СССР: вернуться в детство-6

01. ТЕПЕРЬ ТЫ В АРМИИ. ПОЧТИ

ВОТ ЭТО ДА...

Ольга

А на следующее утро пошёл снег. Бывает у нас такое в Иркутске. Снег не волнует, что сентябрь только начался, и некоторые поздние хризантемы так и не распустили свои бутоны. Я мрачно втыкала в грядки маленькие дужки и укрывала всю эту прелесть двойной клеёнкой, размышляя, что надо было мне, дурочке, лучше уж настаивать на переезде всего семейства куда-нибудь к тёплому морю, под ласковое солнце, и чтобы садик какой-нибудь абрикосовый. И инжир. В Иркутске инжир можно было встретить только на картинке, почему-то даже на рынке среди южных рядов его почти никогда не было, хотя бы в виде сухофрукта.

В Абхазии, поди, ещё в море купаться можно, люди в маечках ходят.

Всё, Оля, шанс профукан!

Дополнительный... нет! – главный предмет моей досады составляло то, что в Абхазии мне, помимо всего прочего, светило полное избавление от школьной обузы. Да сколько можно учиться, в самом деле!

Я укрыла грядку рядом с крыльцом – этот дурацкий снег к обеду растает, а завтра о нём снова никто не вспомнит, стабильное похолодание придёт недели через три, а до тех пор пусть цветы посидят, немножко нас порадуют. Люблю живые цветы – и исключительно растущие, а не срезанные.

К обеду (день, я забыла сказать, шестое сентября, воскресенье, год 1987, если вдруг кто запутался) явился Сергей Сергеич – и не просто с папкой, а с целым аж портфелем. Обрадовал меня ещё сильнее, чем раньше. Ну, то есть, он нас обоих с Вовой обрадовал, но только я обрадовалась настолько сильно.

– Владимир, действующим для вас на данный момент останется второй комплект документов.

– То есть я теперь – всё-таки Петров? – уточнил Вова. – И мне четырнадцать?

– Именно так. Попечительство оформлено на Раису Хасановну, как и в предыдущей версии.

– А отец? Бабушка с дедом? Мать, в конце концов?

– С родственниками проведены углублённые разъяснительные беседы. Для всех остальных вы – ограниченно самостоятельная единица. С первого сентября вы приписаны к специальному отделению школы дополнительной ступени Октябрьского района.

– Это где находится?

– Остановка «ДК «Орбита»».

– Да уж, ближний свет через весь город кататься, – критически высказалась я.

– Каждый день кататься не придётся. Отделение военно-авиационного направления предполагает пребывание в расположении части с восьми ноль-ноль понедельника по двенадцать тридцать субботы включительно.

– Опять казарма, – усмехнулся Вовка, пока я подбирала челюсть с пола.

– Это ИВАТУ*, что ли? – с ужасом спросила я.

*Иркутское военное авиационно-техническое училище, недавно переименованное в ИВВАИУ – Иркутское высшее военное авиационно-инженерное училище, но название не прижилось, и все называют его по-старому.

– Из неочевидных плюсов, – подбодрил меня Сергеич, – согласно постановлению о внесении изменений в "Закон о всеобщей воинской обязанности" от восемнадцатого августа текущего года, прохождение обучения в суворовских училищах и специальных военизированных отделениях дополнительной ступени идёт в зачёт воинской службы в соотношении два к одному.

– То есть два года за год армии? – уточнил Вова.

– Именно.

Учитывая, что потом, насколько я поняла, он собирался остаться в той же армии – офигеть какой бонус!

– С собой что брать?

– Вот список, – Сергеич вытащил из портфеля листок, на котором значилась всего-то пара коротких строчек. – Сверх списка ничего не нужно.

– Понятно, – усмехнулся Вовка. – Не положено. Пойду сразу соберу.

– А я? – растерянно в спину мужу сказала я.

Но Сергеич принял вопрос на свой счёт.

– А вы с завтрашнего дня выходите на занятия в комбинат дополнительной ступени по Свердловскому району, остановка «Южная».

– Я чёт не поняла. А я тоже по новым документам буду жить, что ли? У меня же шестой класс только начался!

Но Сергей Сергеич был готов к любым вопросам.

– Для вас, Оля, будет изготовлен новый комплект документов, в котором изменится только одно – год рождения.

– И сколько мне теперь?

– Тринадцать. Все прочие данные останутся прежними.

– И на какое отделение иду я?

– На общегуманитарное.

– Ой, что-то у меня голова кружится...

О-УО, ТЕПЕРЬ ТЫ В АРМИИ... СНОВА...

7 сентября 1987, 07:45. ИВАТУ

Вовка

Повёз меня, естественно, дядя Валя, на машине «Сибирского подворья».

Увиденное внушало оптимизм (в глобальном плане, конечно, безотносительно того, что с этого момента мне придётся принимать нехилое участие в поддержании всей этой красоты). Территория училища была вылизана до глянцевости, никакими следами запустения ещё и не пахло (и, надеюсь, не запахнет).

На КПП маячил знакомый мне ещё по прежней жизни прапорщик – мужик лет сорока, белобрысый, сухощавый, спортивный, со строгим взглядом серых глаз. И даже ежедневник у него был тот же самый, с надписью по боковому срезу страниц: «ЗАПОМНИ: ТОВАРИЩ КУРСАНТ!» Дело в том, что прибыл прапор из обычной военной части, и первое время не мог перестроиться с обращения «товарищ солдат». Теперь же слово «курсант» было вымарано чёрным фломастером, а по верхнему срезу начертано тем же фломастером: «УЧАЩИЙСЯ». Не успел привыкнуть к одному – и на тебе.

Нормальный мужик, фамилию его я только подзабыл.

Мимо прапора периодически проходили шкеты в песчанке* и начищенных сапогах. Судя по всему, руководство училища, на которое внезапно свалились малолетние воспитанники, решило не заморачиваться, а устроить всё по образцу, максимально приближенному к курсантскому.

*Хлопчатобумажная летняя форма курсантов ИВВАИУ тех лет.

Пацаны притормаживали и старательно отдавали честь. Слов, естественно, было не слышно. Прапор кивал, и пацаны исчезали в будке КПП.

Я пожал дяде Вале руку, подхватил папку с моим личным делом и выскочил из машины. Кроме документов у меня с собой был только почти пустая спортивная сумка с тапками, трусами и мыльно-рыльными принадлежностями – Сергеич сказал, всё остальное выдадут. А прапор, оказывается, ждал конкретно меня.

– Петров? – сухо поинтересовался он.

– Так точно! – все старые рефлексы полезли наружу, заставив меня вытянуться смирно и слегка прищёлкнуть каблуками. Кеды щёлкать хотели не очень, а вся другая обувь на прошлой неделе внезапно сделалась мала, даже сапоги резиновые. – Учащийся Петров для прохождения обучения прибыл.

– Ваши документы, товарищ учащийся? – он принял папку с документами и между делом представился: – Старший прапорщик Васин.

О! Васин!

– Здравия желаю, товарищ прапорщик, – чисто автоматически ответил я.

Васин оторвался от рассматривания прикреплённой к личному делу записки и, слегка сощурившись, посмотрел на меня. Хмыкнул.

– Следуйте за мной, учащийся Петров.

Здание новых казарм как брат-близнец копировало курсантские, и внутри всё оказалось привычно. Напротив входа – тумбочка с прилагающимся к ней дневальным. Направо, под арку – каптёрка, сушилка, туалет и прочие мыльно-рыльные, в торце правого аппендикса – зарешёченная оружейка. Налево – класс, комнаты оферов* и четыре обширных спальных кубрика – на четыре отделения. Разделена вся левая часть была то ли очень широким коридором, то ли длинным узким холлом – кому как нравится, так и называйте. Курсанты обычно именовали сие место, используемое для всяческих построений взлёткой**.

*офицеров

**авиаторы же

И вот на этой взлётке как раз разворачивалось эпическое действо под названием «утренний осмотр». Вообще, я вам скажу, в армии многие действа эпические. На очень серьёзных щах. И это, наверное, правильно. Во всяком случае везде, где жёсткую дисциплину заменили на рассуждения о равенстве, армия неизбежно превратилась в фикцию.

Впрочем, рассуждения о равенстве здесь тоже присутствовали. Не фигурально выражаясь, а прямо здесь – в данный конкретный момент.

– ...и вы, товарищ учащийся, должны понимать, что правила одинаковыдля всех! – я с удивлением узнал знакомые модуляции голоса майора Гробовченко! Представляю, как он рад, что его к детям сослали! – Злостные нарушители дисциплины в части опозданий на утренний осмотр, ненадлежащего внешнего вида и прочих, порочащих честь курсанта... э-э-э, учащегося!.. пунктов, будут лишены еженедельного увольнения. ВСЕМ ЯСНО?!

Хор подростковых голосов почти дружно откликнулся:

– Так точно, тащ капитан!

А-а, значит, Гробовченко пока капитан.

Мы вырулили на взлётку и оказались перед двумя шеренгами парней в песчанке. Гробовченко, невысокий, очень плотный, чуть не квадратный мужик (чуть более худой и чуть менее лысоватый, чем я его помнил) выжидающе уставился на прапора. Тот козырнул:

– Тащ капитан, новый учащийся, Петров.

Гробовченко коротко кивнул и обернулся к роте:

– Та-ащи учащиеся! Представляю вам вашего нового товарища: Владимир Петров. Петров – встать в строй!

Для меня немного диковато было находиться среди всей этой военизированной толпы в спортивной форме и кедах. Чудовищно неуместно. Я занял последнее место – чувствую, тут я пожизненно и буду стоять. Парни, провожающие меня кто любопытными, кто равнодушными, а кто и придирчивыми взглядами, сплошь были рослые. Им-то реально было по четырнадцать! Стоящие первыми номерами были выше меня не меньше, чем на голову. Я в этой толпе буду самым мелким. Мда, такого со мной ещё не было.

Гробовченко ещё прошёлся по дисциплине и ответственности и рявкнул:

– Первая шеренга, два шага вперед, ШАГОМ МАРШ! Первая шеренга, КРУ-ГОМ! Вольно. К утреннему осмотру приступить!

Да, поначалу командный голос аж в ушах звенит. Не потому что офицеры орут. Это специальная мето́да такая – низкий, очень громкий звук, резонирующий и наполняющий всё помещение – иначе только глотку надсаживать будешь без толку.

Несколько человек, которых я для себя определил как замков* и комодов*, пошли вдоль строя, проверяя всякое – и состояние обмундирования, и подшиву**, и чистоту сапог, а особо въедливые – уши-шею. Важно раздавали указания: кому и какие недостатки устранить. Я удостоился пренебрежительного взгляда и требования показать руки. Предъявил.

