СССР Время, назад 2 ! Заговор Горбачева
Глава 1 Маришка и Меченый
Революцию надо не только совершить,
но и удержать ее завоевания.
Л.И. Брежнев Речь к Пленуму ЦК КПСС
«Меченый», Михаил Сергеевич Горбачев сидел в своем кабинете Заместителя Председателя КГБ. До 26 съезда Партии оставалась неделя.
Пятно на лысине налилось багровым. Он был несвеж. Плохо пах и много пил.
Раиска пилила ему мозги. Привыкшая выделяться своей одеждой на фоне других женщин, которым такая роскошь была недоступна. Она плевалась ядом и кипела желчью.
Благодаря Маришкиным идеям - Любая. Каждая. Все. – женщина могла и стала выглядеть достойно.
На Раиску не оглядывались, а оценивающе смотрели, ничего женщина, но не красавица, так на любителя.
В моду входили женщины Маришкиного типа. Красивые, мощные, со скрытым потенциалом. Широкие юбки свидетельствовали о способности продолжить род и мужики, отказавшиеся от алкоголя, начали прозревать.
Многоэтажный дом. Ремонт только закончен и пахнет чуть сырыми обоями.
На кровати лежат муж и жена. Мужу не спиться. Без привычных ста грамм после работы непривычно. За стенкой сопят двое детей. Он ворочается и нащупывает рукой жену.
Нащупанное ему нравится. И нравится все больше.
«Ритк, а Ритк, - начинает он». Супруга привыкла за много лет не отвечать на эту просьбу. Молчит. «Ритк, а Ритк, - продолжает он». «Спи, выпить все равно не дам, - отрезает она».
Шурик ошеломлен. Он не пьет уже третий месяц. Даже по праздникам, призывно напечатанным в календаре. И зовет он ее не за этим.
Она открылась для него вновь.
Рутина, мелкие бытовые неурядицы, общежитие барачного типа превратили эту красивую, веселую девушку в без возрастную женщину не определенного типа.
Она смотрела на себя в зеркала и думала: «Господи, а мне всего тридцать три».
Но теперь. Теперь все изменилось. Была куплена одежда и легкие, красивые юбки и блузки. Появилась совместная русско-французская косметика.
Крем для рук можно было наносить, а не мазать как масло на бутерброды и годами ходить в нем. В креме. И бутерброды с икрой черной можно было не ставить в сервант и показывать гостям. Просто наносить крем и просто есть бутерброды.
Можно было пойти в парикмахерскую внизу, в подъезде, где Людочка сделает тебе прическу, как у Мудачевой, или Софи Лорен. Или как у нее Риты Ивановой.
А маникюр? Рита стала красить ногти. Тщательно любя длинные, тонкие пальцы, доставшиеся ей в награду от бабушки-дворянки, завершенные прекрасными ноготками, достойными самых лучшего лака. На ней было новое платье и прическа.
А однажды, когда она шла в садик забирать дочку у нее попросили телефон.
Она рассмеялась, показала кольцо и сказала, что у нее двое детей.
Ей предложили детей усыновить, но тут показался Саша и вопрос был решен. А Рита начала вновь любить себя.
А Шурик это запомнил. Он начал подтягиваться и отжиматься. Достал валяющиеся гантели.
Майка-алкоголичка и спортивные штаны с вытянутыми коленками были выкинуты.
Шурику подобрали приличные домашние брюки и футболку.
И как-то он переставал быть Шуриком. На работе его начали звать Сашей, кто Токарем Сашей, а кто помладше и уважительно Сан Саныч.
И он бросал пить. Он не пил день. Не пил другой.
И она вспоминала их первые встречи, когда он еще дарил ей цветы и робко провожал от танцплощадки до общежития, а сам шел в свое. И там он делал хорошие модели кораблей, танков и самолетов.
А потом они первый раз поцеловались. Но не было дня, когда бы он не пил.
Он сначала искал повод. Праздник, день Рождения, Новый Год, а потом начинал просто пить. Сначала по пятьдесят, а потом по сто грамм. И модели были сначала отставлены в дальний угол их комнаты, да и кроватки надо было куда-то ставить, а потом розданы соседским мальчишкам.
Но теперь он вновь ввернулся к моделям. Он конструировал какой-то чудной самолетающий аппарат с четырьмя винтами и все паял что-то в общей кухне общежития.
Подтянулся, ушла алкогольная опухлость, и он стал вновь походить на себя прежнего.
И последние месяцы Саша перестал пить. Рита с удивлением не чувствовала знакомого запаха. Не было его.
Он чаще бывал с детьми, возился с маленькой Татой и учил собирать модели Юрчика.
Рита ждала, когда все вернется. И вот теперь в новой квартире, с только что поклеенными обоями, она услышала страшные для нее слова.
Секунды тикали вбивая гвозди в ее жизнь. Она старела с каждой секундой, и вновь уходило счастье. Уходила ее красота. Уходила мечта.
«Да нет, что ты, - сказал Шурик, и рука показала ход его мыслей».
Правильный у руки был ход. Наш. Советский. Улыбка расцвела вновь на лице Риты. Она для порядка по отнекивалась. А потом они любили друг друга.
За стенкой спали двое детей и до «Пионерской зорьки» в 7.40 утра было еще почти восемь часов.
А Раиска буйствовала. Меченый приходил домой, и его пилили так, что он готов был загрызть любого. Грызть ему не очень давали, и он начал пить. По рюмочке, по другой. А иногда и по третьей.
Раиска хотела быть Первой. Первой и единственной Леди СССР, возвышающейся своим белым пальто над остальными людьми. А люди должны были ходить в ватниках. Все и мужчины. И женщины. И дети. «Ватники», так она называла их.
Раиска росла в приличной трудовой семье. Но все ей было мало. Найдя в библиотеке журнал о западной жизни, она украла его и повесила, вместо икон фотографию какой-то их актрисульки. Она молилась на нее. И ненавидела простых людей, простых окружающих.
Особенно ненавидела она Маришку. Злобный, завистливый взгляд Раиски выискивал недостатки и находил их.
Вьющиеся естественно черные волосы. Большие красивые достоинства, крупные бедра и ладная фигурка, на которую заглядывались.
Хорошо подобранная одежда и самое главное оптимизм, радость, которую несла эта молодая женщина, было ничем не прошибить. А главное, она любила Родину.
Любила не напоказ, казенно, а искренне переживала за свою страну и хотела в ней все исправить.
Как то ночью на мягком шведском матрасе, под чешскими бра и люстрой из Италии, Раиске Горбачевой не спалось. Муж лежал и дышал перегаром. Этот слюнявый тюфяк, волочившийся за ней с юности не смог так ничего добиться. Пост зампредседателя КГБ был ничтожен для нее. Она хотела быть Первой и обязательно Леди.
Она готова была на все. Даже целовать руки любой англичанке. И американке тоже.
Раиска встала, надела финские мягкие тапочки, пошла в залу, как она называла гостиную. Подошла к югославской стенке и из английской коробочки из-под чая достала пузырек.
Пузырек был с надписями на английском и ей объяснили. Там объяснили, что одна таблетка, при определенных заболеваниях может стать смертельной. И намекнули при чьих заболеваниях.
Она открыла крышку, и маленькая желтая капсула выкатилась на ладонь.
Она поднесла ее к свету лампы. Внутри капсулы был порошок. Белые, цветные маленькие пылинки.
Она растолкала Меченого, как про себя тоже начала называть мужа. Тот сонно промямлил губами.
Раиска активировала защиту от прослушивания, которую ей тоже дали Там.
Она протянула пузырек Горбачеву.
Тот спросонья сказал:
- Раечка, опять таблетки?
- Не тебе, дурак, - и взяла их назад.
Горбачев огляделся и сказал: «А кому?».
Раиска достала заранее припасенную газету «Правда», где Брежнев вручал награду Юрию Владимировичу Андропову.
- Самому? – вылупил глаза, и, подбирая нижнюю губу, удивился Меченый.
Раиска посмотрела на него пронзающим взглядом и ткнула в Андропова.
Это была неплохая схема. Горбачев не был дураком. Его крепкий, но недалекий ум умел ловить момент. Он умел быть обаятельным, умел быть располагающим.
Умел он и быстро принимать решения, когда несомневался.
Схема могла получиться.
Он по роду деятельности сам составлял оперативные доклады наверх. Вместе с валом положительных отзывов, деятельность Маришки вызывала глухое раздражение.
Были недовольны прежние «хозяева жизни». Мясники, парикмахеры, директора магазинов. Была недовольна и преступность. Честным трудом можно было заработать больше, а пополнение с улиц сметал в свои ряды «Дружина» Егора Адаменкова.
После боя все хотели стать таким, как он.
Все хотели славы и денег. И он мог указать им путь, по которому можно было идти.
Программа реабилитации оступившихся заработала тоже.
Виктор рос в неполной семье. Отец, работавший шофером (с ударением на первый слог), умер в темной истории по дороге с лесоповала.
