что ты такой же кровожадный пёс, как и твой князь.

Ростислав посмотрел на Азу. Теперь в её глазах он видел не только ненависть, но и горе. — Скажи ей, Борислав, — произнёс он твёрдо. — Скажи, что я не пёс князя. Скажи, что она свободна. Пусть идёт. Я её не держу. Пусть идёт к своим.

Борислав перевёл. Аза выслушала, и на её лице появилась горькая, ядовитая усмешка. — Она спрашивает, куда ей идти, — сказал Борислав после её короткого ответа. — Её стан уничтожен. Все, кого она знала, либо убиты, либо разбежались по степи, как перепуганные суслики. Её отец мёртв. Она говорит, у неё есть только два пути: либо остаться здесь, на земле врагов, либо перерезать себе горло. И она склоняется ко второму. Для дочери хана лучше смерть, чем рабство и позор.

Взгляд Азы снова впился в Ростислава. Это был вызов. Сердце Ростислава сжалось. Он видел в ней не врага, а такую же жертву этой войны, как и он сам. Он видел её боль, её гордость, её отчаяние. — Нет, — сказал он жёстко. — Самоубийство — это удел трусов. Он подошёл к ней, достал свой нож и, игнорируя её напряжённое шипение, одним движением перерезал верёвки на её запястьях. На её тонкой коже остались красные, воспалённые следы.

Она потёрла запястья, не сводя с него глаз, ожидая, что он сейчас схватит её, потащит в свой дом, чтобы силой взять то, что князь отдал ему по праву победителя. Но Ростислав отступил на шаг. — Скажи ей, Борислав, — его голос звучал тихо, но так, что слышали все вокруг, включая Ладу и Миладу. — Скажи, что она не будет рабыней. Я буду относиться к ней, как к равной. Она может остаться в моём доме, если хочет. Ей дадут еду, кров и одежду. Я не прикоснусь к ней. Никогда. Если она сама этого не захочет. Пусть живёт. Жизнь — это лучшая месть мёртвым.

Борислав перевёл. Аза слушала, и маска ненависти на её лице медленно дрогнула. Она смотрела на Ростислава долго, изучающе, пытаясь понять, ловушка это или правда. Она видела его рану. Видела усталость в его глазах. Видела двух женщин, которые смотрели на неё с открытой враждебностью. И она видела, что этот светловолосый варвар не похож на остальных. Она ничего не ответила. Просто молча кивнула.

И с этого дня она не отходила от Ростислава ни на шаг. Но не как верная собачка. А как волчица, идущая по пятам за более сильным хищником, которого она пока не может убить, но уважает его силу и изучает его повадки, ожидая своего часа. Её присутствие стало для Ростислава постоянным напоминанием о цене его гордости. И новой, совершенно неожиданной проблемой в его и без того сложной жизни.