Сталь и Эфир. Инженер Его Величества

Глава 1 Ржавчина, эфир и синяя кровь

Глава 1. Ржавчина, эфир и синяя кровь

Вкус прогорклого машинного масла на языке перебивал даже солоноватый привкус собственной крови.

Я с трудом разлепил свинцовые веки. Надо мной, теряясь в сизом угольном тумане, нависал сводчатый потолок из почерневшего от копоти клепаного железа. Где-то под самой крышей, сквозь узкие и мутные стекла в чугунных рамах, пробивался серый, безжизненный свет балтийского утра. Ледяной сквозняк со стороны залива гулял по ангару, гоня по каменному полу колючую снежную крупку и сухой шлак.

Попытался вдохнуть глубже — в ребрах тут же стрельнуло так, будто по грудной клетке от души приложились кузнечным молотом. Во рту пересохло, а в висках бился тяжелый, чугунный пульс.

— Очухался никак, ваше сиятельство? — раздался сверху хриплый, прокуренный до самой диафрагмы бас. — А я уж грешным делом решил, что преставились. Прямо под главным редуктором.

Я со стоном повернул голову. Шея отозвалась противным сухим хрустом.

Над моим лицом, опираясь на здоровенный газовый ключ с выбитыми на стальных губах медными рунами, возвышался коренастый мужик лет пятидесяти в дубовом от мазута кожаном фартуке. Пол-лица у него скрывала густая седая щетина, а вместо левого глаза из глазницы торчал грубый латунный окуляр на трех вороненых винтах. Внутри протеза тихо пощелкивали крошечные шестеренки, подстраивая фокус мутной кварцевой линзы под мое лицо.

В моей голове тем временем творился сущий ад. Две совершенно разные жизни сшивались на живую нитку, криво, грубо и без всякого наркоза.

Вот я — человек из двадцать первого века. Бессонные ночи над чертежами силовых установок и корабельных корпусов, расчеты прочности, гул серверов, крепкий кофе из бумажного стаканчика и ослепительная белая вспышка замкнувшего щитка на испытательном стенде.

А поверх этого, словно раскаленным клеймом, впечатывалась чужая память. Холодные, пропахшие воском и старым паркетом залы родового особняка Воронцовых на Английской набережной. Ледяной, полный брезгливости взгляд отца — графа и тайного советника. Насмешливая кривая ухмылка старшего сводного брата Александра в мундире гвардейского мага-кавалергарда. И сухой, как щелчок затвора, приговор комиссии Императорской Академии: «Эфирные каналы соискателя атрофированы от рождения. К высшей боевой и созидательной магии не годен. Рекомендовано списание в тыловые технические службы».

Пётр Алексеевич Воронцов. Девятнадцать лет от роду. Позор знатной фамилии, «пустышка», бездарь, которого собственная семья с глаз долой сослала в промерзшие ремонтные доки Кронштадта заведовать списанным флотским хламом, лишь бы не мозолил глаза столичным гостям на балах.

И, судя по гудящей гематоме на затылке и вывернутому с мясом клапану на исполинском агрегате за моей спиной, прошлой ночью банальный «производственный инцидент» должен был раз и навсегда избавить графский род от неликвидного родственника.

— Долго я тут прохлаждаюсь, Гаврила? — голос прозвучал сипло, словно я неделю глотал наждачную пыль, но имя старшего мастерового всплыло в памяти без малейшей заминки.

Механик крякнул и сноровисто убрал ключ за широкий пояс.

— Да часа три небось, барин. Я как за полчаса до гудка пришел, гляжу — ворота нараспашку, в цеху ни души, а вы у третьего стенда в мазуте лежите. И из манометра сырой эфир тонкой струйкой травит. Уж простите за вольность, пришлось вас за шиворот до трапа волочь. Еще бы четверть часа этим синим туманом подышали — и никакие столичные лекари бы не откачали. Легкие бы в синее крошево спекли, как у кочегаров на старом броненосце.

— Спасибо, старый. За мной не заржавеет.

Я ухватился онемевшими пальцами за холодную чугунную балясину трапа и, превозмогая тошноту, подтянулся вверх. Ноги дрожали. Тело досталось так себе — худощавое, издерганное постоянным недосыпом, вечным нервяком и дешевыми папиросами, но, к счастью, молодое и с целыми костями. На мне был расстегнутый мундир младшего техника Корпуса корабельных инженеров, залитый на груди бурыми пятнами крови и машинным маслом, на лбу давили тяжелые защитные очки-гогглы в латунной оправе, а на правой руке болталась кожаная крага с механическими зажимами для работы с эфирными сердечниками.

Пошатываясь, я обернулся к центру цеха. Туда, где стоял виновник моего второго рождения.

Посреди ремонтного дока, опутанный толстыми медными трубопроводами, пучками бронированных кабелей и тяжелыми якорными цепями, возвышался маршевый эфиро-паровой котел «Гефест-4». Четырехметровое чудовище из вороненой стали и клепаной бронзы — пламенное сердце новейшего миноносца береговой обороны.

В центральной нише котла, за толстенным бронированным стеклом из горного кварца, лениво ворочалась густая, светящаяся пронзительным голубым светом субстанция — сжиженный эфир. Кровь этой альтернативной Российской Империи. Вещество, заменившее этому миру нефть, уран и порох.

Только сейчас установка работала совсем не так, как полагалось по регламенту. Вместо ровного, басовитого гула исправного реактора, «Гефест» надрывно захлебывался, то и дело вздрагивал всем многотонным корпусом, плевался снопами колючих синих искр через пробитую слюдяную прокладку, а стрелка главного манометра отчаянно билась о крайний правый ограничитель в красной зоне.