То ли зеки его зарезали, то ли сам он свернул не туда, устав от бесконечных колдобин темного, беспросветного леса русской тайги.
Он ездил на лесосеку трижды в день. С утра привозил рабочих, а с вечера увозил. Да еще возил обед. Дорогу размыло. И его Газ натужно урчал, перебираясь через колдобины. Он приходил домой, в деревянный домик с тремя комнатами. Мылся. Выпивал поднесенную водку и приготовленные щи. Нормально он жил. Как все. Даже лучше. Кабанчик хрюкал в сарайке и были куры.
Пришла к ним новая повариха. Красивая и манкая была она. В беспросветной серости мелькнул огонек. Забыл шофер и семью и сына. Загулял.
Народ на лесосеке был тертый. У кого срок уже был, у кого только намечался. Твердо так был намечен. Не пунктиром, а прямой четкой линией.
Послюнявишь карандаш и распишешься в наряде. Был мол, привозил обед.
Засмотрелся на повариху лихой уркаган.
Не стерпел шофер. Отходил того. Отстал урка, но не забыл.
Отца Виктор уже не помнил. Осталась кепка от него и сапоги.
Было ему тогда тринадцать. Узнал, в общем, кто с отцом так сделал.
Тогда не сел. Сел позже. А вышел он уже в другую страну.
По дорогам загорались огни реклам. Стало много мест где поесть. Одежда стала приличной. А вот выпить где, мест стало мало.
Зашел Виктор в магазин. Купил одежду по росту. Работал на зоне он хорошо. Денег платили нормально. Да и скромен он был в потребностях.
Зашел в «Желтого клоуна» перекусил. Присмотрелся. Увидел рекламу «Дружины».
Насмотрелся он за срок на зеков. Не хотел быть таким.
Пошел в дружину и там встретился с Сан Санычем и зацепило его.
Хорошо этот молодой мужик, не намного старше Виктора, рассказывал, как поплывут по небу его чудо птицы, как будут доставлять людям еду, да вот хоть гамбургеры и картошку. Как одежду привезут хоть домой, хоть в поле.
Представил Виктор чудо это. Представил караваны птиц над страной и пропал.
Ночевал и дневал у Сан Саныча. А через полгода сделали они прототип «ААВ».
Самокрыл «Александр Александрович и Виктор», пошли в банк и получили кредит и открыли они фирму «ААВ».
А преступный мир потерял человека. А страна приобрела. Горбачев знал об этом. Он выискивал недовольных.
Недовольны были и некоторые «царьки» колхозов и районов. Опереться было можно. Главное, было свалить Маришку, а с «дедами» из Политбюро он бы справился.
Он взял пузырек и положил его на тумбочку. Выпил воды. Издал звук и лег спать.
Меченый видел сон. На большой трибуне, перед огромной толпой народа, в золотом зале Король Швеции вручает ему награду. Ему хлопают, свистят одобрительно.
Президент США стоит тут же. Только вроде это не Президент Буш, а маска. И за маской кровью глаза налиты. За его спиной висит карта СССР, а в ней ножи торчат. И кровь капает с них. Хохочет Меченый, улыбается. Не замечает карты, не хочет ее замечать.
Развернулся а тут и Раиска, а не Раиска вроде. Хвост у нее крысиный и мордочка. И зал смеется уже:
«Иудушка Горби, Иудушка Горби, продал стану за тридцать серебренников».
Горбачев проснулся. Сел и вспомнил последнее. «Серебряников фамилия, где я ее слышал то? - задумался».
Взял пузырек и покрутил в руках. Не хотел он становиться Иудушкой. И мила ему была Родина. Вспомнил он поля Ставропольские бескрайние. Вспомнил рож золотую и родителей. Вспомнил он деда своего, казака.
Повертел пузырек. Хотел отложить. Посмотрел на Раиску и не отложил. Бережно поставил и лег спать.
Маришка тоже плохо спала в эту ночь. Снился ей то Окруджава, орущий глядя на горящий Верховный совет старческим сиплым голосочком: «Автомат мне, автомат, стреляйте, стреляйте, стреляйте», а потом его песня:
«Артиллеристы вы возьмите Ваши пушки,
Окуните в тишину Арбата и зарю,
Вы стреляйте по народу, вы стреляйте,
Что тут не понятно, объясню.
Вот идет рабочий «ватник» Ваня,
Вот идет жена его и сын,
Хочет Ваня жить нормально.
СеСеСеРа Ваня гражданин.
Вы стреляйте по народу, вы стреляйте,
Что тут не понятно, объясню.
И пусть будут Ваши пушки словно листья,
Словно листья, словно листья к ноябрю».
То есть как листья сгнившее, потерявшие красоту первой осени. Бурые, как кровь, листья.
Маришка ворочалась. Рядом спал Егор. Она прикоснулась к нему рукой, и стало легче.
Но не надолго.
Снился ей и золотой зал. Люди во фраках стояли и смотрели, как другой человек метает ножи в карту ее Родины. Человек стоял к Маришке спиной и она то узнавала, то не узнавала его.
С каждым попаданием из карты вытекала кровь.
Бросок. И закровотичила Эстония. Бросок – Литва. Бросок – Латвия. Еще бросок – Грузия.
Нож проскочил мимо ее родной Кубани и врезался правее – в Кавказ.
Каждый бросок, стоявшие в зале, встречали аплодисментами. Маришка шла вперед, и хотела понять, кто кидает ножи в ее Родину. Рядом с кидающим ножи человеком, стояла вертлявая бабенка, подхихикивала после каждого броска.
Маришка прошла и начала оглядываться. Кто был в фраках, но фраки не уходили.
Здесь стоял с черным крестом и рогатом шлеме Тевтонец, из фильма «Александр Невский». Там стоял с петлей на шее, маленький вертлявый паяц, с челочкой, соблазнивший народ Германии. Там стояли и другие. В форме и без формы. Стоял Мазепа крутя ус и показывая всем свою Иудину медаль.
А Маришка шла и шла. И бесконечным был тот зал. Прибавлялось в зале людей, и хлопали они и смеялись.
Включили Навлодского. Сделали нарезку одного куплета и назойливая музыка гремела:
«А русалка — вот дела! — честь недолго берегла И однажды, как смогла, родила. Тридцать три же мужика — не желают знать сынка: Пусть считается пока сын полка».
А народ в зале ржал. А вместо карты пошла кинохроника. Метающий ножи пока отшел.
Горящий Смоленск и горящий Белград, горящее сердце солдата. Горящие русские деревни, плачущие дети и старухи, глядящие на дома. Суровые мужики с винтовками с болью грызущие Родную Землю.
А Навлодский глумился, показывали сирот, «Пусть считается пока сын полка».
Показывали то, чего нельзя показывать. Неживых детей и взрослых.
А Навлодский глумился и пел: «Тридцать три же мужика — не желают знать сынка».
Маришка шла. Пластинку сменили.
Выступал кастратик Олесь. Он говорил, что не будет давать концерт на День Победы (реальная история 2024 года), а будет петь Окруджаву.
И когда показывали штурм фашистсикх городов он, своим усиленным микрофоном голосочком пел: «Бери пальто, пошли домой».
На хронике гибли солдаты, направляя свои тела в смерть, на амбразуры, а кастратик пел:
«С войной покончили мы счеты».
Показывали самолеты со звездами, горящими метеорами падающие на врага,
а кастратик все пел. «А где же твое мужество, солдат». Пел, глумясь над памятью. Глумясь над жизнями наших погибших родных.
И оживший Окруджава совал Олесю Кастратику автоматик и говорил «На, бумажный солдатик, стрельни, стрельни».
И кастратик Олесь брал автомат и стрелял, а позади на кинохронике падали дети.
Маришка шла и у нее по щекам бежали слезы. Слезы ярости. Она, как тот солдат бросала свое тело на амбразуру, стремясь остановить того, кто бросал ножи в ее Родину.
Наконец Маришка подошла, взбежала на сцену, толкнула за плечо человечка и повернула к себе.
Меченный смотрел на нее и ржал. На груди у него была Нобелевская медаль за развал СССР.
Маришка проснулась. Дыхание у нее было учащенным, и она долго не могла успокоиться. Она встала. Надела мягкие советские тапочки. Выпила водички. Подошла к окну. И сказала про себя, зная про прослушку: «Нет, тварь, горбач проклятый, не позволю».
Глава 2. Кофе для шефа.
Глава 2. Кофе для шефа.
Маришка плохо спала. Ей снился всю ночь Меченый, как про себя она стала называть Горбачева. Но день начался с приятного поцелую Егора: «Милая, пора вставать».
Он принес ей кофе в постель и несколько вкусных печенек. Маришка поцеловала любимого. Они немного увлеклись, и кофе был выпит холодным.
У Маришки на утро не было намечено важных дел. И она смогла выкроить немного времени для того, чтобы навестить Вареньку. Закрутившись в делах последних месяцев, она давно не была у подруги.
Они с Егором хорошо позавтракали омлетом со шпинатом и приличными сосисками, изготавливавшимися на Московском мясокомбинате. Обсудили день. Егор должен был открывать общий сбор «Дружины». Мероприятие, совмещенное со Спартакиадой народов СССР, отнимало у него все силы.
