Moldashev

СССР. Другим путём

Глава 1. Искупление

Советский Союз, 1991 год

Глава 1. Искупление

Семь вечера, 17 августа 1991-го. Кремлёвские куранты только отзвонили седьмой удар, а Москва уже вымерла — пусто, глухо, хоть волком вой. Старая, уставшая империя тяжело дышала, как больной зверь перед кончиной. Солнце садилось, и вместе с последним светом уходила иллюзия, что ещё можно что-то спасти.

Красный зверь, что грелся на сибирских просторах, ещё пробовал поднять голову — вспомнить славу, победы, величие. Но силы ушли. Осталось только ждать, когда часы пробьют последний раз.

В одном из кремлёвских залов шёл банкет. Геннадий Янаев сжимал в пальцах ножку бокала, и тоска в его глазах была такой же густой, как вино. Он смотрел на молодые лица — горячие, верящие в реформы, в обновление, в то, что завтра будет лучше. И знал: завтра ничего не будет. Совсем.

Янаев поднялся. Разговоры стихли, гости зашевелились, готовые встать по протоколу, но он резко махнул рукой — сидите. Вышел на середину, кашлянул. Голос прозвучал глухо, но отчётливо:

— Наша Родина задыхается от кризисов. Не все понимают наш путь, наши идеи. Но это не отменяет её величия. Наша вера, наши солдаты — это то, что не сломать. Свет, что зажгли наши отцы, горит до сих пор. И мы пойдём по этому свету. Всегда.

В ответ жидкие, механические хлопки. Янаев прикрыл глаза. Он знал, что эти люди не слышат его. Они просто отбывают номер. Ему было плевать.

Он не был героем. Он был никем обычный парень, который по глупой случайности угодил в тело вице-президента СССР. Того самого Янаева, который войдёт в историю как один из зачинщиков путча, проиграет, доживёт свой век в забвении и умрёт в две тысячи десятом. Но сейчас у него был формат целый год до рокового августа. И он собирался использовать этот год без остатка.

— Товарищ Янаев, — шепнул сосед, поправляя очки. Лысоватый, с добрым лицом школьного учителя, но на деле — волк в овечьей шкуре. Владимир Крючков, глава КГБ, хозяин теней. — Я собрал людей Альфы, как вы просили. Но признаться, я в неведении, что вы задумали.

Янаев усмехнулся в усы, поднял бокал, одним глотком осушил его до дна.

— Увидите, Владимир Александрович. Обещаю, представление будет ярким.

Крючков не разделял его веселья. Завтра они планировали то, что в случае провала назовут изменой. А его вице-президент развлекается с тридцатью бойцами в тайном подвале на Ленинской? С ума сошёл?

Янаев снова шагнул вперёд, спустился с возвышения, пошёл между столами. Подошёл к бойцам — тем, кто завтра должен будет стрелять. Остановился, посмотрел в глаза тому, кто сидел ближе всех.

— Скажи, — спросил он тихо, почти ласково, — ты веришь в демократию? Что она спасёт нашу страну?

Тишина. Люди застыли. Дышать стали через раз. Вопрос, заданный вслух — не шутка. За такие слова могли и к стенке поставить. Бойцы Альфы и Вымпела переглядывались, но никто не решался открыть рот.

Янаев не ждал ответа. Он пошёл дальше, разговаривая сам с собой, для всех.

— Демократия, протянул он, будто пробуя слово на вкус дешёвка. Знаете, сколько раз американцы пытались привить её в других странах? Ноль успехов. Вместо свободы диктаторы. Вьетнам, Корея, Ирак, Куба. Куча трупов и ни одного работающего образца. Толерантность? Уважение к меньшинствам? Готовность слушать критику? — он скривился — это не важно. Совсем.

В зале стало холодно. Даже Крючков побледнел и заёрзал в кресле. Бойцы смотрели на Янаева как на сумасшедшего — или как на откровенного циника, который рушит всё, во что они верили.

— Вы думаете, достаточно бросить бомбу, посадить марионетку и назвать это свободой? — продолжал Янаев. — Наивность. Людям не нужна свобода. Им нужен порядок. Еда, крыша, защита от чужих и от своих. Им нужен тот, кто скажет, что делать, чтобы не было голода и войны. Дайте им это и они будут вашими. А всё остальное слова. Просто слова.

Он говорил жёстко, цинично, безжалостно. Каждое слово как удар топора по идолам. Он даже поставил бокал, чтобы жестикулировать. А закончив, снова взял его в руки, обвёл зал взглядом этими испуганными, растерянными, затравленными лицами.

Именно они через два года откажутся стрелять в Ельцина во время штурма Белого дома. Именно они принесут крах. А потом, когда по тому же Белому дому ударят танки уже по приказу Ельцина будет поздно.

Янаев вздохнул. Тихо спросил:

— А если я сегодня прикажу вам убить Ельцина — вы пойдёте?

Он ждал. Хоть одного. Хоть одного смельчака, который скажет «да». Но молчание длилось ровно до того момента, как кто-то в заднем ряду прошептал:

— Нет.

Это слово ударило сильнее пули. А следом — ещё одно, ещё, и ещё. Как волна:

— Я не согласен.

— Нет.

— Ни за что.

— За демократию.

— За свободу.

— Я отказываюсь.

Янаев смотрел на них, и огонь в его глазах медленно гас. Он знал, что так и будет. Он не надеялся. Он дал им шанс они его профукали. И странное облегчение разлилось по телу: теперь никаких сомнений.

Он сделал шаг назад, ещё один. Отступил в безопасную тень. Поднял пустой бокал в последнем тосте.

— Отлично, — сказал он с кривой улыбкой. — За вашу свободу. И за вашу жертву.

Бокал выскользнул из пальцев. Зазвенел, разбиваясь о мрамор, — хрустальный звон, как сигнал к атаке. Крючков даже не понял, что происходит. В ту же секунду двери распахнулись, в зал ворвались люди в масках. Автоматы смотрели в лица собравшимся.

Занавес. Спектакль начался.

Глава 2. Всего две смерти

Хрустальный звон разбитого бокала обернулся не музыкой, а свинцом.

Стёкла в окнах посыпались дождём в зал ворвались бойцы ГРУ, бесшумные, как тени. Глушители почти не гасили сухой треск очередей. Свечи качнулись от сквозняка. В ту же секунду первые тела опрокинулись на столы, роняя бокалы, опрокидывая тарелки, смешивая дорогое бордо с алой кровью.

Полетели осколки, взметнулись кружева салфеток, под потолок поплыл запах пороха и железа. Всё это под лёгкие, почти танцевальные такты Бранденбургского концерта. Красиво. Страшно. Беспощадно.

Янаев стоял в центре этого ада, как дирижёр, что слишком поздно понял — оркестр играет только для него одного. Его губы чуть шевелились, но он не произносил ни слова. Он смотрел, как его собственные бойцы те, кого он собирал год, по крохам, обиженных, забытых, верных идее, но не системе методично вычищают зал.

Альфа и Вымпел, элита КГБ, падали как кегли. Они даже не успели понять, что случилось. А он успел.

