СССР: вернуться в детство?..

01. НЕ МОГУ СКАЗАТЬ, ЧТО К ТАКОМУ ЖИЗНЬ МЕНЯ СОВСЕМ УЖ НЕ ГОТОВИЛА...

Эту книгу я посвящаю моей дорогой родне. Всем, кто с нами по эту и по ту сторону жизненной черты.

Я всех вас люблю.

НУ, КРЫНДЕЦ

Год 2062. Во всяком случае, я так думала...

Ноги у меня замёрзли, просто атас. Это я поняла сквозь сон. Наверное, ветер опять поменялся и распахнул форточку. А Вовка где? На работу ушёл ранним рейсом? Я моргнула, просыпаясь. Окстись, Оля! Каким ранним рейсом?! Он уж сколько лет на пенсии. Был.

И я уже была. Не чувствую себя без него. Растворяюсь.

Вот уже неделю я просыпаюсь одна. Как же это тоскливо, Господи. Послезавтра девять дней. А мне без него даже шевелиться не хочется.

Ноги тем временем совсем закоченели.

Я вздохнула и открыла глаза.

Так, и что это? Лунный свет пробивался сквозь маленькое окошко со старой деревянной рамой. Нижняя половина створок прикрыта светлыми ситцевыми занавесками, натянутыми на нитку. Таких окон в нашем доме точно не было! Во дворе тихонько ходила и гремела цепью собака. Да не сидел наш алабай на цепи!

Я резко села. Уставилась на тоненькие ножки в байковых штанишках от пижамки. С котятами. Сплю я до сих пор, что ли?!

Рядом в постели кто-то заворочался. Я вскрикнула – и тут же оборвала крик, от неожиданности: голос прозвучал совсем по-детски.

– Доча, доча, что?! – одеяло откинулось, и на меня сонно распахнулись глаза моей матери – совсем молодой, сейчас у меня внучки старше выглядят! Вот тут я завопила снова.

– Оля?! Сон? Тише-тише, не бойся, это сон, просто сон... – мама сгребла меня в охапку и принялась укачивать, бормоча что-то успокаивающее.

Скрипнула дверь, и в комнату заглянуло озабоченное круглое лицо. Это точно не родственница. Судя по разрезу глаз – бурятка.

– Галя! Что случилось? – громким шёпотом спросила она.

– Сон страшный приснился, – также шёпотом ответила мама. – Ничего, сейчас успокоится.

Так, я, кажется, подозреваю, где мы.

– Мама, сколько мне лет?

Она испуганно замерла и посмотрела на меня, чуть отстранившись. Чёрные глаза в лунном свете казались огромными.

– Доча, ты что?

– Просто напомни, пожалуйста.

– Пять, – растерянно сказала мама.

Значит, Биликтуй.

Бурятская деревня недалеко от Ангарска, куда мама согласилась поехать учителем физкультуры. Она вообще после развода с отцом долго металась. Всё хотела куда-то уехать, начать жизнь заново, что ли, – я уж не знаю. Мы чуть не улетели в Алдан, к знакомым на севера́. Несостоявшийся отлёт я могу объяснить только решением высших сил. С нашим приездом в аэропорт погода мгновенно испортилась настолько, что самолёт не выпускали шесть часов. За это время собравшаяся в зале ожидания почти вся огромная родня уговорила маму никуда не лететь, и она сдала билеты. А через пару месяцев согласилась ехать работать вот в этот Биликтуй. В восемьдесят первом году это было.

Ей обещали дом, ещё что-то, но на месте оказалось, что дом только будут строить, а пока колхоз оплатит съём комнаты, которая оказалась мало того что проходной, так ещё и к зиме холодной настолько, что по утрам я не могла заставить себя надеть колготки, снятые со стула – до того они были стылые.

Сейчас в комнате стоял такой дубак, что зубы у меня стучали. Хотя, могу допустить, что стучали они тупо от ужаса. У меня вообще такая реакция дурацкая. Как сильный стресс словлю – начинает вот так колотить, как будто льдом меня обложили. Кстати, вполне возможно, что в Биликтуе это и началось. И почки, скорее всего, я тут в первый раз застудила.

Я прижалась к маме, вдыхая тёплый родной запах. Боже мой. Сколько лет... Да даже ради одного этого...

– Париж сто́ит мессы, – пробормотала я.

– Что? – не поняла мама.

– Я пи́сать хочу, – выдала я первое, что пришло в голову.

– Ну, давай, – она спустила с постели ногу и вытянула из-под кровати большой эмалированный горшок. Я представила себе это удовольствие* и брякнула:

*Фи, графиня! Голой ж...ой в холодную воду!

– Я передумала.

Мама вздохнула. Я бы тоже вздыхала, окажись я в такой дурацкой ситуации. Наши длинные часы* на полке показывали четыре утра. Два часа ещё спать можно.

*Они были реально длинные, очень сильно вытянутые по горизонтали, почти как шапка у Наполеона, только ещё сплющеннее.

– Давай ляжем, – сказала я. – Холодно.

Мы укутались в толстое ватное одеяло, прижавшись друг к другу. Мама явно прислушивалась ко мне, но я лежала как мышь под веником, и она наконец задышала ровно и сонно. Я таращилась на светлый лунный квадрат, падавший на бок печки. Печка была здоровенная, но топилась как-то невнятно. Что-то там с ней было не в порядке. Вот честно, в чём я вообще не сильна, так это в печках.

Но в целом ситуация чёт напрягала меня прям конкретно. Надо было с этим что-то решать. Я вытянула из-под одеяла ногу, подцепила пальцами колготки, висящие на стуле, и втащила их под одеяло. Ах, ты ж, ёк-макарёк! Как будто из морозилки пакет в постель сунули! Я накрылась одеялом с головой и усиленно подышала. Стало теплее. Так, теперь втянуть и согреть футболку и кофту. Больше вы меня ледяное на себя одевать не заставите...

Я поплотнее прижалась спиной к маминому боку и не заметила как задремала.

КОВАРНЫЙ ПЛАН

Радиоточка заорала в шесть утра. У многих так было устроено, вместо будильника. Светлая пластмассовая коробочка, с набором мелких прорезей, собранных в тёмный кружок посередине, – собственно, «орало» – стояла практически в каждом доме. Официально она называлась «абонентский громкоговоритель», была подключена к проводной сети и транслировала ровно один местный радиоканал. В полночь вещание прекращалось, а незадолго до шести утра начиналось снова – гимном и следом шестью пронзительными писками точного времени в шесть ноль-ноль.

Одно время мои двоюродные сёстры, Танька и Ирка (которые в Иркутске жили в одном доме с нами, через два подъезда) решили, что во время гимна нужно обязательно вставать. Точнее, Таня решила. Её как раз приняли в пионеры, и душа, видать, просила подвига. Таня выкручивала радио с вечера на полную громкость, подрывалась на первые сигналы, будила Ирку, и обе они, в трусах и майках, стояли перед радио на вытяжку. Танька при этом весь гимн держала пионерский салют, а Ирка, как недоросшая по возрасту даже до октябрят, – руки по швам.

Так, погодите. В пионеры принимают в третьем классе. Мне пять. Тане должно быть восемь, а Ирке вообще три, так что вся веселуха с подрывами в шесть утра начнётся где-то через год.

Я мрачно натянула колготки прямо под одеялом. Чтобы надеть футболку пришлось сесть. С*ка, как же холодно-то, мать вашу... ой, блин, главное, вслух не высказаться!

Сейчас, вспоминая этот лютый период нашей с мамой жизни, я понимаю, что всё происходящее было для меня настолько сильным шоком, что бо́льшая часть просто стёрлась из памяти. При том, что предыдущий год я помню относительно неплохо. А тут...

Картинка: биликтуйские школьники собирают турнепс. Много лет потом я думала, что мне это название неправильно послышалось – ни в магазинах, ни в книжках никакой турнепс двадцать лет мне не встречался. Потом я вычитала, что турнепс существует. Только на картинках он был похож на бледную репу или редиску на стероидах, а в моей памяти – на гигантские полуметровые белые морковины, которые складывали в некое подобие поленниц.

Ещё картинка: я боюсь заходить во двор. Там Полкан – огромная овчарка, пристёгнутая к цепи. Цепь в свою очередь пристёгнута к тросу, натянутому через весь двор. Старый бурят говорит, что Полкан не укусит, но я боюсь – и Полкана, и деда, который кажется мне совершенно чужеродным.

Ещё. Я бегаю по комнате. Мама поставила пластинку на нашем проигрывателе. «Снежная королева». Я что-то изображаю под музыку, и хозяйка-бурятка качает головой и говорит, что я, конечно, буду артисткой. Но проходит несколько дней и проигрыватель почему-то включать запрещено. Я прошу, а мама хмурится. И шёпотом говорит: «Нельзя». Я не понимаю: почему нельзя? Я и сейчас не понимаю: почему? Свет экономили или что?

Мама в школе, а я почему-то предоставлена сама себе. Я хожу по школьным коридорам, иногда захожу в начальные классы, учительницы подсаживают меня к спокойным детям за парты, в серединку, и я что-нибудь рисую. Но мне скучно. Иду в спортзал, но у мамы седьмой класс. «Иди, а то затопчут тебя», – говорит мне она. Я одеваюсь и иду на улицу, бреду куда-то вдоль дороги, сне́га на обочине выше колена, а по дороге иногда проезжают грузовики, но я упорно иду. Дохожу до какого-то памятника. Читаю. Ого! Оказывается, из этой деревни тоже уходили на войну солдаты, и кто-то погиб. Памятник погибшим героям... Почему-то этот памятник погружает меня в меланхоличное состояние, и я бреду обратно в школу. Почему я шарюсь сама по себе? Что, в деревне садика не было?

Больше ни одной картинки из деревенской жизни нет. Из почти года жизни. Ни одного праздника, даже новый год выпал! Что это вообще?

Я размышляю об этом, когда мы идём в сторону школы.

– Какое сегодня число? – спрашиваю я.

– Третье декабря, – отвечает мама. – А что?

– Я сегодня очень замёрзла. Давай в Иркутск поедем.

– Давай завтра? – предлагает она. – Завтра пятница. Оставлю тебя с бабушкой пока, да хоть два дня с вами побуду.

– А, может, ты тоже останешься? Напиши заявление на увольнение. А две недели мы на больничном просидим. У меня спина вот тут болит, – я неуклюже согнула рукав цигейковой* шубы и потыкала рукавичкой в район почек, – и пи́сать больно.

*Это, кто не в курсе, толсто стриженная очень плотная овчина.

Мама резко остановилась:

– А ты почему молчала?!

Я смотрела на неё снизу вверх. Мама у меня невысокая, но я в детстве была совсем мелкая.

– Я... сперва испугалась. А теперь мне больно даже идти.

Теперь испугалась мама. Кажется, переборщила я со своей хитрой политикой.

– Цистит?!

Она схватила меня на руки и собралась бежать в сторону школы, но метров через двадцать сдалась. Какая уж тут беготня, когда свежего снега по колено, а ребёнок в овчинной шубе похож на чемодан без ручки. Она дотащила меня до школы, посадила на лавку в широком коридоре: «Посиди!» – и куда-то побежала. Потом пробежала в другую сторону. Потом к нам подошла женщина в белом халате. Я удивилась: откуда бы в малокомплектной школе постоянный медик? Но оказалось, что тётя – директор и завхоз в одном лице. Тётя кивнула маме:

– Езжай, конечно! – потом что-то крикнула в другой конец коридора по-бурятски, ей также по-бурятски ответили, и она бодро махнула рукой: – Галина! Езжай с Баиром. Он вас до Ангарска подбросит!

– А вещи-то детские? – всполошилась мама.

– Баир! Иди сюда! – на весь коридор возгласила тётка.

Подошёл парень в шофёрской робе и телогрейке:

– Чё?

– К дому заверни, вещи возьмёт ребёнку.

– Ладно, чё. Заверну, раз надо.

Мы впихнулись в тесноватую кабину грузовичка и в два счёта добрались до съёмного двора. Забежали в дом, мама торопливо скидала мои вещички в чемодан. Полный чемодан получился, между прочим – большой, плоский, коричневый. Кожаный. Ну, почти кожаный. Из молодого дермантина*. Зато на двух молниях и с блестящей защёлкой на дополнительном ремешке.

*Я знаю, как пишется слово «дерматин», но все вокруг меня говорили и до сих пор говорят именно так.

– А проигрыватель? – спросила я.

Не то что бы он был мне сильно нужен, но сейчас нас прямо до Ангарского автовокзала на машине подвезут, а в другой раз она как будет корячиться?

– Может, потом? – сморщилась мама.

– Нет, давай сейчас, а?

Я себя отлично помню. Ребёнком я была покладистым и некапризным, что-нибудь просила чрезвычайно редко, и это имело свои плюсы – вот как сейчас.

– Ну, ладно, – согласилась мама, закрыла проигрыватель прозрачной плексигласовой крышкой и завязала в шерстяной платок. – Пошли.

Кульки шофёр пристроил в кузов, мы снова забрались в кабину.

Дорога... была. Каково уж было её изначальное качество, я судить не возьмусь, но сейчас она была гладко укатана снегом. Периодически попадались ямки-канавки, машина подскакивала, и мы бултыхались в кабине, подлетая чуть не до потолка. Мне такой способ путешествия по-детски нравился, хотя взрослую меня местами пугал до посинения. Парень пытался вести с мамой любезные беседы, она отвечала сдержанно.

Правильно, я тоже думаю, что этот шофёр – не лучшая для неё партия. И не потому что шофёр (и уж совсем не потому, что бурят), просто в Биликтуе мне оставаться совершенно не хотелось.

Ехать до Ангарска оказалось недолго, от силы минут двадцать. Грузовик остановился у деревянного одноэтажного дома, крашеного голубой краской. Честно скажем, дом больше походил на барак, но вывеска гласила: «АВТОСТАНЦИЯ». Ага, до автовокзала ещё дожить надо. Ну и ладно. Галантный бурятский шофёр выставил наши узлы-чемоданы на лавочку под навесом, предложил маме встретить её, когда она назад поедет. Мама отказалась, и он укатил.

– Пойдём, расписание посмотрим.

Моё предложение остаться и покараулить чемодан мама, по-моему, просто не услышала. С другой стороны, караульщик сейчас из меня... И вообще, мама всю жизнь боялась, что меня украдут. Вот, цыгане, например. Сейчас рядом цыган не наблюдалось – а вдруг? Притаились за углом, специально, чтоб выскочить, как только она потеряет бдительность.

Короче, потащились мы в здание автостанции вместе. Внутри пахло луковой шелухой, пылью и неустроенностью. Автобус, к моей несказанной радости, должен был прийти через десять минут. Места были, мы купили билетики и вышли на посадку.

На удивление, автобус подкатил в положенное время, без опозданий. Выглядел он не так архаично, как я опасалась – приличный междугородный брежневского времени – Брежнев же у нас сейчас? Недолго мужику осталось. Следом за ним мелькнут «короткие», целая череда. Помню, в детстве меня возмущали дни вселенского траура по поводу ухода этих руководителей: ну вот, опять мультики отменили!

Мда. Никогда я не была в политике сильна, не могла даже толком запомнить очерёдность, кто за кем рулил. Ну, простите.

Мы залезли со своими патефонами* в хвост, на свои места.

*Фигурально выражаясь. Люблю, знаете, такое: вместо шапки – «шляпа»,

вместо сумки – «чемодан». Утрированное.

К величайшему маминому облегчению, задний ряд сидений вовсе остался пустым, и мы сгрузили туда вещи.

– Ничего не болит? – спросила она меня в десятый раз.

– Голова немножко, – слабым голосом ответила я и привалилась к её боку. – Спать хочу.

– Ну, поспи. Целый час ехать, – она приобняла меня, и я почувствовала, что веки и впрямь начинают наливаться тяжестью. Неудивительно, спала-то я сегодня абы как. И вдруг меня пронзило совершенно дикое соображение!

Попаданческих книжек я в своё время перечитала предостаточно. И довольно многие из них эксплуатировали попаданчество детское, с этаким эффектом временного забытья, которое потом, годам к десяти, двенадцати, а то и четырнадцати вдруг спадает. Глаза у меня вытаращились сами собой. Забыть себя сейчас, проснуться в Иркутске пятилетней Олей?! Ну, нет! Такой хоккей нам не нужен! Что делать?.. Мысли судорожно скакали в поисках зацепки. Зацепки? Крючок нужен. Якорь!

– Мам, у тебя есть ручка?

– Тебе зачем?

– Надо.

– Есть в сумке, искать нужно.

– Ну, давай я поищу?

– Ой-й... – мама сердито засопела и полезла в сумку. Рылась она довольно долго, даже кое-что вытаскивала и вручала мне подержать. Наконец ручка нашлась. – На! Зачем тебе надо было?

Я постаралась подальше высунуть руку из рукава цигейковой шубы и на тыльной стороне запястья крупно написала: «АКТАШ».

Мама выпятила губы:

– И что такое «Акташ»?

– Это «серый камень», – пробормотала я, пристраиваясь ей под бок, – по-туркменски, кажется...

Не могу же я до четырнадцатилетия не спать? Если я по этой метке ничего не вспомню – значит, судьба моя быть лошариком...

Дорога из Ангарска в Иркутск совсем не напоминала привычную мне многополосную. Одна полоса туда, одна обратно. Желающих обгонять нас не было. Да вообще машин было до крайности мало. Иномарками не пахло совсем. Это до Москвы с Питером, наверное, доезжали какие-нибудь фольксвагены, а у нас практически исключительно отечественный автопром. Импорт ещё сколько лет на авто закрыт будет...

Я немного потаращилась на мелькающие за окном заснеженные деревья и уснула.

02. ИРКУТСК

КОНДУКТОРСКИЕ ВОСТОРГИ

Разбудило меня ощущение прекратившегося движения. Похоже, автовокзал. Приехали!

Выбрались мы последними. Мама поудобнее перехватила проигрыватель (вспомнила, как она его называет! «радиола»!) и оглянулась в страшном сомнении. Я бы тоже посомневалась. Можно было постоять, подождать трамвай, идущий в сторону Центрального рынка (или просто, как в Иркутске принято говорить, «рынка»; все остальные рынки с названиями, а центральный – просто рынок, практически в середине города, словно он и есть градообразующая точка). Так вот, можно было подождать трамвай или пройтись. Тут по ровному, минут пятнадцать.

– Пошли, – решила мама.

Пока его, этот трамвай, дождёшься.

Рядом с рынком располагалась большая посадочная автобусная площадь – натурально, площадь, утыканная несколькими рядами посадочных тротуаров-островков. Здесь была конечная двойки, доезжавшей практически до самого нашего дома. А рядом, даже без промежутка, сразу на том же островке...

К остановке подкатил старый оранжевый лиаз и затарахтел как трактор.

– О! Тройка! – непроизвольно воскликнула я.

Да, сдержанность – вообще не мой конёк. Чувствую, огребусь я ещё со всякими ляпами.

– Снизу идти? – с сомнением посмотрела на третий номер мама.

– Ну и что, зато уже поедем, – подбодрила её я, – садись!

Ну, реально, двойка эта, может, через час придёт.

Она всё ещё сомневалась, но в автобус мы залезли. Да, тройка тоже шла до Юбилейного, но поворачивала не налево, как нам требовалось, а направо, в ту его часть, которая называлась «Шестой посёлок». Можно было выйти в точке развилки и пройти примерно с километр до верха Юбилейнской сопки, на которой стоял наш дом. С тройки идти было неудобно, да в горку. Проигрыватель не так приятно тащить, как хотелось бы. Да сумка у нас ещё. Такие вот разновекторные мысли.

Я прикинула на себя – дотащилась бы я в двадцать шесть лет с такой поклажей? Пфе! Говно вопрос, простите мой дурной французский. Тем более, что дитё за руку волочь не надо. Я, после моего дивного перемещения, вообще чувствовала себя сжатой пружинкой. Скакать бы и скакать!

Сидячее место в салоне нашлось. Одно, правда, да и пофиг. Мама поставила на коленки проигрыватель, сверху – сумку, мне выдала шесть копеек, и я, страшно довольная, пошла отрывать билет. Блин, сколько лет мечтала снова это сделать!

Глупо звучит, но процедура оплаты за проезд в СССРовских автобусах представляла собой отдельное удовольствие для ребёнка. Напротив передней двери между поставленными навстречу друг другу двойными сиденьями обычно находилась касса – железный пломбированный ящичек с прозрачным верхом-крышкой, оснащённой прорезью, как копилка, и с крутилкой сбоку.

Кидаешь свои монетки, вертишь ручку – из специального узенького окошка с надписью «БИЛЕТ» вылезает, собственно, билет. Отрываешь. Краешек всегда получался мелкозубчатый.

Если требовалась сдача – ждёшь рядом, пока кто-то ещё не подойдёт заплатить, и отсчитываешь себе, сколько надо. А если народу много и тесно – «Передайте за проезд». И передавали туда-сюда – и деньги, и сдачу. Утром этот аттракцион был особенно актуален, когда все на работу ехали. И вечером.

Рядом с этими кассами часто пристраивались «дежурить» дети.

И ещё на металлических пластинах, огораживающих лесенки-входы по бокам, были приделаны специальные круглые сплющенные мусорки «для использованных билетов». Они всегда были строго коричневые, и мне кажется, что отливались они из какой-то смолы, типа эпоксидки.

Доехав до точки назначения, прежде чем выкинуть билетик, надо было обязательно циферки в его номере подсчитать: сумму справа и слева – а вдруг совпадает? Значит, счастливый!

Некоторые специалисты сходились во мнении, что счастливым билет считается не по сумме, а по полному совпадению набора цифр справа и слева. А уж если цифры стоят в одинаковом порядке или зеркалят друг друга – точно счастливый билет! Такой полагалось съесть, непременно загадав желание, но никому об этом не говоря (только тогда сбудется).

Жевать билеты я всегда брезговала, но всегда из любопытства считала.

Всю дорогу до дома я с упоением крутила ручку (вот, старый что малый, блин!) и даже ни разу не пострадала от желающих оттеснить меня конкурентов – планида сегодня благоволила, и на весь автобус ни одного жаждущего быть кассиром ребёнка более не нашлось.

Вообще, в лиазах имелось ещё одно козырное место: сразу за шофёрской «будкой», отделённой от салона перегородкой с большим стеклом. У этого стекла были закреплены два длинных горизонтальных поручня: взрослый и детский, и если встать посередине, то глядя в это окно и держась за поручень, можно было воображать себя хоть капитаном, хоть машинистом... Ладно, в другой раз как-нибудь.

ГОРОД В СТАДИИ ПОДРОСТКА

Город выглядел... непривычно маленьким.

Узкие дороги – в основном двухполосные, а максимум четырёх, даже самые центральные. Да и машин мало-мало, как будто в городе вечно обед первого января. Хотя, чего удивляться. В нашем доме на семьдесят квартир только у одних Кукауровых была машина – новенький жигуль. Да ещё у одних – мотоцикл с коляской. В соседнем стоквартирном доме на служебной машине привозили дядьку-полковника. Всё. Двор был пожизненно пустой, и вся проезжая часть совершенно спокойно занималась для детских игр.

Зато на остановках народу полно, город-то за шестьсот тысяч перевалил, всем добираться надо. Автобус наш наполнился довольно прилично.

– На руки ко мне пойдёшь? – предложила сидящая рядом женщина.

Очень распространено это было – чужого ребёнка на руки взять. Даже, я бы сказала, в порядке вещей.

– Спасибо, я не устала, – помотала я головой и продолжила таращиться в окно.

Низкие дома. Девятиэтажек единицы, не говоря уже о более высокой этажности. Насколько я помнила, технологии ещё не позволяли выше строить в нашей сейсмоактивной зоне. А трясёт нас регулярно, мелкие толчки десятками в сутки исчисляются, так что город застроен преимущественно домами от пяти этажей и ниже. Огромный деревянный центр – я как-то прочитала, что он долгое время был самым большим из старых деревянных городов, поэтому сюда и туристы ехали.

Академического моста и в помине нет.

И многих микрорайонов, конечно же, всё ещё нет, вместо них пустыри или вообще лес.

Выгрузились мы на «Кафе». Остановка эта была оформлена самым наишикарнейшим образом – фактически, никак. Наверное, летом был какой-то кармашек, но зимой его совершенно погребло под снегом. А в метре от края начинался резко уходящий в болото уклон. Сейчас всё замёрзло, но всё равно неприятно вот так высаживаться. Надо сказать, что остановка эта по жизни какая-то невезучая. Так ведь и не будет над ней никакого навеса ещё лет сорок или даже пятьдесят...

Я ГЛАЗЕЮ ПО СТОРОНАМ И НЕМНОГО ПАНИКУЮ

Мы дождались, пока автобус отъедет, перешли дорогу, и тут я увидела его! Магазин-стекляшку. Стекляшками, я так понимаю, будут называть всё большое, по кругу сплошь оформленное панорамными витринами. У нас наверху, между Областной клинической больницей (которую все местные для краткости просто называют «областная», без всяких там больниц) и школой тоже стекляшку построят. Года через три, что ли.

Но эта стекляшка стояла тут уже несколько лет и помнилась мне тем, что когда бы мы ни заходили в неё, там всегда, вот всегда продавалась жарено-копчёная мойва. Вообще, у него, видать, рыбная специализация была, что ли, потому что помню и солёную рыбу типа той же мойвы или селёдки, и бесконечные ряды витрин и холодильников, в которых лежала мороженая камбала, минтай, хек и прочая недорогая пролетарская рыба. Но мойва горячего копчения – это же моя любовь. Это было настолько вкусно, что мой рот немедленно наполнился слюной. И стоила эта рыбка какие-то смешные деньги, сорок копеек за килограмм, что ли, а свежемороженная – вообще двадцать. Я и свежемороженой бы купила, дома пожарить. Тут её пока вообще считают едой для кошек, дешевле минтая. Если бы не наш патефон дурацкий, обязательно бы попросилась зайти, а так с грузом крюк делать... Но я сюда прогуляюсь непременно!

Это я всё думала про себя, пока мы переходили дорогу и направлялись вверх, к дому.

Штаны мои звонко, с присвистом делали ш-шур-ш-шур. Я зимами всегда была самая блатная. У большинства детей штаны были просто шерстяные или с начёсом, толстые такие. После прогулок эти штаны облеплялись сплошной снежно-комочковой бронёй. Мне же мама поверх одевала болоневые штаны, лично самошитые, с которых всё соскальзывало. Не знаю, почему так не делали все. Может, болонь в дефиците была? Я вообще не уверена, что правильно пишу название ткани, но все тётки вокруг дружно называли её именно так.

Зимы пока стояли холодные, под болонями у меня было двое толстых рейтуз да колготки, на тушке – футболка, водолазка, свитер шерстяной (с клёвыми оленями!) и толстая цигейковая шуба, подпоясанная «настоящим солдатским» ремнём. Не знаю, насколько он был настоящий, но бляха со звездой. На голове тонкая «лыжная» шапочка, а поверх – цигейковая же шапка на резинке вместо вязок. Удобнейшая вещь, между прочим! Поднятый воротник перевязан полосатым вязаным шарфом в два оборота. Довершали наряд толстые двойные рукавички на резинке, продёрнутой через рукава шубы – чтоб не потерять.

На ногах у меня были валенки. Да и у мамы на ногах тоже были валенки. Не те, которые потом будут (как сапоги с валяными голенищами) и даже не с резиновыми литыми подошвами. Просто валенки, цельные, которые от долгого лежания на складах сплющиваются в вертикальной, скажем так, проекции до такой степени, что первое время стоять на них трудно, как на коньках, а стопа испытывает непредусмотренные природой боковые нагрузки. Мои уже слегка обмялись, но подошва всё ещё была кругловатая.

А вот шуба мамина мне совсем не нравилась. Не знаю, сколько ей уже лет, но искусственный ворс совсем свалялся, сделавшись взъерошенно-сосулечным. Шапка какая-то страшненькая... При этом мама была тоненькая, совсем как старшеклассница. Размер сорок четвёртый, наверное. Во всяком случае, помню, как я, учась классе в десятом, нашла однажды в шкафу её пальто этих лет. И оно на мне не сошлось!

А потом – года через два это будет – случилась у неё тяжёлая ангина, давшая какие-то лютые осложнения, в том числе ревмокардит. В больнице она лежала долго, и почему-то ничего не помогало, пока не подключили гормоны. И вот тут её разнесло со страшной силой. Выписывалась мама, поправившись на тридцать килограмм.

Ужас, как на мой взгляд.

Интересно, можно будет этого как-то избежать?