Сотни делегаций по разным видам спорта нужно было принять и разместить.
Одновременно приезжали и активисты «Дружины» из регионов. К Егору поступали сведения, что «братва» готовиться к чему-то на местах. Активизировались местные «авторитеты» и многие заезжие из братских республик.
Егор готовил вместе с Министром МВД и его замом Чубаровым «последний и решительный бой» с организованной преступностью.
Маришка слушала и вникала в ситуацию и с этой стороны. Как Член Политбюро она слышала и читала доклады, подготовленные для них, там все было более прилизано, более гладко и Горбачев, выступавший докладчиком по этому вопросу, заявлял, что «никакой организованной преступности у нас, в СССР нет и не будет никогда».
Маришка слушала доклад, делала пометки в своем экземпляре и не обостряла.
Но потом, в дружеской беседе с главой МВД попросила его дать свою сводку.
Сводка была готова и вчера она ее прочитала. Готовились бунты в тюрьмах. Прикрытие дорог и вокзалов. И они приняли и согласовали с Леонидом Ильичем решение негласно перевести все Внутренние Войска и управления, отвечающие за тюрьмы на повышенный режим несения службы.
Принято было также решение, что бунтовщиков будут казнить без суда и следствия. Поднявшие руку народ жить были не достойны.
Егор был также в курсе предстоящих событий и должен был обеспечить дружиной охрану общественного порядка.
Завтрак был закончен и Маришка с Егором поцеловались на прощание и Егор уехал.
Он водил сам подаренную «Волгу», а положенный по штату водитель ехал рядом.
Сзади шла машина охраны. В ней сидело несколько отслуживших свое кадровых офицеров.
Была мягкая январская зима, и на улице еще не было снега. Маришка надела осеннее пальто. Попросила одеть Джульетту и втроем, вместе с няней они спустились к машине.
Владимир Петрович предупредительно открыл дверь и помог Маришке и няне Вике разместиться в автомобиле.
Владимир Петрович был тихий человек с интересной судьбой.
Родился он в деревне в зажиточной семье, стремящейся стать обеспеченной. Его отец из бедноты работал за троих и за три года, к рождению в 1921 году старшего сына Владимира, смог уже отстроить на своей земле дом и обзавестись тремя лошадьми, сеялкой, веялкой и присматривался к мельнице.
Петр Захаров четко понимал, для чего жгли и убивали помещиков. Для того чтобы все крестьяне стали жить лучше. Всем он помочь пока не мог, но сам жить лучше стал.
До начала коллективизации Петр сумел выстроить еще три дома своим детям и твердо стоял на ногах.
Но Петр был человек умный. Он чувствовал, куда идет железная линия партии.
Первым организовал колхоз. Отдал три дома из четырех под колхоз, клуб и школу.
Сам стал председателем нового колхоза. Хозяйство он вел жестко и пережил мясорубки тридцатых.
Не пережил он немца. Из огромной, десять человек семьи остался только Владимир, успевший уйти в партизаны. И его сестра Мария, чудом убежавшая в лес и сидевшая там двое суток, до прихода армии.
Владимир честно работал на Маришку. Возил ее в гости и возил по магазинам. Возил на работу и втянулся в эту простую по общению девушку. Своих детей он не завел и теперь жил жизнью Маришки.
И сегодня Владимир Петрович помог ей загрузить вещи в машину.
Маришка, с душой проявляя интерес к искренне радовавшемуся ей человеку, спросила, как у него дела. Тот не долго, по короткой дороге, рассказал ей как дела у него и в деревне. Получив живые деньги за прошлогодний урожай люди, благословляли Маришку и искренне, рядом с портретами предков и Генерального, вешали ее портреты.
Все молились о ранней весне. Всем не терпелось выехать в поля. Почувствовать вольный, холодящий ветер, запах вспаханной земли и обнять руками свою Родину. Отдать ей силы и пот, в надежде, что она ответит теплом. Рубились по зиме еще легкой, не застывшей, кустарники и деревья, за годы, выросшие на пахотных землях. Подновлялись канавы, и паводок обещал не быть разрушительным.
Владимир Петрович выехал на улицу и проехал квартал, завернул во двор через высокую арку сталинского ампира.
Машина остановилась у третьего подъезда.
Две машины с охраной, одна, положенная Маришке как члену Политбюро и вторая, с ребятами, направленными в охрану «Дружиной» Егора, остановились поблизости.
Владимир Петрович увидел, как кивнули от подъезда люди в форме газовиков. Выпустил Маришку и няню Вику, несшую Джульетту на руках. Тепло пожелал ей удачи. Маришка улыбнулась ему в ответ.
Маришка вошла в подъезд. Варенька, уже с утра ждавшая Маришку встретила ее у входа. На руках у нее был сын Константин, Костик, Костюсик. Отец Вареньки, Маршал и Министр, и ее муж были на Кубе. Они устанавливали там противовоздушную оборону и немножко атомные ракеты.
Война США с Мексикой, судя по сводкам, шла тяжелая.
Рейнджеры Техаса застряли в пустынях Мексики. И Политбюро наметило после Съезда рассмотреть вопрос о включении Кубы в состав Союза.
Маришка прошла в квартиру Вареньки, сняв легкое пальто и хорошие, производства «Красного треугольника» сапоги. Посюсюкалась с крестником.
Они с Варенькой провели тайную операцию по крещению детей, став друг у друга крестными.
Специально, через знакомых отца Николая Гурьянова, Маришка вышла на Псково-Печерскую Лавру, и оттуда был приглашен молодой священник Тихон. Отец Николай благословил крещение. И в тайне отец Тихон направился в Москву.
В роскошной квартире на Арбате он провел таинство крещения дочки Члена Политбюро КПСС и внучки Министра Обороны КПСС.
Варенька и Маришка стали крестными матерями детей. Крестным у Константина выступил Егор. Джульетту, в крещении Июлию, принимал в Господе муж Вареньки.
Дети не плакали и с интересом смотрели на золотой крест и огоньки свечей.
Окунание тоже прошло легко. Привыкшие к ванне и теплой воде дети даже не осознали того, что очутились под водой.
После крещения была трапеза, и священник рассказывал о жизни монастыря и жизненных случаях, бывших в нем.
Маришка надела тапочки, и они прошли в гостиную. Маришка прошла по коридору, прервав воспоминания. На стенах квартиры все также висели картины с наездниками семнадцатого века, но добавилось и фотографий Костика и Вареньки.
Развернули теплую одежду Джульетты. Положили рядом Константина.
Дети знакомились друг с другом. Поднимали головки. Смотрели друг другу в глаза и трогали за щечки. Маришка с Варенькой ворковали над подросшими детьми. Детки уже хорошо держали головы и начинали активно ползать и казались мамам такими большими.
Варенька предложила Маришке чай. На улице было зябко. И хотя уже начали топить довольно давно, в воздухе была какая-то сырость.
Маришка взяла предложенный домработницей чай. Чай приятно пах. А вот домработница была новая.
Это была пожилая женщина, с хорошо ухоженной прической и одеждой, полученной по системе заказов.
Маришка обратила внимание и на маникюр. Варенька заметила взгляд и сказала:
«Наденьку я отпустила в отпуск. А это тетя ее. Раиса Николаевна».
Маришка вежливо поздоровалась с Раисой Николаевной. Отметив про себя совпадение имени из сна и реальности.
Взяла вкусные печеньки и чай. Сделала глоток. Чай был терпкий с чуть заметным привкусом бергамота. Кроме бергамота там был еще какой-то иной, незнакомый привкус.
Маришка обменялась парой фраз с Варенькой. И в голове у Маришки замутилось. Перед глазами поплыло, и она погрузилась в беспамятство.
Последнее, что она видела обеспокоенное лицо Вареньки. И ее тревожное:
«Маришка, что с тобой!».
Меченый с утра ничего не ел. У него уже болела голова. Он заставил, влил в себя рюмку дурно пахнущей жидкости из бутылки с надписью на нерусском языке.
Не крякнул даже, а сипло всхлипнул.
Заел вчерашним лимоном.
Раиска спала раскинув дряблые ноги. Он брезгливо посмотрел на себя в зеркало.
Оплывшие щеки и мешки под глазами. Надо было бодриться. Он залез в холодный душ и долго мыл свое тело мочалкой. Согнул руку. В ней была еще крестьянская, от земли сила. Направил душ в лицо. Минуты три массировал его холодными струями. Взбодрился.
Вылез из ванной. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо посвежело и начало наливаться приятным розовым цветом.
Побрил себя станками буржуйской фирмы, совместное предприятие с которой должно было заработать в марте. Вспомнил об этом и расстроился. Кинул станочек бритвы в стоявшую рядом мусорку.
Достал немецкую опасную бритву. Бритва была подарена ему немецким офицером, располагавшимся у них в доме, и Меченый потер свастику. Поцеловал ее. Такой бритвой можно было бриться.