Когда затих последний выстрел и последний стон утонул в звоне остывающих гильз, Янаев шагнул через осколки и обошёл ближайшее тело. Человек в форме смотрел в потолок стеклянными глазами, пальцы ещё судорожно сжимали пустой подлокотник.

Янаев наклонился, разжал их.

— Не для меня — для страны, — сказал он едва слышно. И выпрямился.

Потом обвёл взглядом поле боя, задержался на каждом лице. Без злости. Без ненависти. С усталой, тяжёлой решимостью человека, который уже перешагнул черту.

— Вы не захотели служить Родине что ж. Отправляйтесь к Марксу. Там разберётесь. Родина предателей не прощает. Сталин не прощал. Я — тем более.

Он говорил тихо, почти задумчиво, будто спорил сам с собой. И в этот момент один из умирающих — молодой парень, почти мальчишка — приподнял голову, протянул к нему руку. В глазах плескалась мольба.

Янаев посмотрел на него в упор. Ничего не сказал. Ждал, пока зрачки расширятся, пока хватка ослабнет, пока рука не упадёт мёртвым грузом. Только тогда перевёл взгляд на оставшихся в живых — на Крючкова, который вжался в кресло и побелел до синевы.

— Что ты наделал?! — голос председателя КГБ сорвался на хрип. Он вскочил, но ноги не держали, и он опять рухнул, цепляясь за стол. — Это же наши люди! Наша элита! Это государственный переворот внутри переворота!

Янаев повернулся к нему медленно, как кот, наигравшийся с мышью.

— Наши? — переспросил он. — Они уже не наши, Владимир Александрович. Они — его. Ельцина. Они смотрели на меня и видели врага. Я дал им шанс. Вы слышали их ответ.

Он махнул рукой своим бойцам — те начали обходить трупы, проверять, добивать при необходимости, собирать оружие. Через минуту зал опустел. Только двое — Янаев и Крючков — остались в комнате, залитой кровью и вином.

— Сядьте, — приказал Янаев.

Крючков сел, как нашкодивший школьник.

Янаев поднял с пола уцелевший бокал, вытер его о скатерть, налил вина из чумазой бутылки, что стояла на краю стола.

— Теперь слушайте меня внимательно. Вы будете делать то, что мы обсуждали. Ни шага влево, ни шага вправо. «Новый союзный договор» не будет подписан. СССР не развалится. Если кто-то из наших высоких товарищей вздумает поддаться панике или совершить ошибку — мы их поправим. С помощью этого, — он постучал пальцем по столу, где ещё не высохла кровь. — Или без.

Крючков сглотнул. Пальцы его дрожали. Он понял, что Янаев — не пешка. Он сам собирал эту партию. А все остальные — даже он сам — лишь фигуры на его доске.

— У меня вопрос, — выдавил Крючков, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты говоришь «мы». Но мы — это кто? Ты и кто ещё?

Янаев усмехнулся, обнажив зубы.

— Я один. Если хочешь знать. Но у меня есть план. И теперь — есть ты.

Он подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы. В комнату ворвался холодный лунный свет. Где-то вдали куранты пробили половину.

— Ты боишься? — спросил Янаев, не оборачиваясь. — Правильно. Бойся. Но делай.

Крючков молчал. Он перебирал в голове варианты: арестовать Янаева сейчас? Убить? Вызвать подкрепление? Но за дверью стояли его люди — в масках и с автоматами. Неизвестно, кто из них уже подкуплен, кто перешёл на сторону вице-президента. Слишком рискованно.

— Хорошо, — выдохнул он. — Я с тобой. Но скажи мне одно: что дальше? Мы же не можем просто перестрелять всех несогласных. Это не политика — это бойня.

Янаев резко обернулся, и в его глазах вспыхнул стальной отблеск.

— Кто сказал «всех»? — его голос упал почти до шёпота. — Достаточно двоих. Один предатель Ельцин. Второй идиот Горбачёв, который продаёт страну за рукопожатия с Западом.

Крючков побелел до кончиков губ.

— Ты хочешь убить президента СССР.

— Я хочу спасти Советский Союз, — поправил Янаев. — А он — просто труп, который ещё не понял, что мёртв.

Он подошёл к столу, снял очки Крючкова, протёр их собственным платком и надел обратно.

— Отдыхайте. Посидите здесь до утра. Мои ребята присмотрят за вами. Это не арест — это забота. Чтобы ненароком кто-то не сорвал нашу с вами оперу.

Крючков только кивнул. Он слишком много знал, чтобы спорить. Слишком глубоко увяз, чтобы выкарабкаться.

Янаев уже шёл к двери, но задержался на пороге.

— Да, и вот что, Владимир Александрович. Когда всё закончится — а кончится оно хорошо, я обещаю, — мы с вами выпьем. Настоящего коньяка. Французского. У меня есть бутылка, которую мне подарили по случаю моего… неожиданного назначения. — он улыбнулся, но глаза остались ледяными. — Отличное было назначение. И уж поверьте — я его не просру.

Дверь за ним закрылась, оставив Крючкова одного среди мёртвых, среди остывающей крови и вопросов, на которые ответов пока не было.

А за окном просыпалась Москва — сонная, растерянная, не подозревающая, что на Красной площади уже затаилась тень.

И тень эта умела стрелять.

Глава 3. Кризис в Форосе.

Самолёт вылетел из Москвы на шесть часов раньше, чем это было записано в истории. И в его чреве сидели те, от кого зависела судьба империи.

Члены делегации цвета советского истеблишмента: Олег Шенин, кремлёвский партаппаратчик, тяжеловес; генерал Валентин Варенников, замминистра обороны, командующий сухопутными войсками, человек со стальными кулаками; Болдин, помощник президента и по совместительству главный порученец; и, конечно, Юрий Плеханов начальник Девятого управления КГБ, тот, кто лично отвечал за жизнь и безопасность первого лица.

Их связало одно ненависть к Новому союзному договору. К документу, который, по их мнению, хоронил страну.

В салоне не звучало ни шуток, ни праздных разговоров. Кто-то перебирал чётки, кто-то смотрел в иллюминатор на проплывающие облака и не видел их. Каждый знал: если они проиграют их назовут предателями. Если выиграют спасителями. Третьего не дано.

Шенин сжимал в кармане папку с текстом указа о введении чрезвычайного положения. Бумага грела руку, но мысли там был только ледяной холод. Горбачёв укрылся на вилле в Форосе, отключил все телефоны, не принимал делегации, не подписывал бумаг. Он банально прятался от собственного Политбюро, потому что знал его решение подписать этот договор вне конституции, вне закона, вне здравого смысла.

— Всё будет хорошо, — сказал Варенников, положив руку на плечо Шенина. — Главное — добраться до него.

— Если он вообще захочет слушать, — ответил Шенин с горькой улыбкой. Оба замолчали.

Самолёт заложил вираж над Крымом. Внизу, среди кипарисов и скал, мелькнула красная крыша Форос, резиденция президента. Охрана вокруг неё была плотной, как чешуя дракона: снайперы на высотах, катера в море, патрули по периметру. Чёрный флот стоял в пятидесяти километрах на случай, если кому-то вдруг взбредёт в голову атаковать с воды.

Но делегацию не нужно было штурмовать. У них был пропуск Плеханов. Его люди, его подразделение, его охрана. Девятое управление это щит президента, а значит ключ от любой двери.