Память покойного Петра Воронцова услужливо развернула перед внутренним взором всю картину катастрофы. И от этой картины мне захотелось грязно выругаться.

Этот чертов котел моя мастерская обязана была сдать по акту приемки еще вчера вечером, чтобы ночью портовый кран погрузил его в трюм миноносца «Стремительный». Сроки сорваны. А сегодня, ровно в полдень, в Четвертый ремонтный док с личной инспекцией нагрянет старший ревизор Морского министерства барон Карл Иванович Шульц. Человек, который с потрохами куплен моим старшим братцем Александром.

Расклад был прост, как удар штыком. Если в двенадцать ноль-ноль «Гефест-4» не выдаст на испытательном стенде штатное давление в сорок атмосфер, барон Шульц прямо на месте подпишет акт о саботаже казенного оборонного заказа и порче дорогостоящего эфирного ядра. А дальше — трибунал, срывание погон при строе, лишение дворянства (отец даже пальцем не пошевелит) и десять лет каторги на эфирных рудниках под Нерчинском, где люди без защитных костюмов сгнивают за полгода.

Идеальная комбинация, братец. Не убило взрывом котла ночью — добьет имперский закон днем.

— Гаврила, — я подошел к пышущему жаром агрегату, чувствуя, как от раскаленной бронзы сохнет кожа на лице, а в ноздри бьет резкий запах озона и жженой пеньки. — Кто вчера перед закрытием смены опрессовку контура делал?

— Дык Семён же, подручный ваш, — старший мастер глухо сплюнул в железный желоб для стока масла. — Бегал тут вечером бледный весь, глазки бегают. Сказал, вы ему лично приказали рунный стабилизатор на полный ток выкрутить, а перепускную заслонку наглухо затянуть. Я еще удивился — на кой ляд оно при холодном пуске? А с утра гляжу: в кондейке его тулупа нет, расчетная книжка на верстаке валяется, а сам Сёмка, видать, еще с первым паромом до Ораниенбаума деру дал.

Я криво усмехнулся и провел пальцами в тяжелой перчатке по срезу лопнувшей стальной шпильки на боковом фланце.

Крыса продажная. Даже не особо старался следы замести — знал, что разбираться в причинах взрыва никто не станет. Спишут на криворукость «пустышки» Воронцова, который полез в сложную маготехническую механику без малейшего дара к плетению заклинаний.

Я наклонился ближе к смотровому окну. Механический окуляр Гаврилы тревожно зажужжал за моим плечом.

Там, где прежний Пётр видел лишь непостижимую вязь защитных серебряных глифов, нанесенных столичными магами-артефакторами поверх бронированной стали, мой новый разум — разум инженера из мира без всякой магии — видел вопиющую, непростительную техническую безграмотность.

Местные светила науки и чародейства так сильно полагались на свои руны укрепления и печати сдерживания, что лепили котлы по принципу средневековых самоваров! Прямоточные трубы с дикими углами изгиба, чудовищные гидравлические потери на каждом стыке, тупая камера сгорания, где колоссальная энергия распада эфира расходовалась на банальное кипячение воды в один контур, а избыточное давление просто запиралось магическим полем, пока металл не начинал плавиться от усталости!

А этот ублюдок Семён сделал простую вещь: он сбил зубилом край руны охлаждения на входном коллекторе и заклинил механический золотник куском свинцовой пломбы. Эфирная плазма пошла в разнос, пар перегрелся, и котел должен был разлететься на куски, как гигантская чугунная граната, стоило Петру повернуть пусковой вентиль.

Парня спасло только то, что сталь на казенных шпильках оказалась ворованной и перекаленной — три болта на боковой крышке срезало раньше, чем сдетонировало основное ядро. Струя раскаленного пара ударила в стену, а самого Петра отбросило взрывной волной под редуктор.

— Сколько на часах, Гаврила? — я стянул пропитанный кровью мундир, швырнул его на верстак и закатал рукава грубой полотняной рубахи до локтей.

— Половина десятого, ваше сиятельство, — мрачно отозвался старик, глядя на карманный хронометр на медной цепочке. — Два с половиной часа до прибытия катера из Адмиралтейства. И я вам как на духу скажу, Пётр Алексеевич: крышка нам. Руна стабилизации выгорела напрочь, серебро в шлак свернулось. Чтобы новую вытравить, надобно старшего артефактора с Балтийского завода выписывать, триста рублей серебром класть на бочку и трое суток ждать, пока состав высохнет. Барон Шульц нас с вами прямо на этом стенде вздернет.

Гаврила понизил голос до хриплого шепота и шагнул ближе, оглянувшись на пустые пролеты цеха:

— Ваше сиятельство, вы меня, дурака старого, послушайте. Вы хоть и графской крови, да не гордый, наших мужиков зазря не штрафовали и казенный спирт не зажимали. В сейфе у вас полторы сотни казенных ассигнаций на закупку угля лежит. Берите деньги, надевайте тулуп кузнеца — и дворами до купеческой гавани. Там сейчас угольная баржа на Гельсингфорс уходит, шкипер — сват мой, спрячет в трюме. А уж из Финляндии на шведский пароход сядете. На мне-то креста нет, меня, старика, помурыжат в жандармерии да отпустят, а вам на каторге не жить.

Я посмотрел в единственное живое око старого механика. В нем не было ни фальши, ни злорадства — только суровая, усталая жалость мастерового к парню, которого решила сожрать собственная родня.

В груди, там, где еще минуту назад ворочался липкий холод от осознания собственной смерти, вдруг вспыхнула злая, веселая ярость.