Сегодня с утра ничего уже не осталось в нем от того парнишки с удовольствием чувствовавшим на своем лице теплый весенний ветер Ставрополья. Не осталось в нем ничего, от щемящей тоски каждого русского человека, глядящего вдаль на стаи журавлей.
Он вытравил из себя это по капле. Он снял с себя, как змея поменявшая кожу, заветы предков и его пот, который помогал взойти пшенице, сейчас бы пролился на землю скорпионами.
Он принял решение.
А лицо в зеркале посвежело. Тени под глазами он замазал тональным кремом и с надетыми очками, он выглядел на свой молодой достаточно возраст.
Горбачев надел рубашку голубого цвета. Яркий галстук красного цвета. На обратной стороне галстука было выбито: «Made in USA». Горбачев поднес надпись к губам и поцеловал. Надел синий, ладно сидящий костюм. Костюм был наш, советский.
Подошел к телефону. Набрал на кнопках комбинацию цифр. Сделал один звонок. Положил трубку. Потом позвонил снова и приказал подавать машину.
Машина была подана, и предупредительный шофер открыл дверь. На шофере была форма капитана внутренних войск, но Михаил
Сергеевич знал, что шофер штатный сотрудник Комитета.
Сзади не было охраны. Наружное наблюдение было скрытным для непосвященных, но Горбачев видел свою охрану. Она была в кранной «Жигуленке», и белой «Волге».
Мягкое сиденье модифицированной совместно с американцами «Чайки», ставшей похожей на «Линкольн», приятно холодило кожу руки. На Горбачеве было легкое пальто. Красивый синий, под цвет костюма шарф. Перчатки он держал в руке и кинул их рядом с собой. «В контору, - сухо бросил шоферу».
Портфеля он сегодня не брал. Все бумаги были на работе. Из дома он вез сегодня более важное. Встрепенулся. Хлопнул себя по карману. И очки тоже были на месте.
Мягко работал двигатель. Шофер хорошо изучил привычки шефа и решил не травить байки про Маришку, Брежнева, Галину и международные дела. Тем более что последнее время Меченый, как стали его называть про себя в Конторе, стал раздражителен и зол, услышав что-либо хорошее про Политбюро. Многие шептались, что Горбач-Меченый не простит того, что его не взяли в ЦК. Удивлялись шефу, который поднял Ставропольского паренька. И некоторые искали даже внешнего между ними сходства. Шеф такие слухи не пресекал.
Поэтому ехали молча. Без разговоров. Горбачев смотрел на улицу, пешеходов одетых в яркие, добротные одежды. Машинально подумал: «Опять Раиска взбелениться».
Подъехав к Зданию, машина въехала во двор и дальше во внутреннюю парковку. Горбачев сухо кинул: «Жди в машине. Сегодня на месте».
Навесил на себя улыбку. Вышел. На парковке уже было несколько начальников Управлений.
Михаил Сергеевич умел быть хорошим собеседником. Небольшая группа подошла к лифтам и проехала по этажам. Они пошутили на нейтральные темы.
Еще раз обсудили победу Егора. Это было и патриотично и безопасно.
Горбачев зашел к себе. Оставил пальто и перчатки. Показал руками: «Все потом». Кивнул референту. Тот поняв вопрос ответил: «С семи у себя». И поспешил в приемную к Шефу.
Обитые деревом панели глушили звук, да и звука то не было. Красный ковер мягко принимал шаги ног, одетых в хорошие кожаные ботинки.
Горбачев спешил, преодолел поворот, раскланялся с нужным человеком и вошел в приемную.
Андропов Юрий Владимирович был уже у себя. Он приехал рано. Но уже успел полежать под капельницей. Печень последнее время шалила и выдавала странные показатели.
Консультировали его и специально приглашенные врачи из нового совместного центра на Арбате. В целом подтвердили лечение и назначили еще несколько препаратов.
Препараты помогли, но печень, видимо не справлялась уже с нагрузкой.
Андропов разбирал бумаги. Страна в целом была рада переменам. Благосостояние людей росло и словно какая-то туча, которая могла раздавить, побить градом и выжечь грозой все живое миновала. Или почти миновала.
Андропов вспоминал юность. Вспоминал те ощущения, которые застал в самом маленьком возрасте.
Чистый светлый дом с побеленными стенами. За окном уже четвертый год идет война. Говорили ему, что он не мог этого помнить, не мог этого знать, но и он больше, ни с кем не делился воспоминаниями. Не с кем и было. Не с кем стало.
Он маленький трехлетка подошел тогда к окну. Через поле вихри ветра несли огромные тучи пыли и облака. По земле, набегая на побеги пшеницы, хлестали струи дождя и града.
И он увидел маленькую женскую фигурку. У нее в руках не было ничего, и сама женщина была простоволоса. Одета она была в светлую, словно сам свет, нательную рубашку.
Женщина стола на освещенной стороне поля, а впереди на нее надвигалась огромная, несметная туча. Женщина вскинула руки и в небо, с ее ладоней врезался в тучу свет.
И свет мял, словно черную бумагу, тучи и раскидывал их по сторонам.
Но не сдавалась тьма, и насылала на женщину и дождь, и ветер. И видел маленький Юра, как рвется рубаха на ней, и кровавые полосы выступают на теле у женщины. Но не сдавалась она. Защищала посевы и хлеб. Ветер распахнул раму в дом, и услышала это его мать и оттащила от окна.
Он рассказывал матери и о женщине, и о борьбе ее. Выглянула мама и увидела только ласковый, теплый дождь, и напитывающий землю. И дающий силу растениям. А потом мать гладила Юрину голову, и успокаивала сына.
Юрий Владимирович давно не вспоминал ни мать, ни поле, ни женщину, усмирившую грозу.
Но и сегодня, читая и перечитывая досье Маришки, он не мог побороть чувство того, что Маришка и есть та женщина. Только разрывала Маришка тучи над страной.
Лежали перед глазами графики и показатели. Лежали донесения и доносы.
Доносов было меньше, а донесения фиксировали меньше фактов критики строя.
Люди действительно начинали верить в свою страну.
Андропов взял доклад. Беспокоила преступность. Лишившаяся легализовавшихся цеховиков, и их денег, она хирела и угасала.
Но, такое впечатление, готовился какой-то всплеск.
Рассылались сообщения по тюрьмам, с непонятными шифрами. В разделенной между Грузией и Азербайджаном бывшей республике секретарь одного из горкомов Паша-нямням готовил провокацию к Съезду. Это надо было изучить и вовремя купировать.
Да и Горбачев не оправдывал надежд. С виду энергичный, молодой человек, начал угасать, и его доклады по организованной преступности начали быть чуть отличными от данных из других источников.
Вернулся к досье Маришки. Прочитал снова опросы свидетелей. Перечитал слова дежурившего милиционера. Прочитал, как тот отметил блеск иной жизни в поведении, одежде и манере разговора Егора. Андропов усмехнулся, читая о том, что милиционер принял Егора за футболиста. «Теперь, наверняка, этот постовой знает Егора в лицо,- подумал Юрий Владимирович». Перечитал о приезде в роддом. Пролистнул сведения о родах. Проверил информацию о знакомых Маришки, лежавших с ней в палате.
Лично поговорил с Виктором Петровичем Адамовым, врачом, принимавшим роды. Он был уверен, что Маришка его ближайшая родственница, то ли племянница, то ли внучатая двоюродная сестра.
Перечитал анализ деревянных фигурок. Обычные. Земные. Таких фигурок, которых много в Таиланде.
Прочитал досье Адаменковых. Подтверждалось многое. Человек, которого она называла дедом – Степан Андреевич действительно был героем и действительно служил с Леонидом Ильичем. Только вот внучки у него не было. Сын – Богдан да был, а внучки нет. Юрий Владимирович помнил наказ Брежнева. В дело не лез, но для себя все больше убеждался, что Маришка и та женщина в поле, чем-то похожи. Задачи разные, но суть одна. Добро приносить.
Андропов убрал в тайный сейф, доступ к которому имел он один, материалы по Маришке.
Доклады Горбачева он положил в сейф видимый, рабочий. Последнюю сводку оставил. Он ждал с самого утра своего заместителя. Референт уже его предупредил, что Михаил Сергеевич уже в здании.
Андропов открыл верхний ящик стола и снял с пистолета предохранитель. Ящик он не закрывал.
Михаил Сергеевич по-деловому вошел в приемную. За руку поздоровался с референтом Шефа.
Получил подтверждение, что Шеф у себя и ждет его.
Перед референтом стоял поднос с чаем и чашками, нарезанным свежим лимоном и любимыми крендельками Шефа. Получив подтверждение, что Михаил Сергеевич зайдет сразу, отвернулся и поставил сахарницу с кусковым, коричневым тростниковым сахаром. Сахар лично присылал Фидель в красивой подарочной упаковке.
Хотел взять поднос референт, но Горбачев оборвал его: «Сам». И кивнул на дверь.
Глава 3 Доктор Адамов. Спасение одного, смерть другого.
Глава 3. Доктор Адамов. Дела любви и смерти.