Когда самолёт коснулся полосы, делегация уже через минуту ступала на бетон. Никаких приветствий, никаких формальностей. Только шаг, ещё шаг, быстрее к главному корпусу.

На входе их попытался остановить молодой лейтенант.

— Документы, товарищи. Я обязан доложить…

— Доложи потом, — отрезал Плеханов, сверкнув глазами. — Здесь высшее руководство страны. У нас чрезвычайное дело к президенту. Шевелись и встань в сторону!

Лейтенант замешкался на секунду, и этого хватило делегация ввалилась в холл, сметая охрану взглядами, без единого выстрела. Только шаги, эхо, и запах лака на паркете.

Горбачёв уже собрался уходить в спальню день был жарким, хотелось прилечь. Он даже галстук ослабил и снял пиджак. И тут в коридоре голоса, топот. Не по-государственному, не по-протокольному.

Он вышел навстречу и застыл.

Вся верхушка Союза стояла в его гостиной. Без приглашения, без звонка. С лицами, которым не место в курортном раю.

— Какого чёрта?! — Горбачёв побагровел. — Кто разрешил?! Вы что — с ума сошли?!

— Я разрешил, — Плеханов шагнул вперёд, голос ровный, как сталь. — Прошу простить, но дело не терпит отлагательств.

Горбачёв даже замахнулся но сдержался. Он знал, что стоит ему ударить, и это будет концом. Не только его карьеры его жизни. Он опустил руку, сжал кулак.

— Вы прекрасно знаете, зачем мы здесь, — сказал Шенин, вынимая папку с указом. — Мы не допустим подписания Нового союзного договора. Это предательство. Вы обходите Политбюро, вы играете против Конституции. Мы вынуждены ввести чрезвычайное положение до полного восстановления порядка.

— Чрезвычайное?! — Горбачёв рассмеялся, но смех вышел нервным, почти истеричным. — Кто вам дал право? Кто назначил вас спасителями? Это мятеж! Это измена! Вы будете сидеть за это!

— Мятеж? — медленно переспросил Шенин. — Нет, Михаил Сергеевич. Это защита. Мы — Государственный комитет по чрезвычайному положению. В него входят: вице-президент Янаев, премьер Павлов, маршалы, министры. Ваш собственный аппарат. Или вы забыли, что ГКЧП был создан вашим указом? Для защиты страны в кризисных ситуациях.

Горбачёв побледнел, потом побагровел снова.

— Я ничего не подпишу. Никакого режима. Это бред. И позвоните моему помощнику, немедленно! Я хочу знать, кто…

— Линии связи перерезаны, — спокойно прервал Плеханов. — Мы сделали это ещё до посадки.

— Ах вы… — Горбачёв попятился к стене.

— Подпишите, — шагнул Варенников, и голос его прозвучал почти молитвенно. — Умоляю вас. Наши отцы пролили кровь за эту страну. Мы не можем дать ей развалиться. Одумайтесь.

Но эти слова только разозлили президента.

— Ты — генерал! — прошипел он, глядя на Варенникова. — Твоё дело — командовать войсками, а не учить меня политике! Ты забыл присягу?!

Тот промолчал, только стиснул челюсти.

И в этот момент случилось то, чего никто не ждал.

Один из охраны, молодой парень с перекошенным от ярости лицом, выскочил вперёд и с криком: «Предатель!» — бросился на Горбачёва. Его пальцы сомкнулись на шее первого лица государства.

Президент захрипел, лицо его пошло багровыми пятнами. Он пытался отбиваться, но руки уже немели.

— Держи его! — заорал Болдин.

— Остановите ублюдка! — рявкнул Варенников.

Началась неразбериха. Кто-то кинулся разнимать, кто-то кричал, кто-то просто застыл. Свет в люстре качнулся, будто и он не знал, на чьей он стороне.

Делегация, которая вошла как спасители, вдруг превратилась в статистов, наблюдающих за покушением на жизнь президента. Никто не отдавал приказа нападать. Но и защищать тоже никто не спешил.

Только через несколько секунд охранника оттащили от Горбачёва с проломленным носом и вывихнутой челюстью от ударов, которые он получил от самого же начальника охраны.

Горбачёв рухнул на диван, хватая ртом воздух. Шею украшал красный след от чужих пальцев. Он смотрел перед собой и впервые за долгое время в его глазах не было гнева. Только испуг.

— Вы… — прохрипел он, — вы… ответите за это…

Но голос его сорвался. И никто не ответил.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Как запах пороха перед выстрелом.

А за окнами черноморский прибой уже не казался таким ласковым.

Покушение на президента случилось на глазах у всей советской верхушки смело, нагло, профессионально.

Нападавший выбрал позицию с точностью часового механизма: ни шага в сторону, ни лишнего движения. Две секунды и руки уже сомкнулись на горле Горбачёва. Охрана среагировала молниеносно: его оттащили, скрутили, прижали лицом к паркету. Но поздно. Президент обмяк, глаза закатились, дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя. Кто-то глянул на руку убийцы. На пальце кольцо с крошечной иглой. Смазано чем-то липким, зеленоватым.

— Врача! — заорал Шенин. — Немедленно! — Бесполезно, — усмехнулся нападавший, даже не пытаясь вырываться. — Яд КГБ. Специальная разработка. Сердце остановится через тридцать секунд. Двадцать, если точнее. Генерал Варенников не выдержал размахнулся и врезал ему в челюсть, да так, что голова мотнулась в сторону. — Кто послал?! — Ельцин! — выплюнул тот кровь на паркет. — Горбачёв — предатель России. Он должен умереть!

В комнате повисла тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Никто не знал, что делать. Никто не ожидал такого поворота. А техник из Девятого управления, Вачеслав Джераланов, лишь плотнее прижал к плечу небольшую видеокамеру — запись шла с самого начала. Он перехватил взгляд Плеханова. Тот едва заметно кивнул — продолжай. Семь месяцев назад, на одном из закрытых приёмов, Янаев говорил о Плеханове с необычной теплотой: «Преданный, смелый, понимающий ситуацию». Тогда никто не придал этому значения. А зря. Врачи вбежали через минуту, но поздно. Сердце Горбачёва молчало. Его попытались реанимировать, готовили к эвакуации вертолётом, но личный врач лишь развёл руками:

— Шансы минимальны, товарищи. Я бы сказал, их нет. Делегация застыла, как изваяния. Шенин тупо спросил, глядя в одну точку: — Что теперь? — А то же, что и планировали ответил Плеханов, перехватывая нить разговора. — Президент по состоянию здоровья не может исполнять обязанности. Власть переходит к вице-президенту. — он обвёл всех взглядом. — И мы начинаем действовать. Без колебаний. Он замолчал, давая словам осесть.