Бежать? Спрятаться в угольной пыли под чужим именем, оставив своему холеному братцу и его прихвостням и мастерскую, и имя, и саму жизнь?

Черта с два. Вы, господа хорошие, списали со счетов запуганного мальчишку, который всю жизнь комплексовал из-за отсутствия магического дара. Но теперь в этом теле сижу я. И сейчас я покажу вашей напыщенной аристократии, что такое настоящая высшая магия — термодинамика, газодинамика и старый добрый сопромат.

— Спрячь свои деньги, Гаврила, — я взял с верстака тяжелый стальной чертильник и кусок портновского мела. — В Гельсингфорс мы с тобой еще сплаваем. Но не в угольном трюме, а в каюте первого класса на собственном крейсере.

— Барин, вы никак головой совсем повредились от контузии?! — латунный окуляр старика в ужасе выдвинулся вперед на полдюйма. — Куда ж вы лезете?! Котёл без сдерживающей руны стоит! Ежели сейчас эфирный клапан тронуть — от всего Четвертого дока одна воронка во льду останется!

— Он рванет, потому что ваши столичные чародеи давлением пользоваться не умеют и запирают перегретый пар в глухую коробку, как дикари! — отрезал я, быстро чертя мелом прямо на закопченном стальном боку «Гефеста» профиль сужающегося-расширяющегося канала. — Нам не нужна их сгоревшая руна, Гаврила! Мы вообще срежем весь этот магический мусор к чертовой матери!

Я ткнул острием чертильника в узел подачи топлива:

— Смотри сюда, механик! Сжиженный эфир при контакте с водяным паром дает колоссальное расширение. Ваши артефакторы гасят эту ударную волну серебряной сеткой, теряя две трети мощности на нагрев корпуса. А мы сделаем иначе: мы поставим между эфирной колбой и паровой магистралью двухступенчатый эжектор с профилем сопла Лаваля! Разгоним струю до сверхзвука за счет самой геометрии трубы, создадим зону разрежения на входе — и котел сам начнет засасывать эфирную взвесь ровно в том объеме, который нужен турбине! Никакого избыточного давления в рубашке, никаких магических печатей, а тяга на валу вырастет минимум в полтора раза!

В ангаре повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь зловещим шипением пара из-под пробитого фланца.

Гаврила секунд десять молча таращился на мой чертеж. Его живой глаз лихорадочно бегал по линиям, кривым сечения и цифрам допусков, которые я по привычке проставил в миллиметрах, тут же переведя их в русские линии и дюймы. Как любой гениальный практик-самоучка, проживший всю жизнь у станка, он не знал заумных формул, но саму суть — физику движения газа в металле — ухватил мгновенно.

Медленно, очень медленно его седые брови поползли вверх.

— Мать честная... — выдохнул старик, прикасаясь заскорузлым пальцем к нарисованному мелом переходу трубы. — Конусом струю зажать, чтоб она сама себя в турбину толкала и стенки не грела? Да ведь это ж... Пётр Алексеевич, да откуда ж вы этакую хитрость взяли?! Такого ни в одном германском справочнике нет!

— Во сне приснилось, когда башкой о редуктор приложился, — зло усмехнулся я, срывая с настенного щита тяжелый разводной ключ. — Хватит лирики, Гаврила, у нас сто сорок минут! Где твои орлы?

— Так в курилке за кузней сидят, горе мыкают, ждут, когда приставы опечатывать придут!

— Гони всех сюда бегом! — рявкнул я так, что под сводами ангара гулко отдалось эхо, а с балок посыпалась ржавая окалина. — Кузнецам — раздувать оба горна на коксе с эфирной поддувкой! Токарю — за большой лобовой станок, будем точить конусную вставку из корабельной бронзы по моему эскизу! Остальным — тащить лебедки, сбивать с котла треснувший кожух и глушить главный вентиль! Кто будет волынить — лично шкуру спущу, а если успеем к полудню — каждому по двадцать пять рублей серебром премии из моего кармана!

От суммы в двадцать пять рублей — месячного жалованья квалифицированного заводского слесаря — у Гаврилы даже протез в глазнице перестал щелкать. Старик вытянулся во фрунт, как в молодости на палубе императорского фрегата, и гаркнул:

— Есть, ваше сиятельство! Мигом всех за шкирку притащу!

Он сорвался с места с прытью двадцатилетнего матроса, грохоча подкованными сапогами по мерзлому железу настила.

А я шагнул к пульсирующему синим светом чреву котла, активировал щелчком тумблера защитные зажимы на своей механической перчатке и перехватил поудобнее тяжелый ключ. Воздух вокруг кварцевой колбы дрожал от немыслимой, первобытной мощи запертого внутри эфира.

В двенадцать часов сюда явится барон Шульц с жандармами и готовым ордером на мой арест, предвкушая легкую расправу над жалким графским выродком.

Что ж, добро пожаловать в мой док, господа аристократы. Сюрприз будет громким.

Глава 2 Сверхзвук и жандармские эполеты

Глава 2. Сверхзвук и жандармские эполеты

Через пять минут Четвертый ремонтный док перестал напоминать склеп и превратился в филиал преисподней.

Гаврила не подвел. Из курилки, на ходу застегивая прожженные ватники и фартуки, вывалилась вся моя бригада — семеро чумазых, жилистых мужиков с тяжелыми кувалдами и клещами наперевес. Поначалу они косились на меня с угрюмым недоверием: еще бы, молодой графчик с разбитой в кровь головой, в одной рубахе и с безумным блеском в глазах орет так, будто командует эскадрой на Цусиме.

Но магическая формула «двадцать пять рублей серебром на брата» сработала лучше любого императорского указа.