*Комод – на курсантском сленге – командир отделения.

Замок – заместитель командира взвода.

**Подшива – подшитые белые подворотнички.

По ходу расспрашивали, не нуждается ли кто в мед помощи. Болящих не нашлось.

Прохаживающийся вдоль строя Гробовченко снова рявкнул:

– Утренний осмотр – ЗАКОНЧИТЬ! СТАНОВИСЬ!.. Рота, СМИР-НО! ПЕРВАЯ ШЕРЕНГА, ДВА ШАГА ВПЕРЕД, ШАГОМ МАРШ! КРУГОМ! РАВНЯЙСЬ! СМИРНО! О РЕЗУЛЬТАТАХ УТРЕННЕГО ОСМОТРА ДОЛОЖИТЬ! ВОЛЬНО!

Бляха муха, как же я отвык от этого специфического общения...

Комоды пошли докладывать о результатах осмотра. Дежурный почём зря простоял с книгой записи больных – страждущих медицины, как я упоминал, не обнаружилось.

Гробовченко со свирепым лицом расписался в книге записи больных и скомандовал:

– Стать в строй! Вольно. РОТА, НАПРА-ВО, НА ВЫХОД ШАГОМ МАРШ!

Сумку прапор велел оставить в располаге* и идти на завтрак во всеми, хозяйственные вопросы потом.

*то есть, в расположении роты, в казарме

Дальше начался полный паноптикум, подобного которому в бытность курсантом мне не доводилось наблюдать никогда. Тихо офигевая, я предположил про себя, что оферы задумали этакий заговор, чтобы меньше возиться с толпой восторженных детишек. Ах, вы хотите армии? Получи́те концентрат по полной программе! Требовать – по максимуму! Прессовать – от души! Неженки отвалятся. С остальными можно будет работать.

В столовую мы пошли не просто строем, а исполняя ротную песню. Точнее, за неимением особенной ротной песни исполняли авиационную «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»*

*Авиамарш – советская песня, автор музыки Ю. А. Хайт, автор текста П. Д. Герман. Песня впервые опубликована весной 1923 года.

Но песня – это ещё куда ни шло, бывало такое, если прапорщик не в духе. Но с барабаном? Прапор следовал за нами с каменным лицом. По-моему, ржал про себя.

Столовая, чтоб вы понимали – это не будущее почти ресторанное питание. Пока всё было сурово. Длинные столы на шесть едоков, на каждом столе – котелки с кашей, из которых не очень умелые дневальные заканчивали раскладывать порции в толстые фаянсовые тарелки. Ложки прилагались алюминиевые. А ещё – щедрые пласты хлеба с палец толщиной и здоровенные, с два спичечных коробка, кубики масла. И сладкий чай.

– А этот чего в спортивке? – ревниво спросил один из дневальных дежурного.

– Новенький! – важно парировал тот.

Дальше всё тоже было по команде. По команде сели. По команде приступили к приёму пищи. По команде встали. И по команде пошли на учебные занятия.

– Петров, со мной! – велел прапор и развернулся в расположение роты.

БАРАХОЛЬНОЕ

Васин ткнул пальцем в мою кровать с тумбочкой во втором кубрике и повёл меня в каптёрку.

Барахлом я был отоварен от всей души. Форма хэбэшная, форма полушерстяная зимняя, форма парадная (с плечиками), архаичного вида нижнее бельё (да, то, с кальсонами) и вдобавок – максимально примитивный сидор на завязках, чтобы лишнее туда складывать. Ремень. Кепка ещё, типа афганки. Я летом практически такую же на Чукотке в магазине купил.

Из обуви на все случаи жизни полагались сапоги. Сразу скажу – ношенные. Когда курсантом служил, тоже так было. Во-первых, может быть, ты тут человек случайный и через пару недель разочаруешься – фигли тебе новые сапоги выдавать? А во-вторых, если уж тут всё организовано калькой с курсантского обучения, недели через две всех нас ждёт выезд на КМБ: месяц по полям, по лесам грязь месить. Новые сапоги, опять же, портить – резона нет. Старые развалятся – да и хрен с ними. Вот после КМБ – всем, кто выдержал и не бросил – и выдадут новые сапоги.

– На подворотнички от этого рулона отрываешь, – прапор ткнул пальцем в толстый валик белой ткани. – На портянки – вон от того. Как наматывать, показать?

– Научен, товарищ прапорщик.

К этому заявлению Васин отнёсся скептически, но сказал только:

– Подворотнички подшить, лишнюю форму уложить, парадную – на плечики, приготовить к сдаче в каптёрку. Сапоги почистить. За помывочной сразу дверь.

– Так точно, тащ прапорщик.

Васин посмотрел на меня, сощурясь:

– Приведёшь себя в порядок, личное дело на тумбочке возьмёшь, отнесёшь в Особый отдел, в штабном корпусе. Знаешь, где?

– Так точно, тащ прапорщик. Разрешите приступить?

– Приступай.

Я оторвал себе подшивы на подворотнички и два куска для портянок и пошёл в гладилку. Метки на форме надо сразу поставить. Как там у Олега Медведева: «Злою хлоркою распишись на изнанке гюйса*, чтобы имени своего тайного не забыть».*

*Олег Медведев – известный российский бард, упоминаемая цитата – из его песни «Магеллан», а гюйс – это сленговое, «матросское» название синего форменного воротника моряка.

Не знаю, как в других частях, но в наше время форму тоже было принято подписывать хлоркой – с изнанки, в районе кармана, поскольку наружу неизбежно проступят белёсые пятна. И песня мне подходит, потому как с фамилией «Петров» я себя не вполне соотносил, в лужу бы с этим «тайным именем» не сесть.

Хлорка нашлась в шкафу для уборки, развёл капельку в мыльнице, подписал все комплекты, воспользовавшись припасённой для этой цели спичкой. Подшил подворотнички – понтово, чтоб уголочки торчали. Переоделся в форму, автоматически заложив по бокам куртки складки – руки-то помнят! Начистил сапоги, памятуя присказку о том, что в чёрных сапогах курсанта должно отражаться голубое небо. Вещи уложил в сумку, проигнорировав сидор – круглый он, бесформенный, форма в нём мнётся ужас как. На молнию нашил метку из обрывка ткани с подписанной (уже обычной шариковой ручкой) фамилией – нашил так, чтобы при попытке открыть метка обязательно порвалась, всегда так делали.

Спросил топчущегося у тумбочки дневального:

– У тебя от каптёрки ключ есть?

– Нету, – удивился он.

Ну и ладно. Прапор сказал приготовить? Я приготовил. Забрал на тумбочке личное дело и отнёс в Особый отдел. Политрук посмотрел на меня внимательно, но вопросов пока не задавал.

А вот, вернувшись в располагу, я получил несколько конкретных вопросов от своих будущих «сослуживцев», вернувшихся с занятий.

02. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

СУТЬ ПРЕТЕНЗИЙ

Толпящиеся пацаны выглядели голимыми новичками. Форма на них сидела необмято – как на любом человеке, который к новому виду одежды не привык. Где-то складки не так заложены, где-то топорщится, где-то, наоборот, обвисает. Кепки эти, у некоторых по уши натянутые, ой, бля...

За первую неделю занятий в этой хаотической толпе начали выделяться лидеры, и вот они-то решили задать позже всех прибывшему новичку неудобные вопросы. Хотя начали издалека:

– Слышь, тя как звать?

Тут, как говорит моя супружница, цитируя группу «Ума Турман»: «Ну, надо же как-то отношения завязывать...»

– Владимир. Чё, как сами?

Этот тупой вопрос, кажется, немного сбил пацанов с намеченного ритма. Кто-то даже начал бормотать, мол, «да нормально», пока не получил лёгкий тычок в рёбра – не за этим же пришли, в конце концов.

Говорить доверили рослому буряту, которого все звали Батон (как позднее выяснилось, потому что имя у него было Бато, а фамилия – Батоев, тут, как говорится, сам Бог велел). Выговор у Батона был очень характерный, боханский*.

*Бохан – посёлок в Иркутской области, преимущественно бурятский.

– А чё так поздно приехал?

– Болел, – с не менее бурятским выговором ответил я.

Уши Батона получили сигнал, плохо сопоставимый с моей физиономией.

– А ты откуда?

– С Иркутска.

После каждого вопроса заговорщики многозначительно переглядывались. Пипец, как это смешно. Мы что в юности все такие были? Щенки недоросшие...

– А как попал? Чё-то я тебя на экзаменах не видел?

– Экстерном сдал, – нахально брякнул я первое пришедшее в голову и, видя недоумение на большей части лиц, пояснил: – заранее.

Тут включился не менее рослый парень, выглядевший на фоне Батона изысканным интеллигентом:

– Может, он через олимпиаду, как я?

– М? – спросил Батон.

И тут я услышал знакомые приближающиеся шаги майора... тьфу, капитана Гробовченко. Разговор надо было быстро завершать:

– Нет, ребята, не через олимпиаду. Я здесь, потому что, с*ка, умный и красивый. Ещё вопросы? – чё стесняться-то? И так понятно, что без разборки не обойтись.

– Рота, СТАНОВИСЬ! – рявкнул Гробовченко.

– Поговорим ещё, – пообещал Батон, и всё снова поехало в непередаваемой армейской манере: построения, рапорты, ШАГОМ МАРШ! КРУГОМ! РАВНЯЙСЬ! СМИРНО! – и вот это вот всё, включая песню (снова марш авиаторов) и барабан – без барабана в столовую переместиться было никак нельзя.

После обеда полагалось ещё два урока. Тут тоже расхолаживаться никому не дали. Математика углублённая! Я-то, честно скажем, только за смешной пятый класс «прошёл и сдал», затратив на всё ровно полдня. А тут на пятёрку требовались знания как минимум общей семилетки, а лучше бы какого-нибудь специального математического класса. Бляха муха, надо в библиотеку забежать, взять общий справочник, что ли или учебники, да в свободное время плотно засесть...

Последним уроком шла литература. Видимо, как самая лёгкая. Надеюсь, здесь у меня не выйдет скандала по поводу отношения к личности Лермонтова...

После шестого урока в распорядке дня значился замечательный пункт: «16.00-16.30 – Пребывание на воздухе, воспитательная и спортивно-массовая работа. Дополнительные занятия и работа кружков». Какой кружок можно было провести за полчаса, для меня оставалось загадкой, пока не выяснилось, что всё куда проще и веселее! Полчаса наша рота бодро строевым шагом (с песней и под барабан!) наматывала круги по плацу. Тут тебе и свежий воздух, и спорт, и воспитание, и дополнительное занятие – и всё массово! Возможно, это действо даже проходило под названием «кружок песни и строя», не удивлюсь.