— Даже если его спасут, — продолжил он, — он будет недееспособен как минимум месяц. Этого времени нам хватит, чтобы всё завершить. Пусть, если выживет, возвращается. К тому моменту власть уже будет у нас. Никто не возразил. Никто не произнёс ни слова защиты. Только глухое молчание, только тяжёлые взгляды. Болдин стоял у окна, глядя на море. Там, за горизонтом, ещё четыре десятилетия было спокойно. А теперь даже прибой, казалось, бил тревогу. Они покидали Форос без президента. Точнее — с его телом, укутанным в простыню, под надзором врачей, которые уже ничего не могли сделать. На борту самолёта Шенин связался с Москвой. Голос его звучал глухо, когда он докладывал ГКЧП: «Задание выполнено. Горбачёв мёртв. Возвращаемся». На том конце помолчали. Никто не спросил: «Как?». Только сухое: «Ждём». 18 августа 1991 года. В коридорах Кремля снова запахло историей — тяжёлой, как старые ковры, и острой, как лезвие. Тяжёлые резные двери зала заседаний закрылись за восемью людьми. ГКЧП в полном составе: Янаев, Павлов, Бакланов, Язов, Пуго, Крючков, Стародубцев, Тизяков. За столом ни лишних стульев. На столах бумаги, карты, и тревога, скрученная в тугой узел.

— Первое, — начал Янаев, не давая никому слова. — Генерал Язов, вы собираете командующих округами. Вводите войска в города, занимаете ключевые объекты, берёте под контроль коммуникации. Если толпа рассеивать. Если сопротивление — давить. Ясно? — Ясно, — ответил Язов без колебаний. — Вы хотите стрелять в народ? — подал голос Тизяков, директор объединений госпредприятий. — Это же наши граждане. — Это не граждане, — отрезал Янаев. — Это толпа, которой манипулируют враги. Толпа не имеет права отменять волю государства. Хватит сантиментов. Он повернулся к Крючкову. — Владимир Александрович, теперь ваши данные. Давайте сюда. Крючков кивнул и вытащил тонкую папку, испещрённую грифом «Сов. секретно». — По нашим сведениям, в Москве готовится вооружённый мятеж. Группы захвата планируют взять телецентр, вокзалы, гостиницы, где живут депутаты. У них есть чёрный список наши фамилии, имена членов семей. План физическое уничтожение. Без суда. По залу пробежал холодный ветер. Все переглянулись. Стародубцев, председатель Крестьянского союза, побледнел. — Вы уверены? — На сто процентов, — отрезал Крючков. — Следы ведут в Белый дом. К Ельцину. — Тогда решение одно, — подвёл черту Янаев. — Вводим комендантский час в Москве. Задействуем Тамбовскую дивизию — три мотострелковых полка, танковый и разведбат. Внутренние войска Пуго выходят на Красную площадь, Кремль, Белый дом — охрана периметра. Всем — боевые патроны. Приказ открывать огонь на поражение при малейшей угрозе. Мы не будем сидеть сложа руки. Пуго нервно дёрнул плечом. — Товарищ Янаев, если мы это сделаем, нас проклянут. Вся страна… — Вся страна? — перебил Янаев, и голос его стал резким, как удар кнута. — А вы знаете, что делал Макартур с ветеранами в Вашингтоне? А как Сеул подавлял восстание в Кванджу? Там тоже боялись «проклятий»? Нет, там действовали. И мы будем действовать. Или вы хотите, чтобы ваши дети увидели эту страну в руинах? Пуго замолчал, опустил глаза. — Тогда последний пункт, — сказал Янаев, обводя всех ледяным взглядом. — Устранение главного идеолога развала. Бориса Николаевича Ельцина.

На этот раз никто не ахнул. Все молчали. Потому что каждый уже знал — это будет. И каждый уже принял это как неизбежность. Кроме того, они знали: за последние полгода Янаев вычистил из Московской гвардии всех, кто мог сочувствовать Ельцину. Евдокимов, Агаев — переведены. Генералы Грачёв и Кобец — сняты. Теперь каждый офицер, каждый солдат, каждый боец на ключевых постах — либо верен системе, либо под контролем. Янаев не оставил Ельцину щита. — У нас есть двадцать четыре часа, — сказал он, вставая. — Через сутки либо мы контролируем страну, либо нас не будет. Третьего не дано. Прошу голосовать. Восемь рук поднялись одновременно. Восемь человек только что подписали себе билет в историю. Или в могилу. Янаев вышел из зала первым. В коридоре он задержался у окна — на Красной площади горели огни, и в них, как в зеркале, отражался призрак уходящей эпохи. — Всё правильно, — прошептал он, глядя на звёзды. — Только так. И шагнул в темноту.

Глава 4. План «Гром»

— Убить Ельцина? Вы серьёзно, товарищ Янаев? — Бакланов, заместитель председателя Совета обороны, аж привстал из-за стола. — Я категорически против. Мы можем ограничить его свободу, изолировать, принудить к отставке. Но убийство — это перебор.

Янаев даже не повернул головы. Он лишь скользнул взглядом по Бакланову, как по пустому месту.

— Изолировать? — переспросил он, и голос его сочился иронией. Вы видели, что этот человек вытворяет? Он собрал под свои знамёна десять тысяч человек на одном только митинге против газетной статьи. Скажите, кто из нас способен на такое? Ограничь мы его свободу он поднимет народ быстрее, чем мы успеем прочитать приказ. И тогда нас сметут. Буквально.

Бакланов хотел возразить, но осекся. Слова Янаева били точно в цель.

— Но есть же политические методы… — вставил Стародубцев, председатель Крестьянского союза. Ельцин понимает логику, он не дурак.

Янаев усмехнулся, покачал головой.

— Он — убийца президента. Не забывайте. Мы это зафиксировали. Ельцин заказал Горбачёва, и мы это докажем. Вопрос не в том, дурак он или нет. Вопрос в том, успеет ли он нас уничтожить раньше, чем мы его. А у него скорость гепарда, у нас черепахи. И это надо менять.

Он вынул из кармана видеокассету, положил на стол перед всеми.

— Вот. Запись покушения. Если мы её выпустим, Ельцин — убийца. Если мы не выпустим — он нас сожрёт и скажет, что мы убили Горбачёва. Другого не дано. Либо он, либо мы. Третьего варианта нет.

Пуго, министр внутренних дел, поморщился.

— Ты шантажируешь нас, Янаев? Мы все в одной лодке.

— Я вас сплачиваю, — отрезал Янаев. — А не шантажирую. Посмотрите на наш комитет — кто куда, каждый тянет одеяло на себя. А враг — он один. И он собран. Нам нужно быть собраннее.

Он обвёл всех глазами — ни одного тёплого взгляда, только сталь.

— Никаких больше «если», «но», «может быть». Либо мы действуем, либо нас закапывают.

Он развернул карту Москвы на столе, ткнул пальцем в центр.

— Сейчас план такой. Первым делом — ввод войск в Москву. Ночью. Скорость — критическая. Танки идут по Градскому кольцу, занимают мосты, вокзалы, телецентр. Все, кто сопротивляется — в расход, без суда. Политотделы на местах — расстреливать командиров, если те медлят. Мы не ждём ни секунды.

Язов, министр обороны, кивнул. Он уже мысленно прокручивал маршруты.

— Затем — Белый дом. Танковый кулак идёт к нему. Окружаем, но не штурмуем. Только блокируем. Вся задача — не дать Ельцину выйти. А мы тем временем разворачиваем на площади экраны — и крутим запись. Вся страна должна увидеть, кто на самом деле заказал президента.