— Игнат, за большой суппорт! — командовал я, перекрикивая рев раздуваемых мехов в кузнечном углу. — Берешь болванку из фосфористой бронзы со склада НЗ! Резец ставь победитовый... тьфу ты, быстрорез из вольфрамовой стали! Точишь внутренний конус строго по шаблону: сужение тридцать градусов, критическое сечение двенадцать линий, раструб на выход — восемь градусов! Ошибешься хоть на пол-линии — струя сорвется в вихрь, и нас всех размажет по стенке!

Пожилой токарь Игнат, всю жизнь точивший казенные золотники для торпедных аппаратов, лишь крякнул, прижал к глазу лупу и с визгом врезал резец в золотистый металл. Из-под станка полетела горячая витая стружка.

Сам я не стоял в стороне, изображая белоручку-барина. Надвинув на глаза латунные очки-гогглы, чтобы не выжгло сетчатку, и орудуя тяжелой механической крагой на правой руке, я вместе с Гаврилой и двумя молотобойцами вскрывал чрево «Гефеста-4».

Ключи срывались с прикипевших гаек, высекая снопы искр. Пахло раскаленным маслом, потом и едким озоном.

— Бей по зубилу! Сильнее! — крикнул я, наставляя острие прямо на уцелевший край серебряной рунной пластины, опоясывающей горловину котла.

— Господи, благослови... — перекрестился здоровый рыжебородый кузнец Прохор и со всего маха опустил пудовую кувалду.

Раздался сухой, похожий на пистолетный выстрел треск. По цеху прокатилась упругая голубая волна остаточного магического заряда, от которой у всех присутствующих волосы встали дыбом, а на зубах заскрипела кислая оскомина. Массивная серебряная пластина, за которую Морское министерство платило столичным чародеям бешеные тысячи рублей, раскололась надвое и с глухим звоном рухнула на чугунные плиты пола.

Работяги замерли, вжав головы в плечи. По всем законам имперской артефакторики котел без сдерживающего контура должен был немедленно пойти вразнос.

Но ничего не произошло. Я заранее сбросил давление в паровой рубашке и перекрыл игольчатый вентиль на самой кварцевой колбе с эфиром. Без притока кислорода и водяного пара грозная голубая плазма внутри бронестекла лишь лениво переливалась, словно густой кисель в банке.

— Живы вроде... — выдохнул Гаврила, вытирая рукавом мокрый от ледяного пота лоб. — Ваше сиятельство, а ежели барон Шульц увидит, что мы казенную руну сбили? На ней же личное клеймо мастера гильдии стоит!

— Мы сверху штатный защитный кожух на болты посадим, — ответил я, выдирая клещами оплавленные внутренности старого золотника. — Шульц — столичный пижон, он в мазут с проверочным щупом не полезет. Ему главное — чтобы стрелка на главном манометре в красную зону ушла и предохранительный клапан сорвало. А мы ему устроим совсем другое кино. Игнат, где моя деталь?!

— Готово, барин! Внутренность пастой ГОИ до зеркала вылизал, как велели! — токарь в кожаных рукавицах притащил тяжелую, еще дымящуюся от эмульсии бронзовую трубу сложного сечения, напоминающую песочные часы.

Дальше началась гонка со временем.

Руки этого тела с непривычки гудели от свинцовой усталости, сбитые костяшки кровоточили, но мышечная память инженера вела меня безошибочно. Мы вварили сопло Лаваля прямо в разрыв между эфирным инжектором и главным паропроводом высокого давления, используя паяльную горелку на эфирном спирту и серебряный припой из тех самых сбитых рун — не пропадать же дорогому металлу!

Вместо штатной паровой заслонки, которую заклинил сбежавший предатель Семён, я собрал из двух пружин от старого картечница и конусного клапана простейший автоматический редуктор. Чем выше обороты турбины — тем сильнее разряжение в сопле, тем ровнее подача эфира. Падает нагрузка — пружина сама прижимает иглу, отсекая топливо. Чистая механика. Никакой магии, которую можно сбить одним ударом зубила или направленным проклятием.

— Затягивай фланец крест-накрест! Прокладку из паронита маслом промажь! — командовал я, глядя на стенные часы.

Одиннадцать сорок пять.

Последняя гайка со скрипом встала на место. Кузнецы накинули поверх переделанного узла массивный клепаный кожух с двуглавым орлом, скрывая следы нашей варварской модернизации, и наскоро затерли свежие царапины графитовой смазкой с угольной пылью.

— Запускай малый контур прогрева! — скомандовал я, отходя к пульту управления стендом.

Гаврила, бледный как полотно, повернул маховик подачи воды. Внутри котла глухо заурчало. Я плавно, на четверть оборота, открыл подачу сжиженного эфира.

Секунду стояла тишина. Затем внутри бронзового чрева «Гефеста» что-то мягко щелкнуло, и по докам разнесся совершенно незнакомый этому миру звук.

Не привычный надрывный кашель паровой машины, не гулкое буханье поршней. Это был чистый, высокий, завораживающий свист сверхзвуковой струи, переходящий в мощный, ровный турбинный гул, от которого мелкая дрожь побежала по подошвам сапог.

Стрелка манометра давления в камере сгорания плавно поднялась до отметки в пятнадцать атмосфер и замерла как вкопанная — вдвое ниже опасного предела! Зато указатель тяги на выходном валу гидротормоза бодро пополз вверх: тридцать, сорок, пятьдесят, пятьдесят пять атмосфер эквивалентной мощности!

— Святые угодники... — прошептал токарь Игнат, снимая промасленную кепку. — Да он же шепчет! Корпус чуть теплый, хоть ладонь прикладывай, а вал крутит так, что сейчас фундаментные болты из бетона вырвет!

Я устало оперся о стойку пульта и стянул со лба защитные очки. В груди бился дикий, пьянящий азарт. Получилось. Сработало, черт возьми!

И ровно в эту секунду тяжелые дубовые двери в торце ангара с грохотом распахнулись от удара кованого сапога.

В проеме, в окружении клубов морозного пара с улицы, стояла внушительная процессия. Впереди вышагивал высокий, сухопарый господин в безупречной черной шинели Морского министерства с золотыми жгутами адмиралтейских аксельбантов. Холеное лицо с аккуратными подусниками выражало смесь брезгливости и плохо скрываемого торжества. На носу у него поблескивало пенсне в золотой оправе с тонкой вязью поисковых чар на стеклах.

Барон Карл Иванович Шульц. Личный цепной пес моего старшего братца.

За его спиной маячили двое мрачных чиновников с кожаными папками для актов и четверо рослых жандармов в синих мундирах, державших руки на кобурах тяжелых револьверов системы «Наган-Эфир».

— Что здесь за шум?! — с порога взвизгнул Шульц, брезгливо прикрывая нос надушенным батистовым платком от запаха мазута и горячего металла. — По какому праву ведутся работы после истечения срока сдачи объекта?! Прекратить немедленно!

Мои работяги тут же сгрудились за моей спиной, угрюмо сжимая в руках гаечные ключи. Я же не спеша взял с верстака свой китель, накинул его на плечи, застегнул верхнюю пуговицу и шагнул навстречу комиссии.

При виде меня — живого, стоящего на своих двоих, пусть и с запекшейся ссадиной на виске — у барона Шульца на миг отвисла челюсть. Золотое пенсне едва не слетело с его хрящеватого носа.

Очевидно, по докладу сбежавшего Семёна, я должен был либо лежать в покойницкой при морском госпитале с проломленным черепом, либо трястись в холодном углу над разорванным в клочья котлом.

Но старый бюрократ быстро взял себя в руки. Его тонкие губы скривились в ядовитой усмешке.

— Надо же, граф Воронцов собственной персоной, — процедил Шульц, подходя к ограждению стенда и даже не думая подавать мне руки. — В чудовищном виде, без формы, в грязи, как последний портовый золотарь. Впрочем, чему я удивляюсь. Секретарь, открывайте протокол! Записывайте: на двенадцать часов пополудни маршевый котел «Гефест-4» на борт миноносца «Стремительный» не погружен. Оборонный заказ Империи сорван по преступной халатности заведующего Четвертым доком!

— Я бы на вашем месте не спешил портить казенную бумагу, Карл Иванович, — спокойно произнес я, перекрывая ровный гул работающей турбины. — По регламенту Адмиралтейства от тысяча восемьсот девяносто восьмого года, до погрузки в трюм силовая установка обязана пройти трехчасовой прогон под полной нагрузкой в присутствии ревизора. Котел на стенде. В работе уже второй час. Принимайте работу, господин барон.

Шульц осекся. Он перевел взгляд с моего спокойного лица на гудящую махину «Гефеста», затем на стрелки приборов.

Его левая рука в белой лайковой перчатке незаметно дернулась, активируя поисковое заклинание на пенсне. Линзы слабо мигнули фиолетовым светом — барон сканировал магический фон котла. И тут же его лицо расплылось в хищном, победном оскале.

— Принимать работу?! — громко, на весь ангар рассмеялся Шульц, поворачиваясь к своим чиновникам и жандармам. — Вы слышали этого наглеца, господа?! Он предлагает мне принять котел, на котором полностью уничтожен главный рунный контур стабилизации!

Чиновники ахнули, а старший жандармский вахмистр рефлекторно положил палец на спусковой крючок нагана.

— Вы жалкий дилетант и вредитель, Воронцов! — голос барона зазвенел металлом, он ткнул тростью с серебряным набалдашником в мою сторону. — Мои линзы не фиксируют ни единой капли магической энергии на защитном кожухе! Вы сожгли казенную серебряную вязь при пуске, а сейчас пустили в трубы холостой пар от цеховой котельной, чтобы пустить пыль в глаза имперской комиссии! Если я сейчас прикажу дать полную подачу эфира на вал — эта бочка разнесет весь док к чертовой матери! Вахмистр, взять его под стражу за саботаж и подлог!

Жандармы тяжелым шагом двинулись к трапу. Гаврила за моей спиной глухо зарычал, перехватывая разводной ключ, но я коротким жестом остановил старика.

Я смотрел прямо в торжествующие крысиные глазки барона и улыбался. Холодно и зло.

— А вы не бойтесь, Карл Иванович, — тихо, но так, что услышал каждый в ангаре, сказал я. — Подойдите к пульту и сами откройте главный эфирный вентиль на максимум. До упора. Прямо сейчас.

Шульц замер, подняв ногу над первой ступенькой трапа.

— Что вы несете, щенок? — процедил он сквозь зубы. — Вы хотите устроить взрыв и похоронить комиссию вместе с собой?!

— Я хочу сказать, барон, что вы протирали штаны в столичных кабинетах и ни черта не смыслите в корабельных машинах, — я демонстративно положил руку на бронзовый штурвал подачи эфира. — Спор на вашу карьеру против моей свободы, господин ревизор? Я прямо сейчас, при свидетелях, выкручиваю подачу сжиженного эфира на сто процентов и даю полную нагрузку на гидротормоз. Если котел рванет или давление в рубашке превысит норму хотя бы на одну атмосферу — я сам надену кандалы. Но если машина выдаст полторы нормы тяги при холодном корпусе без единой вашей сраной руны... вы подпишете акт приемки без замечаний и выплатите моей бригаде премиальные за сверхурочные из фонда министерства. Ну что, барон, проверим, чья школа крепче?