На этой мысли дорога вильнула влево, оставив нам направление, которое можно было назвать разве что просёлком. Блин, я и забыла, что тут неасфальтировано всё! Хорошо, хоть грязи нет. Зато есть снег, – порадовала сама себя я. Ноги вязли.

Прямо посреди Юбилейного микрорайона остался квадрат частного сектора – обычных деревянных домов по типу деревенских, только на совсем небольших участках, сотки по две-три. Когда-то кто-то пустил слух, что именно этот кусок крайне нужен городу для какой-то многополосной дороги, и люди ждали что вот-вот, вот сейчас, буквально со дня на день, к ним придут и начнут изымать дома́ и раздавать за это квартиры. А поскольку по закону выдавать жильё взамен положено было не по площади дома, а по норме квадратов на каждого прописанного, попрописывалось в этих домиках просто дохрениллион народу. Они будут надеяться ещё лет сорок, пока не станет окончательно ясно, что именно этот кусок нахрен никому не упёрся.

Воду этот частный сектор получал из двух колонок, вокруг которых заледенели большие пятна, похожие на выпуклые полярные щиты. Сразу за краем частного сектора начиналась ограда восемнадцатой школы. Ну, всего с треть дороги осталось! Да и уклон здесь не такой уж сильный, допрёмся.

Собственно, на са́мой-са́мой верхушке круглой сопки Юбилейного, через дорогу от нашего дома, располагалась областная больница. Будущая. Пока это был забор, обнесённый колючей проволокой, и трудились там весьма специфические работники, которых каждый день привозили-увозили на нескольких закрытых решётками грузовиках.

И заснеженные тополя не закрывали пятиэтажки с верхом, а стояли совсем маленькие, едва доставая своими макушками до третьих этажей.

Ой, с этими тополями случай был...

Однажды, классе во втором или в третьем я училась, приходил в школу какой-то агитатор из природоохранного общества, так красиво всё рассказывал, и главное – о пользе деревьев в городе. Как-то он зацепил тополя. И мы, несколько девчонок со двора (дурынды с инициативой), буквально через пару дней нашли обрезанные тополиные ветки. Видать, дорожная служба или дворники вдоль проводов деревья подреза́ли и часть мелких обрезков растеряли. Так мы все эти ветки собрали и тупо за домом навтыка́ли. И они все прижились! Это ж тополя! Теперь у нас за домом типа лес. Нет, в будущем, из которого я выпала – тополиный лес, а в этом настоящем его пока нету. Может, и не будет, потому как в прошлый раз одним из двигателей этой гражданской инициативы была я, о, Господи...

За два дома от нас нам попалась лавочка, и мама поставила поклажу – отдышаться.

– Не устала?

– Не-а, – помотала я головой. – А ты? Может, я за санками сбегаю? Радиолу поставим.

– Да нет уж, – мама махнула рукой, – чего тут, этот дом пройти, да ещё дом...

Стоять просто так было скучно. Понимаете – совсем позабытое чувство переполнения движением, которое требуется выпустить. Напротив подъезда жильцы залили водой небольшой откос, рядом валялось несколько картонок.

– Я тогда с горки съеду?

– Ну, иди.

Я с удовольствием скатилась с горки. Трижды! На третий раз, сидя внизу подумала: а может, оно не сразу произойдёт? Ну, забывание вот это? Не резко? Может быть, детское и наивное постепенно выдавит меня, взрослую тётку, да так, что от моих воспоминаний и следа не останется?

И я снова буду переживать лютый ужас перестройки и девяностых как в первый раз, не имея возможности хотя бы минимально подстраховаться?

Да ну, нафиг!!!

Я легла на снег, раскинув руки, и уставилась в бледное зимнее небо. Почти как Андрей Болконский в небо Аустерлица.

После сна в автобусе моя память никуда не пропала! Всё я помню.

Или нет? – как будто ехидно спросил кто-то.

Это так меня испугало, что я судорожно начала перебирать всё, что я могла бы помнить – и забыть. Занятие, в сущности, дурацкое и бесполезное, ибо, если уж что-то забыл – фиг ты его таким образом реанимируешь! Но имя алабая, написанное на руке, я держала в памяти чётко: Акташ. И Вову помнила. И множество подробностей из нашей с ним жизни.

– Оля, ты чё там? – обеспокоенно крикнула мама.

– Иду! – я подскочила и побежала в горку, втыкая носки валенок в ямочки, продавленные в склоне вместо ступенек.

Я здесь. Но имя Акташа, пожалуй, стоит записать и сохранить как-то более капитально.

ДОМ

Подъезд встретил по-советски ухоженно. Деревянная дверь на пружине, крашенная краской, которую я про себя называла «официальный зелёный». Это нечто такое средней интенсивности, но не растительного, а больше минерально-зелёного цвета. Малахитовый, что ли. Иногда шла партия, в которой больше угадывалось морской волны. Очень любили такими цветами красить подъезды: перила, двери и нижнюю часть стен, которые называли «панели».

И ни одной двойной двери у квартир, не то что металлической, а даже деревянной. Лет через семь-восемь, однако, это начнётся, а пока народ жил беспечно. Двери были самые простые, чуть ли не из реечного каркаса, обшитые фанеркой. Максимум, чем люди выделялись – кто для красоты наборными реечками обшил, кто особенно покрасил. Самыми пафосными казались мне двери, оббитые блестящим, словно глянцевым дермантином, с обязательной поролоновой подкладкой, от чего дверь приобретала вид слегка надутый, и с красивыми мебельными гво́здиками-цветочками.

Причём, вся эта красота делалась именно снаружи, в подъезд. Что уж у них там внутри квартир было, я не знаю.

Бабушка увидела нас, захлопотала. А я смотрела на неё и думала, что здесь она моложе, чем я была там – ей ведь сейчас шестьдесят восемь всего! И так от этих мыслей защипало в носу, что я начала плакать, тихо глотая слёзы. Это вызвало панику в рядах и громкие сетования в духе: «Говорила я тебе: не надо туда ехать! Угробишь ребёнка! Что за жисть такая – у чужих людей, в проходной комнате!» – и так далее. Не могу сказать, что здесь я с бабушкой была несогласна. Идея оказалась в корне дурацкой.

Мама что-то отвечала, а я хлюпала носом и боролась с валенками. Они не отдавали ноги, хоть я и вставала на правый носок левой ногой, чтобы правую выдернуть.

Ой, вэй...

03. ОТ ПЕРЕМЕНЫ МЕСТ...

ЖИТЬЁ ПРОСТЕЦКОЕ

В конце концов меня освободили от валеночного плена, оперативно выпростали из шубы, и я пошла мыть руки. Первейшее дело, без этого никак.

Квартира эта была получена за три года до моего рождения, когда из района танка* расселяли старые дома. Вот там, всего лишь в двухкомнатной квартире, жила раньше вся огромная бабушкина семья.

*В Иркутске, как во всяком уважающем себя городе, есть свой стоящий на постаменте танк. Вполне действующий, между прочим.

Нет, надо сначала. В сорок один год бабушка потеряла мужа. Поехал сердце проверять в Омск, и на теплоходе умер от приступа стенокардии. К тому времени старший сын, Саша, уже учился в Омском педагогическом, а младшая – моя мама – ещё сидела у бабушки в животе. Следом за мужем, во время вспышки менингита, умер ещё один сын, месяца не прошло.

Тянуть хозяйство без мужика в деревне оказалось очень непросто, и через пару лет баба Рая решила вернуться в город своего детства – в Иркутск. Здесь им выдали квартиру: с одной совсем маленькой комнаткой, в которой поселилась, собственно, бабушка, с небольшой кухней, и с ещё одной просторной комнатой, в которой жили все остальные восемь детей.

А, нет, вру! Старшая дочь, За́ря, вышла замуж, и им с мужем дали отдельное жильё.

Семеро. Туалет на улице (тогда бо́льшая часть Иркутска так жила), вода в колонке, баня по субботам городская.

Вскоре женился и Саша, они с женой ушли на диванчик в кухне. Самое интересное, что друг за другом переженились и остальные – все, кроме двоих младших. И все привели супругов под бабушкино крыло. Детей успели завести, некоторые и двоих! И бабушка сидела во дворе с колясками. Удивительно, но все они это время до последнего вспоминали как самое счастливое в жизни! Очень дружно жили. И весело.

Потом началось расселение, семейным давали отдельные квартиры, а бабушке, маме и Наи́лю (это последний неженатый сын остался) – вот эту распашонку. А, не сказала же я: у нас трёхкомнатная малометражка: проходной зал с древним бабушкиным диваном, наша с мамой, девять квадратов, и Наилькина – совсем крохотусечная, шесть, наверное.

Наиль почти всё время на вахте – бурит по северам, воду ищет. В комнате у него практически пусто: диван да стул. Все его вещи умещаются в половинку встроенного между комнатами шкафа, типа шеститумбового, у которого три секции на одну спальню и три на другую.

Из прочих замечательных предметов были у Наиля радионаушники – купил себе радио слушать, чтоб, значицца, другим не мешать. Наушники имели провод для подключения к радиоточке, и такая радиоточка в его комнате была – вторая на квартиру, после кухни. Наушники выглядели шикарно (ну, мне так казалось) и были предметом, выбивающимся за рамки моей детской обыденности.

Очень мне хотелось ими попользоваться, послушать – как оно там говорит? Но Наиль новой вещью сильно дорожил и переживал, как бы я чего не поломала. Лучше б дал послушать, честное слово. Кончилось всё довольно драматически. Я не смогла преодолеть себя, дождалась, пока все уйдут в кухню, пошла к Наилю в комнату и надела на голову заветный предмет. Почувствовала я себя, конечно, минимум королевой, а максимум – космонавтом. Но наушники молчали. А за дверью комнаты была розетка.

Были. Две.

Я подошла и рассудила логически. Правая показалась мне страшной, она слишком выступала из стены и даже была слегка замазана извёсткой – ну разве может такая красота как радионаушники стыковаться с такой неприятной вещью? Ну, не-е-ет. Зато левая – аккуратненькая, плосконькая, заглаженная – самое то!

Дальше я помню боль в ушах и свой крик. И как влетевшая в комнату мама срывает с меня эти наушники и швыряет их в стену. И орёт что-то про «пожалел» и «чуть ребёнка не угробил». Заметьте, опять. Все с завидной регулярностью стремятся меня угробить. Ладно-ладно, это чёрный юмор такой.

Наушникам, кстати, ничего не было. Зря все боялись, что я чё-нить погну, хе-хе.

Мне тоже ничего особо не было, кроме прокачки скилла самосохранения и обострившегося чувства юмора. А вот у мамы, наверное, первые седые волосы появились.

Ой, что-то унесло меня в воспоминания. Давайте про квартиру.

Хрущёвка у нас была самая обыкновенная, без выпендрёсов. Комнаты побеленные – именно известью, которую покупали страшными комками, долго гасили, процеживали сквозь марли и ещё что-то. Потолки всегда были чисто белые, стены – подкрашенные колерами (чаще всего самыми простецкими, типа синьки или зелёнки). Белили часто, по три раза в год: к новому году, к первому мая и к первому сентября. Зачем такая частота – я, честно говоря, никак не понимаю. Принято так было. Прилично. В коридоре, туалете, ванной и кухне до половины стены́ снизу покрашено светлой голубой краской, выше – тоже побелено.

Полы в комнатах крашеные деревянные, в коридоре и кухне – поверх досок закрытые квадратной нарезкой из какого-то материала типа линолеума, но однотонного: голубого, бежевого и зелёного. Сторона каждого квадрата сантиметров тридцать. Потом такого не будет, начнут просто линолеум стелить. В туалете и ванной на полу мелкая керамическая плитка, терракотовая, без глазури.

Под потолком везде – просто лампочки, до люстр пока не дожили. Двери в комнаты представляли из себя подобие большой рамы со вставленным зернистым стеклом. В кухню – стеклянной была только верхняя половина, нижняя – фанерка. А в ванную и туалет – простые реечные рамки, оббитые тоненьким ДВП. Что ДВП, это я точно знаю, потому что однажды Ирка (у себя в квартире, но разницы нет – дом-то один) повисла на вешалке-палочке для полотенец. Ну, как на турнике. Да ещё ногами в дверь упёрлась, изображала чего-то. Ну и благополучно выдрала вешалку с мясом. Ой, мама их, тёть Валя, ругала-а-ась...

У бабушки в зале кроме её дивана стоял старенький чёрно-белый телевизор на хлипком столике, сервант (из нижней широкой тройной тумбы и верхней части поуже, со сдвижной стеклянной «витриной» для парадной посуды) и большой обеденный стол с двойной крышкой, которую можно было раздвинуть и в серединку вставить ещё одну секцию. Этот стол мы периодически таскали в четвёртый подъезд, где жил ещё один мамин брат, Рашид, с женой Валей и детьми Рашидкой, Танькой и Иркой. Когда вся родня собиралась на день рождения, одного стола никогда не хватало. И посуду к ним таскали по той же причине. Стулья собирали по соседям – вот со стульями у нас был напряг, пока дядь Рашид не завёл несколько специальных досок. Укладываешь такую доску на пару табуретов – и ловко получаешь временные лавки.

Ещё у бабушки был ковёр, небольшой, полтора на два метра, с очень простым геометрическим узором, но шерстяной. Подозреваю, что его привезли аж из Омской области, двадцать пять лет назад.

Из зала можно было выйти на балкон, на котором стоял эмалированный бак с солёной капустой (замороженной, естественно), лыжи (мои и мамины), мой маленький велосипед «Лёвушка», санки и ещё какой-то невнятный бутор. Балконная дверь была единственной из всех выходящих на улицу рам, которую не заклеивали бумажными полосками (чтоб тепло не выдувало) – иначе как за капустой-то ходить? Неизбежные щели по периметру всей двери обкладывали специальным поролоновым валиком, иначе в них ощутимо сквозило.

У нас с мамой стояла полуторная кровать с полированной спинкой (одна на нас двоих), полированный двухтумбовый шкаф, который она забрала после развода с отцом, довольно крепкий и устойчивый детский столик с детским стульчиком и целая куча кукольной среднегабаритной мебели: шкафчики, кроватки, жестяной чемоданчик с кукольными вещами, заводная стиральная машина, которая могла отжимать мокрые кукольные одёжки или платочки. Видимо, здесь же будет жить и наша радиола.

Половина выходящих на нашу сторону секций встроенного шкафа тоже была занята моими игрушками и книжками. Чего там только не было: разнообразные конструкторы, набор масок из папье-маше (волк, Чипполино, доктор Айболит, заяц и ещё куча всяких), парк игрушечных автомобилей, механическая игра «За рулём», коробка заводных игрушек, маленькое игрушечное (но вполне играющее) фортепиано*, огромная стопа коробок с настольными играми, коробка пластинок, фильмоскоп с огромным набором диафильмов, даже здоровенная игрушечная арфа, к которой прилагались специальные картонки-схемы для извлечения мелодий**... Этот шкаф был предметом лютой зависти всех детей, которым хоть раз удавалось на него взглянуть.

*Никакого электричества, чистая механика!

**Вполне прилично выходило, между прочим. Узнаваемо.

Я представила, как начну с упоением во всё это играть и слегка передёрнулась. Как-то всё это... маразмом отдавало, что ли. Ну, разве что в настолки*, они здесь реально прикольные. И то – сколько раз меня это увлечёт? Явно ведь, не так, как в первом детстве.

*В настольные игры, то есть.

Ладно, теперь расскажу про нежилое.

В туалете стоял самый обычный унитаз с верхним бачком и дёргалкой на верёвочке, в комплекте – старое эмалированное ведро в качестве мусорки. В ванной – чугунная слегка пожелтевшая ванна и фаянсовая раковина (смеситель на это всё один, поворачивать нужно туда-сюда), зеркальце маленькое, узенькое, и я себя в него практически не вижу – высоко мне. Кафеля на стенах нет. Мыло только кусками, про жидкое здесь и не слышали пока. Шампуней тоже не видать.

В кухне: эмалированная, слегка оббитая раковина, относительно новая (восемь лет) электроплита «Лысьва», сравнительно новый холодильник «Океан» и второй, старенький, совсем маленький «Саратов», стол-тумба (с нижним отделом и большим выдвижным верхним ящиком) и к нему подвесной шкаф-тумба, крашеные белой краской. А! Три табуретки.

В коридоре нет ничего, кроме ростового зеркала в деревянной раме и старой вешалки на стене из шести крючков. Ой, нет! Вру! Ещё полуавтоматическая стиральная машинка «Сибирь» (даже с центрифугой!) напротив туалета стоит.

Всё, на этом опись имущества закончена.

ДУМЫ. БЕЗ БЫЛОГО. НАВЕРНОЕ

На кухне уже закипал электрический чайник, огромный, словно знаменитому похожему на ведро роботу* его верхнюю полусферу отломили и носик к ней присобачили.

*Да-да, из культового кино про хороших и плохих мальчиков со светящимися мечами.

Мама, кажется, жаловалась бабушке, что всё оказалось не так блестяще, как в момент вербовки было описано. Бабушка ответственно предлагала порубить всех нахер саблей. Фигурально выражаясь, конечно.

Я тоже была за саблю, но с советами не лезла. Пять лет, какой советчик. Сильно умное начнёшь говорить – помчатся со мной к «неврипитологу», а ну как у дитятки горячечный бред?..

Меня другое волновало – блин, чё делать? Нет, вот так: ЧЁ ДЕЛАТЬ, БЛИН?!

Я проверила по очереди все отделы шкафов в комнате – чисто в памяти встряхнуть, где что лежит. Переоделась в домашнее. Господи, маленькие ручки, маленькие ножки, непривычно как, ужас...

Нашла в шкафу раскраски и карандаши. Тэкс, раскраски мне без надобности, цветные карандаши я терпеть не могу (кроме акварельных, которые появятся хрен знает когда), а вот простой...

Простой карандаш нашёлся. Даже два: ТМ и М2. М2 рисовал так жирно, что меня аж оторопь взяла. Эх, мне бы акварельные... Люблю чёрным акварельным рисовать. Что-нибудь вместо него, интересно, можно подобрать? Уголь? Мдэ...

Внизу под пачкой раскрасок обнаружился альбом для рисования, в простой картонной корке с максимально примитивным рисунком – кретинически радостный ёжик* и прочее. Белый картон, одноцветный рисунок, проще некуда. Зато внутри такая бумага! Листы были толстые и фактурные, пожалуй что и под акварель пойдут. Сорок листов. Тридцать семь копеек, на задней корке было пропечатано.

*Напоминающий столь же кретинического крота из чешского мультика без слов. Только в хипповом парике.

Тут меня посетила новая мысль, что хорошо бы сперва привыкнуть к новой мелкой моторике. К более мелкой мелкой моторике, чем старая более крупная мелкая моторика. Какова фразочка, а? Специально оставлю.

Портить хорошую бумагу на эксперименты было жаль, я выдернула из пачки раскрасок первую попавшуюся и села за свой маленький стол. Тэкс, проверим, что у нас со штриховкой.

В комнату заглянула мама:

– О, а ты чего вся разделась-то? В больницу пойдём?

– У меня всё прошло, – ответила я, сосредоточенно штрихуя. – Мам, у нас есть просто листочки белые? Или тетрадки?

– Как это «прошло»?! – возмутилась мама. – А если ночью снова заболит, а лекарства нет?

– Не заболит.

– Так, ну-ка, хватит дурью маяться! Одевайся и пошли!

Я глубоко вздохнула и подпёрла руками лоб. Ругаться с ней, что ли? Слово моё последнее...

– Мама, – терпеливо сказала я, – у меня ничего не болит. И ничего не болело! – торопливо добавила я, увидев, что она начинает сердиться. – Я специально тебе сказала, потому что я не хочу там больше находиться. И я туда больше не поеду. Там холодно и неприятно. Тупое, бессмысленное времяпрепровождение! С бабушкой останусь. А в больницу мы пойдём, только если тебе больничный надо. Я пожалуюсь, две недели дома просидим. А ты съезди и заявление на увольнение напиши, и не придётся отрабатывать. Или едь отработай, если охота всё здоровье своё проморозить. Почки простудишь – тебе что, новые купят?

Вот это меня понесло...

– Что? – растерянно спросила мама.

Но из-за её спины вдруг высказалась бабушка:

– Вот, даже ребёнок понимает! По-женски простудишься, будешь всю жизнь лечиться!

В поликлинику мы сегодня так и не пошли.

Мама с бабушкой долго спорили и препирались в кухне, бабушка, кажется, давила на то, что деревенская школа матушку прокинула с обещаниями, и хорошо бы им все эти претензии выкатить.

Я слушала-слушала, потом постаралась максимально по-детски сформулировать мысль и вышла в кухню.

– А нельзя устроиться на работу поближе к бабушке? У нас две школы рядом.

Я точно знаю, что когда она летом приедет и будет искать работу, в восемнадцатой школе ей скажут, что целый год маялись без учителя физкультуры, и буквально две недели назад нашли – где ж вы были, девушка...

Мама с бабушкой уставились друг на друга.

– А чё? – сказала бабушка. – Сходи да узнай.

– Думаешь, места есть в середине года? – усомнилась мама.

– За спрос в нос не дадут, – тихонько подкинула я.

– Правда что! – согласилась бабушка. – Сходи, спроси. Рабочий день ещё. Вдруг надо физрука? Переводом пойдёшь!

Вот оно, прозвучало это волшебное слово! «Переводом»! В этом случае и отработок не требуется, и стаж не теряется. И сумасшедшего детсадовского ритма удастся избежать.

Да, в прошлый раз матушка устроилась в садик от безысходности – ну не было больше рядом рабочих мест по пед.образованию. Эксперимент получился удачным. Для садика.

Работать в две смены – конечно, вперёд! Извините, няни опять нет, ах, что же делать... При этом Галина Николаевна и новатор, и активист, и дети её обожали. Грамот – хоть всю квартиру облепи! Печаль только в том, что дома мы её практически не видели, а на зарплате эта пахота сказывалась очень малосущественно. Очень хитрая в садах система. Вроде и работаешь за троих, и спрашивают за троих, а получаешь за одного с маленьким хвостиком. И всё с цифрами в руках!

Если ей удастся в школу устроиться, думаю, педагогика ничего не потеряет. Просто в этом варианте реальности будет новатор-физкультурник. И дети её будут обожать, как везде. А если смотреть с точки зрения прилагаемых усилий, из всех педагогических вариантов физрук – самое милое дело. Тетрадей нет, уже здо́рово. Спартакиаду провёл – уже зрелищно, молодец, премия и всё такое.

– Иди, Галя! – подбодрила бабушка. – Нечего в той деревне сидеть, болезни одни.

Мама ушла, а я наконец спокойно прижалась к мягкому бабушкиному животу.

– Хулиганка ты, а? – спросила она.

– Ты не представляешь, как там холодно, – вместо ответа сказала я. – Печку не топят, батарей нет. Что за жизнь такая дурацкая? Ты не отпускай её, даже если она ничего не найдёт. По ночам лежим, трясёмся.

Бабушка неодобрительно поцыкала.

– Ай-я, дёрнуло же её...

– Грустно ей, – вслух подумала я. – Замуж ей надо. У всех муж есть, а у неё нет.

Это я имела в виду всех своих тёть, часть из которых была бабушкиными дочерьми, а часть – невестками. У всех был муж, а у мамы – нет. Непорядок!

Бабушка помолчала.

– А если он тебя обижать будет?

– Дядя Ринат же Лёшку не обижает, – резонно возразила я. Лёшка был сыном его жены от первого брака. – Посмотрим. Познакомимся. Не обязательно за первого встречного замуж выходить, можно и подружить сперва, да?

Бабушка засмеялась и поцеловала меня в макушку.

– Баб, а у тебя тетрадка есть?

– Тебе зачем тетрадка?

– Рисовать хочу.

– Ну так иди альбом возьми.

– Он для красок, жалко мне.

– Пф! – фыркнула бабушка. – Я тебе ещё куплю! Иди, рисуй.

Я почти закончила набросок Акташа, когда примчалась мама, глаза по рублю.

– Мама! – чуть ли не закричала она с порога. – Есть место!

– В какой?

– В восемнадцатой!

– Ставка?

– Пока полставки, но предлагают на вторую смену на продлёнку выйти, а с сентября – ставка.

– Ну, согласилась?

– Согласилась, – мама плюхнулась в кухне на стул. – Вот, смотри! – она сунула бабушке листок, который та начала внимательно читать, сдвинув брови.

– Покажи, – попросила я и пристроилась рядом, прижавшись к бабушкиной руке.

В листе, сдобренном печатью и размашистой подписью, значилось:

«Гарантийное письмо» – и дальше, собственно, о том, что мама нам уже рассказала.

– Завтра поеду в Биликтуй, отдам в школу и документы заберу, – пояснила мама бабушке, – а в понедельник – на работу, в первую смену.

Класс.

04. ШИФРУЮСЬ

ПИКТОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАПИСКИ

4 декабря 1981, пятница

Утром я проснулась поздно, часов в девять. Учитывая, что всё последнее время мне приходилось вставать и переться с мамой в школу, чтоб как минимум без двадцати восемь быть там, девять – это прям барство. А вообще, я – ярковыраженная сова, и заставлять меня идти куда-то в раннюю рань – издевательство над личностью. По честноку, так я вообще плохо помню, что происходило на первых двух уроках, когда я училась в первую смену. Мой максимально продуктивный период – вечер и ночь. Иногда, правда, нападают на меня периоды рваного ритма, когда я начинаю спать как попало, а всё время в промежутках между снами книжки писать или рисовать всякое, но не думаю, что прямо здесь и сейчас кто-то мне это позволит. Спим до девяти – и то хлеб. И главное – спим в тепле, какое счастье!

Мама укатила в Биликтуй, бабушка осчастливила меня молочной рисовой кашей с изюмом*, после чего я полностью поступила в своё собственное распоряжение и удалилась в нашу с мамой комнату.

*Который она называет «юзюм».

Вчера вечером я-таки выцыганила у мамы пару тетрадок и нормальную пишущую ручку. Ручка, правда, мазала. Кто не в курсе, это такой удивительный эффект, когда паста начинает немножечко подтекать, скапливаться на шарике стержня и может выдавать неожиданные жирные утолщения в буквах, не предусмотренные вашими намерениями. Столкнувшись пару раз с этакой подлостью, я вспомнила, что в тетрадку была вложена промокашка. По временам начала восьмидесятых это уже излишество. Школы, по-моему, уж лет десять как массово с перьевых на шариковые ручки перешли, но промокашки пока продолжали вкладывать в тетрадки. Вот об неё я и стала периодически носик ручки обтирать.

Расписывать свои соображения в подробностях было опасно. Я с трудом представляла, как я смогла бы объясниться с мамой, если бы она нашла, допустим, мои аналитические соображения по двадцати предстоящим годам. Мдэ. А она найдёт, обязательно. Я, конечно, постараюсь, чтобы это было сделано как можно позже, но у неё на всякие записи и записки прямо нюх, были в своё время прецеденты.

Поэтому я размышляла, а опорные мысли зарисовывала. Иногда получались большие картиночки, иногда маленькие, иногда и вовсе пиктограммы.

Нет, в этих рисунках не было схемы волшебного спасения мира (и, в частности, СССР). Не думаете же вы, что я решила самолично, в одну харю, совершить столь глобальное чудо? Этакая «девочка в очках и заговор мировых элит». Чувствуете ассоциативный ряд, да? У меня, между прочим, и шрам на лбу подходящий есть. Нет, без дураков! Натуральный шрам, точно в нужном месте. Не совсем в виде молнии, конечно. След от встречи с батареей.

Эх, расскажу. Было мне тогда чуть больше года. Кому рассказываю – говорят: не можешь ты помнить! Ну, как не могу, если помню? Я, может, и запомнила-то именно от шока.

В общем, я мелкая, стою на диване, и спинка его мне удобно так под мышку подкладывается, опираться. Стою и детским своим соображением думаю: вот если я сейчас побегу – вот так, чтобы спрыгнуть с дивана и разбежаться – ух, как быстро побегу, наверное! И все эти мыслишки не словами идут, как взрослому привычно, а чисто картинками, о́бразами. И так мне эта идея понравилась, что спрыгнула я и побежала. И тут я понимаю, что не могу остановиться, и так меня быстро несёт, что ноги-то позади туловища – не даром говорят, что у детей башка тяжёлая. Ну и... пролетела весь зал, да лобешником прямо в батарею, в чугуниевое ребро. Больно, аж искры из глаз! Дальше помню, что реву и мама мечется вокруг. Она говорит, весь халатик у меня в кровище был. Как уж там зашивали или так пластырь прилепили – я чёт даже и не спрашивала, но шрам у меня есть.

Но даже наличие почти что волшебного шрама не поможет мне в борьбе с теми силами, которые решили Союз скушать. Да в борьбе с никакими силами не поможет. Тут разве что Владимир Олегович (муж мой драгоценный), появление которого я в отдалённом светлом будущем подозреваю, маленько поспособствовать исхитрится – и то... Как в Ералаше, что ли: «Кто на нас с Васей?» Смешно, конечно.

А Владимир Олегович заявиться должен. Столько лет по мирам ходить и на посошок вдруг свалить? Да хрена с два! Вообще на него не похоже. Когда только – вот вопрос. Временны́е и вероятностные ветки – штука сложная.

А пока я его жду, сто́ит озаботиться выживанием. В стране начался дефицит. В восемьдесят первом в Иркутске, едва ли не ранее, чем во всём СССР, были введены первые талоны: на мясное и на масло. Для меня факт поразительный и ничем, кроме целенаправленного угнетения области, необъяснимый. Когда в школе, в мой первый вариант жизни, я писала доклад о переселенцах столетней давности и работала в отделе редкой книги Молчановки*, меня поразила информация о количестве производимого в начале ХХ века в нашем регионе мяса и особенно – масла. Сибирское маслоделие регулярно выхватывало призовые места и золотые медали на всяческих мировых выставках, а дохода приносило больше, чем вся Российская золотопромышленность! А тут – 300 грамм в месяц на человека, и то поди отоварь...

*Библиотеки им. Молчанова-Сибирского

Лучше в ближайшие годы не станет, будет только хуже, к восемьдесят восьмому году по талонам станет практически всё, остро потребное для жизни. Последние талоны напечатают в начале 1992 года и не выдадут народу только потому, что из Москвы придёт приказ отпустить цены – и наступит всеобщий дикий рынок... Я даже не знаю, честно говоря, что хуже: тотальный дефицит или безудержная инфляция и миллионы, на которые не знаешь, что купить, пока они не обесценились. Тут, как говорится, «оба хуже».

И что делать?

Листочек покрыли рисунки колбасок, куриц, сыра и прочей еды, за которой вскоре придётся стоять часами, причём иногда всей семьёй, потому что «не больше килограмма в одни руки» и тому подобное. Голодать – второй раз, с*ка, голодать! – не хотелось категорически. Носить будет тоже нечего, но это чуть позже. Листок покрылся красивыми, жирными, креативными вопросительными знаками, похожими на изогнутые воздушные шарики.

Мы будем вытягивать за счёт дядь Рашида с тётей Валей (это которые в одном доме с нами живут-то, в другом подъезде, я рассказывала), им как раз нынче привалило счастье – дача. Аж четыре (смешно, да?) сотки*. Там будут грядки. Это шанс, мдэ.

*Бывало и меньше – три, например. Хотя, казалось бы: куда уж меньше?

Но, вы меня извините, за прошедшие годы я приобрела скверную привычку кушать мясо каждый день. Во всяком случае, в любой момент, когда мне этого захочется. А не вот это вот «месячная норма на выбор: 1 кг мяса, либо 800 граммов колбасы, либо килограммовая пачка пельменей на человека (включая несовершеннолетних)». В реале мяса по талонам было не достать, если только кости, прикрытые некоторым намёком на мясо. Колбас, в самом шикарном случае, предлагалось аж ДВА вида: «Русская» (с кусочками жира) и «Молочная» (без жира, соответственно) – и исключительно от Иркутского мясокомбината, который с каждым годом пихал в продукцию всё больше и больше пищевой целлюлозы (читай – картона), желатина, сои и прочей бяки. А я такое уже не ем. Сосиски по справкам, только для диабетиков. Изредка привозили ещё супнаборы. Их на талон давали то ли два килограмма, то ли четыре. Вот оно, изобилие – четыре килограмма костей, покрытых тонкой плёнкой заветренного, тёмно-бордового, почти чёрного мяса.

Фубля.

Чё делать, главное?

Садоводческий участок раньше девяносто первого года получить – шансы до крайности слабые.

НО! Вовка, помнится, говорил, что в Пивоварихе спокойно продавались старые дома. А дом в деревне – это автоматически огород! Я нарисовала домик. И рядом кружку с пивом, чтобы, тысызыть, отметить название населённого пункта.

Ещё лучше то, что в деревне (в отличие, кстати, от садоводства) можно спокойно держать скотину. Как минимум, курочек, кроликов, поросёнка.

Рядом с домом выстроились клетки с кролями, пошли клевать куры, упитанная хрюша выглянула из-за забора.

Кстати, работала со мной бабуля одна (в далёких с любой стороны двухтысячных) держали они с дедом кроликов. Мало того что мясо, так ещё и вся семья в шубах-шапках. Да, кролиный мех на одну зиму. Да и пофиг! К следующей зиме шкурок ещё накопится! Со шкурками я, так-то, немножко умею, надо будет только найти, где всякая потребная для обработки химия продаётся.

Ну вот, уже свет в конце тоннеля! Если у нас будет еда, на неё можно будет выменять практически всё.

А если нет?

Если всё это не выгорит, есть ещё вариант «вундеркинд». Я нарисовала человечка со звездой во лбу. Вундеркиндом-математиком быть не хочу, не вижу себя в профессии. Вообще профессию менять не хочу. Хочу быть писателем. И немножко художником.

Но тут, товарищи, возникает следующий вопрос. В СССР нормально платили за любой вид публикации – что в газетах-журналах, что на телевидении (папа мой, помнится, изумлялся, когда у него на соревнованиях взяли интервью, как у тренера, а потом по почте пришёл квиток на получение гонорара, чуть не двенадцать рублей, не такие уж малые деньги в 1985 году). А вот платили ли что-нибудь детям? Допустим, пришлю я в редакцию условного «Костра»* рассказ, и его печатают. Что-нибудь хоть кому-нибудь полагается? Хотелось бы не предположений, а минимальной хотя бы конкретики.

*Журнал для средней школы.

Написать, что ли, да послать куда-нибудь? Я рисовала книжечки. Открытые, закрытые. Толстые и тонкие томики. Что-то же я читала об авторском праве...

Блин, не юрист я ни фига, да к тому же привыкла пользоваться интернетом, а вот так, чтоб на память... Нет, авторское право было точно. Причём, насколько я помню, никуда не надо специально обращаться. Как-то там... публично произнесённое, в любом виде опубликованное и даже, вроде как, рукопись. Коряво звучит. По-любому, в законе как-то более гладко всё это, но суть такая. Потом, был период, когда страна вступила в международную... конвенцию?.. короче, в какую-то международную фигню по авторскому праву. Было это то ли в шестидесятых, то ли в семидесятых годах. Я рисовала циферки, толстые, как рогалики.

О! Кстати, рогалики сейчас продаются офигенно вкусные. С маслом – так вообще отпад, потом таких не будет, удешевится всё, упреснится, да и масло пойдёт на вид маргарина...

Так, о чём я? Конвенция (для удобства уж будем так). Потом Россия из неё выйдет и будет руководствоваться исключительно собственными законами. Но, в любом случае, авторское право есть. И о том, что правом на авторское право (симпатичный оборот получился) обладают только совершеннолетние, я ни разу не слышала. Надо будет уточнить. Если такого действительно не сказано, то я смело смогу публиковаться. А законным представителем будет мама. Или папа.

Ну, что, как справедливо сказал (в отдалённом светлом будущем) один знакомый автор: процесс писательства – моторный навык. В среднем ненапряжном режиме я могу выдавать авторский лист (примерно двадцать пять страниц машинописного текста) за четыре дня.

Но это за компом.

Компьютера нет – значит, автоматически все правки усложнятся, а процесс закрепления текста на бумаге замедлится. Раза так в четыре. Или в шесть...

Никакого фэнтези (кроме, фактически, Толкиена, который издавался в странных переводах, больше похожих на вольные пересказы), попаданчества, боярок и прочего «непотребства». Лукьяненко своих «Рыцарей сорока островов» опубликует только в девяностых, остальные «попаданчеры» где-то также потянутся. Пока с трудом одобряется разве что фантастика, и то – строго придерживающаяся линии партии. Да и тему нужно выбрать максимально детскую, иначе как (ну, реально – как?) объяснить феномен взрослых переживаний у ребёнка?

А опубликоваться, наверное, проще всего будет в детском журнале типа «Пионера» или «Костра». Есть ещё газетный вариант, «Пионерская правда», одно время, помнится, там даже Булычёв со своей Алисой и лиловым шаром печатался. С одной стороны – вроде как газета, страницы серые, и вообще всё это непрочно, а с другой – зато выходит два раза в неделю (продолжения по месяцу ждать не надо) и стоит всего одну копейку. Некоторые умудрялись и из газет подшивки делать, если хотелось книгу сохранить.

Я начала было рисовать бегущую девочку в космонавтском шлеме, но остановилась, уставившись на лист. Нет. Вторично. А потом... Однажды где-то кто-то брякнул, что женщине ассоциировать себя с героем-мужчиной гораздо проще, чем мужчине – с героем-женщиной. Я перевернула лист.

Это будет мальчик. Мальчик Коля, который по какой-то причине переезжает жить из большого и шумного города (типа Москвы) куда-нибудь в глушь. Пусть это будет связано, скажем... с распределением брата. Ну, после института которое. Молодой перспективный специалист едет осваивать для Родины некие природные богатства. А Коля за братом потащится – сперва в гости.

Рука сама собой начала рисовать здоровенную воронку в земле.

А что? Вот туда они и поедут. Железногорск-Илимский – отличное место для всяких приключений! Горно-обогатительный комбинат, молодой город вокруг него, тайга – глуше некуда, сибирские реки, пещеры есть! Приключайся – не хочу! Братец – инженером на ГОК как раз и приедет. А там тебе и БелАЗы – вот это впечатляющая махина! Про технику сейчас любят. Человечка рядом с БелАЗовским колесом нарисовать – смотрится оглушающе. И про белоснежные пески Янгеля*, из которых варят оптику не хуже Цейсовской, тоже можно вставить, никто же не знает, что Союз через десять лет развалится, и производство забросят, а городок превратится в город-призрак... Пока есть повод гордиться. Соцреализм в полный рост.

*Маленький, заброшенный в период перестройки городок. Пески там белые-белые, сказочные...

Такс. Это техническая сторона.

А теперь – природа. Дремучая чаща стоит стеной сразу вокруг городка. Через дорогу от дома начинается ягодник. Пацан попадает в такие места, где можно зайти в лес и несколько недель идти, никого не встретив. Зверя полно.

Я задумалась.

Нужен кто-то, кто станет проводником в «дикий мир». Допустим, тунгус или эвенк. Нет! У Вовки-то такой друг был... удэгеец! Вместо СВД дадим ему что-то разрешённое... условное ружьё.

В принципе, в эту историю можно вплести и попытку огородничества в условиях крайне короткого лета. Пионеры-ботаники. Победа над трудностями, человек и природа. Все молодцы.

А что, вполне такая пионерская проза получается. И экстрим. И всякого экшена можно понавтыкать. Одна история про то, как из тайги кабан выскочил и начал вокруг «Урала»* гонять, охотников караулить, которые на крышу залетели, не помня себя, как – а у них мало того, что разрешения на кабана нет, так ещё и одна мелкашка** с собой. Или про то, как люди реально чуть не замёрзли, еле дошли до зимовья. С медведями эпизодов сколько!

*Не того «Урала», который мотоцикл, а того, который грузовик с кунгом.

**Малокалиберные винтовки, на кабана категорически бесполезные.

Думаю, неплохо выйдет. Пока у детей мозговулины не засраны человеками-пауками, человеками-тараканами и прочими летучими мышами, должно неплохо читаться.

Тетрадка моя приобрела вид совершенно хаотического граффити, кто не в курсе – фиг поймёт. Единственное, что меня смущало: линии у меня остались уж больно уверенные. Поначалу, вчера ещё, непривычно было. Рука маленькая, пальчики крохотусечные, все предметы крупными кажутся. Даже первые штриховки ложились криво, но я упорно старалась. Полвечера я раскрашивала. Ещё за полвечера испещрила тетрадь в клетку всяческими узорами и схемками. И что в итоге – рука начала держать карандаш и ручку более чем уверенно. На очереди кисточки, но это чуть позже.

Что касается писательства, то, однако же, не миновать мне встречи с печатной машинкой. Иначе как – сдавать какой-нибудь машинистке? Это опять платить. Да ещё за два экземпляра (ибо защитой своих авторских прав я собиралась озаботиться), а для этого – либо к нотариусу нести, либо по почте себе отправлять, в любом случае текст нужен.

А машинку, кстати, я даже знаю, где взять. У тёть Клары на шкафу стоит, я видела. Не знаю уж, для чего они её покупали (или тоже у кого-то взяли), но это из разряда чемодана без ручки: никому не надо, а выбросить жалко – вещь! Как бы так исхитриться, выпросить её у них хоть на короткое время? Попробовать. Вдруг я не смогу с компьютерной мягкой клавы* перестроиться? Тогда ничего не поделаешь, придётся кому-то за перепечатку платить, потому что бросать идею сочинительства я не собираюсь.

*То есть «клавиатуры».

И, кстати, знаю ещё один сюжет, который должен неплохо зайти в более взрослое издание. Всегда хотела написать о женщинах тыла во время Великой Отечественной. И я даже знаю, кто будет в центре.

Я захлопнула тетрадку, сунула её в середину стопки раскрасок и пошла в кухню:

– Баб, расскажи мне, как ты в войну председателем колхоза была.

05. МОЛОКО, РИСУНКИ, ЛЫЖИ...

ТРИ ПОРОСЁНКА

Мы душевно поболтали с бабушкой, и тут она заторопилась:

– О, чё я сижу-то! За молоком же надо!

– Я с тобой! – подскочила я.

– Ых, – с досадой заметалась бабушка, – мы вдвоём-то ещё дольше собираться будем, разберут всё молоко.

– Да не разберут! Я живо! – я бросилась одеваться. – В три поросёнка* пойдём?

– Конечно, куда ещё, – бабушка с кряхтением натягивала рейтузы. Зима ж!

*«Три поросёнка» – любовно-народное название типовых магазинов, выстроенных тремя приземистыми квадратными коробками в ряд с небольшим смещением по диагонали.

Я нарядилась молниеносно, схватила хозяйственную сумку и кошелёк с мелочью, лежащие на табуретке – там ещё не самообслуживание, очередь до прилавка, денег сразу заплатить не будет – махом меня гулять отправят, а потом ведь и не пустят вперёд, вот и стой заново. А я без молока жить непривыкшая, мне чай с молоком для фунциклирования мозговулин потребен!

– Ба, я побежала! Очередь займу!

– Да куда... – только и успела сказать она, но я уже крутанула ручку нижнего замка и выскочила в подъезд.

До трёх поросят надо было спуститься через три больших двора, великанскими ступенями уходящих по сопке вниз. Две больших лестницы, практически двухэтажных, и ещё две маленьких. Бежать в три поросёнка я не боялась – хулиганья в этих дворах особо не водилось, никогда я не слышала, чтобы у ребятишек мелочь отбирали или ещё что. А бегала я, хоть и мелкая была, как заяц.

Вон и магазины!

В ближнем к нам располагался хлебный, потом овощной, в который я заходить не любила (пахло там как в заброшенном овощехранилище: сыростью, землёй и холодом), и последним – заветный молочный!

К магазинам я подлетела без десяти два, и в очереди была уже пятнадцатой (да-да, очередь перед закрытой дверью – с часу до двух продуктовые на обеде). Ну, пятнадцатая – это неплохо, без молока не уйдём! Было слышно, как за двумя дверями погромыхивают выставляющиеся ящики из толстой проволоки, в которых привозили молочку. Стеклянно звенела тара.

Молоко у нас в Иркутске всегда было только литровое. По пол-литра наливали кефир, сливки, ряженку. В маленьких баночках по двести миллилитров – только сметану. На этом в те замечательные годы ассортимент молочки в стекле заканчивался. Поверх бутылок на молочку у нас в Иркутске никаких маркировок и этикеток больше не клеили. Вся необходимая информация продавливалась на крышечках из фольги. Иногда они были разноцветные, но иногда (наверное, когда нужная фольга заканчивалась) – одинаково серебристо-серые.

Иной раз сметану привозили только разливную, и бабушка для такого случая ходила в магазин со своей банкой. Бывало, что и молочная бочка приезжала. Для разливного молока мы держали трёхлитровый бидончик. Да, мне всегда казалось, что разливное молоко вкуснее, но мама не очень одобряла: то в бидон недольют, то бочки недомоют, то, пройдохи такие, водой бодяжат. Не знаю, как насчёт недомоя, вроде, никто не помер. Меня другое удивляло: я никогда не могла угадать, по какой схеме появляются эти бочки и сметаны. А всё время с бидоном тоже не находишься, как дурак.

Иногда, внезапно, непонятно по какой причуде, молоко вдруг вместо бутылок привозили в треугольных* пол-литровых картонных коробках. Но сегодня должно быть обычное – гремят же.

*Странно-неудобных, не призмой, а тетраэдром.

Вообще, в этом магазине было два отдела: молочный и всякий-разный (сейчас бы я условно назвала его «прочая бакалея», а в детстве никак не могла определиться). Но все стоящие конкретно ждали молока. Пока стояли, я заглянула в кошелёк: три рубля с копейками. Ну, молоко, положим, сорок шесть, это я помню. А сметана? Баночку надо.

– А сметана сколько стоит? – спросила я у бабульки, за которой стояла.

– Так, тридцать семь копеек! – подняла брови бабуля.

– Спасибо, – я углубилась в подсчёты. Получалось, мне нужно два литра молока и сметану. Рубль, двадцать девять. Ну-ка, может, я мелочью наберу...

Ровно в два загремели замки. Сперва глухо – внутренняя дверь в магазин открывается, потом громко – непосредственно перед нами, двери в «предбанник». Народ втёк стремительным потоком и меня заодно внёс. Никто, надо сказать, из очереди меня вытеснить не попытался – а за нами к открытию собралось ещё человек сорок. Люди плавно заполнили больше половины пространства для покупателей, весь длинный паровозик – в основном пенсионеры и дети (работающие-то на работе все) – сложился петлями и спрессовался. О личном пространстве здесь весьма условное представление.

Продавщица попалась бодрая, очередь таяла на раз-два. Вот и бабуля передо мной составляет кефирчик в авоську.

– Мне две бутылки молока и баночку сметаны! – я высыпала в блюдечко перед продавщицей свои копейки.

Она шустро пересчитала и сгребла мелочь, выставила продукты:

– Следующий!

В том месте, где очередь заканчивала стоять сплошной стеной, послышались недовольные голоса:

– Женщина, ну куда вы без очереди?!

– Да вон моя внучка! – я узнала взволнованный бабушкин голос.

– Баба, я уже купила! – крикнула я, сгружая свои бутылки в сумку.

В ответ на мой тоненький вопль стена бабусь раздвинулась и вынесла меня на берег, где хлопала крыльями взъерошенная баба Рая. Волосы аж из-под пухового платка выбились, что ж так волноваться-то...

– За хлебом пойдём? – предложила я.

– Ну, пошли, – она вздохнула. – Масло надо было спросить.

– Нету масла! – услышала продавщица. – В понедельник будет привоз.

– Ну, вот! – почему-то обрадовалась я. – Пошли, булочку с изюмом купим?

– А чё, стряпанно не хочешь? – удивилась она, выходя из магазина.

– Тогда мало молока взяли, – резонно возразила я. – На стряпню сразу бутылка уйдёт!

– Хм, – бабушка поджала губы. Молоко водой разбавлять она не любила. – Тогда картошки пожарю с колбасой?

Она, наверное, не столько спрашивала меня, сколько думала вслух. Но идея жареной картохи – да с колбасой! – вызвала у меня приступ восторга. Так вкусно, как бабушка, никто это делать не умел.

– Давай!

В хлебный мы всё же зашли и булок купили, хотя вид открытых витрин, наполненных хлебом, который люди брали просто руками, вызывал у меня желание зажмурить глаза. Мама дорогая... Хорошо, у нас хоть был пакетик с собой, потому как в магазинах никакой упаковки было не предусмотрено, даже купить.

С другой стороны, забыла я, что ли, как мы с Танькой и Иркой летом за хлебом ходили? Пока назад булки тащим – что они, что я корки пообкусываем. Вкусно же, пока горячий. Хрустит. А пахнет одуряюще! А пакетов чаще всего не было, мдэ.

ОТ СЛОВА ХУДО

Дома я наелась булки с молоком, потом борща со сметаной – именно в таком порядке, не могла удержаться, аж тряслась, помыла посуду (это всю жизнь моя обязанность) и пошла к себе. Была у меня мыслишка: кое-какие зарисовки к будущей повести поделать. Тем более, бабушка сказала, альбомов мне ещё купит. Можно сильно себя не ограничивать...

Всё было здорово, пока я не поняла, что плохо помню линии сопок вокруг Коршуновского ГОКа. А как выглядит карьерный самосвал в восемьдесят первом году – вообще имею весьма смутное представление. Да и анатомию зверей бы подглядеть где-нибудь, чтобы не опростоволоситься со своими художествами. Блин, как интернета-то не хватает! Мне надо было много чего. Как выглядит Москва и, в частности, вокзал? Поезда дальнего следования – внутри и снаружи? И прочее, и прочее...

Единственным путным источником информации на данный момент могли быть книги. Энциклопедии, альбомы с фотографиями или рисованными картинками. Нет, лучше с фотками, а то знаем мы этих фантазёров.

А единственным источником книг в больших количествах была что? – Библиотека!

Местная, детская художественная, сидящая пока в приспособленной квартирке в соседнем доме, для этих целей не годилась совсем. Набор книг там был убогий. Вот когда они в новое здание переедут, в пристрой к девятиэтажке, тогда у них и хранилище приличное будет, и в читальном зале всякое интересное. А пока... В школу, что ли, ломануться? Прикрыться матушкой, напроситься в библиотеку? Библиотекарша там, вроде, неконфликтная тётка была – если там работает сейчас именно та, которую я помню. Постараюсь навести дипломатические мосты. Другого варианта у меня всё равно нет.

Значит, в понедельник нужно будет постараться совершить рейд в школу.

А пока... я пристроилась у окна и сделала несколько зарисовок. Сильно мне хотелось нарисовать бабушку, но я очковала раньше времени вскрыться. Надо будет в этой школьной библиотеке что-нибудь про обучение рисунку и живописи найти, типа я сама по книжке научилась. Научилась же я как-то сама читать? В три года, никто не знает – как. Значит, и это вполне сможет прокатить. И в тему рано проявившегося таланта вполне впишется.

Потом мы с бабушкой ужинали, и я снова в подробностях расспрашивала её обо всяком житье-бытье: и что она из детства помнит, и про революцию, и про войну... Потом она пошла новости смотреть, а я всё-таки достала вторую непочатую тетрадку и сделала целую кучу заметок.

Посмотрела на свои записи.

Ой, проблемы будут у меня с аттестацией... Почерк-то фактически взрослый, скоропись. Нет, пишу я очень разборчиво, но букву «т», допустим, привыкла писать полупечатным вариантом, а не так, как положено, тремя крючочками. И «ш» всё время снизу подчёркнуты, а это по требованиям запрещено. Мда. Ну, буду стараться, что сказать.

Надо, кстати, за этот год выяснить, как у них тут с экстернатом обстоит. Не сидеть же мне, в самом деле, десять лет за школьной партой. К тому же я, вроде, собралась вундеркинда изображать. Надо как-то всё это по-умному обстряпать.

Потом я долго думала: куда бы затолкать эти записки? В конце концов засунула внутрь цилиндрического жестяного чемоданчика с кукольными вещичками. Надеюсь, мама туда не полезет.

Спать одной на полуторной кровати можно было хоть поперёк. Я завалилась с книжкой, выбрала из того небольшого набора, что имелся: Пушкинские «Повести Белкина», из которых я более всего люблю «Барышню-крестьянку» и «Метель». За этим чтением бабушка меня и спалила, выключила свет и книгу отобрала, возмущаясь, что «уже полдвенадцатого, а она читает!»

КОГДА ЭНЕРГИЯ ПРЁТ

5 декабря 1981

Мама приехала в субботу утром. Хорошо, что я в прошлый раз подбила её проигрыватель привезти, и так у неё целый чемодан вещей оказался – такой же, как тот, что в прошлый раз у нас с собой был, тоже коричневый, на молнии, с округлыми уголками и ремнём, да ещё целый куль объёмного барахла, в покрывало увязанный. И тащилась она со всем этим счастьем по автобусам, как мы позавчера.

– В этот раз с двойкой повезло, пятнадцать минут всего ждала! – победно объявила она.

Ночевала снова в дубаке, явно толком не поела, притащилась с кулями, но на удачном автобусе – уже радуемся! А ещё её явно распирало от ощущения начала чего-то нового в своей жизни, и это чувство требовало бурной деятельности. А делать пока было особо нечего. Мама быстренько растасовала барахло по шкафам и вешалкам и остановилась посреди зала, уперев руки в бока:

– А пошли на лыжах?

– Пошли!

Термометр, приколоченный штапиковыми гвоздиками к раме балконной двери, показывал всего минус двенадцать. Пока соберёмся да дойдём, ещё потеплеет.

Мама загнала меня в комнату, открыла балкон и извлекла наши лыжи – простецкие деревянные, но просмолённые (это считалось довольно круто). Дальше из какого-то ящичка извлеклась мазь в виде невнятного куска, и мама натёрла ею обе пары (к этому моменту меня уже выпустили в зал). Насколько я понимала из своего последующего опыта, технологически всё это было довольно примитивно, но, наверное, всё же, лучше так, чем никак.

Мамины лыжи были с нормальными креплениями и страшными-страшными чёрными ботинками*, а мои – с кожаными колечками под носики валенок и приделанной к ним резинкой для пятки, чтоб с ног не слетали.

*Толстая натуральная кожа, а в выступающем носке подошвы – дырки под штырьки креплений. Холодные они были, просто атас. Всегда брали на размер или два побольше, чтоб толстый шерстяной носок влез.

К лыжам полагались палки – алюминиевые, с пластмассовыми кругляшами внизу. Мои палки по росту были нормальные – как раз мне под подбородок, а вот лыжи коротковаты, никак не на длину вытянутой вверх руки. Ну, ничего. Пойдёт пока.

Первая нестыковка случилась перед самым выходом.

– А я что одену*? – спросила я.

*Да, я знаю, что «надену». Но как же меня это раздражает иногда...

Я стояла в коридорчике, уже в своих блатных штанах (болони поверх толстых) и в свитере, и непонимающе смотрела на почти пустую вешалку.

– Как что – шубу! – мама сняла мою тяжеленную цигейку с крючка.

Я отступила на шаг назад.

– Да ты что, я же в ней сварюсь! Двенадцать градусов всего. Да десять уже, наверное. Куртки-то нету, что ли?

– Ну ты чё, Оля! Какая куртка? Зима!

– А сама ты что в куртке?

– Я же взрослая! – выдвинула убийственный аргумент мама.

– Хм! А я что – иду кататься или как памятник стоять?

Мама сморщилась в сомнениях.

– Ну, давай ещё кофту оденем, – предложила я, – а сверху куртку.

Всё же легче будет. Как в цигейке на лыжах-то бежать?

Последний вариант с трудом, но был принят. Мне притащили из шкафа курточку, но с условием:

– Если только холодно станет – сразу говори!

– Ага, – просто согласилась я, чтоб лишнего не брякнуть. И мы пошли.

До леса нужно было пройти четыре дома, стоящих вдоль дороги, плюс один – торцом. Потом начинался небольшой кусок сосновых насаждений – прямоугольник уже практически взрослых деревьев, растущих стройными рядами, а потом уж обычный для Иркутска смешанный, в основном сосново-берёзовый лес. Впереди нас по тропинке в сторону леса шла парочка компаний. Оглянувшись, я заметила, что и позади тоже идут лыжники. Короткий зимний день входил в свой тёплый пик, и люди торопились покататься с удовольствием.

Перед сосновым квадратом земля поднималась вверх небольшим двухметровым уступом. Я сунулась было туда, но вблизи уже сообразила, что ямки в склоне (которые вместо ступенек) сделаны под взрослый шаг, и мне забраться именно здесь не светит. Пришлось пройти метров на пятнадцать в сторону, где подъём был совсем пологим. Я шла и думала: да, Оля. Пора осознать, что ты – очень маленькая собачка...

...Однажды (году, однако, в две тысячи двадцать первом) мы подобрали на улице щенка настолько мелкого, что собацкая докторица поначалу аж приняла его (её, вообще-то) за тойку. Собачка подросла, но не сильно. И хорошо работала звонком, но поначалу отчаянно боялась чужих. Когда муж однажды начал возмущаться: что, мол, это за собака такая трусливая, я сказала:

– Вова, просто она отлично осознаёт свои габариты.

Вот и мне, пожалуй, пора начать чётко осознавать свои габариты. Смерить себя надо, для начала. Интересно, метр роста хоть есть?

Народу в лесу было множество. Среди обычных отдыхающих выделялись высоченные прогонистые* мужики в форме, очень похожей на профессиональную спортивную. Помню свои ранние детские ощущения (я на лыжах лет с трёх), когда они проходили мимо: мне казалось, что головы этих дядек где-то на одном уровне с вершинами сосен...

*Не знаю, бытует ли слово «прогонистый» где-то, кроме Сибири, но у нас оно применяется для людей высоких, с удлиннёнными руками-ногами, не широких в кости, зато очень выносливых.

Народ в основном ломился по главной трассе. Я её как раз любила не очень. Была она торная, но... Вот сейчас с полкилометра относительно пологий спуск, и сразу начнётся долгий, выматывающий подъём, а за ним – снова спуск, но уже крутой. А с таких гор при своём мелком росте я ездить боюсь. Да я вообще длинных крутых гор боюсь, трусиха я. И рулить я не успеваю. А тут, на минуточку, ни фига не чистый склон. Метра четыре ширина извилистого спуска, а со всех сторон – нормальные сосны. При этом тут же нескончаемым потоком люди идут наверх – по краю. А по центру те огромные дядьки, про которых я упоминала, летят вниз. Они-то, конечно, рулить умеют. Но представляю, какие чувства испытывают эти товарищи при виде кого-нибудь типа меня, раскорячившегося посреди дороги...

Поэтому, слегка скатившись, я свернула с основной трассы направо.

– Оля, ты куда? – окликнула меня мама.

– Пошли там! – махнула я рукой. – Там тоже лыжня. И горочки, смотри, какие удобные.

Горочки там правда приятные. И небольшие, как раз для меня, вверх-вниз. А в конце сворот и хороший пологий спуск, когда катишься, катишься, чуть ли не целый километр, а скорость примерно всё одна и та же – умеренно-быстрая. Приятный спуск, одним словом. И прибываешь ровно на ту же Лунную поляну, что и в первом варианте, только не слева, а справа.

А на Лунной поляне – хорошая лыжня большим овалом, как будто стадион, а вокруг – сопки, да все разные, есть покруче, есть поположе, вот и получается, что горок накатано множество и на самый разный вкус и уровень. Мечта лыжника выходного дня!

Мы катались часа два, пока солнце не перевалило за сопку и поляна не начала наполняться длинными тенями. Сразу стало прохладнее, и народ потянулся по домам. И мы тоже.

06. СЪЕЗДИЛИ С ПОЛЬЗОЙ

ПЛАН-ПЕРЕХВАТ

6 декабря 1981

Часов в десять меня разбудил разговор. Мама с бабушкой оживлённо обсуждали, у кого они давно уже не были, и что хорошо бы к Кларе.

Удивительно тоже. Когда мы жили с бабушкой, каждое – каждое! – воскресенье на протяжении нескольких лет они с мамой поднимались и ехали к кому-нибудь из родственников. Чаще всего это была или самая старшая бабушкина дочь, Заря, или вторая по старшинству – Клара.

Вариант тёти Клары в детстве привлекал меня сильнее. Во-первых, у них посреди двора, образованного четырьмя стоящими квадратом пятиэтажками, имелась здоровенная игровая площадка с качелями и большой деревянной горкой (зимой можно было кататься, а летом – всячески лазить в своё удовольствие). А во-вторых, у тёти Клары была угловая квартира, а дома́ в упомянутом квадрате – соединены между собой двумя рядами огромных квадратных балконов, которые все называли «лоджия». Большинство людей эти лоджии, конечно, почти сразу застеклили – получились такие летние комнаты. У дяди Вали даже топчанчик там был сгорожен. Честно сказать, он и зимой иногда на нём умудрялся спать, если переберёт. Лежит себе, чуть не инеем покрывается – и хоть бы что!

Лоджия как архитектурный объект меня восхищала. И вообще, в отличие от нашей, трёшка у них была полнометражная, и бо́льшая степень свободы мне тоже нравилась. Но сегодня меня влекло нечто другое. Очень мне хотелось выяснить: что за печатная машинка хранится у них на шкафу, работает ли она, и на каких условиях они согласны одолжить её на неопределённое время? Последний пункт был самым слабым в плане, но я надеялась на... на что-нибудь.

Бабушка поглядывала в окно и в опредёлённый момент скомандовала: «Пошли!» – после чего мы начали собираться как красноармейцы по тревоге. Всё дело в том, что микрорайон наш не до конца застроен, часть нижней дороги, по которой идёт двойка, всё ещё видно, и времени нам как раз хватает, чтобы нарядиться и вылететь на остановку к прибытию автобуса.

Автобус, естественно, тоже был лиаз, только на этот раз красный, как пожарник. Мама по привычке поставила меня на козырное место позади водительской будки. С другой стороны – какие могли быть варианты? На руки к ней я лезть не хотела, да и тесно в зимнем. Народу много, дети все всегда стоят. Смотреть в большое стекло – не худший вариант.

Ехать предстояло не так далеко, но с пересадкой: напрямую из Юбилейного в Солнечный ничего не ходило.

Мы доехали до Байкальской и увидели выезжающий из Солнечного шестнадцатый автобус. Мама с бабушкой, переглянувшись, даже дорогу переходить не стали. Этот автобус, вполне возможно – единственный на линии, а значит, пока-а-а он до Рынка доедет, да пока-а-а вернётся. А тут идти десять минут. Бабушка у нас пока бодрая.

Дверь у тёти Клары, как всегда, стояла не запертая. Я как-то спросила их – почему они не закрываются? Дядя Валя очень удивился и говорит:

– Ну, мы же все дома.

Я не нашлась, что на это возразить.

– Здра-а-авствуйте! – с порога возвестила бабушка.

– Ой, мама! – закричала тётя Клара из кухни. – Так я и знала, что вы приедете! Тесто поставила!

Все выбежали нас встречать, и в узком коридоре сразу стало тесно. У тёть Клары* с дядь Валей было две дочери, обе старше меня. Алёнка на восемь лет, модница и выпендрёжница, а Ира на десять, отличница, комсомолка и так далее. При этом Алёнка была копией татарки-мамы, жгучая брюнетка, а Ира – беленькая, вся в отца.

*Да, покойный дед Нугман назвал двух дочерей в честь революционерок: Клары Цеткин и Розы Люксембург. Тётю Розу все очень любили, была она доброй, весёлой и красоты удивительной, но умерла молодой – что-то с почками случилось, и не смогли спасти...

Пошёл шум-гам и громкие разговоры. Мама с бабушкой сразу ушли к тёте Кларе на кухню, где шипело масло и жарились пирожки. А я тихонько прошлась по комнатам, вспоминая, как тут у них всё...

Мебель у тёти Клары с дядей Валей вся была полированная, блестящая. Не думаю, что они специально выбирали что-то особенно модное – покупали ведь то, что в магазинах было. Интересно, что вместо крайне распространённых стенок в зал они поставили три шкафчика на ножках одного типа и цвета, но немного отличающихся – даже по высоте. Первый шкаф был с большим остеклённым верхом – то, что называется «горка». Полным хрусталя. Нет, что ни говорите, хрусталь – это красиво, в разы красивее тупо гладких бокалов. Второй шкаф – с глухими дверцами, как под документы. А третий – книжный. Я непроизвольно затормозила около полок. Попросить почитать что-нибудь?

Мда. Классика у нас и так была, пусть набор немного другой, но легче нужное в библиотеке взять, чем в такую даль с пересадками таскать, а из прочего меня заинтересовал разве что двухтомник Макаренко, но это я уж в прошлой жизни несколько раз перечитывала и сейчас острой потребности освежать воспоминания не ощущала.

Здесь же стоял раздвижной, прямо как у нас, обеденный стол и шесть венских стульев с мягкими сиденьями. И большой бордовый диван. И люстра в зале, кстати, висела хрустальная, из множества сверкающих пластиночек. Смотреть люблю. Мыть не люблю, мда.

В коридорчике, соединяющем три комнаты, прижимался к стенке трельяж. Вот такую штуку я хочу! Причёску со спины видно, класс! Я пошевелила боковые створки и увидела, что на полочках стоят духи и одеколоны. Духи я, честно сказать, не очень люблю, а вот одеколон в большом голубом флаконе с грушей-пшикалкой с детства мне нравился. Я взяла увесистую стекляшку и осторожно понюхала. Запах был приятный и не похожий на среднестатистические мужские ароматы. Пахло дирижаблем над васильковым полем. Такая вот ассоциация, не могу лучше объяснить.

В родительскую спальню я заходить не стала – неудобно как-то. Заглянула в открытую дверь. Две составленных рядом кровати-полуторки, трёхтумбовый шкаф чуть не до потолка, на полу – метра два простой ковровой дорожки, бордовой, с зелёными бордюрами по краям. В углу – восхищавший меня в детстве абажур со шнурком-дёргалкой.

У Алёнки с Иркой стояли такие же кровати, но по углам. Два секретера и плательный шкаф – двухтумбовый и пониже, чем родительский. А на шкафу как раз и просматривалась печатная машинка.

Алёнка зашла в комнату и увидела, что я стою на цыпочках и тяну шею.

– Ты что, печатную машинку увидела?

– А кто на ней печатает? – сразу воспользовалась ситуацией я.

– Это мама печатала, когда диплом писала. Ей тогда её отдала тётя... – тут последовало длинное объяснение в духе «двоюродного деда кумы внучатой племянницы невестка».

– А она работает?

– Наверное, – Алёнка пожала плечами, – не знаю, её никогда не снимают. Пошли, мама там пирожки пожарила.

Мы все уселись за столом, развёрнутым в зале, стали чай пить с пирожками и снова всякие новости обсуждать. Я дождалась паузы в разговоре и спросила:

– А печатная машинка работает?

Все уставились на меня в недоумении.

– Ой, я про неё и забыла! – всплеснула руками тётя Клара. А дядя Валя, которому в этом цветнике было откровенно скучно, предложил:

– Хочешь посмотреть, как она печатает?

– Хочу! – немедленно согласилась я.

– Да поешьте нормально! – попыталась остановить нас тётя Клара.

Но дядя Валя уже придумал себе развлечение. Он устремился в девчачью спальню, стащил со шкафа машинку, обдул от пыли и начал демонстрировать мне её, как слона. Вблизи, надо сказать, аппарат выглядел крайне архаично. Чем-то он (аппарат) напоминал мне старый бабушкин «Зингер» – древнюю ручную швейную машинку, которая обычно стояла у Наиля в шкафу. По... как это назвать?.. по архитектуре, что ли? В общем, по общему виду и проглядывающим сбоку железякам агрегат вызывал ассоциации со всеобщей механизацией сороковых годов. И здоровая же была бандура! Называлась «Радянська Украина», с такой буквой и, с точкой наверху. И сама буква «i» в раскладке тоже была. И «э» отзеркаленная, не знаю, как она называется.

– А что такое «радяньска»? – спросила Ира, которая тоже пришла посмотреть агрегат.

– Советская, – важно пояснил дядя Валя и принялся объяснять нам, что и как там работает, тыкать кнопки. Толку от этого было мало, потому как бумаги в машинке не было. – Ира, дай-ка листок!

Листок нашёлся от тетрадки, но теперь никто не знал, как его вставлять.

– Клара! – громогласно позвал дядя Валя. – Иди сюда!

Теперь уж пришли все. Тётя Клара посмотрела на ветерана машинопечатания и поджала губы. Поняв, что от неё не отстанут, она вставила листок, напечатала пару слов, показала, как новую строчку начинать, большую букву делать. Все вокруг тоже хаотически тыкали. Алёнка забралась за аппарат, натыкала несколько слов, периодически возмущаясь, что «такой буквы вообще нет!» Потом села Ира. Потом мама – ну, любопытно же. Даже бабушка попробовала. Ну, и я, конечно. Кнопки, естественно, оказались куда как тяжелее компьютерных. Но ничего не западало, не отваливалось, и буквы выходили чёткими.

Мы толклись вокруг машинки, как папуасы, честное слово. Механизм!

И тут тётя Клара сказала:

– Валя, ты её на шкаф потом не затаскивай. Торчит там, как чёрное пятно. На лоджию вынеси, под топчан поставь.

– Так она там заржавеет! – всплеснула руками я.

– Ой, да и ладно! Кому нужна она, эта рухлядь!

Дядя Валя успел раскрыть рот и выпучить глаза – должно быть, чтобы возмутиться, что вовсе она не рухлядь! Вон как буквы ровно печатает и вообще! Но я тоже считала, что это вовсе не рухлядь, а если рухлядь...

– А если она вам не нужна, мне её отдайте!

– Оля! – поражённо воскликнула мама. – Чё придумала-то? Зачем нам такая громадина?!

– Но, и я говорю, – сразу согласилась тётя Клара, – огромная такая, куда её?

Дяде Вале, видать, стало немножко жалко машинку. Это же его «двоюродная тётка жены кого-то» с барского плеча задарила.

– Забирай, Ольга! – рубанул он. – Раз им не надо – забирай!

– Да зачем нам эта машинка! – чуть не завопила мама. – Не надо нам!

– Надо! – упёрлась я.

Ишь, чего удумали! Мне такая халява прёт, а они против!

– Галя, погоди, – дипломатически вмешалась бабушка. – Олечка, ты подумай, посмотри: такая большая вещь, тяжёлая – зачем она тебе? Она много места занимает...

Уговорить решили, значит, да?

– Я буду писателем, – упрямо сказала я.

Тут захохотали все, кроме бабушки.

– Оля-а, – с некоторой жалостью даже сказала тётя Клара, – писателем быть – это не просто так! Тут талант нужен. А потом – ты думаешь, это так легко: раз – и сел, и пошёл печатать, как в книжке? Это же учиться надо.

– Я научусь.

– Давай, не вредничай! – раздражённо велела мама.

Когда она начинает говорить таким голосом, с ней лучше не спорить. И я выложила последний козырь:

– Давай, если я напечатаю, что ты скажешь, то мы её возьмём.

По-моему, она не очень хотела соглашаться, но дядя Валя, предчувствуя развлечение, заорал:

– Ну-ка, Алёнка, давай новый листок!

Чистый лист я вызвалась вставлять сама – иначе как я потом это буду делать?..

...Ну, в принципе, и медведей выучивают на велосипедах ездить.

Я села за стол перед аппаратом. Мда, с эргономичностью есть определённые проблемы, но это всё потом.

– Что пишем?

И тут они все вдруг зависли. Тоже удивительный феномен. Сколько раз я замечала, что в подобных ситуациях люди начинают дико тормозить, выискивают какие-то логические обоснования, связи. Казалось бы – перед вами никакой специфической задачи не стои́т, возьмите что угодно...

– «У Лукоморья» подойдёт? – спросила я. Пушкин – наше всё.

– Нет! – мама вдруг решила проявить характер. – Давай «Маленькой ёлочке холодно зимой»*.

*Новогодняя хороводная детская песня. Автор текста: З. Александрова, композитор: М. Красев.

Я слегка пожала плечами. Скорость я вам, конечно, не выдам. Моторика движений другая, с непривычки начнёшь торопиться – такая лажа получится, да и раскладка немного другая, не говоря уж о силе нажатия. Но и по полчаса буквы искать не буду.

После первой строчки они перестали хихикать, и хвост четверостишия я допечатывала в гробовой тишине.

– Дальше пишем?

Мама переглянулась с тётей Кларой и с бабушкой.

– А, ну-ка, напиши: Ира и Алёна идут в школу, – потребовала тётя Клара.

Да пожалста!

– Ну, до остановки-то я вам её донесу, – сказал дядя Валя.

В конечном счёте, нас отправилась провожать вся семья. Машинку вместе со всякими внезапно вылезшими причиндалами и запчастями замотали в старое байковое одеяло, поставили на санки и так довезли до остановки, и не до той, что в Солнечном, а снова до Байкальской. Там мы минут двадцать тусили, пока не подошла наша двойка, и дядя Валя помог нам погрузиться в салон. А с нашей конечной до дома мама моё приобретение уж сама дотащила. Всё-таки не холодильник.

Глядя, с каким сопением она тащит машинку по подъезду, я начала опасаться, как бы она дома её в сердцах не швырнула, и предупредила:

– Ты только её не кидай. Ремонт дорогой, наверное.

Это возымело некоторый эффект. Как же, дорогая вещь, всё-таки! Хоть и старая.

СТИХИЙНЫЙ СГОВОР

Дома, неторопливо разглядывая машинку ещё раз, я подумала, что чем-то она напоминает мне виденные как-то на ретро-выставке дореволюционные «Ундервуды». Вполне вероятно, что на базе «Ундервуда» кто-то и построил. Но древность... Я нашла непонятные выбитые цифры. Серийный номер? И ещё цифры: «1939» – вот это, скорее всего, год! Ничего, главное, что печатает.

Бабушка сидела на своём диване и улыбалась, покачивая головой. Должно быть, я ей казалась забавной: мелкая кнопка, а деловая такая, изображает взрослую. Хотя, мама, помнится, уже начала накачку меня в духе «ты должна быть умная, как Ленин!» – да, ни больше, ни меньше. Ленин считался эталоном умищи, куда круче, чем Эйнштейн или там Циолковский. Надо сказать, что в школе я их ни разу не разочаровала, с лёгкостью выхватив золотую медаль.

– Ну и зачем тебе этот гроб на колёсиках? – мама остановилась рядом.

– А вот, когда будешь аттестоваться, я тебе конспекты уроков печатать буду. Произведёшь на всех благоприятное впечатление.

Пока впечатление произвелось на маму. Она уставилась на меня круглыми глазами, а бабушка неожиданно серьёзно сказала:

– Правильно! Стаж у тебя непрерывный, подавай на аттестацию на следующий год. Получать побольше будешь.

– Сговорились, тоже мне! – фыркнула мама и плюхнулась рядом с бабушкой на диван.

– А если и сговорились, – я втиснулась в середину, – неправда, что ли? И в институт тебе надо. Тётя Клара институт закончила – вон у неё какая люстра красивая.

Это, конечно, был тупейший аргумент. Максимально детский и наивный, который я смогла придумать.

– Ха! У Клары Валентин по триста рублей в месяц получает! – возразила мама.

– А дядя Саша с тётей Ниной? – успела я вперёд открывшей рот бабушки, и той только и осталось сказать:

– Да!

Саша – самый старший мамин брат – и его жена Нина оба были учителями. Вот уж никогда не сказала бы, что они бедствовали! Дядя Саша, кстати, тоже был физруком, тётя Нина – всю жизнь на группе продлённого дня воспитателем. Двоих сыновей поднимали, не напрягаясь, да ещё тёть Нинина мать с недавних пор с ними жила, после смерти мужа оставшись со смешной пенсией по потере кормильца, чуть ли не в двенадцать рублей. Помню, бабушка наша ворчала, что вот, дескать, ка́к это: не работать. Естественно, всю жизнь баба Аня не сидела сложа ручки – пятерых детей подняла, вела огромное хозяйство. Официально просто никуда не устраивалась. Я, честно говоря, не очень понимаю, как ей удалось при советских законах избежать привлечения за тунеядство, но разговор был такой, что в итоге дед помер, а дети уже поразъехались, и осталась она в беспомощном состоянии, вот Нина с Сашей и взяли её к себе.

Так я не про то. Дом у этих двух учителей был полной чашей. По советским нашим временам – и обставлен, и ковры, и хрусталя полные серванты. Собирая родню на дни рождения, тётя Нина готовила такой стол – закачаешься! И на юга отдыхать ездили.

Более того, несколько лет назад они купили дачу, участок небольшой, зато хороший двухэтажный дом с печью – кухня, гостиная и три спальни, не каждый деревенский дом так просторно построен. А недавно им принесли открытку: очередь на машину подошла, и дядя Саша со дня на день должен был выкупить новенький жигуль! До этого личной машины у нас в родне ни у кого не было.

Да, они почти всегда работали в две смены, но тут уж, знаете ли, хочешь зарабатывать – вот и работаешь. Можно подумать, работягам на заводах легче было.

Мама начала возмущаться, что не хочет она учиться «и вообще», но, по-моему, задумалась.

* * *

Срочно! Все, кто ещё не успел -- жмякайте сердечко на главной странице книги!

07. И ВОТ Я ПРЕДПРИНЯЛА РЕШИТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ...

МУРАВЬИШКА

7 декабря 1981

В понедельник я проснулась в девять – а мама в школе. Бабушка меня завтраком накормила и в кухне своими делами занялась, а я оказалась предоставлена сама себе. Вторая школьная смена, на которую я запланировала поход в школьную библиотеку, начнётся в два, а значит, у меня есть как минимум ещё четыре часа времени. Четыре часа, в которые я буду предоставлена сама себе, аллилуйя!

Я ещё раз критически оглядела комнату. Знаете, что меня раздражает? Огромный детский уголок. Если бы не он, можно было бы сюда невысокий стол поставить, самый простецкий, пусть даже самоделишный, а на него машинку.

А что у нас во встроенном шкафу в верхних отделах, под потолком, а?

Если вы не знаете, что такое целеустремлённость, так я вам расскажу. Дано: маленький гном, одна штука (я); рост у меня сто четыре сантиметра, я смерила. Стремянки нет. Стола большого в комнате нет. Но есть довольно крепкий (на мой профессиональный взгляд, ха) детский стол, на который влезает две табуретки. С этого уровня я могу, приподнявшись на цыпочках, дотянуться до запирающего шпингалета. Но рассмотреть внутренность шкафа уже не могу, и для этого мне нужна ещё одна табуретка, поменьше, которая встаёт на две предыдущие.

В резерве у меня оставался ещё один маленький стульчик, но пока я справляюсь с осмотром и без него – да, я залезла на всю эту пирамиду.

Верхние отделы щепочного шкафа (то, что называлось изысканным словом «антресоли») оказались практически пустыми, несколько старых тетрадок не в счёт. Отлично! Я сползла с пирамиды и выбрала из кукольного уголка предмет, который, по моему мнению, должен был стоять в самой глубине пустого шкафа – большой кукольный шифоньер.

Да, я ничего не собиралась выбрасывать! Осуждайте меня хором или кидайте тапками, но к тому моменту, когда родятся мои первые дети, всё это ребяческое богатсво будет пролюблено (роздано, утащено в садик), а годы будут самые что ни на есть говённые. И детские игрушки пойдут им под стать – самый дешманный и непрочный китайский ширпотреб. Моей старшей дочке одни рассказы достанутся о том, как классно я играла. Но не в этот раз. Я планировала законсервировать своё барахлишко лет на пятнадцать. Потихоньку, как муравей, затащить и утрамбовать, пока возражать некому. Кстати, надо тетрадку вытащить с черновиками из кукольного чемоданчика...

Бабушка зашла в комнату в тот момент, когда я с шифоньером в руках залезла на столик и примеривалась к первой линии табуреток. Хорошо, что выше не успела забраться – по-любому бы сверзилась от неожиданности.

– Оля! – бабушка кинулась ко мне. – Ты зачем это?

– Баба! – я прижала к себе шифоньер, который она пыталась вынуть из моих рук. – Я делаю перестановку! Мне нужно рабочее место, для писательства.

Бабушка явно огорчилась. Подозреваю, она надеялась, что я пару дней поиграюсь, пока блажь не пройдёт, а тут такое.

– Ты лучше подстрахуй меня, – попросила я.

– Да погоди, не лазь! – она ссадила меня вместе с шифоньером на пол. Давай большой стол хоть занесём? Он понадёжнее будет.

– Давай! – обрадовалась я. Большой стол сразу раздвинул бы горизонт моих возможностей.

Стол пролез в дверной проём еле-еле, как будто этот проём именно для того делали, чтобы ширину столов измерять. Помощник из меня был совсем смешной, мы чуть не расколотили стеклянную вставку в двери, но в конце концов пролезли. Удивительно, но бабушке даже не пришло в голову со мной спорить. Это что, я уже тогда была такая упёртая? Или научилась давать логические обоснования поступкам? Вот уж не знаю.

Бабушка взгромоздила на стол детский столик, и, в принципе, даже табуретки не понадобились.

– Можешь мне подавать? – предложила я. – А я наверх залезу.

– Ну, давай!

В четыре руки мы быстро утолкали в пустое пространство всю игрушечную мебель и бо́льшую часть игрушек из нижних отделов шкафа. Антресоли наполнились практически до состояния «битком».

– Всё? – спросила бабушка.

– Всё! Спасибо! – я спрыгнула на пол.

– Стол пусть тут стоит. Мама придёт – вместе унесём, а то разобьём мы с тобой стекло.

– Ага.

– Ну, пошли чай пить!

– Ты иди наливай, а я пока тут пыль вытру.

Я навела марафет в освобождённом углу, попила чаю (процедура неожиданно включила тарелку супа и бутерброд) и начала собираться в школу. К двум пойду, чтоб толкучки у дверей уже не было. Приготовила свой альбом, пару карандашей, тетрадку, ручку. Резинки стирательной вот у меня приличной не было, эта розовая – слёзы одни, как кирпич...

– Ты куда? – спалила меня бабушка.

– Погуляю схожу.

– А-а. Ну, иди. Подушка-то в шкафу, достать тебе? – имелась в виду специальная подушка для катаний с горы, мягкая и с одной стороны клеёнчатая, с ручкой – вместо ледянок нам мамы шили.

– Не, я, может в школу зайду. Ты меня не теряй.

Школа у нас совсем рядом: дойти до соседнего дома и перейти дорогу – вот и школьный двор.

– Ну, аккуратно через дорогу иди, – напутствовала меня бабушка, и я потопала по лесенке. Неуклюжая, всё-таки, обувь – валенки.

На втором этаже я вспомнила, что меня, наверное, дежурные не пропустят в младший блок без сменки. Да блин! Наверх в негнущихся валенках идти ещё неудобнее.

Бабушка открыла дверь на мой звонок, удивилась.

– И́чиги мне дай, – попросила я.

Летнюю обувь где искать? А в Биликтуе, в том холодном доме, я носила такие полутапочки-полуботинки, самошитые из овчины, мехом внутрь. Мама называла их ичигами, и они точно должны быть где-то тут, дома.

Получив кулёк с меховыми тапками и посмотревшись в зеркало (на всякий случай, вернулась же), я снова поковыляла по лестнице.

ЗДРАВСТВУЙ, АЛЬМА МАТЕР!

В восемнадцатой школе я проучилась все десять лет, и знала тут всё и всех (как облупленных, ха!). Раздевалки у младшего блока не было, все раздевались в классах. Я переобулась, сняла шубу (шапку и шарф – в рукава!) и подошла ко входу в младший блок, у которого стояли трое бдительных дежурных. У всех троих – октябрятские звёздочки. Второй класс. Хотя, может, и третий.

Судя по тишине, занятия у второй смены уже начались.

– Ты куда, такая маленькая? – строго спросила меня девчонка в белом фартуке.

– Моя мама сегодня работает в продлёнке, – ответила я. – Я иду к ней.

Тут главное – уверенность! А то не пустят, и будешь как олень целый час топтаться, пока кто-нибудь из учителей не пойдёт.

– Пусти её, Юлька, – сказал пацан, и одна из широких глухих створок, крашенных белой краской, слегка приотворилась – только мне и прошмыгнуть.

Я поднялась по лестнице, памятной мне тем, что однажды я тут слетела со второго этажа. Сдуру поехала по перилам за остальными, а ранец перевесил. Обошлось ушибом, но больно об перила было, шопипец.

Кабинет продлёнки находился в самом конце второго этажа, над спортзалом младшего блока. Но он был закрыт.

Не поняла.

Я подёргала ручку.

– А ты кого ищешь? – спросили сзади.

Татьяна Геннадьевна! Я по голосу узнала. Классная тётенька, много лет в младшем блоке завучем и учителем была. Я шустро повернулась:

– Здравствуйте! Я маму ищу. Меня Оля зовут.

– Очень приятно, Оля. А я – Татьяна Геннадьевна. А как зовут твою маму?

Диалог начал напоминать сказку про Красную Шапку.

– Галина Николаевна. Или Гульчачак Нугмановна – я не знаю, как вы решили её здесь называть.

– Понятно. Она сейчас с продлёнкой на обеде. Я могу тебя проводить, только давай вещи твои в кабинете оставим, чтоб в столовую не тащить.

– Так закрыто же, – я для убедительности подёргала дверь.

– А у меня есть второй ключ! – Татьяна Геннадьевна продемонстрировала мне объёмистую связку, открыла кабинет и помогла мне разместить шубейку на довольно высокой вешалке.

И тут мне пришла в голову мысль. Сейчас проверим, насколько гениальная.

– Татьяна Геннадьевна, а может, я не буду маме работать мешать? Вы могли бы попросить библиотекаря, чтобы мне разрешили почитать в читальном зале?

– А ты умеешь читать? – удивилась она.

– И весьма неплохо, – чопорно ответила я, и Татьяна Геннадьевна засмеялась.

– Ну, пошли.

Библиотека располагалась в вечно сумрачном аппендиксе рядом со входами в спортивный зал. Мы поднялись на второй этаж, и Татьяна Геннадьевна распахнула передо мной тугую дверь:

– Заходи! – и в глубину помещения: – Анна Дмитриевна!

Тэ-экс, а библиотекарша-то не та, которую я помню...

Из-за стеллажей показалась хозяйка помещения:

– Да, Татьяна Геннадьевна, что случилось?

– Анна Дмитриевна, вот эта девушка – дочка нашей новой учительницы физкультуры. Утверждает, что неплохо умеет читать. Пусть почитает. Мать пока на продлёнку вышла, чтобы не мешать там.

– А что, учительница – и не знает, что детей до школы не нужно читать учить? – неодобрительно проворчала библиотекарша.

– А она меня не учила, – решила я заступиться за маму.

Библиотекарша посмотрела на меня удивлённо и ревниво спросила:

– А кто тебя учил?

– Никто, – я пожала плечами. – Никто не знает, как вышло, что я умею читать. Оно как-то само.

Татьяна Геннадьевна, намеревавшаяся сбагрить меня с рук и уйти, остановилась и следила за диалогом.

– Так не бывает! – категорично заявила библиотекарша.

– И, тем не менее, так есть, – я развела руками. – Возможно, я – природный феномен. А у вас есть что-нибудь о Железногорске-Илимском? Или хотя бы о железодобывающей промышленности. Мне нужно узнать, как выглядит карьерный самосвал.

– Очень интересно, – сказала Татьяна Геннадьевна. – А ты можешь мне что-нибудь прочитать?

– Конечно, могу.

Божечки мои, сеанс выразительного чтения – да пожалста!

Татьяна Геннадьевна обернулась к стойке библиотекаря и вперилась взглядом в китайскую стену одинаковых книжек с надписью «Война и мир». То ли какие-то классы дружно «прошли и сдали», то ли у них наоборот началась эта «ипапея», как у нас один пацан в классе написал.

– По-французски я не читаю, – сразу предупредила я.

– Да нет, конечно... – пробормотала завуч, а библиотекарша вынула из кучи тонких книжек, хаотически сваленных на двух сдвинутых столах, «Кота в сапогах».

Ну, что ж. Вы хочите сказочных интонаций? Их есть у меня!

Через минуту библиотекарша сказала:

– А дома у тебя такая книжка есть?

– Честно говоря, не помню. Возможно.

– Так она наизусть рассказывает! – торжествующе «разоблачила» меня Анна Дмитриевна.

Нет, я даже возмущаться не буду, ещё не хватало!

– А принесите что-нибудь... – Татьяна Геннадьевна неопределённо провела рукой в воздухе, – сложное.

Анна Дмитриевна исчезла за стеллажами и вернулась с толстым томом Большой Советской Энциклопедии (том, насколько я успела заметить, начинался с волшебного слова «ОБИГАРМ»), раскрыла где-то посредине...

– Вот, давай отсюда, – ткнула пальцем Татьяна Геннадьевна.

«Народная одежда». Ну, вы как специально!

– Народная одежда, создаваемая трудовым народом (см. Народное творчество) и бытующая в его среде, занимает особое место в истории костюма... – я читала, и меня прямо распирало, так местами мне хотелось выступить со своими комментариями. Сколько лет я в своё время этой темой занималась!

– Достаточно, – Татьяна Геннадьевна погладила меня по голове. – Может, тебя по первым классам поводить, а? А то техника чтения у нас на обе ноги хромает.

Библиотекарша потянула том.

– Погодите, мне же теперь интересно, что такое «обигарм»! – я залезла в начало книги. Курорт в Таджикистане, оказывается. Понятненько. – Знаете, Татьяна Геннадьевна, я как-то не планировала выступать с художественным чтением, но если вы считаете, что это повысит общую успеваемость по классам, то я могу.

Она помолчала, глядя на меня.

– Ладно, я подумаю. Читай пока. Что ты там хотела, про карьерные самосвалы...

Найти статью с приличной картинкой БелАЗа оказалось нетривиальной задачей. Пока Анна Дмитриевна рыскала в лабиринтах своего хранилища, я от нечего делать разобрала по стопкам кучу тонких детских книжек: про животных, про войну, про детей, сказки... о! Отдельно – рассказы о Ленине и прочих революционерах. Боже ж мой, ещё же надо о линии партии не забывать, блин...

Наведение порядка библиотекарше понравилось, она перестала пыжиться и пыхтеть, и когда я спросила, нет ли у неё чего-нибудь по обучению рисунку, особенно рисунку человека, животных и движению, она уже не смотрела на меня подозрительно, а принесла несколько весьма дельных книжек настолько хорошей сохранности, что сразу стало ясно: вряд ли их вообще кто-то читал. Я пролистала книги. Нет, поразительно! Готовая же методика обучения рисованию. Почему нас тогда учили настолько лажово? Тут прозвенел очередной звонок и вскоре толпой ввалились дети – класс шестой-седьмой, наверное – и я, наконец, оказалась избавлена от пристального внимания Анны Дмитриевны. Пока она принимала и выдавала книги, я успела сделать несколько набросков карьерного самосвала и кое-что учебное из книжек накидать – для видимости. Ну, должно же у меня документальное подтверждение быть, что я в библиотеке сидела и рисовала, да?

Я просидела над книгами ещё урок, и тут примчалась Татьяна Геннадьевна:

– Олечка, пойдём со мной. Давай книжки отдадим...

– Вы, пожалуйста, далеко их не убирайте, я завтра ещё приду, – успела я попросить библиотекаршу, и мы побежали. В коридорах было оглушающе. С непривычки аж голова в плечи непроизвольно втягивалась. Вокруг мелькали толпы в синем (мальчишки) и чёрно-коричневом (девчонки). И поверх – мазки́ красных галстуков у третьеклашек. Мы добежали до продлёнки – продлёнщики, пользуясь моментом, бегали и орали вместе с другими классами. Мама стояла в дверях кабинета, присматривая за этой вакханалией, увидела нас и вытаращила глаза:

– Оля?!

– Галина Николаевна, – пулемётом протараторила Татьяна Геннадьевна, – мы тут познакомились с вашей дочкой. Вы нас не теряйте, мы по классам пройдёмся, покажем образцовую технику чтения.

– Хорошо, – ничего не понимая, пробормотала мама. Прозвенел звонок на урок, и она встрепенулась: – Продлёнка, заходим!

Следующие два урока «по улицам слона водили». Мы с Татьяной Геннадьевной показывали аттракцион невиданного чтения, читая всякое, куда нам тыкали учителя. Не могу сказать, что я особенно устала. С одной стороны, было немного жалко времени, а с другой – это была вроде как тестовая компания меня любимой – к той картинке, где человечек со звездой в лобешнике. Потом меня торжественно привели в продлёнку – и тут мама увидела, что́ у меня на ногах, и покраснела:

– Оля! Ты почему в ичигах?!

– Мы с бабушкой сандали не нашли, – я посмотрела на свои ноги. – А что тебе не нравится? Тепло, удобно.

– Как из леса!

– Ничего страшного, Галина Николаевна, – утешила её завуч. – Ну что, Оля, остаёшься здесь?

– А можно мне в библиотеку? – я всё так и таскала с собой свои тетрадки. – Я ещё порисую?

В общем, просидела я в библиотеке до самого закрытия. Выхожу – а навстречу мама с моей шубой, продлёнка, оказывается, тоже до пяти. А тут – цок-цок – библиотекарша идёт. Увидела нас:

– Здравствуйте! Так вы у нас новый учитель физкультуры? – это, понятное дело, маме.

Я чёт не очень хотела слушать, что она вещать будет, вдруг опять начнёт о вреде раннего чтения – оделась быстренько и пошла вперёд. Шла, загребая снег, размышляла про ещё одну идею книжки, такая, чтоб и сюжет был, и мастерилка заодно. Была у меня в прошлой жизни подобная, но перекраивать придётся под нынешние реалии...

Мама догнала меня почти у подъезда. Немножко прошла молча.

– Ты, говорят, книжки по рисованию сегодня брала?

– Да, хорошие есть в библиотеке книжки, – согласилась я. – Я завтра ещё пойду.

Мы зашли в подъезд, и я начала прыгать через две ступеньки, что в валенках было делом довольно рискованным.

– Может, тебя в кружок по рисованию записать? – предложила мама. – В школе есть, я бы договорилась.

– Не надо, – помотала я головой, – я в кружок не хочу.

Нечему им меня учить, если уж по-честному. Но не могу же я так нахально сказать? А маме идея кружка понравилась, она всячески расхваливала открывающиеся мне лучезарные перспективы, пока мы не пришли домой, и она не зашла в нашу комнату...

08. ПОДУМАТЬ. ХОРОШАЯ МЫСЛЯ, УМНАЯ...

ТОРОПЫЖКА Я

– Мама! Ты что это наделала?! – возгласила матушка, остановившись на пороге комнаты.

– А это не я, это дочь твоя! – бабушка мгновенно примчалась и начала в красках рассказывать, как снимала меня с пирамиды. Да со шкафчиком в руках!

– Оля?! – мама развернулась ко мне.

– Ты, главное, мои игрушки никому не отдавай. Вообще никому! Они мне потом пригодятся, – я протиснулась между ними в комнату и ткнула пальцем в пустой угол: – Мама! Мне нужен стол под печатную машинку. Пусть старый, страшный – всё равно, лишь бы крепкий и мне по росту. Этот сильно маленький, – я показала на мой детский, – а тот большой. Что-то среднее надо.

Мама вдруг сделалась как сдувшийся шарик.

– Денег нет, да? – догадалась я.

Она вздохнула:

– Подожди, зарплату получу в январе, посмотрим.

– И платье тебе новое надо, – в порыве вдохновения брякнула я. – В старых платьях замуж не выйдешь.

– О! Чё это вы – замуж меня собрались выдавать?

– Ага! – я от избытка чувств заскакала рядом. – Только ищи работящего и малопьющего.

– А что не совсем непьющего? – мама сощурилась.

Я в ответ тоже сощурилась:

– Совсем непьющий – сильно подозрительно. Прямо как говорящая лошадь.

Тут бабушка начала хохотать, и мама за ней следом, и все пошли ужинать.

Потом они под благовидным предлогом выперли меня из кухни, закрыли дверь и о чём-то долго разговаривали. А я нашла в книгах набор открыток про Баргузинский заповедник и сделала несколько набросков зверей – природа как раз соответствующая. Нашёлся, кстати, там же и набор открыток с видами Москвы, и даже поезд подъезжающий в нём был – не думаю, что за два прошедших с момента издания года вид пассажирских поездов как-то сильно изменился. Так что я рисовала. Это было более безопасно, чем прямо сейчас черновики писать, хотя идеи кой-какие у меня были. Сидела я, по ходу дела крутила всякие мысли – гоняла, так сказать, свой керосин...

Всю последующую неделю я ходила в библиотеку как на работу – во вторую смену. По-моему, я даже несколько достала своим постоянным присутствием Анну Дмитриевну, так что решила не злоупотреблять пока её терпением, поблагодарила и объявила, что не буду более ей досаждать. Но взамен попросила комплект учебников для начальной школы.

Анна Дмитриевна посмотрела на меня долгим взглядом.

– Вы же понимаете, что учителю физкультуры нужно иметь комплект учебников – иначе как же он будет готовиться к занятиям в группе продлённого дня? – железно аргументировала я.

– Так это для мамы? – подняла она брови.

– Конеч-чно!

– Ну, тогда ладно.

Я забрала пачку учебников и пошла к маме. Только спустилась из библиотеки в вестибюль – Татьяна Геннадьевна мне навстречу.

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Олечка! – она хотела пролететь мимо.

– Татьяна Геннадьевна, у меня к вам очень серьёзный вопрос.

Она резко затормозила:

– Слушаю.

– Татьяна Геннадьевна, я хочу сдать экзамены за начальную школу. Как это можно сделать?

Она слегка нахмурилась и поджала губы:

– А мама знает, что ты пошла ко мне с таким вопросом?

– Пока нет.

Она посмотрела на стопку учебников, которую я временно пристроила на лавочку:

– Это ты для этого взяла?

– Нет, это для мамы. Ей же нужен свой комплект учебников, как она будет с детьми уроки делать?

– М-гм, – она постучала носком туфельки. – Хм. Знаешь что, пойдём ко мне в кабинет? Поговорим.

– Пойдёмте.

– Давай-ка я тебе помогу маленько, – она взяла мою пачку и поцокала вперёд.

Кабинет у Татьяны Геннадьевны находился на втором этаже и, на удивление, во вторую смену стоял пустым – редкость чрезвычайная. Или, может, это специально, чтоб ей отдельный кабинет завуча не выделять?

– Садись, – она кивнула мне на парту, стоящую впритык к её столу, и села сама. – Смотри, Оля. Я убедилась, что ты очень хорошо читаешь. Но этого недостаточно, чтобы пройти аттестацию за все три класса начальной школы, программа очень большая... – минут пять (очень терпеливо) добрая Татьяна Геннадьевна разъясняла мне сложности школьной жизни.

– Здо́рово, – сказала я. – А есть какие-нибудь проверочные работы или контрольные, которые можно написать, допустим?

Чтоб доказать всем, что ты – не олень? – мысленно добавила я.

Завуч посмотрела на меня с любопытством.

– Хорошо. Вот, смотри, я как раз получила контрольные по математике, за первое полугодие. Я просто покажу тебе, сколько тут заданий... – она развернула передо мой листочек со штемпелем.

– Вам один вариант решить или два? – со всей пролетарской честностью глядя учительнице в глаза, спросила я.

– Хорошо, давай, попробуй решить первый, – она протянула мне двойной листочек.

Я посмотрела на заголовок.

– Давайте не будем мучиться и сразу третий класс возьмём?

Татьяна Геннадьевна с сомнением взяла у меня листок и выдала другой, а с ним – чистый.

– А для черновика дадите?

– Держи.

Особо я не торопилась, да, честно говоря, чего там торопиться-то, третий класс...

Татьяна Геннадьевна следила за мной со своего места, потом встала, подошла, заглянула сбоку – быстро куда-то вышла. Вернулась она спустя буквально минуту, когда я уже дописывала последний ответ к дополнительному заданию со звёздочкой. Чувствовала я себя при этом, как тот пацан из старого «Ералаша» (семиклассник он там или типа того, который к первоклашкам пришёл и: «Я тут всех умнее!»).

Татьяна Геннадьевна влетела в кабинет, а за ней – ещё одна учительница, возрастная уже. Валентина Акимовна. Помню её, она нашу Таню учила (о, и сейчас учит), очень строгая тётя, но сильный педагог.

– Всё, – я отодвинула от себя листок.

– Смотри! – Татьяна Геннадьевна схватила его и затрясла перед лицом Валентины Акимовны.

– Да погоди же, дай проверю, – та вынула у неё из рук листочек и нацепила на нос очки, которые висели у неё на груди, на специальной цепочке. Лицо пожилой учительницы сделалось суровым. Она прошла лист до конца, перевернула: – Сама?!

– Да!

– Не верю! Ну-ка, – она схватила со стола новый чистый листок и шлёпнула передо мной, – решай второй вариант!

Я пожала плечами. Второй – так второй.

Когда я второй раз отодвинула листочек, Татьяна Геннадьевна сдавленно воскликнула:

– Двенадцать минут!

– Проверим! – сурово осадила её Валентина Акимовна и снова надела очки.

Потом они уставились на меня вдвоём.

– Можно, конечно, придраться вот тут к оформлению, – Валентина Акимовна потыкала пальцем в мою писанину.

– Валя! – укоризненно всплеснула руками Татьяна Геннадьевна.

– Мда. А русский?

– Проверим?

– Погоди, я детей отпущу.

Она ушла и вернулась с ещё одной дамой, похожей на добрую волшебницу Виллину из Волковских сказок. Та села за соседнюю со мной парту. Её тоже помню, обалденная учительница, подружку мою в начальных классах учила и у нас заменяла несколько раз. Лидия Андреевна, кажется.

– Что, диктант? – спросила она.

– Давайте, – согласились все, выдали лист в линейку и начали мне диктовать.

Примерно посредине диктанта в дверь застучали, просунулась мамина голова и ввалилась она сама. Мама, видать, собиралась громко вопросить: «А что случилось?» – но Валентина Акимовна строго сказала: «Ч-ш-ш!» – и показала глазами на свободную парту.

Потом Лидия Андреевна, мягко улыбаясь, задавала мне каверзные вопросы типа «а почему ты это слово написала вот так, а не вот так?» Потом возникли ещё какие-то слова и ещё вопросы, и три учительницы многозначительно переглядывались между собой на мои ответы, страшно напоминая мне тройку ведьм.

– Да, в начальной школе ей делать нечего, – Валентина Акимовна сняла очки и переплела на груди руки, сразу сделавшись похожей на памятник Ришелье. – Проверить более детально, но садить даже в третий класс, я считаю – бессмысленно.

– Запрос придётся делать в районо, да, Таня? – спросила Лидия Андреевна и недовольно поджала губы. – Разрешат ли нам? Волокитчики...

Татьяна Геннадьевна согласно покивала:

– Хорошо, девочки, давайте я с мамой поговорю, – две пожилых учительницы ушли, а мама подсела ближе. – Видите ли, Галина Николаевна, сегодня Оля обратилась ко мне с вопросом, можно ли сдать экзамены за начальную школу... в ускоренном порядке, так скажем.

– Оля?! – страшно удивилась мама.

– Да. И видите, какой спонтанный у нас получился...

– Консилиум, – подсказала я.

– Да, – засмеялась Татьяна Геннадьевна. – Так вот. Несмотря на высокий уровень знаний, вы должны понимать, что экстернат... не очень одобряется. Требуется особое распоряжение главы районо. Или даже выше. Я, конечно, попытаюсь обратиться, но... Возможно, что нам даже и не разрешат принимать такие экзамены. Это уже от облоно* зависит. Скорее всего, вас пошлют в другую школу. Если вообще разрешат сдавать. А Оле сколько лет?

*Районо – районный отдел народного образования, облоно – областной.

– Шесть будет в феврале, – растерянно сказала мама.

– М-м! Ещё только будет! – Татьяна Геннадьевна прикусила губу и покачалась на стуле. – Давайте вот как. В феврале мы начинаем набор на следующий учебный год. Как только Оле исполнится шесть, я включу вас в списки – в порядке исключения. К себе вас возьму, я как раз первый класс набирать буду. Но только – никому! Позже октябрьских не берём уже, а у вас – февраль!**

**Принимались в первый класс только дети, которым уже исполнилось семь лет или должно исполниться в ближайшие два после первого сентября месяца.

Мама сделала большие глаза и заговорщицки закивала.

– И я постараюсь вопрос с вашим экстернатом пробить, – Татьяна Геннадьевна сложила руки замочком. – А ваша задача: к сентябрю освоить программу на зубок!

Школьную ограду мы прошли молча. И дорогу перешли молча. И только потом мама сказала:

– Ну, ты даёшь. Не могла меня сперва спросить?

Я пожала плечами, хотя, наверное, в шубе это было малозаметно.

– Знаешь, оно как-то внезапно получилось.

Мама только вздохнула.

Бабушка открыла дверь с возгласом:

– Раздевайся скорей, «Королевство кривых зеркал» идёт!

Это, конечно, мне подгонялка. В детстве сильно я это кино любила, и в особенности за то, что героиня там была Оля, хоть и характер у неё оставлял желать лучшего. Все Оли, наверное, такие. Если я сейчас откажусь кино смотреть, все решат, что я заболела. Я поскорее разделась, плюхнулась на диван напротив телика, а чтоб от скуки не помереть, тетрадку взяла. Колоритное кино, так-то, поделаю-ка я наброски персонажей в движении...

А потом, к вечеру, меня вдруг (очень своевременно, да-да) посетила мысль: а семейное обучение в данный момент вообще разрешено? И не дуб ли я дерево? Стоило ведь сперва поинтересоваться обоснованиями – что там в законе об образовании написано, например? Может, и не стоило дёргаться, а надо было спокойно полтора года дома посидеть, и только потом про экстернат заикаться. Потому что сдам я сейчас экзамены за начальную школу – и ка-а-ак заставят меня в четвёртом классе сидеть! Мне шесть лет, а там все дылды, вот удовольствие-то!

РОДНЯ

12-13 декабря 1981

В субботу школы тоже учились, а вот продлёнки не было. Я подкараулила маму после первой смены и уговорила сходить её в дальнюю стекляшку, за мойвой. Мы купили здоровенный бумажный пакет – килограмма два, наверное! – сразу жарено-копчёной. Одну рыбку я съела прямо там, в магазине, аж трясло меня – так хотелось. А уж дома отвела душу!

Ни разу не видела, чтобы человек был так счастлив за восемьдесят копеек.

Бабушка смотрела на меня почему-то жалостно, а потом сказала:

– Баба Маня-то мойву тоже сильно любила...

Баба Маня – это моя вторая бабушка, папина мама. И до меня вдруг дошло, что здесь она умерла совсем недавно, в восьмидесятом. Пятнадцатого декабря.

– Год уж во вторник будет, – вздохнула бабушка.

А я ведь помню похороны. И каких-то родственниц с Тулуна, которые приглашали меня в гости, и плыть на лодке, вроде, надо было...

– Блинов во вторник сделаешь? – попросила я бабушку. Она слегка подняла брови:

– Хорошо.

Потом мы ещё успели в лес пробежаться на лыжах. Мы вообще каждую субботу с мамой наладились на лыжах ходить – если погода, конечно, позволяла. А то знаете, есть такие экстремалы, которым всё нипочём: хоть ветер с ног сбивает, хоть дубак минус тридцать. Мы в этом отношении, как бы это сказать, дамы без фанатизма.

А в воскресенье мама с бабушкой снова засобирались в гости. На этот раз к дяде Саше – это который тоже учитель физкультуры, я рассказывала. На улице, неожиданно и нетипично для Иркутского декабря, случилась чуть ли не оттепель, и в автобусах вместо прибитого снега на полу стояли лужицы с мокрой снежной кашей. Мы трое в валенках, конечно, как корабли...

Тётя Нина встречала гостей в дверях, красивая-а-а. Мне она, помимо прочего, вообще казалась всегда образцом элегантности, даром что девушка из деревни. Хотя... Кто их знает, откуда её родители в ту самую деревню прибежали, родословной-то никто не спрашивал. Отец её здоровенный крепкий мужик был, с такой выправкой... я долго думала, что он военный. А матушка даже куриного мяса не ела, брезговала, потому что – внимание! – курица в сору роется!

Но выяснять, кто каких кровей, себе дороже было. Мы-то тоже из купеческих, и лучше об этом было не говорить.

Маленьких детей у дядь Саши не было, тётя Нина делала отдельный детский стол, но там собралась целая куча подростков, а больше таких мелких как я никто сегодня не взял, и бабушка тихонько посадила меня рядом с собой. А я вовсе была не против. Посижу хоть, посмотрю, какие они все молодые...

Стол как всегда ломился, и ели и пили, а уж пели! Тётки у меня знатные певуньи, одна мама у нас других талантов, со слухом у неё не очень.

Постепенно мужики начали выходить в подъезд курить. Дядь Саша не курил, но ходил поговорить за компанию, в чисто мужском кругу. И тут бабушка завела разговор про высшее – всё-таки Нина и Клара учителя, да Клара к тому же завуч. Все знали, что с высшим образованием получают побольше, но вот насколько?

– Правильно, мама! – сразу оживилась тётя Клара. – Я давно Гале говорю: надо поступать. Сейчас у тебя двадцать рублей разница, а стаж за десять лет перевалит – двадцать пять станет, а после пятнадцати лет – тридцать!

– Правда, Галя, – поддержала тётя Нина, – на заочном не так трудно учиться. Люба у нас пошла с начальных классов, вчера рассказывала, вообще: кто согласен на тройку – зачётки на стол – и всё. А вкладыш с оценками и не спросит никто, главное – диплом.

– Та́к мне неохота, – сморщилась мама. – Это ещё куда ездить – в Улан-Удэ!

Да, в Иркутском Пединституте отделения физкультуры, к сожалению, не было.

– Три года отучишься – уже перерасчёт ставки идёт! – важно подняла палец тётя Клара. – И с высшим аттестоваться легче – ещё плюс десять рублей. И на время сессии сохраняется зарплата.

Аргумент!

Вернулись мужики, и разговор сполз на другие темы, но мама ещё Клару с Ниной расспрашивала – кажется, начала рассматривать перспективу института всерьёз.

ГАЛАНТЕРЕЙНОЕ

Вторая половина декабря прошла спокойно, даже сонно. Мама работала, я строчила каждый день как пулемёт; бабушка мне купила целую пачку тетрадок, и я уже несколько штук исписала. Сразу в идеале, понятное дело, не получалось, и внутри этих тетрадок торчал уже целый пучок вкладышей, помеченных порядковыми номерами – с исправлениями и дополнениями. Печатать пока не начинала. Решила: сперва закончу книгу, отлежится пару месяцев, вычитаю – потом начисто сделаю. Иначе что за удовольствие, перепечатывать туда-сюда? В отдельной тетрадке продвигался синопсис*. Кажись, без синопсиса не берут большие произведения. Может, и берут, но я хотела прям с козырей зайти.

*Условно говоря, скелет книги.

Вечерами, когда мама дома, рисовала иллюстрации, доводила до ума.

Ещё, из знаменательного, меня достало мытьё волос тупо мылом. У меня от этого волосы становятся как мочалка, и сразу, как только высохнут, такое впечатление, что три дня назад мылся.

Здесь вообще в основном всё мылом. Посуду мыли мылом. Стирали тоже мылом, только уже хозяйственным. У бабушки для мыла даже была отдельная тёрка, которая стояла под ванной. Когда нашу «Сибирь» для стирки выкатывали и в стиральный бак заливали горячей-прегорячей воды, бабушка прямо туда мыло на тёрке тёрла. Так-то нормально растворялось, кусков на одежде я не видела.

Но голову мылом мыть – чёт уже перебор.

И вот я выпросила у бабушки полтора рубля* и пошла в промтоварный.

*Большие деньги! Восемь булок хлеба второго сорта можно купить, и ещё шесть копеек на проезд в автобусе останется.

В промтоварном я долго бродила вдоль витрин, рассматривала всякие нужные и полезные вещи. Шампуни там тоже были. Один шампунь стоил рубль, но по виду подозрительно напоминал одеколон. Был он налит в стеклянную бутылку, и когда продавщица его пошевелила, совершенно жидко забултыхался. Ну, вода водой. Назывался «Надежда». На что они надеялись, спрашивается?

Второй шампунь совершенно конкретно и прямолинейно назывался «Желтковый» и был упакован в алюминиевый тюбик, толстый, как для клея «Момент». Стоил рубль тридцать. Зато на тюбике было обещано, что он концентрированный. Хм.

Я ещё посомневалась и выбрала желтковый. Стеклянную бутылку я со своей природной ловкостью по-любому разобью. А потом ещё и в ванне на осколок наступлю. Ну, на́фиг!

Ничё такой шампунь оказался, кстати. Непривычный немного, но уж куда лучше, чем мылом мыть.

09. ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

БУРОВИКИ

Двадцать седьмого декабря ударил мороз. Термометр упал ниже тридцати, окна ледяными узорами покрылись чуть не до самого верха! А к обеду с вахты приехал Наиль, мамин брат!

Сперва все радовались, обнимались-целовались, потом за столом посидели, а потом он выпил, я бы сказала, лишнего и уснул.

Утром в понедельник мама на работу ушла, а бабушка заметалась. Наилька, я так поняла, ей денег довольно прилично дал, и она хотела что-нибудь вкусненькое к новому году купить, но это ж надо в центр ехать (или как у нас все говорили «в город») – а тут я.

– Да езжай, баба, – успокоила её я, – мы нормально посидим. Я рисовать буду. Мандаринок купи, а?

Новый год. Мандаринов хочется. А их не просто купить – их достать надо. Найти, где «выбросили», и очередь отстоять. И один килограмм в одни руки.

Бабушка решилась – понеслась. А я спокойно своими делами занялась. Вдруг, часов в одиннадцать – звонок. Смотрю в глазок – мужик незнакомый.

– Кто там? – спрашиваю.

А он:

– А Коля дома?

Да какой Коля, думаю?

– А у нас Коль нету, вы ошиблись.

– Да как нету? Коля, буровик!

И тут до меня дошло:

– А, Наиль, наверное?

– Да, да! – обрадовался дядька.

– А вас как зовут?

– Лёха!

– Подождите...

Я пошла в кухню, взяла железную кружку с ложкой и начала энергично звенеть у Наиля над ухом. Через пятнадцать секунд интенсивных упражнений один глаз открылся:

– Оля, ты чё?

– Там пришёл мужик, тебя ищет. Говорит, Лёха его зовут.

– А-а... Лёха с Бохана... Скажи: щас...

Лёха принёс с собой три банки кильки в томате, штук пять плавленых сырков «Дружба», булку хлеба и две бутылки водки по 0,5. Мужики сели в кухне и начали разговоры разговаривать. После трёх рюмок Лёха спросил, можно ли у нас курить в форточку, но Наиль сказал, что мама будет ругаться (это он, конечно, про бабушку), и они пошли в подъезд. Потом вернулись и бодро приняли ещё по одной.

Я подумала, что перспектива сидеть с двумя наливающимися мужиками меня как-то не очень прёт, и пришла на кухню. Наиль немедленно весьма официально представил меня своему товарищу в качестве любимой племянницы, отрекомендовав как очень умную девочку «пять лет, а уже читает». Лёха к моим достижениям отнёсся весьма положительно и даже процитировал Ленина: «Учиться, учиться и ещё раз учиться!» Молодец какой.

– Чё отмечаете-то? – спросила я. – Тринадцатую зарплату, поди?

– Точно, глянь какая умная! – восхитился Лёха. – Такая маленькая, а про тринадцатую зарплату знает!

– По триста рублей-то хоть заработали? – ехидно спросила я.

Тут Наиль прямо обиделся.

– Пф-ф! Триста рублей у нас только директор получает, который в конторе сидит и ничего не делает! Смотри! – внезапно (я-то думала, что он вообще беспартийный!) он извлёк из кармана партбилет и развернул на последней заполненной странице.

Вот тут у меня глаз выпал. Нет, я знала, что буровики по северам получали прилично, но... Зарплата начиналась от планки четыреста пятьдесят. И выше, да. А в графе «декабрь» вообще значилось «1576»!!! Да он с этой суммы только взносов заплатил сорок семь рублей с копейками!!!

– И ты, имея такие деньжищи, спокойно смотришь, как твоя мать на старом облезлом диване спит?!

Повисла звенящая тишина. А я смотрела на Наиля и чувствовала, как у меня в висках стучит:

– Ты посмотри, как мы живём! Нищета голимая! Ладно, сестра должна сама себя обеспечивать – но мать-то! Она, вдова, без отца вас вырастила, недоедала, недопивала – а ты?! Да у неё даже шкафа приличного нет!!! И положить туда нечего!!!

Я швырнула на стол партбилет, ушла в комнату и хлобыстнула дверью. Заперлась на шпингалет. Меня мелко трясло. Видеть... видеть вас не хочу! Я ревела тихо-тихо, размазывая по щекам злые слёзы.

Плохо, когда парни растут без отца. И у старшего брата не всегда получается его заменить. Саша тоже выпивал. Нет, не так. Саша мог себе позволить выпить – и прилично выпить! – на праздник. А трое младших братьев пили страшно. Хитрое ли дело – четыреста рублей пропить? Сто бутылок «Экстры» – и готово. При наличии друзей вообще влёт. А «друзья» на выпивку набегут, только свистни...

Рашида жена держала, тёть Валя. Билась за него изо всех сил. Ринат тоже недавно женился, третий раз уж. А Наиль вот один, бабушку не слушает...

В зале бормотали и топтались. Потом Лёха неожиданно громко и нетрезво начал:

– А чево-э-э... поехали! У меня... – что у него, я не услышала, Наиль на него шикнул. Снова забормотали.

Потом кто-то тихонько толкнул мою дверь, почувствовал, что заперто, и Наилькин голос сказал:

– Оль... Ты это... Мы щас...

В зале стало тихо. Потом хлопнула дверь и в замке провернулся ключ.

Я вышла в кухню, раздражённо вытерла крошки со стола. Потом сердито схватила пустую водочную бутылку – хотела в ведро выкинуть, но вспомнила, что можно ведь сдать. Сколько там точно копеек, не помню, но сколько-то будет. Хмуро пыхтя, отмыла бутылку от этикетки. Вторую они унесли с собой.

Потом я подумала, что эта пустая бутылка, должно быть, не единственная, пошла к Наилю в комнату – и точно! Ещё две нашла. Тоже помыла. Немножко успокоилась. Хоть какая-то мне польза от этой нервотрёпки.

Но психанула я, конечно. Хорошо, никого больше не было, а то спалилась бы по полной. А так, даже если он что перескажет – бабушка не поверит, подумает, что ему с пьяных глаз примерещилось. А мама и слушать не будет, сильно она злится, когда Наиль выпивает. У нас на стене даже след есть...

Прошлым летом – чётко помню, что летом, потому что балкон открыт был – Наилька вот так же выпил. И начал маме (моей маме) что-то втирать, да ещё момент выбрал совсем неподходящий. Хотя, в таком состоянии кто их, эти моменты, выбирает. А в довершение всего назвал маму детским дразнильным прозвищем: «Чачби́». По-татарски это значит «лохматая». Ну, короче, она психанула и швырнула в него тем, что в руках было – литровой эмалированной кружкой с компотом.

Очень эпично было. Компот пролетел пять метров и расплылся по свежепобеленной стене хризантемой. Наиль-то, конечно, увернулся, но, по-моему, проникся и с тех пор, даже выпив, маму не донимает. У него вообще характер рассудительный и нескандальный, не пил бы – золото, а не мужик бы был. Эх...

Я составила в авоську три водочных бутылки, подумала, добавила к ним заодно четыре молочных и маленькую от сметаны, нарядилась, взяла с гвоздика мамины ключи и пошла в три поросёнка, в «Приём стеклотары». Очередь была небольшая, и приёмщица сегодня не вредничала, что «тары нет» да «бутылки грязные». Водочные взяла без разговоров, выдала мне шестьдесят копеек. Нормально!

Оттуда я почапала в молочный, там у нас прямо в молочном отделе сама же продавщица посуду принимала. Уж не знаю, может, исхитрялась совмещать ставку продавца с приёмкой или как. Короче, в молочке я получила ещё девяносто копеек, страшно обрадовалась и прямо оттуда по длинной аллейке прошла в промтоварный, купила ещё тюбик шампуня, про запас. Двадцать копеек прикуркулила, а на лестнице к дому ещё две копейки нашла. Вах! Я богатенькая буратина!

На лестничной площадке около двери никто не топтался, дома тоже была тишина, так что мой поход остался незамеченным, а то бы мама с бабушкой в обморок попадали.

Не успела я раздеться и чайник вскипятить – примчалась мама. Быстро-быстро похватала какие-то одёжки и помчалась обратно в школу – репетиция у них к новому году. Генеральная! Придёт поздно.

Вечер в окнах совсем посинел, а бабушки всё не было. Как она там по очередям, не случилось бы чего... Я что-то так заволновалась, даже ничего делать не могла, всё стояла у окна, на дорогу смотрела.

И тут явился Наиль – и снова с Лёхой! Явление было обставлено шумом, звуком затаскиваемых крупногабаритных предметов и криками: «Заноси!» – «Давай-давай!» – «Осторожней!» – и тому подобных. Кроме них двоих по подъезду таскались туда-сюда ещё четверо грузчиков в серых робах. Зал наполнился какими-то пластинами разных форм, обёрнутых кусками упаковочной серо-коричневой бумаги.

Вот это внезапно!

И тут явилась бабушка, остановилась на площадке, опасливо заглядывая в квартиру, потом пробежала в зал со своими битком набитыми сумками и закрутилась посреди. Мужики снова все ушли вниз, там что-то грохотало и кричали. Бабушка растерянно оглянулась на меня:

– Это что это?

Я привалилась к косяку нашей комнаты:

– Как видишь, Наиль решил мебель купить.

– Жениться, что ль, надумал? – слегка испуганно пробормотала бабушка.

– Не исключено.

Она вдруг засуетилась, заметалась, побежала в кухню и начала так активно там греметь кастрюльками, как будто Наиль женится вот прямо сейчас.

Внезапно с какой-то очередной доской зашёл наш дядя Рашид с четвёртого подъезда.

– Мама, куда ставить?!

Бабушка выскочила из кухни с озабоченным лицом:

– Туда, туда, в зал неси!

– А я подхожу с работы – смотрю: таскают что-то. О! Наиль! Подошёл – сразу: на, тащи! – Рашид засмеялся и пошёл вниз.

Последним заволокли диван странной, на мой взгляд, конструкции. Сзади, сразу за спинкой, у него было ещё пространство, а сверху – крышка, как у пианино. Может, его как-то из пианино и переделали, типа оптимизация производства? Хрен знает, короче.

В эту бандуру можно было складывать постельное или ещё какие вещи, а диван раздвигать, но все сразу решили, что лучше не раздвигать, потому как если постоянно двигать, всё быстро расхлябывается.

Не имею оснований не доверять этим утверждениям.

В обсуждении раскладывания дивана принимали громкое участие решительно все кроме меня. Даже грузчики. Более того, к грузчикам в этом вопросе особенно прислушивались, как к людям компетентным. Потом Наиль отслюнявил им пару бумажек, и работники советской торговли ушли.

Помимо полированной крышки диван имел такие же полированные боковушки-подлокотники и мягкую часть, обитую красивой бордовой тканью с бежевыми, под вид золота, узорами: дужки, листики, завитки. Бабушке диван страшно понравился.

Лёха тут же принялся хвастаться, что это благодаря его уму и красоте (зачеркнуть) связям – кто-то опять типа «троюродной сестры одноклассницы зятя» работал в мебельном – всё так быстро получилось! В обход очереди и вообще: диваны только привезли, их даже и не выставляли ещё. А стенка – ух ты это стенка? – немножко с браком, поэтому её списать должны были, но...

– Вы тётя Рая, посмотрите, – Лёха развернул одну из длинных пластин, в которой я угадала боковушку шкафа, – здесь царапина. Не спорю, большая царапина, да, Коля?

– Н-но, – кивнул Наиль.

– Но эта царапина куда? – Лёха смотрел на нас как фокусник.

– Внутрь? – не поняла бабушка.

– Да нет же! Она даже не внутрь – она между шкафами будет, это ж стенка! А ценник получился – триста рублей всего!

Я прямо восхитилась. Молодец вот эта дамочка из мебельного. Списанный, фактически, товар продала за триста рублей. Три месячных зарплаты начинающего воспитателя, например. Интересно, а не должны ли они были, по идее, разобрать комплект и продать ликвидные части отдельными предметами?

У стены стояла целая пачка ДВПшных задних стенок. На последнем, как специально, видно было, что с тыльной стороны изначально была наклеена (но впоследствии тщательно ободрана) заводская бумага с данными. Ох, мутят что-то в мебельном... По этой же причине название сказать вам не смогу.

– Мы сейчас соберём, и вы сами посмо́трите! – торжественно завершил спич Лёха, и мы с бабушкой стратегически отступили в кухню, чтоб не мешать.

– Баб, а куда они стенку поставят, там же у нас сервант?

Сервант выкидывать тоже было жалко. Да, жалко, и не ржите надо мной! Он ещё крепкий, о-го-го! Ещё лет пятьдесят на даче прослужит! Дачи, правда, пока нет. А выкинем – где такой возьмём?

Бабушка поцыкала зубом.

– Скажу, пусть на эту сторону переставят, между дверями.

Она пошла в зал, и стало слышно, как она позвякивает парадной посудой. Ну, правильно – вытаскивает, иначе сервант вообще неподъёмный будет.

Тут пришла мама, тоже удивилась, но деловито включилась во всеобщий хаос. В какой-то момент стало совсем тесно, и старый бабушкин диван вытащили в подъезд. Только хотели спускать вниз – вышел сосед-алкаш из однушки. Тык-мык, «если вы выбрасывать собрались, так, может, я...» Отдали ему, короче.

Стенка получилась весьма симпатичная. Вполне в духе времени: здоровая, от угла рядом с балконом чуть не до самой двери, пять двухтумбовых секций. Три застеклённых, в рамках, (одна из них – сервант, со стеклянными полками и зеркалом по задней стенке), одна совсем глухая, с полками, и одна тоже глухая, но более глубокая, плательная, под вешалки. Ну и, как положено, тумбы и выдвижные ящички по низу, тумбы-антресоли по верху. Что меня несказанно порадовало, в этой комплектации не было ни открытых полок-пылесборников, ни невнятных секретеров и баров, которые со страшной скоростью выламывались. Зато в придачу шла отдельная тумба под телевизор. Это вот кто-то здорово придумал!

И Лёха-таки был прав. Поставили шкаф с царапиной встык с другим шкафом – и никто никаких дефектов ни в жисть не заподозрит. Зато в зале сразу стало узко – прям вот до невозможности. Прикидывали так и этак – не получилось никакого другого варианта, кроме как сервант к нам с мамой в комнату втащить. Теперь тесно у нас, но хоть ходить можно. Как заходишь, справа наш плательный шкаф и сразу кровать – всё, ровно впритык по размеру комнаты, а слева – сервант, а сразу за ним дверцы встроенного шкафа, тоже тютелька в тютельку. Детскую мою мебель пока всю в угол сгрудили, хорошо хоть, мы с бабушкой кукольное царство убрали.

Ну вот, теперь в зале стало можно повернуться. Плательный шкаф всё-таки поставили отдельно, к узкой стене, вместе со столом, а в середину стеночного ряда уместили тумбу и на неё телевизор – там в стене как раз розетка была. Теперь и диван напротив, между дверями в спальни, хорошо встал.

Бабушка выставила мужикам сковороду жареной картошки, солёных огурцов и белого мороженного солёного сала. Откуда-то опять возникла наполовину початая бутылка водки, которая довольно быстро кончилась. Видно было, что всем троим работникам хотелось продолжения, но бабушку они стеснялись, пошли в подъезд покурить, а потом забрали куртки и откланялись все втроём. К Рашиду пошли, поди, продолжать. Бедная тётя Валя.

Мама быстренько помыла пол, и они с бабушкой уселись на новый диван, страшно довольные.

– Теперь люстру надо, – размечталась мама, – и ковёр на весь пол!

– И на диван новое покрывало, – поддакнула бабушка.

Да. Вот оно – эталонное представление восьмидесятых об идеальном интерьере. И я, между прочим, ничего принципиально против не имею. Нормально и удобно, можно жить. И ковры я люблю. Это, наверное, часть восточной крови во мне говорит.

– Эх, жаль, полочек открытых нет, – выдала вдруг мама, – я бы ва-а-аз хрустальных поставила.

О! Про хрусталь-то в образцовом интерьере я и забыла! Хотя и он мне тоже нравится. Красивое. Если оно без фанатизма.

– И нисколько не жаль! – решительно возразила я. – Все эти открытые ниши только пыль собирают. А рюмки-вазочки мы прекрасно за стекло поставим, очень красиво будет. Тряпочку дай, я полки протирать начну.

– Хозяйственная растёт! – довольно усмехнулась бабушка и пошла за тряпочками.

А чего сидеть-то? Протрём, да барахло сложим, уж сколько есть.

10. ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ

ВОТ И ЁЛКИ

Двадцать девятого числа дети учились последний раз во второй четверти, а тридцатого с утра начались ёлки, в которых моя активная матушка принимала самое деятельное участие. Она и меня хотела с собой взять, но я отказалась.

– Не хочу. Дети большие, классов много. Затопчут там меня.

Нет, правда. О школьных празднествах я имею весьма чёткое представление. Вместо этого мы с бабушкой остались свою ёлку наряжать.

Ёлочка у нас была метра полтора высотой, из жёсткой пластмассы и довольно худенькая, но этот недостаток был и её одновременным преимуществом: в маленькой квартирке в любой уголок поставь, вертикальная проекция чуть больше табуретки. На табуретку мы её и примостили, привязав бельевой верёвкой – так повыше было. Табуретку обмотали белой простынёй, типа снег – иначе как под ней подарки прятать, никакой интриги.

А вот игрушки были совершенно шикарные. Через полсотни лет бы сказали: «винтаж». Исключительно стеклянные, некоторые чуть ли не пятидесятых годов. И множество игрушек было фигурных: зверюшки, птицы, сказочные персонажи – огромное разнообразие. Мама ёлочные игрушки любила не меньше обычных и при каждом удобном случае покупала что-нибудь новое и оригинальное.

Хранилось это богатство в большой картонной коробке на щепочных антресолях в комнате Наиля. Он нам эту коробку снял, потом принарядился, надел шёлковый галстук «вырви глаз» и положил на стол в зале перед бабушкой сложенную новогоднюю открытку:

– Поздравляю тебя, мама, с новым годом. Вот. Купи себе новое пальто.

Бабушка аж за сердце схватилась.

– А тебе, Ольга, что купить?

В прошлый раз я попросила у него набор посуды: тарелочка глубокая, мелкая и две кружечки, с картинками из сказок. В промтоварном продавался. Очень мне этот набор нравился. Но в этом варианте событий тарелки меня мало интересовали.

– Знаешь, на Ленина магазин есть в кривом доме? «Художник»?

– А ты откуда его знаешь? – подозрительно сощурился Наиль.

– Да неважно. Купи мне хорошую художественную акварель. «Нева» или типа того. Только чтоб для художников, ладно? И если совсем разгонишься – беличьи кисточки, однёрку, тройку и пятёрку. Тоже для художников, чтоб нестриженные.

Наиль озадачился и уехал, сказал, что к друзьям, вернуться обещал второго-третьего и краски мне привезти. Посмотрим...

Мы вдвоём с бабушкой заглянули в открытку. Там лежало двенадцать двадцатипятирублёвых бумажек. Ого!

– Хватит на пальто? – спросила я.

– С меховым воротником! – бабушка спрятала деньги в шкаф и подсела ко мне на диван: – А тебе зачем такие краски?

– Иллюстрации к книжке рисовать.

– М-м. Писатель будешь, а ещё и художник?

– Ага.

– Мх.

Бабушка задумалась, искоса поглядывая на печатную машинку. До сих пор я не особо к ней подходила.

– Ты не переживай, – сказала я, – настанет и её время. Вот с черновиками закончу – и начну.

– Конечно, начнёшь! – бабушка обняла меня и поцеловала в висок.

Не верит, конечно, ни фига. Но... Спасибо хоть за такую поддержку. Мне всё равно приятно.

ТИПА ЗАГОВОР

После обеда пришёл папа. Не так уж он часто ко мне приходил тогда. Не особо его мама с бабушкой привечали.

Я надеялась, что где-то перед новым годом он придёт, внутренне готовилась, и мне удалось не разреветься при виде него. Господи, сколько лет... Очень я соскучилась.

Принёс большой новогодний кулёк – ну, как обычно в те годы: конфеты (и чтоб обязательно побольше дефицитных, вафель в шоколаде, типа «Красной шапочки» и «Мишки на севере»), большая шоколадка, маленькая шоколадка, огромное и очень красивое «подарочное» яблоко и два мандарина. Это так меня растрогало, просто не высказать.

Бабушка прохаживалась мимо нас, важная, как линкор.

– Пойдём, погуляем? – предложила я.

Я собиралась страшно папу озадачить, и для этого мне не нужны были свидетели.

Мы вышли во двор, отошли в дальний край игровой площадки и присели на скамеечку. Я немного запуталась в датах и не могла вспомнить, Санька родился уже или где-то вскоре вот-вот, но отец точно должен уже второй раз быть женат. А это упрощало дело, потому как жена у него была наполовину бурятка.

– Пап, ты же на тренерскую ушёл уже? – уточнила я.

– Да, а ты откуда знаешь?

Предположила, хе. И ставку тебе, я так понимаю, положили минимальную. Судя по тому, что я помню про алименты. Двадцать пять рублей ровно мы получали – четверть зарплаты. А, может, уже и шестнадцать с копейками, если Санька родился.

– Про институт не думал?

Папа посмотрел на меня сбоку:

– Ты этим голову себе зачем забиваешь?

– За надом. Я слышала, что дядя Саша говорил.

– Это Галин брат-то?

– Да. Он же физрук. Уговаривал маму идти учиться. Ставка выше. Аттестация больше плюсов даёт, – я качала валенком. – Только в Иркутске нету. Надо в Улан-Удэ ехать.

– Ну вот! А ты знаешь, какой там конкурс? И в первую очередь своих берут, бурят.

– Да знаю я про бурят, – я нетерпеливо соскочила с лавочки и встала перед ним, – и про то, что по-родственному у них всё, я тоже слышала. Я вообще много чего слышу, – это заявление заставило отца посмотреть на меня более пристально. – Ты послушай меня! Всё равно ты к этому придёшь. А у тебя теперь есть бурятская родня, – я посмотрела на него многозначительно. – Не бывает так, чтоб буряты в Улан-Удэ жили, и у них нужных знакомств не было.

– Я не понял – тебя что, подучил кто-то?

– А то что я сама по себе умная, такой мысли ты не допускаешь?

Папа смотрел мне в глаза. Как говорится, «никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу».

– У дяди Саши день рожденья был десятого, – сказала я, – я сидела и слушала всё, что они там говорили. Нет другого способа повысить зарплату. Даже если у тебя чемпионы страны будут, а образования не будет, любой халявщик с дипломом института получать будет больше тебя. В Улан-Удэ сплошная круговая порука, родня, друзья... Просто так ехать – шансов нет. А у тебя будет. У тебя ещё и фамилия подходящая.

– Бурятская? – усмехнулся отец.

– Не только. Ты знаешь, у них знаменитый поэт есть, наш однофамилец. А поэтов у них не так много.

– Да ты чё?

– Да, я в газете видела. Михаил зовут.

В глазах у отца появился азарт. Всё. Теперь он из одного чувства авантюризма захочет туда поступить.

Вообще-то он и так бы до этого дозрел, но года через три-четыре, когда у него чемпионы Союза появятся, а ситуация будет ровно как описанная мной (бумажки нет – гуляйте). Так чего время терять?

Потом мы ещё побегали по площадке и покидались снежками. Увалялась я, как снеговик, и домой пошла совершенно довольная. А под конец попросила:

– Пап, подари мне на день рожденья бумагу для печатной машинки. Не надо игрушек.

– Бумагу? – страшно удивился он.

– Ага. Мне сильно надо. Я книжку печатать буду.

– А, ну раз книжку – подарю, конечно!

Тоже не верит. Но, как было написано в инструкции к китайской микроволновке, над которой мы ржали всей семьёй: «это нормально!»

ОЛЬКИНА ГРАМОТА

Между тем, я старательно писа́ла. Тетрадки я выбрала в широкую линейку, хотя всю жизнь для конспектов предпочитала в клетку, с записью без пробелов, в каждой строчке. А тут подумала, что для перепечатки читать потом сильно мелко будет, неудобно.

Путём нехитрых арифметических вычислений, даже с учётом диалогов (если их, конечно, не изобильно)*, я пришла к пропорции: тысяча символов = страница. А с учётом всяких вставок, правок и дополнений, без которых никак не обходилось, тетрадь в восемнадцать листов как раз тянула на такую малоизвестную обычному читателю штуку как авторский лист. Это стандартная единица, которую используют для оценки объёма текста в издательствах, сорок тысяч знаков (это с учётом пробелов). На не самую большую, но уже полноценную книжку, нужно где-то десять авторских листов. Значит – примерно десять восемнадцатилистовых тетрадок.

*И не в стиле Дюма, которому платили построчно:

«– В Париж? – В Париж! – В столицу? – В столицу. – Да.»

Можно было взять тетрадки и по сорок восемь листов, но в магазине все они, во-первых, были в клетку, а во-вторых, мне показалось, что ими будет не так удобно пользоваться при перепечатывании.

Если от меня не требуется зарабатывать на жизнь, готовить еду и иными способами печься о ближних, я могу работать всё своё свободное время. Вот просто абсолютно. Не то что бы я совсем интроверт, но вполне счастлива, общаясь с крайне небольшим кругом лиц. И в данный момент обстоятельства были для меня близки к идеальным, компьютер бы ещё... А пока я была ограничена скоростью письма и тренированностью мышц кисти. Да, поначалу напишешь полстраницы – руку как будто тянуть начинает, а если торопишься – аж сводит. Потом я вспомнила все свои хитрые сокращения, которыми в студенчестве пользовалась, стала в обязательном порядке физкультурные пятиминутки себе устраивать (в том числе и для рук) – и дело пошло веселее.

На сегодняшний день в левой нижней тумбе серванта, куда я упаковала бо́льшую часть своих художественно-писательских причиндалов, лежало уже шесть плотно исписанных тетрадок.

Из официального (или, пожалуй, сказать «официозного»?): 19 декабря Леониду Ильичу вручили четвёртую звезду Героя Советского Союза. Учитывая, что дедушке осталось совсем недолго, я не знала, радоваться за него или огорчаться.

НОВОГОДНЕЕ

Тридцать первого декабря (а это был четверг) мама ушла на работу, а мы с бабушкой готовили праздничный стол. В основном, конечно, бабушка. Не доверяла она мне ножики, так что я больше марафет наводила, мыла что-нибудь и посуду расставляла красиво, поглядывая одним глазом на «Щелкунчика» в постановке Большого театра. На этом интересное для меня кончилось, и я сердито выключила телик. Что за набор передач такой под новый год? Ансамбль «Берёзка», «Путёвка в жизнь», интервью с шахматистом – да вы издеваетесь? Пойду лучше свёклу варёную на тёрке тереть, это мне можно.

Никаких «уйти пораньше» в предновогодний вечер не предполагалось, и все как штык досиживали свои рабочие часы – как те же учителя, например, у которых уже ни уроков, ни вообще учеников не было. У меня, к слову, при виде весело блестящей глазами прибежавшей с работы мамы, возникло подозрение, что они компенсировали себе это досадное недоразумение и успели немножко поздравить друг друга всем коллективом, шампанского по кружечке принять или ещё как.

К вечеру телевизор внезапно разразился, предложив нечто интересное и для меня в том числе. Правда, я, наверное, озадачила бабушку, выбрав вместо мультконцерта фрагменты оперы «Руслан и Людмила» по второй программе. Люблю Глинку. Не так чтоб прям беспрерывно слушать, но периодически – с удовольствием.

Потом по первому показали красивых фигуристов. Это уже бабушка любит.

Потом мы включили цирк и начали уже провожать старый год – ну, сколько можно, в самом деле! К полночи я откровенно клевала носом, перестроилась за этот месяц пораньше спать ложиться.

Целых десять минут нас (и весь советский народ совокупно) поздравляли с новым годом. Не люблю такое, нудятина сплошная. Вообще долгие речи не люблю, особенно если на серьёзных щах такую пургу слушать... Поэтому когда, наконец-то, случилось заветное «С новым годом, товарищи!», я страшно обрадовалась.

Новый год мы встретили очень тихо, втроём: я, мама и бабушка. Никуда не пошли, даже на горку. Мама одна боялась. Я бы на её месте тоже боялась, какая-то там тусила гоп-компания, все порядочные люди спокойно сидели по домам – это можно было наблюдать в окнах стоящего напротив дома. Тётя Валя с дядь Рашидом тоже в полночь не ходили, да у них Ирка совсем маленькая была.

Мама с бабушкой затеяли смотреть «Голубой огонёк», а я сидела и нацеливалась спать.

Внезапно у соседнего дома (который ниже нашего) кто-то сделал пару выстрелов из спортивной ракетницы: зелёный и красный. Это, если вы вдруг не видели, звучит такой глуховатый «ПЫК!», после которого вы пытаетесь в облаках разглядеть одинокий огонёк. Висит не то что бы долго, но достаточно, чтобы среагировать на «вон, смотри-смотри, ракета полетела!» Под окнами несколько раз хлопнули хлопушки, разбрасывающие конфетти, и вроде бы кто-то пробежал с бенгальскими огнями.

На этом фейерверочная часть была окончена.

Зато в опустившейся на город тишине гораздо сильнее стала слышна внутренняя жизнь дома. Кто-то пробега́л по подъезду, люди весело переговаривались, хлопали двери, где-то радостно кричали: «С но-вым! Го-дом!» – а где-то уже пели...

Я поняла, что голова моя тяжелеет, и пошла спать.

ПО ОБМЕНУ ПРЕМУДРОСТЯМИ

1 января 1982.

Нет, вообще-то дядя Саша приехал вовсе не за этим. Они с тётей Ниной (а потом, как-то потихоньку и все остальные дети с жёнами-мужьями) первого января потянулись поздравить бабушку. Не прямо с утра, конечно, где-то так к часам двум, так что вчерашние бабушкины салаты-котлеты-разносолы пришлись как раз кстати. Все тоже несли что-нибудь к столу: кто торт, кто конфеты, тётя Нина свой фирменный пирог с красной рыбой. Собралась, в общем, весёлая компания. Стенку нашу как раз хвалили – жаль, Наиля не было.

И вот, когда все уже наелись и начали туда-сюда ходить общаться, мама, которой предстояло, оказывается, во время каникул провести зимние школьные «весёлые старты», начала дядю Сашу расспрашивать: как оно лучше, да ловчее организовать. У неё, так-то, и свой опыт уже был, но, ясное дело, гораздо меньше. Я вспомнила, что в книжках у нас хранится замечательный сборник всяких зимних игр и развлечений как раз для детей, притащила его, и начали они там описанное обсуждать, а местами критиковать или придумывать, как это было бы получше, если бы...

И так это было интересно, что когда они за стол пошли, я взяла этот сборник, и прямо на полях кой-какие заметочки карандашиком сделала, а кое-что из сказанного и в тетрадку записала.

Мысль у меня возникла. Книга книгой, а маме тоже надо двигаться помогать. Вечером, когда народ разошёлся, я эти заметки подбила в кучу, и получилась у меня довольно складная статья – в конце концов, я ведь тоже и педагог, и методист, в анамнезе-то*.

*Переворачивая известное выражение: «в не столь отдалённом тёмном прошлом»...

Второго мама ушла на работу – выходной-то новогодний первого января только – и я, наконец, уселась за печатную машинку.

– Чё, книжку писать будешь? – заглянула бабушка, услышав щелчки клавиш.

– Потренируюсь пока, – культурно мазанулась я.

– А-а... Ну, тренируйся, тренируйся, молодец.

Ну что, товарищи... Молодец-то я молодец, да только печатная машинка – ни фига не компьютер. Пока я к ней приноровилась... Кучу бумаги перепортила, короче. Нет, до того, чтобы лежать в отчаянии пластом на кровати, глядя в синюю бездну над головой, не доходило. Но попсиховала. Искренне надеюсь, что бабушка не слышала, что я тут шипела себе сквозь зубы. С непривычки я эти пять страниц с исправлениями и переделками печатала три дня. Торопилась ещё, полюбас из-за этого сконцентрироваться не могла. А всё мысли вредные, что печатают-то статьи по сезонам, правильно? Пока дойдёт, да пока рассмотрят, зима пройдёт. Я, правда, там включила обосновалку, что зимние игры как раз подойдут для закрытия снежного сезона. Масленица не очень вписывалась в линию партии, зато можно было приурочить игры ко дню советской армии. Но время, время...

К третьему дню великой, простите, затрахандии, я более-менее приноровилась к машинке, скорость чуть-чуть появилась, и это придало мне бодрости. Я добавила к статье крошечную сопроводилку про авторов, происходящих из семьи педагогов, брат и сестра, наставничество, преемственность поколений и ты ды. Нашла в альбоме пару маленьких фоточек, где оба видно, что в мастерках – молнии и характерные полосатые воротники ни с чем не спутаешь. Приложила свои пятнадцать рисуночков (в книжке про зимние игры тщательно вымеряла размер – мало ли, может, стандарт какой?), объявила, что иду гулять (для убедительности прихватила горочную подушку), и поволоклась в школу.

Было у меня опасение, что школа закрыта – но нет. Более того, в вестибюле целая толпа детей что-то шумно обсуждала, похоже, спектакль собираются ставить или типа того.

Библиотекарша Анна Дмитриевна увидела меня, аж с лица сбледнула. Ну чем же я вас, тётенька, так пугаю, я прям понять не могу...

– Здравствуйте! – я изо всех сил постаралась произвести приятное впечатление. Тщетно уже, наверное? – Анна Дмитриевна, подскажите, а какой журнал школа получает для учителей физкультуры?

– За этот месяц не было ещё, – поджала она губы. – Если только за декабрь.

– Прекрасно подойдёт и за декабрь! – обрадовалась я.

В конце концов, что я переживаю? Ну, тараканы у тётки. Мне ж с ней детей не крестить.

Осчастливили меня двумя изданиями: «ФиС» (т.е. «физкультура и спорт») и «Физическая культура в школе». Я полистала их, почесала тыковку. «ФиС» – прям сильно круто. Прям вот элита-элита, не полезем мы туда. А вот в «Физкультуру в школе» можно попытаться сунуться. У нас же как раз «из опыта работы». Я выписала адрес редакции и почапала на почту.

11. ГЕНИАЛЬНЫЙ РЕБЁНОК

ПОЧТА

Когда бы ни пришёл на почту – там всегда будет толпа народу. Во все времена. От открытия и до последней секунды. Если на почте никого нет – должно быть, апокалипсис близко.

Вдоль длинной конторки стоят люди. Где-то там (логически предполагаю, что в голове очереди) за конторкой скрывается почтальонша. Люди подходят, доверительно сообщают ей свои нужды и обретают желаемое. Кто покупает, кто платит, кто деньги отправляет. А кое-кто и получает, между прочим. Всё происходит негромко и небыстро.

Я встала в хвост шестой по счёту. Стоим. Тяжело хлопают входные двери, словно их специально так устроили, чтобы усложнить проникновение в это царство пересылок. Очередь потихоньку прибавляется.

Ждать, разглядывая крашенную голубым панельку конторки, невообразимо скучно. Передо мной стоит женщина в зелёном пальто в ёлочку, на хлястике две здоровенных изумрудно-пластмассовых пуговицы, больше смотреть не на что. Я некоторое время разглядываю свои валенки, потом замечаю край серой шинели стоящего за мной дядьки. Поднимаюсь взглядом вверх-вверх-вверх... прямо дядя Стёпа какой-то! А это и не шинель, пальто такое, военного кроя. Мужик в ондатровой ушанке улыбается и подмигивает мне сразу двумя глазами. Усы русые.

– Здрассьте, – немного сконфуженно бормочу я и поспешно отворачиваюсь; всё-таки, неловко, когда тебя замечают за разглядыванием незнакомого человека.

Наконец доходит моя очередь, и вот незадача – для такой мелкой карабатульки, как я, увидеть тётеньку-почтальоншу нет никаких шансов.

Я отступила на пару шагов от конторки и громко отчётливо начала:

– Помогите мне, пожалуйста, это очень важно. Моя мама написала статью для специального школьного журнала, и надо, чтобы эта статья обязательно попала в редакцию!

Из-за верхней границы конторки, медленно, как восходящее солнце, показалось одутловатое лицо почтальонши. Бледная какая, как будто её из почтовых подземелий месяцами не выпускают...

– А ей нельзя уйти с работы, – настойчиво продолжила я, – и надо, чтобы письмо отправила я, а оно очень срочное! У меня есть немножко денежек, и вот, все материалы, только надо ничего-ничего не потерять.

Почтальонша выслушала мой спич с каменным лицом.

– Давай-ка тебе поможем, – сказал дядька, стоящий за мной в очереди, и положил мои бумажки перед монументальной работницей почты. – Вы же видите, гражданка: дело серьёзное.

Дама кивнула:

– Рукописи пересылаются заказными бандеролями.

– А сколько это будет стоить? – пискнула я, надеясь, что пятидесяти копеек, брякающих у меня в кармане, хватит.

Почтальонша высоко подняла брови, взяла мои листы и взвесила на специальных весах.

– Сорок восемь грамм. Обычная пересылка – десять копеек. Авиа – двенадцать. И конверт...

Эта информация вызвала у меня несказанное облегчение. Хватит моих капиталов!

– Давайте авиа!

Дядька уложил мои бумажки в специальный большой конверт и всё заклеил, я вписала в нужные графы адрес редакции, пробормотав про себя наивное детское заклинание: «Лети с приветом – вернись с ответом!» – расплатилась, заодно купила новогоднюю открытку со снеговиками (авторство художника Зарубина, очень он мне нравится) и побежала домой.

От избытка чувств три раза прокатилась на трёх встреченных горках, пришла домой в снегу, так что гулянье моё никаких сомнений не вызвало.

На этом день четвёртое января тысяча девятьсот восемьдесят второго года был благополучно завершён. Нет, ещё остались часы, но я чувствовала себя такой уставшей, как маленькая собачка. Я из последних сил поела, взяла с полки книжку с «Одиссеей капитана Блада», упала на кровать и предавалась ничегонеделанию до самого вечера. Потому что даже взрослой тёте, запертой в теле маленькой девочки, нужен отдых. Такие дела.

РАЗМЕРЕННОЕ

Со следующего дня всё покатилось по привычному расписанию: пока мама на работе, всё свободное время я пишу-пишу-пишу, вечерами – рисую.

Но тут неожиданно взбрыкнула бабушка. Мало, понимаете ли, ребёнок двигается. И много сидит. А надо наоборот. И стала выгонять меня на улицу – то с утра, после завтрака, то после обеда. Первый раз меня это страшно обескуражило, как будто внезапно из поезда высадили. А потом я подумала: права ведь бабушка. В таком режиме жить – вырастет из меня малохольная гиподинамичная плесень. И начала я себе ежедневные разминки устраивать. Ну, и с горки каталась, не без этого; люблю ощущение полёта со свистом, а пока вверх бежишь да в гору лезешь, отличная тренировка получается.

Бабушка, кстати, съездила в город (ну, в смысле – в центр) и приобрела себе на подаренные денежки пальто. Не сказать, чтобы оно было верхом изящества (да и вообще, сложно ожидать чего-то сверх-изящного на столь округлую и приземистую фигуру), но оказалось о-о-очень тёплым.

И норка на воротнике была не чета той тонкошкурой, что через десять лет из Канады начнут возить. Эта была густой, плотной – отличная норка, одним словом. Покупка вышла в двести шестьдесят пять рублей (из них сто пятнадцать за воротник), я ценники посмотрела.

Наиль приехал аж седьмого и почти сразу уехал обратно на буровую. Вот и дома побыл, называется. Единственное, что они успели с бабушкой – съездили на Академгородок в магазин «Коопторг» и накупили всякого. Втридорога, конечно. Зато мясо хорошее, и не только свинина-говядина, а даже сохатина*. Все радовались, что зима, и мясо можно на балкон сложить, а то у холодильничков наших морозилки уж больно маленькие и смешные.

*Ну, лосятина, то есть.

Кстати, красок акварельных, каких я хотела, купить он не смог – нету, и всё тут. Привёз два больших набора акварели: «Спутник» – лучшее, сказали, из того, что есть, и второй, попроще, школьная акварель, четырнадцать цветов в наборе (в комплекте со смешной растопорщенной кисточкой, подходящей разве что для клея). Ну, хоть так.

Зато беличьи кисточки в «Художнике» были, и теперь у меня аж четыре штуки разнокалиберных: единица, тройка, пятёрка и огромная десятка. Вечерами я рисовала, и мама, поначалу страшно удивлявшаяся, кажется, привыкла к моим внезапным талантам.

Книжка моя про приключения в Железногорске успешно продвигалась к финалу; где-то в первых числах февраля я закончила работу с тетрадками и отложила рукопись вылёживаться – до начала апреля. Получилось одиннадцать тетрадок со вставками, на мой вкус – вполне достойно.

И, конечно, я всё думала про статью. Если честно, надежды на быстрое издание было ещё меньше, чем на издание вообще. Я вполне отдавала себе отчёт, что материал вполне может быть придержан до следующей зимы – если вообще выйдет. Нет, я надеялась… Уж уровень-то я оценить могу (и просто собственного методического сочинительства и соотносительно с другими публикациями в том же журнале), но вполне может статься такое, что у редакции и так своих прикормленных авторов достаточно, зачем им ещё какие-то неизвестные татары из Сибири…

К тому же, уж больно спешно всё получилось.

Рассуждая на тему поспешности, я начала готовить статью про бабушку и её старших детей. О годах войны, проведённых в Омской области, – с одной стороны это был пилотный материал будущей книги «Председательница», а с другой – самодостаточная вещь. Отправлю к девятому мая. Например, в тот же «Костёр». И немного другого формата, где акцент будет сделан на детей, помогавших фронту – в «Пионерскую правду».

Эта идея так меня увлекла, что я на время забыла о других проектах, и вот, пятнадцатого февраля…

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

– Мама, смотри! – матушка моя забежала в квартиру, расстёгивая шубейку на ходу, и запрыгала, вытряхивая руки из рукавов.

– Что такое? – сразу заволновалась бабушка.

– Вот! Я думала алименты, а сумма странная какая-то. И вот ещё, – она сунула бабушке маленький квиток извещения.

– Не пойму я, – бабушка отнесла руку с листком подальше*, – это что… На Ольгу, что ли?

*Да-да, «зрение у меня хорошее, просто руки короткие…»

Божечки мои, неужели напечатали статью?!

– А журнал? – спросила я.

– И журнал! – воскликнула мама. – «Физическая культура в школе», за февраль! – она взмахнула журналом, который я до сих пор не видела из-за шубы, и из него вылетел маленький листочек, на котором было написано карандашом: «Шаманова, авт. экз-р*».

*«Авторский экземпляр», вестимо.

– Дай мне! Пожалуйста! – меня замандражило, и ноги сделались холодными.

Я торопливо раскрыла на оглавлении, пробежала пальцем по строчкам…

– Пятнадцатая страница! – руки вдруг затряслись, так что я даже не могла страницы переворачивать, и мама сама зашелестела листами.

– Это… Это как это? Саша написал?

Бабушка вынула журнал у мамы из рук и старательно-дикторским голосом зачитала:

– «Организация зимней спартакиады: из опыта работы». Кульмухамедов А.Н., Шаманова Г.Н. – бабушка озадаченно посмотрела на нас. – Правда, Саша, что ли, написал?

– А на Ольгу почему перевод?

– Можмыть*, так алименты теперь будут приходить? На почте спроси.

*Это «может быть» по-бабушкински.

Меня ситуация почему-то настолько выбила из колеи… Вроде, ради этого же всё и затевалось, а поди ты…

Я постаралась справиться с голосом:

– Это я написала.

Мама и бабушка посмотрели на меня как громом поражённые.

Я проглотила комок в горле.

– Вы когда с дядь Сашей обсуждали, я постаралась запомнить, и записала.

Ну, по сути-то так ведь всё и было, да?

Они продолжали на меня смотреть, и я добавила:

– А картинки я сама нарисовала, и написала, что это я. Это… Иллюстратор. Поэтому вторая бумажка для меня. За рисунки.

Бедная моя мама. Я представляю, как должен раскачиваться для неё сейчас мир.

– А сколько там денег? – спросила я.

– Тридцать рублей, – отстранённым голосом сказала мама.

Интересно, все картинки взяли?

– А за текст?

– За текст… – она посмотрела в первое извещение, – тридцать шесть рублей двадцать пять копеек.

Ага. Интересно, сам текст подредактировали или нет? И если да, надеюсь, без потери смысла…

– Когда на почту пойдём?

– На почту? – мама прислонилась к косяку двери, ведущей в зал. – Что-то у меня как будто голова кружится...

Я сбегала на кухню, оторвала в аптечке кусочек ватки, потом заглянула в ванную, там в уголке под раковиной нашатырный спирт стоял в страшной зелёной бутылке с закручивающейся крышкой, ватку помочила чуть-чуть:

– Понюхай, только осторожно, – я поводила своей медициной у мамы перед носом.

– В-в-ву-а-а-ай, – она передёрнулась, – это что такое?

– Нашатырь. Раздевайся давай, чай пить пойдём. И нечего тут головой кружить. Я же вам сказала, что буду писателем, а вы мне не верите! Дай журнал, я хоть посмотрю. Баба, налей чаю, пожалуйста. Попьёт – успокоится.

Я снова вытянула у неё журнал, пошла в зал.

Бабушка торопливо пошуршала на кухню, загремела там.

Статью изменили совсем немножко. И пояснительную мою записку напечатали, только чуть-чуть подправив стилистику (в более «социалистическом», я бы сказала, духе). И фотки!

Я подняла голову и увидела, что мама с бабушкой стоят напротив меня, тоже заглядывая в журнал – мама с ополовиненной чашкой в руке.

– Я думаю, надо этот первый опыт как-то отметить, – сказала я. – Лимонада купить. «Тархун»! Ну, или какой будет. За деньгами пошли?

И мы пошли. Повезло нам, что наше почтовое отделение работало аж до восьми вечера. Впрочем, когда нам наконец выдали наши денежки, настенные часы за спиной у почтальонши показывали всего лишь пятнадцать минут седьмого, и мы ещё в продуктовый успели под закрытие. Из лимонадов на полке стояли «Дюшес» (по тридцать копеек), «Колокольчик» (по тридцать пять) и «Байкал» (по сорок пять).*

*Это с учётом того, что лимонадные пол-литровые бутылки с прошлого года принимали в «Стеклотаре» по двадцать копеек.

Тархуна, к сожалению, не было. Он хоть и стоил дороже остальных – аж шестьдесят пять копеек за бутылку – но разбирали его всегда очень быстро.

Мы купили всех имеющихся лимонадов по паре штук и килограмм конфет «Черёмушки» по два двадцать. Масло у нас дома есть – бабушка в коопторге четыре пачки про запас взяла. А я страсть как люблю свежий хлеб с маслом и с такой вот конфеткой.

По дороге домой я сказала:

– Мам, давай мы подкопим и купим тебе новое пальто. Красивое, с меховым воротником.

На натуральную шубу даже замахиваться было страшно – норковые шли по цене чуть ли не как кооперативные квартиры-однушки. А синтетика у неё и так вон есть, фигня на палочке, год – и уже свалялась.

– Пальто с воротником знаешь сколько стоит! – вздохнула мама.

– Знаю, я на бабушкином цену посмотрела. Только тебе такое не надо, такое только для толстеньких бабуль хорошо. Тебе надо приталенное, по фигуре. А снизу чтоб маленько колокольчиком.

Мама склонила голову набок – прикидывает, поди.

– На твой размер, может, и дешевле выйдет, – подбодрила её я. – Шестьдесят рублей у нас теперь есть, ты их пока не трать. Я хочу, чтоб ты красивая ходила.

Так, рассуждая, пришли мы домой – а там Саша с Ниной сидят, нас ждут! Саше же, как указанному соавтору, тоже журнал и извещение на половину гонорара пришли. Вот они сразу к нам и помчались – выяснять. Нас нет, а бабушка что-то невнятное про меня рассказывает...

Насели они на нас с допросом про подробности...

Короче, товарищи, что я скажу: как здорово, что в это время книжек про попаданцев особо нет. Разве что какой-нибудь «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, да и та не особенно популярна. Раскусили бы ведь меня на раз. А так побились-побились, да и вынуждены были согласиться, что Оля – крайне талантливая девочка.

Дядь Саша хотел ещё деньги отдать, но тут уж я воспротивилась.

– Неправильно это, – говорю, – здесь же ваши идеи, мысли.

– Тогда давай мы тебе подарок купим, – предложила тётя Нина, – ты что хочешь?

– Хочу бумагу для печатной машинки, – недолго думая определилась я, – и ленту специальную.

Мне, так-то, скоро довольно много расходников понадобится.

На этом месте мы пошли чай пить, и конфеты «Черёмушки» оказались очень кстати. А ещё я им под конец подкинула идейку:

– Летом много разных пионерских лагерей, площадки в школах. Давайте ещё пару подборок сделаем. Вы про игры расскажете, а я картинки нарисую. Только надо пораньше. Вот, вы же на день рождения через две недели ко мне приедете? Это как раз воскресенье будет.

Звучало всё это немного сюрреалистично, да и выглядело тоже. Но – вот он журнал, вот они, деньги...

Когда проводили родственников, я сказала маме:

– Знаешь, мам, очередь на телефон идёт, конечно, долго – но идёт же. Надо встать. Так бы они позвонили, а то пришлось через полгорода ехать, чтоб спросить.

– Мам, как ты считаешь – встать? – спросила мама бабушку.

Баба Рая явно сомневалась:

– Так-то можно...

– Дава-а-ай, – подбодрила её я. Если подумать, домашние телефоны ещё двадцать пять лет актуальны будут. – У дяди Саши телефон есть, у тёть Клары есть, остальные тоже потихоньку все поставят. Надо – раз, позвонил, договорился, новости узнал. Скорую можно вызвать или доктора на дом. В домоуправление позвонить... – у меня как-то заканчивались доводы, но маме, по-моему, хватило.

– Правда, мама, съезди завтра? – уже более настойчиво попросила она.

Бабушка вздохнула. Ехать ей не хотелось, вот что.

– А Оля?

– А Оля спокойно дома посидит, – возразила я.

Бабушка вздохнула ещё раз.

– Как раз пальто обновишь, – коварно подкинула мысль я.

Три секунды, две, одна...

– Ну, ладно уж, съезжу.

ЕЩЁ ПОПЫТКИ

Я прикинула, что дядя Саша привезёт мне прикидки по летним играм через две недели, и постаралась за это время закончить с черновиками статей о военных годах – чтоб потом всё в кучу не мешать. Закончить, вычитать, распечатать, вложить фотографии и разослать. Скажете: откуда фотографии, дорого и всё это?

Так у мамы был фотоаппарат «Зенит», она довольно много фотографировала и сама печатала – правда, только на чёрно-белую плёнку, с цветной сразу на порядок сложнее становился весь процесс производства. И я иногда с ней печатала: интересно же, сидишь в ванной комнате, в темноте, с красным фонариком, столько приспособ вокруг, а ты как алхимик! Специальной сушилки у нас долго не было, и сушили, тупо наклеивая мокрые фотки на стеклянную поверхность – на окна, на сервант.

Поэтому уж фотографий родственников в запасниках всегда было изрядное количество.

В «Пионерку»* ушла статейка примерно на четыре с половиной тысячи знаков. Скорее, заметка. В «Костёр» – раза в три посерьёзнее, с несколькими рисунками.

*Т.е. «Пионерскую правду»

Дальше, как это полагается, оставалось только надеяться, поскольку привычки сообщать об отказе у редакций и тогда не было, и если с точки зрения редакторов я их вполне понимаю (представляю, какой у них вал больших и малых рукописей), то с точки зрения автора вот это ожидание – штука довольно нервотрёпная.

12. ОБНОВКИ

ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

Родилась я в последний день зимы (это если не брать високосные года), поздним вечером, и бабушка всегда говорила, что от этого у меня характер такой сложный: зима с весной борются.

Не знаю, как насчёт самодельных друидических толкований, но в день моего рождения собралась вся семья, и все только и делали, что обсуждали моё выступление со статьёй.

– Оля, а книгу-то ты написала? – с этаким подкусом спросила тётя Клара.

– Конечно, написала, – сказала я.

– Покажи!

– Нельзя, – сурово сказала я. – Она лежит и дозревает. Когда совсем дозреет, я всем сразу её покажу, будьте уверены.

– Ну, маленько-то хоть дай почитать, – стала просить тётя Клара, и все, как по заказу, бросились проявлять нездоровый интерес.

– Оля, ну не будь противо́зой! – выдвинула последний аргумент мама и заглянула в мой отдел серванта, куда я свои талмуды складывала... а там звенящая пустота. – Нет, ты посмотри! – одновременно с возмущением и вроде как с восхищением воскликнула она: – Спрятала!

И не спрашивайте, каких акробатических этюдов мне это стоило.

– Да! – я непреклонно сплела на груди руки. – И вообще, что вы донимаете меня в мой день рождения? Пойдёмте лучше за стол. Поздравлять меня пора.

И все согласились, что я – однозначно – вредина.

И мы сидели за столом, объедались всякой вкуснятиной.

Потом пошли играть. Тут надо сказать, что я отказалась приглашать соседских детей – ни в тот же день, ни к какой-либо другой. Мама изрядно удивилась, потому что ребёнком я всю жизнь была общительным, а тут... Но я настояла, чтоб никого кроме родственников не было. Со своей мелюзгой потусить ради поддержания легенды – ещё куда ни шло, но чужих развлекать – увольте-с.

Таким образом, все заготовленные мамой игры достались родне: и рисование с завязанными глазами, и приклеивание хвоста нарисованной корове, и срезание с верёвочки разных гостинцев (это всё тоже вслепую). А мелких всего трое: я, Ирка да Таня. Остальные взрослые да подростки все. Но играли с таким азартом, хохотали...

Папа забега́л на минутку. Притащил мне целую упаковку бумаги «Для пишущих машинок» (десять пачек!) и большую шоколадку.

– Ну, теперь тебе хватит на книжку?

– Думаю, да!

Я изо всех сил обняла его за шею. Мне очень хотелось, чтобы он остался, но мама смотрела на него таким волком, и папа сказал, что ему сильно некогда...

Тёть Нина с дядь Сашей тоже, кстати, привезли бумагу, как я их и просила. Немножко другую (ну, какую кто уж смог купить), зато в придачу пачку чёрной копирки и несколько коробочек с лентами для машинки.

Дядь Саша и наброски по играм привёз, как мы договаривались. Передали мне эти листочки конспиративно, во время вручения подарка. Тётя Нина так и сказала многозначительно:

– И там ещё листы, которые ты просила.

Записи были вложены между пачками, а пачки перевязаны верёвочками, так что их совсем не видно было. Подпольщики, блин.

ВЕСНА ИДЁТ, ДОРОГУ ТАМ И ВСЁ ТАКОЕ

Очень в детстве мне нравилась песенка про весну, где «...и даже пень» ...м-м-м... чего-то там какой-то «день»... «берёзкой тоже стать мечтает!..» Из древнего фильма, не помню какого, не суть.

Март выдался неровным, то вроде оттепель, то снова под минус тридцать. Но эти минус тридцать, так или иначе, не давали повода усомниться в том, что тепло всё-таки придёт. Мама вытащила из щепочного шкафа своё весеннее пальто... Хорошее такое кримпленовое пальто. Мда.

Фактура напоминала жаккардовые розочки.

Вот в чём несомненное достоинство этого кримплена – сносу ему нет. Синтетика же, причём какая-то суперстойкая. Сколько лет, интересно, этому пальто?

В целом меня не устраивало две вещи: коричневый «практичный» цвет и некоторая усталость ткани, присущая вещам, которые носят уже давно. Да и легковатое оно, как плащик.

– Знаешь, мам, – критически сказала я, – мы на зимнее пальто к зиме накопим.

– Некрасивое? – упавшим голосом спросила мама.

– Носить можно, – дипломатично ушла от ответа я, – но нам нужно нечто более... сногсшибательное.

– Чтоб все так и падали? – засмеялась мама.

– А те, которые послабее – сами собой в штабеля укладывались! – поддержала я популярную шуточку из кинофильма «Девчата». – Сколько у нас там накопилось денежек?

С того момента, как мы с мамой приняли стратегическое решение откладывать на зимнее пальто, кубышка пополнилась ещё на десятку с аванса. Итого семьдесят. Маловато будет. Нет, я могу, конечно, выкройку построить и пошить, но если я ещё и шить начну...

– А зарплата у тебя когда?

– Десятого.

Уже легче. Меньше сотки не получит. Хотя, чего гадать. Размер её зарплаты со всеми надбавками за внеклассную работу мы знаем точно: сто сорок шесть рублей двадцать пять копеек (и эта сумма мне нравится куда больше, чем сотня, которую она могла бы получать в детском саду). Из них четверть идёт авансом (тридцать шесть рэ пятьдесят шесть коп), а остальное – сто девять рублей шестьдесят девять копеек – в получку. Можно напрячься и рублей семьдесят выделить, правильно? На сорок рублей до аванса протянем, к тому же папа нам немножко алиментов перечислит.

– Ты не трать пока, – я соображала, сдвинув брови, – пальто тебе покупать будем.

– У меня, вообще-то, ещё рублей двадцать с получки осталось, – важно сказала мама.

– Вообще отлично! Вот и не трать.

Не знаю, как она воспринимала все эти наши разговоры... Да это и неважно. Не умею я притворяться, особенно когда надо многим людям говорить что-то важное, запоминать... И поэтому я забила на прикидыванье. Пусть считают меня эксцентричной заучкой, пофиг.

Зарплата за февраль порадовала нас премией (за статью!!!) – аж в восемнадцать рублей. Ого! Я подумала, что это вообще круто, получается, что мы за наш опус заработали ещё и вот так опосредованно, а кроме того – плюсик к репутации у начальства. Мы, конечно, страшно возликовали и в ближайшую субботу, сразу после маминой первой смены, помчались в город.

Куда идти смотреть пальто? Конечно, в «Торговый комплекс»! Самый большой магазин пром- и хозтоваров в Иркутске. Три здоровенных этажа! И единственное в нашем городе место, где работают эскалаторы, в детстве для меня это был прямо аттракцион.

На втором этаже имелся обширный, как загон, отдел верхней одежды. Женской. Зиму уже убрали, и весь отдел был полон весенне-осенней (или, как чаще говорили, «демисезонной») одеждой. Увиденное, честно скажем, удручало. Как вам, к примеру, ряд стоек длиной метров тридцать, очень плотно завешанный одеждой, и на каждой вешалке пальто одного и того же фасона? Хуже того, все эти пальто одного и того же цвета. Ткань, правда, замечательная – тонкий шерстяной драп, серо-чёрный, в ёлочку. Но ситуацию это не спасало. Потому что второй ряд стоек тоже наполовину был заполнен такими же пальто. Отличались только размеры, и (чтобы покупателям легче было ориентироваться) на стойках были укреплены такие специальные пластиковые плашечки с крупными цифрами типа «42», «44»... «56». С ростовкой следовало разбираться, читая данные на картонках, болтающихся на толстых нитках на каждом пальто.

Вторая половина отдела была заполнена пальто коричневого цвета. С серыми их роднил совершенно удручающий прямоугольный крой. С этакими генеральскими плечами на подплечниках.

Слов у меня нет, одни слюни...

Сто пятнадцать рублей удовольствие!

– Галя, Галя! – закричал вдруг незнакомый голос из-за перил, огораживающих отдел.

Оказалось, что это зовут другую Галю, которая тоже печально бродила вдоль рядов пальто.

– Галя, побежали скорей! В тканевом на третьем этаже драп выбросили!!!

Мы с мамой переглянулись – и тоже побежали!

У прилавка уже стояла очередь – всего-то человек шесть. Это мы здорово успели! И грузчики ещё заносили рулоны. Расцветок восемь, наверное, редкость какая.

– Смотри, какой оранжевый! – удивилась мама.

Но я судорожно вычисляла.

– Такой светлый оранжевый – сильно марко, – пробормотала я. – На зелёный не смотри, тебе не пойдёт, оттенок для светлых. И красный тоже – слишком светло-алый, блондинистый, – стоящая впереди девушка с интересом обернулась на меня, но мне не до того было. – Серый при прочих равных я бы не стала брать, слишком нейтральный. Синий этот тоже не твой. Чёрный... В принципе... – и тут зашёл грузчик с новым рулоном. Я толкнула маму в бок: – Во-о-от! Этот – твой!

Драп был насыщенно-красный, спелый-спелый красный. В мелкую чёрную куриную лапку. Куриная лапка – это очень хорошо, подгонять не надо, не то что клетку. И узор много лет актуален будет. Нет, шикарный вариант, однозначно. И у нас есть шанс его купить, даже если все в очереди вдруг захотят тоже купить по отрезу на пальто именно от этого куска. Надеюсь, тут нет оптовиков.

– Доча, – вдруг сказала мама, – я ж не знаю, сколько ткани-то надо. Чё мы зря стоим-то?

– Погоди, я сейчас вспомню, я в журнале видела... – на самом деле я лихорадочно пыталась прикинуть. Ткань широкая. На её сорок... шестой, наверное?.. с учётом небольшого расклешения по подолу... – Два тридцать бери.

Пальто по колено нормально выложится. Если останется лишнее, береточку закажем. Или, может, даже на капюшон выкроим.

Мы отстояли очередь, выложили на драп свои кровные семьдесят три шестьдесят, да на атласный подклад пять рублей с копейками.

– Ну, пошли пуговицы смотреть? – предложила я.

Пуговицы продавались неподалёку, вместе со всякой мелочёвкой. Выбор не сказать чтоб велик. Мда. Нет, были и какие-то странно-вычурные... Всё не то. Еле как выискали мы простые гладко-чёрные, без дырок (на ножке) – в остатках. Рядом торчала бумажка: «ост. 5шт.»

– Пять штук. Мало, – огорчилась мама.

– Нормально! Как раз хватит.

– А на рукава?

– А зачем тебе пуговицы на рукавах? Прошлый век! Можно рукава вообще без манжет сделать, типа пиджачных. Отлично будет. В конце концов, если сильно хочешь, можно будет пару гладких чёрных пуговиц помельче в других магазинах посмотреть.

Еле я её уговорила – но уговорила. Заодно купили нитки.

Дома мы прикидывали всякие варианты пальто – и я, и мама, и даже бабушка. В конце концов сошлись на двух моделях, которые я торжественно и перерисовала на отдельный листочек.

В воскресенье, пользуясь стоящими холодами, мы ещё раз сходили на лыжах – успевать надо, а то потает всё.

А с утра в понедельник мы с бабушкой выдвинулись в сторону ателье, узнавать: где и как могут пошить пальто. Ближайшая подобная контора находилась на Сеченова. Я, правда, наслышана была о них всякого (преимущественно малопривлекательного). Но бабушка была настроена сходить. Ладно, какой разговор – пошли.

Дама, которая нас встретила в этом ателье, вышла с таким лицом, что мне прям сразу захотелось развернуться и убежать. Но бабушка же.

Бабушка задавала вопросы. Тётя всё больше становилась похожа на бульдожку. По её словам выходило, что сшить они могут только «по утверждённым лекалам» – то есть выбор из нескольких определённых типов моделей. Брешет, конечно. Но, подозреваю, что любое ими сшитое будет похоже на эти вот утверждённые типы. На один тип. Тип мешка. Подружка моя через некоторое время будет у них шиться. К тому моменту они достигнут совершенства в умении превратить материал в тыкву. На предъявленный мной рисунок тётя не соизволила даже взглянуть, и тогда я сказала бабушке:

– Пошли, толку нету тут стоять.

Меня так и подмывало сказать этой бульдожине что-нибудь резкое – а смысл? Как будто она вдруг исправился, да? Пфе! Но любоваться на эту рожу я больше точно не хочу.

Мы вышли на тротуар, и бабушка озабоченно поправила пуховую шаль:

– Чё делать-то? Останется мать без пальто...

– Не останется! – я вспомнила про замечательное заведение, в котором я (по прошлому календарю) даже имела счастье учиться. – Пошли!

Надеюсь, они уже там сидят.

– Куда идём-то? – не поняла бабушка.

– Пошли-пошли. Я вывеску видела. Тут рядом.

Если что – прикинусь, что обозналась.

Но прикидываться не пришлось! На половину серого фасада тянулась надпись: «Производственно-учебное объединение «Труд»».

– На второй этаж! – скомандовала я.

Внутри было немного не так, как помнилось мне, но в конце концов мы нашлись.

– А вашего директора не Наталья Владимировна зовут? – спросила я у первой попавшейся взрослой портнихи.

– Да, – закивала она.

– А можете пригласить её, пожалуйста?

Но Наталья Владимировна уже услышала и сама вышла на голоса:

– Ой, тёть Рая, Оля – какими судьбами?

Молодая какая!

– Тёть Наташа, здравствуйте! Мы к вам по важному делу.

– Ну, пойдёмте в кабинет.

Мы уселись в директорском кабинете, и рассказали про свой неудачный поход в ателье. Я показала рисунок, по которому никто и никак не может сшить пальто (хотя, чего там шить-то, простой крой...).

– Это Галя нарисовала? – спросила Наталья Владимировна.

– Это я нарисовала, – без ложной скромности ответила я. – Предпочтителен вариант с капюшоном, если удастся его выложить*.

*В смысле – уместить нужную деталь выкройки в отрез.

– А ткань какая?

– Драп, – сказала бабушка.

– Куриная лапка, – добавила я.

– Лариса-а! – крикнула Наталья Владимировна, и на этот зов забежала шустрая невысокая портниха с вавилоном на голове. – Ларис, посмотри – возьмёшься?

Портниха облокотилась о стол и внимательно изучила наш листочек. Разговор пошёл по второму кругу. Лариса не брезговала разговаривать ни со мной, ни с бабушкой, и сказала, что ничего особо сложного в наших пожеланиях не видит, шить возьмётся, и даже не за сорок рублей, а за тридцать, вот только бортовка*...

*Специальных клеевых материалов, простите за технологические подробности, ещё не было. Была жёсткая ткань, которую специальным образом мелкими ручными стежками подшивали на некоторые детали, в частности – на борта изделия, отсюда и название.

– Не считай им бортовку, – махнула рукой Наталья Владимировна, – чё там, свои.

– Ну, всё. Надо клиентку, размеры снять, – Лариса выпрямилась и поправила болтающийся на шее сантиметр**.

**Мягкую сантиметровую ленту.

– Мама сможет в обед забежать. Или к полшестого.

– Лучше бы, конечно, в обед, – портниха сморщила нос, – но если не получится, я останусь, подожду. Только обязательно пусть придёт!

– Ага! Я сейчас к ней сбегаю, скажу! – тут меня вдруг посетила ещё одна гениальная идея, и я спросила: – А вы платья шьёте?

– Конечно, шью, – развела руками Лариса.

– А вы можете сразу и на платье мерки снять? Мы примерно через месяц заказали бы. Только маме ничего не говорите, это будет сюрприз.

– На день рождения? – угадала Наталья Владимировна.

– Ага. И ещё нам потом понадобится зимнее пальто шить, осенью.

– Видишь, Лариса, каких я тебе хороших клиентов подогнала? – довольно засмеялась Наталья Владимировна, и мы с бабушкой заторопились назад.

Обратно бабушка шла тяжеловато – устала. Мы вместе доползли до школьного двора, и оттуда она пошла домой, а я побежала маму разыскивать. В спортзале было шумно, громко, и я немножко опасалась идти через эту толпу.

– Ты кого потеряла? – спросил меня скучающий на лавке пацан с перевязанной рукой.

– Мне надо учительницу позвать.

– Щас позовём, – он поднялся и деловито, вперевалочку, обошёл кусок зала вдоль периметра, показал маме на меня.

Она подошла торопливо:

– Что случилось?

– Мам, мы договорились в ателье, надо сегодня подойти, мерки снять. Желательно в обед.

– В каком ателье?

– На «Кинохронике».

– Не знаю там...

– Да я тебя провожу! Баба-то второй раз не дойдёт, наверно.

– Ну, давай. Так... У меня сейчас ещё один урок, в двенадцать пятнадцать я закончу, успеем до второй смены. Сходи, сможешь ткань принести?

– Да смогу, конечно!

– Ну, всё, беги. Класс, строимся!!!

Дальше довольно скучно. Я сбегала домой. Потом мы бегали до пошивочной мастерской, потом бежали обратно, потому что мама опасалась на уроки опоздать. Набегалась я, одним словом, до гудения ног. Зато через неделю мы получили отличное пальто. Я могла бы вам порекомендовать эту мастерскую, если бы не знала, что она закроется в девяностых – помещение отожмут. Но если вас вдруг занесёт в восьмидесятые годы двадцатого века в город Иркутск, знайте: остановка «Студия Кинохроники», большое серое здание, и на фасаде между вторым и третьим этажом длинная надпись. Вы, главное, запомните, что называется контора «Труд» – и смело можете у них шиться. А то с товарами широкого народного потребления как-то в наших местах печально.

Новое пальто смотрелось просто отпадно, особенно мне понравилось, что Лариса исхитрилась выкроить не только капюшон, но и собрала из лоскутков очень симпатичную береточку.

Мама выглядела в этом комплекте как дюймовочка, но держалась как королева, хоть на ногах у неё и были слегка устаревшие уже сапоги-чулки. Ну да ничего, в провинции всегда мода позже и приходит, и уходит. Зато импортные!

А к следующему сезону мы ей что-нибудь новое купим. Во всяком случае, постараемся.

13. ВЕСНА ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОГО

СОВМЕСТНОЕ ХОЗЯЙСТВО

Вторая половина марта и апрель у нас в родне довольно урожайные на дни рождения. Собирались, как обычно, по воскресеньям. Гуляли дружно и весело. Но два дня рождения – детских – дались мне тяжеловато. Главным образом оттого, что были они исключительно детскими. Таня и Ира обе весенние, но если Тане исполнялось уже девять, то Ирке – всего четыре. Четыре, Карл! О чём я буду разговаривать с её гостями?

Играть?

Короче, я три дня терзалась сомнениями, поняла, что не готова на такую жертву, и... Я каюсь. Или нет? Одним словом, я сказала, что мне что-то плохо, взяла градусник и натёрла его об покрывало. Да, ртутный градусник можно так обмануть, а вы не знали? Догнала до тридцати восьми и обеспечила себе полную неприкосновенность на двое суток.

На Танин день рождения я всё же сходила. Посидела с ними маленько – и свалила. Сказала, что голова у меня болит.

Ну, не могу я. Простите.

Пришла домой и обложилась своими любимыми тетрадками. Статью про летние игры обещала? Чего жду? Провела, в общем, остаток дня с пользой.

История про Железногорск достаточно отлежалась, и я занималась вычиткой и последними правками. Три дня плотной работы – и я принялась за печать. Главы у меня получились довольно ровные – примерно по девять-десять машинописных страниц. Опять же, сетературная привычка к выкладке равномерных прод. Можно ли это назвать моторным навыком? Психомоторным, скорее. В голове как будто счётчик работает. В общем-то, удобно.

Печатала сразу в двойном экземпляре – под копирку. Второй собиралась себе отправить, заказным; старый известный способ подтверждения авторства. Я искренне надеялась, что судиться по поводу плагиата мне ни с кем не придётся, но рисковать не хотелось – мало ли.

Название для книги придумалось длинное и романтическое, в духе эпохи: «Там, где бьётся железное сердце Сибири».

Мама таки записала меня в первый класс. Единственное, что меня утешало – к Татьяне Геннадьевне, как договорились. Я тихонько костерила себя за поспешность. Чем дальше, тем сильнее крепло у меня предчувствие, что ни фига с ускоренной аттестацией не выйдет. Лучше бы спокойно год дома сидела.

Между делом, бабушка получила пенсию, и мы без палева скатались с ней за тканью. Она хотела, опять же, в центр – «Торговый комплекс» и «Ткани» на Урицкого, но я, памятуя, сколько там толчётся народа, сильно сомневалась, что нам удастся ухватить что-то путное.

– Баб поехали в «Олень»?

– Это с пересадкой надо, – усомнилась она.

– Да можно и без пересадки, если от Трилиссера пешком. Там всего-то два квартала.

Но нам повезло. Раньше двойки подъехал сорок четвёртый, и мы доехали до нужной остановки безо всяких пересадок, а там уж немного прошли, углубляясь в недра микрорайона.

Шли мы, рассуждая о превратностях судьбы: как бабушке дважды за жизнь удалось пожить на одном и том же месте, сперва в родительской купеческой усадьбе, а потом, годы спустя – в отстроенном практически на её месте доме. Теперь и эти дома снесли, и на их месте уже возвышается какой-то многоэтажный институт.

«Олень» был отличным, по советским меркам, магазином. Ещё один подобный из известных мне, с тканями, находился в районе Академгородка, и если здесь нас постигнет, тысызыть, неудача, у нас был запасной план наведаться туда. Но нам повезло. Ткани были. И было их, к моему изумлению, даже до фига.

Самый большой отдел был выделен для всяких бязей, ситцев и баек. Не помню, если честно, коснётся ли их метла дефицитов, но пока этих простецких тканей, пригодных на простыни, пелёнки и летние сарафаны, было просто море. И качество, граждане – отменное! Не чета той марлёвке, которую под видом ситца через тридцать лет будут продавать.

Был отдел шторный. Вот тут ассортимент гораздо скромнее.

Были костюмные ткани, тоже выбор невелик, и в основном такое... гладкое всё. Чёрное, серое, коричневое. Нет бы хоть в полоску или в ёлочку.

На стене с плательными тканями кроме нелюбимого мной мнучего штапеля и простоватого сатина обнаружилось несколько вариантов тканей поблагороднее: шёлка, шифона, крепдешина. Даже жаккардовый атлас был и гипюр одного узора, но трёх цветов (чёрный, белый и почему-то голубой).

Крепдешин я особенно уважаю: лёгкий, воздушный, не мнётся. Расцветки все были пёстрые, с модными по тем временам крупными цветами. Мы выбрали довольно жизнерадостный, с пышными бутонами, похожими на пионы. Семь тридцать за метр, метр пятнадцать ширина. Недёшево, однако.

Купили три метра, и тут я сказала:

– Ба, а если мы быстро пойдём, то, наверное, как раз на тот сорок четвёртый успеем, когда он назад поедет?

И мы ка-а-ак побежали! И ведь успели. И дружно решили, что нам сегодня просто фантастически везёт.

За пошив платья с нас в этот раз взяли всего семь рублей. Мы спорить не стали, но когда вышли, бабушка подозрительно сказала, что «чё-то дешево». А я подумала, что, скорее всего, эти пошивы нигде по документам не проходят, и, по сути, – нелегальный приработок портнихи. Конечно, они будут подешевле, чем в официальном ателье брать. Нам же лучше.

В последних числах апреля неожиданно (я-то думала, позже будет, если вообще будет) «Пионерка» выпустила мою заметку про детей войны. Не знаю, может, они хотели этим вызвать волну подобных писем? Во всяком случае, мне было приятно, что заметку взяли, и мои родственники пионерского возраста (а «Пионерскую правду» выписывали практически поголовно все пионеры), конечно же, увидели статью и узнали её фигурантов, и в своих школах сразу прославились (и даже кое-кто выступал на классных часах, рассказывая о своей героической родне) – вот какая я молодец!

А ещё нам в связи с этим пришли извещения на тридцать два рубля с копейками, и мы с бабушкой сходили на почту и благополучно их получили, предъявив моё свидетельство о рождении и бабушкин паспорт. Уж не знаю, как там по правилам, а на нашей почте почти как в мультике про дядю Фёдора: «Усы и хвост – мои документы!» – и поверили, и отдали. Не сталкивались, может, никогда с мошенниками...

Получили мы эти денежки – и за подарочным платьем пошли. А там Наталья Владимировна нас встретила прям с порога внезапным предложением:

– Тёть Рая, вы говорили, на Галю зимнее хотите шить. А у нас такой шикарный драп появился, вы не представляете! Пойдёмте, покажу!

Драпов было несколько. Толстенных, зимних. Где уж они их урвали, когда сезон уже закончился – я понятия не имею. И подозреваю, что схема была мутноватая, потому что ценник на эти драпы оказался даже ниже, чем на тот облегчённый, который мы в магазине на осень-весну покупали. А так не бывает.

И понятно, чего они вдруг возбудились. Люди шить-то когда будут? В сентябре, в лучшем случае. А денег хочется сейчас.

– У нас и ватин есть, и подклад хороший, атласный, фурнитура – всё! – расхваливала Наталья Владимировна.

– А ме́ха у вас, случайно, нет? – от балды спросила я.

Мне чёрное букле сильно понравилось. Вот из него бы пальто, да с чернобуркой!

– Есть! – быстро ответила Наталья Владимировна. Она смотрела на меня, удивлённо подняв брови: – Есть мех. Соболь, норка, песец. И чернобурок парочка.

– Чернобурка сколько стоит?

– Шестьдесят, – немного неуверенно сказала Наталья Владимировна.

– Дорого, – веско обрезала бабушка. – Клара песцовый воротник за шестьдесят взяла.

– Конечно, дорого! – согласилась я; это ж я почему в сомнениях стояла: мне оттолкнуться не от чего было, а теперь, когда я цену на песца услышала... – Это ж лиса, хоть и чёрная. Мех не такой стойкий, да и пожиже будет, чем песец. Сорок рублей ей красная цена, это уже в виде воротника, а вы нам шкурки по шестьдесят сватаете, да по-родственному.

– Ну, ты, Ольга – вся в бабу Маню, – почему-то сказала Наталья Владимировна.

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – парировала я. – Предлагаю забрать за шестьдесят обе, и мы сегодня у вас же закажем пальто и шапку, при условии, что вы согласны на рассрочку. В этом случае мы прямо сейчас готовы выплатить тридцать рублей.

Наталья Владимировна посмотрела на бабушку:

– Тёть Рая – серьёзно?

– Конечно, серьёзно, – усмехнулась бабушка. – Вишь, она сегодня зарплату получила – распоряжается.

– Как это – зарплату? – удивилась Наталья Владимировна.

Бабушке, видать, не терпелось похвастаться, и она начала важно рассказывать, какой я весь из себя гениальный ребёнок. И автор, и художник. Ой, блин...

– Но дальше-то Галя будет платить? – уточнила Наталья Владимировна.

– Возможно, – ответила я. – Или я. У нас, вообще-то, совместное хозяйство.

Тут она засмеялась:

– Ну, вы даёте! Тогда пошли считать.

Пока считали, мы как-то все вошли в азарт и начали торговаться. Удивительное для меня ощущение. Везде же в магазинах твёрдые цены, а тут – на тебе. Сторговались на двухстах рублях. По-моему – очень выгодно. Получилось сильно дешевле, чем если в магазине покупать. Или если так посчитать – как будто шапка даром, в придачу. Надо теперь маму порадовать, что она три ближайших зарплаты чуть не половину будет отдавать.

Чуть со всеми этими расчётами наш подарок не забыли!

Принесли мы платье домой и в Наилькином шкафу пока что спрятали.

Наиль, кстати, после нового года ещё раз на неделю приезжал, но так, что мы его почти и не видели. В первый же день они с бабушкой снова в «Коопторг» съездили, набрали мяса (в том числе довольно экзотической индюшатины), дефицитной по нынешним временам гречки, консервов каких-то разных – и он снова принарядился (костюм-галстук) – и на неделю исчез. Приехал, собрался – и на буровую, только мы его и видели.

Вот и думай: не повлияло ли моё зимнее выступление на него каким-то особым образом? А вдруг он и впрямь раньше, чем в том варианте событий, женится, да не на той совсем женщине? Это заставляло меня подолгу размышлять обо всяких «эффектах бабочек» и невольно возвращало меня к мыслям о нас с Вовкой. Особенно во время рисования. Рассуждения мои становились меланхоличными.

Вот, живёт где-то в Мегете хороший мальчик Вова, страстный любитель истории и чтения, драчун и матершинник. Тот ли это мальчик, которого я полюбила много лет назад? И станет ли он тем? Как всё вообще повернётся?

Я скучала.

И очень надеялась.

ДЕЛА МАЙСКИЕ

Утром первого мая мама вместе со школой усвистала на демонстрацию трудящихся, а мы с бабушкой начали активно готовиться ко встрече гостей. Первого мая – все к нам! И общегосударственный праздник, и у мамы моей день рождения! Удобно – всегда выходной.

В этот раз мне удалось убедить бабушку, что я способна крошить и тереть варёные овощи, не отпиливая себе руки. Всё-таки писатель – не хухры-мухры! Это я ржу, конечно. Хотя для бабушки, по-моему, это был аргумент. Постепенно, по мере того, как их предприятия и организации проходили колонной на демонстрации, начали подтягиваться родственники. Женщины, конечно, сразу подключались к процессу готовки, мужики разложили стол и пошли к дядь Рашиду за досками и табуретками – иначе нам никак было не разместиться, а фуршеты тогда не вызывали в душах живого отклика.

Мама примчалась одной из последних, сразу получила кучу подарков – в том числе наше платье. Обрадовалась страшно! Нарядилась в него и сразу стала такая красивая...

Нет, замуж, замуж, однозначно! Нечего десять лет в бобылках сидеть.

Посидели мы классно, так душевно, как в будущем, лет даже через двадцать, очень редко будет получаться. Состарятся все, навалятся заботы, дети, внуки, и каждый всё больше будет жить своим отдельным гнездом, собираясь вместе всё реже и реже. А пока они все были молодые, весёлые, «и юный октябрь впереди», если вы понимаете, о чём я.

Истекали последние годы беспечной жизни, и этот тревожный таймер никогда не утихал в моём подсознании окончательно.

Из радостного. К моему восторгу, «Костёр» принял и напечатал большую публикацию про бабушку! Я ревела от счастья. Потому что это было правильно. И женщины, вытянувшие на себе тяжесть войны, достойны, чтобы об их подвиге помнили и говорили.

Четвёртого числа мы получили авторский номер и извещения на денежки – и сразу сходили с бабушкой и на почту, и до ателье. Теперь долга у нас осталось всего шестьдесят пять рублей, и я попросила устроить всё так, чтобы мы с мамой одиннадцатого пришли (как раз после зарплаты), и уже готовое пальто забрали. А шапку нам сразу отдали – шикарно-пушистую, как кочка.

Внезапным побочным эффектом от статьи проявилось пришествие команды с местного телеканала, которые сняли про бабушку сюжет и записали интервью – и девятого включили его в передачу, посвящённую ветеранам. Эту передачу мы смотрели по телевизору вместе со всеми бабушкиными детьми, пришедшими по традиции на девятое мая, и я снова обливалась слезами, да и не я одна.

Потом, как вы понимаете, мама получила зарплату, и мы с ней торжественно пошли забирать пальто. Се́ло шикарно – что значит, классная портниха! – и маманя у меня теперь была богатая невеста.

Сапоги бы ей ещё хорошие, финские, да где их возьмёшь... Может, унты пошить? К зиме думать надо будет. А то вся такая красивая – и в страшных валенках.

Числа пятнадцатого забежал отец. А я уж начала беспокоиться, что он до отъезда в институт не появится. Мы снова пошли гулять и секретничать.

– Наталья там рассказывает сказки, что ты у меня статьи в журналы пишешь, – поделился папа.

– Ну, я же тебе обещала, что стану писателем, – выдержала покерфейс я.

– Ты мне книжку обещала.

– Книжка будет. Немножко допечатать осталось.

– Покажешь хоть?

– Конечно, – я села на лавочку. – Ты мне скажи лучше: не передумал поступать?

– А чего передумывать-то. Надо – значит, надо. Нужных людей уже нашли, подключили...

– Теперь я тебе одну вещь скажу, которая тебе не понравится.

Папа посмотрел на меня подозрительно.

– Какую?

Я покачала ногой.

– Маму со школы тоже отправляют поступать. Она, конечно, не на спортивное пойдёт, а на учителя физкультуры, так что вы в разных группах будете. Но для того, чтоб вы в разных группах были, ей надо ещё экзамены удачно сдать. А с этим, я боюсь, будут проблемы.

Наслышаны мы, как в улан-удэнском чужих валят.

– Н-да-а-а... – протянул папа.

– Папа, надо, чтоб ты помог. Скажи там как-то своим нужным людям, что ты не один поступаешь. Наглость, конечно, но нам нужна помощь. Фамилии у вас одинаковые. Не знаю... двоюродной тётей представь или ещё кем. Как хочешь – надо пройти. Тяжко нам, а так хоть на тридцать рублей побольше зарплата будет.

Последний аргумент был, конечно... Если у отца и были какие-то возражения, он их произносить не стал. Сказал просто:

– Я попробую.

И то хорошо. Он товарищ такой, если начнёт «пробовать», обязательно что-нибудь придумает.

Пара дней у меня ушла на допечатку, после чего я отправила синопсис и три первых главы в редакцию журнала «Костёр», а второй, точно такой же набор – себе, тоже заказной бандеролью (в подтверждение авторства, я ж говорила). Дело сделано, остаётся только ждать. Возьмут – просто супер. Не возьмут – надо будет через месяцев шесть-восемь в другую редакцию попробовать заслать. Хотя бы в тот же «Пионер», хотя там немного другая... как бы это сказать... тональность, что ли.

Довольно внезапным и обескураживающим стало для меня то, что все по умолчанию ожидали, что я буду ходить с тётей Валей и дядь Рашидом к ним на дачу. В смысле – с Таней и Иркой (а чаще просто с Иркой).

Вот это поворот.

Нет, я люблю всё их семейство, но... Я как бы своё уже отходила, в тот раз. А теперь у меня как-то огонь в... кхм... в организме не горит по шесть километров туда-сюда пешком гонять ради удовольствия играть там в малышовые игры.

И когда тётя Валя двадцать первого, в пятницу, заскочила к нам и спросила:

– Чё, Оль, завтра-то с нами на дачу идёшь? – я от неожиданности брякнула:

– Честно говоря, у меня были совсем другие планы.

Совсем другого ответа от меня ожидали все присутствующие. Мда.

Но – нет. В этот раз я не хочу. Да и не могу. Уж не обижайтесь, мне надо поторопиться, чтобы заработать на кусок земли, желательно с приличным домом – и такой кусок, который поможет нам пережить надвигающиеся голодные годы.