СССР: вернуться в детство-3

01. ПЛАН-ПЕРЕХВАТ

СКРИП-СКРИП...

«Тока сразу подготовь рапорт, что план-перехват никаких результатов не дал!»* – эта фраза крутилась у меня в голове всю дорогу домой и дальше – до самой ночи, когда я долго-долго таращилась в потолок и не могла уснуть.

*Фраза из пародийного перевода фильма-трилогии Питера Джексона «Властелин колец» (часть «Две сорванные башни», перевод Гоблина).

Выйдет ли?

В конверте лежал один единственный листок, нарисованный мной аж в декабре восемьдесят первого, когда я только провалилась и страшно боялась забыть себя. На листе был нарисован наш дом, мы с Вовкой – крупно, портретами – и наш алабай. И подписано собацкое* имя: АКТАШ.

*Это значит «собачье». Ну, вот люблю я такие словообразования.

Если уж это не выстрелит, то я даже не знаю, что ещё и делать.

В комнате сгущались сумерки, подсвеченные двумя желтоватыми фонарями. Оба источника света находились вне поля моего зрения (один за правым углом дома, другой – за левым), и блики их казались призрачными, накладывались друг на друга и искажались. Пространство словно начало сдвигаться, расслаиваться, и я вдруг – как это случается со мной очень редко – увидела светящиеся вероятностные линии событий, ветвящиеся и сплетающиеся. Я подумала, что, скорее всего, уже сплю, и на тот случай, если всё видимое мной не просто сон, решила позвать Вовку. Но язык не слушался, и мысли не преображались в слова. Тогда я изо всех сил подумала: «Найдись! Найдись уже, я устала без тебя!»

Временны́е потоки как будто завибрировали, и эта дрожь отзывалась противным металлическим скрежетом.

Я открыла глаза. Вот что это скрипело! Качеля*!

*Ой, я знаю, как пишется правильно. Но говорю вот так.

На прошлой неделе наше домоуправление облагородило кучу песка новой песочницей (пока без такого излишества как грибок над ней), а заодно установило лавочки у подъездов и две качели. Одну в виде доски, качающейся на манер весов, и вторую – вот, лодочки. Лодочки сразу получились скрипучие. Дворник обещался найти какую-то смазку и этот досадный дефект устранить, но пока, как вытекало из скрипа, не нашёл.

Я поняла, что больше не усну, пошла умылась. Заглянула в кухню, налила себе чаю с молоком (для чего-то более серьёзного вроде каши мне нужно походить часок, чтоб желудок проснулся), глянула на время – ого! Полдесятого уже!

Мама с Женей, похоже, уехали на дачу, бабушка полюбас в магазин усвистала.

Я вернулась в свою комнату и задумчиво постояла напротив печатной машинки. После вчерашней встречи мысли в голову вообще не лезли. Да скрип ещё этот! Я вышла на балкон, посмотреть – кто там с утра в воскресенье так возжаждал покачаться...

Кружка в моих руках дрогнула, чай с высоты третьего этажа смачно плеснулся на асфальт. Вовка посмотрел на меня и упёрся в песок ногой, останавливая лодочку. Слегка покачал головой.

Это он! Мой! Мой Вова! Руки у меня так затряслись, что кружка забрякала о перила. Я мотнула ему головой: заходи, мол – и побежала открывать дверь.

ВОВКА

Лифт загудел и почти сразу смолк, двери распахнулись. Я кинулась мужу на шею:

– Вовка!

Он непривычно был всего на полголовы (а не на полторы) меня выше, но всё равно оторвал от пола так, что мои ноги заболтались в воздухе:

– Привет, любимая!

– Ты почему так сделал?! – мне хотелось плакать и смеяться одновременно. – Я тут два года уже кукую!

– Два?!

– А сколько?

– У меня от силы дней пять прошло. Я думал, тебя где-то рядом выбросит, не успел ещё осмотреться как следует – и тут вызов! С Акташем это ты здо́рово придумала.

– Сразу вспомнил?

– Нет, «вспомнил» не подходит. Как кольнуло, знаешь. А во сне уже...

Выше этажом зашуршали дверью, и я потянула его в квартиру:

– Чего мы тут-то. Пошли в дом!

– Твои ничего не скажут?

– Не-е, – я захлопнула за нами дверь тамбура. – Тапки тут ставь и пошли чай пить. Мама с мужем на дачу унеслись, а бабушка ушла куда-то. Не знаю, может, подружку себе нашла, в доме бабулек много живёт. Посидим, поговорим спокойно.

– Матушка замуж вышла?

– Ага. Чё куковать-то сидеть десять лет.

– Тоже верно.

Мы прошли в кухню, которая была кухня, а не прачка, и Вовка заценил:

– Нормально вас расселили!

– Ха! Вот что телевидение животворящее делает!

– Серьёзно?

Пришлось рассказывать ему всю историю с начала и проводить экскурсию по нашим хоромам. Вовка мой рабочий кабинет (а особенно публикации) заценил.

– Ну, ты, я смотрю, развернулась!

– И не говори.

– А что адрес-то не написала? Я с утра подорвался – мозги на раскоряку. Половина мыслей ещё там, половина – здесь. Помчался на старую квартиру, ломлюсь – там вышли вообще левые люди.

– Ну, правильно, мы ж квартиру в райисполком сдали, в неё сразу кого-то заселили.

– Да они, главное, не знают ничего! Хорошо, на разговор соседка выглянула, сказала номер этого дома. Сижу тут с девяти...

Мы вернулись в кухню как раз, когда чайник вскипел, я быстренько разлила чай по кружкам, выставила на стол пирожки (бабушка наша неутомима) – и скорее снова уселась напротив мужа на табуретку, поджав ногу и восторженно на него уставившись:

– Ну вот! Ты же у меня умный! Я так и знала, что ты меня найдёшь. А прикинь, вызов бы не прошёл, и ко мне, к примеру, заявились бы твои родственники с вопросом: девочка, а что это было?

Вовка скептически пождал губы.

– Ну-у... Нет, в принципе, они могут...

– А я о чём!

Он потёр лицо, взъерошил волосы:

– Но снова детство, Олька! Восемь лет! Пиндец!

– А тебя куда вынесло?

– О-о-о! Мы, как ты понимаешь, не ищем лёгких путей. Помнишь мир, где был парень некромант-комсомолец?

– И при этом верующий христианин? Там ещё затяжная война шла?

– Да!

– Он есть на самом деле?!

– Представь себе. Закончим здесь – пойдём туда.

– Да там время-то уже утечёт.

– Не утечёт. А если и утечёт, то не сильно. Считай, если пять дней там, а тут... два года, говоришь?

– Я даже точнее тебе скажу. Был декабрь восемьдесят первого, число двенадцатое, что ли. Если совсем точно – это дневники надо доставать.

– А ты писала?

– А как же!

– М-гм. Получается... допустим, округлим слегка... семь месяцев да двадцать четыре...

– Тридцать один.

– Ага... Девятьсот пятьдесят дней условно.

– Делим на пять.

– Коэффициент сто девяносто. Ну-ка, восемьдесят лет умножай на триста шестьдесят пять и подели на сто девяносто.

– Ну, ты нашёл компьютер! Это листочек нужен, столбиком решать...

Мы посчитали, получилось сто пятьдесят три дня.

– Слушай! А я ведь на неделю позже тебя померла!

Мы уставились друг на друга.

– Тогда у этого мира скорость временно́го потока ещё выше! В любом случае, думаю, там всё ещё будет интересно. Давай, рассказывай, что ты тут успела наворотить.

– Ну, чё ты сразу...

– Да я ж тебя знаю. Не сможешь ты спокойно сидеть.

Я подпёрла щёку рукой.

– Да, ты понимаешь... Помнишь, мы обсуждали как-то: прилагай какие-то усилия – не прилагай... Это ж как камешки в пруд кидать. Или ещё хуже – в море. Ну, рябь пойдёт. Товарищ Архимед обещался, конечно, аж Землю перевернуть при условии выполнения соответствующих технических требований*.

*Знаменитое: «Дайте мне точку опоры –

и я переверну Землю!»

Вовка хмыкнул.

– А вообще, как по ощущениям? Я, к сожалению, никаких особых сведений о данном времени не помню. Исключительно детские воспоминания, семья, игры...

– Да я вот тоже. Единственное, чётко помню: как пошли талоны – и всё больше и хуже с каждым годом. Ни разу такого не было, чтобы талоны – и вдруг на что-то да отменили! Только накручивалось всё как снежный ком, вплоть до девяностых, когда уже СССР развалился и цены отпустили. А тут, глянь – норму на масло повысили, суповые без талонов, даже сосиски появились! Ты помнишь, в нашем детстве сосиски – это ж такой деликатес! Даже если они в магазине лежали – только по справкам, для диабетиков.

– Ну да, было такое.

– А тут, я смотрю – наши покупают кое-когда. Изредка, конечно, но бывает. Джинсы эти тоже. Ты одесские джинсы видел?

– Видел, соседка у нас купила, носит. Весь двор завидует.

– Сама носит? – поразилась я. До этого времени все, о ком шла речь в связи с джинсами, не выходили из разряда легенд.

– Конечно, сама. Ты чё, там очередь на пол-Урицкого стояла! Почище, чем в мавзолей.

– Ты аккуратно давай с мавзолеями.

– Думаешь, товарищу майору не понравится, он примчится на чёрном воронке и нас арестует, что ли?

Я фыркнула:

– Кому мы нафиг нужны, арестовывать! Просто риторика тут такая... специфическая. Где-то уважительно надо, где-то с пафосом. А то будут на тебя странно смотреть, ну... типа ты совсем не шаришь. Смекаешь?

Вовка засмеялся.

Боже, наконец-то кто-то начнёт понимать мои шутки из будущего!*

*«Смекаешь?» – забавная фразочка, которой наши переводчики наградили персонажа Джонни Деппа, Капитана Джека-Воробья из серии фильмов «Пираты Карибского моря», (сценаристы Тед Эллиот и Терри Россио).

– Ладно, я сильно постараюсь соответствовать. Давай, теперь рассказывай про планы. У тебя ведь есть какой-то план?

– Был план, – призналась я. – Самый примитивный. План выжить. Поначалу я как прикинула, что «на нас надвигается гигантская задница» девяностых, судорожно искала способ заполучить кусок земли, чтоб с голоду не сдохнуть. Я и с публикациями в какой-то степени из-за этого поторопилась. Думала, в деревне дом с участком купим – а тут такие новости с этими дачами! Вот, кстати, тоже этого не было. Дачи раздавать начали как раз под развал СССР. Ну и когда написали, что можно за дополнительную плату, я с разгона хапнула пятьдесят соток.

– Ни хер-р-ра себе!

– Ага. Там как раз сейчас бригада строит. Хочешь посмотреть?

– Далеко?

– Да вообще рядом. Отсюда, может, три километра. Мы ж через лес срежем.

– А пошли!

Я рассудила, что раз бабушка заперла меня снаружи, то под дверями ей стоять не придётся, закрыла двери своими ключами, и мы пошли.

Мне страшно хотелось хохотать и скакать, и я не могла удержаться, чтобы Вовку не разглядывать.

– Забавно. Ты такой маленький. Непривычно, ужас.

– Ты сама-то карабатулька мелкая. С хвостиками...

– Это ты меня ещё с бантиками не видел. Я буду ваще королева!

Мы шли, держась за руки, счастливые, как два дурака.

– Слушай, а как ты меня маме представишь? – спросил вдруг Вовка. – С какой радости ты вдруг привела левого мальчишку показывать свои строения и все эти... – он покрутил в воздухе пальцами.

Я на минуту задумалась.

– О! А мы даже и врать не будем. Мы тебя заявим как заинтересованное лицо. Как будто я нашла единомышленника по сельскохозяйственной линии. Будешь членом моего юннатского объединения? Я тебя представлю как специалиста-зоотехника. Юного, конечно же, а? – я победно на него посмотрела.

– Кстати, вполне вариант. Кого выращивать будем?

– Да как обычно: курей, кролей, коз. Хрюнделей.

– На сколько голов рассчитывала?

– На максимум, исходя из заявленных норм. Ты читал, там какие строгие правила? Вот посмотришь, офигеешь. Главное дело – где хороших коз взять?

– Я у деда спрошу. Наверняка, где-то выписать можно.

За разговорами мы постепенно дошли до лесничества, от которого в сторону садоводств в лес сворачивала теперь уже не тропинка, а широченная тропа.

– А дороги-то нету, – оглянулся Вовка.

– О! Её когда себе построят! Лет через семь-восемь.

– Ну, раз дела по-другому пошли, глядишь, и дороги раньше появятся. Землю режут, движение растёт, она тут прямо просится.

– Ну, так-то, да.

В лесу было классно, а народу, наоборот – мало; даже если люди и шли, то все на некотором расстоянии, и можно было уже не изображать чинность-важность, а поскакать вокруг Вовки в своё удовольствие.

– Какая ты маленькая, смешная.

– Это я уже большая! Скажи спасибо, что я в восемьдесят первый в Мегет не явилась со своим вызовом.

– Спасибо! – очень серьёзно ответил Вовка. – Это были пять тяжёлых дней. Но я думаю, что действительно помог ему.

– А-а, так слияния не произошло?

– Нет, я был, скорее... наблюдателем, наверное. Особенно поначалу.

И Вовка начал рассказывать мне, как оказался присутствующим в теле сибиряка-некроманта (наследственного, в стотыщпятьсотом поколении!), прибывшего на фронт с Байкала – куда-то в Карелию, где они попали в окружение, а потом его часть прорывалась к своим с тяжёлыми боями. Воевали они, кстати, против технократического германского вермахта.

За разговорами мы вышли к трассе – совершенно пустой.

– Ну что, дальше куда?

– А вон, – я ткнула пальцем в указатель на противоположной стороне дороги, – видишь: «Ньютон» – нам туда.

– Реально, рядом!

– А я что говорю!

Мама, увидев меня, страшно разволновалась и начала активно бояться: как же это я через лес одна? Аргумент, что я не одна, а мы вдвоём, кажется, её не убедил, и мы тупо сбежали на мой участок. Размах строительства Вовке понравился, скорость – тоже.

– Тут, как ты понимаешь, всё как в той схеме, где из «быстро, качественно, дёшево» можно выбрать только два.

– Я так понимаю, ты решила исключить «дёшево»?

– Ну, естес-с-сно. Как бы иначе я получила быстро и качественно?

– Логично.

Вовка, увидев кучу моей детско-подростковой родни, высказался, что их вполне можно было бы привлечь в рамках семейно-родственного подряда. А что? В газетах давно намекают. В счёт той же самой производимой продукции. Потому что строить всё по принципу «помогите нам бесплатно, мы хорошие» в нашем случае как раз будет отдавать той самой порицаемой бессовестной эксплуатацией.

Мы обмозговали это дело и решили, что как только часть нашего мини-фермерского комплекса будет готова к запуску, нужно будет с этим предложением выступить. Ну, а если никого сагитировать не удастся – тогда и рассмотрим вопрос о привлечении сторонних работников.

– И всё-таки, Вова, меня терзают смутные сомнения.

– М?

– Помнишь, свиновода мы одного всё поначалу смотрели. И как он рассказывал, что начинал с колхозных подзаборных, да пока нашёл приличную породу...

– Это да! Я же тебе про дедовского ландраса рассказывал?

– Ага.

– По сравнению с обычной беспородной свиньёй он прямо длинный. И мяса побольше, чем сала.

– Вот! Хотя бы ландрасов пусть скажет, где взять. У меня все мозги на раскоряку: куда ломиться? Где они есть? А ещё вопрос: там, где есть – согласятся ли их нам продать? Или опять всё придёт к колхозхному рынку?

Надо сказать, что «колхозный» рынок – это вовсе не тот, где что-то продают колхозы (за исключением редчайших случаев, больше относящихся к категории «статистическая погрешность»). Там сидели в основном колхозники, распродающие излишки с личных подворий. Ну, о каких породах можно говорить, вообще?

– А за кормами куда? – снова встрепенулась я. – Они же, колхозы, что не себе, всё подчистую сдают! И ещё вечно недостача у них. Куда за зерном ломиться?

– Есть, конечно, вариант вырастить побольше картошки...

– Ой, нет! Варить – нет!

– Да погоди-и-и! Сменять картошку на зерно. По картошке же тоже план.

– Ну, не знаю. А если никто не захочет?

– Так, ты не паникуй, я у деда узна́ю, там уж будем решать. На крайний случай, если не выгорит, будем брать бычков, гонять пасти. Говядина ещё и лучше уходит. Да и сено на зиму подкосить можно.

Эти соображения немного меня успокоили.

Мы ещё раз прошлись по огороду, прикинули, сколько земли нужно будет отдать под грядки – чтоб вы понимали, не ради торговли, а исключительно для собственного потребления (основной объём – животи́нам, добавка сочных кормов зимой). Высаживать для продажи овощи в условиях полномасштабного развёртывания садоводств мы оба не видели никакого смысла. Стоило подумать на счёт ягоды, и то спорно: нужно ли её слишком много, и куда потом это всё девать? Тем не менее, мы набросали примерный план, что и где можно было бы посадить уже этой осенью из кустов, проверили противопожарную полосу и прилегающий лес на предмет удобства выпаса – и развернули оглобли домой.

Бабушка нашему двойному явлению удивилась, но сразу начала нас кормить. Вова рассуждал с ней про всякие хозяйственные дела и, по-моему, её очаровал.

Потом мы составили огромный список животрепещущих фермерских вопросов, и я, наконец, начала хвастаться своими книжками. Вовка просидел у меня до вечера, накидал мне кучу историй про свои похождения в Железногорских лесах, взял пачку журналов почитать, на посошок обещался завтра же сгонять до Пивоварихи и вернуться в следующую субботу, когда я точно буду дома, с ответами.

Сильно надеюсь, что они (ответы) меня порадуют.

Я смотрела со второго нашего балкона, как он пробежал через мостки Кузьмихи, взобрался по обрывистым ступенькам, помахал мне (тут я прямо почувствовала себя принцессой в башне) и бодрым шагом удалился в сторону остановки Мухиной.

– Хороший мальчишка, – высказалась бабушка, когда я, страшно довольная, плюхнулась в кухне на лавочку (новую, кстати! – Наиль сделал).

– Замечательный, – согласилась я. – Мы с ним, баба, вместе будем юннатской станцией заниматься.

– М-м. Ну, пусть. Одной-то как тебе, тяжело будет.

– Ой, одна я вообще не вывезу...

Не успели мы с бабушкой как следует развить эту тему, как приехали наши с дачи. Стало шумно, тесно, сразу какие-то новости...

Я поняла, что́ для полноты счастья мне нужно – взяла Федьку и пошла с ним к себе, на кровати валяться. Федька недавно захотел научиться переворачиваться. Это было умилительно и забавно: маленький человечек, целеустремлённо пыхтящий к своей цели. Самостоятельно у него ещё не получалось, но если предоставить ему палец (как тому Архимеду точку опоры) – с триумфом!

Я испытывала к мелкому совершенно бабушкинские чувства в смеси с удивительным умиротворением. Кусочек маленького счастья...

02. Я ВОЗМУЩЕНА

ПОЙМАТЬ ДОМИНАНТУ

Весь следующий день я строчила как пулемётчик, разворачивая новые заметки про Железногорск в полноценные главы – прямо взахлёб. И написала много, чуть не целую тетрадку. Написала бы ещё больше, если бы не одно обстоятельство.

Сижу, значит, я в своей комнате, никого не трогаю – и вдруг бабушка за стенкой начинает возмущаться, аж кричит. Я побежала туда. Оказывается, какой-то деятель (я даже не поняла – местный это был канал или центральный) начал выступать не просто в защиту репрессированных, попавшихся под частую гребёнку – а с оправданием кулачества! Дескать, как их оклеветали-то, разорили крепкие хозяйства, на которые (по мнению этого господина) советской власти следовало опираться. Эва!

Бабушка расстроилась чуть не до слёз, била себя в грудь и рассказывала про свой личный опыт наблюдения в Омской области за недобитыми кулаками. Я пыталась одновременно слушать её и телевизор. И тут в речи деятеля мелькнула та известная идиома, что, якобы, кулаков так называли, потому что они так в своих непосильных трудах урабатывались, что у них пальцы скрюченные по ночам не разжимались!

Ах, ты, сука!!!

Бабушкину историю я помнила с того ещё детства. Именно она, кстати, подтолкнула меня в своё время серьёзно изучить вопрос кулачества. Я-то почему-то думала, что кулаки и купцы – это классово близкие элементы, но бабушка, рождённая в купеческой семье, кулаков ненавидела люто.

Нет, я понимаю, что времена потрясений вытаскивают наверх истинные проявления человеческой натуры. У кого-то это – благородство, самоотверженность, героизм. А у кого-то вскипает зависть, жадность и стремление свести мелочные счёты, прикрываясь правильными лозунгами.

Я знаю, что многие пострадали невинно! Знаю, что бывало страшное, что под гребёнку мели и середняков. И мой прадед, бабы Раин отец, был тоже сослан – из зависти и по доносу.

Но вопрос ведь не в том, как вы не видите!

Под прикрытием сочувствия к неправедно осуждённым вытаскивается на щит героизация... кого??? Кулака! Оправдание настоящих мироедов, ростовщиков и насильников!

Чем кончится?

Про то, что среди репрессированных было много невинно пострадавших – запомнят все. А про то, почему поднялась тема кулачества – вообще забудут, а ведь явление это было чудовищным.

Я в своё время, озадачившись именно этим вопросом, перечитала и пересмотрела тонну всякого, и что такое эти «крепкие хозяйственники», и почему так сильна была ненависть к ним в народе – знала отлично. Лекцию могла прочитать с цифрами в руках!

Меня просто накрыло, товарищи, правда. Такая густая злость поднялась, тёмная, как грозовая туча.

– Ты, баба, не нервничай, – сказала я максимально спокойно, насколько могла, и бабушка почему-то сразу перестала хлопать крыльями и испуганно на меня уставилась, – мы им так ответим, никому мало не покажется.

Я пошла в свою комнату и заперлась. Не надо, чтоб меня сейчас кто-то видел. Так меня трясло от злости, прямо колотило. Я заправляла бумагу в машинку и ругалась сквозь зубы:

– Твари, б****... Кулаки у них хорошие, гляди ты! И ладно бы куда – в телевизор, с*ки, пролезли, чтоб вас сплющило!

За остаток вечера я написала статью, озаглавленную мной «В ЗАЩИТУ КУЛАЧЕСТВА?» Статья получилась огромная, с фактами, цифрами (теми, которые я смогла достоверно вспомнить хотя бы в относительном приближении).

И в ней тоже было написано, что были у молодого советского государства перегибы. Более того, обязательно и даже во многих местах случилось так, что за счёт новых правил кто-то попытался свести личные счёты. Кто-то чего-то недопонял. Могло случиться и такое, что фактор банальной зависти сыграл, и пострадали, скажем, не кулаки, а как раз-таки крепкие середняки. Могло такое быть? Да могло, конечно, что тут попу морщить!

Но дело ведь не в размерах хозяйства и не в том, кто и сколько зарабатывает! Я на этом специально акцент сделала. Без разницы какого размера или успешности личное хозяйство – хоть среднее, хоть даже крупное – никакого прямого отношения к понятию «кулак» это не имеет. И не надо крепкого крестьянина таким словом оскорблять!

Кулак – это деревенский ростовщик, который (в отсутствие у людей возможности получить кредит или ссуду где-либо ещё) смело даёт односельчанам в долг – внимание! – под сто процентов годовых!* Неизбежно загоняя людей, и так находящихся в затруднительном положении, в вечную кабалу! В кулак зажимая, до полного выдавливания всех жизненных соков из человека!

*Ни на секунду не преувеличиваю! Это была самая обычная, повсеместно распространённая кулацкая процентная ставка.

Чтобы выбивать набегающие проценты, у кулака есть подсобная банда – подкулачники, такая типичная ОПГ, рэкетиры пережитых мной девяностых, только в немножко другом антураже. И эти подкулачники, чтобы обеспечить своему боссу приток денежных средств, не стесняются ни в чём, лишь бы запугать округу. Избиения, увечья, изнасилования – обычное дело.

И это, на минуточку, было не единичным случаем, а, ровно так же, как и рэкет девяностых, массовым настолько, что при первых попытках бороться с кулачеством как явлением, вызвало волну ответного террора, исчисляющуюся десятками тысяч смертей!

Короче, не буду дальше распространяться, а то опять начну плеваться ядом...

Я написала, пошла, попила чаю, успокоилась, вычитала набело и распечатала в пяти экземплярах. И та, и другая машинка у меня брали до шести, но шестой получался уж очень бледным, не все буквы пробивались – или это у меня удар слабоват? Одним словом, ограничилась пятью, и то подушечки пальцев побаливать начали.

На следующее утро я дошла до киоска «Союзпечати», купила «Правду» (не «Восточно-Сибирскую», а просто, центральную), чтобы адрес редакции посмотреть. Потом на почту. Запечатала и отправила три письма: в «Правду», в «Восточку», и два экземпляра – деду Али с просьбой поспособствовать к публикации в любых массовых журналах. Ибо сволочь всякая антисоветская поднимает голову.

В каждое письмо сразу вложила заявление, что прошу весь гонорар, если таковой положен, перевести от моего имени в фонд мира. Не обеднею, а изданиям – резонанс. Иногда такие жесты нужны и политически правильны.

Вернулась домой – вроде, дело сделано, можно было бы к работе над книжкой про севера́ вернуться – а не выходило никак. Кипело в груди. На столе лежали листы последней, пятой копии статьи. Должен же был у меня остаться экземпляр?

В комнату заглянула бабушка:

– Ну чё?

– Написала я, баба. И отправила. Если нигде не напечатают – я до Андропова дойду! Это что за мерзость вообще? Страну расшатать хотят, сволочи!

– Дай почитать-то.

– Да возьми, – я протянула ей листочки, – только не выбрасывай, это последний экземпляр.

– М-м. Ладно.

Бабушка забрала статью, и через минуту из-за стенки раздался её негромкий, отчётливый голос. Диктор наш. Ну, если товарищ майор меня слушает, пусть наслаждается изложением моих мыслей.

Горько было на душе. Вылазят они, вся эта псевдоинтеллигенция. Любым послаблением пользуются, чтобы в наивные умы пустить свой яд. Шушера придонная, мнящая себя совестью нации и властителями дум. Мерзавцы, страну развалившие. Я уже видела однажды результаты их усилий, я имею право их ненавидеть.

И тут я поняла. А мне ведь есть ещё что сказать о кулаках!

Я решительно достала из шкафа новую тетрадку и написала на обложке: «Настоящая история Павлика Морозова». Весь сюжет повести, разворачивающийся в отдельных эпизодах, вдруг представился мне с необычайной чёткостью, и я, испугавшись, что картинка вдруг исчезнет, бросилась записывать этот синопсис.

Когда через двадцать минут бабушка зашла ко мне в комнату и положила на стол листочки, я только кивнула с коротким: «М!» – и продолжила строчить, успевая ухватывать за хвосты толпящиеся мысли...

К вечеру небо вспухло тучами, пошёл дождь, разрастающийся в ливень, а я всё не могла остановиться, писала, писала...

– Ольга, спать ложись, – заглянула ко мне бабушка.

– Ты, баба, ложись. Я немножко ещё поработаю, пока мысли не растерялись.

В четыре часа ночи пришла мама и начала ругаться громким шёпотом. Вообще, трудно ругаться, когда у вас на руках младенец, который чувствует вашу нервозность и от этого не может уснуть.

– Дай мне его, мы вместе ляжем, – попросила я.

– Да ты его придавишь, – усомнилась мама.

– Вот ещё! Давай. Он уснёт, и я усну. А то прямо штырит меня.

– Клеёнку тогда принесу сейчас.

Памперсов-то, если вы не помните, нет, и чтобы не сушить назавтра матрас (если вдруг), мама застелила кровать большим куском зелёной детской клеёнки, а сверху – ещё одной простынёй...

И мы, действительно, уснули, ко всеобщему удивлению. Сперва, конечно, Федька немножко покряхтел, пытаясь перевернуться. Перелезть через меня он всё равно не мог и успокоился. А я нюхала его молочную макушку, и буйствующие мысли потихоньку затихали. И постепенно провалилась в сон.

25 июля 1984, среда

В девять я проснулась от того, что мама аккуратно вынимала из постели Федьку – у них по расписанию кормёжка. Хотела повернуться на другой бок да уснуть – но не тут-то было! За окном светло, хоть и поливает, как из ведра. Да ещё шум дождя и капли, шлёпающие по перилам балкона, внедрялись в сознание с настойчивостью свёрл. Потом откуда-то из глубины начал всплывать диалог, и он такой получался ловкий, что мне стало ужасно жалко: усну сейчас – и всё сомнётся, забудется. И, конечно же, я подорвалась и стала его записывать. А потом что-то ещё... Отвлекла от этого занятия меня, простите, физиология. Я побежала в туалет, потом умылась, вспомнила, что надо переодеться, налила себе чаю...

Через какое-то время рядом со мной на столе обнаружилась тарелка манной каши с кусочком жёлтого растопленного масла посередине. Я съела это всё практически на автомате, с трудом осознавая действительность вокруг. Вот что, товарищи, доминанты с людями* делают!

*Это сарказм.

К вечеру я закончила вторую тетрадь и начала третью. Ночью повторилась сцена с обнаружением меня неспящей, на сей раз в два часа. Я остро пожалела о том, что забыла закрыть на дверях шпингалет – а он был! Мама стояла у меня над душой, пока я дописывала сцену, после чего страшными угрозами уложила меня в кровать.

– Я всё равно сейчас не усну! – сердито проворчала я.

– Уснёшь! – так же сердито ответила она и сунула мне под бок Федьку.

И я уснула.

26 июля 1984, четверг

В девять повторился ранний подъём и всё прилагающееся. Я закрыла дверь, вставила беруши и включила внутренний игнор внешнего мира.

Да, я понимаю, что подобное лихорадочное состояние, когда доминанта начинает довлеть надо всем, – не сильно психически здоровое. Но это всё, если хотите, был в том числе и эксперимент над собой. Я пыталась нащупать способ искусственно входить в нужное состояние. Второй половиной эксперимента было научиться безболезненно и по собственному желанию выходить из него. Пока второе у меня получалось только с помощью Федьки, вызывающего у меня целый комплекс умиротворяющих и глубоко успокаивающих ощущений. С другой стороны – тоже хлеб! Если это в принципе получается, то позже можно будет попробовать прицепиться и к другому якорю. Как собака Павлова. К плюшевому мишке, например.

Подлежит ли муза дрессировке? Удобно было бы, как с лампочкой: включил – выключил.

В обед я стала жертвой заговора. Подозреваю, что в чай мне подмешали что-то типа ударной дозы валерьянки, потому как ближе к трём часам меня начало рубить со страшной силой. Зная за собой, что если уж мозг устал, то бороться с этим бесполезно, я легла и тупо уснула. И проспала до часу ночи! Проснулась – все дрыхнут.

Ну, поздравляю, вы меня победили.

Я налила себе кружку молока (чтоб чайником не шуршать), взяла пакет печенья и удалилась в свою комнату. Коварно заперлась изнутри, заложила щель под дверью покрывалом и включила настольную лампу.

В три часа ночи явилась мама. Толкнулась в дверь – я затаилась, как мышь. Потом слышу: шаги вроде удалились. Сижу, пишу себе тихонько – и вдруг стук в окно! Так и обоср*ться можно, между прочим!

Я всё никак не могу привыкнуть, что в новом доме балкон не в одну комнату длиной, а в две. Маман прошла через бабушкину спальню, где, собственно, и находится балконная дверь, вышла – а у меня фонарь в окне светится! И стоит такая гневная, как призрак замка Кентервилль. А этаж третий, между прочим!

Бабушка проснулась от моего вопля и сильно испугалась.

Всеобщий шухер, короче.

Поговорили мы на повышенных тонах. Еле я от них отбилась:

– Вы себе как представляете, – говорю, – я весь день спала – и снова спать? Я что – телевизор вам? Захотели – выключили?

Мама, конечно, напирала на сбитый режим, и вредность, и вообще. Пришлось пообещать ей, что в ближайшие же дни я постараюсь график сна выправить.

Да я и сама чувствовала, что меня отпускает. Теперь я строчила не как тот мальчик из «Ералаша»*, а примерно в полтора раза медленнее. И, тем не менее, к вечеру пятницы показался край. В смысле – финал. Получилось пять с четвертью тетрадок. Учитывая плотность письма (а я чем больше тороплюсь, тем мельче пишу) и сокращения, объём где-то приближался к шести с половиной авторским листам.

*По́мните, серия была, сочинение они там писали «Как я провёл лето», и один пацан, не успевая пот утирать, за урок несколько тетрадок исстрочил)

Тут мне пришло в голову сравнение с экзаменационными сочинениями. В моё время от десяти-одиннадцатиклассников ожидали, что за шесть часов они хорошенько подумают и напишут сочинение как минимум на шести-семи страницах. Причём, многие сперва пишут черновик, а уж потом начисто. А я-то – только черновик! Если взять в расчёт, что я четыре дня строчила по восемнадцать часов кряду, головы не поднимая, не такой уж и рекорд. Но работа на износ, скажу я вам. Я к зеркалу подошла – мама ро́дная! – лицо осунулось, под глазами синяки. Да разве можно так над детским телом издеваться!

Я пораньше поужинала и решила начать выправлять ситуацию с режимом, прямо не отходя от кассы. В час ночи, как-никак, встала. Ночь и день работала. Чувствую, как писал вроде бы кто-то из классиков, «всеобщее томление в членах». Восемь вечера, уже можно. Предупредила бабушку, что ложусь спать – и отрубилась. Как наши приехали с дачи, уже не слышала.

НОВОСТИ

28 июля 1984, суббота

Утром я проснулась бодрячком. Двенадцать часов сна дивным образом лечат любые психические атаки (или как там грамотно моё состояние за четыре последних дня называлось). Как белый человек вышла в кухню на завтрак. Ехать на дачу на машине отказалась, сразу предупредив, что жду «того мальчика Вову, специалиста по зоотехнике», и что, возможно, мы придём пешком.

Мама снова захотела паниковать, но тут на моей стороне внезапно выступила как раз заглянувшая к нам Даша:

– Галь, да там торная дорога, всё время люди идут: туда, оттуда. С какой-нибудь семьёй прицепятся – и нормально, кто их тронет?

Даша могла выступать экспертом: они с Наилем частенько до дачи пешком бегали, и даже с близнецами, посадив их в лёгкую сидячую коляску.

Мама еле как, скрепя сердце, согласилась оставить меня дома – «Только чтоб с кем-нибудь шли!» – и они усвистали, прихватив вместо меня бабушку.

Я осталась одна в огромной квартире, хоть в мяч играй, натурально. И, как это бывает после словоизвержения, на меня напал зверь-неписун. В голове пустота, редкие мысли, стукаясь, отлетают друг от друга. От нечего делать я взяла сегодняшнюю газету.

– О! Гляди ты! Савицкая в космос вышла! – громко обрадовалась я. Очень занимательно было читать, что (оказывается!) в открытом космосе всякие работы могут выполнять не только люди, но и женщины. Это я утрирую, конечно, но смысл такой.

После Савицкой было много ещё всякого. Я читала статьи и периодически возмущалась вслух:

– Нет, ты глянь! Привезли немцев – и наши ничего не нашли умнее, чем «образцовую работу исполкомов по руководству профсоюзами» показывать. Ну, чушь же полнейшая, бред сивой кобылы. А немцы – поражены увиденным, надо ж ты! Ещё бы вам не поразиться, там же у вас бюргер у бюргера на голове сидит, плюнуть некуда, а тут такие километры дикой земли... О, и монголы приехали – одно да потому. Нафига вы монголов по общагам-то повели? И тоже вместе с парткомом, паноптикум...

– Едрид-мадрид, кто у вас номер составляет, а? На первой странице вы вопите, что у вас половина грузовой техники в колхозах неисправна, всё плохо, не хватает запчастей, по заготовкам кормов сплошные ямы и провалы, половину сена не успевают вывезти с полей, пропадают подготовленные корма – и тут же, на третьей – не придумали ничего умнее, как заставить гаражные кооперативы и лодочные станции сено в помощь колхозам заготавливать. Вы идиоты, что ли? А эти, в колхозах – тоже сидят, своё не чинят – ждут «привлечённую технику»! Разброд и шатание! Как у вас так, блин, получается? Мы ж с две тыщи двадцатых полмира своим зерном кормили! Даже без украинских чернозёмов! Всё по-Черномырдински: «ни это не сделали, ни эту не удовлетворили, ничего...»

– Ну, это прямо решительно невозможно! У них захламлённые подвалы горят, месяцами ничего не делается – и тут же радостно рапортуем, что мы все, блин, в едином порыве, хотим бороться за звание города высокой культуры! – я отшвырнула газету в сторону. – Показуха сплошная!

03. ВОПРОСЫ ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ

И ЕЩЁ НОВОСТИ. СКОТСКИЕ

Я подошла к окну и уставилась на песочную гору на детской площадке. По горе́ ползала куча счастливых и чумазых детей.

– Что ж вы делаете, соотечественники? Так мы с вами Вашингтон в блины не раскатаем...

В прихожей заверещал звонок, и я понеслась открывать. Вовка приехал!

– Ой, слава Богу! А то я от безысходности начала газеты читать, испсиховалась вся.

– Ну, ты чего, любимая? «Не читайте до обеда советских газет!»*

*Цитата из произведения М. Булгакова «Собачье сердце».

– От пиндосских меня бы, наверное, вообще вытошнило. Стилистика эта старинная, душераздирающая. А уж логика...

Вовка присел в коридорчике на лавочку:

– Одевайся давай.

– Что – сразу пойдём? А чай пить?

– Чаи потом. Сперва прогуляемся до твоего хозяйства.

– Нашего хозяйства, дорогой. Не вздумай увиливать от ответственности.

– Увильнёшь у тебя. Ты ж поймаешь и так нагрузишь, что проще сдохнуть.

Я хмыкнула:

– Как там эта психоаналитичка волку говорила? «Вам не запугать меня угрозами суицида!»*

*Цитата из многосерийного фэнтези-фильма «Десятое королевство» 2000 года, режиссёры Дэвид Карсон и Херберт Уайз.

– Здесь он ещё не снят, – несколько чопорно ответил Вовка.

– Ой, надеюсь, что его снимут. Прикольный фильм.

– Ага, тролли там классные.

– Но. «Мы идём, папаня!» – изобразила я.

– Пошли уже, «папаня», – Вовка окинул меня взглядом, покачал головой, цыкнул: – Мелкая, смешная. Кормить тебя ещё и кормить...

– Сам-то! – возмущённо ткнула я его под рёбра. – Иди давай, лифт вызови.

– Да вниз-то так не пробежимся, что ли?

– Да пробежимся...

Я закрыла двери и поскакала следом за мужем по лестнице.

На улице было хорошо, терпко пахло ещё сыроватой землёй и тополиными листьями. Мы пошли по дочерна вымытому недавним дождём асфальту.

– Слушай, – мысль, обрывками скакавшая у меня в голове в последний месяц, вдруг оформилась, – а ведь, если нас реально слушает товарищ майор, от наших диалогов у него голова должна идти кру́гом.

– А что, есть повод слушать? – посмотрел на меня Вовка.

– Да хрен его знает, повод это или не повод...

– Ну, говори.

Я рассказала ему про замут с дедом Али и предупреждением Андропова. Некоторое время мы шли молча.

– М-да-а-а-а...

– Ну, а как я, по-твоему, должна была его предупредить?

– Тоже верно.

– Ладно, что там про зверюшник, рассказывай давай.

В целом, всё получалось примерно так, как я и предполагала. По хрюшам из относительно благородных пород можно было рассчитывать максимум на ландрасов. От привычной белой они отличались примерно так же, как такса от терьера. Реально, если к белым привык, на ландраса смотришь, а он выходит-выходит-выходит из сарая и всё не кончается. Я немножко утрирую, но только немножко. Если рассчитывать прямо чтоб на чистопородных, предпочтительней было съездить до Усолья, на свинокомплекс. Полукровок накупить – в лёгкую почти в любом колхозе. За курами – то же самое, куча кучная ферм и пара больших птицефабрик, ближайшая – в тринадцати километрах от Иркутска.

Козы – исключительно дворяне. Если в каких больших хозяйствах козы и имелись, то только пухового направления, которое СССР пытался поднимать.

А вот кроликов (и это для меня было удивительно) можно было в нескольких местах аж купить. Оказывается, в семьдесят восьмом году какой-то очередной пленум ЦК постановил к определённому сроку увеличить производство мяса, упомянув в числе прочих и крольчатину. И колхозы ка-а-ак бросились реализовывать! Не сказать, чтоб в Сибири это было приоритетным направлением, но выбрать можно было, и даже из нескольких пород.

И ещё неожиданно решился вопрос с зерном.

– Дед сказал, за Пивоварихой в прошлом году в порядке эксперимента были нарезаны наделы для желающих организовать работу семейным подрядом.

– Типа фермеров?

– Как-то по-другому они называются, но суть такая. Четыре хозяйства.

– Так мы у них сможем прямо закупиться? – обрадовалась я.

– Погоди, не всё так просто. У них, между прочим, определён план, который они должны чётко сдать в заготконтору.

– А-га?

– Да, государство в приоритете. А вот остатками граждане вольны распорядиться по своему усмотрению. Могут тоже сдать. Могут... я не знаю... переработать. Или вот тебе продать.

– Нам.

– Да, нам.

– Значит, так! Вовочка, ты получаешь пионерское поручение.

Вовка посмотрел на меня скептически. Я прищурилась в ответ:

– Ты давай мне не смотри так. В Пивоварихе, говоришь, эти фермеры...

– Не фермеры...

– Да похер веники, кто они! Земледельцы, блин. На меня они косо посмотрят. А ты берёшь папаню, садитесь на его мотоцикл – и вперёд. Он там свой, шарахаться от него не будут.

– Так-то да, логично.

– Во-о-от. Договоритесь заранее, а то ближе к осени мало ли, набегут другие. Ценник чуть-чуть повыше предложи, нормальному фермеру каждая копейка дорога.

– Да, мы тогда в сентябре уже можем сгонять за поросятами и первую секцию свинарника запустить.

– Дробилку надо сделать.

– Это я сделаю. Дед сказал, поможет. Удивился, правда, что мы сухим собираемся кормить. С бабушкой на пару пытались меня убедить, что запаривать надо или варить.

– Ой, блин...

– Не говори. Но я отбился. Сказал, что это поручение нам такое дали, сравнительную эффективность проверить.

– Поверили?

– Ага. Даже страшно, слушай. Им говоришь – а они верят.

– Поэтому их в девяностые и обували с такой лёгкостью. Всякие МММ-ы, импортные «бизнесмены» и прочие, кому не лень, вплоть до напёрсточников.

– Да уж.

– Экстрасенсы ещё. Чумак, помнишь? «Принесите крэ-эмы, мази, я их заряжу...»

– Фу, бля, – Вовка передёрнулся. – Давай про что-нибудь другое?

– Давай. О, кстати! Раз такое дело... – и тут мне пришла в голову новая мысль: – Вова!

– Что?

– Так надо наших этих строителей спросить! Если куски давали под семейный подряд – так, может быть, в ближних деревнях такие есть, ну...

– На семейном подряде?

– Ну, да! Чем с Пивоварихи переть – тут-то рядом!

– Так сейчас придём, давай спросим.

– И ещё нам сено надо.

– А зачем нам сено? Коз-то всё равно нет.

– Будут! – уверенно сказала я.

Была у меня одна задумка. И вообще, раз уж попёрло – надо успевать ловить волну.

Между делом, Вовка проявил недюжинный талант организатора. Раз уж перед нами замаячила перспектива разведения кроликов и коз – нужен был хотя бы минимальный резерв дополнительных кормов. А, значит, что? Веники!

Он собрал в кучу пятерых моих двоюродных братцев и сестёр и толкнул перед ними речь. Звучало это почти как Остаповское «Вы верный друг Отечества!» и ещё «Мы будем отстреливаться, я дам вам парабеллум!»* – но, на удивление, через десять минут наша банда бодро направилась в ближайшую лесополосу и вскорости навязала такую кучу веников, о которой я могла бы только мечтать. Навязала бы и больше, да закончились все три клубка шпагата, который мы с Вовкой купили по дороге в «Хозяйственном».

*Неточные цитаты

Персонажа Остапа Бе́ндера, «великого комбинатора» и «турецкоподданного» из книги Ильфа и Петрова «12 стульев».

Все немножко загрустили и пошли обедать, а потом Таня внезапно, как фокусник, появилась с огромной катушкой шпагата, со словами, что вот такое есть и можно взять, если мы потом такое же вернём. И вот тогда, товарищи, я поняла, что тимуровцы неостановимы. Даже такие великовозрастные, как наши старшие, которым было уже по пятнадцать лет. Особенно когда им скучно и все возможные дела уже переделаны...*

*Скучно им было тем паче из-за того, что двое самых старших, Ира с Олегом, закончили десятилетку и уехали поступать в Киевский авиационный институт, считавшийся самым крутым из всех вузов для гражданской авиации.

Одним словом, вся прилегающая противопожарная полоса, покрывшаяся за три месяца свежей порослью, была почищена очень тщательно. Прекратил эту вакханалию только надвигающийся вечер и абсолютная наполненность всех подходящих для сушки мест.

– Таким макаром, глядишь, ты их и косить научишь, – сказала я Вовке, когда мы шли домой.

– А почему бы и нет? Дурное дело нехитрое.

– Ты чё! Ноги поотрежут себе.

– Н-ну! Деревенские пацаны не отрезают, а эти – вдруг.

Возразить мне было особо нечего. Косы́ всё равно нет, вот и ладно.

ОБРАТИМСЯ К ПРЕССЕ

Дома, уже после того, как мы проинспектировали постройки, переговорили с мужиками на предмет закупок (говорил преимущественно Вовка и, кажется, некоторыми вопросами дядек сильно озадачил), заготовили кучу веток и вполне благополучно вернулись, я выкатила Вове свою идею.

– Я гляжу, ты прямо уверовала в могущество газетного слова, – усмехнулся он.

– Ну... Согласись, у них реально гораздо больше всяких... возможностей получить информацию.

– Больше, – согласился Вовка. – Но ко́зы?

– А почему бы и нет?

Перед нами на столе лежал сочинённый мной очередной перл.

«Дорогая редакция газеты «Восточно-Сибирская правда»!

Обращаемся к вам, с таким сложным для нас вопросом...

(дальше я подробно рассказывала, как мы докатились до идеи создания юннатского сельскохозяйственного подворья и как, собственно, сделали выбор в пользу молочного козоводства – и тут столкнулись с непреодолимыми трудностями!)

Дело в том, что в нашей стране разведение породных коз в племенных хозяйствах направлено в основном на пуховые и шерстяные породы. Состояние же козоводства в личных подворьях выглядит до крайности удручающе. Ни о каких породах говорить и вовсе не приходится.

В сельскохозяйственной литературе встречаются упоминания о замечательной альпийской породе коз, представители которой отличаются повышенной молочной продуктивностью, достаточной многоплодностью и дружелюбным к человеку нравом. К тому же, среди этих коз есть и безрогие от рождения, что было бы весьма замечательно для юннатского хозяйства!

Развитие высокопродуктивного молочного козоводства помогло бы решить вопросы, выдвигаемые перед рядовыми гражданами партией и правительством в сфере расширения личных подсобных хозяйств, и мы, как пионеры, стремимся этому способствовать.

Пожалуйста, помогите нам! Мы хотели бы купить нескольких альпийских козочек и двух-трёх козликов для разведения молочного стада, и готовы оплатить также перевозку и содержание животных в дороге, но не знаем, к кому обратиться с такой просьбой.

С уважением, председатель Добровольной станции юных натуралистов и опытников сельского хозяйства «Шаман-камень», Ольга Шаманова и заведующий по хозяйственной части той же станции Владимир Воронов»

– Терзают меня смутные сомнения, – скептически резюмировал Вова.

– Милый, ты должен верить в силу социалистической прессы.

– Как скажешь, любимая. Надо верить – буду верить.

– И нечего надо мной ржать! Давай, лучше помоги мне вычитать кое-что.

– Про Железногорск?

– Нет, я тут повесть написала.

– Ого!

– Да она на пять тетрадок всего.

– Хренас-с-се. Ну, давай, – Вова взял первую тетрадь и остановился на названии, слегка выпятив губу: – Ни больше, ни меньше...

– Ага. Только комментарии и дополнения сразу по ходу, я буду на листочках дописывать.

– М-гм.

Мы поели стратегически заготовленных бабушкой пирожков, потом Вовка устроился с первой тетрадкой черновика на кровати, а я с книжкой, кипой листков и ручкой – у него на плече. Мы разобрали первую и даже вторую тетрадь, когда Вовка спросил:

– А сколько времени?

Я ахнула и побежала к бабушке, смотреть на будильник.

– Полдесятого уже!

– Всё, я помчал до Мухиной, может, оттуда уеду.

– Да ну, нафиг!

– Чё, троллейбусы-то ходят. Наверное. Не уеду – так за полтора часа пешком дойду.

– А смысл? Завтра опять переться через весь город? Я тебе в соседней комнате раскладушку поставлю.

– Это которая кухня?

– А что, тебя смущает присутствие плиты и стиралки?

– И раковины.

– Да и пофиг. Ну, хочешь, я там лягу?

– Если честно, я бы предпочёл лечь с тобой.

– Боюсь, родственники не оценят.

– Да я же просто так, без намерений.

– Вот-вот, Ромео родичам Джульетты то же самое кричал.

– Фу на тебя, пошлячка. Я ей тут о высоком, а она...

Я обняла его и захихикала. Ехидно.

– Бесявая девочка, – сказал Вовка и погладил меня по голове. – Я, понимаешь, люблю её, а она меня бесит. Супнабор малолетний! И ржёт, главно... – тут я, конечно, заржала ещё сильнее. – Но пахнешь ты всё равно вкусно.

– О-ой, – я длинно выдохнула, – Вовка, не смеши меня, а. Меня и так терзает предчувствие пубертатного периода, заново переживать все эти «прелести», фу-фу-фу...

– Да уж, башка лет в четырнадцать почти не работает.

– Вот и радуйся, что тебе восемь!

– Показывай давай свою раскладушку, да пошли тогда съедим что-нибудь более основательное.

Раскладушка была сочтена вполне себе кошерной – ещё бы, там же матрас в придачу шёл! Вместо подушки Вовка согласился на мою сложенную кофту (на том основании, что она пахнет мной), а одеяла толстые он летом никогда не любил, так что моё покрывало вполне сошло.

– Зубную щётку тебе выдам из стратегических запасов, – я заглянула в сервант, где хранилось всякое на случай внезапного исчезновения всего в магазинах, – а то что ж ты будешь, как питекантроп.

Вовка кинул щётку на свою импровизированную кровать, и мы пошли ужинать.

– Печаль только, что потеряют тебя. Паника будет?

– Не-е! Мать думает, что я в деревне, а бабушка с дедом – что дома.

– А Наташа в Пивоварихе осталась?

– Ага, с бабушкой.

– Так-то ты её мог бы с собой брать.

– Буду, потом, как обустроимся.

Наши приехали чуть ли не в одиннадцать, и были поставлены перед фактом наличия гостя – не выгонять же ребёнка, действительно. Мама, когда обнаружила нас, голова к голове вычитывающих мою рукопись про Павлика Морозова, по-моему, решила, что я нашла себе такого же странного (и слегка отбитого) друга, как я сама.

И, по-честному, она была, в общем-то, права.

На следующий день пошёл дождь, да такой мощный, что ни о каком садоводстве и речи быть не могло.

– И не уедешь ведь даже, – с досадой сказал Вовка, глядя в окно.

Да уж, ехать по дождю в сандалях, шортах и футболке – идея так себе.

Именно в сандалях, а не в сандалиях. Я настаиваю!

– Да и оставайся!

Он помолчал.

– И что про меня подумает твоя матушка?

– А она должна что-то особенное думать? Обстоятельства непреодолимой жизненной силы, все дела. А завтра, дождь, может, перестанет – вместе в «Восточку» съездим, м?

– С письмом?

– Ага. Пошли, «Морозовых» добьём. Надо их распечатать и заслать, пока тема трепещет.

– Давай тогда я вычитывать пойду, а ты печатай.

Так мы торжественно произвели распределение обязанностей и пошли работать.

30 июля 1984

Ночью дождь разошёлся пуще прежнего, но к утру, на удивление, тучи поредели, а к девяти и вовсе выглянуло солнце и начало жарить, как ни в чём не бывало. Не воспользоваться этакой оказией было глупо, и мы-таки понеслись в газету.

В «Восточно-Сибирской правде» на меня смотрели уже как на всадника апокалипсиса. Наверное, ближе всего я была к Чуме. А теперь ещё кого-то с собой привела, и хуже всего, что неизвестно, кто это из трёх оставшихся – Война, Голод или Смерть.

– Вы за авторским экземпляром? – спросили меня в знакомой комнате.

– Я? Вообще-то, нет. Но если есть – давайте.

Лишним не будет, в самом деле. Напечатали мою антикулацкую статью! Посмотрю потом: с купюрами – нет. Я упаковала газетки (пять штук!) в портфельчик и спросила: к кому бы обратиться с козлиным вопросом. У тёток дружно вытянулись лица, и они (от греха подальше) отправили нас к главному редактору.

Глав.реду, полагался секретарь. Полагалась. И мы – очень вежливо, между прочим – эту секретарь* попросили зарегистрировать наше обращение (в двух экземплярах) в журнале входящей документации и один экземпляр нам вернуть. А то будут нас сейчас из кабинета в кабинет футболить.

*Да, это лингвистический стёб.

Не знаю, почему процедура проставления даты и штампика всегда так людей напрягает.

– Я зарегистрировала, держите, – немного нервно вручила нам наш листок тётя.

– А теперь вы можете нас направить к кому-то, кто мог бы нам помочь в решении этого вопроса? – честно глядя на неё специальным открытым детским взглядом спросила я.

– Что, прямо сейчас?

– Ну, конечно, мы же здесь.

– Э-э-э... – она на несколько секунд зависла, потом, видать, решила на себя ответственность не брать и забежала к шефу в кабинет.

04. ПРИЯТНОСТИ И НЕПРИЯТНОСТИ

СПЕЦИАЛИСТ

Спустя минуту из начальственного кабинета появился плотный дядя и пристально нас осмотрел, после чего обернулся к секретарше, приподняв брови.

– М-гм, – кивнула она.

Дядя пожевал губами.

– Значит так. Зайдите в двадцать седьмой кабинет, спроси́те Павла Евгеньевича. Он у нас... специалист по связям.

Павел Евгеньевич оказался таким... бурным дядькой, я бы сказала. Уж не знаю, по каким связям он специалист, но расспрашивал про наше разворачивающееся хозяйство с большим интересом.

– М-гм... М-гм... Альпийские, говорите, нужны?

– Да, – твёрдо сказала я с дальнейшим намерением молчать. Из меня прямо рвались комментарии касательно всяких пород, их распространённости, акклиматизированности и «сыропригодности» молока. Я как бы не очень должна такое знать, да? Ну и вот.

– Пожалуйста, обратите внимание, – внезапно добавил Вова: – Нужно не менее двух козликов от разных линий. И не менее четырёх козочек. Козочек можно и больше, вплоть до двух десятков. Желательно также, чтобы они не были родственны козлам, иначе произойдёт быстрое вырождение стада. А в идеале, чтобы они были не родственны между собой. Ну и от хороших родителей, конечно же.

Этот спич произвёл удивительный эффект на товарища журналиста. Он внезапно выдернул из кармана пиджака блокнот и начал что-то в нём записывать.

– А вы прямо что угодно можете достать? – да, я не выдержала.

– А вам ещё что-то нужно?

– О, если вы такой специалист, то у меня есть список длиной с мою руку! Вот, например, вы в курсе, что Иркутская область отстаёт от многих регионов по снабжению продуктами, даже первой необходимости. А от этого дети растут маленькими, слабыми – кто Родину защищать будет? А вдруг угроза государству? Как же «из тайги, тайги дремучей поднялись сибиряки»? А есть, например, перепёлки. Яйцо у них, хоть и мелкое, зато чрезвычайно питательное. А болеют они мало и в уходе очень неприхотливы. Да и мясо у них вкусное, как дичь, хоть тушки и маленькие. Или вот китайские шёлковые куры – слыхали про таких?

– Откровенно говоря, нет.

– Это удивительные куры, пушистые, как ангорские кошки. Это всё из-за строения пера.

– А шкура у них чёрная, – вставил Вовка.

– Неужели чёрная? – удивился дядька.

– Да, как у негров, – нетолерантно кивнул Вовка.

– Представьте себе, – подтвердила я. – Они мельче обычных, но очень вкусные, а в Китае их мясо, тоже черноватое, кстати, вообще считается целебным, обеспечивающим организму прилив жизненных сил. И главное, они прекрасно насиживают яйца безо всяких инкубаторов! А инкубатор далеко не все могут себе позволить.

– И при большом желании с них можно ещё и пух стричь, – снова ввернул Вова, – раз в месяц.

– Поразительно, – сказал дядька.

Мы дружно накидали ему ещё поразительного из нашей обширной практики – ну, а вдруг?

«Специалист по связям» так всё записывал, что у меня начали проклёвываться робкие надежды: а вдруг, и правда, хоть что-нибудь найдёт?

– Что ж, товарищи, чем смогу – постараюсь помочь. Как с вами связаться?

– К сожалению, со мной только письмом, – развела руками я.

– Можете телефон моих бабушки с дедом записать, – предложил Вова. – Вдруг я там буду.

РОДНЯ

Мы вышли из здания редакции, и Вовка предложил:

– А поехали со мной в Пивовариху?

– Ой...

– Что? С твоими я, считай, чуть не со всеми перезнакомился.

– Я боюсь твою суровую бабушку.

– А что делать, жить-то как-то надо...

Поехали мы, в общем.

Бабушка встретила Вовку радушно, со мной поздоровалась... как завуч в школе, такое вот ощущение. Вова внезапно начал меня хвалить, представлять, что вот, дескать, та самая девочка, которая придумала проект юннатской опытной станции... А ещё она книжки пишет. И вот, даже статью в газете напечатали.

– Прямо в газете? – вежливо удивилась бабушка.

– Оль, дай газету посмотреть, – попросил Вовка.

Я мысленно вздохнула:

– Я могу вам даже оставить. Мне тут авторских номеров аж пять штук выдали. А то статья объёмная получилась, посмо́трите потом спокойно.

Я положила на стол один экземпляр.

– М-м, «Восточно-Сибирская правда»? – явно удивилась баба Лёля. – А где искать?

– Не надо нигде искать, вот она, на первой странице, про кулаков.

– Вот эта большая?

– Да-а... У меня подозрение, что они всё-таки немножко её порезали, я не успела просмотреть.

– И это ты сама написала? – баба Лёля посмотрела на меня как будто поверх очков.

– Ну да. Никто больше в нашей семье подобными экзерсисами не увлекается.

У калитки брякнул велосипед, и баба Лёля оживилась:

– Наташа! Давайте-ка обедать. Сейчас я огурчиков принесу, – и вышла в огород.

Я тут же хлопнула Вовку по спине:

– Ты кончай меня так рекламировать!

Он ничего возразить не успел: в дом забежала маленькая Наташка и начала бурно радоваться. Потом мы ели картоху в мундирах с маслом и со всякой огородной зеленью, которую баб Лёля любя называла «силос», после чего Вовка провёл мне экскурсию по огороду и слегка показал деревню.

Вернулись – баба Лёля сразу давай нас снова за стол усаживать. Типичный бабушкинский комплекс: кормить-кормить-кормить!

А я смотрю, газета по-другому лежит. Значит, бабушка как минимум заглядывала. Но она такая ходит, как шпионка, типа: «Да я ничего...» Я со своим ЧСВ лезть не стала, вместо этого завела разговор о всяких кустах и посадках, да где бы чего интересного прикупить. И вот тут баба Лёля начала давать реально ценные советы: куда поехать, где что посмотреть, про разные питомники, заказники, сады и прочие места потенциального приобретения саженцев. Я, не особо надеясь на память, всё записала в тетрадку. И тут Вовка начал собираться.

– Олю провожать пойдёшь? – нейтральным голосом спросила баба Лёля.

– Да нет, поедем мы, – ответил Вовка. – До осенних посадок времени всего ничего осталось, под эти кусты столько готовить... Вещи возьму только.

– Ты что же, прям там жить собираешься?

– Да, там дом практически достроен, – не моргнув глазом выдал желаемое за действительное Вовка, – ребят целая куча приезжает.

Я молчала, как рыба об лёд.

– А мать-то знает? – ещё более независимым голосом уточнила баба Лёля.

– Пока нет.

– Скажешь?

– Зачем? Я тебя предупредил, этого достаточно.

Оп-па! Финт ушами! Баба Лёля была отцовой матерью, и после развода (да и до) у неё с невесткой были вечные тёрки, а тут такой в сторону бабушки реверанс! Баба Лёля сразу как будто приосанилась и сложила руки под грудью:

– Ну, ты смотри. Бельё смену возьми да рубашек, носков...

– Ага, – Вовка скрылся за дверцей шкафа.

– Да приезжай в неделю раз хоть, показывайся!

– Хорошо, баб Лёль...

– Телефона-то нету там?

– Не-а. Если из автомата только.

– Ну, через день хоть звони.

– Ладно.

– А с едой-то как?

– Мы там готовим, не переживай.

Баба Лёля хмыкнула, выражая своё мнение о еде, которую где-то там кто-то неизвестный мог готовить. А, может даже, и не мог, а всё это брехня полнейшая, для отвода глаз. Она сурово удалилась в соседнюю комнату и вернулась с кошельком:

– На, голодным не вздумай ходить! – бабушка выложила на стол пятёрку, трёшку и целую горку мелочи.

– Баб, да у меня есть, – попытался отнекаться Вовка.

– Бери, говорю! И звонить не забывай!

Пришлось сдаться.

Наташа наблюдала всю сцену круглыми глазами и, похоже, собиралась заплакать.

– Не реви! – сказал ей Вовка. – Ты понимаешь, дело важное. Ответственное пионерское поручение. Никак нельзя отлынивать. Мы как получше обустроимся, я тебя с собой брать буду, хорошо?

– Ага, – Наташа шмыгнула носом и прижалась к бабушке.

Вещи Вовка сложил в небольшой туристический рюкзак, брезентовый такой, защитного цвета. Мы раскланялись и свалили. Почти что в закат.

– Ну что, любимая, теперь осталось договориться с твоими.

Мы стояли на остановке автобуса, и муж смотрел на меня хитрыми детскими глазами.

– Ну, ты дал! Мать узнает – орать ведь будет.

– Похер мне, – взгляд Вовки вдруг сделался жёстким. – Я с ней ещё на счёт интерната не разговаривал. Она личную жизнь устраивает, сплавила нас с Наташкой, – по ходу дела, в осознании у него смешались прошлые и нынешние воспоминания, – а я в интернат больше не поеду. А Наташке там одной вообще делать нечего. Уж лучше пусть в Пивоварихе в школу ходит, а с матерью также по выходным общается.

Я от комментариев воздержалась. Что тут скажешь? И вообще, Наташке шесть всего. Хотя, Вовку же с шести лет взяли, мать, поди, надавила на кого-то. А Наташа рослая, с меня практически. Если она осенняя или даже декабрьская – её и подавно возьмут.

– Ты что молчишь? Не согласна? – хмуро спросил он.

– Почему «не согласна»? На счёт сестры лезть не буду, сами решайте. Хотя мне лично вариант жить с бабушкой нравится гораздо больше, чем интернатский. А тебе точно никакая школа нафиг не нужна. Тебе бы... – я оборвала себя на полуслове и уставилась на Вовку.

– Что? – с подозрением переспросил он.

– Вова! Мы сделаем ход конём!

Подошёл автобус, и мы забрались в него, устроившись на самых задних, приподнятых сиденьях.

– Ну? Какой ход? – поторопил меня Вовка.

– Мы запишем тебя в соавторы! Этой книжки, про Павлика Морозова. И устроим тебя в мою школу. Там уже схема отработанная, приходишь, контрольные пишешь – и гуляй, Вася!

– Да я по району не подхожу.

– Я тебя умоляю! Ты ж будешь писатель. Звезда! Таких детей и без района берут, в порядке исключения.

Вовкины мысли, в свете открывающихся перспектив, видимо, приобрели какое-то совершенно новое направление. Он вдруг сказал:

– И можно будет прямо в доме там и жить. За хозяйством приглядывать.

Ну, если так...

– Если чуть-чуть форсировать отделку – вполне. Окна можем хоть завтра заказать.

– Зазоры на усадку оставить...

– Отопительную систему тогда надо срочно покупать или заказывать.

Так, в планах, мы доехали до рынка и целых полчаса стояли в ожидании автобуса. Хоть какого-нибудь! Нам теперь нормально и двойка, и тройка подходили – вот только где они запропастились все, хотелось бы знать?!

В итоге подошедшая тройка набилась практически битком. Да по жаре. Тренировки на выживание, не иначе.

По дороге мы решили, что домой заезжать нам особого смысла нет, проехали до са́мой конечной, откуда тоже были натоптаны через лес тропинки. С одной стороны – вроде как, время-то уже послеобеденное, можно было бы уже и не ехать, а с другой – раз уж решили броситься на дом, чего время зря терять?

Дни стояли самые что ни на есть отпускные, вся родня впахивала на участках. Увидев нас, весь подростковый состав оживился в надежде на что-нибудь интересненькое.

– Олька, ты иди-ка с родителями насчёт дома переговори, а я с твоими братьями-сёстрами потолкую.

– Обо что?

– На предмет желания или нежелания зарабатывать. И вообще.

Ну, если «вообще», замечали вы такую штуку: родителям помогать очень скучно, а вот делать что-то своё, пусть даже сложное и тяжёлое – люто интересно, и большинство подростков готово значительные усилия на это положить? Возможно, это у нас вообще эволюционное? Типа, чтоб не сидели под родительским крылом на ж*пе ровно, а двигали осваивать новые территории?

Вовка пошёл разговаривать. Причём, сперва отдельно со старшими. Старших у нас сейчас осталось трое: Алёнке с Андрюхой по пятнадцать и Рашидке четырнадцать.

Подозреваю, что готовился. Интересно, увлекут моих братух-сеструх перспективы нашего хозяйства?.. Через пятнадцать минут стало ясно, что не увлекли. Вовка вернулся со скепсисом на лице.

– Ну, что? Не хотят?

– Ты знаешь... Не то что бы, а... – он покачал головой.

– Да скажи, как есть!

– Старшие не хотят впрягаться на постоянку. У Алёнки подружка в ИСХИ живёт, свой дом, скотины полно, она сразу сказала: не хочу, мол, также. Андрюха боится, что не сможет ездить, подведёт и прочее. Может, тоже не хочет, просто напрямую в ломы говорить. Но пока лето, обещались помогать безо всяких договоров, просто так. Из альтруистических соображений, так сказать...

– А Рашидка?

– А вот он, как раз, согласен и поработать. Но мелковат он, – Вовка с сомнением поморщился.

Рашидка, и правда, был мелковат – не только в детстве, а и потом, по жизни. Всю дорогу худенький был, рост едва за метр шестьдесят.

– А он понимает, что работа тяжёлая? По времени недолго, но это ж чистить...

– Конечно! Я сразу прелести обозначил, чтоб потом обид не было.

– Слу-у-ушай, – вспомнила вдруг я, – а у него ведь замечательный талант к портновскому делу был. Всю жизнь он шил, нигде особо не учась. И, главное, из меха тоже, скорняжил. Шубы, дублёнки – шикарные вещи! Просто, на глаз.

– Да ты что? – Вовка потёр подбородок. – Так надо будет кролей мясо-шкурных посмотреть – да пусть шьёт. На родню, хотя бы.

– Химикаты для обработки шкурок где будем брать?

– Ну, где-то же их берут? Иначе бы шуб не было. Поузнаю́.

– Ну чё, пошли тогда с девчонками поговорим?

Танька с Иркой, как и положено маленьким, как услышали, что мы можем сами, без помощи родителей, рулить хозяйством и даже зарабатывать денежки – у них тут же огонь в ж*пе (простите) загорелся – вот прям немедленно мчаться и хозяйствовать! Вовка строго сказал, что если подписываемся – то уж без отлынивания. Обе били себя пятками в грудь. Что будет – посмотрим. Пока мы запланировали на завтра подготовку посадочных лунок под кусты – по многослойной технологии. И пошли... нет, не домой. На рынок строительный пошли. Там, у тех же дядек, что принимали заказы на стройматериалы, можно было окна заказать. Размеры я записала, а идти тут – подумаешь, километра три, машин на дороге почти нет.

НЕПРИЯТНЫЕ СЮРПРИЗЫ

Первым неприятным сюрпризом оказалось отсутствие стёкол в окнах. То есть, они вообще отсутствовали, в принципе, как класс. Мужик на приёмке заказов смотрел на нас как на скорбных рассудком. Дескать, они тут – по деревообработке. Соответственно, делают рамы. Ра-мы – внимание! – конечно же, без шпингалетов! И без петель, это вы верно угадали. Рамы выглядели как вкладыши, а уж «пользователи» сами должны были купить петли, какие им нравятся, сами вре́зать (или уж навесить, я не знаю, как правильно), сами шпингалеты прикрутить и стёкла вставить.

Народу перед закрытием было мало, а к этому дядьке – вообще никого, кроме нас, поэтому мы могли себе позволить стоять и разговоры разговаривать. Я представила себе все эти многоступенчатые мероприятия, и у меня аж в зобу дыханье спёрло. Вовка взял меня за руку и слегка сжал:

– Спокойно, не нервничай. Ты, давай: походи пока, погуляй... Иди-иди, я сейчас решу.

Я пошла вдоль ряда павильонов, в каждом из которых продавалось что-то своё. Вот тебе, пожалуйста – стекло оконное, вон там – железяки всякие, по-любому, там и петли есть. Что ж вам, блин, мешает скооперироваться-то? Оглянулась на Вовку. Он что-то втолковывал неожиданно покрасневшему мужику. Ёпрст, надеюсь, до смертоубийства не дойдёт. Дядька забежал в свой павильон, а Вовка оглянулся, успокаивающе махнул мне рукой. Продавец снова выскочил, начал экспрессивно тыкать карандашом в какой-то листок. Вовка иногда кивал, а иногда – нет. Потом говорил уже Вова, а дядька снова краснел, сердился и спорил. У меня прям нервов не хватает на это смотреть!

Я отвернулась к шпингалетам. Не сказать, чтоб витрина поражала особым разнообразием. Три вида, которые я мысленно разнесла по назначениям: маленькие – для окон, побольше – для межкомнатных дверей и совсем уж здоровые для каких-нибудь калиток.

– Оля!

Я обернулась. Видимо, прения с продавцом так или иначе пришли к логическому финалу. Вова как раз сделал подтверждающий жест и махнул мне:

– Иди сюда! – я торопливо подошла и не успела рта раскрыть... – Предоплата триста восемьдесят рублей, остальное – по завершении работ. В четверг привезут и поставят. Окна стандартные, по проекту. Исполнение под ключ.

– Погодите, про замки́ разговора не было! – вклинился продавец.

– Не обращайте внимания, – сказал Вовка, – это выражение такое. Значит: полностью готово к эксплуатации. Не забудьте в смете доставку и монтаж учесть. Всего доброго, – с этими словами он взял меня за руку и повёл.

– Ты что ему наговорил? – спросила я, когда мы чуть отошли.

– Тебе какая разница? – он посмотрел на меня многозначительно. – Окна будут?

– Ну... Да.

– Ну, вот и всё. Не парься.

– Да мне интересно просто!

Мы перебежали дорогу, и тут я осознала, что он ведёт меня через лес в совсем незнакомой мне части.

– А мы так куда выйдем?

– На шестой посёлок, чтоб крюк не делать. Так короче всего будет.

Шестой посёлок – это та часть Юбилейнской сопки, где автобус тройка ходит. Мы бы выскочили где-то около нижних «Гаражей» и прошли до нашего дома пару остановок. Всё здорово, за исключением того, что я почему-то тру́сила.

Мы пошли через малохожий и так непривычно малозастроенный лес. Да, судя по всему, планировки окраин в этой версии событий будут совсем другими.

– Вов... Чёт я очкую.

– Не ссы, я здесь самый страшный зверь, – выдал мне свою любимую присказку Вовка, уверенно топая по тропинке, и чтоб я совсем уж не боялась, вытащил из кармана складешок, срубил небольшую сосенку и начал срезать с неё ветки: – Смотри – чем не шпага?

И тут на нас выполз неприятный сюрприз номер два. В количестве пяти человек.

05. ЧЕГО ТОЛЬКО НЕ БЫВАЕТ...

ДВА РАЗА ТУДА И ОДИН ОБРАТНО

На самом деле, это была просто шпана. Мелковозрастная такая, лет по пятнадцать-шестнадцать. Но нашему появлению они обрадовались, и это звучало в неприятной тональности.

– О, мелкие! Денежки есть? Давайте-ка, выворачивайте карманы!

До меня донесло запах отвратительного спиртового перегара, и я непроизвольно передёрнулась:

– Фу, блин, вы водку пили, что ли?

– Ты чё, умная такая?! – мгновенно разозлился центровой (главный, видать, в этой кодле). – Карманы, сказали, выворачивай!

Он неровно шагнул в мою сторону, и Вовка предупреждающе поднял свою «шпагу»:

– Стой где стоишь! – и задвинул меня за спину, велев: – Назад чуть отшагни. А вы, ребятки, шли бы подобру-поздорову.

Что я вам скажу из жизненных наблюдений, товарищи: дебильный смех – прерогатива укурошной гопоты. А вот пьяные – они сразу орать начинают, с такой растяжкой на манер «бы-э-э-э». А стволики у молодых сосен одновременно гибкие и неприятно жёсткие, особенно в тех местах, где ветки были срезаны.

Это я потом всё думала, когда мы вдоль дороги к дому шли. А пока трое шпанюков дёрнулись к Вове – а двое ко мне, карманы вытрясти, пока я в лес не ломанулась. А Вовка метнулся вперёд – он в рывке всегда был чудовищно быстрый – импровизированная шпага хлестанула наотмашь одного, другого – третий успел шарахнуться назад и получил немного по-другому, но тоже красиво... Десятилетия занятий фехтованием даром не проходят, знаете ли. А я натурально побежала в лес. Ну, не совсем в лес – в сторону. А те двое, что меня на гоп-стоп взять хотели – они решили поучаствовать в эпической битве, чтоб впятером забороть, значицца...

Мда. Метался Вовка вокруг этой дурацкой банды, как злая росомаха. Никто не ушёл обиженным, короче. Нет, инвалидом ни один не сделается, но ссадинами на ближайшее время все обеспечены. А что, древние германцы считали, что красиво.

Лес наполнился воем. В пять голосов звучало жутко. Вот, почему-то боевой настрой сразу куда-то исчезает, если жертва вдруг агрессивно (и результативно) сопротивляется...

Вовка ткнул сосновой шпагой вожака, завалившегося набок и баюкающего левую руку:

– Услышу, что вы хоть кого-то ограбили – найду и все пальцы переломаю, понял? – непонятно было, понял тот или нет, поэтому для верности последовал пинок под рёбра: – Я спрашиваю: понял?!

– Понял! Понял!

– Живи, сучёныш...

Я выбралась из своей засады, мы неторопливо, как положено победителям, покинули поле боя, зашли за кусты – и побежали!

– Где-то я такое уже видела, – на бегу пропыхтела я.

– Если чё – мы увидели драку и испугались.

– Ага...

Мы выскочили из леса около старых-старых садоводств и областной психушки. Дальше шла открытая дорожка и мостки через болотце. Вовка кинул палку в кусты:

– Чтоб меня со средством нанесения телесных повреждений увидели? Нахер-на́хер...

– Неприятно, блин.

– А!.. Уроды везде найдутся. А у меня, как ты помнишь, ка́рма специфическая.

Ой, вот да! Меня это всегда поражало. Ведь потом он будет здоровым двухметровым мужиком далеко не одуванчиковой внешности – и будут агриться* на него, постоянно! Магнит для бессмертных, блин...

*Ну... Это вроде как от слова «агрессия». Из компьютерных игр.

Дальше мы шли нарочито спокойно.

– Ты знаешь, мне всё это почему-то рассказ напоминает... Я вот не помню, кто автор: то ли Зощенко, то ли Саша Чёрный, типа того. Про разборку между соседями в одном дворе. И там, в том числе, была жалоба от мужика, что ему кто-то тёркой по лицу провёл. Два раза в одну сторону и один раз в другую. Во всяком случае, я так это запомнила.

– Надеюсь, эти у́роды тоже мою тёрку запомнят, – жёстко сказал Вовка.

– Да уж, воспитательный эффект налицо, – согласилась я.

И подумала, что такой контингент иначе плохо понимает. Никак. А ещё мне было жаль, что я не помню название того рассказа. И не знаю, можно ли про него спрашивать вообще – как бы автор запрещён не был. Набоков же вот запрещён. Хотя насчёт Набокова я даже согласна была. Читала я эту вашу «Лолиту» – ну херня же на постном масле! Педофилическая порнуха. Зачем это детям в школе совали (ну, на каком-то отрезке того моего прошлого будущего), скажите мне на милость? И он, между прочим, не только у нас, он во множестве стран запрещён был. А вот когда глобалисты голову подняли, тогда он активно и начал печататься. Тоже – камушек в лавине, смявшей Европейскую цивилизацию.

– Слушай, если этот мужик из «Восточки» хоть четверть найдёт из того, что мы ему наговорили – это будет просто бомба, – сказал вдруг Вовка.

И дальше мы переключились на тему нашего хозяйства и говорили совсем уже о другом.

Буквально через два дня я услышала занимательную версию драки в лесу. Дядя Рашид пересказывал на даче то, что младший Рашидка услышал в школе. История приобретала экзотические черты. Кто-то из родителей тех шпанюков обратился-таки в милицию – «Чуть не покалечили же ребёнка!» Милиция начала с опроса пострадавших и быстро выяснила, что ребёнки были изрядно выпивши. И теперь пострадавшие настаивали, что их избили два карлика.

Махрово! – подумала я в этом месте.

А два, потому что один бы так ни за что не успел.

Мдэ-э-э...

Менты, кажется, вообще склонялись к версии, что малолетки перепились до зелёных чертей и передрались друг с другом.

История вызвала бурное обсуждение, но над версией про карликов все откровенно смеялись. Откуда им в Иркутске взяться? Да и видели вы их, тех карликов? Чтобы карлики да ещё драчуны – про такое у нас вообще никто не слыхал.

– Да ну, насочиняли с три короба, лишь бы их не ругали! – решительно высказалась тётя Валя. – Я лично думаю, мальчишки эти пристали к проходящему мужику. Они же признались, что бутылочку выпили? Ну во-о-от. Признались, что одну, а, может – и две. По пьяни, как моча в голову ударила, драться полезли. А тот хворостину подобрал да отхлестал их. И за дело! Будут знать...

Принципиальных возражений против этой позиции ни у кого не нашлось, и она была принята нашими как рабочая версия. К ней же вскорости массово склонялся уже весь микрорайон. А поскольку через лес ходили практически все, на месте объекта агрессии пьяных подростков тоже никто не хотел оказаться, и «бедные дети» ни у кого сочувствия не вызывали. Да и детьми их никто не называл, всё больше малолетними хулиганами и шпаной.

Ну и ладно.

ВОПРОСЫ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ

Не знаю, какой общественный резонанс вызвала статья про кулаков. Газеты я старалась не читать, как загляну – расстройство сплошное. И вообще, я вам информацию дала – думайте, выжить нам как обществу или радостно проглатывать западную пропаганду (конечно же, совершенно искреннюю и бескорыстную, да-да!) и в итоге развалиться.

Мы с Вовкой добили Морозовых, немного уплотнив и кое-где чуть-чуть перекроив, я всё это распечатала и... и мы немного посомневались: куда бы заслать нашу рукопись? В итоге остановились на «Пионерской правде». Во-первых, в газете всё как-то оперативнее происходит, чем в журнале, был шанс, что если уж возьмут, то напечатают сравнительно быстро. Выходила «Пионерка» два раза в неделю, на последней странице часто публиковали новые книги – по частям, конечно же. Качество, понятное дело, было газетное, зато (и это во-вторых) охват у неё был под десять миллионов! Говорят, ни одна газета в СССР больше таким тиражом не издавалась. А это было как раз то, что нужно: слово в массы.

Мы упаковали рукопись, заслали и на время об этом забыли. Если всё время ждать и терзаться сомнениями – никаких нервов не хватит. Если к середине сентября ничего не произойдёт – тогда будем думать о других вариантах.

НЕТ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ, ГОВОРИТЕ?

Тем временем, второго августа нам привезли и установили окна, но на этом наша удача внезапно притормозила. Начались дожди – через день да через два. Только подсохнет – и снова. Мама страшно расстраивалась, потому как всё готово было к покрытию крыши шифером – и вот тебе пожалуйста!

Только с восьмого числа установилась хорошая погода. Женя уже вышел на работу, и теперь успевал приезжать только в выходные между сменами. Иногда ему помогал брат, иногда и мама, а уж в субботу-воскресенье – весь присутствующий колхоз. Это всё было здорово, но...

– Не закончат они дом до холодов, – сказал Вовка.

– Не закончат, – согласилась я, – как бы ни старались. Да я подозреваю, что у них и денег на всё это нет.

По существу, за это лето и так успели очень много: большой сруб, крыша, окна... Но оставалось совершенно очевидным, что за пару месяцев, работая такими урывками, никаких существенных улучшений Женя сделать просто не успеет. А жить без утеплённых полов и потолка... Не говоря уже о том, что пока их в принципе не было – ни полов, ни потолка, даже черновых – одни балки. А ведь мы уже систему водоподачи из расчёта на жильё установили. Перемёрзнет оно всё – и привет ромашке!

– Что ж. Думаю, настала пора предпринимать решительные действия, – сказала я.

– Быстро и дорого? – усмехнулся Вовка.

– А что, солить эти деньги, что ли?

– Так-то но, дровокол...*

*Шутка из старого КВНа, тех времён, когда он был ещё смешным; привожу примерно по памяти (из «Сказки про Красную Шапку а ля Бумер», команды «Раисы» (что характерно, все участники – девушки)): «Шапка – волку: – Бабушку съешь, а дровокол тя потом топором!

Выходит дровосек: – Так-то я не дровокол, а дровосек. – Ну, ты дрова колешь или сечёшь?

– Колю.

– Ну, вот и дровокол!

– Так-то – но, дровокол...» Смотрелось смешно, а последняя фраза прочно вошла в наш лексикон в качестве утвердительной идиомы.

И мы предприняли. Переговорили со строителями и временно перебросили бригаду с достройки второго блока свинарника на дом. Закупили стройматериалы – все эти доски, керамзиты, гвозди и прочее. Своих я предупредила, чтоб не случился «сюрприз» в худших его проявлениях – когда, например, я закажу половые доски, и они тоже закажут, да ещё и вторую бригаду с предоплатой наймут. Не уважаю я склонность к сюрпризам. Ну их в пень, в са́мом деле.

Когда вместо полутора работников (а женщину за полноценного строителя я посчитать никак не могу) внезапно выходит шестеро, то и работа, соответственно, идёт в четыре раза быстрее. Или в шесть, с учётом того, что строителям не надо бегать кормить ребёнка, менять подгузники и варить обед. Дело продвигалось бодро и глаз радовало.

Посередине августа внезапно резко стронулись с места дела литературные и около того. Пришли авторские экземпляры раскраски про спорт (про которые я, если честно, вообще забыла), номер журнала «Смена» со статьёй про кулаков (в сопровождении дедовского письма, о котором я потом расскажу чуть подробнее), договор о публикации от «Пионерской правды» и ещё один, на который я уже и не надеялась – от «Детской литературы»! Они брали «Железное сердце»! Тиражом сто тысяч экземпляров! Впрочем, последнему удивляться не стоило, «Детская литература» меньшими тиражами никогда и не печаталась, для неё это был стартовый нижний порог. У меня сложилось подозрение, что кто-то приставил хрен к носу, отметил публикацию в «Смене», потом публикацию в «Правде» (которая состоялась купюрами по схеме «Наша юная читательница прислала нам статью и мы проверили факты, обратившись в архивы» – но с упоминанием имени первоисточника) – потом, может быть при разборе завалов фамилия знакомая мелькнула... Но проверить эту теорию я никак не могла, и забила на её обдумывание. Берут в печать – супер!

Теперь про письмо от деда. Дед Али чуть ли не извинялся, что издания не очень хотят повторять друг друга, но моя статья вызвала большой интерес в разных кругах, даже на каком-то офицерском собрании её зачитывали, и он, в конечном счёте, передал её в союз литераторов, для ознакомления. Ну, что ж, не самая плохая судьба для статьи. А литераторам полезно. Уж очень много они пурги несут от недостатка информированности и переизбытка эмоций. Пущай просвещаются. Кстати, может отсюда ноги у внимания к «Железному сердцу» редакторов «Дет.лита» растут.

Мы с Вовкой дружно порадовались, потом взяли эти договора и сходили в мою школу. Директорша к перспективе иметь в активе вместо одного писателя двух отнеслась в целом положительно, единственное – требовалось заявление от одного из родителей, иначе никак.

Вовка поехал решать вопрос с матерью и вернулся смурной. Я молчала-молчала, потом не выдержала, как тот лопнувший шарик:

– Вов, ну ты мне-то скажи: чё-кого?

– Перевожусь.

Я подождала продолжения – не дождалась.

– Ну, чё клещами-то всё?..

– Чё – «ну»? Пыталась давить авторитетом, плакала, что с таким трудом договорилась в интернат нас устроить... Пока я не пригрозил, что не просто к отцу уйду, а ещё и на неё заявление напишу в собес* и в опеку. Про аморальное поведение.

*То, что потом будет называться соцзащитой.

– И чем дело кончилось?

– А ты как думаешь? Как обычно – «Знать тебя не хочу! Ты мне больше не сын!»

Да, чего-то подобного я и опасалась. В животе похолодело.

– Да ё-моё...

– Нормально. Пока психовала, потребовал, чтоб она в письменном виде мне всё это оформила.

– И она написала?

– Ещё как. Что согласна на моё проживание с отцом.

– А Наташа?

– В Пивоварихе в школу пойдёт. А на выходные будет к матери ездить, – Вовка посмотрел на меня подняв брови, – а я – нет. Не поеду, – в голосе Вовки отчётливо прорезалось рычание.

– А алименты?

– А она не подавала, отец так носил. Да ещё и лично ей подкидывал. Но теперь я, – Вовка отчётливо скрипнул зубами, заставив меня передёрнуться, – буду настаивать, чтобы он это прекратил. Учитывая, что бо́льшую часть времени Наташа будет у бабушки с дедушкой, мать ещё и им должна подкидывать. Так что пусть отец лучше им помогает.

– Логично.

– Ну вот... Потом позвонил бабушке, она отца отправила, он на мотоцикле приехал. Всё моё барахло прекрасно в коляску влезло.

Я подавленно помолчала. Ну, видать, судьба такая. В прошлый раз, сколько я ни старалась, отношения между ними вдрызг разладились, и в этот, видать, в ту же сторону вывозит. Как говорится, не жили кудряво, нефиг и начинать...

Вовка порылся в сумке, достал слегка смятый лист с размашистой (прямо-таки огромной, на нервах) росписью матери:

– На, к документам сложи. И давай, больше про это меня не спрашивай. И так тошно.

Я немного потаращилась в окно, решила, что как бы кисло ни было – жить как-то надо, и пошла чайник ставить. Еда – она всегда успокаивает.

Потом мы разослали по редакциям заполненные договора и продолжили решать хозяйственные вопросы. Вот, к примеру, купили кур-несушек (и трёх петухов в придачу). На птицефабрике нам сказали, что это леггорны. Возможно, не соврали, поскольку остатки перьев были таки белые.

Да, как любая содержащаяся в страшной тесноте птица, эти вроде бы леггорны достались нам почти лысые и с трудом стоящие на ногах. Петухов взяли не знаю откуда, должно быть, из другого отделения, где сидят куры на расплод, потому что петухи-то были вполне ничего себе, и на этих лысых кур смотрели типа: «шта?»

Пару недель лысые (или голые?) дамы стрессовали, но сейчас, вроде, выправились, слегка покрылись пушком и даже немного начали нестись. Так что мы, считайте, получили первую прибыль от своей «фазенды». Если пересчитать на вложения, получится, должно быть, самое дорогое яйцо в истории, мда.

Кормили мы курочек зерном и комбикормом, купленными через Вовкиного дедушку, а заселили пока одну секцию из восьми возможных. Слишком много птицы в одном месте я почему-то брать не хотела, да и оставалась у меня надежда на того дядьку из «Восточки» – а вдруг найдёт он нам шёлковых? Шансов, конечно, мало...

Непрерывного ухода и присмотра эти взрослые куры не требовали, и у нас масса времени оставалась на то, чтобы с энтузиазмом ковыряться в земле. В результате подготовляемые под плодово-ягодные насаждения посадочные ямы придали садовой части юннатской территории логически стройный вид. И некоторые кусты мы начали потихоньку закупать и высаживать.

Ещё через Вовкиного деда накупили всякого полезного в хозяйстве: весы напольные до двухсот килограмм, весы настольные. Разнообразной шняги, короче. А вдруг больше возможности не представится?

Между делом я продолжала вытрясать из Вовки всякие интересные охотничьи (и не только) истории, а в сырые и дождливые дни, которые периодически случались, тщательно их записывала. Вторая часть «Железногорска» близилась к концу, и совершенно очевидно наклёвывалась третья. То, что сериал – это здо́рово, вовсе не я придумала, хоть Фенимора Купера с его индейцами возьмите. Ой, нет, лучше не берите. Купер – писатель своего времени, по нынешним меркам нудный до бесконечности, и читается разве что на безрыбье...

Во второй половине августа строители доделали в жилом доме потолки и вернулись к юннатской базе. Дела было ещё полным-полнёшенько, не знаю даже, закончим ли мы всё это строительство к зиме. Честно говоря, вряд ли.

Ещё в Иркутском районе уже вовсю развернулась уборочная страда, и местные вольные хлебопашцы, получившие благодаря формуле «семейный сельскохозяйственный надел» ласковое прозвище «семейники»*, по договорённости (через наших строителей-разнорабочих), часть собранного зерна и заготовленного сена везли нам.

*Ну, это как трусы мужские из сатина...

Мы предложили вместо ста семидесяти госзакупочных сто семьдесят пять рублей за тонну, и этого оказалось достаточно, чтобы буквально за две недели довольно-таки беспроблемно заполнить амбар, а затем (по той же схеме «заплати чуть дороже») – и сеновал. Вот прямо на все сто процентов от запланированного. А у нас ещё даже скотины нет! Двадцать штук задохлых несушек...

Вот тогда-то Вовка и сказал:

– Ну, что, Олька, мы с тобой столько фуража не сожрём при всём желании, даже с помощью курей.

– Ага. Никогда такого не было – и вот опять!**

**Знаменитая Черномырдинская фраза.

– Ржёт она! Завтра же за порося́ми поедем!

– А сегодня?

– А сегодня пошли дроблёнку делать. Чё дурака-то валять.

Ой, иногда он просто сама суровость...

06. СПЛОШЬ ПРИЗЕМЛЁННОЕ

ЖИВНОСТЬ

Итак, мы насели на наших родственников и начали раскатывать – закупаться. Возил нас иногда Вовин дед, Пётр Васильевич, (как самый авторитетный специалист), реже, если была чёткая наводка и день выходной совпадал – наш Женя, но чаще всего – Вовин отец, Олег Петрович, поскольку в августе он как раз был в отпуске.

По итогу первых пяти дней разъездов мы закупили две партии поросят. Одни, подороже, были вислоухие «длинные» ландрасы – модные, сравнительно недавно появившиеся у нас в области. Взяли (по блату!!!) восемь штук: двух парней и шестерых девок.

Вторые, подешевле, были гораздо больше похожи на «дворян», но меня уверяли, что это старая и хорошо проверенная порода.

– Их сейчас стремятся заместить на новых, завозных свиней, – говорил зоотехник, – а я считаю: зря. Показатели прироста отличные. Иммунитет великолепный. Приспособленность к нашему климату. Да, процентный выход сала повыше, чем у недавно введённых в государственные племенные книги пород, но ненамного...

В общем, купили мы тридцать четыре порося, белых (и пушистых, как это ни забавно звучит). В документах значилось: порода «Сибирская северная». Будем сравнивать, вести дневники наблюдений.

А если вы спросите: почему тридцать четыре? Отвечу со всей пролетарской прямотой: на сколько денег хватило.

Да, все мои огромные капиталы, изрядно подточенные строительством, внезапно закончились на скотном дворе. А казалось, что десять тысяч рублей в условиях СССР потратить нереально.

Лех-х-хко!

Я справилась на раз-два.

А началось всё с паники. Забивая фуражом амбар, я так переживала, что еды для потенциальной скотины не хватит, что вбухала в это почти всю свою заначку.

Потом мы купили нескольких несушек (это мелочи жизни).

Потом модных беконных ландрасов.

И на все оставшиеся – сибирских северных. На самом деле, на дальнейшее разведение из них должен был остаться десяток (восемь маток и два хрячка, какие получше покажутся), а остальных где-то через полгода-год можно будет успешно заколоть, обеспечив первый возврат денежек.

Но это будет потом. А пока...

После расчёта в кошельке остался рубль. Не сленговая тыща, которую в нашем прошлом будущем в некоторые периоды пренебрежительно называли рублём, нет. Один натуральный железный советский рубль.

Вот это я понимаю, успех! Оглушительный. Во всяком случае, когда я разложила цифры Вове, он смотрел на меня именно так.

И он мог бы меня сильно раскритиковать, если бы рядом с колонками циферок не лежало свеженькое извещение на денежный перевод. «Детская литература» обсчитала первую книгу про Железногорск (с авторскими иллюстрациями!) и оценила её в десять тысяч девятьсот семьдесят один рубль. Гуляй, рванина!

Я скромно не стала акцентироваться на том, что о приходе денег не знала, и перевела стрелки на то, что теперь нам хорошо бы с какой-нибудь скотской ветеринарной станцией договор на постоянное обслуживание заключить, или как оно тут делается...

К ветеринару (хорошему ветеринару!) по наводке, опять же, строительной бригады, возил нас Женя. Но чаще, повторюсь, объектом наших просьб становились всё-таки Вовкин отец или дед, и баба Лёля смотрела на наши затеи косо – ровно до тех пор, пока не случилось знаменательное событие.

ПЕРВАЯ ЗАРПЛАТА

Дело было двадцать седьмого августа. Мы с Вовой, захватив в заложники Олега Петровича, поехали смотреть кролей. Всё вышло удачно, и мы даже договорились о привозе – а на это колхозы далеко не всегда идут, у них и так забот хватает. Но в этом хозяйстве мы выступили как первый такого рода оптовый покупатель, да и Вовка наловчился договариваться, я даже нарочно в таких случаях в сторонку отходила, смотрю, он уже раз-раз – и готово!

Мы отобрали будущих производителей, и пока их усаживали в транспортировочные клетки и грузили в крытый грузовик, понеслись в Пивовариху – Вовке надо было кой-какие вещи взять – в надежде, что всё равно успеем до «Ньютона» раньше колхозного грузовичка. И по дороге нас накрыла гроза! С таким ливнем, что меня, сидящую в люльке, не спас никакой люлечный чехол (или как оно правильно называется?), а мужики забежали в дом и вовсе мокрые до нитки.

По закону подлости, ливень немедленно прекратился, и в окна засияло солнце. А мы как из речки – вода в башмаках хлюпает.

И баба Лёля сидит у стола, глаза по пятаку.

– Что случилось, мама? – сразу спросил Олег Петрович.

– На-ка, глянь, – баба Лёля сурово поджала губы и подвинула ему бумажку, в которой я издалека опознала квиток денежного перевода.

Мне пока было не до денег:

– Вовка! Давай мне скорее что-нибудь сухое, иначе я расклеюсь к вечеру.

Мы пронеслись в соседнюю комнату, и я живо переоделась в его спортивный костюм, слегка подвернув гачи и рукава, а он – в школьный форменный, и мог бы быть вообще «пионер – всем ребятам пример», если бы не футболка вместо рубашки.

– Володя, – позвал из большой комнаты отец, и мы дружно нарисовались на пороге. – Это что за деньги?

– Деньги? – спросил Вова.

– Да это гонорар, – успокоила взрослых я. Точнее, попыталась успокоить, потому что они ничего не поняли.

– Какой ещё гонорар? – тревожно спросила баба Лёля.

– За повесть. Вова помогал мне её дописывать, и я указала его как соавтора. В «Пионерской правде» печатать будут.

Они смотрели на нас молча, мы на них. Наташка, сидящая на табуретке, подобрав под себя ногу, глазела на нас поочерёдно.

– Вы бы, Олег Петрович, переоделись, – не выдержала я, – сухой же нитки на вас нет. Так и заболеть недолго, а потом будем с бумажками...

Бабу Лёлю как будто в другой режим переключили – забегала, засуетилась, начала чайник ставить.

– Нам там сейчас кроликов привезут целую машину, – напомнил Вовка, – за простой будем платить или кроликов по лесу собирать?

Олег Петрович махнул рукой, ушёл и прям по-военному быстро вернулся, в сухом, потребовал:

– Так, в двух словах, ещё раз.

– Мы написали повесть, – чётко сказала я.

– И отправили её в газету, – добавил Вовка.

– Стоп-стоп, – перебил Олег Петрович. – Какую повесть?

– Про Павлика Морозова, – сказали мы хором.

– И дальше?

– Мы послали её в «Пионерскую правду», – терпеливо и слегка замедленно сказал Вовка.

– Чё там нам насчитали хоть? – максимально беспечно спросила я. – Рублей семьсот?

– Семьсот девяносто восемь, – замороженно подала голос баба Лёля.

– Ну, я так где-то и предполагала, – жизнерадостно кивнула я. – Тиражи у них огромные, но повесть сама сравнительно небольшая.

– Так, что делать-то? – кажется, бабушку новые грани реальности несколько выбили из привычной колеи.

– Как обычно. Олег Петрович пусть возьмёт паспорт и Вовкино свидетельство о рождении, да получит на почте.

– А тебе половину отдать?

– Ну, нет, вы что придумали! Это Вовкина зарплата, я свою сама получу, мне такой же квиток не сегодня-завтра придёт.

– Поехали, пап, – поторопил Вовка. – Грузовик!

И мы поехали. И даже успели чуть раньше.

– Потеряли меня? – спросил нас шофёр, молодой совсем парень. – Из-за ливня выезд задержали немного.

Мы уверили его, что у нас из-за этого ливня тоже задержка произошла, так что всё нормально, подписали накладную и начали выгружать ушастых в подготовленные клетки. Меня от разгрузки отодвинули, так что, пока мужики таскали зверюшек, я побежала, поставила чайник (мы наглым образом привезли электроплиту из второй неиспользующейся кухни на дачу). И к завершению растаскивания вода как раз закипела.

– Олег Петрович, Вова, пойдёмте чайку попьём, я свежего заварила. С брусникой!

Понятное дело, к чаю у меня кроме брусники были не только печеньки, но и макароны с котлетами. Вкусными!

Мы поели и все немного успокоились.

– Ты, пап, без меня не получай, – напоследок сказал Вовка, – хочу первую зарплату в руках целиком подержать.

– Несла́бо для первой-то зарплаты, – усмехнулся Олег Петрович в усы. – Поехали домой тогда?

– Не, сегодня надо остаться, проконтролировать. Переезд, стресс, мало ли.

– Тогда завтра за тобой заеду?

– Ага. Часов в девять давай, – мы помахали вслед мотоциклу и пошли ещё раз глянуть на своё хозяйство.

Насчёт кроликов у меня имелись определённые опасения. Есть у них такая противная черта как стремление половчее сдохнуть. Однако, принимая во внимание, что колхозы-совхозы каким-то образом умудряются сохранять популяции, а данный вид сельхоз-животных считается максимально пригодным именно для личных подсобных хозяйств, мы с Вовкой приняли совместное решение кроликов-таки взять. Да и с мехом перспектива была. Как бы Рашидку в эту сторону толкнуть...

Так вот, закупились мы тремя породами. Все крупные и мясо-шкурные: советская шиншилла (с красивым, наиболее густым, серебристо-серым мехом, постепенно меняющим тон от светлого на пузе к тёмному и даже очень тёмному по хребту), белый великан (самая, пожалуй, здоровенная, с белоснежными шкурками) и БСС – то, что потом будут называть большое светлое серебро, а на самом деле изначально «большое советское серебро» – очень красивые кролики, с декоративно окрашенным волосом, получалось, что сквозь светлое серебро кончиков ворсинок проглядывает тёмная основа. Всех взяли по тридцать штук. Ценники на ушастых были, прямо скажем, советские – мало чем отличающиеся от покупки тех же кролей мясом по весу.

Мы ещё раз осмотрели расселённое привычным нам порядком родительское стадо и задумались: по прошлой жизни мы всё больше имели дело с мелкими скороспелыми породами. Получается, все привычные графики несколько растянутся. Чтобы отследить всё более чётко, требовалось время и наблюдения. Значит, будем наблюдать и записывать. Тетрадок я накупила целую гору.

ДАЧНАЯ РОМАНТИКА

Я, кстати, не говорила, что как только в доме появились стены и потолок, бабушка потребовала, чтобы дети сделали ей коллективный подарок – полы и рамы покрасили. И они таки покрасили! Это был почти ленинский субботник, только бабушкинский. Неделю это сохло и выдыхалось, и вот, в прошлую субботу, приехал на грузовике дядя Рашид, и в переезд отправилась целая куча нужных и полезных вещей. Прежде всего, мы торжественно внесли в дом вышеупомянутую электроплиту, новенький, купленный по этому поводу кухонный стол и набор табуреток.

В мою комнату въехал старый сервант (недаром мне жалко было его выбрасывать!), а в бабушкину – маленький шифоньер и кровать, на которой два месяца спала я.

Кровать приехала именно для бабушки, потому что укладывать её на полу мне было решительно неудобно. То ли дело я! Не такая уж это была жертва с моей стороны – подумаешь, на полу спать! Кроме бабушки у нас были ещё привилегированные младенцы, которые спали в манежах. А все остальные – мама, Женя, Наиль с Дашей, я, Вовка, Ирка, Таня и Рашидка, а также рандомно куча других родственников (преимущественно в ночь с субботы на воскресенье) спали на полу. Это наоборот было здорово, как приключение. В ход пошли спальники, запасные одеяла и матрасы. Дети раскладывались в моей комнате сплошным ковром, хохотали, играли в дурака и рассказывали страшилки (особенно Вовка, за которые мне иногда охота была его поколотить, до того они были натуральные).

Мама ездила домой, только когда у Жени была смена – постираться и прикупить продуктов. А бабушка и все «юннаты» постоянно оставались на участке, который вместо «Шаман-камня» все стали называть «Шаманка». Коротко, удобно.

Рашидка заступил на свою рабочую вахту, и пока нёс её с энтузиазмом. Тане вполне можно было доверить проверку кроличьего и куриного отдела – включая записи в рабочих журналах, она девочка очень серьёзная. И очень ответственная, иногда даже слишком. Однако, до начала учебного года осталось всего лишь несколько дней, и тогда девчонки будут появляться в основном по выходным. А вот Рашидка... Не тянуло его к высоким наукам, не тот склад характера. В прошлой жизни он даже к дурной компании как-то прибился, а начиналось всё не сказать чтоб очень страшно. Просто набрели пацаны в лесу на лошадей из лесничества и решили покататься. Раз, другой, третий... Не навсегда же берут, возвращают – что такого? Дальше у кого-то возникла светлая мысль, что можно и машину покататься взять, не насовсем ведь...

И тут мне в голову пришла идея, с которой я немедленно отправилась к Вове:

– Вовка! Нам нужна лошадь!

– Именно лошадь?

– Да! Простая, рабоче-крестьянская, чтоб под седло и в тележку. Водительские права мы с тобой ещё десять лет не получим, а с лошадкой кто нас остановит? За вениками, покосить и прочее, а?

И Рашидка будет с восторгом ухаживать за нашей лошадкой, а не бегать за чужими!

– Надо подумать, – серьёзно сказал Вова.

Ну, пусть думает. Вряд ли сильно против что-то выдумает.

27 августа 1984

Утром меня (безо всяких церемоний, между прочим!) подёргали за ногу и велели вставать. Быстро!

Я села, выпутываясь из одеяла. Глаза открывались плохо – вчера допоздна засиделись, потом пока всем детским табором улеглись...

– Чьтакое? М-м-мх...

– Отец же к девяти приедет, – ответил Вовка уже из общей большой комнаты (она же кухня, она же столовая).

Я потянулась и потёрла лицо. Ладно. Выползла за Вовкой, а он, деловой, уже чайник накипятил и яичницу жарит. Из наших яиц, заметьте!

– Это ты сегодня собрал?

– Ага. Двенадцать штук, прикинь. Всем на завтрак хватит!

– Класс.

До сих пор у нас получался только омлет.

– Ты чё стоишь-то? Умывайся иди.

– М-м-м... – я снова потянулась. – Думаешь, твой папа будет рад моему присутствию?

– Ничего я не думаю. Я хочу, чтоб ты поехала со мной и... – он начал выкладывать яичницу в тарелки, – присутствовала...

– ...при этом знаменательном событии, – закончила я и пошла в ванную. Если Вова хочет – отчего бы и не съездить? Заодно в плодово-ягодный заказник можем заехать. У них, говорят, кустики хорошие.

Без пяти девять, когда внизу улицы затарахтел мотоцикл, мы уже стояли у калитки. Олег Петрович подкатил и скомандовал:

– Садитесь, молодёжь!

Я забралась в люльку и в очередной раз поразилась: как у него получается на обыкновенном «Урале» ездить с таким шиком? Хотя, чего я удивляюсь. Насколько мне помнится, служил Олег Петрович не в обычном подразделении, а в какой-то спецроте, которая занималась охраной и сопровождением особо ценных государственных лиц (или, допустим, иностранных послов, если их вдруг занесёт в Иркутск). Отбор был туда похлеще, чем в престижные вузы, спецподготовка типа стрельбы с движущегося мотоцикла по движущейся же мишени, умение тараном своего мотоцикла (у них были утяжелённые «Уралы») остановить легковушку террористов и тому подобное. По логике вещей, там все должны были водить виртуозно, как боженьки.

– Вчера какой-то мужик звонил из «Восточно-Сибирской правды», – громко, перекрикивая шум мотора сообщил Вовкин отец, – Павел Евгеньич, что ли. Знаете такого?

– Да! – воскликнули мы хором.

– Просил заехать. Сейчас по дороге – к нему, потом уж на почту.

Мы с Вовкой переглянулись: интересно, нарыл дядя что-нибудь или нет?

В здание «Восточки» мы заходили в состоянии «в зобу дыханье спёрло». Мы с Вовой, конечно же. Его папа выглядел куда более сурово. Да, он пошёл с нами – кажется, чтобы выяснить, чем же его сын в свободное от семьи время занимается.

В открытую дверь кабинета было видно, как дядька-«специалист» что-то строчил и зачёркивал, взъерошивал волосы и качал головой, но увидев нас, бросил все свои экзерсисы и смахнул писанину в ящик стола:

– Доброе утро! Оля, Володя, – мы дружно ответили: «Здрассьте», а дядька специалист протянул руку Вовкиному папе: – Павел.

– Олег, – ответил тот.

– Вы, я так понимаю?..

– Володькин отец.

– Отлично, отлично! Вы не против, если я вам тоже задам пару вопросов?

– Да пожалуйста.

– Секунду, секунду... Тут у нас... Наука и техника...*

*Был в СССР журнал с одноимённым названием. Так что это, вероятно, юмор.

Он нырнул под стол и, судя по звукам, начал нажимать какие-то кнопки (или кнопку?); техника слушаться не очень хотела, и дядька тихонько (и довольно цивильно) ругался шёпотом; кажется, наука ему не очень помогла, потому что последовала пара отчётливых ударов, после которых – о чудо! – что-то тихонько засипело, и дядька показался из-под стола с микрофоном на длинном шнуре:

– Я прошу прощения...

Мы, конечно же, дружно сказали, что ничего страшного.

– В таком случае, с вашего позволения, мы начнём с Олега... э-э-э...

– Петровича, – подсказал Вова.

– Да! Олег Петрович, расскажите, как вы относитесь к увлечению сына и его друзей?

– Это по поводу того, что они книжку написали?

– А они книжку написали? – удивился журналист.

– Нет, пап, это про юннатскую станцию, – сказал Вовка.

– А я-то думал, вас из-за этого вызвали! – в свою очередь удивился Олег Петрович.

– Очень интересно, – профессионально соврал Павел Евгеньевич, – но сегодня давайте поговорим о юннатской... как это правильно называется?

– По документам это называется «Добровольная станция юных натуралистов и опытников сельского хозяйства «Шаман-камень»» – подсказала я.

– Спасибо. Итак, Олег Петрович...

07. БЫСТРЫЕ РЕШЕНИЯ

БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ

М-гм, судя по всему, дядька затеял сделать большой материал (что для журналиста естественно), а это внушало надежду, что он хотя бы что-нибудь нарыл. Тем временем Вовкин папа рассказал, что сына он поддерживает, дело хорошее, нужное. Что вот, даже в свой отпуск, бо́льшую часть свободного времени посвятил помощи – разъезды по фермам, закупки молодняка. Правильно отвечал, короче.

Нет, вы не думайте, я совсем не против посветить лицом ради общего блага. И даже ради чьего-то личного блага, если это не идёт вразрез с моими убеждениями и интересами. А уж если способствует!..

Кстати, заметили – я никогда не употребляю слово «частный»? Я недавно себя на этом поймала. В нашем социалистическом обществе отношение к слову «частный» и к частной собственности отрицательное. Колеблется по регионам, наверное. Исходя из моих воспоминаний о фруктово-цветочных рядах на Центральном рынке, на югах чуть ли не социалистический капитализм уже развился. Но у нас, в Сибири – довольно сильно отрицательное. Коллективная собственность – это хорошо, личная – ещё куда ни шло, а вот частная – фу-фу-фу. Даже слово такое было полуругательное: частник. Стремление разбогатеть или, тем паче, нажиться встречало определённое раздражение. Это, наверное, как желание сходить в туалет по-крупному. Ты, конечно, можешь сильно хотеть – но зачем же всем об этом рассказывать? И вообще, не совсем прилично это.

Пока я об этом размышляла, Павел Евгеньевич подробно выспросил Вовкиного отца на предмет помощи таким правильным нам – и наконец-то созрел до того, чтобы нас порадовать!

– Ребята, по вашей просьбе я обратился во все ведущие научные организации, занимающиеся сельскохозяйственными животными, – так-так, уже ободряющее начало, лишь бы не было «и ничего не нашёл, успехов вам и высоких трудовых достижений...» – и был перенаправлен в исследовательскую лабораторию Всесоюзного научно-исследовательского института овцеводства и козоводства...

Боже, как я не люблю слушать вот это вот всё длинное и многоступенчатое... Я с величайшим трудом запоминаю (а чаще вовсе не запоминаю!) имена, звания и прочие регалии, а это угнетает.

Мы прослушали краткую лекцию о том, как в этом ВНИИОК всё здорово с овцами и с пуховыми породами коз. В этом месте я начала подозревать, что с нашим запросом не всё так лучезарно. Однако – чтобы не утомлять вас, в самом деле – молочное стадо у них тоже было! Уже ура!

– Мы сейчас с вами позвоним непосредственно руководителю лаборатории молочного козоводства и обсудим с ней вашу проблему!

Гляди ты! А я уж начала думать, что всё рассказами ограничится!

СПЕЦИАЛИСТ НА СВЯЗИ!

Павел Евгеньевич резво подскочил, закрыл дверь кабинета, набрал на стационарном телефоне номер и включил нечто вроде селектора. Из приготовлений было видно, что на том конце нашего звонка ждали.

Руководитель оказался, судя по голосу, женщиной. Если опустить все приветствия и представления, мы снова заслушали краткую лекцию (чуть менее краткую, чем в исполнении Павла Евгеньевича) о ценности козьего молока и селекционной работе с козами, после чего тётя-козовод внезапно предложила:

– На данный момент наша лаборатория располагает большим поголовьем прекрасных коз зааненской породы. Среди молодняка есть комолые, как вы просили, от очень хороших родителей...

– Погодите, – я наклонилась чуть ближе к аппарату, – мы ищем альпийских коз, вам разве не говорили?

– Э-э-э... да, но... – на том конце провода повозились, – мы же говорим о лучших производителях... Поверьте мне как специалисту, зааненские козы...

– Я прошу вас, ответьте прямо: у вас есть альпийцы?

Повисла некоторая пауза. Тётя-козовод вздохнула.

– Да, у нас есть козы альпийской породы, но в данный момент принято решение о выводе их из селекционной программы...

– Вы их продаёте?

– Да, но вы понимаете, часть группы – животные, которым по пять-шесть и даже семь лет. Оплачивать перевозку через полстраны ради...

– Извините, сколько их?

– Что?

– Сколько у вас чистопородных животных, стопроцентных альпийцев без примеси других пород? С документами?

– Если без примесей... – было слышно, как женщина встала, по полу простучали каблучки, вернулись, зашелестели страницы – рабочий журнал листает? – Если говорить о стопроцентной чистоте, порядка пятидесяти голов, но значительная часть – козлики, они вам в таком количестве зачем?

– Нет, столько козликов нам реально не надо, – согласился Вовка, – посмотреть бы их.

– Поехали, посмотрим?

– В Ставрополье?

– А что, я за «Сердце» получила, можем спокойно ехать. Или ты надеешься на другой шанс?

Вовка усмехнулся. Да уж, шансы завезти производителей напрямую из-за рубежа были откровенно призрачными.

Мы дружно уставились на Вовкиного отца:

– Пап, у тебя до какого числа отпуск? – спросил Вовка.

– Вы же согласны нам помочь в таком хорошем деле? – совершенно честными глазами посмотрела на Олега Петровича я.

– Так что по породе? – спросила из телефона тётя-козовод.

– Пожалуйста, зарезервируйте для нас альпийцев, – попросил Вова, – мы приедем... Давайте так, мы сейчас определимся с точной датой и в течение двух-трёх часов вам перезвоним.

– Хорошо, – несколько растерянно ответила ставропольская специалистка и отключилась.

Павел Евгеньевич смотрел на нас... странно.

– У вас запись идёт, – сказал Вовка.

Мне страшно хотелось ляпнуть: «У вас ус отклеился!»*

*Не помню, из какого это фильма, кажется, из «Бриллиантовой руки».

Журналист наклонился под стол и щёлкнул выключателем.

– Вы уж простите, что мы не по плану, – очень вежливо сказала я, – зато мы вам можем из Ставрополья позвонить. Ну, или отчёт написать, как будто вы прям руку на пульсе держали. Занятно получится, – взгляд у дядьки оживился, и я, пользуясь моментом, попросила: – Можно, я позвоню?

– Да, пожалуйста, – судя по выражению лица, он уже перекраивал свои планы в более перспективную сторону.

ПОЛЕЗНЫЕ ЗНАКОМСТВА

Я быстро набрала Женин рабочий номер.

– Здравствуйте! А Тимшина я могу услышать?..

– Что-то срочное? – сурово спросила меня девушка.

– Да, это срочно. Очень важно.

– Ожидайте две минуты, потом переключу.

– Хорошо.

Через две минуты невнятных шорохов в трубке раздалось:

– Да?

– Жень, это я.

– Что случилось?!

– Дома всё нормально, – я три секунды подождала, чтобы он осознал этот факт и успокоился. – Женя, мне нужно отправить в Ставрополь троих людей. Это очень важно и очень срочно. Один взрослый, двое детей до двенадцати лет.

Вовка посмотрел на меня вопросительно, и я подняла палец – тише.

– Ну, ты меня напугала!

– Жень, сосредоточься, дело не терпит отлагательств.

– Нет, Ольга, напрямую до Ставрополя не получится никак.

Тут я втупила:

– А что, у них аэропорта нет?

– Аэропорт есть, рейсов от нас туда нет. Город небольшой... Так... Есть вариант до Минвод. Перелёт длинный, больше восьми часов, с дозаправкой в Омске. Если прямо срочно нужно... погоди... – несколько минут в трубке шипело, и я начала уж думать – не отключиться ли мне? Но тут трубка ожила: – Так. Сегодня в двадцать четырнадцать борт до Минвод, есть возможность подсадить трёх пассажиров. Пойдёт?

– Ой, да! Как забронировать?

– Пусть подойдут в кассы, скажут, что с диспетчерского пункта звонили. На какую фамилию оставить билеты?

– На Воронова Олега Петровича.

– Понял, принял. Всё, некогда, Ольга, пока.

– Пока. Спасибо!

Я положила трубку.

– В аэропорт? – скорее утверждающе сказал Вовка.

– Ага, пока они не передумали. Потом на почту.

– Нет, потом сюда, подтвердим этой мадам, что мы летим.

– А, точно. Потом на почту. Потом к вам.

– Потом в «Шаманку», расписать надо чётко, кого, как, чем кормить. Вы, Павел Евгеньевич, нас дождитесь, мы недолго – надо же в этот институт перезвонить.

– Да-да, – немного отсутствующе согласился Павел Евгеньевич, вытягивая из стола свои черновики. Ну всё, сейчас как начнёт про нас опусы сочинять! Да и пофиг.

Мы сбежали по лестнице и остановились у мотоцикла.

– У тебя деньги-то есть? – негромко спросил Вовка. – Или сперва на почту?

– Конечно, мы же хотели в питомник ехать! Рублей двести точно есть.

Подошёл Вовкин отец, посмотрел на нас... посмотрел, короче. У Вовы такой же взгляд есть, когда мне удаётся сильно выступить...

До самого аэропорта мы молчали, как рыбы об лёд. В кассе нам озвучили ценник: девяносто два рубля билет. Детский – за половину стоимости. Я сунула Вовке в руку своё свидетельство о рождении (всегда ношу с собой документы) и двести рублей, он подсунул под локоть отцу. Что характерно, никто не спросил, почему я еду с людьми вообще с другой фамилией. Мдэ. Хотя, никогда не сталкивалась – может, это и потом не спрашивали?

Одним словом, мы благополучно получили билеты и вернулись в «Восточку». Позвонили тётеньке, сообщили время прибытия: два пятнадцать. Минводы!

– И как дальше до вас добраться? Автобус? Или, может, такси?

– Ой, такси дорого будет! – совершенно по-домашнему ужаснулась козоводка. – В шесть утра прямо от аэропорта до Ставрополя идёт автобус, это по цене будет нормально. Два часа идёт. Но я сейчас постараюсь договориться с машиной, чтобы встретить вас. Раз уж такое дело...

Потом мы на всякий случай записали несколько телефонов и адрес института, и Ставрополь отключился.

– Слушайте, я, к своему стыду, совершенно забыла, как эту специалистку зовут, – покаялась я. – Она же представлялась?

– Мария Степановна, – напомнил журналист. Был он бодр и весел – судя по всему, начало эпопеи про путешествие альпийских коз в Сибирь удалось.

А я записала имя козоводки в тетрадку и сложила в портфель. Повторение – мать учения.

ПОЧТА, БАБУШКИ И ПРОЧЕЕ

Почта СССР работала с той же потрясающей скоростью, что и потом в России. Мы полчаса умирали с тоски, стоя в очереди. Потом получили денежки, вызвав некоторое количество разнообразных взглядов.

– Предчувствую волну пересудов, – сказала я, усаживаясь в коляску, – на ближайшие две недели приготовьтесь сильно икать.

Вороновы посмотрели на меня синхронно-кисло. Господи, как же Вовка на отца будет похож, когда вырастет! Обалдеть.

– Думайте лучше, как бабе Лёле про Ставрополь говорить будем, – хмуро сказал Олег Петрович.

– Да так и скажем, как есть, – рубанул Вовка, – надо – и всё тут.

– Действительно, – согласилась я. – «Партия сказала: «Надо!»»* – какие вопросы?

*Плакат такой был, очень популярный. Там ещё дальше: «Комсомол ответил: «Есть!»»

Олег Петрович слегка поморщился. Мне со своей стороны реакцию бабушки предсказать было сложно – я ж с ней почти не общалась. Посмотрим.

До́ма в Пивоварихе было торжественно: стол накрыт и даже дед не на работе – уж не знаю, отгул, что ли, взял по такому случаю? Вовкин отец торжественно выложил посередине кучку денег – нет, реально, много! Две очень-очень хороших зарплаты. Или семь какого-нибудь молодого специалиста. Или почти двенадцать пенсий моей, например, бабушки. К тому же на Пивоварихинской почте самые крупные купюры оказались двадцатипятирублёвые, поэтому смотрелось очень солидно.

Ой, товарищи, про солидную получку сейчас случай расскажу! Есть у нас семья в подъезде, я про них как-то вспоминала – Кукауровы. Тёть Света – гром-баба, рослая и обширная – страшная матершинница, воспитательницей в садике работает, а вот муж, дядь Володя – какой-то инженер то ли по нефтедобыче, то ли около того – и работает вахтами (внимание!) в Африке. Размер его зарплаты я узнала случайно.

Приходит к нам как-то тётя Света, сама ржёт. Так историю как она я рассказать не смогу, просто не умею так смешно и талантливо материться, а суть такая. Дядь Вова Кукауров зарплату в дом приносил, фактически, одной бумажкой. В тысячу рублей.*

*Видели бы вы глаза соседок, когда они эту сумму услышали...

И однажды тётя Света ему говорит:

– Ну, что это за деньги? Сумма большая – а не ощущается. Бумажка да бумажка...

Дядю Володю заусило, и в следующую зарплату он попросил кассиршу предприятия выдать ему всю сумму рублями. В смысле – максимально мелкими бумажными купюрами, достоинством в один рубль. Получилось десять пачек рублей. Он принёс их домой, все вскрыл, каждую слегка помял и сложил всё это кучей на большом обеденном столе в зале.

Приходит с работы тётя Света, видит этот перфоманс, а он спрашивает:

– Ну что, довольна?

Теперь мне смешно, а раньше я честно пыталась представить себе кучу денег, и у меня получалось нечто фантастическое.

И вот теперь посреди стола возвышалась кучка бумажных денег разного достоинства. Не знаю, как они себе дальнейшее представляли, но тут подошёл Вова, посмотрел на бабушку с дедом, умиляющихся в его сторону, и сказал:

– Это вам, моя доля в хозяйство, – отсчитал и подвинул в их сторону четыре двадцатипятирублёвки. – Это тебе, пап, сколько ты нас возишь, – абсолютно симметричный жест в отцову сторону. – А это тебе, Наташка, на мороженое, – Наташе досталась трёшка.

И тут я вспомнила!

– Ой, Наташ! Я же хотела тебе раскраску подарить, – я полезла в портфель и достала свою спортивную раскраску, которую таскала с собой уже чуть не две недели, – держи!

Пока Наташка радовалась и прятала подарки, Вовка сложил остальные денежки аккуратной пачкой, согнул пополам и спрятал в нагрудный карман.

– А тебе зачем такие большие деньги? – дипломатически спросила баба Лёля.

И тут я обалдела!

– Лошадь куплю, – сказал Вова, – тележку к ней и корма́ на зиму.

Остальные, кажется, обалдели не меньше.

– Куда ж мы её поставим? – спросила баба Лёля.

– Я её, баба, поставлю у нас в «Шаманке», там есть где.

– Так за ней же ухаживать надо!

– Ну вот, я и буду ухаживать.

– Ты там жить собрался, что ли?

– Я же говорил...

– Так я думала, только летом.

– Не-е-ет, я тебе говорил. Я и в школу туда перевёлся, в Юбилейный, из-за этого. И вообще, – Вова постарался перевести тему, – ты нас кормить-то будешь сегодня?

Разговор переместился за стол, и тут я поняла все прелести бабы Лёлиной тактики: слабо́ спросить одно и то же двадцатью различными способами и каждый раз ожидать новой ответной аргументации? А у неё получалось с лёгкостью.

А ещё я подумала, что из-за этого, наверное, мужики у них быстро едят – чтоб свалить поскорее. Вовкин отец, видать, всё это время крутил в голове, как бы ловчее рассказать про Ставрополь, и, наконец, начал:

– Вы нас не теряйте, – и я поняла, что вот теперь-то реально надо есть шустрей... – Нас несколько дней не будет.

– Что – и тебя тоже? – удивилась бабушка.

И тут же начала расспрашивать – и мигом его дожала! Никакой у Олега Петровича сопротивляемости к материному психо-прессингу...

– Вы что – с ума сошли? – голос бабы Лёли опасно приблизился к отметке «крик». – Чё придумали – Ставрополь! Зачем он вам сдался?

Дальше разговор завинтился очень круто. Там было и «мало ли что дети захотят – что ж теперь, все прихоти исполнять?» – и «такие деньжищи прокатать за здорово живёшь!» – и «да на кой вам эти козы сдались, лучше бы корову купили!» И много ещё всякого. Долго.

– Я не пойму, что вам не нравится? – услышала я свой голос. – Что мы не одни едем, а со взрослым человеком?

Это было так неожиданно (обычно я сижу, как мебель), что все вдруг замолчали.

Мда. Опять подсознание вперёд выскакивает. Я остро пожалела о том, что вмешалась, но раз уж начала...

– Мы ведь могли кого угодно попросить два билета купить – только нам с Вовой. Детей постоянно отправляют, кого к родственникам, кого в лагеря – никто бы нам слова не сказал!

– И вы бы никогда ничего не узнали, – добавил Вовка.

Баба Лёля аж потерялась.

– Правда, Лёля! – вдруг сказал всё время молчавший дед. – Чё завелась-то? Пускай съездят, раз командировка. С Олегом, не одни...

– Да чего в такую даль-то переться? – взъерошилась баба Лёля. – Что – ближе коз нет?

– Таких – нет, – очень спокойно сказал Вовка. – Тебе ж говорят: это альпийцы, у них совсем другое молоко, идеально сыропригодное...

– Ой, можно подумать! – выкрикнула вечный женский аргумент баба Лёля.

– Баб, ты не начинай, а, – Вова попросил таким голосом, что уже пора бы реально затормозить. – Материных ошибок не повторяй.

Баба Лёля, явно уже приготовившая хлёсткое продолжение, осеклась, поджала губы и надулась. Вот и ладно. Вовка встал, хлопнул меня по плечу:

– Поехали! Дел много.