Ночное дежурство врача родильного дома имени Грауэрмана Виктора Петровича Адамова заканчивалось. Сегодня он принял трое родов. Два мальчика и девочку. Роды прошли легко. Это была легкая ночь.
И он с удовольствием стоял на крыльце и дышал чуть морозным, но теплым воздухом мягкой, бесснежной зимы.
Его Маришка была сегодня дома и не ждала его рано. Он обещал зайти к знакомым и посмотреть в частном порядке детей.
Вернулся в ординаторскую, аккуратным почерком заполнил записи. Дождался сменщицу. С удовольствием предал ей дела. Поговорили о том, на кого нужно обратить внимание, а кто еще полежит.
Виктор Петрович собрал заранее необходимые для осмотра детей вещи. Еще ночью сложил их в свой добротный «скоропомощной» чемоданчик. Там было много ненужных для простого визита вещей, ампулы с лекарствами, шприцы, скальпель. Но по старой привычке, выработанной за годы работы в приемном отделении, он брал все, что могло и не могло потребоваться.
Надел теплое пальто, которое по настоянию своей любимой жены носил с приходом календарной зимы. С женитьбой их быт и его дом наладился. Стал менее пустым. Маришка Адамова, будучи тихой на людях, дома и в критических ситуациях на работе проявляла стальную волю.
Старые вещи, были частично проданы, частично разобраны, частично пущены в ход.
Старинный фарфор, пылившийся со времен войны, был начищен и на нем подавался вкусный борщ с галушками и салом.
Старинный шелк, лежавший отрезами в шкафах, пошел на рубашки и платья.
Старый дом задышал. Мамины платья были розданы. Коллекция фарфоровых кошечек передана в музей. Ценное оказалось собрание. Там были и кошечки египетские, чуть ли не из пирамиды Хеопса. Кошечки японские. Несколько работ наших мастеров и одна старинная, синего фарфора кошечка с надписью «М. В. Ломоносовъ».
По старинной легенде, Адамовы получили ее в благодарность за спасение Михаила Васильевича из проруби, в одной из его экспедиций.
Но доктор Адамов не жалел. Вместо кошечек Маришка купила кроватку и показала на свой округлившийся живот. Скоро он мог стать отцом. Холостяк, не мысливший себя семейным человеком, начал резко меняться.
Виктор Петрович вышел из роддома. Мысленно благословил всех там лежащих и благословил свой день. С ним здоровались, он отвечал. Выглянуло солнце из-за окошка, открывшегося в небе между тучами. Хотел закурить, но обещанная любимой жене сигарета была уже выкурена.
Идти было не далеко. Он прошел радостной московской толпой, вечно гудящей и вечно спешащей.
Прошел знакомым двором. Оценил припаркованные автомобили. Мельком отследил два «казенных», выбивающихся из общего ряда машин, служебных автомобиля. Кивнул работавшим с газом газовикам в рабочих спецовках с надписью «Горгаз».
Потом прошел в подъезд. Лифт он вызывать не стал. Поднялся на нужный этаж.
Дверь в квартиру была приоткрыта и он вошел. Шофер Маришки, Владимир держал, прижав локтем левой пуки под подбородок к стене, пожилую, ухоженную женщину. В правой руке у него был нож, и он что-то угрожающе расспрашивал. Няня Вика была в комнате и держала на руках Джульетту. Няня Вареньки стояла рядом и держала на руках Костика.
Маришка Адаменкова полулежала на диване. Глаза у нее были полуоткрыты, и белок глаз выделялся даже на фоне побледневшего лица. Волосы, уложенные в высокую прическу, и не думали рассыпаться.
Варенька стояла над ней со стаканом воды и дула ей в лицо холодной водно-воздушной смесью.
Доктор Адамов мгновенно оценил ситуацию. Он скинул пальто. Повесил пальто и на вешалку, и подхватив чемодан вошел внутрь комнаты. Поздоровался с Варенькой. Спросил что случилась. Дождался ответа об отравлении. Мягко приказал вызвать скорую.
Сам отодвинул столик, взял чашку, на которую указала Варенька. Почувствовал характерный, тягучий и сладкий запах, и прощупал у Маришки пульс. Пульс был нитевидный. И это было хорошо. Если бы пульс был ровный, это означало, что яд подействовал, и было бы уже поздно вводить антидот.
Если бы пульса не было, это было бы еще хуже. Тогда бы он точно ничего бы не сумел.
Яд был ему знакомый. Он видел его описание, разбирая учебники, составленные немецкими специалистами на основе опытов в концентрационных лагерях. Там немцы скрупулезно описывали, как и сколько нужно для «употребления», как они стыдливо выражались детьми, женщинами, мужчинами. Как на этот яд влияют вес, рост, расовые и иные характеристики.
Книги были добротные. С толстыми страницами и добротно выполненными рисунками. «На рисунке «А» вы видите славянскую девочку, 5 лет которой ввели яд с помощью кусочка хлеба весом 25 граммов», через рисунок аккуратно было описание симптомов и описание процесса «действия».
На рисунке «H», как помнил доктор, было описание приема молодой девушкой, лет 19-20, неистощенной. Подробно описывалось, как и сколько может выдержать молодой организм. Немцы экспериментировали. Увеличивали и уменьшали дозы яда. Вводили антидот.
И отец рассказывал ему об этом яде. Генерал Петр Адамов освобождал лагеря.
Он видел не на картинках, а в живую результаты этого «употребления». Он подробно и рассказывал об этом сыну.
Виктор Адамов на третьем курсе увлекся песнями. Он отрастил себе большой чуб и стал расклешивать брюки, а однажды принес домой небольшую пластинку модной американской группы, «Химикал бразерс», на которой был солист в форме, напоминающей немецкую. Отец спокойно положил пластинку. Не мял. Не бил ни пластинку, ни сына. И объяснил тому, какими немцы были «химиками». Немцы вообще были хорошими химиками. И физиологами и организаторами.
На примерах объяснил. И Виктор как-то не сразу, но привел прическу в порядок, отнес и пораздаривал пластинки, а потом дополнительно поступил в Институт изучения ядов, где во время учебы и службы не раз сталкивался со многими наработками «хороших химиков».
С этим ядом он тоже был знаком. Им пытались травить советских военных и дипломатов, и в Берлине, где он служил, и в Москве.
Помнил он и молодого служащего культурного центра из Ленинграда, которого спас.
Клиническая картина была у Маришки Адаменковой похожа. Но требовалась проверка. Виктор Петрович протер спиртом палец Маришки. Проколол и выдавил каплю крови. Добавил еще немного спирта. Капля стала сначала багровой, потом посинела, а через секунду приобрела нормальный цвет. Тест был пройден. Но Маришка начала тяжело дышать, тело начало содрогаться и их уголка рта начала выступать пена.
Он велел Вареньке и няням убрать детей, и уйти из комнаты.
Варенька ласкова сказала няням и они забрали детей и вышли, ушли в глубину квартиры. А сама Варенька подошла к окну и крикнула охране. Потом подошла к телефону. Подумала и набрала напечатанный на машинке список телефонов.
Ей ответили сразу. Вежливый голос произнес:
- Здравствуйте, Варвара Константиновна. Центральная Кремлевская больница слушает. Врач Богданов у аппарата.
- Отравление. Маришка Адаменкова. Срочно. Скорую на мой адрес, - сказала Варенька. В стрессовые моменты у нее включался какой-то другой режим, она видела себя и других со стороны. Как будто она стояла вне тела, и четко, без сомнений раздавала прямые указания.
Врач Богданов записал поступивший звонок. Немедленно набрал внутренний номер, и уже через тридцать секунд бело-красная машина с включенными маячками вылетела из ворот больницы.
А потом все происходило одновременно. Сосредоточенный шофер крутил рулевое колесо, руль, обернутый в цветной пластик старых капельниц, выезжал на встречную полосу и даже воспользовался обеспеченным «зеленым коридором».
Действуя по инструкции Богданов вторым звонком поставил в известность «скорой» Московскую ГАИ. В ГАИ реагировали четко. Машины сопровождения были выведены на линию и машину вели по зеленым светофорам. Последнее время много поступало вызовов. То одному члену Политбюро, то другому было плохо.
Третий звонок был по инструкции в Политбюро. Референт Генерального принял звонок. Четко все записал.
Четвертый звонок был в КГБ. Там его зафиксировали, но Андропову пока не докладывали. Он был сейчас занят.
Варенька набрала еще один номер. Чуть подождала ответа и что-то сказала.
Охрана увидела раскрытое окно и услышала Вареньку. Четверо здоровых ребят. Двое в плащах и приличных серых костюмах, двое в рабочих спецовках «Горгаза» ворвались в дверь. Оценили ситуацию. Перехватили Раису Николаевну. Не дав ей потянуться за ампулой в кармане рабочей блузы. Скрутили ей руки. И приставили лицом к стене.
Владимир, шофер Маришки, державший женщину из последних сил, начал медленно садиться, аккуратно массируя за сердце. Сердце у него билось то часто, то замедляло ход. И вдруг его поразила резкая боль.