На полдник без затей выдали здоровенный кусок хлеба, здоровенный кусок масла и сладкий чай.

А вот после полдника начались действительно кружки – специальные, технического, математического, радиоэлектронного и прочих специальных направлений. Меня добровольно-принудительно распределили на технический авиамодельный, во всяком случае, как сказал руководитель, пожилой полковник Сёмченко, по понедельникам-средам-пятницам будет происходить именно он.

Тут меня порадовало, что все мои со-кружковцы оказались примерно такого же как я нулевого уровня* (возможно, продвинутых отделили в продвинутые группы?). Все мы получили довольно примитивное задание по изготовлению простейшей планирующей модели – с обязательным изготовлением чертежа, выполнением замеров, сборкой и испытанием. Понятно, что заодно руководитель проверял навыки в черчении, пользовании инструментами, умение строго следовать техническому заданию и так далее.

*Нулевого-нулевого. Всё прежние мои усилия и уроки были так давно и прочно замылены, что требовали, фактически, изучения заново.

Дальше – два урока самоподготовки. Я был осчастливлен списком пройдённых за неделю тем и пачкой учебников. И справочник по математике тут тоже наличествовал! Зато в библиотеку бежать не придётся.

Два часа я грыз гранит науки до полного опупения. Крандец, надо будет на выходных Олину тёть Клару попросить, чтоб она мне пару моментов объяснила.

Ужин снова был спартанский: макароны по-флотски, хлеб с маслом, чай. Невольно вспомнился анекдот про «не может солдат мешок брюквы съесть!» Ну, не до такой степени, конечно. Сытно было, да, но никаких изысков.

Заявленное далее почти полуторачасовое «время для личных потребностей» на сорок минут было разбавлено обязательным просмотром новостной программы «Время» в той же большой классной комнате, где занимались самоподготовкой. Я без палева сел в дальний угол и просматривал в учебниках пройденные темы. По-любому, будут спрашивать. Не хотелось бы выглядеть лошарой.

Без десяти десять снова явился свирепый капитан Гробовченко:

– Рота, СТАНОВИСЬ!!! РАВНЯЙСЬ! СМИРНО! Командирам отделений, ПРОВЕРИТЬ НАЛИЧИЕ ЛИЧНОГО СОСТАВА, ДОЛОЖИТЬ!

Началась проверка, сопровождающаяся плохо скрываемой нервозностью, проистекающей не от того, что что-то не в порядке, а от неуверенности в чёткости своих действий. За косяки и огрехи Гробовченко щедро отсыпа́л комодам едкие и язвительные замечания. После чего рота учащихся в компании верного барабана была отправлена на вечернюю прогулку – круг по плацу с распеванием строевой песни. Зато лёгкие у воспитанников будут развиты – мама не горюй!

После прогулки все ожидаемо выстроились на вечернюю поверку под не вполне уверенную команду дежурного:

– Рота, на вечернюю поверку – становись!

Всё знакомое, привычное. Единственное меня удивляло – курсанты всегда строились в одну шеренгу, а эти шкеты – в две. Почему? Длина взлётки позволяла даже с запасом. Начальство стремилось всех одномоментно держать под недрёманым оком? Я ХЗ.

Гробовченко обозрел нас суровым отеческим оком:

– РАВНЯЙСЬ! СМИР-Р-Р-НА! СЛУШАЙ СПИСОК ВЕЧЕРНЕЙ ПОВЕРКИ!

Самая нудная часть. Весь личный состав зачитывался пофамильно по списку.

Каждый учащийся, в полном соответствии с древней Петровской традицией, лихо и придурковато выкрикивал:

– Я!

По окончании этого перфоманса Гробовский поставил подпись в именном талмуде и отправился докладать о результатах поверки дежурному по училищу. А для нас наступило время «вечернего туалета».

В располагу снова зашёл Васин, появлению которого я обрадовался и наконец-то сдал ему свои манатки. Подшивы на несколько дней вперёд оторвал.

Рота суетилась. Тележиться сейчас вообще не резон – за двадцать минут надо было успеть начистить сапоги, чтоб с утра прилично на поверку встать, портянки простирнуть и в сушилке развесить, подшить на завтра свежий подворотничок, самому умыться, чтобы по́том не благоухать, иначе свои же тебя за эксклюзивные ароматы чмырить начнут. Ещё барахло на табуретке аккуратно сложить, вдруг капитан Гробовский явится и проверку затеет. Этот может.

В пол-одиннадцатого дежурный сурово выкрикнул:

– Отбой! – и выключил свет, одновременно врубив тусклые ночные лампочки.

Рота затихла. Я полежал, чувствуя напряжение и сдержанную возню, и решил, что что-то не хочу, чтоб меня пинками поднимали. Встал, прихватил полотенце и новый, только сегодня распечатанный кусок мыла «Дегтярное». Обувать тапки не стал, на кафеле босые ноги меньше скользят.

– Ты куда? – сердитым шёпотом спросил дежурный, завидев моё выдвижение.

– Чё, поср*ть нельзя? – также сердито переспросил я.

– Ну, иди...

Завернул я, естественно, в помывочную. В длинном сдвоенном (на две стороны) ряду умывальников выбрал такой, чтобы видеть вход. Намочил полотенце, отжал, уложил в серединку мыло, свернул ткань вдвое, чтоб «начинка» сразу не вылетела – вот тебе и примитивный кистень! За самый край, пожалуй, держаться не буду, этак можно и башку проломить; сделаем подвижную часть покороче. Примерился – нормально.

В располаге было тихо. Я подождал, удивляясь неторопливости своих оппонентов. С другой стороны, их-то девяностые не шарахнули, с чего бы им слишком резкими быть? Кафель холодил ступни. Я уж начал думать, что устными тёрками всё ограничится, и что я неправильно просчитал этих парней, как дверь открылась. Шестеро. Никого кроме Батона запомнить по именам не успел.

– Не сильно-то вы торопились, – сухо сказал я. – Ну, конечно! Точность же – вежливость королей, вам не понять.

– Ты чё такой борзый, а? – возмущённо удивился Батон. – Такой мелкий – и такой борзый! Тебя чё – давно не били?

– Давненько, – согласился я. – Но сейчас вы это исправите, правда?

– В натуре, борзота, – согласился ещё один парень. – Ты блатной, что ли? Поучить тебя, чтобы место знал!

– Слышьте, вы, собрались драться – вперёд! Или так и будем разговоры разговаривать?

– Ну, ты...

– Жопой нюхаешь цветы! – перебил я. – Драться будем – нет? Ноги замёрзли уже. Давай, ударь меня, чтоб у меня повод был...

– Ах ты, ***дюк мелкий! – второй безымянный дёрнулся, метя в нос. А я успел подставить лоб. Да, середина лба у мужика – одно из самых крепких мест. Наследие неандертальцев, наверное.

Парень завыл и качнулся назад.

Полотенечный кистень свистнул и ударил Батона в ключицу. Обратным движением – ещё одного в плечо, мигом отсушив руку. Остальные вдруг разморозились и бросились на меня все трое, затоптали, слоны великорослые.

Наша рычащая куча-мала завалилась на пол. Мелькали руки, ноги...

Заорали ещё голоса.

Следующее, что я увидел – чёрный сапог, просвистевший мимо моего носа. Четыре руки оторвали от кучи и кинули в сторону кого-то, кто оказался в ближнем доступе, потом ещё. Маты многоэтажные стояли до потолка! Сразу видно – чемпионы, мастера, будущая элита армии, бля... Последнего я скинул сам, добавив ему в скулу с локтя, за что немедленно получил по хребту от дежурного. Это он, вместе с двумя дневальными примчался нас разнимать.

– Батон, бля!!! Вы чё – охренели?! В чё ***** тут устроили? Ур-р-роды, б****! – и ещё много пиков, не буду утомлять вас звёздочками. На любопытных, посунувшихся в помывочную выяснить, «а чё это вы тут?» так рявкнули в несколько голосов, что зевак как ветром сдуло.

Батоев покаянно стонал. Первый, что меня в лобешник треснул, тихо подвывал в стороне.

– Ты чё воешь?! – злобно спросил его дежурный, увидел предъявленную посиневшую, стремительно опухающую руку, и аж зубами заскрипел. – Серёга! Помоги ему одеться, идите в медпункт.

Один из дневальных повёл в кубрик пострадавшего, и тут Батон испуганно сказал:

– У меня рука не поднимается...

Все почему-то уставились на меня. Я пожал плечами и потрогал губу. Вытер кровь о полотенце:

– Упал неудачно, наверное. Ключица – одна из самых слабых в организме человека костей. Достаточно усилия всего в пятнадцать килограмм...

– Батоев, иди в медпункт тоже! – зло выплюнул дежурный, прервав мою медицинскую философию, и тут заметил, что правый рукав его куртки вырвался из шва – прямо под мышкой. – Вот ур-р-роды! Чё вам, *****, спокойно не сиделось?! Суки, в моё дежурство...

НУ, ОХРЕНЕТЬ ТЕПЕРЬ...

7 сентября 1987, 08:45

Ольга

Да, я была изрядно раздражена. Ещё и потому, что могла бы поехать с Вовкой. Ну и что, что ему раньше! Прокатилась бы с ними до ИВАТУ, а на обратном пути меня дядь Валя как раз бы закинул. Но. Как всегда со мной бывает, случилось очередное «но». Документы я потеряла, можете себе представить? Как без документов первый раз на поступление идти? Искала их, как дура. А Вовке уже край по времени ехать надо было – ну, они и уехали вперёд. Только они уехали, приходит бабушка:

– О, а ты что осталась?

– Не могу понять, куда я свидетельство о рождении сунула, – раздражённо ответила я из недр шкафа.

– Оля, ты что? – укоризненно сказала мне в спину бабушка. – Сергеич же забрал.

У меня аж руки опустились.

– Точно, забрал! – вы не представляете, какая меня взяла досада! – Вот я лошара!

– Справку-то возьми, – проворчала бабушка, – совсем все очумели с этими переделками...

Справку как раз тоже Сергеич оставил. Маленькую такую бумажку с четвертушку альбомного листа, по которой я должна была явиться сегодня к секретарю комбината дополнительной ступени. Маленькую бумажку с большой печатью.

В итоге повёз меня всё тот же незаменимый дядя Валя, успевший обернуться даже с запасом.

Здание, знакомое мне по прошлому будущему как долгострой, потом заброшка, потом, ближе к концу двухтысячных, уже как детская поликлиника, имело совершенно другой вид. Справа от центрального входа закончили пристройку длинного нового блока, а слева – большой крытый спортзал и примыкающие к нему спортивные площадки и стадион.

Комбинат заходил на свой третий учебный год, и я надеялась, что он уже пережил свои «детские болезни» – вот это, когда остро то одного не хватает, то другого, то учителей внезапно нет или есть оборудование, но никто не знает, как им пользоваться. На входе, как положено, никого не было. Ну, не появились в СССР террористы, и во всякие учебные заведения народ совершенно спокойно входил-выходил за просто так.

Мимо разглядывающей фасад меня потоком, как это бывает по утрам в любых учебных заведениях, шли учителя и учащиеся. Да-а-а, я среди них буду как мелкая пуговица в коробке. С крупными пуговицами, ага.

На двери висела обширная вывеска с солидно, в пять строк, набитым блестящими буквами названием: «Образовательный комбинат дополнительной ступени №1 г. Иркутска» и ниже, чтоб совсем закрыть все вопросы, аббревиатурой: «ОКДСИ №1».

Понятно.

Крыльцо высокое, в восемь ступенек. Дело в том, что в сторону здания сопка начинает понижаться, и ближний к дороге угол со входом первым этажом больше чем наполовину оказался утоплен в земляной выступ. Заходишь сразу вроде как на второй этаж. А по всем ощущениям – как на первый. С этими этажами в нашей поликлинике первые годы такая путаница была, пока начальство, наконец, волевым решением не присвоило входному этажу звание второго. И поликлиника мной лично начала восприниматься почти как донжон*.

*Примитивный такой европейский рыцарский замок из одной башни. У них тоже входы, как правило, располагались на уровне второго этажа, несколько по другим причинам, правда...

О. На месте обширной бывшей регистратуры с бесконечными стеллажами карточек за решётчатой стеночкой возвышались тоже ряды, только вешалок. Раздевалка! Вот тут стоял... нет, не гардеробщик. Гардеробщиков в школах Иркутска почти и не было (почему – загадка; точно знаю, что в других местах они были). В гардеробах дежурили учащиеся, по графику дежурств классов.

– Ты к кому?

– К директору, – я показала свою справку.

– А-а. На второй этаж иди, как поднимешься, сразу слева кабинет.

Ага, значит здесь входной этаж считается первым. А нижний, видимо, нулевым. Ну и нормально.

– Спасибо.

Ну что, навстречу знаниям?

03. ТЕПЕРЬ Я УЧЕНИЦА...

СПАСИБО, ЧТО НЕ ЧЕБУРАШКА

Я взбежала по лесенке наверх и остановилась у массивной двустворчатой двери. Раньше тут тоже начальство сидело, ток медицинское. На солидной латунной табличке значилось: «ДИРЕКТОР Мальцева Татьяна Игоревна».

Я постучалась и заглянула внутрь. Первое, что увидела – высокий бордюр орехового цвета, из-за которого раздавалось бодрое щёлканье клавиш печатной машинки. И из-за этого щёлканья, подозреваю, секретарша мой стук не услышала. Теперь или скакать – или орать. Или ещё можно в эту деревянную стенку постучать, что тоже выглядит довольно глупо. Пока я размышляла, прикидывая, не хлопнуть ли мне дверью как следует, из боковой двери с ещё одной надписью «ДИРЕКТОР» вышла женщина с традиционным гнездом на голове. Ну, это я так называю, а на самом деле там то ли шиньон, толи ещё какая затейливая конструкция, я не сильна в подобных вавилонах. И вообще, мне кажется, по гнезду с вероятностью до семидесяти двух процентов можно директоршу угадать.

– А ты к кому? – прервала мои высокомудрые размышления тётя.

Секретарша немедленно прекратила печатать и с удивлением выглянула из-за своей китайской стены:

– Надо же! А я и не слышала, как она вошла!

– Я к директору, – решила прояснить ситуацию я. – Вы директор? М-м-м... Татьяна Игоревна?

– Да, а в чём дело? – согласилась быть директором тётя с гнездом.

Я протянула свою записку.

– А-а! Так это ты – Оля? – она поражённо уставилась на меня. – А ты какая маленькая...

– Это я в высоту маленькая. У меня недостаточность гормонов роста, – это мы на пару с Сергеичем сочинили, – но я принимаю препараты, и обещают, что прогноз благоприятный, только вырасту я чуть позже положенного.

Директорша с секретаршей переглянулись.

– Так, пошли! – Татьяна Игоревна решительно кивнула и развернулась обратно в кабинет.

У директора в кабинете было всё по директорскому стандарту: полированный здоровенный стол буквой Т, забитые папками шкафы с витринными стёклами, хрустальный графин со стаканами и красивые шторы. И стулья ещё с диваном, всё такое представительное. На столе – большой письменный органайзер (только он сейчас как-то по-другому называется, то ли «бюро», то ли ещё как, я не помню) с блестящими колпачками-держалками для ручек. И маленький глобус. Прям по красоте.

Татьяна Игоревна кивнула мне на стул, а сама деловито водрузилась в директорское кресло, положила перед собой справку и уставилась на неё, поджав губы:

– Так.

На этом она немножко притормозила. Нет, я понимаю, что ей позвонили из конторы, с которой обычно не вступают в прения, но на тринадцать (а тем более на тринадцать с половиной!) я реально не выглядела. А ученики у неё, если воспользоваться простейшими арифметическими методами исчисления, начиная от четырнадцати.

– Какие-то проблемы? – осторожно спросила я. Ну, а вдруг мне сейчас сказочно подфартит, и меня не примут?

– Нет-нет, – несколько отстранённо ответила директорша. – Сейчас мы всё решим...

И тупить бы нам ещё, если бы вдруг в дверь коротко не стукнули, и на пороге не нарисовался деловитый молодой человек:

– Добрый день! Бандероль с документиками примите!

– Вы кто? – непонимающе спросила директорша.

– Вы директор? – переспросил парень. – Курьерская доставка на имя директора ОКДСИ №1, по описи один документ: личное дело Шамановой О.А.

– О! Это моё! – обрадовалась я.

– Давайте! – тоже обрадовалась директорша. – Где вам расписаться?

Курьер ушёл, и она тут же шустро вскрыла конверт.

– Ну, вот! А то без бумажки...

Ты букашка, как известно, – додумала я. А с бумажкой – человек.

А ещё некоторые добрые люди говорят не «букашка», а «какашка». Народное творчество, понимаете ли.

Татьяна Игоревна углубилась в бюрократию, бодро шурша листами:

– М-гм, м-гм... Отличный аттестат!

– Ну, да, – я пожала плечами. Сложно было в моей ситуации иметь не отличный аттестат.

– А почему выбор факультативов такой странный? Вот... «Птицеводство» и «Козоводство»? Это где у нас в городе такое?

– Это пригород. Юннатская станция.

– М-гм. А «Народоведение»?

– Это на базе культурно-этнографического центра «Сибирское подворье».

– М-гм. Ясно, – она вздохнула. – С такими знаниями, может быть, стоило выбрать профессию по линии училища культуры? В комбинате номер пять открылось в этом году новое отделение?

– Ой, нет! Давайте линию культуры не будем...

Что-то напрыгалась и напелась уже я, и в прошлой жизни, и в нынешней.

Директорша сдержанно пошевелила бровями, явно сожалея, что в эту сторону сбагрить меня не удалось. Но она не теряла надежды!

– Тут в рекомендациях прописано общегуманитарное отделение...

– Да, – согласилась я.

– Но дело в том, что буквально на прошлой неделе мы получили распоряжение разделить это отделение на две подгруппы, и набор специальных дисциплин в ней будет разным. Первое – историческое...

От этого заявления я немедленно пришла в ужас. Историческое? Я?! Я вообще не понимаю, как мне удалось на пятёрку историю сдать – в силу понимания логики и смыслов, видимо? С моей чудовищной тормознутостью в отношении запоминания имён и (особенно!) дат...

– И второе – литературоведческо-литературное. Дело в том, что через два года на базе Иркутского Госуниверситета планируется открытие филиалов Новосибирского литературного института и Улан-Удэнского института культуры. Вот для них мы и будем ковать, так сказать, кадры...

– Да! – в зобу у меня аж дыханье спёрло. – Я буду кадр! Запишите меня вот в это. В литературу!

Татьяна Игоревна пожевала губами.

– Понимаешь, Оля... Отбор на это отделение был чрезвычайно жёсткий, до тридцати человек на место. Требуется хотя бы наличие у тебя грамоты об участии в конкурсе, скажем, сочинений... или стихов... хотя бы регионального масштаба, а лучше бы всесоюзного.

– Удостоверение Союза писателей подойдёт?

– Чьё удостоверение? – не поняла директорша.

– Моё. Моё удостоверение. Я – член Союза писателей.

Правда, прямо сейчас оно изъято вместе со всеми остальными документами для внесения корректировок, но дня через два вернётся.

– Я не вполне...

– Я – публикующийся писатель, – терпеливо повторила я. – Несколько изданных книг, не считая журнальных вариантов.

– А-а-а! – с новым узнавание посмотрела на меня директорша. – Я помню! Я читала про тебя в «Восточке», да-да! В прошлом году. Что девочка написала большой роман о наших земляках и Великой Отечественной Войне, только, кажется, там было сказано, что ты совсем в каком-то маленьком классе учишься. В пятом, кажется? Или даже в четвёртом?

Ну, что, время для заготовки под кодовым названием «мутант», ха.

– Видите ли... Мне бы не очень хотелось, чтобы это обсуждалось за моей спиной, особенно между моими будущими одногруппниками, – я выразительно посмотрела на Татьяну Игоревну.

– Та-ак, – поощрительно кивнула она.

– У меня очень редкое и малоизученное заболевание. Сильное отставание в физическом развитии с параллельным интеллектуальным опережением. Поэтому в школу меня отправили только тогда, когда я стала похожа хотя бы на шестилетнего ребёнка. Мне на самом деле в тот момент было уже восемь. Поэтому и обучалась я по индивидуальной программе, и классы прошла гораздо быстрее – за пять лет всю семилетку.

– Ах, во-о-от оно что! – прозревающим голосом откликнулась Татьяна Игоревна.

Я, кажется, упоминала, что в те годы в обществе сложилась чрезвычайная склонность к мистицизму и конспирологии?

– Да. Моё лечение и образование, а также вопросы последующей адаптации в обществе, являются частью закрытого правительственного проекта, так что, если вдруг кто-то будет интересоваться – я вам ничего не говорила. Это информация строго секретная.

– Да-да, я понимаю, – очень серьёзно и ответственно закивала директорша. – Теперь всё встало на свои места, – она решительно закрыла моё личное дело. – Пойдём!

Интересно, как скоро она с кем-нибудь поделится «по секрету»? В общем-то, это было в наших с Сергеичем интересах.

Мы вышли в секретарскую, и Татьяна Игоревна передала моё личное дело через барьер:

– Люба, зачислить в ЛИ-1.

– В какую подгруппу? – откликнулась из-за барьера Люба.

– В литературную. Где они у нас сейчас?

– В четырнадцатом.

Татьяна Игоревна решительно устремилась вперёд, кивнув мне:

– Идём! В следующий раз, Оля, обрати внимание, рядом с раздевалкой большой стенд, там общее расписание.

– Группа ЛИ-1, я так поняла?

– Верно. Литература-история, первый год обучения.

Двигалась она быстро, но величественно, удивительно напоминая мне памятник Екатерине Второй. Со всех сторон здоровались, и директорша только и успевала, что отвешивать поклоны. В этот момент прозвенел совершенно школьный звонок, и коридоры стремительно опустели. Татьяна Игоревна, кажется, обрадовалась возможности наконец спокойно разговаривать.

– Оля, тебе нужно будет определиться с обязательной дополнительной специальностью. Занятия уже начались.

Список специальностей я видела и даже много над ним думала. Что-то меня не восторгало ни вожатой работать, ни воспитательницей, ни поваром. Печатаю я тоже по привычке двумя пальцами, меня моя скорость устраивает, спасибо.

Автодело??? Мдэ.

Шить умею очень хорошо, но не очень хочу.

Оператор ЭВМ? На этих древних чёрно-зелёных монстрах? Я, честно говоря, не очень понимаю, что там вообще можно оперировать...

Слесарь? Не смешно.

– А в связи с выделением литературного направления будут введены в список какие-нибудь профильные профессии?

Татьяна Игоревна немного озадачилась:

– Какие, например?

– Да хоть корректор! Писатель должен быть грамотным, правильно?

– Конечно.

– Ну и вот. Составить сборник текстов с ошибками на проверку орфографии и пунктуации, от простого к сложному – и вперёд! Ещё библиотечное дело можно. Каталоги, библиография...

– Интересные предложения, – директорша явно мотала себе на ус. – Но пока программы не утверждены, нужно определиться из того перечня, что есть.

– Ну... Давайте «оператор ЭВМ», что ли...

Мы дошли до предпоследнего с левой стороны кабинета, и Татьяна Игоревна, слегка обозначив стук, распахнула дверь:

– Здравствуйте! – класс дружно встал. – Садитесь, садитесь! Представляю вам вашу новую одногруппницу, Шаманову Ольгу. Проходи, Оля.

Обычный класс, три ряда парт.

– Здравствуйте! – поприветствовала я оптом сразу всех, прошла к последней парте среднего ряда, выложила из рюкзачка ручки-тетрадки и приготовилась слушать увлекательную лекцию по анатомии и физиологии человека. Про органы и системы, если кому интересно.

На меня поглядывали и даже немножко шушукались. Обычное дело. Я тоже их разглядывала. Обычный класс. Если все тут, то в классе всего-то двадцать два человека. Двадцать три – со мной. Подгруппы по исторически-литературным специализациям получатся совсем маленькие. Может, на это и расчёт, чтоб, типа, качество?

Парней в группе оказалось совсем мало – шестеро. Интересно, все они в историю уйдут? Гуманитарные специализации у нас традиционно больше привлекают девчачью часть. А парни из числа гуманитариев историю (опять же, традиционно) выбирают гораздо чаще, чем литературу. Нет, я понимаю, что стране новые Окладниковы* тоже нужны, но хотелось бы и на новых Чеховых посмотреть. Или хотя бы на Есениных.

*Знаменитый советский историк и археолог.

Я на полуавтомате составила конспект урока – проверять же, поди, будут – благополучно уместившийся в полстраницы. После двух институтов у меня прочно сохранилась привычка писать специфической скорописью, с сокращениями. Хотя, куда уж дальше сокращать-то, две страницы весь параграф.

Зато какие двойственные ощущения я пережила, записывая задание на дом! Задание на дом, Карл! В дневник! А, я забыла сказать, теперь у меня был ещё дневник, без которого я успешно умудрялась обходиться в последние пять лет, о, Господи...

На дом было задано перерисовать любую из систем на выбор. Спасибо, биологичка заранее записала задание на правой откидной половинке доски, и я давно уже перерисовала пищеварительную, сочтя её самой простецкой с точки зрения художества. Нарисовала, подписала. Едрид-мадрид, весёлая жизнь начинается!

Прозвенел звонок, и класс бодро начал запихивать барахло по сумкам. Тэкс, по ходу дела, в другой кабинет пойдём.

Я тоже упаковала свой рюкзак, ловя на себе изучающие взгляды. Девчоночьи, конечно. Пацаны, подозреваю, такую кнопку как я воспринимали разве что в качестве дополнительной детали общего фона.

И тут ко мне потянулись интересующиеся. Их быстро стало вокруг довольно много, целая карусель любопытных лиц. Мне почему-то вспомнилась сцена из зоопарка, там с одной стороны сетки ходили окапи, а с другой топталась капибара. Вот кучка этих окапи капибару также разглядывала.

– Привет, – сказала одна. – А ты чего так поздно?

Я сморгнула картинку и пожала плечами:

– Должна была уехать в другой город, но планы поменялись.

– А ты в какую группу?

– В литературную.

– А я тебя в списках не помню, там всего двадцать два человека было!

– Я сверх списка, девочки.

– Как это? – ревниво спросила девчонка с подкрашенными ресничками! Ух ты, глянь! В школе дополнительной ступени за такие художества уже не водят лицо мыть, я так понимаю? – Как так – сверх списка?

– Это вам, девочки, знать не надо.

– Ни фига ты деловая! – совсем уж неприязненно сказала ещё одна, держащаяся за плечом подкрашенной. Тэкс, это подпевала, сразу ясно. – И почему ты к нам в группу попала, такая маленькая? Как тебя вообще на дополнительную ступень взяли?

– Я, вообще-то, старше вас. Только я мутант, – очень серьёзно сказала я. – Тему по биологии прослушали? Органы и системы в моём организме развиваются спорадически: я то расту, то обратно усыхаю. Покусаю тебя, и ты тоже уменьшишься.

– Ты гонишь, что ли? – подозрительно спросила крашеная, но круг девчонок расширился, увеличив вокруг меня санитарную зону.

– Да гонит она, конечно! – захохотал кто-то, протискиваясь сквозь толпу сбоку: – Это ж с нашей школы девчонка! Она ж писательница, приходила к нам про свои книги рассказывать! – меня довольно беспардонно, но дружески толкнули в плечо: – Тока я забыла, как тебя зовут!

– Оля, – я потёрла плечо. – Ну, ты лосиха! Так и руку отбить можно. И ты мне всю малину обоср*ла. Только они настроились испугаться.

– А я – Катя! – проигнорировала мои стенания весёлая девчонка. – Чё ты за последнюю парту ушла? Садись со мной, только, чур, я у окна! А эти если две мымры к тебе полезут, мы с Ромкой всем накостыляем!

Она явно решительно была настроена меня прикрывать.

Все потянулись из кабинета, и мы с Катей – в хвосте. Группа разделилась надвое. Литераторы поднялись на третий этаж – тьфу, на второй, нумерация же тут другая! – и растянутой цепочкой направились к середине коридора.

– Что за Ромка? – чувствую за Катей решимость причинять добро, противостоять которому невозможно.

– Братан мой. Мы двойняшки. Только он на химико-биологический пошёл, а я тут. Книжки хочу писать.

– Согласна, книжки – это тема!

– И я говорю, а мама сомневается. Но я, когда тебя в тот раз послушала, так сразу решила – хочу книжки сочинять! Для детей, чтоб интересные, про приключения всякие, сокровища и пиратов. И чтоб обязательно кого-нибудь спасали!

– Серьёзная заявка на победу, – заценила я. – И что, есть наброски?

– Есть. Только...

– Что?

Катька вздохнула.

– Маме нравится, а Ромка говорит, что много подробностей. Ну... Кто как одет там...

– Хм. А я бы почитала.

– Правда? Я завтра тетрадку принесу!

– Тащи! – а вдруг это наша будущая Астрид Линдгрен? Детскую литературу я сильно люблю, хотя сама писать умею больше для средней-старшей школы, чем для мелкоты – всё время сбиваюсь на сложные конструкции. – Кстати, какой урок-то сейчас?

– Так литература, – мы добрались до кабинета «22», с портретами писателей и афоризмами на стенах. Катя выложила на парту учебник. – Ты что, ничего не получила ещё? Давай после столовки в библиотеку сбегаем? Я тебе покажу, где!

04. ПРИТИРКА

КАК ТУТ ВСЁ...

Итак, с последней парты я переместилась к Катьке, за третью, в первом ряду. Она у окна, я у прохода, нормально. Литераторов в подгруппе осталось всего девять человек, и все как одна – девчонки. Вот такая статистика.

Перемена всё не заканчивалась – пятнадцать минут, поди. И я решила заняться полезным делом.

– Кать, дай расписание переписать.

Она подвинула мне дневник:

– На. Смотри только, седьмой-восьмой не переписывай. Это до́пы. Вдруг у тебя по-другому будет.

– Ага.

Дневник Катерины оказался заполнен весьма занятным образом. Четыре из шести строчек, предназначавшихся на каждый день, были разделены по горизонтали на две каждая – всего ежедневно с понедельника по пятницу получилось по десять уроков! Не хилари клинтон!

А-а! Четвёртый и восьмой везде были стабильно помечены как «столовая». Значит, реально уроков восемь.

Тоже, я вам скажу, немало.

Что порадовало – с первого же взгляда я поняла, что непрофильными дисциплинами изводить нас не собираются. Из шести уроков математики, положенных по общей программе, литераторам-историкам оставили два, причём раз в две недели по пятницам вместо алгебры полагалась геометрия. При таких раскладах хорошо, если мы за два года учебник восьмого класса одолеем.

Также до минимума (раз в неделю) были сокращены физика, химия и география.

Зато профильных – четыре урока русского языка, шесть – литературы отечественной, да четыре – зарубежной! Литература вся шла парами.

Ну и сверху история, биология, ин.яз, физ-ра и НВП.

НВП! Как раз сегодня шестым уроком, между прочим.

На предмет НВП я немного переживала.

Это, если вы вдруг не в курсе, «начальная военная подготовка», которая в седьмом классе у всех начинается. И в аттестате у меня, между прочим, по ней пятёрка числится... А в СССР отношение к НВП на полном серьёзе – а вдруг война? Как ты пойдёшь в армию или организуешь партизанский отряд, если в боевой и санитарной подготовке не в зуб ногой? Все учились стрелять, бросать гранаты, оказывать необходимую медицинскую помощь и всё прочее потребное.

Ну, пожалуй, гранату я ещё кину. И по медицине, в принципе...

Ладно, не буду раньше времени паниковать.

– А у тебя какие допы?

– Машинопись и оператор ЭВМ. И автодело ещё.

– Автодело? – страшно удивилась я.

– А чё, прикольно. Ромка пошёл, и я с ним заодно. А что в субботу, дома сидеть? У вожатых педпрактика. Девки вон в ИСХИ катаются, на теплицы, а мне одной скучно. Я с Ромкой пошла. Хочешь – давай с нами?

К автовождению я всегда относилась с великим предубеждением. Ну, просто, понимаете, внимательность – моё второе имя... С другой стороны, если всё равно делать нечего... А вдруг пригодится?

– А вот «библ» – это что?

– Библиотека. Нам сказали, литераторам все свободные часы можно занять. Там знаешь, какие списки для чтения! А книги многие только в читальном зале.

– Эвона как...

Но, с другой стороны – удобно.

Катя тем временем вытащила учебник... который точно не был похож на мой школьный учебник за восьмой класс. Или... Ах ты ж, блин! Реформа-то школьная состоялась совсем другая!

– И на чём вы остановились?

– Смотри. Это вот всё на прошлой неделе было, – Катерина развернула и пролистала первые страницы.

Бодро они! Успели «пройти и сдать» «Слово о полку Игореве», Ломоносова и Державина. С другой стороны, три пары – что бы и не успеть? Резвым шагом добрались до Фонвизина...

И тут я поняла, что бояться нужно было вовсе не НВП!

Новая глава начиналась со слов: «Реалистические тенденции, накапливавшиеся внутри классицизма, отчётливо проявились в творчестве Д. И. Фонвизина». И дальше разбор. И вроде бы всё не противоречит тексту, но такая риторика, мама дорогая... Это вот так вот надо научиться выражаться?

Я успела ужасно ужаснуться... И тут пришла литераторша. Я обрадовалась страшно! Потому что это она у нас в пединституте детскую литературу вела. Весёлая, эмоциональная тётка, какие мы с ней прямо на уроках разыгрывали мини-спектакли! Только тут она совсем ещё молодая, глаза горят.

– Всем здравствуйте! – заметила меня. – Вижу, нашего полку прибыло! Это здорово! Сегодня у нас замечательная комедия «Недоросль»...

Потом мы читали по ролям и разбирали характеры. В общем и целом, мне весьма понравилось. А то уж я испугалась зубодробительных конструкций.

С литературы мы пошли в столовую. У прилавка толклась приличная куча жаждущих. Катька увидела кого-то в очереди и поволокла меня за руку с энергичностью буксировочного катера.

– Тихо-тихо, без пены! – вбуровилась она в самую толпу. – Вон мой брат стоит, он на нас занимал! Бери комплексный, нормально! – посоветовала она мне в макушку, пропихивая вперёд.

Действительно, нормальный столовский обед: суп, хлеб, пюрешка с котлетой, компот, булочка. С голоду не помрёшь.

Мы с Катькой и её братцем уселись с одного края длинного общепитовского стола и тогда уж начали знакомиться.

– Это хорошо, что биохим с нами в одну смену кормится! – довольно резюмировала Катерина. – Благодаря Ромке мы всегда в первых рядах!

– А разве не все сразу на обед идут? – удивилась я.

– Нет, конечно! Тут бы такая демонстрация была! Есть график третий и седьмой час. А есть второй и шестой. У них в первый перерыв наоборот – типа завтрака, а во второй уже обед.

– Надо же.

– А! Мы в первые дни быстро разобрались, и тебе объясним, не переживай.

Нисколько не сомневаюсь.

Мы основательно подкрепились, и Катерина скомандовала:

– Ромка, пошли с нами в библиотеку! Книги тащить поможешь!

Безапелляционно. И Ромка пошёл, привык видать, что ей возражать – себе дороже.

Библиотека оказалась вполне себе обычной библиотекой. Книг мне выдали целую стопу, да ещё из срочного списка на прочтение – вторую стопу.

– Как же ты потащишься? – запереживала Катя. – Может, проводить тебя?

– Да за мной заедут.

– Ну, смотри. Скажи, если что.

С этими вязанками книг мы поволоклись в аудиторию, в которой почему-то уже сидела целая толпа пацанов.

– Не поняла.

– А, это биохим. У нас с ними история общая, а у историков в это время литература, сокращённый курс.

– А-а-а...

– Ромка! Мы с Олей сядем, ты иди к мальчишкам.

– Так у меня учебника нет! – возмутился Ромка.

– На, наш возьми! Мы с Олей по её позанимаемся, да, Оль?

Ну, шебутные они, конечно.

История меня мало чем удивила. Вполне идеологический советский подход, спасибо, что без фанатизма.

Следом по расписанию стояла математика. Обилие исписанных формулами стендов вызывали лёгкую оторопь. Нет, в нежной юности математику я любила страстно. Не могу сказать, что пронесла эти тёплые чувства через всю жизнь. Как-то... ну, не пригодилась мне она, кроме разве что примитивных начал геометрии. Да и сколько времени-то прошло...

Ладно! Я достала тетрадку в клетку. Живы будем, не помрём.

А вот дальше шло НВП. Катька по дороге на нулевой этаж, где кабинет военки и тир были, спорила с братом: пистолет у военрука Василь Макарыча в кобуре или, как их мама говорила, огурец?

Я склонялась ко мнению, что у него там муляж, но держала это соображение при себе.

Едва зайдя в кабинет, я увидела разложенные на специальных столах автоматы Калашникова. Три штуки. И развешанные плакаты с надписями и подробными инструкциями. Сборка-разборка. Вот мы и приплыли! Это Вова у нас может на спор калаш с завязанными глазами разобрать-собрать, а я... Я когда училась, в половине Иркутских школ уже решили, что в модной программе с «самоопределением» НВП лучше заменить на ту идиотскую информатику, на которую я уже один раз жаловалась – с пересчётом чисел из десятеричной системы в двоичную...

Дядька НВПшник, большой и громкий, в кителе с орденскими планками и майорскими погонами, тем временем бодро заявил, что сейчас состоится входной контроль наших практических умений. Становись, в общем, в три колонны. Или в колонну по три?

Я пристроилась в хвост одной из трёх очередей, пытаясь на ходу осознать суть процесса.

Нет, не могу я так. Мне надо спокойно, неторопливо, из рук в руки...

Что соврать?

Из задумчивости меня вывел голос:

– Ну, что ж ты, Шаманова? Разбирай!

– Извините, товарищ майор...

– Слушаю! – дядька смотрел на меня, сама суровость.

– Я не умею разбирать автомат.

– Это как так? – пришёл в искреннее недоумение НВПшник.

– Я в отдельной группе училась, у нас только пистолеты были. «Макарова» могу...

– Да? – непонятно было, поверил он мне или нет. – А ну-ка... – и тут он извлёк из кобуры никакой не огурец, а самый что ни на есть настоящий ПМ! – Разбирай!

– Ух ты! – я обрадовалась, слов нет. И разобрала. И собрала, естественно.

– А я уж думал – врешь! – Василь Макарыч слегка хлопнул меня по плечу. – Ну, смотри, показываю неполную сборку-разборку автомата.

И я научилась калаш разбирать! И собирать! Бляха муха, я почти что Терминатор!!!

После НВП мы с Катькой сходили в столовку, по компоту с булкой съели. Катька щедро поделилась со мной своими наблюдениями касательно учителей: кто зверствует, кто нормальный, а с кем у неё пока впечатления не сложилось. Потом она пошла на машинопись, а я – в библиотеку, решив, что хватит с меня на сегодня подвигов. Раз уж решила стать дипломированным литератором... нет, литературоведом! – надо освежить тексты в памяти.

Домой я приехала, уставши с непривычки – ни тятя, ни мама... Сил хватило только чтобы погладить скучающего у крыльца Роба, что-то съесть и упасть. Не иначе, затея с этим комбинатом входила в чей-то коварный план, задуманный, чтобы у меня не хватило энергии на продуцирование глупостей...

РАЗНОС

8 сентября, ИВВАИУ

Вова

Полночи малолетняя рота не могла успокоиться. Батона со вторым пацаном отправили в травму. Медичка затребовала предъявить остальных фигурантов «несчастного случая», как упорно называли драку некоторые её участники (на что надеялись?). Поцыкала языком, смазала наши боевые ранения перекисью водорода, больше не нашла никаких серьёзных повреждений и отправила обратно в расположение роты. Хмурый дежурный, успевший зашить свой рукав, стоял на тумбочке:

– Идите в класс. Там дежурный по части ждёт, капитан Базилевский.

Офер выглядел лощёным, словно персонаж из фильма про блестящих офицеров русской армии девятнадцатого века. Выстроил нас перед доской в классной комнате.

– Внимательно, – говорит, – слушаю ваши объяснения, товарищи учащиеся.

Учащиеся, как положено, смотрели в пол и молчали, как рыба об лёд. Кроме меня. Я, конечно, тоже молчал, но таращился прямо перед собой, разглядывая нечто в необозримом далеке.

– Петров?

– Я, товарищ капитан!

– Ваша версия событий?

Версию я составил максимально идиотскую, но вывернутую так, что мне, якобы, в любом случае пришлось бы нарушить распорядок. Главное – что? Изложить её максимально бодро, чётко, уверенно! К чему я незамедлительно и приступил:

– Я, не вполне освоившись с новым для меня распорядком дня, не успел перед сном вымыть ноги. И поэтому, руководствуясь необходимостью исполнения уставных требований в части соблюдения к... – чуть не сказал «курсантами»! – учащимися правил личной гигиены, вынужден был посетить помывочную после команды «отбой». Стоя босыми ногами на кафеле, поскользнулся и ударился о край раковины, получив лёгкие повреждения мягких тканей. Впредь постараюсь неукоснительно соблюдать распорядок дня и не допускать со своей стороны подобных нарушений. Что произошло с другими учащимися, я не видел.

Смотрел я по-прежнему строго перед собой, но загривком чувствовал – капитана Базилевского подобный накал пафосной казёнщины даже впечатлил.

– Хорошо, Петров. Возвращайтесь в кубрик и ложитесь спать. Ваши объяснения случившегося? – это уже к оставшимся четверым.

Закрывая дверь, я услышал, что они начали невнятно мямлить про то, что тоже упали... Да, ребята, это вы ещё с политруком не беседовали. Впрочем, я тоже подобной беседы не избегну. Удовольствие ниже среднего.

Сплю я чутко, и поэтому просыпался за ночь раз двадцать. Базилевский мурыжил оставшихся четверых драчунов, выгоняя их в коридор и вызывая в класс по одному. Развлечение себе на дежурство нашёл.

Потом привезли Батона и того, с рукой. Их тоже водили вместе и по отдельности.

Перед самым рассветом меня разбудил шёпот. Один, кажись, дежурный по роте (Лёха его, что ли, зовут), второй – не понял, кто.

– Ну чё?

– Чё... Отчислят, говорит, всех. Драка с тяжкими телесными. Идите, говорит, по кубрикам, можете вещи собирать.

Вот жук Базилевский! На психику давит, прохиндей.

– Чё, прямо щас? – удивился Лёха.

– Сказал, сперва утром в Особый отдел, потом документы чего-то там...

– А Батона с Кипой куда повели?

– Вроде, в санчасть.

– Вот вы уроды...

Обычно я просыпаюсь за две-три минуты до будильника, но тут, из-за этих бесконечных ночных хождений, что ли, вырубился наглухо. Разбудил меня голос дежурного Лёхи:

– Рота, подъём! Форма на утреннюю зарядку номер два!

Номер два – брюки, сапоги и майка. Майку напоследок, главное – брюки, и портянки на ноги нормально намотать. Подорвался на построение, ещё и рефлекс старый, опять же, сработал – ноги сами принесли меня на место сержанта второго взвода, каким оно было при курсантском построении в одну шеренгу.

– Э, ты куда? – удивлённо спросил Лёха.

– Фубля... Спасибо!

Лёха кивнул и громко скомандовал:

– Рота, на утреннюю физическую зарядку – становись!

Я встал на нужное место. Строй постепенно заполнялся. Да, сорока пятью секундами тут и не пахло. Минуты две, в лучшем случае. Впрочем, это дело тренировки.

Из офицерской комнаты доносилась цветистая ругань. Голосов было три – подозреваю, явились командиры взводов.*

*Для людей, страшно далёких от военных училищ, нужно, наверное, пояснить: в ИВАТУ учебная рота АВ (авиационного вооружения) составляла около шестидесяти человек. Рота делилась на два взвода, у каждого – свой командир (взводный, обычно на эту должность назначали старлеев – старших лейтенантов). Заместитель командира взвода из числа курсантов (или, как в нашем случае – учащихся) – замок. Каждый взвод делился на два отделения, со своими командирами (опять же, из числа курсантов – комодами).

Наконец из недр офицерской появился налитый дурной кровью капитан Гробовченко. Остановился напротив нас.

Лёха с явным опасением доложил:

– Товарищ капитан, личный состав роты на утреннюю физическую зарядку построен, дежурный по роте учащийся Артемьев.

Капитан свирепо молчал, искажаясь лицом и раздувая ноздри, заставляя ряды мальчишек съёживаться. Нет, Гробовченко я могу понять – он сейчас пытается хоть одно приличное слово подобрать, наверняка же ему сказали, что несовершеннолетних матом крыть нельзя. И не может. Мдэ.

– Ну, я вам покажу кузькину мать! – страшным свистящим шёпотом выдал он вдруг. – Командиры отделений, проверить наличие личного состава, доложить!

Пошли доклады, наглым образом подчеркнувшие отсутствие двоих воспитанников по причине нахождения их в санчасти.

Гробовченко усилием воли привёл лицо в относительный человеческий вид:

– РОТА – НАПРА-ВО! Через туалет, на выход, ШАГОМ – МАРШ!

Дальше мы бежали. Для начала – три километра. И с нами бежал какой-то неизвестный мне старлей – командир одного из взводов, должно быть. Бежал и чмырил нас, задохликов. Было немного обидно. Нет, я последние три года исправно бегал минимум трёху, но как суставы начали болеть, ощущения от движения сделались... терпимыми, но малоприятными, так скажем. Поэтому бежал я бережно, не стараясь выдать чемпионский результат. Так, в серединочке.

Потом – комплекс утренней гимнастики – и в казарму. Мыльно-рыльные процедуры, заправка кроватей. Лейтенанты лютовали, требуя идеальной отбивки одеял и квадратно уложенных подушек...

05. ТЯЖЕЛА ЖИЗНЬ ПОДРОСТКА...

ДРАТЬСЯ НИКОМУ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ

То с одного, то с другого конца кубриков доносилось:

– Полотенце складывается вдвое по длине и вешается на спинку кровати разрезом к окну в десяти сантиметрах от внешнего края кровати!.. Сколько раз можно повторять?! Кровати, стулья и тумбочки выровнять по одной линии!.. Товарищ учащийся, это, по-вашему, правильно заправленная постель?..

Едрид-мадрид, я отвык... Хотя сделал всё на полном автомате, и остановившийся у моей кровати лейтенант не нашёл, к чему придраться.

Полчаса этого, простите, дрочева показались мне тремя. Чтоб маленько отрешиться от муравьиной суеты и нервозности, пошёл, сапоги лишний раз полирнул. Идеального зеркального блеска не получалось. Надо будет в следующий раз кислого молока с собой прихватить. Зачем? Потом объясню, тут спец-технология.

В восемь пятнадцать дежурный (уже не Лёха, другой) проорал:

– Рота, для утреннего осмотра – становись!

Из офицерской снова вышел Гробовченко, на вид не такой багровый, как час назад, но всё ещё пугающе зловещий. Выполнил все положенные словесные армейские ритуалы... И вот тут началось дрочево номер два! Проверка правильности намотки портянок! И перемотка, и повторное снимание-надевание сапог, и на время... Да в рот мне ноги!

Окинув роту совершенно людоедским взглядом, Гробовченко расписался в журнале записи больных и отправил нас в столовку. Не доходя десяти метров до крыльца, старлей второго взвода заявил, что шли мы плохо, развернул роту назад – до располаги – и снова до столовой. С песней и барабаном, мать его!

Чувствуя, что позавтракать нормально тоже не дадут, я закинул в себя кашу максимально быстро и оказался прав:

– РОТА, ПРИЁМ ПИЩИ ЗАКОНЧЕН! НА ВЫХОД ШАГОМ МАРШ!

С улицы все пошли на учёбу, а нас, участников и свидетелей ночных тёрок, развернули в расположение роты. В кубрике, нахохлившись, как мыши под веником, сидели загипсованный Кипа и Батон, весь обмотанный фиксирующими бинтами.

– Сели по кроватям, – велел старлей первого взвода, – и не разговариваем! Нарушителю – два наряда вне очереди!

Через некоторое время в расположение роты вошёл невысокий майор, удивительно напоминающий молодого Лаврентия Палыча*, у него даже очочки были такие же небольшие, овальные, в тонкой металлической оправе.

*Берию, конечно.

Через эти очочки он окинул нас внимательным, очень спокойным взглядом и тихим голосом сказал:

– Учащийся Кипин, пройдите в классную комнату.

Через некоторое время Кипин вышел с совершенно красными ушами, вызвал на беседу Батона и удалился в санчасть. Так по очереди прошли все фигуранты, потом дневальные, потом дежурный (не спавший всю ночь и потому злой на всю эту катавасию – ему-то сейчас как раз полагался законный отдых, а тут мы). Выскочил он с облегчением, буркнул:

– Иди, Петров! – пулей разделся и рухнул, урвать хотя бы четыре часа сна.

– Тащмайор, учащийся Петров по вашему приказанию прибыл.

Особист кивнул мне на стул, приставленный сбоку к учительскому столу:

– Присаживайтесь.

Руки его лежали на столешнице очень спокойно, одна кисть прикрывала другую, и вообще, такое было впечатление, что этот дядя пожизненно настойку пиона прихлёбывает. На фоне, например, багровеющего от ярости Гробовченко выглядело пугающе. На детей должно производить особо сильное впечатление.

Я сел.

– Итак, учащийся Петров, что вы можете сообщить по поводу ночного инцидента?

– Кроме того, что я уже сообщил капитану Базилевскому – ничего.

Майор подождал. Не дождался.

– М-хм, – жестом фокусника достал из ниши под столешницей пачку исписанных листков. – Если вы боитесь подвести ваших товарищей, то вот, можете ознакомиться: чистосердечные признания.

– С раскаиванием, я надеюсь?

Майор едва заметно усмехнулся:

– Конечно. Больше всего раскаивается дежурный, вынужденно отлучившийся в туалет. Именно в момент его отлучки всё и произошло.

Вот что они так долго собирались!

Майор с интересном наблюдал за моим лицом.

– Итак... Владимир, что вы скажете?

А что тут скажешь? Ну-у-у...

– Уровень боевой и тактической подготовки учащихся крайне неудовлетворительный.

Майор чуть приподнял брови:

– Интересное мнение.

– Вы со мной не согласны? Шестеро лосей не могли одного шкета уработать!

Майор тонко улыбнулся.

– Если с этой точки зрения смотреть... – покивал каким-то своим мыслям. – Мда, – он убрал листочки в стол и снова посмотрел на меня очень внимательно: – Вчера имел прелюбопытную беседу с вашим куратором.

Я ждал.

– С Сергеем Сергеевичем...

Играть в затяжные паузы мне не очень хотелось, и я сказал:

– И вы, конечно, не расскажете мне ничего из того, что предназначено для вашего служебного пользования, а я вам – ничего из того, о чём давал подписку о неразглашении. Можем поговорить о погоде, например. Удивительно тёплые для сентября дни установились, вы не находите?

Тут он даже слегка засмеялся:

– Хорошо, Владимир. Если вдруг вам понадобится срочно связаться с вашим куратором, обращайтесь ко мне, на втором этаже штабного корпуса, тридцать седьмой кабинет.

Вот чувство юмора у кого-то...

– Вас понял, товарищ майор. Разрешите идти?

– Идите, возвращайтесь к учёбе.

Никого, конечно, не отчислили ни сегодня, ни завтра. Однако гнев капитана Гробовченко оказался страшен. Ах, у вас слишком много свободного времени и лишней энергии? Займём их полезной нагрузкой! А именно: хождением строем с распеванием строевой песни, дополнительным кроссом в объёме двадцати кругов по стадиону, генеральной уборкой казармы и тренировочными упражнениями по многократному наматыванию портянок. Это для всех. А для непосредственных участников, а заодно и свидетелей драки (дежурных и дневальных, которые должны были предотвратить и не смогли) – увлекательные наряды вне очереди на неделю вперёд: ежевечерняя чистка картошки в часы, указанные в расписании как «время для личных потребностей» – а именно всё время между ужином и вечерней шагистикой.

Огромный прямоугольный бак с картошкой уравнял нас всех, наглядно продемонстрировав, что в случае драки никто особо разбираться не будет, и накажут тупо всех сразу.

Лёха, толком не выспавшийся, даже уродами никого уже не крыл, только мрачно ворчал иногда:

– Отдежурил, бл***... Вам бы такое дежурство... Неделю теперь все вечера тут торчать... – и тому подобное.

Из подсобки высунулся парень в белом фартуке:

– Слышь, мелюзга! Ножами шевелите-ка живее. Вы что, всю ночь тут собрались сидеть?

– Чё, реально всю ночь сидеть заставят? – испугался лопоухий Генка Карась.

– Сказано тебе, – высокий и худой Серёга Спица, пострадавший за то, что оказался дневальным, сердито бросил картошку в чистый бак, – или ещё проверить хочешь?

– А Батон в санчасти, – почти с обидой сказал Толька, которому пока не досталось клички. – Телик смотрит, наверное.

– И Кипа, – мстительно добавил Лёха. – Говорил я вам: дурь затеяли – так нет! Щас сидели бы, тоже телик смотрели.

– Программу «Время»... – недовольно пробурчал Толян.

– В следующий раз ты ротному сразу скажи, что не хочешь «Время» смотреть – пусть он тебя сразу в наряд отправляет, – ехидно посоветовал Лёха.

Толька вздохнул и потёр затылок:

– Слышь, мелкий, ты это... извини.

– Реально, – Генка кинул в бак картошку, – такая лажа вышла.

– Да забейте. Ну, картошка... Можно подумать, последний залёт.

Эта мысль погрузила всю бригаду в состояние философской угрюмости, и дальше мы сидели в тишине. Бак до отбоя дочистить, конечно, не успели. Я реально думал, нас оставят над ним сидеть, но тут явился старлей первого взвода, посмотрел на результат и сказал:

– Пять вечеров – пять баков. Не успеете – на следующей неделе будете продолжать. А сейчас шагом марш в расположение роты.

Херовое дело. Этак можно пожизненно в столовке застрять. Наш понурый маленький строй присоединился к общему строю роты, которая, оказывается, вместо «Времени» полчаса ходила по плацу кругами. Для профилактики мы все вместе прошли ещё раз и с превеликим облегчением потопали на вечернюю поверку, после которой я внезапно получил приказ:

– Петров – в классную комнату!

– Есть.

Захожу в класс – а там Сергеич сидит, как настоящий!

– Здорово, тащмайор, – мы пожали руки.

– Наслышан, Владимир, о ваших беспримерных подвигах, – иронически начал он.

Я фыркнул.

– Могу гордиться тем, что никого не изувечил и нечаянно не прибил, а в сутолоке, согласитесь, это довольно сложно.

Сергеич неопределённо покачал головой:

– Владимир Олегович... Ну, это, всё же...

– Дети? Слышь, Сергеич, хватит меня за советскую власть агитировать! – я слегка осёкся. Когда всё спокойно, я с тащмайором обычно вежливо, на вы разговариваю. А вот как раздражаться начинаю, сразу на ты перехожу. Надо как-то к одному краю прибиться.

– Понятно, что не дети, – дипломатически согласился Сергеич. – Подростки.

– Вы ещё мультик про Карлсона вспомните! «Любой спор можно решить словами!» – карикатурно процитировал я маму Малыша.

Тащмайор поморщился.

– Да я же не предлагаю вам их увещевать...

– И правильно не предлагаете! Ещё великий советский педагог Макаренко выяснил, что один хороший удар в ухо перевешивает по убедительности несколько увещевательных лекций. Это из разряда: добрым словом и пистолетом можно добиться куда лучших результатов, чем просто добрым словом. К тому же, как вы предлагаете обойти естественные социальные процессы? Человек – существо, стремящееся к доминированию. Парни внезапно оказались выдернуты из привычной социальной структуры. Пока внутренняя иерархия новой группы не сложится, будут и тёрки, и драки. Но не со мной, я думаю.

– Уверены?

– Извинялись уж.

– Это неплохо.

Мне вдруг в голову пришла новая мысль:

– Вы бы лучше, вместо психологических заходов, Сергей Сергеич, картофелечисток нам привезли.

– Картофелечисток? – удивился он.

– Штук десять. А то мы ножами не успеваем норму выполнять. А бесконечно в наряде я тоже торчать не нанимался.

– Привезу.

– Край – завтра к ужину.

– Понял. Будут.

Дальше я со страшной скоростью совершил все положенные вечерние телодвижения и по команде «Отбой!» отбился с чистой совестью. Отрубился махом, словно выключили. Вот, что значит: свежий воздух, физкультура и добросовестный труд, бляха муха...

ДО ЧЕГО ТЕХНИКА ДОШЛА!

8 сентября, вторник, Комбинат дополнительной ступени

Оля

Вторник обещал быть насыщенным, хотя в целом – ничего необычного, уроки как уроки. Ин-яз, снова две литературы, физика, русский, физкультура. Физкультуры я немного побаивалась из-за разницы в возрастных нормативах – всё-таки телу-то всего одиннадцать, а я вам не олимпийская чемпионка. Но оказалось, что Сергеич озаботился, и в документах у меня была приложена справка, что я отношусь к какой-то там щадящей группе. Короче, «главное – не победа, а участие», и всё, что я выполняла – за компанию с классом, без учёта времени.

А ещё на вторник меня записали учиться на оператора ЭВМ, и сильнее всего я очковала, что меня могут настойчиво начать обучать какой-нибудь дивной фигне, которая через два-три года отомрёт как явление. Мдэ.

Катя мои сомнения оценила по-своему:

– Да не переживай! У нас по ЭВМ всего-то две пары прошло, разберёшься, ничего сложного.

Шёл уже второй перерыв, мы сидели с ней в столовой и угощались изюмовым (или изюмным?) компотом с булками.

– И что вы на этих парах проходили?

– Да ничего такого. Сначала он в основном рассказывал, как первые электронно-вычислительные машины появились – ну, которые с карточками-то.

– С перфокартами?

– Ага. Потом как новые эти придумали... процессоры, что ли? В тетрадке надо посмотреть.

– М-гм.

– И технику безопасности подробно объяснял, мы даж в журнале расписывались.

– Серьёзно.

– А ты как думала! Это же технологии будущего! Ткнёшь не в ту кнопку – и привет. А на второй устройство компьютера было. Это вообще просто: экран, клавиатура, мышка и коробка эта, как её...

– Системный блок?

– Да! Ты читала, что ли?

– Читала, – согласилась я. – Только давно.

– Ну, вот. Мы слушали и в тетрадку рисовали, потом подписывали всё.

– Дело нехитрое.

– Ничего себе, нехитрое! – возмутилась Катька. – Столько деталек!

Пришлось согласиться, что задание было сложнее некуда.

Катька успокоилась и поделилась со мной ещё одной немаловажной информацией:

– У учителя к компьютеру дополнительно такая печатная штука прицеплена, – она изобразила руками.

– Принтер? – брякнула я и пожалела, потому что Катька уставилась на меня, морща лоб.

– Нет, точно не такое слово. Там какое-то сокращение было. Пэ-цэ-у... или, наоборот, цэ-пэ-у? И цифры. Информатик нам показывал: на компьютере набираешь текст, а она печатает, и не как на печатной машинке, а прямо красиво, как в книжке! И ещё в лаборантской у него такая огромная бандура стоит, как два стола, а в ней стекло и лазер. Прикинь?

– И зачем она?

– Кладёшь на стекло любую картинку, вторую бумажку в лоток запихиваешь – а он тебе такую же рисует!

– Офигеть! – совершенно честно выдохнула я.

Ксерокс! Или его аналог, что, впрочем, неважно – лишь бы работал!!!

– Ага, – согласилась со мной Катька. – Офигеть. Правда, только чёрным рисует, но всё равно круто, да?

– Не то слово!

– А ещё нам информатик дал в игры поиграть.

– И что за игры?

– Там целых несколько стоит! – с восторгом бросилась описывать Катька. – Мне больше всего «Тетрис» понравился! Такой стаканчик, а в него фигурки падают! Ряд построишь – исчез!

– Да уж, залипательная штука.

– Ты видела, да?!

– И даже играла.

– Врёшь! Где?

Пришлось действительно соврать:

– В Москве.

– А-а... Ну, в Москве – может быть. Нам Виталий Алексеич сказал, таких новых компьютеров, как у нас, в Иркутске ещё не было.

– Да «Тетрис»-то и на старых шёл...

– А тут зато ещё «Сапёр» есть!

– Да ты что? И какого цвета бомбочка?

– Красного! – уела меня Катька.

– Не зелёного? – неужели тут нечто сложнее чёрно-зелёных мониторов?

– Красного, говорю тебе! Пошли! Пять минут осталось.

Я так сильно ожидала увидеть компьютерный класс, похожий на мои школьные воспоминания – с одним системным блоком, от которого каким-то образом была растянута сеть на восемь мониторов (и всё это зубодробительно долго грузилось, а потом периодически висло и заедало), что даже остановилась на пороге.

Компов тоже было немного. Десять. Но каждый со своим системником! Во всяком случае, ни на что другое толстые прямоугольные платформы с кнопками и прорезями дисководов не походили. Системники были крупнее привычных мне по воспоминаниям начала девяностых чуть не в полтора раза – да и хрен бы с ним! Работают же!

Мониторы, естественно, с огромными «задними фасадами» – плоские когда себе ещё придумают. Зато они реально были цветные! Не знаю, наверное, цветов пока поддерживалось не так много, но это сильно лучше, чем ничего!

Машины были расставлены по периметру, чтобы излучение, которое от экрана назад уходит, не вредило учащимся. Такая вот суровая реальность.

За большинством компов уже сидели дети, азартно щёлкающие мышками.

– Эх, надо было раньше с обеда прийти! – с досадой воскликнула Катька. – Все вон в сапёра играют!

– Бляха муха, до чего техника дошла! – пробормотала я и совершенно зомбически пошла вперёд. Кажется, последний раз меня так шарахнуло, когда я в Солнечногорске машинку-автомат увидела...

Из лаборантской торопливо вышел худой сутуловатый дядька – типичный сисадмин с безумными глазами:

– Девочки! Здравствуй, Катя. Садись на своё место... А-э-э... ты Оля Шаманова, да?

– Верно.

– Так-так. Вот сюда...

Компьютер назывался «КУБ-3»

– Как это расшифровывается? – ткнула я пальцем в аббревиатуру.

– «Компьютер учебно-бытовой», – рассеянно пояснил Виталий Алексеич, – третья модификация.

– Подозреваю, что в быту его именуют Кубиком, – предположила я.

– Верно, – он посмотрел на меня с некоторым интересом. – Приходилось работать?

– Не на таком.

– Всё равно, это плюс. Итак, включаем...

Я терпеливо прослушала инструкцию – мало ли, начну гордо заявлять, что я всё знаю, а тут что-нибудь по-другому реализовано? Потом технику безопасности – с обязательной росписью в гроссбухе.

Пожалуй, ни разу в жизни я с таким замиранием сердца не ждала разрешения нажать на кнопку включения системника...