В ангаре стало так тихо, что было слышно, как за окнами кричат голодные кронштадтские чайки.

Шульц побелел от ярости. Отступить сейчас перед «пустышкой» на глазах у подчиненных и нижних чинов он не мог — в Петербурге его бы подняли на смех. А в то, что котел без магической защиты выдержит прямой впрыск чистого эфира, ни один имперский маг-артефактор не поверил бы даже под дулом расстрельного взвода.

— Секретарь, занесите в протокол, что подсудимый Воронцов сам настоял на смертельном испытании! — прошипел Шульц, отступая на два шага назад за спины жандармов и активируя на своем перстне купол личного защитного щита. — Крутите свой вентиль, безумец! Когда вам оторвет руки, пеняйте на себя!

— Гаврила, дай полную нагрузку на тормозной барабан! — скомандовал я, даже не глядя на спрятавшегося за охрану труса.

И одним резким движением, до характерного металлического стука, вывернул маховик подачи жидкого эфира на полный ход.

В смотровом окне из горного кварца вспыхнуло маленькое ослепительно-синее солнце.

Свист сопла Лаваля взлетел на ультразвук, заложив уши, а следом по ангару ударил такой могучий, утробный бас вышедшей на форсаж турбины, что с потолочных балок дождем посыпался вековой снег и ржавчина. Массивный стальной вал стенда размылся в сплошное серое пятно.

Чиновники с визгом попадали на колени, закрывая головы кожаными папками. Жандармы попятились к дверям.

А я стоял рядом с ревущим стальным зверем, спокойно положив голую ладонь на чугунный кожух котла, который оставался едва теплым, и смотрел, как стрелка указателя мощности на главном щите с треском пробивает шкалу в шестьдесят атмосфер и гнется об ограничительный штифт.

Глава 3 Золото Адмиралтейства и тени на льду

Глава 3. Золото Адмиралтейства и тени на льду

Утробный рев турбины давил на барабанные перепонки, заставляя вибрировать каждую клепку под сводами Четвертого дока.

Я не спеша повернул бронзовый штурвал обратно, плавно сбрасывая подачу жидкого эфира до штатного крейсерского режима. Ослепительно-белое сияние внутри кварцевой колбы сменилось ровным, глубоким лазурным свечением. Сверхзвуковой свист сопла Лаваля ушел в басовитое, сытое урчание прирученного хищника.

В наступившей тишине было слышно лишь, как с потолочных балок осыпается последняя ржавая труха да судорожно сглатывает слюну секретарь комиссии, стоящий на четвереньках посреди засыпанного шлаком пола.

Я снял ладонь с чугунного кожуха «Гефеста-4» и демонстративно подул на пальцы. Ни единого ожога. Вся чудовищная тепловая энергия распада эфира ушла в кинетический разгон паровой струи, не нагрев стенки котла выше пятидесяти градусов.

— Пятьдесят восемь атмосфер на валу при давлении в рубашке всего в четырнадцать, — громко и раздельно произнес я, глядя сверху вниз на побелевшего барона Шульца. — Кажется, у нас с вами был уговор при свидетелях, Карл Иванович?

Старший ревизор Морского министерства медленно опустил руку с мерцающим перстнем. Купол личного магического щита вокруг его фигуры с тихим хлопком лопнул, оставив в воздухе сладковатый запах озона.

Лицо барона представляло собой восхитительную картину: аристократическое высокомерие на нем боролось с животным ужасом и полным непониманием законов мироздания. Как потомственный артефактор третьей ступени, он точно знал — котел без серебряной рунной вязи при прямом впрыске эфира должен был испарить половину гавани. То, что агрегат не просто уцелел, но и выдал мощность тяжелого крейсерского реактора, ломало всю его картину мира об колено.

— Это... это какой-то фокус! — голос Шульца сорвался на фальцет. Он шагнул к стенду, но тут же опасливо отдернул ногу от горячего маслостока. — Вы спрятали внутри контрабандный накопитель! Или германский стабилизатор! Я требую немедленно разобрать кожух и предъявить внутренний контур!

— Разбирать принятый под пломбу казенный агрегат после успешного стендового прогона? — я холодно усмехнулся и спустился по чугунному трапу вплотную к барону. — Вы в своем уме, господин статский советник? Миноносец «Стремительный» стоит у стенки под парами, ждет погрузки силовой установки для выхода в дозор к финским шхерам. Вы хотите сорвать боевое дежурство корабля Его Величества только потому, что ваши модные столичные очки запотели от мазута?

За спиной Шульца раздались тяжелые, размеренные шаги.

От двери, где мялись жандармы, отделилась высокая фигура в темно-синем флотском пальто с черными бархатными петлицами и серебряными кантами корабельного инженера-механика. Мы были так заняты перепалкой с бароном, что я даже не заметил, как этот человек вошел в ангар в самом разгаре испытания.

Это был сухощавый мужчина лет сорока пяти с обветренным лицом морского волка, аккуратно подстриженной бородкой с проседью и холодными, цепкими серыми глазами. Память Петра тут же подсказала имя, от которого у прежнего владельца тела поджилки бы затряслись: капитан первого ранга Николай Эссен, командир отряда миноносцев и человек из ближнего круга командующего базой.

— Отставить балаган, господин Шульц, — негромко, но с такой стальной властностью произнес каперанг, что жандармы тут же вытянулись в струнку. — Я стоял в дверях с момента пуска на форсаж и видел показания гидротормоза собственными глазами.

Шульц мгновенно сменил тон, согнувшись в почтительном полупоклоне:

— Господин капитан первого ранга! Вы не понимаете, здесь грубейшее нарушение магического регламента! На котле отсутствует...

— Мне плевать, что там отсутствует, барон, хоть черт лысый! — отрезал Эссен, подходя к гудящему котлу и с профессиональным восхищением прикладывая ладонь в кожаной перчатке к прохладному бронзовому боку «Гефеста». — На моих миноносцах эти хваленые столичные руны выгорают при каждом третьем выходе в шторм, а кочегары харкают синей кровью от утечек эфира! Если молодой граф Воронцов заставил эту шарманку выдавать полторы нормы тяги без единой магической сопли — я лично представлю его к ордену Святого Станислава!

Каперанг резко повернулся к побледневшему чиновнику:

— Подписывайте акт приемки, Карл Иванович. И казначейский талон на выдачу сверхурочных мастерской — тоже. Прямо сейчас, на этом верстаке. Через час портовый кран забирает котел на борт «Стремительного».

Шульц задыхался от бессильной злобы. Его щеки пошли некрасивыми багровыми пятнами. Возразить боевому флотскому командиру в военном порту Кронштадта не рискнул бы даже обер-прокурор.

Трясущимися пальцами барон выхватил у секретаря папку, размашисто, едва не сломав золотое перо, черкнул подпись под гербовым бланком и выписал казначейскую ассигнацию на триста пятьдесят рублей серебром — штатную оплату заказа плюс премиальный фонд.

Швырнув бумаги на промасленный верстак, Шульц наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах его дорогого французского одеколона, и едва слышно прошипел одними губами:

— Не радуйтесь раньше времени, граф. Ваш брат Александр Алексеевич очень расстроится, узнав, что вы до сих пор дышите. А Кронштадт — место темное, лед на канале тонкий... До весны не дотянете.

— Передайте брату, Карл Иванович, — так же тихо ответил я, глядя прямо в его зрачки, — что в следующий раз, когда он пришлет ко мне крысу с зубилом, я отправлю ему посылку обратно на Английскую набережную. И в ней будет куда больше сорока атмосфер.

Барон дернул щекой, резко развернулся на каблуках и, взмахнув полами шинели, вылетел из ангара в сопровождении своей свиты.

По цеху тут же прокатился восторженный гул. Кузнец Прохор от избытка чувств подбросил к потолку тяжелые клещи, а токарь Игнат принялся креститься на гудящий котел, как на чудотворную икону.

Капитан первого ранга Эссен проводил взглядом спины чиновников, затем достал из портсигара крепкую папиросу, прикурил от крошечной эфирной зажигалки и внимательно посмотрел на меня сквозь сизый дым.

— А про вас в штабе порта болтали всякое, мичман Воронцов, — задумчиво произнес он. — Мол, графский сынок без дара, белоручка, спивается от тоски в холодном эллинге. А вы, оказывается, зубастый. И голова на плечах явно не для того, чтобы только фуражку носить. Что вы сделали с подачей топлива, Пётр Алексеевич? Только без сказок про заклинания, я сам минный офицер.

— Газодинамическое профилирование потока, господин капитан первого ранга, — ответил я, вытирая руки ветошью. — Эфирная плазма срывается в сверхзвук за счет конусного перехода сечения трубы и сама затягивает пар из рубашки, создавая вакуумную подушку у стенок. Никакого трения, никакого перегрева корпуса.

Эссен прищурился. Было видно, что он уловил саму идею и его флотский ум тут же начал просчитывать последствия.

— Значит, без серебряных рун и без артефакторов гильдии... — тихо произнес он. — Вы хоть понимаете, молодой человек, кому вы только что наступили на горло своим конусом? Род князей Долгоруких держит монополию на поставку рунного серебра для всего Балтийского флота. А ваш старший брат Александр как раз вчера объявил о помолвке с младшей княжной Долгорукой. Если весть о вашем бесчародейном котле дойдет до Морского технического комитета — вы оставите их семейный синдикат без миллионных казенных подрядов.

Вот оно что. Пазл в моей голове сложился с сухим металлическим щелчком.

Значит, избавиться от меня прошлой ночью решили не просто из семейной неприязни к «пустышке». Мой братец Александр расчищал поляну перед выгодным браком, убирая лишнего наследника, который по завещанию деда все еще числился владельцем этой самой кронштадтской верфи и двух заброшенных литейных цехов за Обводным каналом!

— Пусть привыкают к честной конкуренции, Николай Оттович, — усмехнулся я.

— Смело. Но глупо, если у вас за спиной нет крупного калибра, — Эссен стряхнул пепел на пол и достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист плотной гербовой бумаги с лиловой печатью Особого отдела флота. — У меня к вам деловое предложение, граф. Через три недели на полигоне под Ораниенбаумом пройдут закрытые смотрины легких штурмовых бронеходов для морской пехоты. Мой отряд получил два трофейных британских шагохода «Валькирия», захваченных у контрабандистов, но у обоих напрочь выжжены эфирные сердца и разбиты приводы ног. Столичные мастерские просят за ремонт полгода и двадцать тысяч золотом.

Каперанг шагнул ко мне и протянул конверт:

— Поставите хотя бы одну машину на ход за две недели по вашей новой схеме — получите от меня закрытый подряд флотской разведки, личную охрану из матросов гвардейского экипажа и три тысячи рублей чистыми на развитие дока. Ночлег для ваших кузнецов и уголь — за мой счет. Беретесь, инженер?

Три тысячи рублей золотом. И крыша флотской контрразведки, под которую побоится сунуться даже жандармский корпус моего братца.

Я взял плотный пакет, чувствуя приятную тяжесть сургучной печати. В памяти тут же всплыли чертежи шагающих машин этого мира — неуклюжих, страдающих от чудовищной отдачи при стрельбе и заваливающихся на бок при каждом попадании в коленный шарнир. Если выкинуть оттуда их убогую паровую гидравлику, поставить мой двухконтурный реактор и спаренный картечный автомат с отдачей на противоходе... это будет не бронеход, а стальной кошмар на двух ногах.

— Сегодня к вечеру присылайте подводы с вашими британскими калеками, Николай Оттович, — твердо сказал я. — Через две недели эта «Валькирия» у меня не просто побежит — она лезгинку на льду станцует.

Эссен скупо улыбнулся в усы, козырнул и, четко печатая шаг, вышел из дока.

Я повернулся к притихшим мастеровым, взял с верстака подписанный Шульцем казначейский чек и поднял его над головой:

— Ну что, славяне, чего рты раскрыли?! Гаврила, бери двух человек и дуй в портовое казначейство! Обналичишь чек — сразу раздашь мужикам по двадцать пять целковых, как договаривались! Остальное — в сейф, и по дороге купите в лавке пуд нормального мяса, крупы и угля для печки, а то в цеху пар изо рта идет!

— Ура его сиятельству! — грянули работяги так, что с крыши с испуганным карканьем сорвалась стая ворон.

Но не успел Гаврила сделать и трех шагов к выходу, как тяжелая чугунная калитка в боковых воротах дока с жалобным визгом распахнулась.

В ангар, спотыкаясь и оставляя на заснеженном полу темные капли крови, ввалился мальчишка лет двенадцати в драном овчинном полушубке — портовый рассыльный Ванька, который обычно бегал для наших слесарей за махоркой и горячими сбитнями.

Левый рукав его полушубка был рассечен чем-то острым и дымился от остаточного следа боевого огненного плетения.

— Барин... Пётр Алексеевич! — пацан рухнул на колени прямо у трапа, хватая ртом холодный воздух. — Беда! Там... за Старым каналом, у угольных складов... Сёмку-подмастерья нашли! Горло до самых позвонков полоснули и в прорубь сунули, чтоб концы в воду!

В цеху мгновенно воцарилась мертвая тишина. Улыбки сползли с лиц рабочих. Гаврила медленно потянулся к своему боевому ключу.

Значит, люди моего братца уже заметают следы. Исполнителя убрали, чтобы он не запел на допросе у жандармов.

— А тебя кто зацепил, Ванька? — я стремительно спрыгнул с помоста, подхватывая мальчишку под мышки и усаживая на ящик с ветошью.

— Дык те самые, в черных бекешах с серебряными волками на рукавах! — всхлипнул пацан, зажимая обожженное плечо. — Человек шесть их там, верхами и на паровом трицикле! Они у Сёмки в карманах шарили, а потом старший ихний — рябой такой, со шрамом через губу — глянул на часы и говорит: «Полчаса до полудня, котел у графского щенка, видать, не рванул, раз тихо. Запирайте ворота Четвертого дока снаружи и мечите в окна зажигательные склянки с греческим эфиром! Чтоб ни одна живая душа до прихода комиссии не вышла!» Они сюда идут, барин! В двух верстах уже, у поворотного моста!

Кровь в висках ударила тяжелым, холодным молотом.

Боевики из личной дружины рода Воронцовых — «Серебряные волки». Отморозки с боевыми амулетами и револьверами, которые решили подстраховать барона Шульца на случай, если диверсия Семёна даст осечку, но разминулись с катером комиссии на каких-то десять минут из-за разведенного моста. И они еще не знают, что ревизия уже уехала. Они идут сюда просто сжечь мастерскую вместе со мной и всеми свидетелями, списав всё на пожар от взорвавшегося эфира.

Я бросил взгляд на стену. Эссен со своими офицерами уже отчалил на пароме к штабному причалу — кричать и звать караул бесполезно, Четвертый док стоял на самом отшибе Купеческой гавани, за брошенными угольными пакгаузами. Из оружия в конторке — только мой старый табельный револьвер с тремя патронами да кузнечные молоты у мужиков. Против шестерых профессиональных бретёров с огненными артефактами и карабинами — верная смерть.

Верная смерть для кого угодно, кроме инженера, у которого за спиной стоит раскочегаренный на сорок атмосфер эфирный реактор и полный склад списанного флотского железа.

Мой взгляд упал в дальний темный угол цеха, где под рваным брезентом стоял снятый с вооружения портовый паровой погрузчик «Циклоп» и ящик со старыми стальными заклепками и медными трубками высокого давления.

— Прохор, Игнат — завалить главные ворота дубовыми брусьями и подпереть вагонеткой с углем! — мой голос прозвучал сухо, четко и абсолютно безжалостно. — Гаврила, руби шланг от паровой магистрали стенда и тащи его к смотровой щели у входа! Остальным — нести сюда баллон со сжатым воздухом от торпедного компрессора и чугунную трубу-сотку!

Одноглазый механик хищно оскалился, и его латунный окуляр с металлическим лязгом переключился в боевой широкоугольный режим.

— Что мастерить будем, ваше сиятельство?

— Будем знакомить господ дворян с законами пневматической баллистики и перегретой эфирной плазмой, Гаврила, — я сдернул брезент со старого погрузчика, обнажая клепаный стальной щит и тяжелый поворотный лафет. — Заряжай горн картечью и рублеными гайками. Живыми из этой гавани они сегодня не уйдут.