Чуть раньше он вошел в квартиру, неся забытую Маришкой и няней Викой сумочку с подгузниками и бутылочкой с теплой молочной смесью.
Он увидел сумку случайно, потянувшись за утренней газетой, лежавшей на заднем сиденье. Решил почитать, но увидев вещи не стал корить няню за рассеянность, а пошел сам. С легким сердцем он взял сумочку и пошел в подъезд. Кивнул еще раз «газовикам».
Поднялся на этаж и увидел одевавшуюся женщину. Увидев его, она занервничала, потянулась в карман, и Владимир понял, что там лежало оружие.
Он вспомнил, как перехватывал немцев. Как доставлял полицаев, и карателей к своим, к партизанам. Он вспомнил их затравленный взгляд и уловил в движениях, в дергании взгляда женщины опасность. Машинально положил сумку. Сблизил дистанцию и перехватил руку.
Вывернул ее и отобрал нож. Вспомнив навыки, не дал ей прийти в себя и зафиксировал локтем подбородок, а нож держал у ее печени. Обычно никто не пытался дернуться. Не дергалась и она. Сколько он так стоял он не помнил. Время замедляло ход в такие минуты. Потом женщину перехватили, вынули из его руки нож.
И вот теперь резкая, почти нестерпимая боль разлилась по телу Владимира.
Он успел подумать: «А хорошая ведь была жизнь». И ушел. Взгляд его остекленел, и ребята в плащах не сразу заметили это.
Доктор Адаменков набирал антидот.
Предприятие по изготовлению шприцов работало под Ростовом, и деятельность Маришки спасала ей жизнь. Она выбивала начало производства, и запустила его.
Доктор Адамов привычным движением достал ампулу. Протер спиртом. Разломал. Набрал жидкость в шприц. Выпустил воздух. Протер место укола и ввел в сонную артерию препарат. Теперь надо было ждать.
С улицы раздался визг тормозов. Тормозило минимум три машины. Топот ног по лестнице. Дверь распахнулась и ударилась об косяк. В комнату вошел Егор. Он кинулся к Маришке. Доктор остановил его. «Егор, смотри на меня, Егор, - говорил доктор Адамов». Егор мотал головой и не хотел ничего понимать. «Ей нужно сейчас лежать, Егор, пойми, Егор, - доктор поймал взгляд Егора и смотрел ему в глаза». Он начал считать, как считают рефери: «Десять, девять, восемь..». На седьмом счете рефлексы сработали, и Егор успокоился, хотя бы внешне.
Он привел мысли в порядок и его руки перестали искать цель.
«Виктор Петрович, что с ней? – спросил он».
По телу Маришки проходили судорожные волны. Цвет кожи сменялся с багрового на розовый, снежно белый и обратно.
«Ее отравили. Я ввел антидот, - спокойно сказал доктор».
Егор нахмурился. Вопроса «Кто?» не последовало. Женщина, которую держали Комитетчики была отравительницей.
Егор прошел в коридор, машинально обратив внимание на сидевшего у стены Владимира Петровича.
В коридоре стояло десять человек, одиннадцать, считая Егора. Двое в плащах держали, как уже успели сказать Егору, Раису Николаевну. Двое, в спецовках, хмуро смотрели на шестерых ребят в спортивных костюмах и фирменных куртках из кожи с надписью «Дружина».
Егор оказался посередине и спокойно сказал: «Она поедет с нами. Володя, Коля, возьмите ее. Спасибо Вам, ребята».
Старший, по иронии судьбы не в плаще а в спецовке достал удостоверение майора Конторы. Егор отвел его руку и сказал: «Товарищ майор, не сегодня, - и увидев, как тот тянется к невидимой кобуре, продолжил, - Не советую».
Егор тихо добавил: «Наохранялись, - кивнул в сторону комнаты, - А за жену всех положу».
Майор нахмурился. Вынул сотовый телефон и набрал номер. Изложил ситуацию. Лицо его вытянулось, и он кивнул Егору.
Раису Николаевну перехватили двое людей Егора. Ее подхватили под локти и со стороны казалось, что два повзрослевших тимуровца ведут под руки бабушку.
«На базу, - сказал Егор, - и охрану сюда. Срочно».
С улицы раздавались звуки сирены. Машина помощи должна была подъехать сюда.
Егор посмотрел на Вареньку, доктора Адамова, на Маришку. Варенька подошла к нему. Сказала, что Джульетта может побыть у нее. Егор посмотрел на Вареньку. Услышал детские угуканья. Сказал Вареньке: «Спасибо», поднял ее и переставил на другое место. У него сейчас не было сил просить Вареньку отойти. Он шел к своей доченьке.
Сейчас, когда он не мог помочь жене, доченька оставалась его маяком в этой жизни.
Он вошел в комнату. Няня Вика кормила из бутылочки Джульетту. Константин уже спал на руках у своей няни. Егор посмотрел на дочь. Та прервалась, почувствовав родное тепло отца. Посмотрела умными глазками, убедилась, что все в порядке и принялась есть. Егор постоял и вернулся. Маришка дышала ровно. Доктор сидел возле нее и проверял пульс. Пульс был ровный. Дыхание тоже. Кожа у нее была чуть розоватая, но это было нормально. Нужен был покой и сон.
Доктор Адамов попросил Егора посидеть с Маришкой и сухой салфеткой промакивать пот. Сам он встал. Размял ноги и хотел пройти в ванну. Умыться. У него по лбу, как от страшной жары шел пот. Спина была мокрая, но не это было главное.
Он спас Маришку. Он прибыл вовремя. Доктор Адамов поблагодарил и благословил небеса еще раз.
Он вышел в коридор, но до ванной не дошел. Доктор увидел прислонившегося к стене Владимира. Он знал этого доброго по сути, человека. Владимир доставлял его к Маришке в гости и привозил от нее подарки.
Виктор Петрович присел около Владимира. Прощупал пальцами сонную артерию. Машинально достал из кармана фонарик. Зрачки не реагировали.
Он спросил у стоявших, давно ли Владимир сидит.
Спортсмены Егора пожали плечами. Они не особо видели этого человека, но когда вошли, он уже сидел.
Майор рассказал подробнее. Получалось, что прошло уже около десяти минут.
Доктор Адамов вздохнул и приступил к реанимации.
Во дверь, хотя и открытую позвонили. Протокол был отработан до мельчайших деталей.
Вошел подтянутый средних лет человек в белом халате. С ним было два фельдшера, одна милая девушка и второй сильный молодой человек.
Зная пожелания пациентов, в бригаду набирались как молодые люди, так и милые девушки, способные обаять даже самых привередливых больных.
Причем отбор был жесточайший. Фельдшерами работали выпускники с красными дипломами Первого Медицинского Института.
Доктор Адамов кивнул в комнату и попросил оставить ему фельдшера.
Он вкратце обрисовал оказанную Маришке помощь и занялся Владимиром.
Они положили его на вынесенное Варенькой одеяло.
Расстегнули рубашку и начали откачивать. Провели и непрямой массаж сердца. Вкололи камфару и адреналин.
Ожидаемо ничего не помогло. Смерть должна была прийти в этот дом, и она пришла. Маленький, постаревший и похудевший человечек лежал на одеяле и уже никому ничего не мог не объяснить, ни доказать, ни рассказать.
Доктор встал. Он не отвык от смертей. Умирали у него на руках и дети и матери.
Но и привыкнуть к ней, к смерти не хотел и не мог.
Встал. Поблагодарил фельдшера. Попросил майора вызвать участкового и обычную скорую.
На календаре, около телефона записал время смерти и реанимационные мероприятия.
Суровые ребята видевшие смерть и на войне, и в жизни мирной, сами убивавшие и бывшие убиваемыми как-то сблизились что-ли. Сомкнули ряды перед обыденностью произошедшего.
Доктор Адамов прошел в ванную и умылся. Ванная была большая, отделанная золотой и белой плиткой. На потолке было панно из роз. Белых, золотых и розовых. Но доктор видел его и раньше. А сейчас какая-то мысль не давала ему покоя. Что-то он не доделал, сделал не совсем полностью.
Вытер лицо полотенцем. По лбу побежала нить от бессонной ночи.
Вышел из ванной, аккуратно притворив дверь.
Прошел по коридору. Кто-то вынес простыню и накрыл тело. Уже не Владимира. А просто тело.
Прошел в комнату. Маришка лежала на диване. В изголовье стоял Егор. На стуле сидел доктор. Красивая, с белыми волосами фельдшерица стояла рядом с капельницей и регулировала подачу физиологического раствора. Машинально отметил доктор про себя, в стеклянной баночке не хватало уже граммов пятидесяти.
«Быстро капают,- пронеслось у него в голове».
И тут с фотографической четкостью он увидел ровный готический немецкий шрифт и вспомнил текст и перевел его.
«… при выполнении реанимационных действий, необходимо учитывать, что действие яда купируется Препаратом А (см. стр. 284 Приложение № 1), но при введение физраствора не позднее чем через тридцать минут, после введения противоядия…».
Доктор посмотрел на часы. Он ввел противоядие двадцать три минуты назад.
Виктор Петрович спокойно подошел к стойке с капельницей. Посмотрел на препарат: «Раствор «Физиологический». Гласила надпись. Спокойно перекрыл колесико капельницы.
Вынул иглу. Прижал ваткой. Согнул безжизненную руку Маришки. И шепотом крикнул: «В реанимацию, быстро».
Глава 4 Дела Конторы. Бунт.
Глава 4. Дела Конторы. Бунт.
Референт увидел намерение Горбачева внести поднос самому. Но порядок и рефлексы, выработанные за сорок лет на службе, говорили обратное. Никто не должен прикасаться к еде и напиткам Шефа. Даже его заместитель. Иногда даже сам Шеф.
Референт, гладко выбритый пожилой человек с приятными чертами лица, в форме полковника, мягко вынул поднос из рук Михаила Сергеевича. «НЕ положено, товарищ Горбачев, - с выделением частицы «Не» сказал он». Мягко он так сказал, весомо.
Михаил Сергеевич тон оценил. Понял неуместность поведения и поднос отдал.
Референт приоткрыл дверь и Горбачев зашел. Он подошел ровно к столу, за которым сидел Андропов. Пожал протянутую руку Юрия Владимировича.
Ладонь у Горбачева не потела, и пожатие было твердым. Шеф выглядел болезненно. Темные мешки были у него под глазами. И от Меченого не ускользнула капелька крови на рубашке около сгиба локтя. «Капельница, - подумал Меченый и про себя улыбнулся».
Окинул глазами стол, увидел крупный заголовок своего доклада. Заметно расслабился. Отвечать по докладу он был готов.
Андропов мягко улыбался и глядел из-под своих очков: «Садись, Миша, поговорим. Да и чайку попьем».
Он нажал кнопку, и референт внес поднос с дымящимися кружками. Андропов лично у Горбачева не взял бы и доклад, как собственно и было заведено.
Все бумаги перепечатывались проверенными, своими машинистками, а потом приносились на самый верх. Не то чтобы сейчас опасались своих заместителей, но порядок, заведенный еще Лаврентием Палычем, работал четко и менять его никто не стал.
«Работает – не ломай», этот четкий принцип был вбит в подкорку служащий Конторе.
Чай принес свой, проверенный человек и в этот раз система никогда не дающая сбоев подвела.
Михаил Сергеевич принял с благодарностью чай. Добавил туда лимон и кубинского, коричневого сахара.
Юрий Владимирович принял свою чашку. Добавил кусочек сахара тоже.
Размешал серебряной ложечкой и выпил. Вкус показался ему необычным слишком терпким, что ли. Запах он тоже не помнил. Списал все на сахар. Сахар был проверен, и доклад о его полезности подписала комиссия.
«Ром они добавляют туда, что ли? – подумал Юрий Владимирович».
В кабинете потемнело. Словно черные плети тумана вылези их углов. На месте улыбающегося Горбачева сидело оплывающее слизью существо. Оно держало кружку из тонкого фарфора и хоботом втягивало жидкость.
Существо улыбалось, а тьма наползала.
Андропов опять перенесся в детство. Он маленький опять стоял на пороге своего дома. Деревянные ступени крыльца вели его в сад, и дальше в поле.
Над полем была темная туча и град и черные струи беды были в землю. В этот раз золотая женщина почти падала. Одна рука у нее была перебита, и золотые лучи, бьющие в небо, были слабее.
Юра побежал изо всех сил, толкая свое маленькое тело вперед. Босые ноги холодила земля, и он бежал и знал, что он должен успеть, он расстегнул ворот своей рубашки, сорвал пуговицы и несся вперед. Женщина почти падала, и он подхватил ее, помог удержаться.
Взглянул ей в лицо.
Это была его мать, это была Маришка, это были лица тысяч и миллионов русских женщин, тянущих на себе заботы о семье, о доме и о стране.
Она губами прошептала: «Спасибо». И он встал рядом с ней. И твердо решил. Пока он жив. Мрак не победит.
Меченый улыбался. Взгляд Андропова стал мягким, нездешним, словно он был далеко отсюда. Потом дыхание участилось. Пошла красная волна от шеи, через подбородок и все лицо уже полыхало. Юрий Владимирович рукой полусдернул галстук, вырвал несколько пуговиц. Пуговица со звуком упала на стол, покатилась по паркету и ударилась о плинтус.
Там прокрутилась и мягко упала возле сейфа.
Краснота шла волнами. Дыхание становилась чаще и громче.
Меченый спокойно пил чай. Он наблюдал. Наслаждался мучением. Взгляд Андропова на секунду стал осмысленным. Он сфокусировал его на Меченом.
Губы раскрылись и Шеф прохрипел: «Не получишь…». Потом взгляд ушел. Рука ослабла, и он упал лицом вперед.
Горбачев спокойно встал. Подошел к Андропову. Усмехнулся, увидев открытый ящик и пистолет.
Ящик закрыл. Оглядел кабинет. Сделал встревоженное лицо, поводив в неповторимой мимике губами. И нажал кнопку вызова референта.
«Шефу плохо, - крикнул он в селекторное устройство».
Двери отворились, и вошел полковник. Вместе с Михаилом Сергеевичем они перенесли Шефа на диван. Референт подошел к столу. Нажал кнопку вызова дежурного по Комитету врача.
По специальному телефону набрал номер.
Дежурство у доктора Богданова началось не спокойно. Он принял смену утром, в восемь часов. За ночь происшествий не было. Ночью в плановом порядке был вызов к кандидату в члены ЦК, но там была всего лишь почечная колика. Госпитализации не потребовалось.
Доктор сидел в просторном кабинете с высокими окнами. Впереди у него был стол, на котором стояло пять телефонов. Его задачей было принимать звонки.
Телефоны были разные. С дисками, новомодные кнопочные и даже один, бежевый без дисков и кнопок вообще.
Наступало хорошее утро, и доктор взял у приятеля почитать историческую повесть «Страна Ра». Приятель ее хвалил и говорил, что в кое-то веки можно писать о Руси,и о руссах, не боясь быть обвиненным в «великорусском шовинизме».
Сам доктор хлебнул горести. Его отца арестовали за чтение Есенина. И только позже, в 55 году он вернулся домой призраком себя прежнего.
Доктор Богданов налил себе кофе. Взял книгу. Раскрыл ее. Провел рукой по гладкой шероховатости листа. Типографской печати буквы приятно выступали. Втянул запах свежей печати и…
Трель телефонного звонка раздалась в тишине кабинета. Звонила Варвара Константиновна, подсказал определитель.
Доктор принял сообщение и мгновенно направил опытную бригаду. Там был лучший терапевт и два опытных фельдшера.
Книгу пришлось отложить. Надо было готовить палату и ставить на уши реанимацию. По городскому телефону он обзвонил профессоров, специализирующихся по отравлениям. По телефону специальному он поставил в известность Комитет.
Немного заняло это времени. И доктор сел и допил кофе. Вновь взял книгу и прочитал первые страницы:
«Моросило. Серое небо нависало над бесконечной тундрой. Было прохладно. Мужчина лет тридцати пяти - сорока, одетый в камуфляжные брюки и свитер, накинутую сверху же камуфляжную куртку, на иностранном внедорожнике с левым рулем ехал на заветную речку, в то место, где хорошо ловилась форель».
Его прервали звонком из реанимации. К приему Маришки Адаменковой было все готово.
Доктор с сожалением отложил книжку. Почитать ему пока не довелось.
Раздался звонок телефона из приемной Председателя Конторы. Доктор собрался, готовился четко отвечать о состоянии дел. Но течение его мыслей было прервано:
«Референт Председателя. Скорую срочно. Юрию Владимировичу плохо».
Доктор Богданов сел. Зафиксировал время. Набрал телефон, и вторая за утро скорая с включенными мигалками понеслась по городу.
Серая кошка жила хорошо. У нее была длинная шерсть и вдоволь еды. Она пришла сюда, к высокому серому зданию, маленьким котенком. И смогла подружиться с великой женщиной, выносившей объедки в специальные баки. Серая кошка ластилась ей об ноги, урчала, и сверху ей прилетали косточки рыбы, иногда сырые, иногда почти не съеденные. Вареная птица по вкусу, лучше, чем воробьи, за которыми охотилась кошка. И сегодня кошечка лежала, свернувшись клубком в специальной коробке у баков. Ночь прошла спокойно. Только один раз выезжала машина из ворот. Но выезжала тихо, без «мигалок».
До утреннего кормления было еще рано. Пока в здании гремели тарелки и ложки.
Кошечка, выгнув спину, решила прогуляться. Она грациозно переставляла лапки с розовыми подушечками по асфальту. Подошла к дверям гаража. Раздался неприятный дребезжащий звук и ворота отворилась. Белая машина выехала их них. Почти бегом к ней подошли три человека сели в нее. Машина издала воющий звук и зажглась синими и белыми огоньками.
Кошечка отскочила и села на ближайшую тумбу, выкрашенную в красный цвет. Внутри тумбы был песок, и кошечка уже несколько раз ходила туда по своим надобностям.
Она сидела и взмахивала хвостом в разные стороны.
Машина уехала, и вроде бы все успокоилось. Прошло нескольок минут и вновь отворилась дверь. И вновь из гаража выехала машина.
Кошечка посмотрела, облизала спинку и пошла по своим делам.
Скоро ей должны были подать завтрак.
Завтрак был накрыт в большой столовой московской квартиры Генерального. Леонид Ильич сегодня спал хорошо. Его не мучили ни кошмары, ни вопросы.
Вчера вечером он с удовольствием посмотрел новый фильм Гайдаева о приключениях советского военного инструктора во время Вьетнамской войны. Фильм назывался «Рембо. Не поэт». Там повоевавший за границей лейтенант, возвращается домой и ставит на место жуликоватого председателя колхоза. Разбирается с местными продавцами абрикосов, женится и заводит свое хозяйство.
Фильм заканчивался тем, что трактор шел по бескрайним полям, и в землю падали золотые семена.
Вопросы ставились в фильме злободневные, но были решены с неподражаемым юмором. Вместе с ним фильм смотрела и Галина с мужем, подъехал и сын с внуками.
Они тепло поговорили с отцом, вспоминали прошлое и радостно уехали.
Леонид Ильич с удовольствием подошел к столу. Обнял и поцеловал Валентину Павловну. У него было хорошее настроение.
На столе стояла его любимая манная каша, без пенки, сдобренная желтым маслом.
Был приготовлен белый хлеб и стоял его любимый, абрикосовый джем, присланный Алеевым из славного Азербайджана.
Леонид Ильич вдохнул аромат. Это было божественное ранее утро.
Начал подносить ложку ко рту.
Мягко замурлыкал телефон правительственной связи. Леонид Ильич отложил ложку. Взял громоздкую трубку. Отстранился, посмотрел дальнозорким взором. Вздохнул и нажал на прием:
«Здравствуйте, Леонид Ильич, - голос референта звучал в трубке, - Маришку Адаменкову отравили. Сейчас везут в Клиническую больницу».
Леонид Ильич собрался. Адреналин подстегнул мозг. Он прокрутил сотни вариантов. Сказал, почти без каши во рту, четко, как в молодости отрезал:
«Министра обороны срочно домой. Через полчаса заседание Политбюро. Егору тоже быть. Щелокову быть готовым вывести на улицы внутренние войска. План «А». Машину к подъезду через пять минут».
Валентина Павловна смотрела на мужа с ожиданием. Он положил трубку. Сорвал заложенную за воротник салфетку.
Подошел к ней. И сказал: «Дождались. Бунт».
Слово «Бунт» уже много дней носилось над затерянной в тайге колонией. Колония располагалась рядом с городом, который давал стране и миру чуть ли не половину добычи всего производства никеля.
Раньше, в этих барках жили первые строители его.
Такие же бесправные, но мерные люди. Сейчас в колонии не строили, а шили. Кто шил рукавицы. Кто шил дела.
Сегодня было морозно. Мороз жал третий день и в ночной полярной тьме слышалось завывание снега. Было прохладно и в цеху из рта шел пар.
Мужики уже работали, выполняя дневную норму.
А наверху, у мастера цеха рядом с натопленной печкой шел разговор. Разговор шел спокойный, но вещи обсуждались серьезные.
На зоне разбирали вести с воли. «Дружина» давила блатных. Она перехватывала тонкий поток, питающий зону. Идущих в первый раз на зону за незначительные преступления, они брали на поруки. Сроки заменялись более легкими, условными наказаниями.
И люди оставались и втягивались в мирную жизнь.
Первоходов по глупым, деревенским кражам или убийствам из ревности или по пьяни, к сидельцам с опытом не допускали.
Вместо красных зон и черных появились зоны «белые». Там в белых повязках со славянской надписью «Дружина» ходил актив. Они подсаживались, разговаривали, объясняли дальнейшую судьбу. Подсказывали выходы и входы.
Да что долго говорить, даже здесь, в легендарном логове блатного мира, появилась спаянная группа «дружбанов».
Они страховали друг друга, жили в дружбе. Читали книгу в зеленой обложке.
Книгу Егора Адаменкова «Жизнь и судьба. Как изменить себя».
Их пробовали запугать. Не вышло. Пробовали избить. Не вышло тоже. Администрация встала на их защиту. И они этого не стеснялись. Старые воровские законы «дружбаны» презирали и не считали «западло» обращаться к власти.
Да и что говорить их главный, Егор Адаменков сам носил погоны и не стеснялся служить во многих местах.
А потом произошло странное. Выстроил всех заключенных начальник. Одет был он в зимнюю форму, и полковничьи погоны порошил легкий снежок.
Приехал легковая машина. То ли «Волга», то ли «Линкольн», гордые буквы «Сделано в СССР» сияли у нее сзади. Да только никто не видел таких машин в Союзе. В их союзе, из которого они пришли «сидеть» сюда.
Вышел молодой человек. «Егор», «Чемпион СССР», «Егор Адаменков» пошло по рядам.
Следом за ним вынесли футляр, как для скрипки, только побольше.
Егор открыл футляр и достал. В тюрьму была привезена кувалда. Кувалда была большая. С белой ручкой и черным железным битком.
Егор торжественно прокрутил кувалду и Евгений, активист «Дружины» эту кувалду принял. Евгений принял кувалду. Поднес к губам и поцеловал.
А потом, дня через три из Штрафного изолятора выволокли несколько тел. Тех, кто прессовал «Дружину» особенно рьяно.
Странность была в телах.
Не могли понять блатные, около бараков, которых остановили сани с телами, что не так с ними.
Лежали их братаны. В синих наколках, с росписью их сроков и дел.
И лежали они без синяков и без внешних повреждений. Лежали спокойно, как спали. А потом толкнул один другого, показал рукой. Головы лежали плоско. Как будто затылок был ровным.
Подошел «смотрящий» приподнял. Опустил. Отошел. Рассказал, что он видел.
А под санями натекала маленькая лужица. Красная она была и похожа на след от кувалды.
Тронулись сани с мертвецами. А живые остались. Пока живые. Пока остались.
Ходили до них и иные вести. Пробовали вступить в «Дружину» «кореша» их. Кто по заданию, кто просто так. И пытались, прикрывшись повязкой «схемы мутить».
Не выгорело. Кто утонул, кто по другому ушел.
А кого и познакомили с кувалдой.
Передали фотографию с воли. Лежал на пеньке человек, лицом знакомый. Вор в законе «фруктовый» Жора Абрикосов. Сначала лежал. Потом кувалда над ним была. А потом снова лежал. Не полностью, правда, лежал. Частично.
Сникли блатные. И уже шли разговоры, что то одна, то другая зона из «черной» в «белую» перешла. Но держалась эта зона. Пока держалась. И «Дружина», не смотря на охрану через колючую проволоку шла в отдельный барак ночевать. Правда и не пять их уже было, а сто пятьдесят пять. Почти десять процентов (с ударением на прОцентов).
Да еще «мужиков» восемь с лишкой сотен. Вот и считай, какая зона уже была. «Белая», или «черная».
На прошлой неделе знакомый адвокат передал телефон. Небольшой чемоданчик с аккумулятором и похожей на батон хлеба трубкой.
Телефон молчал, но на него ждали звонка. Сегодня с утра телефон зазвонил.
И передал голос незнакомый, что пора. Надо начинать.
Были задумки как начинать. Но надо ли было? Много полегло видных «с душком» бойцов.
Говорил главвора. Слушали, кивали. Не выдержал один из русачков, авторитетный, но мужик.
Плюнул на порог, сказал, что против своих не пойдет и «братанов» своих не поведет и вышел.
Тянулась рука к заточке, но не кинулись на него. Глаз было много и шум поднимать раньше времени не хотелось.
Сидели «абрикосы» и думали. Как сделать, что и сделать и как живыми выйти.
Не придумали, но начали. «Шестерки» взяли трубы и побежали, стуча железом об железо, крича, чтобы заканчивали работу. «Дружина» остановила одного кулаком в зубы, крикнул Евгений, чтобы к воротам пробивались. Автоматчики на галерее, сверху цеха тоже начали отступать по верху к воротам.
Достали «черные» ножи, сберегаемые на такой день.
Но организованно отходили «дружбаны» и мужики тоже за ними пятились, но не бежали. Держали они в руках, кто ножницы, кто несшитые телогрейки и не решились резать «актив» «абрикосы». Не было у них силы такой сегодня.
Докладывала охрана о бунте. И поднимались по звонку команды. Запирались другие цеха, и неспокойно было в воздухе.
А город, радостно начинал рабочий день. Везли автобусы мам с малышами в садики. Шли по снегу школьники. Снег не лепился. И мороз давил под двадцать пять.
Но привычно, радостен он был людям, после оттепелей и слякоти хотелось свежего снега и холода.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге