СССР: вернуться в детство-5

01. ИДИОТЫ С ИНИЦИАТИВОЙ

ОТКУДА ОНИ ВЗЯЛИСЬ?

Оля. 2 сентября 1986. Иркутск.

Суета встречи, хлопоты вокруг нас, накрытый стол – всё проскочило мимо меня белым шумом. Родственники и знакомые сходу были ошарашены моим:

– Что тут происходит? Что за экскурсии? Зачем вы вообще кого-то пускаете?

С ответ заговорили сразу все! В этих возмущённых репликах было и «явились-то они когда!», и «так они ж с бумагами», и «вообще нахальные!» – и только одна ветеринарша, которая задержалась сверх обычного ради козлика, молчала, сердито поджав губы.

– Так, погодите. Надежда Андреевна, расскажите: как вы видите ситуацию?

Она кивнула, сплела под грудью руки:

– Оля, я когда услышала, сперва страшно удивилась – вы же сколько раз говорили, что экспериментальное хозяйство – это не проходной двор.

– Ну, конечно!

– Вот. Мне когда Арина начала рассказывать, я вообще ничего не поняла. Думаю: почему уехали, меня не предупредили, никаких поручений никому не оставили? А это... Я так поняла, там какая-то мамаша из родительского комитета решила развить бурную деятельность.

Вот, не к ночи будь помянуты, – пронеслось у меня в голове.

– А чё ей от ворот поворот не показали? – мрачно спросил Вова.

– Так она же с бумагами пришла, – ветеринарша выразительно подняла брови. Какое-то там решение.

– Что за решение?

– Хотела бы я знать! Это ж без меня было! Вчера явились, аж три класса сразу привели. А тут никого почти нет! Раису Хасановну на торжественную линейку пригласили, все на работе, Рашид на учёбу ушёл.

– А на хозяйстве вообще кто-то был?

– Арина одна. Какими-то бумажками перед ней помахали, она и растерялась. Ревела мне потом: «Я им говорю, что ничего не знаю, какие-такие экскурсии... А они мне: видишь, мол, решение? Открывай, мы сами всё расскажем!» И потащили её по всему комплексу!

– И к кроликам?

– И к кроликам, и к цыплятам, и к новорождённым поросятам – ко всем!

Вовка так отчётливо скрипнул зубами, что вся женская часть нашей могучей кучки передёрнулась.

– Я сегодня Арине велела дезинфекцию помещения провести, – продолжала возмущённая Надежда Андреевна. – Пока разговаривали – снова явился целый класс!

– И какие у них... бумажки эти? Кто их послал?

– У этих вообще никаких документов с собой не было. Им сказали, что можно к нам ходить, животных кормить и гладить. Я говорю: вы что, с ума сошли? Вашим детям свиньи пальцы откусят – вы готовы на себя такую ответственность взять? А на части отделений у меня вообще карантин! Обзорную им провела, как обычно мы для гостей делаем. И то... Туда лезут, сюда... Что им наобещали, я не знаю... Через огород шли, давай из грядок что-то щипать. Пришлось прикрикнуть. Еле выпроводила их.

– Возмущались ещё, поди? – кисло спросила я.

– А как же! Им не так сказали, а вот так... Оля, ты мне напечатай-ка справки, я свои печати поставлю, что вход в такие, такие помещения запрещён.

– Давайте сразу.

– А кушать? – тревожно спросила бабушка.

– Успеем кушать. Надежду Андреевну домой отпустим, поздно уж...

На следующий день, прямо с утра, мы отправились по всем инстанциям по очереди. Мы – это я и дядя Валя, который меня повёз. Вова остался на хозяйстве, прикрывать, если опять кто заявится, а то вдруг опять начнут бумажками козырять.

Сперва в школу, откуда это поветрие, так сказать, распространяется.

ШКОЛА

Не успела я зайти в вестибюль – классная наша бежит.

– О, Олечка! Ты за заданиями?

Тьфу, блин, ещё и задания!

– И за заданиями тоже, Марина Ивановна. Но самый для меня сейчас неотложный вопрос – выяснить, кто и с чьего разрешения решил водить в наше опытное хозяйство толпы школьников?

– А разве с вами не согласовали? – удивилась класснуха. – На весь сентябрь график составлен, практически на всю школу.

– Вот это ни х-х-х...

Я с трудом удержалась от матерного комментария, вывернув в «не хило».

– Я думала, это твоя инициатива, – Марина Ивановна искренне вытаращила свои красивые голубые глаза.

– И вы знаете, кто инициатор?

– Конечно! Родительница наша, Ромы Шевченко мама.

– Так. Пойдёмте к директору, а?

– Ну, пойдём.

У Алевтины Ивановны в кабинете сцена «вступления в тему» повторилась с микроскопическими вариациями, а меня начало потихоньку подбрасывать.

– Послушайте, это же та мамаша, которая в прошлом году комитеты тут собирала?

Марина Ивановна закивала, что «да-да-да».

– Во-первых, я прошу вас оградить нас от её внимания, иначе мы будем вынуждены перевестись в другую школу.

– Оля, подожди, не нервничай, – начала директриса, – я не понимаю, что в этом плохого? Учащиеся знакомятся с сельским трудом.

Мне страшно хотелось орать. Или головой в столешницу стучаться.

– Алевтина Ивановна, представьте себе, что вам в течение месяца нужно провести пятьдесят полноценных экскурсий по вашей школе. Вы готовы?

Директриса пошевелила бровями:

– С этой стороны конечно... Но, нам сказали, у вас есть там... сотрудники?

– Да какие сотрудники?! Доярка и свинарь?! Какие экскурсии они могут провести???

– А как же... – Марина Ивановна заёрзала. – Нам сказали, у вас должны быть организаторы, ещё там кто-то...

– Та-а-ак! Я, кажется, понимаю, откуда ноги растут! А эта бумага согласовательная – она у кого? У этой активистки?

– Почему же, у секретаря... – директриса подняла трубку: – Света, приказы по экскурсиям и решение к ним найдите, пожалуйста.

– Алевтина Ивановна, я пойду? – биологичка поднялась. – У меня урок через три минуты.

– Идите, конечно.

– Оля, за заданиями заглянешь?

– Да, обязательно.

Секретарша занесла бумаги.

– Управление культуры, так я и думала! А кто у нас такой умный...

Вместо привычной подписи «Прилукин В. Е.» значилась «Заточная Е. С.» Кто такая? А, «временно исполняющая обязанности», м-хм...

– Оля, объясни мне, в чём дело?

Я потёрла лоб.

– У меня две версии. Или это какая-то внутрикультурская управленческая интрига...

– Или?

– Или эта Заточная Е. С. тупая, как дерево, – я покачала головой. – Или то и другое вместе. Смотрите, у нас была договорённость, что ближе к началу октября первый блок «Сибирского подворья» начнёт работать. «Сибирского подворья»! Там и условия другие, и животные специально отобранные будут содержаться, с крепким иммунитетом. И ставки сотрудников под эти цели есть – а к моменту открытия должны появиться и сами сотрудники. Но тут вот, – я постучала пальцем по бумаге, – кто-то, чьи действия отдают вредительством, написал, что поскольку «Шаман-камень» является учредителем «Сибирского подворья» и имеет действующее хозяйство, все эти культурные мероприятия за счёт юннатской станции и должны реализоваться. Дурость крайняя.

– А почему отдаёт вредительством? – осторожно спросила директриса.

– Потому же, почему в реанимационный блок нельзя входить всем подряд. Можно непоправимо навредить просто тем, что мимо прошли.

– Надо же... Так что нам – экскурсии отменить?

– Нет, вы не говорите: отменить. По техническим причинам перенести. Для своей родной школы выделим первые места после открытия центра. И ещё. Алевтина Ивановна, я прошу вас вот это разрешение никому ни при каких обстоятельствах не отдавать. Думаю, оно ещё будет фигурировать в служебном разбирательстве. А может быть, и в судебном.

Оставив озадаченную директрису, я поднялась на третий этаж, забрала у класснухи список заданий и в глубокой задумчивости пошагала на выход. Ехать на дачу? Или рискнуть-таки и выяснить, кто мне подложил свинью гигантского масштаба?

Я села в ниву и механически кинула на заднее сиденье папку со школьной ерундой.

– Ну, что? – просил дядя Валя. – Куда?

– Свидетель нужен, – поняла вдруг я.

– Какой свидетель? – удивился он.

– Независимый!

– И где мы его возьмём? – как собеседник дядя Валя был просто огонь и в минуты терзаний успешно справлялся за реплики внутреннего голоса.

– В «Восточно-Сибирской правде»! Поехали!

КУЛЬТУРНЫЕ РАЗБОРКИ

К идее поднасрать Управлению культуры Пал Евгеньич отнёсся несколько скептически.

– Ну вот, и вы закатались, – покачала головой я. – А ещё говорят, что советская пресса честная и несгибаемая. П-ф! И кого мы боимся? Какой-то выскочки, готовой ради удовлетворения чувства собственного величия не только загубить усилия нескольких лет целого детского трудового коллектива, но и дискредитировать саму идею русских культурных центров, подменив его на поход в свинарник.

Он смотрел на меня... странно. Я-то, если честно, тупо хотела его на слабо взять, а Пал Евгеньич, похоже, зацепился куда как глубже.

– Поехали.

– Только нам понадобится ваш чудный магнитофон.

– Не магнитофон. Лучше, Оленька! Меня тут недавно, к юбилею, так сказать, премировали... Вот! – Пал Евгеньич извлёк из ящика стола небольшую квадратную сумочку с прорезями для кнопок и клавиш. – Диктофон! Внимания особого не привлекает, сумка да сумка. Микрофон аккуратный, могу в руке держать или даже в нагрудный карман сунуть.

– Шпионская штука! – восхитилась я.

– Почти. Ну что, идём?

В Управлении культуры меня, в принципе, знали и с порога не выперли, мы с Пал Евгеньичем даже дошли до заветного кабинета, который оказался закрыт. Первая же проходящая мадам на мой вопрос по поводу того, где же наш Вячеслав Егорович, даже удивилась:

– Так он же в отпуске! Пятнадцатого выйдет. Евгения Семёновна за него.

Мы с журналистом переглянулись.

– А, простите, вот эта «Заточная Е. С.»?.. – начал он.

– Да, это она и есть. В двадцать шестом кабинете.

– Спасибо, – синхронно сказали мы и направили стопы свои по коридору.

– Пал Евгеньич, знаете что? – за пару метров от нужной двери я остановилась.

– Что, Оля?

– Я, кажется, с этой мадам уже имела дело. Она нас на моменте утверждения бортануть хотела, так что её выкрутасам я не удивляюсь. И меня уже подбрасывает.

– Что же делать?

– Вы, если что, меня хоть под столом пните, что ли...

Пал Евгеньич крякнул и решительно постучал в дверь.

Не буду вам пересказывать весь наш разговор с этой стервой, иначе начну плеваться. Да, она сделала это специально – аргументируя великолепным лозунгом: «Ну, вы же пионеры и не должны бояться трудностей!» – неподражаемым издевательским тоном.

Да, мне с трудом удалось удержаться в границах приличий – благодаря тычкам Пал Евгеньича и Вовкиной школе ведения споров. А ей не удалось! Под конец нашего «интервью» она орала и шипела не хуже арестованной гражданки Агузаровой.

И – да, Пал Евгеньич всё записал. Вплоть до того момента, когда эта гадина с воплями распахнула дверь кабинета и потребовала от нас выметаться.

Потом мы поехали к нам в «Шаманку» и уселись за мозговой штурм – я, Вова, Пал Евгеньич и бабушка. Для начала мы переслушали запись разговора (я лично, уже не психуя, а делая себе пометки). А потом мы четверо составили открытое письмо в редакцию, используя весь свой предыдущий жизненный опыт. И в этом письме было и про злоупотребление полномочиями, и про преступную халатность (а возможно и намеренное вредительство), и про дискредитацию решений пленумов ЦК и про всякое ещё интересное.

Чтобы отвлечься и переключиться, бабушка предложила пообедать, после чего черновик был ещё на раз внимательно вычитан. Пал Евгеньич, который профессионально молотил по клавишам печатной машинки раза в три быстрее меня, сел за мой «Юнис» и набело настучал сразу два экземпляра – себе и нам.

– Ну, что ж, товарищи, – журналист упаковывал свои листы в планшетку, – я искренне надеюсь, что эта неприятная ситуация так и останется отдельным грязным эпизодом и не разовьётся в дальнейшее...

– Баба Рая! – в комнату влетела Арина с вытаращенными глазами. – Ребята! Белая номер четырнадцать сдохла!*

*«Номер четырнадцать» – это ячейка, в которой сидит матка. Сидела. Эх...

– Пи**ец, – сказал Вовка. – Вот и началось...

ИСТЕРИЧЕСКОЕ

Случалось ли вам находиться на пике надвигающегося крандеца? Очень неприятно. Особенно, когда понимаешь, что ничего сделать уже не сможешь. Пал Евгеньич посмотрел на нашу суету и сказал, что поедет договариваться в редакцию, чтоб материал быстрее в номер поставили. Просил кого-нибудь по возможности ближе к вечеру позвонить по ситуации – ну, может быть, всё-таки на этом процесс остановится?

Дядя Валя срочным порядком помчался за ветеринаршей. Надеюсь, он её быстро найдёт.

Вовка ходил по участку и сердито матерился под нос, я тоже маялась тревожным ожиданием и не могла себя ни к чему толком применить.

Часа через полтора дядя Валя привёз Надежду Андреевну. Она тут же направилась в крольчатник, суровая, как Терминатор.

Я подумала, что толку там от меня всё равно нет, взяла текст нашего открытого письма и начала переделывать его под заявление в суд, потому что, чувствую, добром это дело не кончится, а судебное, сами понимаете, по стилистике – это немного другое. Углубилась в текст – и вдруг слышу: орут!

Баба Рая рывком распахнула дверь моей комнаты:

– Ольга! Беги, Вовка бабу какую-то бьёт!

Я вылетела на крыльцо, чтоб увидеть бегущих с разных сторон людей и Вову, который именно в этот момент засветил орущей тётке белым кроликом по мордасам. Тут добежал дядя Валя, сгрёб Вову вместе с этим кроликом в охапку, с другой стороны – Рашидка с тёть Валей, оттеснили встрёпанную посетительницу к воротам. Гвалт стоял такой, что слов не разобрать. Кроме некоторых, не очень печатных, кхм.

Тётку выперли на дорогу, Рашидка захлопнул калитку и задвинул щеколду, возмущённая тётя ещё пыталась что-то орать, но Вова таких ей словесных кренделей навешал, что та развернулась и побежала вниз по улице, совершенно малиновая.

А я стояла и думала: хорошо, что будний день, никого из соседей нет.

– Баб, ставь чайник. Успокоиться надо. Всем.

Баба Рая скрылась в доме, а я пошла к орущей куче наших. Белый кролик сиротливым сугробиком лежал на скамейке.

– Пойду я, – сказал Рашидка, – не помню, в откормочнике дверь закрыл или нет.

– Ты закрой и возвращайся, – попросила я. – Нам ещё договориться надо, чтоб когда милиция приедет, всем одинаковое говорить.

В этом месте родственники как будто поёжились.

– Идите чай пить! – крикнула с крыльца бабушка.

– Пойдёмте, правда. Чё на улице-то стоять?

Вовка шёл последний, и глаза у него снова отливали жёлтыми каёмками.

– Что за баба-то была? – спросила я.

Он оскалился, сдерживая рык:

– Дура эта с родительского комитета. Пришла выяснять, почему запретили экскурсии.

– А у директора она не могла узнать?

– Ты у меня спрашиваешь? – сердито взъерошился Вовка.

– Да ладно, на меня-то не рычи. Я ж за тебя.

– Нет, какая-то тварь явилась!.. – снова возопил Вова, и дальше непечатное про то, что из-за идиотства этой бабы столько говна на нас вывалилось!

Эти чувства я вполне могу понять, да. Мразина с инициативой! Как же я терпеть не могу дур-активисток, сил нет...

И она же ещё явилась претензии предъявлять!

Путём осторожных расспросов я выяснила, как всё случилось. Итак, приехала Надежда Андреевна. И пока она была в крольчатнике, ещё четыре кролика сдохли, прямо у неё на глазах, и добрая половина выглядели удручающе вялыми. Ревущая Арина позвала Вовку – какая уж теперь изоляция, раз падёж пошёл. Вова как раз достал кролика из клетки (зачем, я потом расскажу) – а тут Рашид. Там, говорит, у ворот возмущённая баба, требует объяснить: почему это экскурсии не разрешаете, когда она лично все документы привозила? Вовка как был с кроликом в руках, так и побежал. Дальше слово за слово – ну и финал мы видели.

– Итак, товарищи, – я побарабанила пальцами по столу, – если мы все не хотим, чтобы накрылась медным тазом наша контора, твёрдо держимся следующей версии: каждый из нас занимался своим делом, и тут прибегает эта бабель, ломится в ворота, начинает орать.

– А я её пустил и что? – начал Рашид.

– Нет, ты её не пустил. И никто не пустил, – я оглядела всех, сидящих за столом. – Она орала за воротами, и ты её не пустил именно потому, что женщина вела себя неадекватно.

– Это чё это – «неадык...» ну... это?

– Неадекватно – значит, как ненормальная. Орала как психованная.

– Ага, – все покивали.

– Вова, согласен? – Вовка, который всё ещё страшно злился и поэтому старался молчать, просто кивнул. – Всё! Мы её видели и слышали, но пальцем не тронули. На территорию к нам она не заходила. Тёть Валя, вы эту версию как новость сейчас Аринке с Надеждой Андреевной расскажете. Дядя Валя*, а вы – мужикам на стройке, в виде хохмы. Вдруг они что-то слышали, менты по-любому пойдут левых свидетелей искать.

*Да, в родне у нас Валентин и Валентина, так вышло.

– А мы что, слушали, как она нас обкладывает, и молчали, что ль? – деловито спросила тётя Валя.

– Почему? Мы были предельно вежливы, как в том анекдоте про электриков, знаете?

– Не-ет.

Я усмехнулась:

– В детском саду работали электрики. И вдруг воспитатели жалуются, что дети повторяют маты. Вызвали электриков на профком: пишите, дескать, объяснительную, а те пишут: «Мы вообще не матерились. Работаем мы в коридоре, Сидоров на стремянке проводку паял, а я стремянку держал. И тут мне за шиворот стало капать расплавленное олово. А я так вежливо и говорю: «Товарищ Сидоров! Неужели ты не видишь, что твоему товарищу капает за шиворот расплавленное олово?»» Так что все мы с вами были исключительно вежливы, на том и будем стоять. А про кролика никому ни слова. Заболевание карантинное, мало ли...

02. КОШМАРНЫЕ ДНИ

ПОЧТИ ЧУМА

Ольга. 3 сентября 1986 продолжается.

Через два часа стало ясно, что на нас надвинулась гигантская задница. Дядя Валя доехал с поручением до нашей Юбилейнской квартиры. Я думала, Вова сам поедет, но он такой злой был, что отправлять его куда-нибудь – пипец, чревато. Дядя Валя созвонился с Пал Евгеньичем, сообщил, что потери поголовья приблизились к сорока процентам, и конца не видно. Вторым поручением было позвонить по телефону, записанному Надеждой Андреевной – вызвать специальную бригаду, которая должна будет вывезти дохленьких кролей на скотомогильник. Оказалось, что ни забить тех, которые ещё на вид более-менее, ни забрать шкурки с умерших нельзя – по ветеринарным правилам не положено, и это, понятное дело, никому из нас не прибавляло радости.

В это время к воротам подкатил милицейский бобик. Я как раз с «Сибирского подворья шла» – карантин карантином, а там тоже за процессом успевать присматривать надо. А тут менты, вышли из уазика, озираются, фуражки на затылок сдвигают.

– Здрассьте, – бодро поприветствовала я стражей порядка. – Вы к кому?

– Девочка, «Сибирское подворье» – это где? – спросил первый.

– Это подальше, строящаяся организация, она пока закрыта для посещений, но со строителями можете переговорить. Или с директором, это моя бабушка.

– Как – закрыто? – удивился второй. – А что эта нам наплела про экскурсии?

– Эта психованная тётка? – нахмурилась я. – Это мы ещё выяснять будем, кто дал отмашку в закрытое экспериментальное хозяйство толпы людей с улицы водить. У нас из-за этого вспышка инфекции и карантин – вон, видите на воротах объявление?

Мужики подошли поближе к калитке и изучили листок с синей ветеринарной печатью.

– Заразное? – спросил второй.

– Говорят, в основном для кроликов, – равнодушно ответила я, – зайдёте?

Менты снова переглянулись.

– А позови бабушку?

– Сейчас, подождите.

Пока мы с баб Раей к калитке вышли, смотрим – там уже Арина стоит и тётя Валя. Арина снова ревёт, как её эта подлая тётка ввела в заблуждение своими бумажками, а сегодня – вы только зайдите, гляньте! – уже триста восемьдесят кроликов передохли! Товарищи милиционеры на дохлых кроликов смотреть хотели не очень, а хотели просто узнать в подробностях, кто эту дамочку дохлой кошкой отлупил. Тут Арина очень натурально выступила – она притворяться вообще не очень:

– Ну, придумала, тоже мне! У нас и кошек-то нет, одни собаки. Так они здоровые, как телки, чтоб ими ещё драться...

Но тут пришла бабушка и представилась директором «Сибирского подворья». Милиционеры, стараясь держаться подальше, с общих слов записали показания, которые получились почти как тот анекдот про электриков, попросили взрослых расписаться и поскорее уехали.

Смех смехом, а кролики продолжали гибнуть, несмотря на все усилия, предпринимаемые Надеждой Андреевной. Да и хрен ты уже что там предпримешь...

Неожиданно вернулся хмурый Пал Евгеньич, сказал, что будет фиксировать потери.

Приехал дядя Валя с новостью, что машина ветконтроля будет к пяти часам. К пяти они и приехали, поразив меня своей точностью. Забрали целую гору тушек. Так больно было смотреть на эту бессмысленную гибель, вы не представляете... Наутро Надежда Андреевна заказала их повторный приезд ветеринарной труповозки – сказала, гарантированно ещё часть умрёт.

Мы фотографировали, составляли акты и протоколы, подшивали в папку один за одним, дезинфицировали...

Поздно вечером журналист уехал, сказал, что нужно успеть дать фотографии в номер.

ТЫ В КУРСЕ?..

Вячеслав Егорович.

Звонок застал его на самом выходе. С одной стороны, брать трубку не хотелось – опять с рабочими вопросами пристанут, дайте хоть в отпуске погулять. С другой – мало ли что, один вон трубку вовремя не взял, теперь вместо отдела в министерстве заштатным домом культуры командует...

– Прилукин слушает.

– Здорово, Егорыч, – голос главреда «Восточки» он узнал сразу. – Ты б заехал?

– И тебе не хворать. Что за срочность такая?

В трубке тяжко вздохнуло.

– Да не хотелось бы по телефону...

Та-ак, накрывается, судя по всему, рыбалка.

– Жди, еду.

Круглоглазая волга со скачущим оленем на капоте лихо тормознула у центрального входа в редакцию «Восточно-Сибирской правды». Вахтёрша на входе деловито окликнула:

– Мужчина, вы куда?.. Ой, Вячеслав Егорович, не узнала вас без костюма-то... Богатым будете!

– Ваши бы слова...

Он торопливо, с каждым шагом всё больше предчувствуя нехорошее, прошёл в кабинет главного редактора, пожал через стол руку:

– Здорово, Андрей Афанасьич. Чего звал?

– Присаживайся, Вячеслав Егорыч. Ты вообще в курсе, какая в твоей епархии самодеятельность в твоё отсутствие происходит? – главред подвинул через стол листки, на которых стояло несколько пометок. – Ты ж знаешь, что я на своей должности недавно?

– М-гм, – согласно гукнул Вячеслав Егорович, пытаясь вчитаться в строчки.

– И за что прежнего редактора попросили, надеюсь, помнишь? Поэтому материал я в номер пущу. Да ещё с фотографиями, – он подвинул по столу несколько снимков: – Глянь, какие красавцы.

Виктор Егорыч отложил статью и мрачно уставился на фотографии.

– Вот же стерва...

– Спорить не буду. Я тебя предупредил. Твоё дело – быстро среагировать на сигнал, сам понимаешь.

Виктор Егорыч встал, тяжело выпятив губы, постучал пальцем по пачке фотографий:

– Значит, так. К статье допиши сразу: руководство Управления культуры не было поставлено в известность о действиях этой... Заточной. Все её действия – чистой воды самоуправство. Уверен, ни с кем из сотрудников она не советовалась, иначе бы мне доложили. С ущербом... будем разбираться. Еду на место.

– Хорошо, – главред подвинул к себе статью, черканул на полях несколько слов. – Добавим, что первичные разъяснения получены. Но к следующему номеру постарайтесь дать развёрнутые комментарии. Я тебе на полном серьёзе говорю: мы про этих юннатов регулярные материалы даём, письма мешками приходят. Не разрулите ситуацию – полетят эти письма уже не к нам...

ЧЕТВЕРГ НИЧУТЬ НЕ ЛУЧЕЗАРНЕЕ СРЕДЫ

Ольга.

Утром работники ветконтроля снова загрузили в фургон целую гору пушистых трупиков.

Вокруг крольчатника висел стойкий запах дезинфицирующих средств, лекарств и... мне казалось, что смерти. Мы сожгли всю старую подстилку, обработанные горелками клетки составляли в освобождённом углу. Ощущение как в зачумлённого городе, вот что я скажу.

Пришёл Рашид, притащил колокольчик с верёвочкой.

– Это зачем? – просила Арина.

– Это чтоб кто наверху работает, вызвать можно было, а не заходить, – я, кажется, не говорила, что крольчатник у нас устроен в мансардном отделении над свинюшками? – Мы ж бросать не будем?

Мы рассудили, что бросать нам не хочется, и систему вызова для работников крольчатника одобрили.

– Надо будет табличку рядом со шнурком повесить, – сказал Вова, – «Вызов из крольчатника», чтоб все подряд не дёргали.

Не успел Рашид своё изобретение смонтировать своё изобретение, как колокольчик забренчал.

– Кого ещё нелёгкая несёт? – проворчала Арина, которая ко всем посетителям начала относиться с величайшим подозрением.

– Проверим.

Мы пошли во двор, а там опять делегация. Вячеслав Егорыч из Управления культуры, куча ещё каких-то мужиков и тёток, все с выраженьями на лице. Вячеслав Егорыч, что характерно, в белой просторной рубахе и в панаме с полями. Не иначе с какой-нибудь дачи выдернули. И эта! Заточная-как-её-там, рядом стоит, губы топырит!

Вовка за эти два дня перепсиховал до состояния ледыхи, до половины лестницы спустился и говорит высокомерно так, как он умеет, когда впадает во внезапный аристократизм:

– Чему обязаны столь пышным визитом?

Эту Заточную аж передёрнуло. И делегация вся как-то сразу проявилась: кто за неё, кто за Вячеслава Егорыча, а кто вообще ради количества пришёл и пофиг им на всё...

Начали, в общем, разговаривать. Бе, ме... Вот, узнали про статью...

А Вова им: какие, мол, вы молодцы, что так резво примчались реагировать! А кто, простите, станции компенсировать потери будет? Пушкин? За вчерашний день только более чем на три тысячи убытков – хотите калькуляцию посмотреть?

Тут из задних рядов кто-то возьми и брякни, дескать: знаемы мы этих хозяйственников, сами кроликов забили, а говорят, что падёж...

– Оригинальная версия! – криво усмехнулся Вова. – Свежая! Совершенно исключает наличие в хозяйстве документооборота. Впрочем, предлагаем посмотреть на ситуацию своими глазами. Оценить, так сказать, масштаб трагедии. К тому же, у многих давно свербело побывать в столь запретном месте как крольчатник.

И повернулся, и вверх по лестнице пошёл. И меня перед собой подталкивает: иди-иди давай!

А там внутри – натурально, как в чумном бараке. И вид, и запах, и атмосфера общая гнетущая. И ветеринарша наша заходит.

– Я не поняла, это что ещё за посещения?!

– А это, – говорит Вова, – извольте видеть, Надежда Андреевна: вот она, та дама, которая нам устроила весь этот эпидемиологический взрыв...

Что мы, граждане, услышали... Не то что бы «лучше б нам не слушать», но отповедь первоклассная. И про безграмотную самонадеянность, и про наплевательское отношение к чужому труду – а это обвинение в Союзе как бы не страшнее несоответствия занимаемой должности. И смотрю я, а от этой Заточной народ как-то так потихоньку отступает, как от заразной.

Начальник мялся-мялся, да и говорит: может быть, Управление культуры компенсирует нам потери? Из каких-то там их фондов новых кроликов купит?

Вот тут меня прямо порвало:

– Интересное кино! Дров наломала одна гражданка по собственной неумной инициативе – а платить будут за счёт народных денег? А она так и будет в тёплом кресле юбку протирать? Ещё что-нибудь столь же умное придумает, да? Чтоб трудящимся веселее жилось?

– Так, девочка, это мы, наверное, сами решим, – несколько высокомерно вступила ещё одна мадам. – Вячеслав Егорович, я думаю, здесь всё ясно, и мы можем перенести нашу рабочую встречу в стены Управления. Пройдёмте, товарищи...

И они торопливо вымелись.

– Оля, а тебе не всё равно, кто бы вам компенсацию выплатил? – отрешённо спросила меня ветеринарша.

– Не всё равно, – я заметила, что Вова смотрит на меня, сложив брови домиком, и упрямо повторила: – Мне не всё равно! Она сидит, присосалась к кормушке, как гнида! А за её художества должно государство отвечать? С какого перепугу?

– Да ладно, что раскричалась-то? – устало усмехнулся Вовка. – Я с тобой не спорю. Я вообще думаю, что они надеются поговорить да разойтись – и на этом всё...

– Ну, это мы ещё посмотрим! – сердито пробурчала я.

ДА ВЫ ЧТО???

Алевтина Ивановна, директор школы №18.

Когда в секретарской начались какие-то крики, она подошла к двери и выглянула из кабинета:

– Что происходит? – встрёпанная женщина резко повернулась, и Алевтина Ивановна узнала «инициативную» мамашу Шевченко. – Анастасия Романовна, вы ко мне?

– К вам! – посетительница так порывисто бросилась к ней навстречу, что директриса непроизвольно отступила внутрь кабинета. – Я к вам! Я с жалобой! Я требую, вы слышите, чтобы этого хулигана немедленно вызвали в школу с родителями! И чтобы исключили из пионеров! – голос женщины достиг опасной верхней точки, она сорвалась и закашлялась.

– Погодите, успокойтесь, – Алевтина Ивановна налила в стакан воды из графина: – Вот, попейте.

– Нет! – мамочка сипела, но упрямо отодвигала руку со стаканом. – Не надо мне! Я хочу, чтобы вы приняли мою жалобу!

– Да на кого?!

– На этого Воронова! Из нашего класса!

Алевтина Ивановна обошла стол и села на своё место, аккуратно сложив стопочкой руки:

– Анастасия Романовна, сядьте. Давайте начнём сначала. Что случилось?

– Я пошла к ним на эту... их... эту юннатскую станцию...

– Зачем?

– Да как зачем?! – женщина вскинулась и навалилась грудью на стол. – Я-а! Добилась разрешений! Чтобы дети наши – все-е-е!.. – пошли!!!

– Подождите, сегодня всех поставили в известность, что на станции карантин...

– Да какой карантин! Они специально!!!

– Анастасия Романовна, держите себя в руках, – директриса нажала кнопку селектора: – Леночка, пригласите медсестру, пожалуйста. Так-так, дальше – вы пошли сегодня?

– Вчера. Я потом к вам хотела, но не успела.

– Я всё-таки не пойму, в чём суть...

– Да я же вам говорю!!! Мы вчера должны были идти всем классом, где мой младший учится. Я хотела сопровождать, все собрались – а учительница говорит: «Не пойдём!» – «Почему?» – «Сейчас нельзя». Ну, как это?! Я пошла выяснять, сама. Прямо к ним туда. Говорю: по какому праву вы не пускаете?! А он как начал орать!

– Кто?

– Да Воронов же! Этот Вова! Всяко-разно меня обматерил!

– Володя?.. – директриса выпрямилась. – Анастасия Романовна, да вы что?! Это же писатель, гордость школы! Вон его книги у меня на полке стоят. Да он и слов-то таких не знает!

– Да что вы рассказываете мне!!! – вскочила та. – Он меня материл! Материл! Как сапожник! И побил меня, прямо по лицу!

– Кулаком? – страшно удивилась Алевтина Ивановна, не видя на лице посетительницы никаких следов драки.

– Дохлой кошкой! Вы понимаете?! Дохлой кошкой!!!

– Анастасия Романовна, вы хорошо себя чувствуете?

Дверь открылась и вошла школьная медсестра:

– Алевтина Ивановна, вызывали?

– Да, посмотрите, у нас тут, кажется, нервный срыв.

– Да какой нервный срыв?! Дохлой кошкой меня побил! Никто не верит! Никто! – женщина упала на стул и принялась рыдать, стуча кулаком по столу...

В этот раз школе удалось обойтись без вызова скорой, мамашу отпоили валерианкой и отправили домой, после чего директриса срочно собрала небольшой круг учителей.

– Уважаемые коллеги, прошу вас обратить особое внимание на поведение Шевченко Анастасии Романовны, особенно в процессе проведения массовых мероприятий. Она нам сегодня тут форменную истерику учинила, об стол билась. Психическое состояние... под большим вопросом. Во всяком случае, я запрещаю допускать эту родительницу к любым организационным моментам, это ясно? Эксцессов нам только не хватало.

ДЛЯ ВЫЖИВШИХ

Ольга. 4 сентября 1986.

К вечеру четверга фургон отвёз на скотомогильник последних двести восемнадцать тушек. В огромном помещении осталось сорок семь выживших голов из почти семисот.

– Значит, так, – сказал Вова. – Зря мы изначально пространство не разбили. Торопились, что ли? Делим на три, как минимум. Нет, на четыре, удобно будет. Если что – хоть какая-то изоляция. Согласна?

– Вполне.

Вова привёл строителей и обозначил фронт работ. Через два дня, когда первая комната была готова, побелена и прочее, остатки выживших заселились в на сто раз передезинфицированные клетки.

Время от времени Вовка снова начинал материться под нос. Нет, это надо! Через месяц-полтора уже забой должен был начаться. Основная масса необходимых вложений уже сделана, тут оставался-то докорм. Если каждый кролик (даже за вычетом затрат на выделку) принёс бы нам минимум шесть рублей – это нас почти на четыре тысячи выставили! Обидно до слёз.

– Может, нам от кроликов совсем отказаться? – я грустно смотрела на поредевшее поголовье ушастиков.

– А Рашидка? Зря мы, что ли, подбили его учиться?

– Ну, почему зря? Мастер по пошиву пальто – отличная профессия. Не обязательно же шубы шить.

– А на шапки он нынче пошёл учиться?

– Ну... мда... – никак мне не удавалось вырулить на жизнеутверждающую ноту. – Может, нам шиншилл завести? Они, говорят, ещё экономичнее, мех лучше...

– А тушка меньше, – закончил Вова. – И вообще, где гарантия, что они не болеют теми же болячками, что и кролики?

– Да блин!

– Ты погоди, не паникуй. Эти выжили – значит, у них уже иммунитет выше.

Сегодня муж был отвратительно оптимистичен.

– Не надейся, что эта замечательная черта прям раз – и передастся по наследству!

– Зато Надежда сказала, что им обещали какие-то новые прививки для кролей. Попробуем.

– Попробуем...

03. ЖИЗНЕННЫЕ ПОЛОСЫ

МЕЖДУ ДЕЛОМ

Ольга. 4 сентября, вечер.

В крольчатнике три вновь выделенных зоны из четырёх стояли пустыми. И даже финальная цифра «сорок семь» оказалась слишком для дальнейших планов оптимистичной. Половина из этих выживших были самцы, для дальнейшего воспроизводства бессмысленные. Выбрали мы из них шестерых папаш, остальные через месяц перелиняют – и в расход. С другой стороны, хоть Рашиду шкурки для обучения будут.

Маточное сократилось с девяноста голов до семнадцати. Зашибись, вообще. Про остальных я даже думать пока не могла; спасибо, коз на себя взяли Арина с тёть Валей, в птичнике бабушка справлялась, а поросюхи изначально были мужским участком.

Между тем, состояние «Сибирского подворья» тоже требовало к себе внимания.

За лето я нашла несколько знакомых по старой памяти «народников» – и часть из них (через подставных лиц, хе-хе) сговорила работать в новом культурном центре. Кто-то готовился выйти на частичную занятость, а кто-то – и на полную. Прежде всего меня интересовали прикладники – люди, которые умеют рукодельничать и могут о своём ремесле рассказать. Ну и концепцию мастер-классов в народ надо двигать – тема, по сути, новая.

Без оборудования специальной мастерской пока что, сразу с разбегу, получалось пригласить трёх мастеров.

Кукольницу (кукол народных огромное разнообразие, от самых простых до довольно сложных).

Вязальщицу-вышивальщицу, которая сразу умела прясть! Шерстяные толстые нитки, правда, но всё равно! Прялку мы выпросили-выкупили у бабы Лиды (про которую книга «Грозам вопреки»), отдали нам её незадорого, но мы обещались прикрепить к ней памятную табличку, от кого получена. Прялочка у них была довольно позднего усовершенствованного типа, с колесом, вывезенная вскоре после войны с западной Белоруссии. Вы представляете, насколько сразу весь процесс зрелищней становился?

Пуховых коз мы решили с Кавказа не тащить, поблизости в хозяйствах и так подходящие есть – или можно просто непряденного пуха купить. А ещё, между прочим, можно с собак начесать, она тоже полезная.

Мастерицу я научила плести простые шерстяные пояса (для детского мастер-класса достаточно небольшого кусочка в виде закладки), научу со временем и сложные, и даже с выплетенными буквами и узорами. Редкая штука, мало кто нынче помнит.

Третьим мастером стал берестянщик. Под бересту мы в перспективе собирались отвести отдельный кабинет – полдома, скажем, а пока дяденька был до посинения рад, что его куда-то взяли на полную ставку.

– Понимаете, не хотят ни школы, ни дома творчества, – жаловался дядька бабе Рае. – Отдельного кабинета выделить нет возможности, загруз в домах творчества очень большой, только если с кем-то, да на два, на три кружка, а под материалы нужно довольно много места. Да и мусорно, говорят.

У нас же было заложено два больших дома. Один я полностью хотела отдать под гончарку – муфельную печь в отдельном помещении держать надо, чего-то она там выделяет. Гончарный круг – сама по себе большая штука. Да и материалы тоже складывать всякие у них отдельные кладовки и сарайки. А вот во втором доме посадить берестянщика и, к примеру, мастера по соломке, а? Красивейшие вещи могли бы получаться. Мы ж ещё и на лавку народных промыслов нацелены.

Кроме того, я нашла совершенно шикарную поющую тётеньку-народницу и гармониста-аккомпаниатора в придачу. Музыкантша оказалась весьма творческой натурой. Начала она работать с середины августа, выдала несколько вполне годных сценариев. Я бабушке говорю:

– Предложи-ка ей на методиста, пусть возьмёт полставки. И подбей, чтоб себе в пару искала такую же, чтоб петь-плясать, и с фантазией. Они тебе и сами сочинять будут, и исполнять. Красота. А я подскажу, если что, оформить помогу.

Тётя Валя за лето нашила нам «рабочей формы», только не старинных русских костюмов, а полугородских, в которых ходили жители Иркутских предместий и городских окраин. Для женщин это были пышные юбки с широкими оборками и нарядные блузки – то, что в Иркутске называлось «парочка». Для мужчин решили обойтись косоворотками, брюки и современные пойдут. Рашид получил поручение, раз уж он почти что шляпник, наделать картузов и шапок по старинным фоткам. Сапоги мужикам решено было заказать через военторг, а вот с женскими ботиночками оказалось сложнее, хорошо, что из-под длинных юбок их плохо видать, потом к зиме в валенки перескочим, но на весну уж надо какую-нибудь мастерскую искать. Зато с яркими платками никаких проблем! Хоть на народный хор бери.

Недавно найденная художница активно трудилась над стендами и вывесками. Мебель для экспозиции и мероприятий мы заказали в столярном цеху «под старину», вышло довольно прилично.

Первый блок культурно-этнографического центра постепенно приобретал законченные черты.

И что самое для меня приятное, проведя с этим новым коллективом пару бесед, я внезапно поняла, что этот центр будет потихоньку двигаться вперёд и без того, чтобы я тряслась над ним, как курица над цыплятами.

Отдельно висел у меня вопрос охраны, оформленной, как вы помните, на папу с дядь Толей и ещё четверых подставных «студентов». Если бы не катастрофа с крольчатником, я бы уже к ним подошла, договор был в сентябре заново переговорить.

Не успела я об этом подумать, вечером папа зашёл с четырьмя молодыми бойцами:

– Вот, доча, знакомься: это наши охранники. Ребята ответственные, серьёзные.

Серьёзные ребята таращились на меня с любопытством.

– Это все, на кого мы заявления писали?

– Одного надо будет переоформить, документы он принёс.

– Ну, отлично, завтра сделаем. Вы там напишите, вместо кого он.

– Напишем. Мы сегодня вместе посидим, подежурим, я всё покажу, территорию, как-чего. Пару дней постажируются со мной – с Толей, чтоб могли сами выходить.

– Замечательно вообще. Ну что, давайте знакомиться? На меня, чур, не обижаться, у меня память на имена не очень, могу раза два-три переспрашивать.

К ВОПРОСУ О...

Павел Евгеньевич. 5 сентября, пятница.

То, что главред отправит в Управление культуры именно его, Пал Евгеньич вполне ожидал – его материал, ему и продолжение писать. О том, что вчера Вячеслав Егорыч бегал по редакции в панаме, он тоже был наслышан и подсознательно ожидал чего-то подобного, однако сегодня его ожидал вполне солидного вида управленец – деловой костюм, галстук, суровый взгляд. Так что ехидные замечания о необходимости выйти на работу на полторы недели раньше времени Пал Евгеньич оставил при себе. Напротив, сухо поджав губы, сидела та заместительница, которая так громко кричала в прошлый раз – теперь за всё интервью она не издала ни звука.

В этот раз журналист в открытую выложил диктофон, тщательно записал все пояснения, которые начальник отдела по народной культуре ему выдал, и лишь в конце высказал пожелание:

– Вячеслав Егорович, история остаётся неоконченной. Пока всё, что вы сказали – лишь слова. Мы – редакция «Восточно-Сибирской правды» и наши читатели – будем ждать практического решения проблемы в ближайшие дни. И я, конечно же, ожидаю, что вы пригласите меня, чтобы осветить ситуацию в прессе.

Дверь за журналистом закрылась, и Вячеслав Егорыч свирепо уставился на свою подчинённую:

– Что?! Докуражилась? Моча в голову стукнула? – Евгения Семёновна пошла красными пятнами. – Слушай сюда. Или мы сейчас же идём к нашему юристу и составляем бумагу, по которой ты будешь выплачивать половину зарплаты в счёт компенсации ущерба...

– Как?!

– Вот так! Ты думаешь, что этого к нам прислали? Газетчики хотят расследование. И, будь уверена, они такого нарасследуют! Вылетишь с треском, с волчьим билетом! А если документы передадут в суд, компенсацию могут до семидесяти процентов взыскивать, ты в курсе? Вот! Ахает она... Раньше головой думать надо было, а не тем местом, которым сидишь...

Евгения Семёновна покусала губу:

– А если мы «Подворье» проверим? Вряд ли у них там всё идеально.

– Ты думаешь – нет? Комплекс к торжественному открытию готовится, начнём со скандала – вот здорово будет! Хотя... – Вячеслав Егорыч похлопал тяжёлой ладонью по столу, – проверить, конечно, надо. Но тихо.

КАКОГО ЦВЕТА?

Нет, если честно, больше мне хотелось спросить: «Какого хрена?»

Ольга.

На следующей неделе нас посетил кто только мог.

Снова ветконтроль (с масштабной проверкой). Понятное дело, нарушения всегда можно найти, если захотеть.

Помню, однажды, на излёте лихих девяностых, кто-то умный придумал, что зарплата проверяльщиков напрямую будет зависеть от количества выписанных штрафов. Пришла к нам в детский сад проверка, и няня одна рыдала, что инспектор всё облазил – реально, всё! – у неё идеальный порядок. Даже плафоны снимал! Так заставил открутить привинченные к стене шкафы (по технике безопасности положено крепить, чтобы дети на себя не опрокинули) – а на реечке задней панели пыль! И выписал-таки, тварина, на этом основании штраф! Надеюсь, икается ему.

Эти проверяющие злобствовали не так сильно, хотя нос сунули просто везде. Поразились, что у нас даже дезинфицирующие коврики лежат, на которые все всегда забивают, и инструкции чёткие во всех помещениях. Это, ребята, вы в двадцать первом веке не жили, вот где строгость.

Опять приходили из Исполкома и детской комнаты милиции.

Школьная комиссия была (подозреваю, что они хотели себя обезопасить на предмет проверки уже школы всякими вышестоящими, потому что о своём внезапном посещении нас, прямо как в армии, предупредили за три дня).

С необъявленным визитом приехал Сергей Сергеич. Бабушка посадила его чай пить, а я говорю:

– Как эти проверяльщики меня задолбали, сил нет. Так и хочется сбежать в глушь...

– В Саратов*? – ехидно подсказал Вова.

*Да, это из Грибоедова.

– В тайгу! Забиться в какую-нибудь зимуху и сидеть там безвылазно, пока про нас не забудут, нафиг!

– Ну, ты придумала... – сказала сзади бабушка, сидевшая так тихо, что о её присутствии я, если честно, забыла.

– Да правда! Надеюсь, это хоть не белая полоса?

– Что за полоса? – сразу спросил Сергей Сергеич.

– Да как в анекдоте. Встречаются два друга. Один другому и говорит: всё, мол, плохо. Денег нет, жена ушла, с работы выгнали, заболел. Тот говорит, типа, не унывай, в жизни всегда так: полоса белая – полоса чёрная. Через некоторое время встречаются, и первый говорит: я понял! То была белая полоса.

– А то ещё бывает как у зебры, – Вовка усмехался: – Полоса белая – полоса чёрная – белая – чёрная – белая – чёрная, а потом – жопа.

И тут зашла очередная комиссия. Из Управления культуры! Пять человек аж.

– Раиса Хасановна, здравствуйте! Мы к вам. А почему вы здесь, а не на рабочем месте?

Вова так выразительно на нас посмотрел, мол: я же говорил!

– Так у меня ж там ремонт, – мгновенно нашлась бабушка. – А здесь к нам, видите, журналист приехал. Где ж я должна с ним общаться – на улице?

– А из какого издания журналист? – специальным независимым голосом поинтересовалась одна из тёть.

Тащмайор разразился длинной и запутанной фразой, в котором точно мелькали НИИ, множество регалий и закрытое издание.

И даже предъявил корочку!

Бабушка подбодрилась:

– Пройдёмте, вы ж, наверное, хотите посмотреть...

– Да-да, степень готовности к открытию!

– Один с сошкой, семеро с ложкой, – проворчала я вслед утягивающемуся в дверь хвосту. – Лишь бы шариться, оправдывать своё существование бумажками.

– Нарушения пойдут искать, как пить дать, – Вовка тоже налил себе чаю и подсел к нашему столу. – Нахрен мы с ними связались, скажи мне?

– Хотелось красивого. Нормальный этнографический центр. Интересный!

– В ***** мне не упёрлась эта интересность! – неинтеллигентно высказался Вовка. – На деньги нас уже выставили, теперь будут шарашиться с кислыми мордами, лишь бы не платить.

– И что ты предлагаешь? «Бросить да развестися»?*

*Фраза из какого-то юмористического диалога. Кажется, Евдокимов читал.

– А хоть бы. Ты, Сергеич, нас, если что, не теряй. Уйдём в тайгу, как старообрядцы. Оружия по северам много, куплю с рук ружьишко, охотиться буду. Ольга огородик заведёт. Достала меня эта суета.

Вова сейчас пургу нёс, конечно. Ну, какая тайга? Мы зачем сюда попали, в тайге сидеть? Но Сергеич как-то так спокойно чай отхлебнул и говорит:

– Я понял. А вот, пока вы в тайгу не ушли, скажите-ка... – и пошли заново расспросы да уточнения.

А со следующей недели всякие проверки прекратились – как отрезало. Приехали несколько курьеров, привезли нам бумаги, кто листочками, а кто пачками, что всё-то у нас хорошо.

– Сергеич сработал, что ли? – спросила я вслух, складывая в шкаф с документами очередную пачку.

– Да пофиг мне, хоть бы и он, – решительно высказался Вова. – Главное, чтобы нас не телепали.

– А кроликов, по ходу, придётся самим закупать.

– Да-а... Обидно.

– Но Пал Евгеньичу я на них нажалуюсь, пусть он их в газете пропесочит.

– Согласен.

Однако жаловаться не пришлось.

ПОЧТИ АМЕРИКАНЦЫ

Ольга. 15 сентября 1986, понедельник.

Пал Евгеньич приехал ближе к обеду. Мы тогда ещё не знали, что комиссий больше не предвидится, и несколько напряглись – нет, ну а вдруг он что-то знает?

– Кого ждём? – мрачно спросил Вова.

– Мне сказали, сегодня должны вам частичную компенсацию привезти.

– За кроликов? – удивилась я.

– Не «за кроликов», а прямо кроликов.

– Могли бы и предупредить, между прочим, – проворчал Вова. – Пойду, Рашида позову, клетки хоть расставим, а то они там сдвинуты.

Через полчаса к воротам «Шаманки» подкатил грузовик, и двое мужиков в брезентовых робах начали выгружать...

– Это где ж они калифорнийцев взяли? – сильно удивился Вова. – И чёт лапы у них смотри, аж до колена тёмные. Должны ж только «тапочки» быть?

– А почему вы их называете калифорнийцами? – Пал Евгеньич, пользуясь моментом, успевал щёлкать фотоаппаратом. – Мне сказали: русские горностаевые. Говорят, с Новосибирска везли партию на Ангарскую ферму, и для вас выкупили часть.

Ага. Похожая порода, но другая.

– А что, неплохо, – вслух подумала я. – Шерсть у них приятная, шелковистая, аж переливается.

– А то, что уши тёмные?

– Так уши на изделия не идут. Шкурка тоже поменьше будет – порода сама мельче. Зато, я слышала, иммунитет у них довольно сильный.

– Вот и проверим, – резюмировал Вова и пошёл заселять ушастых. Спасибо, приехали они со всеми документами и сопроводиловками, сразу привитые и обработанные.

Пришлось под новых кроликов заводить новый журнал. Всего нам сегодня привезли тридцать горностайчиков – двадцать пять маток и пятерых самцов. Ну, хоть что-то...

– Я вот, знаешь что, не пойму, – я старательно расчерчивала гроссбух. – Они нам что – так и планируют по тридцать штук в месяц возвращать? Или вот эта партия – вся щедрость, на которую мы можем рассчитывать?

– Да хрен их знает, – пожал плечами Вова. – Евгеньича не спрашивала?

– Нет.

– И я не догадался. В следующий раз в культуру поедешь – выясни. По-хорошему, в таком случае нужно будет новых куда-то отдельно селить, пока карантин, то-сё...

Ой, бляха муха, не одно так другое.

Горностаек поселили в отдельном пустом помещении и предприняли настолько драконовские меры по дезинфекции и всяческому обеззараживанию, что если уж они не помогут, то я даже и не знаю...

Разговор в Управлении культуры получился интересный. Оказывается, в качестве жеста доброй воли они нам могут компенсировать именно натуральные потери. В головах. Не кормом, не деньгами, никакими другими животными – именно кроликами, чётко поштучно, примерно в такой вот пропорции, тридцать штук в месяц.

Домой я ехала несколько обескураженная и утешала себя тем, что лучше уж так, чем никак. Но, кажется, придётся под карантинную зону один из сараев переделывать.

04. ЧУВСТВО ПОКОЯ – ОНО ВСЕГДА ОБМАНЧИВОЕ

ОСЕНЬ

Ольга. Октябрь 1986.

И напрасно я переживала, что культурный центр будет стоять полупустым. Школы получили отмашку сверху – и в «Сибирское подворье» выстроилась очередь аж на несколько месяцев вперёд. С этим проектом я чувствовала себя настоящим серым кардиналом, стараясь даже не вмешиваться а подталкивать в правильном направлении. Глобальный план у них был, и даже с картинками. Коллектив подобрался неплохой. Надеюсь, откровенно запороть идею у них не получится.

Открытие прошло ярко и весело, Пал Евгеньич опять снимал (подозреваю, у него появится ещё один постоянный источник творческих идей).

Я не ждала от этого проекта каких-то особенных прибылей. Да и вообще прибылей! Максимум – свободные площади, которые по договорённости шли под покосы для «Шаманки». Должен же инвестор получать хоть какой-то бонус?

Под это дело дед Петя предложил нам в том же колхозе, где мы Дусю купили, сторговать по знакомству одноконную косилку, простаивающую по причине смены средств производства на более высокотехнологичные. Лошадей из хозяйства распродали, косят тракторами, а косилок осталось даже несколько, можно получше выбрать. Есть и побольше, под двух лошадей.

Порассуждав так и сяк, мы коллективно приняли решение, что косилку лучше бы всё же поменьше – не шибко у нас там удобные площадя для больших агрегатов. С другой стороны, на «Подворье» мы тоже собирались лошадку покупать, для всяких праздников и гуляний.

Так что дед Петя был озадачен поручением сговориться на хорошую одноконную косилку, но всё же приглядеть нам ещё одну лошадку, да до кучи поспрашивать про сани или таратаечку – постариннее. Ну, а вдруг попадутся?

В середине октября нам привезли ещё тридцать кролей. На этот раз в сопроводительных документах было прописано, что порода называется «советский мардер». Глядя на этих кроликов я никак не могла отделаться от навязчиво всплывающего образа немецкой ПТхи времён второй мировой – «Мардер-2». Советский мардер – это же трофейный мардер, на котором красную звезду нарисовали! Вот что значит, в своё время в танчики переиграть...

– Я навёл справки, – просветил меня Пал Евгеньич, – считается, что у этой породы мех очень высокого качества, его даже можно перепутать с куньим.

– Нет, это, конечно, всё здорово, – слегка ошалело ответила я, разглядывая клетки. – Я, правда, сказала бы, что по цвету похоже на соболя, но ворс покороче... А они что, так и будут нам каждый месяц новую породу присылать? Это юмор такой или как?

– Об этом я ничего не могу сказать, – искренне почти расстроился Пал Евгеньич.

– Да и ладно. Лишь бы не дохли. Знаете, я по следам наших драматических событий статью написала в журнал «Приусадебное хозяйство», надеюсь, напечатают.

А ещё я подумала, что по весне надо будет ещё один тёплый крольчатник заложить, не сильно большой по площади, но сразу двухэтажный – и место экономится, и изоляция лучше. Наша Надежда Андреевна очень большие надежды на новую вакцину возлагает, а мне страсть как хочется, чтоб Рашид красивые шапки шил. Вот, не из-за денег. Хочу, понимаете ли, чтобы девчонки в красивых шапках ходили! Я тут ему несколько моделей из будущего нарисовала, у парня глаза разгорелись. Скоро забой, пусть всего двадцать шкурок – на эксперименты пока хватит.

ПЛАНЫ

В остальном жизнь наша снова утряслась и успокоилась. В «Шаманку» на постоянной основе приняли ещё двоих работников. Вова теперь в основном «готовой продукцией» занимался – коптил, солил. Бабушке забот с культурным центром хватало, так что от хождения в сарайки мы её полностью освободили. А я вернулась к книжкам. Ну и ведение общей документации по «Шаманке», привесы, приросты, всякие эксперименты – это всё тоже на мне, куда уж тут.

Помимо всего прочего, вокруг нашего юннатского центра образовался некоторым образом клуб по переписке из таких же активистов и энтузиастов, и эта деятельность также отнимала довольно много времени.

– Вот бы собрать этих экспериментаторов, чтобы посидели за одним столом, друг на друга поглазели, пообщались, – сказала я одним прекрасным вечером, раскладывая по столу пачечки писем.

– Серьёзное дело, – рассудительно ответил Вова. – Летом не соберёшь – у всех огороды. Зимой? У нас иной раз такой дубак, что эти твои аграрии офигеют. Да и у многих небольшие хозяйства, найдут ли, кому скотинку оставить?

– Самим если поехать? Так-то у нас «Шаманка» уже на стабильный режим вышла, всё расписано. На недельку можем и уехать. Тут, смотри, каких только адресов нет. И Ленинградская область, и Алтай, и Приморье...

– В Приморье я бы съездил. Хорошо там. До моря прокатиться. Крабы, ежи морские...

– И икра красная наволочками, – усмехнулась я.

– Ой, икры там пожизненно как в Белоруссии картошки.

– Да-а, икорку красную я очень уважаю. С хорошим батоном, со сливочным маслицем... Но сперва в гости к энтузиастам!

– Уговорила.

Вот так мы строили планы и рассуждали, что если всё будет здорово, то где-нибудь в середине июля – в августе можем взять бабушку (у неё как раз будет отпуск, год отработает) и дружно рвануть с официальным визитом. Сильно заранее не сговаривались – наобещаешь людям, а потом обязательно какой-нибудь форс-мажор! И хорошо, что никого не обнадёжили, потому что что мы там себе предполагали – дело одно, а что начальство внезапно решило – совсем другое. И это «другое», понятное дело, било наше «одно» как козырный туз шестёрку.

НА ВСТРЕЧУ В ВЕРХАХ...

Ольга. Суббота, 4 июля 1987, Иркутск, утро раннее.

Буквально вчера тащмайор сообщил, что поступило распоряжение организовать встречу какой-то таинственной шишки с самого верха (как бы не товарища Андропова) с Вовой. Почему-то именно с ним одним, и тут уж, как говорится, кто мы такие, чтобы спорить с самым верхним начальством.

Естественно, никаких проводов и гражданских аэропортов не предполагалось. Для всех было разыграно специальное действо с якобы Вовкиным участием в какой-то супер-пуперской военно-исторической олимпиаде, финальный этап которой должен происходить в Москве. И туда Вовка летел якобы в довесок к группе курсантов – поэтому с военного аэродрома и без проводов. Тащмайор пообещал мне, что он ответственно проводит Вову заместо меня, потому что у него на военный аэродром допуск есть.

Я не очень-то и расстроилась. Провожать я не умею: сперва реву, потом до полуобморочного состояния переживаю, глядя на страшно уменьшающийся в небе самолётик. Так что пусть там сами. К тому же у меня (как всегда неожиданно) день оказался забит под завязку.

Для начала – внеплановый урок музыкалки. Наша музыкальная школа внезапно, несмотря на июль и каникулы, разразилась каким-то суперважным шефским концертом, под который срочным порядком вызвали кого только можно. Хошь-не хошь, а переться надо, а то и перед школой неудобно будет, и перед дядь Колей. К обеду мне нужно было успеть на гитару, потом ещё пронестись до типографии, отдать подкорректированные тексты брошюрок про всякое овощное-огородное. Новые методы в жизнь и всё такое, надо же и о согражданах заботиться.

НИ ФИГА СЕБЕ «КОНЦЕРТ»!

Оля. 4 июля, 14.00. Иркутск.

Повёз меня дядя Валя. Я рассудила, что смысла нет ему целый час в машине просто так сидеть, вход музыкалки караулить, и отправила его вместе с пачкой своих талмудов в издательство, наказав передать всё как есть секретарю – как раз пока он обернётся, мой урок и закончится.

Музыкантша моя, нахмурив свои выщипанные бровки, смотрела, как я выколупываю из портфеля ноты. Да уж, ученицей я оказалась так себе – ну, не то что бы совсем на троечку, но еле-еле на четвёрку. Вечно мне времени не хватало: то свекла заколосилась, то куры понеслись... То вот брошюрки три дня переделывала, мдэ. Вообще не пойму, для чего меня на этот концерт вызвали – позориться? Разве что другие дети будут на моём фоне выглядеть блестяще.

В дверь заглянула бабуля, исполнявшая роль вахтёрши и гардеробщицы в одном лице:

– Марина Леонидовна, вас к директору приглашают, срочно...

Гитаристка с досадой поджала губы:

– Оля, давай, готовься пока. Я быстренько.

Вот тут меня кольнуло. Гитаристка поспешила по коридору, и с каждым торопливым цоком её каблуков внутри меня крепло осознание, что на нас – на меня, конкретно – надвинулась она. Огромная задница.

Со стороны входной двери раздались громкие уверенные голоса, что-то испуганно отвечала вахтёрша.

Сюда идут, ну, ещё бы! А у меня, как назло, кроме портфеля с нотами нет ни хрена. Хотя...

Дверь распахнулась, в кабинет быстро вошёл мужик невыразительной внешности в халате санитара. Так я и поверила, ага.

– Ну-у, а где тут у нас девочка с нервным срывом?.. – профессионально-бодрым голосом спросила тётка, переступившая порог следом за ним. А вот эта – точно психиатриня. Купленная? Или за идею?

– Действительно, где же она? – очень спокойно поинтересовалась я, продолжая держать расстёгнутый портфель на коленях.

– Налицо галлюцинации! – обрадованно заявила тётка и раскрыла чемоданчик, из которого явился подготовленный шприц.

Кто-то третий захлопнул дверь кабинета и подпёр её снаружи. Врачиха сделалась отстранённой, словно уже не видела во мне ребёнка – просто объект. Неприятно расчеловечиваться, я вам скажу.

В коридоре нарастал шум.

– Да пропустите меня! Это мой кабинет! – возмущённо возопила гитаристка (которую, я подозреваю, никакой начальник никуда не вызывал – или вызывал, но, скажем, по какому-нибудь «срочному звонку»).

– Товарищи, что происходит?! – о, это уже дядя Коля...

– Спокойно, граждане! – так-так, за дверями как минимум ещё один мужик. – У девочки нервный срыв. Поступил сигнал...

Ну что, помирать – так с музыкой? Тётка подошла ко мне, потянула левый рукав... и тут я воткнула ей в ногу ножик. Маленький такой, острый, всегда таскаю с собой – карандаши точить. Всё равно меня мордовать собрались, правильно? Хоть выступлю ярко напоследок.

Тётка заорала от души. «Санитар» нырнул из-за моей спины, поймал падающий шприц и воткнул мне в руку, прямо через рукав, не особо заботясь о всяких там стерильностях. В коридоре кричали в несколько голосов, дверь тряслась, но не открывалась.

Тётка вопила, «санитар» продолжал держать меня, словно клешнями, но башка выключаться не очень торопилась. Медленнее действует внутримышечно?

Я подумала, что от дядькиных пальцев у меня на плечах синячищи останутся. А ещё я ждала, когда зайдёт третий. Рожу хотела запомнить.

Дверь наконец-то распахнулась, и в кабинет ввалился орущий комок людей. Коридорный «санитар» развернулся полубоком, и я позволила себе выдохнуть. Ну, всё, суки. Запомнила. Как говорится, время придёт, «вы мне ещё за Севастополь ответите»*...

*Фраза Виктора Багрова из фильма «Брат-2» режиссёра Алексея Балабанова.

Голоса стали ме-е-едленными. Руки мелькали, размазываясь веерами, словно статуэтки богини Кали. Это было так тошнотворно-головокружительно, что я закрыла глаза. И отрубилась.

ОТЛЁТ

Вовка

Та же суббота, 4 июля, 15.00.

Перед отлётом в на аэродром приехал какой-то мужик, передал нашему тарщмайору два запечатанных конверта: один для лётчика, а второй – для старшего сопровождающего, переодетого под препода четырёх якобы курсантов.

Шпионские игры в полный рост.

Самолёт набрал высоту, разворачиваясь над городом. Я хотел отстегнуть страховочные ремни, но мужик слева отрицательно покачал ладонью: рано. Что ж, подождём. Старший посмотрел на часы, полез в конверт. Если он и удивился, то виду не подал (да и с чего бы ему удивляться при такой службе?), передал один из вкладышей сидящему позади нас «курсанту».

Я покосился в иллюминатор на уплывающую вниз землю. Понятно, что аэродром военный, не столь привычный, но, кажись, куда-то мы не туда летим...

Самолёт нырнул вниз. Из-за моей спины выдвинулась рука, деловито прихватила голову. Парень слева навалился на руки. В шею вошла игла шприц-тюбика. Пользуйтесь, твари, что вес у меня бараний...

С*ка, падлы же вы, а. Да и сделать уже... Руки стали ватные. Картинка качалась. Отвратительно.

Хотели бы тупо авиакатастрофу устроить, таких хитромудростей не навинчивали бы...

Навстречу метнулась гладь воды. Байкал? Борт пошёл, едва не чиркая пузом по волнам. Ну вот, считайте, нас уже и потеряли...

Краем угасающего сознания я думал, что расслабился здесь за последние годы. Разнежился. Пионер – всем ребятам пример, большие дяденьки присматривают за нами, и все мы вместе строим почти что коммунизм. А о такой неприятной вещи как предатели Родины отчего-то и думать забыл. Рассла-а-абился. Прекращать это дело, срочно. Росомаха* – наш тотемный зверь...

*Совершенно бесстрашный, обезбашенный хищник, похлеще медоеда. Вы почитайте на досуге.

ДВУМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

– Вы же понимаете, что наша благодарность может быть весьма и весьма существенной... господин генерал? Сигару?

Обращение «господин» звучало приятно, одномоментно возвышая генерала над серым морем «товарищей». Он отставил бокал с коньяком на столик, принял сигару. Дым пах дорого, не то что совковые сигареты...

– Я хочу дом. Большой дом. Где-нибудь в Майами. Новое имя, документы. И деньги. Миллион. Долларов.

Собеседник понимающе покивал, но брови его несколько удивлённо дрогнули.

– Вы же понимаете, что информация должна обладать соответствующей ценностью? В частности, нас интересует ракетная часть...

Генерал неловко пристроил сигару на краю массивной пепельницы и набычился:

– Ракеты, пароли – всё это мелочь по сравнению с тем, что я могу рассказать...

* * *

Сотрудник американской разведки, агент Джон Смит (ненастоящее имя, ненастоящая фамилия) озадаченно глядел вслед отъезжающему автомобилю. Такая информация потребует тщательной проверки.

Неужели им удалось? Перенос сознания...

Слышал краем уха, что разработки велись и Штатами, и Советами. Но по последним данным, никто не преуспел. Или всё-таки?..

Дверь слегка скрипнула, и вошёл помощник.

– Сэр?

– Уилл, вы слышали о том, что ряд правительственных лабораторий работает над проблемой переноса человеческого сознания?

– Вы имеете в виду – в другого человека? Или в иное... существо?

– И это тоже. И перемещения... во времени. А также телепортация и прочее, – вечер за окном стремительно синел. – Я хочу, чтобы вы ознакомились с папкой, что лежит на столе. Сейчас. Вам придётся собрать максимально полную информацию об указанных там людях.

Скрипнул стул. Едва слышно перелистнулись страницы. Некоторое время было очень тихо.

– Но, сэр...

– Да?

– Дети?

– Если переданные данные верны, эти дети являются уникальными объектами для исследования, не считая того, что они могут оказаться также носителями чрезвычайно важной информации. Нам нужно определиться, кто из них наиболее... ценен.

* * *

Три недели спустя

– Итак, Уилл, что мы имеем?

– Девочка попала в поле зрения местных спецслужб ранее, но я бы сделал ставку на мальчика.

– Почему?

– Он проявляет себя ярче. Демонстрирует владение навыками, которых у ребёнка его возраста не может быть. В частности, умение управлять общественным автотранспортом. Согласно показаниям его матери, поведение объекта кардинально изменилось летом восемьдесят четвёртого, буквально в течение недели. В те же дни он установил контакты с девочкой. Вполне возможно, они действуют согласно заданной программе. Однако, если девочка осталась чрезвычайно интегрирована в семью, то мальчик в считанные дни сумел добиться практически полной независимости, из чего я делаю вывод, что, возможно, перенос взрослого сознания в тело девочки произошёл не вполне удачно, и она осталась крайне эмоционально привязана к родителям... э-э-э... тела-донора.

– Или замещение сознания произошло не до конца, – выпятил губу шеф.

– Именно так. Кроме того, я отметил, что весьма часто девочка фиксирует данные, но диктует ей именно мальчик. То есть, она выполняет роль, скорее, секретаря. А с точки зрения носительства информации...

– Вы правы! Как носитель информации он будет гораздо более ценен.

05. СЛОЖНЫЕ СИТУАЦИИ

ЕСЛИ ДРУГ ОКАЗАЛСЯ ДРУГ

Сергей Сергеич. Суббота, 4 июля, 17.00, Иркутск.

Майор Степанишин поправлял перед зеркалом галстук. Выходной, вечер, обещал жену в кино сводить, а то, говорит, совсем никакой жизни с этой твоей службой.

Зазвонил телефон.

– Люд, возьми!

– Я не могу, я Мурзику когти подстригаю!

– А отвлечься нельзя?

– Нет, он забьётся под кровать, фиг его потом выколупаешь!

Сергей Сергеич вздохнул и снял трубку. Господи, лишь бы не срочное, Людка тогда точно обидится...

– Степанишин слушает.

– Серый, ты меня не слышал, я тебе ничего не говорил, – голос капитана Дуброва из канцелярии звучал глухо.

– Ну?

– Только что подписаны два приказа. О выделении дополнительной группы охраны на Ольгу Шаманову, адрес – психдиспансер в Юбилейном...

– Та-а-ак...

– А второй – на твоё задержание.

– Понял.

Он очень аккуратно положил трубку. Достал из тумбочки личный «тревожный» портфель, надел ненавистную гражданскую шляпу:

– Людочка! У нас хлеб закончился, я до булочной. Если кто будет спрашивать – я быстро.

ПРОБУЖДЕНИЕ ПЕРВОЕ

Вовка. Неизвестно где, неизвестно когда.

Не вполне пробуждение, на самом деле. Ощущение было, как будто тебя поймал кошмар. Бывает такое, когда трудно выскочить из сна. Я попытался перебить это состояние движением. Кто-то толкнул меня в плечо:

– Не рыпайся, пацан.

Я с диким трудом приоткрыл глаза. На меня смотрело три ствола. Аргумент. Да и вообще, идея драться на борту – такое себе. А самолёт уже другой, кресла не такого цвета. Да и мужики другие...

Меня быстро обыскали, вытащили нож, ещё нож, деньги, авторучку (новомодную, с прозрачным пластиковым корпусом и металлическим носиком), зубную щётку. Это Ольга в последний момент всколыхнулась со своей вечной гигиеной, сунула, когда уж в машину садились. В Москве-то ведь – ни зубных щёток, ни магазинов... Мысли поехали куда-то не туда.

Обшаривающий мужик посмотрел на второго. Тот качнул стволом. Щётка и ручка отправились обратно во внутренний карман ветровки.

К лицу прижали пластмассовую маску. Наркоз?.. Сил задерживать дыхание не было...

ПОЛНЫЙ ШВАХ

Олька. Подозреваю, где я, и мне это не нравится.

Кажется, я приходила в себя. Не могу утверждать с достоверностью, но помню бродящие вокруг меня тени и вот этот отвратительный характерный запах плохо замытых нечистот в смеси с хлоркой. Так бывает, когда в помещении обитают дети, не вполне осознающие правила личной гигиены, а ухаживают за ними люди, слишком уставшие, чтобы поддерживать всё в идеальном состоянии.

Кажется, было светло. А потом чуть менее светло. Но никогда не было до конца темно. Ночники не выключали? Наверное.

Какая-то маленькая часть меня досадовала, что сон наведённый. Что я не могу оторваться от этого якоря – маленького тела – и пойти по тропинкам множественной вселенной, которые иногда проступали сквозь это беспамятство. Из гулкой пустоты всплывали тени сожалений о том, что физика этого мира не поддерживает магию. Ах, если бы...

Если б взять хотя бы тот, в котором я была кельдой целого баронства и целительницей. Вторая жизнь, отражения которой несколько лет приходили в снах. Вычистить из крови дрянь...

Пустые сетования. Здесь так не работает. А жаль.

ПРОБУЖДЕНИЕ ВТОРОЕ

Вовка. Снова неизвестно где и когда.

Кажется, была глухая будка буханки, потом воздух, пахнущий морем и маленькое судёнышко, быстрое, как патрульный катер. От прыжков по волнам меня замутило, и я с удовольствием познакомил их красивую палубу с моим ранним завтраком.

Мужик, похожий на японца, начал злобно орать и подскакивать. Но второй, на японца вовсе не похожий, велел ему что-то, по интонациям типа «не лезь не в своё дело»... или нет: «заткнись и отвали», так вернее будет. И достал шприц – на этот раз пластиковый одноразовый, гляди-ка. Значицца, с большой долей вероятности, мы уже не в Союзе. Ничего более подходящего, кроме Петровского загиба, в голове не всплывало...

Последнее, что успел проверить: ручки в кармане уже не было, только зубная щётка.

ВСЁ ПО ПЛАНУ...

Нам не товарищи. Суббота, 4 июля*, 16:43. Калифорния, США. Время местное.

*Не забываем: по времени Калифорния отстаёт от Иркутска на 16 часов. В этот же момент в Иркутске уже 5 июля,

8 часов 43 минуты. Из-за этого даты будут прыгать но сразу имейте в виду: все подглавки выстроены в хронологическом порядке.

– Сэр, докладываю: объект на территории Соединённых Штатов. Полёт в штатном режиме. Состояние объекта удовлетворительное, медицинский сон. Отклонений от плана нет.

– Продолжайте действовать согласно полученным инструкциям.

ПРОБУЖДЕНИЕ ТРЕТЬЕ, ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ

Вовка. Задолбала эта неопределённость.

Мозг нехотя проснулся и отметил, что, судя по ощущениям, я снова в самолёте. Рядом были ещё люди, время от времени потягивающиеся и пытающиеся размять ноги. Долго, видать, летим.

Я лежал на чём-то, напоминающем носилки скорой помощи, с палками-бортами и тряпичным ложем. Хотелось пить, но идея привлечь внимание представилась мне чрезвычайно глупой. Чтоб опять в отключку отправили? Нет, такой хоккей нам не нужен. Я продолжал лежать расслабленно, мерно дышать и прислушиваться к шорохам. Не меньше троих сопровождающих.

Уши неприятно заложило. Снижаемся.

Я всё так же изображал беспамятного, поэтому аэропорт разглядеть не удалось. Максимум, что успелувидеть – к трапу подогнали минивен, снаружи напоминающий скорую помощь. Носилки вынесли, следом тащилась стойка с капельницей. Бутафория. Трубочки уходили под простынь и цеплялись, должно быть, к раме носилок. Да и самолёт на вид, наверное, тоже какой-нибудь санитарный или спасательный – не смотрел.

Внутри медициной пахло не особо. На боковую скамейку рядом со мной сели двое, ещё один уместился рядом с шофёром. Говорили очень мало. Похоже на английский. США?

Хлопнула дверь. Поехали.

Интересно, далеко меня повезут?

Стойка с бутылями и трубками болталась и брякала, её в конце концов отцепили от носилок и задвинули в дальний угол.

Сколько ехать?

Учитывая, что летели мы очень долго, фактически, на пределе возможностей самолёта, сесть могли и не сильно близко от конечной точки назначения. С другой стороны, почему тогда не дозаправились и не полетели дальше? Значит, сравнительно близко? Или нет?

Со стороны кабины зашипела рация. Мужик рядом с шофёром (по ходу, он тут таки старший) что-то утвердительно забормотал. Я ничего кроме дважды повторённого «о-кей!» не понял.

А если совсем близко? Шевелиться надо, с базы вообще хрен уйдёшь.

НЕ ГОВОРИ «ГОП»...

Нам не товарищи. Закрытый научно-исследовательский центр. Суббота, 4 июля, 17:22 по времени Калифорнии.

– Сэр! Объект доставлен в Сакраменто, и уже перемещён в спецтранспорт, никаких инцидентов. Объект в удовлетворительном состоянии, похоже, подаёт первые признаки выхода из медикаментозного сна. Группа направляется в нашу сторону, отклонений от графика нет.

– Камера готова?

– Да, сэр. Господин профессор лично всё проверил.

Докладчик вышел из кабинета, и начальник базы снисходительно улыбнулся человеку в толстых очках и белом халате:

– Ну, что, профессор, не терпится приступить к исследованиям?

– О, да. Прошу вас, господин полковник, не называть место содержания объекта камерой. Даже между нами. Палата. Мы думаем, это будет способствовать установке м-м-м... дружественного контакта.

Начальник базы имел своё мнение о наиболее действенных способах добиться согласия на сотрудничество, но имел строгие указания в дела лаборатории не лезть, поэтому ответил сдержанно:

– Как вам будет угодно, профессор.

Тот нетерпеливо потёр руки:

– Надеюсь, объект будет в достаточно вменяемом состоянии, чтобы поддерживать осознанную беседу?

– Если он только начал проявлять признаки пробуждения... думаю, как раз достаточно для того, чтобы говорить, – полковник приоткрыл дверцу стола и выставил бутылку коньяка, следом – два широких стакана. – За удачную операцию?

– Что вы, господин полковник, наука требует трезвости суждений...

– Да бросьте, профессор, за два часа всё выветрится.

ПОРА

Вовка. Минивен. Дорога. Время всё ещё не знаю.

Башка, к моей радости, начала соображать быстрее. Я слегка приоткрыл глаза и тут же натолкнулся на взгляд одного из сидящих напротив мужиков. Назовём этого номер один, чтоб не запутаться. Он громко позвал того, что в кабине. Теперь на меня таращились уже трое. Б**дь, сейчас снова колоть кинутся?

– Я... – я прочистил горло. – Я хочу в туалет.

Они посовещались – вслух, но мне от этого было не легче. Разговорный английский у меня на все ноги хромает.

– Ты можешь ждать? – спросил второй из салона. – Терпеть?

Тэкс, этот, значицца, по-русски шарит.

– М-м, – я помотал головой и для верности добавил: – Ноу. Я очень сильно хочу в туалет. Э-э-э... вери мач. Пи-пи. И меня сильно тошнит. Бу-э-э-э...

Переводчик о чём-то переговорил со старшим и выдвинул новое предложение:

– Немного ждать. О-кей? – для верности он изобразил «немного» пальцами.

– Я не знаю, смогу ли я терпеть. Помогите мне сесть, пожалуйста. Меня, кажется, сейчас вырвет.

Мужик из кабины что-то коротко сказал, и один из сидящих рядом начал меня приподнимать. Я цеплялся за него, убедительно изображая, что руки слушаются плохо.

Сквозь лобовое стекло виднелась дорога в четыре полосы, обросшая по краям деревьями и довольно густым кустарником. Даже пальмы, смотри-ка. Тёплый какой-то штат. Или не США? Мексика?

Минивэн перестроился в крайний ряд и съехал на площадку сразу за большим билбордом, опора которого совершенно терялась в зарослях. Вероятно, площадка была устроена для подъезда машины тех, кто меняет на этом билборде баннеры – чтобы не занимать место на стоящую машину меньше видно.

Номер первый выскочил наружу и потянул меня за плечо. Я вылез, натурально изображая подкашивающиеся ноги и рвотные позывы. Старший махнул из кабины рукой и крикнул, поторапливая и указывая свалить в кусты. Кто их знает, вдруг у них тут штраф за ссаньё в неположенном месте?

Заодно представилась возможность разглядеть машину. «Шевроле ван» – не очень старая, не очень новая, с красными крестами по бортам и надписью про «клиник» – вроде как, частная скорая.

Я ковылял, цепляясь за конвоира и пытаясь рассчитать баланс между необходимостью казаться достаточно слабым и безобидным, но не слишком беспомощным, чтобы у сидящего в кабине чувака не возникло искушение послать в помощь второго сопровождающего. Свободной рукой расстегнул куртку – вроде как душно мне.

Мы скрылись за экзотическими для меня кустами, и мужик хмуро дёрнул подбородком, мол: живее давай! Я попытался расстегнуть брюки. Ещё раз. Руки срывались.

– Хэлп ми, плиз...

Он раздражённо забормотал что-то про фак, фак и ещё какой-то фак, жестом велел поднять руки, наклонился... Пары секунд мне хватило, чтобы выдернуть из кармана зубную щётку и воткнуть её конвоиру ручкой в горло. Сбоку, в сонную артерию. Со всей максимальной силой, которую я сейчас смог собрать. И сразу выдернуть обратным движением, чтоб из дыры хлестанула кровь.

А капиталисты ещё не верят, что физический труд облагораживает!

– Нормально получилось, – хрипло подбодрил я сам себя.

Да, так обычно не бьют. Но результат вышел вполне удовлетворительный. Качественная советская пластмасса! «Покупайте наших слонов!» (с) И обошлись без воплей. Супер.

Щётку вытер пучком травы, спрятал на прежнее место. Нефиг улики разбрасывать. Хрипящего мужика быстро обшарил. Бумажник – во внутренний карман куртки, потом разберёмся. Из подмышечной кобуры выдернул девяносто вторую беретту (полный магазин на пятнадцать патронов, уже хорошо), из ножной – маленький револьвер, модель не знаю, по ходу разберёмся.

Револьвер сунул в карман, беретту снял с предохранителя и отвёл назад, вывалился из кустов, прихрамывая. Старший, озабоченно выглядывающий из кабины, дёрнулся в мою сторону:

– Уэсс Стив?

– Там, – я мотнул головой в сторону кустов. – Он тоже хотел в туалет. У него... понос.

– Уот?..

Я хлопнул по борту, дверь отъехала в сторону, и переводчик получил пулю в плечо. Шофёр со старшим – по две, в головы. Шанс промахнуться был, но не случился. Стёкла живописно забрызгались красным. Спасибо, не много.

Переводчик отползал вглубь салона, неловко пытаясь левой рукой достать пистолет из наплечной кобуры под правую. Я запрыгнул в машину и захлопнул дверь:

– Руки поднял!

– Мальчик, ты делаешь ошибка!

– Руки, с*ка!

– Мальчик, положить пистолет!

Он попытался отползти за каталку, которую я от души пнул, приложив его в простреленное плечо.

– Руки поднять, я сказал! Где мы находимся? Да не ори, с*ка! Где находимся?!

Я ещё раз пнул разделяющие нас железяки, и мужик зашипел сквозь зубы:

– Сакраменто...

Единственное с чем у меня всплывали ассоциации – фрагмент старого фильма «Формула любви», где была совершенно бессмысленная песенка про «Уно-уно-уно-ун моменто», вот в ней в конце как раз сакраменто поминалось. Надеюсь, это не ругательство?

– Штат?! Штат какой?!

– Калифорния.

– Куда вы меня везли?

Взгляд мужика изменился, а в следующий момент он ударил ботинком по разделяющей нас каталке – с силой и весом, гораздо бо́льшим, чем у меня, десятилетнего пацана – и кинулся вперёд.

На спусковой крючок я нажал на чистых рефлексах. Отвалил от себя потяжелевшее неживое тело. Вот же, мать вашу...

Лад-но.

Как хорошо, что все четверо были белые. Когда история вскроется, мне хотя бы не припишут расизм...

Быстрый осмотр тел и бардачка принёс мне ещё три беретты, шесть запасных обойм к ним, три револьверчика, глухо молчащую рацию, пачку дорожных карт разных штатов (восьмидесятые! всё на бумаге!), поюзанный спортивный журнал, две шариковых ручки, около восьмисот долларов (опять же, бумажками и монетами, карты пока не особо в ходу) и солнцезащитные очки в придачу. Часы брать не стал – мало ли, жучки в них какие, а времени разбирать и разбираться нет, в кусты закинул. Обойдусь. По времени, кстати, начало шестого. Вряд ли утра. Значит, вечер. Суббота или воскресенье? Как время-то сдвигается? Тьфу, башка плохо соображает. По ходу дела разберёмся.

Рацию хорошенько треснул каменюкой, обломки тоже закинул в кусты. Наплечную кобуру позаимствовал у шофёра – как наименее замызганную в крови. Оставшихся троих из машины выволок в заросли, чтоб в глаза не кидались. Не могу сказать, что это далось мне с лёгкостью – все мужики были не самой мелкой комплекции, а я хрен знает сколько времени уж не жрамши.

Кстати, про еду.

В угол салона закатилась пластиковая двухлитровая бутылка кока-колы. Ух ты, уже пластиковая! А в Союзе пока всё в стекле. Поболтал. Пить не рискнул – мало ли, дрянь какая специально для меня подмешана? Содрал с каталки простынь, намочил тряпку в этой газировке, привёл стёкла машины в относительно приличный вид, наскоро протёр внутри, особенно подголовники сидений. Обошёл вокруг, пятен нет. Каталку выкинул в те же кусты, что и трупы. Брякает, гадина.

Напялил очки. Кепку бы ещё, рожа больно детская.

Вырулил на трассу. Дорога была не из самых больших, так что я развернулся прямо через двойную сплошную. Хер знает, что она здесь обозначает. В любом случае, камер нет. А если вдруг и есть, пусть владельцы получат штраф, пофиг мне. И втопил в противоположную первоначальному направлению сторону. Отъехать подальше, а там можно и с картами разбираться.

Как скоро будет повторная связь, учитывая, что четверть часа назад всё было «о-кей»? Как скоро меня хватятся? А ещё нужно было рассчитывать, что через час-полтора навалится откат, с трясучкой и вот этим вот всем – всё-таки, не каждый день я людей убиваю. Час в запасе есть, уж свой организм я знаю. Я криво усмехнулся. Та единственная, способная вывести меня из себя в полщелчка, находилась сейчас на другом конце Земли. Надеюсь, у неё всё хорошо.