— А если толпа разойдётся? — спросил Язов.

— Тем лучше. Если нет будет демонстрация нашей силы. Танки аргумент, который понимают все. Не убьём так напугаем.

Он откинулся на спинку стула.

— И последнее. Операция «Гром». Устранение Ельцина. Сегодня ночью. Не завтра, не послезавтра а сегодня.

Крючков и Язов переглянулись. В глазах обоих читалась тревога.

— Кто исполнители? — спросил Крючков.

— ГРУ. Два отряда, по двадцать бойцов, подготовлены, ждут в наших объектах на Ленинском проспекте. Альфу мы больше не используем. — Янаев сказал это так буднично, будто говорил о смене караула.

— Альфа? — переспросил Язов, нахмурившись. — Почему?

Крючков усмехнулся.

— Вчера ночью Альфу расстреляли. Полностью. Попытка вооружённого сопротивления. Не оставили никого.

Язов побледнел. Он понял, что Янаев не просто идейный вдохновитель. Он мясник, который уже перерезал горло элите КГБ. И никого не спросил.

— Итак, — продолжил Янаев, будто ничего не произошло. — Как будут действовать бойцы: Ельцин получит информацию о перевороте через наши каналы. Он, естественно, побежит в Белый дом. Мы перекроем ему пути — все, кроме одной, которая ведёт в засаду. Вертолёты поддержки, бронетехника на блокпостах, группа захвата. Никаких разговоров. Только ликвидация.

Он поднял палец, подчеркнул.

— Время до полуночи. Ельцин должен быть мёртв до того, как первый танк выйдет на улицу. У нас одна попытка, один шанс. Сорвём и нас всех расстреляют как собак.

Язов глубоко вздохнул.

— Я вызову генералов Ачалова и Агеева. Они сейчас в городе.

— Отлично. — Янаев кивнул. — С ними и обсудим детали. А вы, — он посмотрел на остальных готовьте войска. К утру страна должна проснуться уже в новой реальности.

Он поднялся первым. Остальные нехотя последовали его примеру.

Пуго, выходя из кабинета, прошептал сам себе:

— Ленин, помоги нам. Если мы проиграем, социализм умрёт навсегда.

Он посмотрел на ночной Кремль — огни горели, как в дни парадов. Но в воздухе уже пахло не праздником, а порохом.

А Янаев задержался у окна. Он смотрел на тёмное небо над Москвой и улыбался — спокойно, как человек, который всё просчитал.

— Ельцин умрёт. И точка.

Он взял трубку, набрал номер:

— Готовьте вертушки. Выезжаем через час. Операция «Гром», подтверждаю.

На том конце ответили коротко:

— Есть.

Янаев положил трубку, посмотрел на портрет Ленина на стене и тихо сказал:

— Прости, Ильич. Ты хотел света. А нам приходится жечь.

Дверь за ним закрылась. В коридоре гулко отдавались шаги — шаги человека, который уже не остановится.

Тёплый августовский вечер. Ельцин, только что вернувшийся из-за границы, сидел в своём загородном доме, в кресле у камина, с бокалом коньяка. Ему только что стукнуло шестьдесят возраст, когда мужчина чувствует себя на вершине. И он действительно был на вершине: второй человек в стране после Горбачёва, народный трибун, надежда реформаторов. Он уже почти видел финал той игры, которую затеял. Красная империя трещала по швам. Ещё немного и рухнет. Он улыбнулся своим мыслям, поднял бокал к свету.

— За свободу, господа. За демократию. За новую Россию. Он даже не стал пить — просто любовался янтарным цветом, как любуются будущей победой. Поставил бокал, потянулся за пультом телевизора — хотел посмотреть вечерние новости. Но телефон зазвонил первым.

Настойчиво, пронзительно, как сирена воздушной тревоги. Ельцин поморщился, но поднял трубку. Голос на том конце был резким, срывающимся: — Борис Николаевич! Это генерал Лебедь. Срочно. Вас хотят арестовать. Или убить. — Что за чушь? — Ельцин даже усмехнулся. — Кто? — ГКЧП. Янаев, Крючков, Язов. Сегодня днём самолёт улетел в Форос к Горбачёву. Связь с президентом прервана. А сейчас Язов поднимает танки. Они идут на Москву. Ельцин замер. Усмешка сползла с его лица. — Вы уверены? — У меня источники в Министерстве обороны. Борис Николаевич, вы должны немедленно ехать в Белый дом. Собирайте сторонников. Я со своей дивизией прикрою вас, но времени почти нет. Ельцин положил трубку, набрал Форос — молчание. Набрал Политбюро — все твердят одно: связь с президентом потеряна, Плеханов отвечает уклончиво, никто ничего не знает.

— Всё, — выдохнул Ельцин, резко встал. — Меня хотят сожрать. Пока я праздновал, они уже нож точили. Он быстро оделся, крикнул охране — выезжаем через пять минут. В голове уже роились планы: Белый дом, радио, телевидение, призыв к народу. У него есть поддержка, есть имя. Он не даст себя сломать. — Я им покажу, кто здесь настоящий хозяин, — прошептал он, выходя к машине.

В этот момент в доме генерала Лебедя было тихо. Слишком тихо. Лебедь сидел за столом — бледный, сжавший кулаки. Перед ним стоял Янаев. Тот самый, которого он только что предал по телефону. Вокруг — вооружённые люди в чёрных масках. — Отличная работа, генерал, — сказал Янаев, сняв очки и протерев их платком. — Вы сказали ровно то, что я просил. Ваша семья не пострадает. — Я сделал всё, — голос Лебедя дрожал. — Отпустите их. — Конечно. — Янаев улыбнулся, подошёл к нему вплотную. — Знаете, почему мы оставили вас в армии, когда уволили Грачёва? — Нет, — Лебедь мотнул головой. — И не хочу знать. — А стоило бы. — Янаев посмотрел на часы. — Я ждал этого звонка почти год. Вы — идеальный передатчик. Потому что вы действительно верите в Ельцина. И вам действительно верят. — Зачем? — выдохнул Лебедь. — Чтобы он побежал, — просто ответил Янаев. — Туда, где мы его ждём.

Он кивнул офицеру. Тот поднял пистолет с глушителем, выстрелил. Один раз. Тихо — только глухой хлопок, и тело Лебедя осело на пол. Янаев наклонился, закрыл ему глаза. — Молись теперь сам, генерал. Он отошёл к двери, уже на ходу бросил: — Газ включили? — Да, товарищ Янаев. — Хорошо. Пусть всё выглядит как несчастный случай.

Дом взлетел на воздух через три минуты. Янаев, стоя у машины, смотрел на оранжевый шар, взметнувшийся к чёрному небу. — Красиво, — сказал он и затянулся сигаретой. — Ещё один. Он сел в машину, захлопнул дверцу. — К трассе М-4. Ельцин выезжает. Надо успеть. Мотор взревел, колонна из трёх чёрных машин растворилась в ночи.

А на другой стороне Москвы Ельцин уже мчался по пустому шоссе в сторону центра. Внутри него билась надежда. Он звонил всем подряд министрам, генералам, журналистам. Где-то впереди его ждал Белый дом. Его штаб. Его крепость. — Мы победим, — сказал он шофёру, но в голосе уже не было прежней уверенности. Он не знал, что на трассе его уже ждали. Не знал, что его верный генерал мёртв, а звонок был ловушкой. Он ехал прямо в пасть. И пасть вот-вот должна была захлопнуться.

Сзади, в чёрной машине, Янаев смотрел на приборы и тихо напевал что-то из старой оперы.

— Скоро, Борис Николаевич, — прошептал он, глядя на огни Москвы. — Скоро я исполню вашу мечту. Вы станете свободным. От всего.

Где-то вдалеке уже ухали первые танки. Август 1991-го только начинал свой кровавый счёт.

Глава 5. Фейерверк

Летняя ночь под Москвой тихая, пахнущая травой и сыростью. Светлячки в кустах перемигивались со звёздами, и казалось весь мир затаился, слушая стрекот сверчков. Но через минуту земля дрогнула. Гул моторов разрезал тишину, светлячки взметнулись в воздух и три чёрных джипа, как хищники, рванули по шоссе в сторону столицы.

Внутри Янаев. Всё, что ему было нужно,впереди, за несколько километров. Там, где дорога сужается, где нет ни постов, ни свидетелей. Там, где он устроит представление.

Пуго, министр МВД, уже получил команду патрули сегодня не появятся. А спецы из КГБ наглухо заглушили радиосигналы в радиусе десяти километров. Никто не услышит, никто не придёт на помощь. Ельцин ехал в западню.

— Товарищ Янаев, мы на месте, — обернулся боец.

Янаев кивнул, вышел из машины. Ночной воздух обжёг лицо. Вокруг, в траве, уже копошились люди тени, которые готовили смерть.

Впереди стоял тот, кого Янаев вытащил из ленинградской ссылки год назад. Молодой, цепкий, с холодным взглядом. Владимир Путин.

— Мы установили заряды по краям дороги доложил он, указывая на аккуратно уложенные бруски пластида. — Первая машина взлетит, колонна встанет. Тыльная — уничтожим из РПГ. Останется только средняя — президентская. Из неё не выскочить.

Он показал на пулемёт «ПКМ», затем на подствольные гранатомёты.

— Если даже броня выдержит — гранаты прожгут. Вариантов нет.

Янаев усмехнулся, глядя на него.

— Владимир, ты когда-нибудь думал, что будешь планировать убийство президента?

Тот без тени улыбки ответил. — Политика что тут скажешь.

Через несколько минут на дороге показался свет фар. Четыре чёрных лимузина, плотная броня, вооружённая охрана. Ельцин внутри — пока ещё живой, пока ещё надеющийся.

Он не знал, что все его линии перерезаны. Что Лебедь мёртв. Что его собственные генералы уже сидят под замком.

Он звонил, кричал, требовал в ответ тишина. И с каждой минутой паника внутри него нарастала.

Первая машина влетела на мину.

Взрыв оранжевый шар, металлический визг, двухтонная громадина подпрыгнула в воздух, перевернулась и рухнула на асфальт, заливая всё вокруг бензином и огнём.

Янаев наблюдал с холма.

— Красиво, — сказал он почти шёпотом.

Последний джип попытался развернуться и в него влетела ракета. Машина превратилась в пылающий гроб.

Средний лимузин рванул с места, но пулемёты уже заговорили. Пули молотили по бокам, но броня держала.

— Упрямый, — заметил Янаев. — У него есть план?

— Есть, — Путин поднял крупнокалиберную винтовку. — Стекло — не броня.

Три выстрела. Три чёрных отверстия в боковом стекле. Короткие очереди внутрь, потом затишье.

Янаев спустился к машине, открыл дверцу. Внутри тела. Кровь, осколки, разбитый кожаный салон. Но Ельцина не было.

— Он ушёл другой дорогой, — процедил Путин. — На «Волге». Проскочил мимо нас.

Янаев долго молчал, глядя на пустое сиденье. Потом вытер руки платком.

— Ничего. Мы всё равно быстрее.

Он сел в джип, захлопнул дверцу.

— В Белый дом.

«Волга» нырнула в тень у ворот Белого дома. Водитель-спецагент выдохнул, заглушил мотор:

— Всё чисто, Борис Николаевич. Приехали.

Ельцин откинулся на спинку, медленно выпрямился. Весь путь он лежал на полу, сжавшись в комок как затравленный зверь, который чудом ушёл от облавы. Он был зол, напуган и одновременно ликовал.

— Они меня не взяли, — шепнул он, выбираясь из машины. — Старые идиоты. Я им покажу.

Он уже мысленно набрасывал речь: «Граждане России, на нас напали…». Да, надо бить в массы. Сделать из себя жертву, а из них палачей. Золотой ход.

Наверху, в зале заседаний, его ждали соратники. В иллюминаторе горел свет, отражаясь в ночной Москве — как приглашение.

Ельцин взбежал по мраморным ступеням, толкнул дверь.

Тишина.

Не аплодисменты, не радостные возгласы. Только запах крови.

Вдоль стола лежали его союзники. Мёртвые. Кто-то с пулей во лбу, кто-то с перерезанным горлом. Их глаза смотрели в потолок с немым укором.

Ельцин попятился, но позади уже смыкалось кольцо. Из теней вышли люди в чёрном. Автоматы нацелены в грудь.

— Здравствуйте, Борис Николаевич, — раздался голос из темноты. — Вы опоздали. Мы вас заждались.

— Кто вы? — выдавил он.

— Недруги. Те, кого вы назвали бы «заговорщиками». Но мы — просто исполнители. Ваш друг Лебедь был нашим другом. Мы дали ему команду позвонить вам. Он тоже мёртв. Как и все остальные.

Ельцин опустился на стул, налил воды из графина. Руки не дрожали. Он смотрел на убийцу, и в глазах его была обречённая усмешка.

— Значит, это не спонтанно. Это годовая игра. Янаев?

— Вы умны, Борис Николаевич. Да, это он. Он переиграл вас. На всех досках.

— Что дальше? — Ельцин сделал глоток. — Расстрел?

— Почти. Мы сделаем это как самоубийство. Вы не вынесли провала. Народ запомнит вас слабым. И никто не пойдёт за вами.

— Передайте Янаеву, — Ельцин поставил стакан, — что я буду ждать его в аду.

— Обязательно.

Выстрел.

Глухой, мягкий, почти вежливый. Пуля вошла в висок, и голова Ельцина дёрнулась, оставляя кровавый росчерк на портрете Горбачёва, висящем на стене.

Тело обмякло. Убийца убрал пистолет.

— Чисто. Докладываем.

А в это время по московским улицам уже шли танки. Колонна «Т-72» грохотала гусеницами по асфальту тяжёлые, угловатые, безжалостные. На одном из них, на броне, сидел Янаев. Ветер трепал волосы.

Он ехал как триумфатор. Но внутри него не было радости только холодная, стальная решимость.

Танкист высунулся из люка:

— Товарищ вице-президент, впереди центр. Входим.

— Хорошо, — кивнул Янаев. — Я готов.

Он поднял глаза к небу августовское утро уже золотило горизонт.

— Кто-то должен вести этот корабль, — прошептал он. — Даже если это значит — быть проклятым.

19 августа Москва проснулась под звуки «Лебединого озера». Телевизоры показывали балет на всех каналах танец, который стал символом перемен. Те, кто знал, уже догадывались: что-то произошло. Те, кто не знал, просто недоумевали.

В семь утра по телевидению зачитали указ: Горбачёв по состоянию здоровья не может исполнять обязанности. Власть передаётся вице-президенту Янаеву. Вводится чрезвычайное положение.

Но на улицах уже собирались люди. Кто-то возмущённые, кто-то просто любопытные.

А на площади перед Белым домом разворачивался военный бивак. Танки встали в круг. Солдаты натягивали экран — большой, белый, как в кинотеатре.

Через минуту на нём появилась плёнка. В толпе ахнули Горбачёв. Живой. Злой. Ругающий генералов. А потом сцена покушения. Резкая смена кадров, темнота, выстрелы. И голос убийцы: «За Ельцина!»

Толпа взорвалась.

— Убийца! Ельцин — убийца!

— Где он?! В Белом доме!

— Смерть предателю!

Агенты КГБ, растворённые в толпе, ловко подливали масло в огонь. Их голоса перекрывали крики, направляя гнев в нужное русло.

Янаев поднялся на броню. Взял мегафон. Голос его прозвучал жёстко, властно — так, что толпа затихла.

— Граждане! Мне жаль, что правительство скрывало правду. Горбачёв не болен. Его убили — Ельцин. Он прикрывался лозунгами свободы, а на деле оказался убийцей. Но мы не дадим ему уйти. Правосудие настигнет его. Он будет отвечать!

Он помолчал, дав словам осесть в головах.

— Я обещаю: мы восстановим порядок. Мы не допустим развала страны. Мы не позволим предателям торговать нашей землёй. А тех, кто сейчас попытается штурмовать Белый дом, чтобы освободить убийцу, мы будем считать его сообщниками. И с ними мы поступим жёстко. Запомните: Россия не прощает предательства!

Толпа зааплодировала. Кто-то кричал «Ура!», кто-то плакал. Янаев спустился с танка и вдруг почувствовал укол — резкий, как укус осы.

Он пошатнулся. Посмотрел вниз: на груди, прямо под ключицей, расплывалось тёмное пятно.

Из толпы вынырнул парень в кепке и скрылся, выкрикивая: «Свободу Ельцину! Долой диктатуру!»

Охрана рванула за ним, но было поздно.

Янаев медленно опустился на колени, прижимая ладонь к ране. Кровь сочилась сквозь пальцы. Он упал, но на губах его застыла улыбка.

«Играем до конца», — подумал он, проваливаясь в темноту.

Вокруг кричали, звали врачей, кто-то пытался остановить кровь. А Янаев уже не слышал. Он лежал на броне, разбрызгивая багровые капли по металлу, и улыбался — как человек, который только что поставил мат. Даже себе в ущерб.

Глава 6. Большая чистка

Выстрел, прозвучавший на площади перед Белым домом, мог бы стать роковым. Но пуля, выпущенная лучшим снайпером ГРУ, прошла в миллиметре от артерии — ровно настолько, чтобы создать эффект покушения, но не убить. Янаев упал на броню, обливаясь кровью, и толпа ахнула. Кто-то закричал, кто-то бросился к нему, кто-то — наоборот, попытался скрыться. Охрана среагировала мгновенно: оцепление, обыски, задержания. К вечеру по Москве уже катилась волна арестов.

Но сам Янаев уже через час сидел на больничной койке, улыбаясь врачам, которые в шоке разводили руками.

— Феноменальное везение, — бормотал хирург. — Ещё полсантиметра и руку пришлось бы ампутировать. А так только шов, заживёт за две недели.

Янаев смотрел на перевязку и думал: «Везение? Нет, товарищ доктор».

Он включил телевизор. По всем каналам крутили «Лебединое озеро», но поверх белых пачек уже шли новостные вставки. Диктор с металлическим голосом зачитывал указы: чрезвычайное положение, комендантский час, передача власти. И главное сообщение о том, что Ельцин «не выдержал позора и покончил с собой».

— Как же, — усмехнулся Янаев. — Не выдержал.

Он знал правду. И знал, что скоро её узнают немногие — те, кто уцелеет.

На следующее утро в Москве было тихо. Слишком тихо. Танки стояли на перекрёстках, солдаты с автоматами патрулировали улицы, а по ночам слышались хлопки дверей — КГБ брал тех, кто ещё вчера называл себя «борцами за свободу». Брали прямо из квартир, без ордеров, без вопросов. Сажали в чёрные «Волги» и увозили в неизвестном направлении.

Некоторые пытались бежать. Прятались на дачах, в подвалах, у друзей. Но сеть была плотной. Агенты работали по спискам, которые готовили ещё при жизни Ельцина. Теперь эти списки стали приговором.

Янаеву приносили сводки каждые два часа. Он просматривал их, делал пометки, иногда бросал короткое: «Этого — в психушку», «Этого — к стенке», «Этого — просто исчезнуть». И подчинённые не задавали вопросов. Они видели, как Янаев смотрит на них — холодно, как на расходный материал. И понимали: ослушаться — смерть.

Но среди арестованных были не только политические враги. Туда попали и те, кто просто перебежал дорогу, кто оказался не в то время не в том месте, кто имел неосторожность критиковать нового лидера в очереди за хлебом. Страна затаилась. Москва превратилась в город, где лучше молчать и не высовываться.

А в кабинете Янаева, в Кремле, уже собирались другие люди. Экономисты. Чиновники. Те, кто ненавидел Горбачёва и Ельцина и ждал своего часа. И Янаев раздавал им поручения — спокойно, жёстко, без лишних эмоций.

— Мы начинаем новую жизнь, — сказал он на одном из совещаний. Без иллюзий. Без западных подачек. Без этой дурацкой «перестройки», которая убила заводы. Мы будем строить заново. С нуля. Если надо зубами выгрызать.

Никто не возразил. Все согласно кивали. Потому что знали: кто возразит исчезнет, как те, чьи имена уже вычеркнуты из списков живых.

К вечеру Янаев остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на Красную площадь. Где-то там, под землёй, лежал Ленин. И казалось, даже его каменное лицо сейчас улыбалось: наконец-то в Кремле появился хозяин.

Янаев снял трубку, набрал номер Павлова.

— Готовьте совещание по экономике. Завтра в десять. Без опозданий.

И положил трубку. Работа только начиналась.

В тот вечер, когда Москва затихла под комендантским часом, Николай Иванович Рыжков сидел в своей квартире, пил чай и смотрел на звёзды за окном. Ему было шестьдесят два года. Он прошёл большую жизнь: инженер, директор завода, председатель Совета министров. И ушёл с позором, после того как Горбачёв и Ельцин похоронили его план реформ и приняли этот идиотский «500-дневный курс», который должен был превратить страну в филиал западного супермаркета.

Он видел, что будет дальше: развал, банкротство, нищие пенсионеры и продажные олигархи. Он предупреждал, кричал, доказывал. Но его не слушали. Тогда он ушёл. Замолчал. Ушёл в себя, в свою злость и разочарование.

И вдруг — звонок.

— Николай Иванович? Это из Кремля. За вами приедут. Будьте готовы.

Он не стал переспрашивать. Оделся. Взял папку с бумагами — на всякий случай. И когда чёрная машина остановилась у подъезда, он уже спускался по лестнице.

В больничной палате его ждали двое: Янаев бледный, перевязанный, с горящими глазами, и Павлов суетливый, но собранный.

— Садитесь, Николай Иванович, — сказал Янаев. — Я знаю, вы не ждали встречи.

Рыжков сел, положил папку на колени.

— Я знаю, зачем вы меня позвали, — ответил он. — Вы хотите спасти экономику. Я хочу того же. Вопрос: дадите ли вы мне реальную власть или это опять будет спектакль?

Янаев улыбнулся, кивнул Павлову. Тот протянул Рыжкову бумагу.

— Указ. Вы назначаетесь министром экономики СССР. С правом вето на любые решения, касающиеся финансов и промышленности. Полная независимость в кадровых вопросах. Свобода в выборе стратегии. Мы не будем вмешиваться.

Рыжков поднял брови.

— И кто же это утвердил?

— Я, — сказал Янаев. — Единолично. Без голосования. Без обсуждения. Я ставлю на вас, Николай Иванович. И знаю, что вы не подведёте.

Рыжков посмотрел на него долгим взглядом. Он видел усталость, жёсткость, отчаяние и решимость. И понял: этот человек не будет играть в демократию. Он будет рубить. И если хочешь выжить надо рубить вместе с ним.

— Хорошо, — сказал Рыжков. — Я согласен. Но поставлю условия.

— Говорите, — кивнул Янаев.

— Первое: я сам назначаю своих заместителей. Второе: все мои решения вступают в силу без утверждения Политбюро. Третье: если через полгода не будет видимого результата — я уйду сам.

— Принято, — сказал Янаев. — Подпишем договор.

Они пожали руки. И в этом рукопожатии было больше государственной важности, чем в тысяче законов.

Рыжков вышел из палаты с новой папкой. В ней его будущее. И будущее страны.

А Янаев лёг на подушку, закрыл глаза и прошептал:

— Ну что ж, теперь у нас есть план. Главное — чтобы мы успели.

К следующей неделе ночью, когда Москва спала, в Кремле горел свет. Янаев сидел в кабинете перед аппаратом «правительственной связи», который соединял его напрямую с Белым домом в Вашингтоне. Он ждал звонка. Знал, что Буш не выдержит ему нужно знать, что происходит в стране, которую он почти похоронил. И звонок раздался ровно в полночь.

— Господин президент, — сказал Янаев, поднимая трубку. — Я знал, что вы позвоните.

На том конце повисла тишина. Потом голос Буша — сухой, официальный, хотя в нём проскальзывала тревога:

— Где Горбачёв? Мы требуем подтверждения, что он жив.

— Он жив, — спокойно ответил Янаев. — Но он уже не лидер. Он устал, болен и, честно говоря, больше не нужен своей стране. Теперь я тот, кто решает. И хочу сделать вам одно предложение.

— Какое? — голос Буша стал жёстче.

— Давайте прекратим эту холодную войну. Не потому, что мы проиграли мы не проиграли. А потому, что она дурацкая. Мы тратим миллиарды на ракеты, а люди умирают от голода. Мы не враги, господин президент. Мы конкуренты. Как две корпорации. Давайте договариваться. Торговать. Вкладывать. Но без попыток залезть в наши дела и без попыток оторвать от нас куски.

Буш задержал дыхание.

— Вы предлагаете капитуляцию?

— Нет, — усмехнулся Янаев. — Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Мы не станем вашим вассалом, как вы хотели через Горбачёва. Мы останемся собой. Но мы готовы покупать и продавать. Это бизнес. Только бизнес. Если вы начнёте играть в политику получите войну. Если будете торговать получите партнёра.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Выбор за вами.

На том конце Буш молчал. Слышно было только дыхание.

— Я подумаю над вашими словами, — сказал он наконец. — Но должен предупредить: ваши методы вызывают тревогу на Западе.

— Мои методы — это ответственность, — отрезал Янаев. — А что касается тревоги… вы думаете, мне легко? Но я не позволю развалить страну. Ни вам, ни кому-либо.

Он положил трубку. Потом подозвал помощника:

— Подготовьте заявление для прессы. Скажите, что мы оставляем за собой право защищать своих граждан любыми способами. И что любое вмешательство извне будет расцениваться как агрессия.

Помощник кивнул и вышел.

Янаев остался один в кабинете. За окнами — ночная Москва. Там, в темноте, жили миллионы людей, которые ещё не знали, что ждёт их завтра.

Но он знал. И готовился.

Волнения начались в Ленинграде на второй день после объявления чрезвычайного положения. Сначала тихо несколько плакатов, группа студентов у памятника Ленину. К вечеру подтянулись другие: рабочие, интеллигенты, случайные прохожие, кто просто хотел посмотреть. И вдруг кто-то крикнул: «Свободу! Долой диктатуру!» И толпа загудела, как улей.

Кто-то бросил бутылку в витрину продуктового магазина, потом — в окно автобуса. Запахло дымом: загорелась машина. В воздухе повисла смесь страха и восторга — тот опасный коктейль, из которого рождаются бунты.

Но Янаев ждал этого. Он приказал не вмешиваться, пока они не перейдут черту чтобы у народа не было сомнений, кто прав. Как только толпа начала крушить и поджигать, войска пошли вперёд.

Сначала газ. Слезящиеся глаза, кашель, люди падают, давят друг друга. Те, кто пытаются бежать, натыкаются на оцепление.

Потом резиновые пули. Они не убивают, но оставляют синяки, сбивают с ног, ломают рёбра. Толпа начинает кричать уже не политические лозунги, а просто от боли.

Потом аресты. Без суда, без следствия. Автозаки наполняются до отказа, и их увозят в чёрных воронках кто в Лефортово, кто в Кресты, а кто и в спецпсихбольницы, где лечат электричеством и уколами от «мании свободы».

За ночь в двух городах было арестовано почти тысяча человек. Шестеро погибли в давке. Ещё двадцать попали в больницы с переломами и сотрясениями. Наутро улицы были пусты, и только вонь газа и запах гари напоминали о вчерашнем.

Западные СМИ ударили тревогу: «Кровавое подавление», «Насилие над демократией», «Новый Сталин». Но Янаев не отмалчивался он вышел в прямой эфир и сказал просто:

— Мы защитили своих граждан от погромщиков и провокаторов. Те, кто пришёл громить магазины и жечь дома, не народ, а враги. С ними мы будем поступать жёстко. Если британское правительство так обеспокоено, пусть сперва разберётся с Ирландией. А потом учит нас гуманности.

Его слова прозвучали как пощёчина. Европа замолчала. Только у себя в резиденции Буш, посмотрев запись, сказал советнику:

— Этот человек — Проблема. Не остановится. Нам придётся учиться с ним жить. Либо нужно срочно его убирать.

А Янаев тем временем сидел в Кремле, пил чай и размышлял о следующем шаге. Он знал, что его время ограничено. Значит, надо действовать быстро. Методично. И беспощадно.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге