Спящий город

Пролог

…Человеку, сумевшему заглянуть в узкую щель между сном и явью; уловить бесконечно малый миг, когда сознание его уже не бодрствует, но ещё и не спит, откроется великое Знание. И Знание сиё дарует ему не власть, но всевластие; не способность повелевать, но абсолютное повиновение… Сумеет ли он, слабый человек, раздираемый внутренней смутой и тщеславной суетой, вознести Знание оное до заоблачных высей, либо же оно сомнет его, аки морская волна сминает зыбкий песок? Ответ на вопрос сей хранит извечный Спящий Град…

Великая Книга Спящих, издание второе,

(дополненное), страница 123, пятый абзац сверху

ПРОЛОГ

Катар-Аль-Ларинхс… Самый страшный и загадочный район Великой Пустыни. Район, до сих пор не нанесенный ни на одну из топографических либо географических карт. Район, через который за всю многотысячелетнюю историю человечества не пролег ни один караванный путь. Место, во стократ более таинственное и непостижимое, чем знаменитый Город Мертвых в Древнем Египте или так и не найденная до сего времени Шамбала. Затерянный вне Времени и Пространства участок пустыни, на который никогда не ступала нога человека. Место, которого, согласно древнейшим источникам никогда не существовало и не могло бы существовать.

Затерянный в песках времени и барханах небытия загадочный Спящий Город1; город, дарующий бессмертие; город, где возможно даже невозможное и реально – нереальное. Город, дающий абсолютную Власть…

ПРЕЛЮДИЯ 1

Древний Египет, Гиза, дворец фараона ХІІІ династии, 1402 год до нашей эры

Молодой фараон умирал… Смерть еще не коснулась его разума, не затуманила и не спутала мысли, но уже овладела еще недавно здоровым и сильным телом. Он сильно исхудал, кожа приобрела болезненный серый оттенок, заметный даже сквозь бронзовый загар, и иссушенным пергаментом обтянула выступившие кости. Требовалось огромное усилие, чтобы просто приподнять (и тут же уронить) руку или повернуть голову – встать самостоятельно он уже не мог несколько недель…

Рядом постоянно кто-то находился – усиленная по случаю болезни фараона стража, приносящие пищу наложницы, министры и советники умирающего правителя. По несколько раз на дню заходили жрецы, принося в глиняных сосудах какие-то снадобья, без устали втираемые в тело смуглыми полуобнаженными наложницами, и творя сложные магические ритуалы, однако, лучше ему не становилось. Казалось, сам Ра отвернулся от чем-то прогневавшего его фараона, наслав на него неведомую и неизлечимую болезнь!

Впрочем, сам властитель Египта знал истинную причину поразившей его хвори; слишком хорошо понимал, кому обязан своим нынешним беспомощным состоянием и бесконечными страданиями! Но при этом, он, скорее, согласился бы стать пищей для нильских крокодилов, нежели открыл кому-либо эту тайну. Тайну, которую поклялся забрать с собой в город мертвых и сохранять даже после смерти.

Что ж, молодой фараон представлял, на что идет, заключая неписанный, и оттого неразрушимый договор с Хранителями! Его предупредили, что полученное знание изменит всю его жизнь, но…

Но он не думал, что это случится так скоро! Он был молод, в его власти была огромная страна, тысячи рабов, мощная армия – но, как это часто бывает, так хотелось чего-то еще! Чего-то тайного, недоступного более никому, делавшего его если не самим Онубисом, то уж, по крайней мере, равным ему!

Получил ли он желаемое? Пожалуй, ответить на этот вопрос фараон бы не сумел. Да, он многое узнал – например, то, что в самом центре Великой Пустыни расположен Город, появляющийся в этом мире раз в десять тысяч лет; Город, где нет времени, где секунда может растянуться на целый век, а тысяча лет – пролететь словно миг; Город, попасть в который может каждый – и не может никто…

Но разве видел он этот город?! Разве стоит та крохотная крупица Тайны, что скрупулезно отмерили ему Хранители, его молодой жизни?! Он ведь даже не видел их самих – все их указания приходили к нему только во сне, однако, в отличие от обычных сновидений, наутро он не только четко помнил, что ему надлежит сделать, но и нисколько не сомневался в реальности ночных видений.

Именно выполняя волю неведомых Хранителей, он продолжил начатое прошлыми династиями строительство пирамид и возвел исполинскую статую Сфинкса перед ними (молодой фараон давно подозревал, что он не столько сторожит Долину Пирамид, сколько скрывает в себе какую-то очередную загадку Хранителей, но, какую именно, он сказать не мог).

Правда, за каждое четко выполненное указание он получал воистину царское вознаграждение. Небывалых размеров и чистоты бриллиант, равного которому не было ни у одного из прошлых Правителей, или сказочно богатую золотую жилу, расположенную чуть ли не под самим дворцом, золото в которой даже не требовало очистки, но…

Но теперь, когда у него уже не осталось ни малейших сомнений относительно собственного будущего, все богатства и тайны мира оказались вдруг не более чем красивой химерой, расплывчатым фантомом в бескрайней пустыне угасающей жизни…

И фараон понял, что вся его власть и богатства, вся многотысячная армия так же бессильны перед волей неведомых Хранителей, как оказался бессилен его организм перед медленно убивающим его ядом. Ядом,который, судя повсему, был последней платойХранителей за их тайное сотрудничество с ним; последней нотой в несыгранной до конца мелодии его короткой жизни…

Обида и ярость заполнили все его естество, разорвали оковы данного неведомым мучителям обещания – фараон более не считал себя обязанным сдерживать его! Да, он не будет больше молчать, он прямо сейчас распорядится сыграть боевую тревогу и вышлет свою армию на поиски этого проклятого города! Он разрушит его, утопит в вечных песках Великой Пустыни; предаст забвению и сам этот город, и его всесильных Хранителей, как предали они забвению его самого; его, Солнцеликого повелителя Египта, фараона ХIII династии! Он…он…он…

Довести эту мысль до конца, ему было уже не суждено. Напрягшееся во вспышке гнева тело расслабилось и замерло на ложе; поднятая было рука, украшенная массивным золотым браслетом, бессильно упала, опрокинув сосуд с очередным целительным снадобьем.

Замерло опахало в руках обнаженной наложницы, стоявшей в изголовье.

Правитель Египта, фараон ХIII династии по имени Тутанхамон, был мертв…

ПРЕЛЮДИЯ 2

Египет, Гиза, июль 1800 года, расположение французского Императорского экспедиционного полка Наполеона I Бонапарта

Начавшаяся вечером во вторник песчаная буря длилась вот уже второй день. Казалось, само небо рухнуло на землю, в считанные минуты превратив такие понятия как «горизонт» и «перспектива» в нечто нереальное, серо-желтое, отвратительно скрипящее на зубах и напрочь забивающее нос и рот.

Тучи песка носились среди походных шатров полевого лагеря, пробирались через зашнурованные пологи внутрь, засыпали замки и лафеты по-походному выстроенных орудий, превращая их в жалкие холмики с торчащими наружу ажурными ободами колес…

В сюрреалистическом мареве поднятого в воздух песка не было видно не то, что возвышающихся в каких-то сотне ярдов великих пирамид, но даже и острия штыка на винтовке впередиидущего. Понимая, что патрулировать лагерь в подобных условиях по меньшей мере глупо, если не опасно – заблудиться и оказаться засыпанным оплывающим с окружающих бивуак барханов песком было, что называется, раз плюнуть – дежурный по лагерю младший пехотный офицер снял все посты и сейчас практически на ощупь возвращался в свой шатер.

Одной рукой он прижимал к лицу не слишком чистый носовой платок, весьма слабо защищающий от песчаной круговерти, другой опирался на эфес отстегнутой вместе с ножнами сабли, коей ощупывал путь перед собой.

Вообще-то, «возвращался» - это не совсем точно: несмотря на солидные размеры лагеря, добраться до своей палатки ему следовало уже минут двадцать назад, однако…

Однако, с того момента, как он собственноручно зашнуровал полог солдатской палатки, куда перед тем впихнул ошалевших от бури дежурных, прошло уже почти сорок минут, а знакомых очертаний офицерского, с флагштоком и коновязью, шатра ни перед собой, ни в каком-либо ином направлении видно все не было.

А значит, совершенно очевидно, что он, как ни позорно это признавать, заблудился…

В тот момент, когда он, поборов собственную гордость, уже собрался было позвать на помощь, левая нога за что-то зацепилась, и он неуклюже упал, точнее, припал на одно колено, выронив платок и ухватившись рукой за шершавый, неровно отколотый камень, присыпанный песком и оттого незаметный. В раскрытый в невольном вскрике рот тут же набился песок, и ему пришлось выпустить из рук саблю и торопливо обшарить пространство вокруг себя в поисках потерянной тряпицы.

Наконец, отплевавшись, он кое-как огляделся и, неожиданно понял, где находится. Оказалось, он не просто сбился с дороги и блуждал по территории бивуака, а вышел далеко за его пределы, стоя сейчас стоял почти у самого подножия Великого Сфинкса.

В песчаном мареве он, конечно, не видел его изуродованного попаданием случайного ядра лица1, но зато разглядел, за что зацепился. Перед ним, наполовину занесенные песчаной метелью, вырисовывались выбитые этим роковым для древней статуи попаданием обломки каменных блоков.

Сориентировавшись («гранд мерси» древним зодчим!), офицер встал и, выдернув саблю, уже совсем было собрался двинуться в обратный путь, как вдруг его внимание привлек металлический предмет, угол которого торчал из песка. Наклонившись, он ухватился за него рукой – металл на ощупь был шершавым и теплым, словно подогреваемым изнутри – и попытался поднять; впрочем, безрезультатно.

Проклиная собственную любопытность, он вновь опустился на колени и руками разгреб песок. Небольшой, размером и формой с крупный фолиант, металлический ящик одним краем уходил прямо в неровно сколотый камень, выбитый из лица Сфинкса. Похоже, непонятный предмет некогда был вмурован между каменными плитами (если вообще не в одну из них), составлявшими до самого недавнего времени голову Стража пирамид.

Понимая, что оставлять здесь загадочную находку было бы крайне глупо – не стали бы древние прятать в самом недоступном месте огромной статуи какой-то пустяк, - офицер воровато оглянулся и, вытащив из ножен пехотный палаш, несколькими ударами разбил окружающий металл камень, высвободив таинственный ларец из тысячелетнего плена. Даже сквозь мельтешение несущегося песка было видно, что вещица древняя, не моложе, а, может быть, даже и старше самого сфинкса и пирамид. Впрочем, на детальный осмотр времени не было и, наскоро запихнув найденный предмет в ранец, он двинулся в обратный путь. Уходя, офицер оглянулся, успев заметить, что песок, словно вода, уже скрыл все следы его раскопок…

Благополучно вернувшись в лагерь, он никому ничего не рассказал, а найденный ларец, открыть который ему, увы, не удалось, надежно спрятал среди своих личных вещей.

Спустя три месяца младший пехотный офицер Императорского экспедиционного полка вернулся в родной Париж.

Офицера звали Жан Поль Ревьё…

ПРЕЛЮДИЯ 3

Франция, Париж, бедные кварталы, 1938 год

- Значит, не веришь? – с пьяной укоризной пробормотал, обращаясь к собеседнику, сидящий за столиком дешевого бара молодой француз. – Не веришь, да?..

Он был уже порядком пьян, о чем недвусмысленно свидетельствовала не только сбивчивая речь, но и обилие пустых винных бутылок перед ним. Судя по наполненной окурками пепельнице, парочка сидела в баре уже давно, однако второй посетитель ночного кабака пьяным отчего-то не выглядел. Точнее, он тщательно старался это скрыть: глупо и не к месту усмехался, промахивался мимо пепельницы, пару раз даже опрокинул стоящий перед ним стакан. Но, окажись поблизости внимательный и трезвый наблюдатель, ему не составило бы труда раскрыть эту маленькую ложь.

Впрочем, таковых в полутемном подвале с гордым названием «Ночные огни Парижа» не было и в помине – вокруг пили, орали, матерились и горланили похабные песни исключительно нетрезвые посетители, судя по одежде и манерам – из парижских низов. К обществу коих, несомненно, относился и наш герой, облаченный в расклешенные по позапрошлогодней моде брюки, не первой свежести сорочку, потерявшую во времена оные несколько пуговиц, и порядком засаленную кепку, покоящуюся в винной лужице на краю стола. Собеседник же его, хоть изо всех сил и старался выглядеть здесь своим, местным явно не был. Он был одет в недорогой, но добротный, темно-серый костюм без галстука, аккуратно подстрижен по последней европейской моде (подбритые затылок и виски, свободно спадающая на лоб небольшая челка) и слегка небрит. «Слегка» – по сравнению с соседом по столику, многодневная щетина на лице которого уже начинала немного курчавиться - что, впрочем, не доставляло ему никаких неудобств, если, конечно, не считать таковыми постоянное желание почесать под подбородком…

- Не веришь? – снова повторил француз и вытянул из лежавшей на столике пачки новую папиросу. – А почему? П-почему не веришь, что я – потомствев…нный аристократ? Думаешь, если я сижу в этом загаженном кабаке и пью с тобой дерьмовое вино – так я обязательно люмьер…люмпен?

Он прикурил от протянутой бензиновой «Зиппо», затянулся и закашлялся, смахивая выступившие слезы:

– А вот и нет! Я наследственный аристер…тократ, мой прадед был приближенным к самому Нап-полеону и служил при его ш…табе! А это… - «потомственный аристократ» широким жестом обвел гудящий зал и, потеряв равновесие, едва не упал со стула. – Мне следует знать жизнь Парижа изнур…изнутри!

Врал он абсолютно бездарно, но ввиду принятого за вечер алкоголя этого совершенно не замечал. Собеседник же, напротив, старательно играл роль недоверчивого собутыльника, не забывая при этом подливать в его стакан все новые и новые порции вина.

Француза же несло дальше:

- А здря…зря не веришь. Я тебе говорил, что пишу книгу? О, это будет великая книга, настоящее откры…откровение о жизни городского дня…дна! Я стану известен и богат… - видимо, уловив краем порядком этилированного сознания некое несоответствие в собственных рассуждениях, он торопливо поправился:

- Нет, ну, я и так, конечно, богат, но это будет…э…светлое…светское богатство – известность, мировая лирета…литературная слава… ну, ты ведь п-понимаешь?

- Да! – неискренне кивнул псевдопьяный господин и поднял стакан. – За твою великую книгу, Жак!

Французу тост понравился, и он даже попытался встать, впрочем, безрезультатно. Едва не опрокинув стол, он плюхнулся обратно на грубый табурет, заменявший в этом кабаке кресла, и, подержав перед глазами стакан с вином, якобы просматривая его на свет – как, согласно его представлениям, должен был сделать настоящий светский лев - выпил до дна. Вероятно, это оказалась как раз та доза, что в очередной раз за этот вечер сменила его настроение – на сей раз в сторонусаможаления и пьянойобиды на всех и вся…

Шмыгнув носом, он поднял на собеседника мутные глаза, наполненные пьяными слезами, и жалобно сообщил:

- М-меня никто… не понимает. А эта книга - я ее напишу, вот увидишь, обязательно напишу – это будет просто открытие! Вот п-прямо завтра сяду за стол в моем кабинете - и напишу. И про тебя, мой друг, тоже напишу (при этих словах аккуратный господин едва заметно напрягся), и про прадеда напишу. Про всех прадедов напишу! Он знаешь какой был? – француз выдержал эффектную, как ему казалось, паузу. – Его сам Император уважал, правда-правда! Веришь, друг?

- Конечно, – старательно-пьяно пробормотал тот, – но вот если бы ты мне рассказал о нем подробнее, я бы поверил еще больше! – это была, пожалуй, самая длинная из сказанных им за вечер фраз. То ли он устал следить за своей речью, то ли на самом деле слегка захмелел, но любой сторонний слушатель без труда уловил бы в его разговоре искусно скрываемый ранее, а теперь четко заметный немецкий акцент.

Впрочем, француз был слишком пьян и слишком увлечен собственной болтовней, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. С трудом сфокусировав взгляд на опустевшем стакане (внимательный собеседник тут же услужливо наполнил его), он едва различимо пробормотал:

- Мы сейчас же подъем…пойдем ко мне в осод…особняк и я покажу тебе, что я…мой дед…прадед…ну, ты понял… вся моя семь…я – настоящие дворяне…были… Я тебе та-а-акое покажу! - он загадочно улыбнулся, поднял стакан и патетично провозгласил заплетающимся языком:

- За моего нового друга, который меня пойм…пойн…понимает!

Псевдопьяный господин усмехнулся и, подняв свой стакан, чокнулся с французом; пригубив вино он проследил, чтобы его собутыльник выпил до дна и произнес абсолютно трезвым голосом: «Пойдем, Жак, пора домой».

- Угу, – бормотнул тот, позволяя поднять себя со стула, – подём…

Расплатившись (платил, конечно же, не сам Жак), они вышли на темную улицу и побрели в обнимку в сторону набережной. Молодой француз, которого под конец застолья неожиданно сильно развезло, что-то бормотал себе под нос и периодически пытался похлопать «друга», имени которого он даже не знал, по щеке.

Он был уже слишком пьян, чтобы заметить две странные вещи – во-первых, новый знакомый, которого он встретил несколько часов назад в баре, откуда-то знал, где он живет и уверенно вел Жака в сторону съемной квартиры, где тот обитал последний год. А во-вторых, на грязной и темной улочке они были не одни. Метрах в тридцати позади, не отставая, но и не приближаясь, неторопливо шли трое подтянутых молодых людей в недорогих, но добротных темно-серых костюмах без галстуков, подстриженных по последней европейской моде…

Улица (точнее, переулок), где снимал жилье будущий литератор, была сплошь застроена полузаброшенными двух-трехэтажными домами, о которых, судя по их печальному состоянию, давно позабыл муниципалитет. Это был один из тех бедных районов французской столицы, где можно было за гроши снять некое подобие квартиры, представляющей собой грязную каморку без удобств, отделенную от замусоренного коридора символической фанерной дверью. Впрочем, при желании, в подобном районе можно было бы найти жилье и за бесплатно – просто поселиться в одном из заброшенных зданий, которые не то, что городские власти и полиция, но даже помойные крысы обходили стороной…

Поднявшись по жутко скрипящей лестнице на второй этаж, Жак жестом пьяного факира извлек из кармана погнутый ключ и почти сразу отомкнул замок, галантно пропустив вперед своего случайного гостя. Зайдя следом, он нащупал выключатель и зажег свет, тусклую сороковаттную лампочку без абажура под потолком.

Комната поражала воображение не столько своими крохотными размерами, сколько жутким беспорядком, царящим здесь, судя по всему, с самого момента вселения… или смерти прошлого жильца – убийства в квартале были делом, в общем то, обычным. Несмотря на бардак, с первого взгляда было ясно, что она, мягко говоря, не изобилует богатством интерьера. Кровать со скомканными, пожелтевшими простынями, обшарпанный колченогий стол, полированная некогда тумбочка да пара стульев составляли все ее убранство. Определенный колорит добавляли, разве что, разнообразные пустые бутылки, разбросанные в свободном стиле по полу, громоздящиеся на столе и даже выглядывавшие из-под скомканного постельного белья.

Но хозяина подобная атмосфера, похоже, ничуть не шокировала – как и его неожиданного посетителя – расшвыривая ногами звенящую тару, он, гордо покачиваясь, прошествовал в угол комнаты, покопался в куче какого-то тряпья и торжественно извлек на свет запыленной лампочки небольшой, размером с крупный библиотечный фолиант, сверток.

Прижав его к груди, он подошел к гостю и, заговорщицки подмигнув ему сразу обеими глазами, довольно внятно сообщил (вообще, вернувшись домой, он пугающе быстро с точки зрения своего нового знакомогоначал трезветь):

- Вот оно, мое доказательство, мое гинеколо…генеалогическое древо, моя будущая книга! - что сиё означает, и при чем тут его ненаписанная книга объяснить он, конечно же, не потрудился.

Дрожащими то ли от выпитого, то ли от возбуждения, руками он размотал ткань и положил на стол прямоугольный металлический ларец, украшенный зеленоватыми от времени узорами, в хитросплетениях которых, несомненно, скрывалась не меньшая тайна, чем в его содержимом.

В глазах гостя, впервые за сегодняшний вечер, сверкнул неподдельный интерес и плохо скрываемое волнение:

- Ты открывал его, мой добрый друг Жак?

Француз поднял голову, на миг оторвавшись от созерцания своего сокровища, и с искренним удивлением ответил:

- Конечно, нет! Никто в нашем артист…аристократическом роду не мог открыть его, не мог и не смел прикоснуться к тайне! Но я – избранный, я – тот, на ком начнется разгадка! Вчера мне удалось чуть-чуть приподнять крышку. Впервые за столько лет в Ларце что-то изменилось – и мой отец, и отец моего отца сколько не пытались, не могли понять, как это сделать, а я понял! - он повернулся к столу и погладил поверхность древнего артефакта.

- На мне и только на мне закончится полоса неизвестности! Я открою его и познаю Тайну. И напишу об этом книгу. Ты веришь мне?

- Безусловно, – стоящий за спиной человек бесшумно вынул из бокового кармана пиджака выкидной нож, выщелкнув из рукояти обоюдоострое лезвие, - теперь я вижу, что ты не врал, мой добрый друг Жак! Ты действительно великий человек! – он перехватил нож лезвием к себе, немного отведя руку назад.

– Ты не ошибаешься, мой друг, именно на тебе закончится ваша семейная тайна! – незнакомец сделал полшага вперед, став точно за спиной обладателя загадочной реликвии. – Я помогу тебе в этом, мой славный новый друг!

- Что? – не оглядываясь, переспросил Жак – похоже, созерцание древнего раритета напрочь отключало все иные органы его чувств. – Я не слыш…

Сказать больше он ничего не успел – рука стоящего позади человека профессионально зажала ему рот и нос и рывком выгнула тело назад. И, прежде чем окончательно протрезвевший от неожиданности и страха француз успел что-либо понять, вторая рука, описав короткую дугу, аккуратно и точно вогнала холодно блеснувшее лезвие в его сердце. Несчастный хозяин квартиры, ставшей в одночасье и его могилой, охнул; тело его напряглось и, конвульсивно дернувшись несколько раз, обмякло.

Убийца мягко опустил труп на пол, коротким движением выдернул нож и, брезгливо поморщившись, вытер потемневшее лезвие о полу рубашки убитого. Переступив через тело, он аккуратно завернул металлический предмет в ткань и пошел к двери.

Выходя, он погасил свет и, прежде чем захлопнуть за собой хлипкую дверь, саркастически сообщил в темноту комнаты:

- Я весьма признателен тебе, мой дорогой французик, за столь щедрый подарок. Теперь я точно знаю, что ты не ошибся – полоса неизвестности закончилась именно на тебе. Так что – счастливо оставаться!

Закрыв дверь, незнакомец спустился по лестнице и, выйдя на улицу, подал знак поджидавшим его товарищам. Четыре фигуры неслышно растаяли в ночной темноте, свернув за угол, где их поджидала автомашина. Фыркнув, словно застоявшийся конь, автомобиль покатил по темным улицам спящего города в сторону аэропорта, откуда вскоре поднялся, взяв курс на Берлин, трехмоторный грузопассажирский Ю-52 с красной надписью на серебристом дюралевом борту «Авиалинии Германии. Дипломатический транспорт. Берлин».

А посреди грязной каморки в бедном парижском районе осталось лежать остывающее тело молодого француза, ставшего одной из разменных пешек в начатой много тысяч лет назад партии, об исходе которой пока не знала ни одна живая душа в мире…

Его звали Жак Мари Ревьё…

1 в иной, более точной, транскрипции с древнеегипетского, название таинственного Города переводится как «Город Тысячи Снов» (здесь и далее - примечания автора)

1 Не являясь профессиональным историком, автор вовсе не претендует на точность приводимых исторических фактов. Более того, мнение автора зачастую противоречит общепринятой в научной среде точке зрения на ту или иную проблему прошлого или настоящего

Часть 1. Глава 1-5

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД

1

Россия, Москва, Хорошевское шоссе, «Аквариум», наши дни

Лежащая на столе серая, изрядно потертая по углам, папка за номером О-15875-Н ничем не отличалась от сотен и тысяч себе подобных, хранящихся на стеллажах или в герметичных боксах спецхранилища Главного управления ГРУ. Стандартный утилитарно- серый цвет плотного картона обложки, красная полоса по диагонали, обилие всевозможных запрещений, самыми безобидными из которых были «абсолютно секретно» и «не выносить за пределы управления». Ничего особенного, если не считать того, что внутри невзрачной папочки находилось дело всей жизни начальника отдела спецопераций, Героя Советского Союза, генерала Юрия Сергеевича Музыкального; все сорок лет его безупречной службы.

Собирать содержимое этой таинственной папки он начал более тридцати пяти лет назад, после того, как, будучи молоденьким старлеем, наткнулся в архиве на никем не замеченный среди тысяч подобных рапорт некоего унтер-офицера ХХI бронетанковой дивизии германского африканского корпуса, датированный апрелем 1942 года. И, хотя среди захваченных в конце войны и тайно доставленных в Москву документов таких рапортов, докладных, и спецдонесений были многие тысячи, именно этому пожелтевшему листку было суждено стать одним из звеньев в цепочке, образующей канву этой истории…

Постепенно, к первому листку, надежно укрытому от всего мира серой картонной обложкой, прибавились и другие, часть из которых вовсе не имела никакой информационной ценности, а часть – попади они в соответствующие руки – вполне могли бы изменить судьбу если и не всего мира, то уж бывшего СССР – наверняка. Были здесь и фотографии, как обычные, так и спутниковые, и топографические карты, и малопонятные непосвященному схемы, и самые разнообразные рапорты, донесения и шифрограммы о выполнении той или иной секретной операции за пределами почившего ныне Союза, и многое, многое другое. И хотя папка эта, повторюсь, напоминала бесчисленное множество других аналогичных папок, была у нее еще одна особенность, заключавшаяся в том, что официально ее не существовало вовсе.

Точнее, не существовало с октября 1993 года, когда она была уничтожена за ненадобностью, что и зафиксировал соответствующий секретный акт. Позаботился об этом собственноручно генерал Музыкальный, спустившийся в спецхранилище в ночь с третьего на четвертое октября (в чем ему, надо отметить, сильно помог очередной путч и очередной же штурм Белого дома). И с тех пор загадочная папка хранилась в его личном сейфе, открыть который до собственной смерти или ухода в отставку мог только он сам.

К счастью, Юрию Сергеевичу посчастливилось уйти на пенсию по выслуге лет, а не в связи с острой сердечной недостаточностью, которой, согласно закрытым статистическим данным, заканчивала определенная часть высоких начальников ГРУ, скоропостижно скончавшихся на своем боевом посту.

Однако, несмотря на вчерашний банкет по случаю торжественных проводов в запас, генерал Музыкальный еще не передал дела своему бывшему заместителю, а ныне – полноправному преемнику. До конца недели - а сегодня была только среда - он еще официально числился начальником отдела, и собирался использовать оставшееся время с определенной пользой для себя.

Вернее, для своей маленькой тайны под серой картонной обложкой, к разгадке которой он шел почти всю свою сознательную жизнь…

2

Великая Пустыня, район Катар-Аль-Ларинхс, 439 км к юго-западу от Каира, 1942 год

Капитан XXI дивизии панцерваффе Африканского экспедиционного корпуса Ольгерт Зельц со вздохом опустил бинокль и облизнул иссушенные, потрескавшиеся от немилосердной жары, губы. Песок, песок, один песок кругом… Однообразные, похожие как две капли воды (капитан болезненно поморщился – мысли о воде, похоже, становились навязчивыми) барханы, выбеленное немыслимым жаром небо - и солнце, огромное, затягивающее, медленно убивающее все живое солнце. И еще постоянное желание пить. Пятый день в пути… Или седьмой? – Зельц испуганно припомнил количество ночных остановок: представления о времени в этой бескрайней пустыне были весьма расплывчатыми, столь же нереальными, как постоянное горячее марево над вершинами барханов. Только не хватало еще потерять счет дням! Короткие дневные - не выдерживали, закипая, радиаторы - и более длинные ночные переходы; мерное, усыпляющее покачивание нагретой брони; убаюкивающий привычный гул танкового двигателя - и надоевший хуже горькой редьки песок…

Опаленное пустынным зноем сознание отказывалось верить в реальность происходящего. Куда они едут? Зачем? Какой смысл во всей этой авантюре? За пять прошедших дней их небольшая колонна углубилась в пустыню почти на четыре с половиной сотни километров, оставив позади все мало-мальски обитаемые районы, а конца этому безумному единоборству с раскаленным песком, похоже, не видно и конца.

Мысленно плюнув на им же самим установленную норму потребления воды, Зельц достал флягу и сделал несколько жадных, но экономных, глотков. Оглянулся, привычно окинув взглядом вверенный ему маленький караван – два трехосных тентованных грузовика, бронетранспортер, заправщик, пару штабных вездеходов и замыкающий колонну танк. Всё, как обычно. Мерный гул перегретых движков, шорох ложащегося под гусеницы и колеса песка да жаркое марево горячего воздуха, делающего силуэты боевых машин расплывчатыми, колышущимися в такт неспешному, на малых оборотах, движению.

Капитан снова вздохнул и, поудобнее усевшись на башне, припомнил, как все началось. Делать больше, все равно, было нечего, а о том, чтобы спуститься в башню, не могло быть и речи: одна мысль о душном полумраке стиснутого броней пространства вызывала отвращение.

…Честно говоря, Зельц понял, что вскоре произойдет нечто нехорошее, еще в тот момент, когда увидел садящийся на их полевой аэродром военно-транспортную «тетушку» с непривычной для этих краев надписью «БЕРЛИНЕН МИЛИТАРЕН ШТАДТ» на гофрированном боку. А уж завидев спускающихся по трапу высоких армейских чинов в сопровождении неприметных людей в строгих костюмах, от которых, что называется, за версту воняло то ли разведкой, то ли тайной полицией, окончательно утвердился в своих мрачных предчувствиях.

Дело было вовсе не в том, что Зельц, как и любой другой фронтовой до мозга костей офицер не слишком почитал штабных коллег, а в том, что несколько проведенных на передовой лет научили его безошибочно предчувствовать любые изменения и так не слишком стабильного боевого быта. Кроме того, капитан прекрасно знал – если бы речь шла о передислокации или готовящемся наступлении, ни одного из берлинских чинов здесь и близко б не оказалось. Значит, речь пойдет о чем-то секретном, им, простым смертным, непонятном да, в общем-то, абсолютно ненужном.

Таки оказалось – не прошло и часа, как его и еще нескольких младших офицеров вызвал к себе командир дивизии, полковник Людвиг фон Кюфель. Ничего конкретно не объясняя и стараясь не смотреть на сидящего за его столом штатского с каменно-безразличным лицом типичного секретчика, он распорядился, чтобы Зельц лично отобрал два танка с наименее израсходованным моторесурсом, и получил на складе двойной боекомплект. Как он узнал, выйдя из штабной палатки, подобный приказ, только касающийся автотехники, горючего и провианта, получил и его знакомый из второго батальона обер-лейтенант Фридрих Шульц. Слегка забегавшись при выполнении не слишком понятного приказа, Зельц и не заметил, как на утрамбованное поле приземлился второй транспортник, из дюралевого чрева которого солдаты спешно сгрузили какие-то ящики и контейнеры, тут же надежно укрытые от посторонних глаз брезентом и маск-сетью «пустыня-42».

Самые мрачные предчувствия капитана начинали сбываться, ибо нет ничего хуже, чем участие в любой секретной операции.

К вечеру командир дивизии вновь собрал в штабе подчиненных, вкратце ознакомив их (так ничего толком и не разъяснив) с деталями предстоящей операции. Оказалось, что капитану Зельцу предстоит перейти под непосредственное командование прибывшего из Берлина начальства и обеспечить осуществление некой экспедиции. Для выполнения данного задания капитану придавались полтора взвода солдат и несколько единиц техники, в том числе оба выбранных им танка вместе с экипажами, в качестве боевого прикрытия колонны, надо полагать. Один из грузовиков загрузили доставленными самолетом контейнерами, о содержимом которых капитан мог только догадываться. В другую машину, равно как и в полугусеничный «Ганомаг», погрузились солдаты, рассевшись на ящиках с боеприпасами и запасами сухих пайков. Прибывшие из Берлина чины - полковник, два генерала, трое профессоров археологии из столичного университета и четверо уже вскользь помянутых недобрым словом секретных агента - с трудом, но всё же разместились в штабных машинах. Правда, секретчики поначалу хотели было ненавязчиво рассосаться по человеку на каждую единицу транспорта – в том числе и на зельцовский командирский танк! – однако ему удалось этого избежать. Объяснив, что в случае нападения противника – и это в сотнях километров от линии фронта! Три раза «ха-ха»… - ему куда проще будет обеспечить должную защиту, если все охраняемые объекты окажутся в одном месте.

Разместив вверенный ему контингент, и лично проверив, все ли припасы погружены (в грузовик с таинственными контейнерами его вежливо не пустили), капитан забрался на башню своей «троечки», мрачно вздохнул и, будто ныряющий в ледяную воду пловец, дважды рубанул сжатой в кулак рукой, отдавая приказ запустить двигатели.

Но тоскливая неизвестность последних перед выступлением часов отнюдь не сменилась привычной бесшабашностью действия - начало движения лишь укрепило Зельца в его мрачных предчувствиях. Спустившись в боевое отделение, он вытащил из полевой сумки плоскую фляжку и, показав кулак удивленному заряжающему, сделал пару приличных глотков. Хотя, конечно, это и было против его правил.

Через несколько минут очертания палаток дивизионного лагеря окончательно скрылись в жарком мареве поднятой колонной мелкой серо-желтой пыли…

3

Россия, Москва, Хорошевское шоссе, «Аквариум», наши дни

Генерал Музыкальный не был человеком корыстным, равно как и излишне честолюбивым. Вовсе нет. И хранимый им столько секрет отнюдь не был для него счастливым билетом в безбедное пенсионное существование. Несмотря на бури политических преобразований последних лет и излишне резкую для человека его судьбы смену государственного курса, Юрий Сергеевич не впал в крайность, превратившись, как, увы, некоторые его коллеги, в рьяного поборника демократии, весьма и весьма, увы, напоминающей анархию. Нет, начальник отдела «С» оказался достаточно здравомыслящим человеком, чтобы понять, что произошедшие в стране изменения отчасти закономерны (хоть и весьма-весьма неприятны). А горестные сентенции по поводу невинно убиенного Союза – уж никак не удел для профессионального разведчика со стажем работы длиною во всю сознательную жизнь. В случившемся, если уж начистоту, виноват и он сам, и множество подобных ему офицеров – проглядели, недооценили опасность, не сумели защитить…

Конечно, Юрию Сергеевичу было безумно жаль завоеваний бывшей советской Империи, ко многим из которых он имел самое, что ни на есть, прямое отношение. В особенности это касалось потерянных ныне сфер влияния на Ближнем и Среднем востоке и порядком порушенной заокеанской агентурной сети. Однако, многое (ага!) удалось и сохранить.

«Аквариум» же, подобно попавшей в шторм подводной лодке, вовремя лег на дно и почти безболезненно переждал все перестроечно-революционные катаклизмы, изрядно потрепавшие секретные службы новой России. И теперь, в самом начале нового тысячелетия, у отставного генерала все еще грозной Организации появилась возможность заполучить в руки такой козырь, с которым будут вынуждены считаться даже весьма зарвавшиеся янки.

Впрочем, Юрий Сергеевич отнюдь не был оголтелым американофобом, и его гипотетический козырь в равной мере мог бы быть направлен и против тех, кого Штаты торжественно провозглашали своими врагами на ближайшие лет, эдак, надцать.

Зачем, не имея на то личной корысти, генерал скрыл от всех факт наличия вышеупомянутой папки? Да вот как раз потому, что, во-первых, он был профессионалом и отлично понимал, что официально разработать с таким трудом извлеченный из архивной пыли «козырь» ему вряд ли удастся – не то сейчас время, не те экономические (да и политические) возможности.

А во-вторых… во-вторых был у Юрия Сергеевича период – в аккурат перед октябрем девяносто третьего – когда он, что греха таить, усомнился в правильности собственного прогноза относительно будущего постперестроечной России. И, проще говоря, испугался, чтоб не попала его папочка, его тридцатипятилетнее детище, не в те руки… Вот и принял меры. Как учили когда-то: хочешь избежать провала, когда рушатся все связи и явки? Затаись, сделай то, чего от тебя никто не ждет – ни свои, ни чужие, нарушь все инструкции и уставы, но победи, добейся поставленной цели. Так он и сделал. Затаился. Нарушил устав. Теперь следовало добиться поставленной цели…

А добиться ее он вполне мог. Недаром ведь у него за сорок лет не было ни одного серьезного провала. Ни тогда, когда он руководил масштабными операциями, не покидая этого кабинета, ни тогда, когда работал «на холоде». Кстати, рядом с одним, гм, весьма известным ныне человеком, свободно говорящим - как и сам Юрий Сергеевич - по-немецки. Которому начальник отдела спецопераций ГРУ, генерал Ю.С.Музыкальный и собирался сейчас позвонить.

Бросив последний взгляд на так и не раскрытую за сегодняшний вечер папку за номером О-15875-Н, Юрий Сергеевич протянул руку к телефону правительственной ВЧ-связи с золотым двуглавым орлом на сплошном, без номеров, диске и поднял трубку…

4

Великая Пустыня, район Катар-Аль-Ларинхс, 471 км к юго-западу от Каира, 1942 год

Солнце медленно клонилось к закату. Нехотя, будто делая людям огромное одолжение, спадала дневная жара. Тоненько потрескивала, радуясь наступлению долгожданных сумерек, нагретая дневным зноем броня заброшенных в самый центр безжизненной пустыни боевых машин.

Обалдевшие от четырехчасового дневного перехода солдаты натягивали между стоящими машинами брезентовые тенты, распаковывали укладки с сухим пайком, под неусыпным контролем обер-лейтенанта Шульца наполняли опустевшие в дороге фляги.

Зельц лениво прохаживался вдоль застывшей колонны, разминая ноги и приводя в порядок спутанные долгим маршем мысли. Ну что ж, если толстопузые археологи, испуганно жмущиеся к своим машинам, ничего не перепутали, через два с половиной дня экспедиция достигнет цели. Очень, кстати говоря, вовремя: постоянно работающие на малых оборотах перегретые моторы жрали слишком много горючего, и опустевшая более чем наполовину цистерна заправщика не располагала к длительным африканским сафари.

С водой, правда, было немного полегче – жесткие нормы, установленные Зельцем еще во время первой стоянки, принесли свои плоды. Судя по глухому звуку, оставалось еще почти две трети прицепленной к бензовозу двухтонной бочки. Однако капитан хорошо знал, что с пустыней шутки плохи и ошибок (равно как и излишней самоуверенности – Зельц бросил короткий взгляд в сторону высокого начальства) она, увы, не прощает никому…

Долгожданная ночь опустилась бархатным, расшитым звездами, занавесом, разом скрыв горбы окружавших стоянку барханов и принеся с собой прохладное, особенно заметное после долгого и жаркого дня, успокоение. Остывшая броня приятно холодила кожу, и Зельц, вытянувшийся прямо на крыше башни, глубоко задумался, глядя на далекие холодные звезды и в который раз вспоминая все немногие известные ему детали операции.

Знал он немного, но, будучи человеком неглупым и наблюдательным, умел анализировать и увязывать между собой разрозненные и, с первого взгляда, никак не взаимосвязанные крупицы случайной информации.

Например, тот факт, что экспедиция покинула лагерь меньше, чем через сутки после прибытия важных столичных чинов говорил о том, что предстоящая операция, во-первых, весьма секретна, а, во-вторых, - не терпит отлагательств. А испуганно-ошарашенный вид полковника Хюфеля (которого Зельц не первый год знал, как весьма решительного офицера и талантливого стратега) мог означать только одно – указания о содействии прибывшим гостям поступили к нему с самого верха, возможно, даже от Самого.

Тем более, что настоящий командир, коим, без сомнения и являлся полковник фон Хюфель, в подобной ситуации вряд ли позволит забрать накануне наступления, о котором ходили упорные слухи уже вторую неделю, два лучших танка с экипажами и несколько единиц автотехники, ценящейся в условиях пустынной войны на вес золота! Но полковник позволил – а, значит, получил не терпящие обсуждения указания из самых высших эшелонов власти.

Зельц вытащил из портсигара сигарету «Рейх – полный вкус», закурил и, глядя на медленно уплывающий прочь дым, продолжил размышлять…

А фюрер, как известно, еще с середины тридцатых всерьез занимается исследованием загадок цивилизации – многочисленные экспедиции на Памир, в Тибет и Индию, секретное изучение кабалистических учений, теперь вот – египетско-ливийская эпопея (Зельц давно подозревал, что особого стратегического значения в концентрации войск на севере Африки нет). Значит, и настоящая экспедиция – из той же серии. А ведь в Европе идет война. И, насколько Зельц умел читать между строк, дела там идут совсем не так хорошо, как это подается официальной пропагандой.

Вот и первый вывод: их секретная экспедиция приравнена Ставкой к фронтовой операции и, возможно, именно ради нее и был создан ранее африканский корпус! Сделанное Зельцем весьма смелое предположение, несмотря на всю его видимую абсурдность, даже немного улучшило настроение капитана – все-таки не зря они жарятся в этом пекле!

Конечно, можно задуматься над тем, почему столь важная экспедиция так малочисленна – однако, с другой стороны, если их колонна выполняет разведывательную миссию, привлекать внимание противника скоплением больших сил и средств, действительно не стоит.

Успокоенный ходом собственных размышлений, Зельц докурил и спрыгнул на песок. Пора было сворачивать привал и командовать выступление: ночные часы особенно ценились при движении по пустынной местности. Шагая в сторону штабных автомобилей (следовало испросить разрешения вышестоящего начальства на начало движения и, вообще, разведать обстановку), капитан продолжал анализировать известную ему информацию. Поскольку вопрос, что они, собственно говоря, ищут, по-прежнему не давал ему покоя.

Экспедиционное начальство, равно как и не отходящие от них ни на шаг секретчики, сидело на раскладных парусиновых стульях под натянутым защитным тентом и о чем-то оживленно беседовало. Подавив недостойное германского офицера желание потихоньку подойти и послушать о чем речь, благо подвешенная под пологом яркая лампа не позволяла сидящим видеть происходящее вне освещенного круга, Зельц решительным, почти что строевым шагом вступил в освещенное пространство. Вытянувшись по стойке смирно, он четко доложился, попутно усмехнувшись тому, как одновременно и резко все замолчали. Получив разрешение начать движение через полчаса, он развернулся и под пристальными взглядами сексотов растаял в темноте.

Возвращаясь к своему танку, Зельц довольно улыбался: мучавший его последние сутки вопрос получил, наконец, свой ответ.

Привыкшие к защищенным от прослушивания кабинетам, штабные чины не были приучены говорить тихо, а презрительно-надменные секретчики не успели вовремя этому воспрепятствовать. Кроме того, Зельц никогда не жаловался на слух.

Итак, они ищут некий «спящий город», появляющийся в пустыне раз в десять тысяч лет. И сейчас истекло ровно сто веков с его последнего появления в нашем мире.

Вот только интересно, что это за город, и зачем он, собственно, нужен фюреру?!

5

Россия, Москва, Хорошевское шоссе, «Аквариум», наши дни

В дверь вежливо постучали и, не дожидаясь разрешения хозяина, в кабинет вошел высокий, спортивного телосложения мужчина лет тридцати пяти. Несмотря на обычный гражданский пиджак и подобранные в тон брюки, в нем безошибочно угадывался военный, причем, явно не штабной чин, а офицер какого-то боевого подразделения.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, вошедший остановился на границе ковра, покрывающего весь центр кабинета:

- Товарищ генерал, майор Мос…

- Проходи, Саша, садись, – генерал прервал доклад и привстал из-за стола, протягивая руку для приветствия. - Чаю хочешь? У меня настоящий «Липтон», привозной, ребятишки недавно в Лондоне были…

Вошедший вежливо пожал протянутую руку («силен!» с удовольствием отметил генерал) и аккуратно присел на краешек стула. Несмотря на то, что оба были знакомы уже много лет и бывали в самых разных передрягах, «майор Саша» не считал себя вправе особенно панибратствовать, особенно сейчас, когда его любимый и по праву уважаемый начальник уходил на пенсию.

Юрий Сергеевич, возившийся с электрочайником (призывать на помощь адъютанта, нарушая доверительность обстановки не хотелось), не оборачиваясь, спросил:

- Что-то не так, Саша?

- Да нет… - майор потер переносицу. – Все нормально…

- Ой, врешь! А старикам врать не хорошо. Тем более, бывшим начальникам! - генерал достал из бара две одинаковые кружки с гербом ГРУ (неуважительно называемым многими молодыми сотрудниками «Бэтмен форевер»), высыпал внутрь по ложке чая. – А?

- Да нет, Юр Сергеич, правда, всё нормально. Просто, непривычно как-то: вы – и вдруг в отставку! Столько ж всего было…

Генерал улыбнулся и взглянул на своего подчиненного:

- Непривычно – это да. А вот насчет «было»… может, еще повоюем, Саша…

- Правда?! – майор Московенко (именно так звали нашего очередного героя) вскочил со стула. – Что-то…э…намечается?

- Намечается, Саша, намечается… - генерал наполнил кружки кипятком из закипевшего чайника. - Похоже, очень даже серьезно намечается…

- А что? Горы? – майор помог перенести чай на стол и ловко нарезал лимон.

- Да нет… - Музыкальный обошел стол, поставив на столешницу металлическую коробку датского печенья, и присел напротив. – Жара1…

- Ух ты! Неужели снова выходим на международную арену? Неужели дадут работать?

Генерал не спешил отвечать, старательно размешивая сахар. Затем отставил чашку и, перегнувшись через стол, тихонько сообщил:

- Завтра. В обычное время, в обычном месте. Бери своих, всё – по полной программе, впрочем, ты лучше знаешь. В курс введу в воздухе, – и, не меняя интонации, громко добавил:

- Пей чай, остынет…

Майор несколько секунд смотрел на собеседника, затем описал глазами полукруг, словно стараясь увидеть, что делается на потолке. Пожав плечами, генерал слегка кивнул, приложил палец к губам и, улыбнувшись, взял со стола тощую папку, точную копию той, о которой говорилось раньше:

- Вот, почитай. Это официальная легенда. Сработана хреновато, но времени было в обрез. Остальное – завтра и… не здесь.

Майор понимающе кивнул и, придвинув к себе папку, погрузился в чтение…

1 «горы» - принятое в некоторых спецслужбах сленговое обозначение Кавказского региона; «жара» - стран Африки и Ближнего Востока

Глава 6-10

6

Пригород Москвы, аэродром ВВС ПВО Московского военного округа, ангар № 19-бис, следующий день

Из разъехавшихся в стороны створок ангарных ворот на бетон рулёжки мягко выкатился приземистый остроносый самолет, с виду – обычный бомбардировщик Ту-22М3. Впрочем, не совсем – от многочисленной армии себе подобных «двадцать вторых» последней заводской модификации его отличал необычный для российских ВВС цвет – почти черный и абсолютно матовый. Даже остекленение фонаря кабины совершенно не отблескивало в лучах заходящего солнца, отчего казалось, будто она тоже закрашена нерадивым маляром аэродромной обслуги в тон остальному корпусу.

Другим отличием было отсутствие любых опознавательных знаков – бортовых номеров, звезд на плоскостях и киле, и даже привычного туполевского логотипа на носовом обтекателе. О том, что это за самолет, не знал никто – ни пилоты, ни наземный персонал. Хотя последние и могли бы сказать, что во время нечастых взлетов двигатели черной «тушки» работают как-то «не так», непривычно для машины этой модели и типа. Впрочем, это было вполне объяснимо, если учесть, что во всей стране подобных самолетов было всего два (в рабочем состоянии – один), и двигатели для них собирались вручную, на секретном заводе военно-космических сил.

Называлась эта машина вовсе не Ту-22М3, от которого остался, практически, лишь корпус, а ТуС-223 (2), что расшифровывалось, как «Туполев специальный, модификация 223, вторая серия».

Этот уникальный самолет был разработан по заказу спецслужб в 1998 году для незаметной для средств вражеской ПВО высадки диверсионно-разведывательных групп в глубине территории противника. Для этого корпус спецтуполева был покрыт экспериментальным антирадарным покрытием «ПАРАД»1, в силу некоторых структурно-химических особенностей имеющим серо-черный цвет. Внутри фюзеляжа устанавливалась не имеющая аналогов в мире уникальная система «САТРАП (ГЭИ)»2, способная подавлять любые радиолокаторы в пределах дальности полета ракеты «земля-воздух» и сбивать настройку боеголовок самонаведения ракет всех существующих в мире типов зенитно-ракетных комплексов. Кроме того, самолет оснащался и теплорассеивающей системой контроля выхлопа двигателей, защищающей его от поражения ракетами с тепловым наведением.

Что касается основного предназначения ТуСа, то вместо ракетно-бомбового отсека в фюзеляже псевдобомбардировщика располагалась полностью автономная десантная камера, вмещающая до двадцати спецназовцев в стандартном штурмовом или диверсионном снаряжении…

Десантный отсек готовящегося к взлету самолета был наполовину пуст. В полутемном, освещенном лишь лампами аварийного освещения, помещении находилось всего двенадцать человек – десять спецназовцев во главе с майором Московенко, и сам генерал Музыкальный, облаченный, как и остальные, в защитный костюм для высотных прыжков и камуфляж «пустыня-92» под ним.

Спецназовцы сидели в удобных, не чета жестким лавкам обычных армейских транспортников, креслах вдоль обеих бортов и негромко переговаривались, благо толстые стенки десантного отсека надежно защищали от шума ревущих на взлете самолетных двигателей.

Вольготно расположившись на мягком сиденье и полуприкрыв глаза, генерал незаметно рассматривал свой маленький отряд, который, тем не менее, не променял бы и на целый вэдэвэшный батальон.

Командир специального диверсионного подразделения, уже известный читателю майор Московенко, расслабленно дремал в своем кресле. Однако генерал знал, что это только внешне – внутри майор, как всегда, собран и готов к любым неожиданностям.

Его заместители, старлей Окунев (боевой псевдоним «Окунь») и старший прапорщик Санжев («Анаболик»), оба специалисты по рукопашному бою и минно-взрывному делу.

Снайпер-дальнобойщик Мелов («Монгол») с неразлучной «Волгой»1 и второй снайпер Егоров («Скала») с бесшумной трубой ВСС.

Бывший артиллерист, а ныне – главный эксперт спецотряда по вооружению и ракетным системам Легкопалов («Лего») заботливо («и слегка нервно» – не укрылось от наметанного глаза Юрия Сергеевича) поглаживает контейнер с реактивными «Шмелями».

Двое профессиональных разведчиков, владеющих (если не врут) давно утерянными навыками индейских следопытов, со вполне закономерными для рода их боевой деятельности кличками «Нос» и «Глаз».

И трое незнакомых генералу молодых спецназовцев, составляющих малую штурмовую группу – как их зовут, он еще не успел выяснить.

Кроме людей, в отсеке находились еще несколько закрепленных на десантируемой платформе контейнеров с дополнительным вооружением, боекомплектами, запасами продовольствия, воды и медикаментов – всем тем, что выбрасываемый с парашютом спецназовец не может нести на себе во время высотного прыжка. Поэтому платформа сбрасывается в первую очередь, и благодаря встроенному радиомаяку служит ориентиром для сбора группы.

223-й легко оторвался от полосы, набирая разрешенную для полетов в Подмосковье высоту. Отгудели, пряча шасси в ниши, гидроприводы, приглушенно клацнули, запираясь, створки люков. Черный на фоне закатного неба самолет занял положенный высотный эшелон и взял курс на юго-восток.

В течение нескольких ближайших часов ему предстояло нарушить ряд международных соглашений по совместному безопасному использованию воздушного пространства и незаконно пересечь несколько государственных границ, незамеченным доставив свой хрупкий, но смертоносный груз в известную только пилотам и генералу Музыкальному точку «икс».

Генерал отвлекся от наблюдения, почувствовав на себе чей-то мимолетный, но внимательный взгляд. Слегка скосив глаза, он встретился взглядом с майором и едва заметно кивнул. Отстегнув ненужные более ремни, он встал и, не оглядываясь, прошел в конец отсека, где были установлены единственные спаренные кресла. Спустя несколько секунд к нему присоединился майор.

Мужчины уселись рядом и, синхронно надев висящие на спинках кресел наушники с крошечными микрофонами, подключили их к расположенному на подлокотнике гнезду внутренней связи. Теперь им не мешал ни монотонный гул авиамоторов, ни досужие разговоры и смех расслабляющихся перед заданием бойцов. Пилоты их тоже, естественно, слышать не могли.

Несколько секунд длилось молчание – Юрий Сергеевич собирался с мыслями, а его подчиненный, будучи приученным службой в спецназе не задавать лишних вопросов, ждал, когда начальник сочтет необходимым начать разговор.

Наконец генерал прокашлялся и в наушниках зазвучал его спокойный голос:

- Эта история, Саша, началась, похоже, очень и очень давно…

7

Пригород Спящего Города, 1942 год

Высунувшись из люка, Зельц обернулся к идущим следом машинам и подал знак заглушить двигатели. Колонна встала и, не успела осесть поднятая движением пыль, как наступила звенящая, душная тишина. Изнуряющий восьмидневный, почти на пределе и человеческих, и технических возможностей, марш завершился. Ни водители, ни пассажиры идущих за зельцевской «тройкой» машин еще не знали, в чем причина этой неожиданной - следующий привал должен был быть только через два часа, с наступлением сумерек - остановки.

Однако Зельц, чей танк уже выкарабкался на плоскую спину очередного бархана, видел нечто, позволившее ему предположить, что утомительное путешествие подошло к завершению. В километре по курсу движения, словно материализуясь из бескрайнего песчаного океана, стоял окруженный высокими, в три человеческих роста, стенами, город.

С высоты стоящего на бархане танка Зельц уже мог (в бинокль, конечно) разглядеть выступающие над стенами крыши домов, шпили и башенки непонятных сооружений и даже – в центре пустыни?! Ничего себе… - раскидистые кроны деревьев.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ГЕНЕРАЛ

- Эта история, Саша, началась, похоже, очень давно и слишком напоминает сказку. Я стал ее участником, в общем-то, совершенно случайно, благодаря, как это ни странно, знаменитой немецкой педантичности.

В середине шестидесятых мне поручили разработку одного не слишком перспективного человечка из Восточной Германии – надо было проверить, нет ли в нашем архиве на него какой-нибудь бумаженции за последние двадцать лет. Я имею в виду, что в конце войны мы вывезли из Германии тонны архивных материалов, среди которых изредка находились весьма интересные фактики на интересующих нас людей…

Занимаясь этим делом, я наткнулся на рапорт некоего унтер-офицера, служившего в сорок втором в африканском корпусе Роммеля1. Абсолютно пустяшный документ, не представляющий никакого интереса. Унтер просто сообщал командиру ХХI бронетанковой дивизии о передаче под командование капитана, уж и не помню, как его звали, двух неизношенных танков и нескольких автомашин для боевого прикрытия какой-то экспедиции, направляющейся в самый центр пустыни…

Ничего особенного, правда? Я тоже так думал, пока случайно не обратил внимание на дату – весна 1942 года. Буквально через пять дней ожидалось крупное наступление в направлении Аль-Аламейна и Тобрука, контрудар по скоплениям англо-американских войск в Северной Африке, а командир дивизии позволяет забрать у него два лучших танка с экипажами, специально приспособленные для действий в пустыне автомашины, почти роту солдат. И едет всё это добро отнюдь не в сторону линии фронта. Странно, тебе не кажется? – генерал перевел дыхание и, расстегнув молнию на десантном комбезе, извлек из кармана камуфляжа несколько сложенных вчетверо пожелтевших листков. Увидев удивленный взгляд подчиненного, пояснил, усмехнувшись:

- Не удивляйся, Саша, я всегда старался давать тебе максимум информации, да память уже не та, вот и прихватил кое-что с собой. Это как раз к вопросу о немецкой пунктуальности и педантичности: к первому рапорту были подшиты еще два, вернее, собственно рапорт и перевод двух шифрограмм, отправленных в Берлин с интервалом в две недели. И я их нашел! Пол-архива перерыл, но нашел!

Первый - это рапорт командира дивизии в штаб экспедиционного корпуса, адресованный самому генералу Роммелю, – Юрий Сергеевич бережно развернул истертый на сгибах листок. – В нем он сообщает о выполнении полученного приказа, выделении затребованных сил и средств огневой поддержки, и направлении некой экспедиции в район Катар-Аль-Ларинхс. Это в самом центре пустыни, – не дожидаясь вопроса, пояснил генерал.

- Но самым интересным документом, с моей точки зрения, были две шифрограммы, обе на имя фюрера. В первой Роммель докладывает об отправке экспедиции, сообщает некоторые малозначимые подробности операции и сетует на тяжелое положение на фронте, а вот во второй, отправленной спустя две недели.

Во второй он… впрочем, послушай сам, – Музыкальный развернул последний листок и прочитал:

«Мой фюрер! С прискорбием сообщаю Вам о вероятном провале операции «Город». Связь с экспедицией отсутствует уже почти неделю; последний сеанс был накануне предположительного прибытия в известную Вам точку района Катар-Аль-Ларинхс. К моему величайшему сожалению, я не могу отправить на поиски спасательную партию, поскольку, ввиду строжайшей секретности операции, не знаю ни координат Объекта, ни направления поисков. Если Вы сочтете необходимым сообщить мне вышеупомянутые сведения, я сделаю всё от меня зависящее для немедленной отправки поискового отряда, хотя это и будет сопряжено с рядом сложностей, обусловленных нынешним положением на вверенном мне Северо-Африканском фронте.

С искренним уважением –

Ваш Э.Роммель»

- В общем, на этом мои изыскания зашли в тупик, поскольку больше никаких документов обнаружить не удалось, и я даже не узнал, в чем же заключалась эта загадочная операция «Город», - генерал спрятал документы обратно в карман и застегнул комбинезон. – Да, честно говоря, мне и не до этого было: сначала Хрущева с поста убрали, затем в Чехословакии заварилось – сам знаешь, в мире тогда сложно всё закручено было. А вот дальше…а дальше, Саша, – Юрий Сергеевич поерзал в кресле и майор понял, что рассказ еще отнюдь не окончен, – отправился я по долгу службы в этот самый «фатерлянд», правда, восточный. И там моя история получила продолжение, да такое, что никакому писателю и в голову не придет1.

Ну, в общем, та часть, где я служил, расположилась под самим Берлином, почти что в пригороде, и официально занималась строительно-монтажными работами. А неофициально – готовила под видом постройки гарнизонных складов для ЗГВ позиции для ракет средней и малой дальности. Уж больно местоположение там было стратегически выгодное - до кое-кого из наших тогдашних вероятных противников – не больше четырех минут подлетного времени! Н-да… - то ли с сожалением, то ли с какой-то скрытой укоризной крякнул генерал.

- Так вот, начали, значит, наши, якобы стройбатовцы, очередной котлован рыть. Метра на три заглубились – и вдруг меня, как ответственного по любой чрезвычайщине, зовут. Ну, побежал я, под маскировку спустился (у нас там почти все работы под маск-сетями велись, даже с использованием строительной техники – представляешь?), смотрю - солдатики до чужого бетона дорылись.

Вообще, Саша, там подобные вещи часто попадались – вокруг Берлина, если помнишь, один из мощнейших укрепрайонов был. Кое-что при штурме города разрушили, кое-что фрицы сами взорвали, кое-что уже после войны засыпали, но иногда находились и нигде не учтенные, явно законсервированные, бункеры и убежища. Мы их, - генерал улыбнулся, - «летучими германцами» называли.

Я, конечно, работы свернул, оцепление выставил, со всех подписки о неразглашении взял… - ты не удивляйся, майор, время такое было, да и по инструкции о строительстве объектов категории «А» так положено, – пояснил он, в очередной раз опередив незаданный вопрос. – И саперов - наших, грушных, не армейских – вызвал. Кстати, не зря. Они, когда дверь откопали да вниз пошли, больше десятка ловушек сняли – грамотно заминировано было, тонны три тротила немцы не пожалели. Ну, спустился и я…бункер, как бункер: два яруса, автономный генератор, вентиляция, пищеблок, два лифта и штук десять помещений – от караулки для охраны до зала заседаний. Но! – генерал поднял вверх палец и «майор Саша» понял, что приближается кульминация и любимый момент рассказа Юрия Сергеевича. – В одном из помещений, в абсолютно герметичном блоке, находился самый настоящий архив! Тут уж я сразу охрану сменил, наших ребят поставил, спецназеров, а сам – вниз и ну бумажки перебирать! Причем, что интересно, я про свое «расследование» даже и не вспомнил, о другом думал: коль немцы такой бункер ради документов отгрохали – значит, стоило того. Правда, аусвайсов там не так уж и много было – то ли они успели часть вывезти, то ли наоборот - не довезли. Так вот, я там – не поверишь! – трое суток на одном сухпае просидел, так заработался. И уже под завязку наткнулся на папку – даже, скорее, контейнер – с грифом наивысшей секретности, озаглавленную «секретные экспедиции фюрера»…

Вот так моя история и получила продолжение, Саша – там этой африканской эпопее чуть ли не треть содержимого была посвящена. Кстати, сейчас с большинства из найденных в контейнере документов уже снята секретность – думаешь, откуда в последние десять лет столько статей про Шамбалу, испытания немцами летающих тарелок1 и прочую, и прочую? Вот, вот, моя работа. Операция «Бумажный шторм»2 - в энные годы позволила здорово отвлечь общественное внимание от некоторых интересующих нас проблем. Между прочим, – генерал улыбнулся, видимо вспомнив о чем-то чрезвычайно для него приятном, – ты фильмы про Индианку Джоунс смотрел?

Майор несколько секунд непонимающе смотрел на начальника, затем понял, удивленно вскинул брови:

- Так это что – тоже вы?!

- Ну, - скромно потупился тот, – был такой грешок. Могли,конечно, и без пенсии оставить, и партбилет отобрать, но, к счастью, никто так ничего и не понял.

- Но как?! – ошарашенно спросил Московенко.

- Да очень просто, Саша, хотя, в общем-то, случайно все вышло. Получили мы сведения, что один человек из наших «вербанутых» на Запад собрался дернуть. По-хорошему, конечно, следовало бы «принять меры» – да и забыть. Но мы прикинули – агентом он был весьма посредственным, к тому же, похоже, давно вел двойную игру – и решили с его новыми хозяевами тоже поиграть. Одним словом, загрузили «дезой» по самые гланды - а я еще и кое-какую информашку из того самого заветного архива «слил» – да и отпустили.

Причем, для правдоподобности, обставили все, как полагается. Запоздалое разоблачение (он как раз через океан летел), попытка не выпустить из самолета, требование к сопредельной стороне «выдать предателя Родины», последующий разбор полетов «кто виноват» и «что делать» – ну и так далее…

А потом смотрю, фильм выходит (у нас тогда обязательные закрытые просмотры были, ты этого уже не застал), и сюжет какой-то уж больно знакомый… Ну кто ж знал, что этот гад, вместо того, чтобы информацию врагу передать, киносценарии писать станет?! Да еще и заработает на этом пару-тройку миллионов северо-американских доллярей?! Смех и грех – спасибо, хоть мое имя нигде не всплыло…

Вот такое лирическое отступление, товарищ майор… - генерал шумно вздохнул и неожиданно добавил:

– Хотя я, честно говоря, не жалею – хороший фильм сняли. Правда, факты перекрутили будь здоров, но захватывает… Н-да… Так на чем мы? Ах, да – я, как содержимое контейнера увидел – сразу о своей давнишней находке вспомнил. А уж как разбираться стал, так прямо волосы дыбом. Представляешь, оказывается, вся африканская кампания была фюрером задумана, как грандиозное прикрытие той самой экспедиции, которая должна была начаться на год раньше! Но не учел Адольф реакции союзников, оказавшись втянутым в изнурительное и ему совершенно не нужное противостояние в Северной Африке. И получил в итоге еще один полновесный фронт – в добавок в восточному. Ну, а чем все закончилось, сам знаешь…

Но дело не в этом – там я нашел, наконец, конкретные факты по интересующей меня проблеме. Оказалось, вся эта история началась очень давно, гораздо раньше, чем я мог даже себе представить! То есть, первое документальное свидетельство относится к началу XIX века, когда некий французский офицер из наполеоновского африканского полка нашел и привез из Египта некий…хм…артефакт, но вот когда все это на самом деле началось, я даже и предположить не могу…

8

Пригород Спящего Города, 1942 год

Укрывшись за откинутой крышкой башенного люка, Зельц медленно водил биноклем, наблюдая за безжизненным с виду городом. Высокие стены не позволяли рассмотреть, что творится на улицах, а видимые поверх них верхние этажи домов, чернеющие в свете заходящего солнца лишенными рам и стекол окнами, были мертвы.

По крайней мере, с виду.

Спустившись в боевое отделение, Зельц, не снимая и так уже изрядно помятой фуражки, нахлобучил на голову наушники и передал приказ спешиться и занять оборону. Негромко рыча мотором, замыкающий колонну танк выполз из пробитой колеи и занял позицию неподалеку от танка командира, развернув башню с длинноствольной, увенчанной литым грибом пламегасителя пушкой в сторону укрытого неприступными стенами Города. Двое пулеметчиков затащили на вершину бархана МГ и, в несколько взмахов пехотных лопаток подготовив позицию, залегли.

Остальные солдаты, вышколенные Зельцем еще в дивизионном лагере, быстро рассредоточились и залегли широкой дугой, открытой в сторону возможной атаки (глядя на их четкие и слаженные действия, капитан не смог сдержать самодовольной ухмылки).

Убедившись, что порядком вымотанный многодневным маршем личный состав действует по инструкции, Зельц взглянул, наконец, и на охраняемое им высокое начальство, которое, несмотря на сжигающее их любопытство, явно не решалось выйти на открытое место.

Выждав еще несколько секунд («ничего, пусть думают, будто что-то не так: может чуток спеси поубавится!»), он легко, словно и не было утомительного дневного перехода, соскочил на песок. И неторопливо, якобы продолжая о чем-то напряженно размышлять, пошел к штабным машинам.

Глядя в каменные, ничего не выражающие лица начальства и начиная от этого потихоньку звереть, Зельц четко доложил об обнаружении объекта поисков:

- …в связи с этим, считаю необходимым начать поиски места проникновения в город с завтрашнего утра, поскольку территория не обследована и может представлять опасность. Прошу разрешения выставить боевое охранение и разбить лагерь…

Получив разрешение и проводив возжелавшее самолично удостовериться в окончании путешествия начальство к своему танку, Зельц, успокаивая себя тем, что «его дело маленькое», занялся разводом караулов и выставлением усиленных ночных постов.

Нещадно палившее весь день солнце, наконец, скрылось за дальними барханами и последний день путешествия подошел к концу. Измотанные переходом люди, сделав лишь по несколько глотков воды (к концу пути аппетит личного состава заметно поубавился), засыпали прямо на песке, не делая даже попыток поставить палатки или натянуть ненужные, в общем-то, тенты.

Еще раз проверив посты, капитан уже привычно растянулся на броне и мгновенно уснул, не думая ни о таинственном городе, ни о том, что им готовит завтрашний день. По большому счету, его миссия завершена – завтра утром он найдет возможность проникнуть за городскую стену и убедится - в этом он был, отчего-то, не совсем уверен - в том, что загадочный Город не таит в себе никакой опасности. Конечно, интересно, что это за место, и что там будут делать охраняемые им штабники, но, в принципе, это уже не его дело.

Размышляя подобным образом, Зельц окончательно заснул.

Он еще не знал, что ошибается и завтрашний день принесет с собой вовсе не долгожданный после восьмидневной дороги отдых, а новые проблемы, по сравнению с которыми утомительная пустынная эпопея покажется детским лепетом!..

Но капитан XXI дивизии панцерваффе Африканского экспедиционного корпуса Ольгерт Зельц этого пока еще не знал.

Как не знал и бывший начальник отдела спецопераций ГРУ МО России отставной генерал Юрий Сергеевич Музыкальный, самолет которого приближался к точке с заданными координатами с крейсерской скоростью в 970 километров в час.

ИНТЕРЛЮДИЯ (продолжение)

Генерал перевел дыхание и, скользнув взглядом по циферблату наручных часов, продолжил рассказ:

- Впрочем, я не собираюсь ничего додумывать и строить предположения – ты же меня знаешь, не по мне эта демагогия – так что расскажу только то, что сам узнал из найденных в бункере документов. В общем, ни этот наполеоновский офицер, ни его потомки за более чем сто лет так и не сумели даже открыть этот, как я понял по описанию, ларец. Хотя нет, вру – не только по описанию – была там и одна фотография! Ничего особенного, скажу я тебе. Небольшой металлический ящичек с какими-то вензелями на крышке – ну, вроде настольной коробки для сигар, сейчас такие снова в продаже появились.

Видя, что сравнение не произвело на собеседника особого впечатления, генерал поставил ладони сантиметрах в тридцати одна от другой:

- Ну, вот такой, примерно, в длину и, где-то двадцать, в ширину… А в середине тридцатых об этой находке как-то прознала германская разведка. Уж не знаю, каким боком это касалось фюрера – скорее всего, все та же его тяга к неизведанному и загадочному – но они сильно этим ящичком заинтересовались. Так сильно, что праправнук того французского офицера был однажды найден зарезанным, а ларец буквально на следующий день благополучно оказался в Берлине.

- Да, чуть не забыл! – Юрий Сергеевич выдержал торжественную паузу. – В аккурат перед своей скоропостижной кончиной этот француз хвалился, что ему, впервые за столько лет, удалось то ли приоткрыть ларец, то ли он сам начал открываться! Короче говоря, в Германии его окончательно вскрыли и обнаружили внутри… Честно говоря, Саша, я так и не понял, что они там обнаружили! Описано это было уж больно размыто и заумно: такое впечатление, что немцы толком и сами ничего не поняли. То ли этот ящик был, своего рода, компасом, то ли картой, то ли ключом к чему-то, то ли, вообще, всем этим сразу – не знаю, врать не буду.

Зато точно знаю, что с внутренней стороны крышки было некое послание, написанное даже не на древнеегипетском, а вообще на каком-то доселе не известном ни одному из корифеев палеофилологии языке. Немцам понадобилось полтора года, чтобы его хотя бы примерно расшифровать…

Кстати, помнишь историю знаменитой шифровальной машинки «Энигма»? Ну той, за которой англичане с американцами почти полвойны гонялись?Так вот, представь себе, майор, что эта чудо-машинка, оказывается, представляла собой всего лишь примитивную переделку механического дешифратора, созданного для чтения того самого послания! А использованный в ней код был не более чем упрощенным вариантом использованного при его написании древнего алфавита! Как тебе?! – глядя на собеседника, генерал остался доволен произведенным эффектом. – Вот и я тоже обалдел! Ну да ладно, поехали дальше, сейчас ты и не такое услышишь.

В общем, как бы там ни было, смысл послания им понять удалось – по крайней мере, в целом – иначе б мы сейчас никуда с тобой не летели… И говорилось в нем, молодой человек, о неком «спящем городе», который появляется в нашем мире, ни много, ни мало, раз в десять тысяч лет и, вроде бы, дарует нашедшему его абсолютную власть, непобедимую силу и т.д., и т.п., и пр…. Одним словом, все как обычно: «кто его найдёт, тот всех в мире победёт», – саркастически срифмовал генерал. – Ну и координаты там были, что интересно - в нашей родной мередианно-параллельной системе «долгота-широта», - Юрий Сергеевич устало откинулся на спинку кресла и хитро взглянул на подчиненного:

- Как тебе моя сказочка, Саша? Уснешь теперь?

- Да уж… - задумчиво протянул Московенко, по привычке покусывая нижнюю губу – насколько помнил генерал, так он делал всегда, когда о чем-либо напряженно размышлял. – История… Ну, а дальше-то что было?

- А что было? - равнодушно, будто разом потеряв интерес к своей истории, пробормотал Музыкальный. – Все, как обычно: экспедиция под личным контролем фюрера, потеря связи в расчетный день прибытия в этот город. Тут как раз союзники Роммеля под Аль-Аламейном потрепали: в общем, на этом, как говорится, документальным свидетельствам наступил полный «аллес капут», и остались одни предположения. А предположения, Саша, если только они аналитически не обоснованы, меня никогда не интересовали…

На несколько минут в наушниках воцарилась тишина. Юрий Сергеевич отдыхал после своего длительного монолога, а Московенко переваривал полученную информацию - даже более чем привычному к неожиданностям командиру группы диверсионного спецназа не каждый день приходилось слышать подобные истории. Точнее, совсем не приходилось.

Первым заговорил майор:

- И что, больше вы не обнаружили никаких сведений об этом… городе?

- Представь себе – нет. Аб-со-лют-но никаких упоминаний. И это при том, что в истории человечества все мало-мальски значимые события, как правило, упоминаются в нескольких несвязанных между собой источниках. Та же Атлантида или, к примеру, встречи в далекой древности с «людьми со звезд» - все эти…э…достаточно сомнительные эпизоды нашего прошлого, тем не менее, отражены во множестве древних летописей, начиная от наскальных рисунков и заканчивая записями средневековых библиографов. Или такой научно вполне доказанный исторический факт, как Всемирный Потоп. Сведения о нем встречаются не только в Библии, но и в теологических трактатах иных народов – и, что поразительно, практически совпадают в деталях и времени происшедшего. А вот «спящий город» не упоминается нигде – я ведь последние годы тоже времени зря не терял, особенно, когда открыли архивы наших коллег из Конторы и цековский спецхран… - увидев на лице майора удивление, генерал пояснил:

- Ну, я имею в виду, открыты для ГРУ! Сейчас, действительно, с этим попроще стало, а то раньше, чтобы в бумажные закрома руководящей и направляющей попасть, чуть ли не дозволение самого генерального требовалось! В общем, ничего я там не нашел, ни-че-го-шень-ки… Я уж и в открытых библиотеках сидел, и в интернете, и с профессорами-историками связиналаживал, – Юрий Сергеевич поморщился, – даже эзотерику всякую аномальную штудировать пытался – ничего! Полный, абсолютный и стопроцентный ноль! Думал, может вся эта история - вообще грандиозная мистификация гитлеровского генштаба, которую то ли мы прошляпили, то ли они до конца не довели, но непохоже. Не их стиль. Да и смысла особого не было – нам-то как раз выгодно, чтобы Гитлер в Африке целый фронт держал… Короче, не знаю, Саша, что и сказать! Одно только знаю - меня интуиция еще ни разу в жизни не подвела. И сейчас говорит, что не ошибаюсь: есть там что-то в этой пустыне, уж поверь старику – есть! Веришь?

- Верю… - с неожиданным даже для самого себя жаром ответил Московенко. – Да если бы вы даже и ошибались – я б все равно с вами до конца пошел. Спецназ своих не бросает! – и, слегка стыдясь этого излишне демонстративного жеста, протянул руку…

Генерал усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, и сильно сжал ладонь подчиненного:

- Ну, раз так, Саша, политинформацию считаю оконченной! Спасибо, что не посмеялся над стариком. Ступай, готовь своих орлов, через двадцать минут будем на месте.

9

Спящий Город, между прошлым и будущим1

Зельц, по выработанной на передовой привычке, проснулся ровно за десять минут до им же самим назначенного срока. Было еще темно, однако ночная тьма уже потеряла былую густоту, неумолимо растворяясь на востоке в белесой предрассветной дымке. Крупные южные звезды с каждой минутой теряли ночную яркость, затухали, уступая место еще не прорвавшейся дневной синеве.

Полежав несколько минут глядя в предутреннее небо, Зельц в ускоренном темпе (еще одна чисто армейская привычка) прокрутил в голове вчерашние события. Что ж, он выполнил свое предназначение и доставил экспедицию в этот затерянный уголок пустыни. Осталось совсем немного – найти возможность проникнуть за неприступные с виду стены и убедиться в безопасности города. А затем…

Что будет дальше, Зельц не знал. Вероятно, ученые мужи начнут, как это обычно бывает, просеивать песок и восторгаться найденными древними черепками, а он будет ходить за ними по пятам, охраняя их драгоценные задницы.

Кстати, интересно, как они собираются возвращаться – горючего на такую ораву техники не хватит и на два дня пути? Хотелось бы надеяться, что это понимает не только он, но и у всезнающего начальства есть на этот случай запасной вариант! Очень бы хотелось на это надеяться.

Прервав размышления, капитан спрыгнул на песок, неторопливо прошелся по территории лагеря, проверяя посты, и, остановившись возле полугусеничного «Ганомага», тихонько постучал в борт рукояткой пистолета. Спустя несколько секунд над броней показалась заспанная физиономия обер-лейтенанта Шульца:

- Доброе утро, господин капитан. Подъем?

- Да, – негромко скомандовал тот, – будите людей, лейтенант, скоро рассвет. Разведгруппу Муделя на транспортер, еще пятерых – десантом на мой танк. Остальные пусть занимают оборону здесь – вы останетесь в лагере. А я прокачусь, посмотрю на этот заборчик вблизи. Ясно?

- Так точно! – рявкнул окончательно проснувшийся Шульц. – Разрешите выполнять?

- Выполняйте, - поморщился Зельц, которому после недельного дорожного гула все еще хотелось тишины. - И, Шульц, будьте так любезны, не орите больше, хорошо? Мы, все-таки, ведь не на плацу.

С первыми лучами поднявшегося над горизонтом солнца, разведывательный отряд преодолел разделяющее лагерь и город расстояние, остановившись у подножия окружающих его стен. Сначала осмотревшись через перископ, Зельц осторожно выглянул из люка и, глядя на возвышающееся перед ним препятствие, присвистнул – его вчерашние предположения относительно размеров оказались весьма далеки от истины.

Величественные стены, по самым осторожным прикидкам, достигали метров двадцати в высоту и вовсе не были сложены, как казалось издалека, из отдельных каменных блоков. Вблизи было видно, что они каким-то непостижимым образом возведены из цельного базальтового массива, представляя собой, по сути, исполинское каменное кольцо, опоясывающее город по всему периметру. Как подобное может быть, Зельц не мог себе даже представить: поверхность древнего камня не несла на себе ни малейших следов обработки, будучи почти идеально-гладкой, отполированной ветрами за сотни тысяч лет своего существования.

Другой особенностью стало то, что песок окружающей город пустыни, будто наткнувшись на неодолимую преграду, не доходил до самих стен, из-за чего подножие их представляло собой усеянную мелкими обломками базальта каменистую пустошь в полсотни метров шириной.

Впрочем, не будучи силен в геологии, Зельц не был склонен обращать внимание на подобные аномалии – спустившись в башню, он вызвал по рации базовый лагерь, намереваясь доложить о начале поисков, однако…

…Однако в эфире царила абсолютная тишина, о которой он столь рьяно мечтал все последнее время! Отчаявшись связаться с лагерем, капитан вызвал идущий следом транспортер, естественно тоже не получив никакого ответа. Выругавшись, Зельц высунулся из люка, знаками приказав ему остановиться, и заорал, перекрикивая гул мотора и обращаясь к выглядывающему из-за брони фельдфебелю Йозефу Муделю. Поняв, что от него требуется, тот спрыгнул на землю, подбежал к танку и вытянулся по стойке «смирно»:

- Слушаю, господин капитан?

- Вольно, фельдфебель. Вы что, отключили радиостанцию? Почему не отвечаете?

- Никак нет, господин капитан! – жизнерадостно проорал Мудель. – Рация работает, но связи нет ни с вами, ни с лагерем. Я проверял…

- Интересно… - Зельц почесал небритую щеку. – Хотел бы я знать, что это значит? Впрочем, ладно. Я решил разделиться – вы пойдете направо вдоль стены, я – налево. Так мы скорее что-нибудь найдем. Если обнаружите вход, подайте сигнал – две зеленые ракеты; если что-то произойдет – одну красную, если вступите в бой – две красные. Все ясно?

- Так точно! – излишне оптимистично рявкнул тот. – Если найдем ворота – две зеленые, если будут проблемы – одну красную, если вступим в бой – две. Разрешите вопрос?

- Слушаю?

- Я могу взять с собой нескольких солдат?

- Что?! – Зельц, уже наполовину скрывшийся в люке, высунулся обратно. - Что вы имеете в виду?

- Ну… - Мудель неуверенно потоптался с ноги на ногу. – Вы сказали, чтобы я шел вдоль стены направо. Вот я и спрашиваю – мне идти автономно или можно взять с собой нескольких солдат?..

Зельц, наморщив лоб, несколько секунд молча смотрел на фельдфебеля, не понимая, правильно ли он истолковал услышанное, затем, подавив недостойное германского офицера желание (какое именно, уточнять не стоит), размеренно процедил:

- Вы. Должны. Двигаться. Вдоль. Стены. На. БРОНЕТРАНСПОРТЕРЕ. Ясно?

- Так точно! Разрешите идти?

Зельц махнул рукой, отпуская подчиненного, и полез в башню, старательно стараясь не думать о произошедшем разговоре. Спустя несколько секунд танк, выстрелив синеватым облаком выхлопа, развернулся и, раскачиваясь на усеивающих дорогу камнях, медленно двинулся вдоль стены. Транспортер повторил его маневр и двинулся в противоположную сторону, свирепо взрыкивая на ухабах мотором и тарахтя закрепленными на броне пустыми канистрами.

Вход в город обнаружил Зельц почти через час после начала поисков. К этому времени он уже успел пожалеть о решении разделить разведгруппу, поскольку возвышающиеся вдоль дороги исполинские стены не оставляли ни малейшего шанса увидеть запущенные ракеты, а рация по-прежнему упорно молчала.

Но, как бы там ни было, цель поисков была достигнута и Зельц, как и было договорено, выпустил в безоблачное, начинающее раскаляться небо две зеленые ракеты. Затем он спустился на каменистую землю, стоять на которой, после зыбкой податливости песка, было одно удовольствие и, уже не торопясь, рассмотрел свою находку.

Вход представлял собой огромную, не менее десяти метров высотой, арку, необъяснимым способом прорубленную прямо в окружающей город стене. В который раз удивившись идеальной гладкости ее стенок, капитан перевел взгляд на кованые ажурные ворота, закрывающие проход примерно на две трети его высоты.

Наверное, будь Зельц чуть более искушен в произведениях кузнечного искусства, он бы отметил, с каким профессионализмом и филигранной точностью выкованы и подогнаны друг к другу украшавшие их вензеля и узоры. Однако, будучи человеком, в общем-то, далеким от подобных архитектурных изысков, капитан отметил лишь то, что ворота выполняют, скорее, декоративную функцию, нежели препятствуют проникновению в город непрошеных гостей. Что показалось ему странным – неприступные стены, коим могла бы позавидовать любая построенная человеком крепость – и хрупкие ажурные ворота, более подходящие для какого-нибудь загородного императорского дворца конца позапрошлого века.

Пожав плечами (в конце концов, вот это уж точно не его дело!), Зельц вернулся к танку и снова вызвал лагерь - с тем же, что и раньше, результатом. Не зная, зачем он это делает, капитан сообщил в безмолвный радиоэфир о своей находке и отключил радиостанцию, уже не в первый за недельную эпопею раз нарушив собственное распоряжение.

Усевшись на надгусеничную полку с противоположной от ворот стороны танка (между тобой и противником, пусть даже только предполагаемым, всегда должна быть надежная танковая броня!), капитан закурил и, привалившись к борту, расслабился. Не хотелось ни о чем думать – ни о предстоящем возвращении в лагерь, ни о неизвестно где сейчас находящейся второй части разведгруппы, ни о грохочущей за многие сотни и тысячи километров войне.

Успокоенный тишиной и непривычным после нескольких фронтовых лет душевным умиротворением, Зельц неожиданно подумал, что вся эта жестокая и бессмысленная война будто бы не просто отошла на второй план, а вовсе осталась в какой то прошлой, неважной уже жизни. Жизни, возврата к которой нет, и не будет уже никогда…

Грустно улыбнувшись этой наивной и, увы, неосуществимой, мысли, Зельц затушил сигарету и сильно, до хруста в суставах, потянулся.

В тот момент он еще не знал, что все это окажется правдой; правдой, истинных масштабов которой он при всем своем желании не смог бы даже представить!

10

Точка «Икс», 10.000 метров над уровнем моря

Цифровое табло, закрепленное на передней стенке десантного отсека, высветило: «ВНИМАНИЕ! ГОТОВНОСТЬ 3 МИНУТЫ». Спустя несколько секунд первая надпись сменилась следующей: «ТОЧКА ВЫБРОСА - 2:59…2:58…2:57…». Это табло было единственным каналом связи десантного отсека с пилотской кабиной – летчикам, даже несмотря на их принадлежность к ГРУ, не полагалось знать, кто (или что) находится в спецотсеке. Приказ, полетную картуи подробную инструкцию они получали только на борту и с этого момента (и до окончания операции) уже не имели права покидать кабину или выходить на связь1…

Впрочем, упоминание о готовности было излишним. Небольшой отряд генерала Музыкального ждал подтверждения выхода на точку уже минут десять. Царившая во время полета расслабленность исчезла, уступив место внутренней собранности и стопроцентной готовности к любым неожиданностям. К наглухо застегнутым высотным костюмам добавились эластичные противоударные прыжковые шлемы, закрывающие не только голову, но и почти все лицо, и непривычно-приплюснутые ранцы специальных десантных парашютов.

Зачехленное оружие было закреплено на туловище, а все, что могло помешать нормальному раскрытию парашюта, - упаковано в несколько защитных контейнеров, сбрасываемых, как уже говорилось, в первую очередь.

Преобразился и сам отсек. Исчезли, спрятавшись в специальные ниши, мягкие кресла, платформа с десантируемыми контейнерами и включенным поисковым радиомаяком была установлена на направляющие полозья, ведущие к пока закрытому люку, а сами спецназовцы, разделившись поровну, сидели на корточках вдоль обеих бортов, держась за небольшие поручни у самого пола.

Эта не слишком удобная поза, неофициально именуемая – по аналогии с известной скульптурой, надо полагать – «статуей какающего мальчика», позволяла удержаться на месте в момент открытия десантного люка – каким бы совершенным не был «спецтуполев», снизить скорость ниже 450 «кэмэ» в момент выброса он не мог.

Немного волнующийся Юрий Сергеевич - шутка ли, последний раз он прыгал лет семнадцать назад, да и то с самого обычного «кукурузника» на самое обычное летное поле одного из полигонов ГРУ! - взглянул на меняющиеся с пугающей быстротой («ай-яй-яй, товарищ генерал, да вам никак страшно?!») цифры электронного табло, будто бы отсчитывающие последние мгновения жизни («тьфу ты, придет же такое в голову, – мысленно выругал себя генерал, – стыд-позор, хоть бы Саша не заметил – наблюдательный, стервец, весь в меня»): «0:45…44…43».

На цифре «10» глухо щелкнули магнитные замки, и створка наружного люка отошла вниз, превратившись в наклонную аппарель. Спустя несколько секунд сработали замки внутреннего люка («ГОТОВНОСТЬ «0» высветило табло – «ОСТОРОЖНО, РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ») и обе его половины разошлись в стороны, образовав некое подобие короткого туннеля, ведущего, казалось, в никуда.

Разреженный воздух со страшной скоростью ворвался внутрь, стремясь разорвать, разметать по стенам и затем, насладившись собственной безудержной мощью, вышвырнуть вон всё и вся, находящееся в отсеке. Тщетно, конечно! Ожидавшие этого спецназовцы лишь сильнее ухватились за поручни, как того и требовала инструкция по высотным прыжкам, и сгруппировались, опустив и вжав головы в приподнятые плечи.

«5…4…3…2…1…0…ТОЧКА «Х» – кроваво-красно полыхнуло табло – и платформа с закрепленными контейнерами бесшумно исчезла в зеве распахнутого в ночь люка.

- Пошли, - раздался в наушниках спокойный голос майора. – Номера с первого по пятый, интервал – полторы – ВПЕРЕД!… Номера с…

…Через полминуты в отсеке уже никого не было, лишь на пульте в пилотской кабине пульсировала зеленым светом надпись «свободен». Второй пилот улыбнулся и нажал клавишу, закрывающую оба - и внутренний, и внешний - люка. Невидимый в черном ночном небе самолет развернулся и лег на обратный курс – туда, где, раскинувшись почти на 1/7 земной суши, ждала его Родина…

1 «ПАРАД» (изделие П102А1) - покрытие антирадарное; не путать с «ФАСОН-П» (изделие П102М1) – флотское антисонарное покрытие, наносящееся на корпуса АПЛ или торпед для защиты их от обнаружения активными и пассивными сонарами

2 «САТРАП (ГЭИ)» (изделие 900К44) – система антирадарного подавления (генератор электромагнитного импульса) – генерирует пучок жесткого электромагнитного излучения, способного не только сбивать настройку электронных приборов, но, в некоторых случаях, и полностьюуничтожать электронные системы

1 ОСВ-96 «Волга» - 12,7-мм самозарядная дальнобойная снайперская винтовка

1 Эрвин Роммель, генерал, впоследствии – фельдмаршал, главнокомандующий германским экспедиционным корпусом в Северной Африке. До неудавшегося покушения на Гитлера в 1944 году считался одним из его фаворитов. Именно ему принадлежит весьма злободневное в свете последних мировых событий, высказывание: «Если вы желаете разгромить американскую дивизию, то для этого вам совсем не обязательно проводить артподготовку и гробить в атаках танки и пехоту. Пошлите один-единственный бомбардировщик с заданием разбомбить колонну грузовиков, которые из тыла на передовую везут янки мороженое и апельсиновый сок».

1 генерал Музыкальный ошибается – одному видимо всё-таки пришло…

1 согласно неподтвержденным данным, в 1943-1944 годах в лабораториях Штеттина, Дортмунда и Пенемюнде группой немецких конструкторов под руководством инженера Кейтеля проводились испытания дисковидного летательного аппарата Ф-7, представляющего собой диск диаметром около 10 метров с каплевидной кабиной в центре, обладавший способностью не только взлетать и садиться, но и зависать в воздухе;

2 операция «Бумажный Шторм» проводилась, приблизительно, в 1987-1991 годах сразу несколькими спецслужбами СССР. В ходе ее реализации в СМИ анонимно поступала информация о разнообразных паранормальных явлениях, полтергейсте, НЛО, сенсационных открытиях, загадках цивилизации и т.д., с помощью чего удавалось переключать общественный интерес с политических проблем (межнациональные конфликты, тотальный дефицит, оппозиционные КПСС движения и пр.) на второстепенные вопросы. Поощрялось, также, издание газет и журналов соответствующего содержания, многие из которых, к сожалению, существуют до сих пор

1 Спящий Город, как известно, находится вне привычного нам пространственно-временного континуума, и наши стандарты времяисчисления в данном случае неприменимы. В связи с этим, точная временная привязка описываемых событий далее невозможна

1 кроме случаев, предусмотренных параграфом А-3 «Инструкции по выброске диверсионных и разведывательных групп за пределами РФ», стр. 52-1, абзац 5

Глава 11-17

11

Спящий Город, между прошлым и будущим

Зельц услышал приближающийся гул моторов в тот момент, когда как раз собирался дать команду возвращаться в лагерь. Удивленный, он замер, прислушиваясь – сомнений не было: до боли знакомый за восьмидневный переход рев приближался; он уже мог различить в общей какофонии звуков сочный гул танкового двигателя и задыхающееся хрипение мотора бензовоза - не выдержал жары радиатор. Зельц опасался, что он вообще не дотянет до конца путешествия.

Капитан в одно движение оказался на крыше башни и навел бинокль туда, откуда, судя по звуку, должна была показаться колонна. Вовремя - восьмикратная оптика приблизила ближайший поворот городской стены, из-за которого уже показался сначала литой набалдашник танкового орудия, а затем - и вся башня боевой машины.

Высунувшийся из люка лейтенант Шульц замахал рукой, показывая, что тоже видит капитана. Зельц вяло махнул в ответ и присел на бортик командирской башенки, абсолютно не понимая, каким образом они его нашли. Хотя, конечно, волновало это его постольку - поскольку, ведь терять целый час на возвращение в лагерь и еще один – на утомительную обратную дорогу ему, естественно, вовсе не хотелось.

Преодолев последние метры пути, колонна вытянулась на опоясывающем город каменистом пространстве и заглушила моторы. Все еще теряющийся в догадках (но весьма довольный в душе) Зельц ответил на приветствие Шульца и, предложив ему сигарету, спросил:

- Как вы меня нашли? По следам что ли двигались?

- По следам? – удивленно переспросил Шульц. – Почему по следам? Мы выдвинулись, как только получили ваше сообщение.

Увидев удивление в глазах старшего офицера, Шульц пояснил:

- Полтора часа назад мы получили ваше сообщение и решили двигаться в указанном направлении. Как только…

- Полтора часа?! – вскинул брови Зельц. – Да я отправил его только что, ну, может, минут пятнадцать-двадцать назад! И, кстати, так и не получил ответа. У вас что, была связь?

- Ну… - неуверенно пробормотал Шульц. – Вообще-то, связи, действительно, не было, хотя мы и не выключали передатчиков, - но затем эфир ожил. Сначала принимались отрывки каких-то непонятных и очень далеких сообщений, а затем получили ваше. Связь была очень чёткой, и мы решили начать движение. Все… - перевел дыхание тот. – И вот мы здесь.

- Ясно, - буркнул капитан, хотя никакой ясности рассказ подчиненного не внес. – Ладно. Похоже, эта жара доконала не только меня, но и радиостанции. Вольно, идите, Шульц.

Привычно вскинув руку, обер-лейтенант четко развернулся («и не надоело ему?! – усмехнулся Зельц про себя. – Второй год на фронте, а все козыряет как в кадетском корпусе, солдафон») и, удалившись на положенные уставом три метра, побежал назад. Зельц вздохнул и, поправив потерявшую былые формы фуражку, двинулся следом. Не следовало заставлять начальство ждать доклада слишком долго.

12

Точка «Икс», на девять часов раньше

Ночные прыжки, даже если прыгаешь в пустыне и с прибором ночного видения, совершенно справедливо относятся к наивысшей категории сложности. В чем генерал Музыкальный, отвыкший за двадцать с лишним лет «кабинетной» деятельности от подобных мероприятий, убедился лично.

«Ночник» - вещь, конечно, хорошая, но точно оценить с его помощью расстояние до земли оказалось не так просто. В результате, Юрий Сергеевич, не успевший вовремя сгруппироваться, прилично приложился об склон бархана пятой точкой и, позорно запутавшись в шелке купола, сумел остановиться лишь у его подножия. Спасибо, хоть не видел никто («видели, конечно, стервецы, но, молодцы, виду не подали, даже помогать не бросились»)! Погасив купол и сбросив прыжковую сбрую, генерал, кряхтя, утвердился на ногах и, поправив съехавший от удара «ночник», огляделся.

Выброска прошла на удивление кучно – все спецназовцы находились в пределах видимости, равно как и платформа с контейнерами. Глядя на бойцов, генерал невольно залюбовался слаженностью их действий - ни одного лишнего движения или постороннего звука. Скатав и замаскировав в песке парашюты, бойцы сбросили более не нужные прыжковые комбезы и, выставив боевое охранение, занялись разгрузкой контейнеров. Не прошло и пяти минут, как между соседними барханами появился еще один, образованный натянутой на дюралевый каркас маскировочной светонепроницаемой тканью «Самум-3». Еще несколько минут – и даже самый остроглазый наблюдатель не заметил бы никаких признаков состоявшейся высадки. Разве что оплывающие следы на песке, да темный горб невысокого рукотворного бархана. Под матерчатым сводом которого, в зеленоватом свете химической лампы, продолжалась работа по подготовке к предстоящей операции: расчехлялось и проверялось оружие, заполнялись запасными боекомплектами «лифчики»-разгрузки, укладывались десантные ранцы. Из деталей опустошенных и разобранных контейнеров был собран новый, гораздо меньших размеров, куда поместился весь мешающий в бою «тыловой» запас. Благодаря специальным рукояткам, контейнер теперь могли сотносительной легкостью - все-таки, семьдесят пять кило – тоже не шутка! - переносить всего двое спецназовцев.

Перед рассветом майор Московенко дал своему отряду два часа отдыха. Конечно, по большому счету, это была недоступная в обычных условиях боевой операции роскошь – диверсионный спецназ на то и спецназ, чтобы не нуждаться в отдыхе во время операции! Однако, после всего услышанного в самолете, он относился к городу с определенной настороженностью, полагая, что обычный подход тут не годится. Поэтому, майор (с молчаливого согласия Юрия Сергеевича, который, впрочем, ни в коей мере не претендовал на непосредственное руководство операцией) принял нетипичное с точки зрения тактики спецопераций решение проникнуть в город в светлое время суток.

Сам же майор спать не стал – прихватив приборы ночного видения, они с генералом поднялись по склону соседнего бархана и залегли на его вершине, наблюдая за темнеющим городом, кажущимся в мертвенном свете «ночников» чем-то абсолютно сюрреалистичным и нереальным. Получасовое наблюдение ничего не дало. Надежно укрывшийся за могучими стенами город не подавал ни малейших признаков жизни. Не горели огни в окнах видимых поверх стен домов, не раскачивались в застывшем, словно остекленевшем, ночном воздухе верхушки деревьев на улицах, ни единый звук не нарушал гулкой ночной тишины…

Если в городе и были жители (в чем майор весьма сомневался), то они явно не собирались выдавать своего присутствия.

Либо в городе, действительно, никого не было.

С первыми лучами солнца группа уже была готова к выступлению - спецназовцам предстояло пересечь полтора километра открытой местности. Но в крохотных наушниках боевой связи неожиданно раздался голос одного из высланных вперед наблюдателей: «второй – первому: гость с юго-запада – одна «коробка», без сопровождения».

Московенко махнул рукой, приказывая группе залечь, и, распластавшись на прохладном после ночи песке, навел в указанном направлении бинокль. Сказать, что увиденное его удивило, значит не сказать ничего. Вдоль городской стены неторопливо тарахтел полугусеничный бронетранспортер времен второй мировой войны. Конечно, в любой другой ситуации и другом месте, майор не усмотрел бы в происходящем ничего экстраординарного. В конце концов, в некоторых странах третьего мира и немецкая, и советская техника стояла на вооружении еще не один десяток лет! В Югославии еще и в девяностых годах можно было встретить советские «тридцатьчетверки», не говоря уже за стрелковое оружие начала века, но…

…Но на броне запыленного транспортера четко различался белый трафаретный крест, а на капоте – узнаваемый значок Африканского корпуса.1 Довершали картину до боли знакомые по многочисленным фронтовым фотографиям и кинофильмам о Великой Отечественной глубокие защитные шлемы сидящих внутри солдат, виднеющиеся над угловатым, похожим на колун, корпусом. Благодаря мощной оптике, Московенко видел на касках даже значок дивизии!

Дождавшись, пока бронетранспортер скроется за поворотом и убедившись, что его никто не сопровождает, майор опустил бинокль и вопросительно посмотрел на застывшего рядом с ним Музыкального. Юрий Сергеевич, также наблюдавший за происходящим в бинокль, пожал плечами и спросил:

- Думаешь о том же, о чем я?

Московенко помедлил с ответом, задумчиво глядя, как набранный в ладонь песок тонкой струйкой вытекает сквозь неплотно сжатые пальцы:

- А… его знает, товарищ генерал! Ну, не кино же они здесь снимают. Да и знаки на касках - двадцать первая дивизия, правильно? Та самая, о которой вы в самолете рассказывали?

Генерал не ответил и, глядя на его лицо, майор понял, что его командир, пожалуй, впервые за все годы их знакомства, просто не знает, что ответить…

13

Спящий Город – Точка «Икс», между прошлым и будущим

Повинуясь умелой руке механика-водителя Pz-III с развернутой назад башней медленно, словно двигаясь по минному полю, подполз к ажурным воротам и уперся в древний металл лобовой броней. Механик прибавил газа, намереваясь осторожно продвинуть машину еще чуть вперед, но гусеницы лишь вхолостую прокрутились по камням. Хрупкие с виду ворота, выдержали натиск двадцати двух тонн крупповской стали.

Танк замер на несколько мгновений, грозно рыкнул двигателем и, выстрелив клубом дыма, повторил попытку. Подрагивающая всеми своими траками гусеничная лента вновь пришла в движение, зарываясь в грунт и выбрасывая назад раскрошенные камни; заработал на высоких оборотах 300-сильный мотор – и боевая машина, выиграв единоборство с произведением древнего кузнечного искусства, медленно двинулась вперед. Прогнувшиеся почти точно посередине створки жалобно застонали и, сорвавшись с петель, с негромким звяканьем рухнули вовнутрь. Механик не успел вовремя сбросить обороты, и бронированная машина, проскрежетав траками по поверженному препятствию, проскочила арку, выкатившись на огромную, вымощенную отполированными каменными плитами, площадь.

Путь в Спящий Город был открыт…

Несмотря на солидную высоту городской стены, преодолеть ее для группы диверсионного спецназа не составило труда. Так же, как и спуститься по другую сторону. От первого хлопка подствольника, выстрелившего вверх стальной «кошкой», до момента, когда ставший более ненужным страховочный фал, шурша по поверхности древнего камня, упал к ногам спустившейся последней боевой пары прикрытия, едва ли прошло более пяти минут.

Путь в Спящий Город был открыт…

Город вполне оправдывал свое название. Правда, его тысячелетний сон не был похож на сладкую предутреннюю дрему юной нимфетки, напоминая, скорее, тяжелый летаргический дурман дряхлого старца. Или вязкий фенобарбиталовый провал решившего свести счеты с жизнью самоубийцы.

Впрочем, о том, сколь долго длился этот сон, не знал никто – время, похоже, не было властно над этим городом, живущим по своим, одному ему понятным, законам вселенского существования. По крайней мере, такое впечатление складывалось при взгляде на нетронутые тлением строения, ограды и многочисленные (правда, неработающие и давным-давно пересохшие) фонтаны, выглядевшие так, словно построили их, если и не только что, то уж, наверняка, не более ста лет назад.

Так казалось пришедшим в Город людям; людям, еще вчера разделенным отрезком обычного времени длиной в шестьдесят лет. Людям, две группы которых неумолимо приближались к той точке пространства, в которой им предстояло встретиться и, свершив невозможное, слить воедино прошлое и настоящее (или настоящее и будущее – смотря с какой стороны посмотреть); разрушить привычные, и оттого кажущиеся незыблемыми, стереотипы и догмы нашего пространственно-временного континуума…

Площадь поражала своими размерами и изысканностью архитектуры. Тем более резко ощущался контраст между окружающими ее прекрасными зданиями, более похожими на маленькие сказочные дворцы, и запыленным приземистым танком, застывшим неподалеку от арки. Боевая машина слишком уж явно не гармонировала с произведениями неведомых зодчих, казалась здесь чем-то лишним, по-ошибке попавшим в более чем древний Город.

Но, тем не менее, факт, что называется, «имел место быть»: в город уже входили другие, также не принадлежащие ни самому этому городу, ни подвластному ему времени, боевые машины…

Озабоченный тем, что они, как оказалось, отнюдь не единственные в таком безлюдном с виду городе, майор не позволил отряду надолго задерживаться возле стены. В последний раз проверив снаряжение («попрыгали, попрыгали, ребята, услышу хоть что – пеняйте на себя!»), спецназовцы, заняв боевой порядок, двинулись в глубину города.

Шли бесшумно, благо мягко пружинящие подошвы десантных берцев гасили любой, даже самый легкий, звук шагов. Да и вообще, после двух лет, проведенных в чеченской «зеленке» с ее бесконечными «растяжками» и «лягухами», вся операция казалась бойцам чем-то вроде экскурсии в древнюю крепость, давным-давно покинутую людьми и оттого безопасную. Безопасную, ибо, как известно, нет на свете более страшного хищника, чем человек.

Увы, Городу было суждено поколебать – точнее, разрушить – эту древнюю и не слишком лицеприятную для нас с вами истину, поскольку еще более опасный хищник уже готовился к броску; к безжалостному удару из холодных глубин неизведанного Космоса…

Наконец, вся колонна втянулась на площадь и, заглушив двигатели, замерла по периметру, будто не решаясь потревожить сон мостящих ее плит своими изношенными долгой дорогой траками и протекторами. Не дожидаясь приказа, солдаты спрыгивали на долгожданную твердую землю и начинали с интересом осматриваться, громко обмениваясь первыми впечатлениями от города. Что, естественно, не понравилось Зельцу – несмотря на внешнее спокойствие, Город все-таки внушал ему если и не страх, то, по крайней мере, весьма серьезные опасения. А, значит, не стоило расслабляться, следовало рассредоточить технику, выставить охранение, проверить близлежащие дома и подвалы – одним словом, выполнить массу жизненно необходимых боевых мероприятий.

Размышляя подобным образом, капитан двинулся к штабным машинам и попытался было обосновать свои опасения, однако натолкнулся даже не на ставшее уже привычным вежливое презрение начальства, а на какое-то абсолютное безразличие и отрешенность. Еще не понимая в чем дело, он попытался аргументировать свои умозаключения относительно безопасности экспедиции, но… оказавшийся рядом секретчик сообщил ему своим лишенным всякого выражения голосом, таким же бесцветным и холодным, как и пустые, пронизывающие насквозь, глаза:

- В ваших услугах, господин капитан, больше не нуждаются. Вы прекрасно выполнили работу, Германия и фюрер не забудут этой заслуги, однако с настоящего момента командование переходит к нам. Занимайтесь своими солдатами и следите, кстати, чтобы они не покидали площади. А свои тактические выкладки, Зельц, держите при себе. То, что здесь происходит, вас больше не касается…

- Но, - вяло попытался возразить тот, - близлежащие кварталы не обследованы… необходимо как минимум…

- О том, что необходимо, а что нет, уж позвольте судить нам. Извините, капитан, но это уже не ваше дело. Лучше распорядитесь, чтобы ваши люди немедленно начали разгрузку грузовика с контейнерами. И были при этом весьма аккуратны!

И, не глядя более на ошарашенного и униженного таким поворотом дел Зельца, агент не спеша двинулся прочь. Постояв несколько секунд в нерешительности, капитан обреченно махнул рукой и тоже пошел к своим солдатам, стоявшим возле грузового «Мерседеса».

14

Спящий Город, между прошлым и будущим

Минут через сорок непрерывного движения майор дал группе десятиминутный привал. Укрывшись от посторонних глаз в подъезде одного из домов, бойцы расположились на ступенях широкой мраморной лестницы и перевели дыхание. Спецназовец Скала, совмещающий в отряде функции снайпера и радиста, расчехлил небольшую, но чрезвычайно мощную радиостанцию РДС700, способную работать не только в обычном режиме «прием-передача», но и отправлять узконаправленные шифрованные сообщения. Включив ее и настроившись на волну, он несколько секунд сосредоточенно прослушивал эфир, затем, удивленно хмыкнув, обернулся к командиру:

- Тащ майор, тут что-то…э…такое…сами послушайте!

Московенко молча надел наушники и замер на несколько минут. Затем неторопливо стянул их с головы и, коротко взглянув на генерала, сделавшего разрешающий жест, переключился на динамик громкой связи. Сквозь треск и шорох атмосферных помех донесся торжественно-неискренний голос давно почившего кремлевского диктора:

«…годня, 23 августа тысяча…тьсот тридцать девятого года, в столице нашей Родины …роде Москве …варищ… Вячес…йловичем Молотов… и господином… Риббентропом …подписан совместный пакт о взаимн… ненападении …ежду Союзом…ветских…ческих и …тлеровской Германией… Этот взаимовыгод… докуме…» – голос сошел на-нет, сменившись более четко слышимой английской речью:

«…риканский народ высказывает искреннее негодовани… поводу чудовищного акта агресси… стороны Советского …юза отношению …мирному народу свободно… Афганистан… новости…эфире «си-эн-эн» …мьдесят …вятого …ода…»…

Звук пропал, сменившись очередной волной помех и, спустя несколько секунд, вернулся с новой силой: «…рбачев по состоянию здоровь… временно сложил с себя полномочия Президента …юза Советских …публик…состав комисси… звычайному положени… вошли …варищи Янае…истр обороны …зов…».

Несколько секунд стояла тишина; затем радиостанция вновь ожила. Зазвучавшая из динамика немецкая речь слышалась на сей раз очень отчетливо: «…часе пути северном направлении… ввиду отсутствия связи принял решение возвращаться… капитан… Зельц…» - и, тут же, без перерыва, - «…гость юго-запада… одна «коробка»… сопровождения…».

Услышав последнюю фразу, майор бросил на генерала очередной многозначительный взгляд, однако, сказать ничего не успел – радиоэфир подбросил новую загадку: «…фебель …удель – капитану …ельцу… решение войти город… навстречу …новным силам…».

Щелкнув тумблером, Московенко оборвал поток непонятной информации и, уже не таясь от спецназовцев, сказал:

- Похоже, тот бронетранспортер – не единственный гость из прошлого. Если я правильно понимаю, мы каким-то образом ловим сообщения, отправленные много лет назад. Вот только как это может быть?

- Я не уверен, товарищ майор… - подал голос радист. – Но существует теория возвращающихся радиоволн – якобы, отправленное радиосообщение можно принять вторично даже спустя определенное количество времени. Например, в Бермудском треугольнике…

- Я тебя прошу! – отмахнулся Московенко. – Давай сейчас не будем об этом. У тебя есть что-то конкретное?

Скала кивнул и указал на переднюю панель РДС:

- Я запеленговал последнее сообщение и установил направление. Это почти там, куда мы двигались, только немного севернее.

- Прекрасно! – майор пружинисто поднялся со ступеней. – В общем так, мужики, слушайте внимательно. Ни я, ни товарищ генерал не можем вам сейчас объяснить, что это за место, и что здесь происходит. Не можем потому, что пока сами не знаем. Но, поверьте мне – всё, с чем мы уже столкнулись и столкнемся ещё, может быть очень важным; возможно, намного более важным, чем всё, что мы знали и с чем имели дело раньше. Я никогда не был поклонником высоких слов о долге и интересах Родины, но сейчас скажу так: очень может быть, что именно здесь и сейчас будет решаться не только судьба нашей страны, но и будущее всего мира! И решаться это будет силами российского военного спецназа, вами, мужики! Подъем! Боевой порядок прежний, идем по пеленгу – и… действуем по обстоятельствам, – Московенко обернулся к Юрию Сергеевичу:

- Я верно изложил, товарищ генерал?

- Да, Саша, - нарушая всякую субординацию, ответил тот, – абсолютно верно. Вперед…

15

Южный вход в Город, немногим ранее

Фельдфебель Мудель, по его собственному мнению, был образцовым солдатом фюрера. Он никогда не нарушал и не оспаривал полученных приказов и всегда старался выполнять их, что называется, «от и до». Кроме того он, как ему казалось1, обладал определенной тактической смекалкой, ухитряясь, ни на шаг не отступив от полученных распоряжений, истолковывать их несколько своеобразно – что несколько раз стоило ему если и не жизни, то уж, по крайней мере, долгожданного продвижения по службе. Так было в Польше в тридцать девятом; так было в Ливии и Тунисе в прошлом году; так произошло и сейчас…

Вход в город обнаружил не только Зельц, но и Мудель со своей разведгруппой. Правда, случилось это почти на два часа позже – тщательно прокрутив в уме все сказанное капитаном, фельдфебель к своей вящей радости не нашел в приказе прямого указания возвращаться. Запущенных ракет он не видел, а неожиданно ожившая на исходе первого часа пути рация выдавала какие-то неразборчивые и непонятные сообщения. Не испытывая более ни малейших сомнений, он продолжал движение до тех пор, пока перегретый мотор бронетранспортера не высосал из бака последние капли горючего.

По счастливой для всей группы случайности это произошло всего лишь в десятке метров от южных ворот Спящего Города…

Обнаружив вход, Мудель принял второе за последний час самостоятельное решение, оказавшееся, как станет ясно несколько позже, судьбоносным и весьма трагичным для доброй половины участников экспедиции. Он решил проникнуть в город и двинуться «навстречу основным силам», сократив расстояние за счет городских улиц.

Сообщив о своих намерениях в забитый обрывками неразборчивых радиопередач эфир (именно это сообщение услышали, в числе прочих, отдыхающие спецназовцы; до Зельца же оно, к слову, так и не дошло) и, выпустив оговоренные приказом сигнальные ракеты, он без труда преодолел хлипкие ворота и двинулся в путь.

Если бы он просто повел свою группу вдоль городской стены, то, вполне вероятно, ему бы удалось в конце-концов не только выйти к цели, но и изменить сюжет всей нашей истории.1 Но Мудель сразу же двинулся в глубину городских кварталов, намереваясь побыстрее выйти к своим, которые, как он верно, в общем-то, предполагал, уже вошли в город.

Ровно через полтора часа интенсивного марша даже такой не слишком склонный к самокритике человек, каковым являлся фельдфебель Мудель, вынужден был признать, что они окончательно заблудились.

Поплутав еще некоторое время по узким улочкам, он совершенно случайно избрал, таки, верное направление и пошел в сторону обнаруженных Зельцем северных ворот, оказавшись при этом – с получасовым запозданием – в тылу двигающегося туда же спецназа…

Время не было единственной в Городе эфемерной субстанцией, живущей по каким-то своим законам. Звуковые (как, впрочем, и радио) волны также распространялись здесь, явно нарушая известные любому современному человеку законы акустики. Поэтому, не стоит и удивляться, что негромкий стук упавшей на мостовую полупустой канистры, едва различимый на противоположном краю площади, прозвучал для находившихся в нескольких кварталах спецназовцев так, словно все произошло за углом соседнего здания.

Группа мгновенно рассредоточилась, прижавшись к стене ближайшего дома, и замерла. Выждав несколько секунд, майор жестом отправил Окуня и Носа на разведку, приказав остальным оставаться на месте. Боевая пара бесшумно двинулась вдоль улицы, остальные бойцы присели около стены, ощетинившись стволами готового к бою оружия. Потянулось напряженное ожидание, знакомое любому военному человеку – когда секунда тянется целую вечность, а окружающее пространство сужается до размеров прорези прицела.

Матерый – семь лет боевого стажа – спецназище Окунь появился столь неожиданно, что генералу даже показалось, будто он материализовался из пресыщенного тревожным напряжением воздуха. Улыбнувшись Юрию Сергеевичу своей виновато-беспомощной улыбкой, которая, похоже, вообще никогда не сходила с его губ, он присел около командира и тихонько сообщил:

- Ну, командир, это полный аллес! Чистое здоровье! Впереди, кварталах в двух отсюда, здоровенная площадь, а на ней… Жалко вы сами не видели – настоящие фрицы, «мадэ ин фатерлянд сорок два»! Примерно полтора взвода солдат, несколько офицеров, какие-то штатские, два танка и штук пять машин. Нет, это что-то, командир, это надо, таки, видеть, я тебе говорю! Чистое здоровье…

Майор, привыкший, судя по всему, к неформальной манере доклада подчиненного, кивнул:

- Подойти можно?

- Легко. Там, правда, в подъезде двое фрицев нарисовались, типа, караульные. Но это так, для блезиру. Дадите полторы минуты - мы их снимем. Как девочек под рестораном, легко и без крови. Я там Носа оставил за ними присматривать.

- Ясно… - задумчиво пробормотал Московенко. – Обойти их можно?

- Наверное… - Окунь пожал плечами. – Только зачем? Тут улица поворачивает и упирается в площадь – можно тихонько подойти и на этажах укрыться. А если в обход переть, скрытно подойти будет сложновато.

- Ладно, – майор принял решение. – Возьми с собой Глаза и сними этот пост. Сколько тебе времени надо?

- Ой, командир, я тебя умоляю, - презрительно махнул рукой Окунь. – Через пять минут идите следом – все будет чисто и четко как в аптеке…

Майор усмехнулся и слегка хлопнул лейтенанта по плечу – Ну, тогда вперед, разговорчивый. И аккуратно там. Нам сейчас лишний, как ты бы выразился, «шухер», не нужен. О-кей?

- О-би, – в тон ему ответил, поднимаясь на ноги, Окунь. И, сделав знак спецназовцу Глазу, исчез за углом здания.

Выждав оговоренное время, в том же направлении двинулась и остальная группа.

Спецназ не знает, что такое жестокость. Спецназу не знакомо милосердие. Спецназ просто выполняет приказ – четко, эффективно и без эмоций.

Судьба в лице спецназовца Носа ниспослала рядовому Отто Вейцлеру легкую смерть – он даже не понял, что умирает. Ещё секунду назад он стоял в прохладной полутьме подъезда, укрываясь от царящей снаружи жары - и вот он уже опускается, влекомый неведомой силой, на мраморный пол. Ощущая, как под подбородком растекается, слегка пульсируя, что-то теплое и вязкое…

Нос разжал руку, зажимавшую несчастному Вейцлеру рот, и, перехватив ставшее привычно тяжелым тело подмышки, затащил под лестницу. Подав знак поджидавшим снаружи товарищам, он бесшумно метнулся вверх по лестнице – вслед за вторым караульным, пару минут назад поднявшимся на второй этаж.

Окунь и Глаз зашли в подъезд и заняли оборону, держа на прицеле ярко освещенный вход и ведущую наверх лестницу. Спустя несколько долгих секунд раздался короткий условный свист, и к ним присоединился Нос, протирающий потемневшее лезвие НРСа1 куском какой-то светлой тряпицы. Убрав нож в вертикальные ножны, закрепленные на плечевой лямке разгрузки, он опустился на ступеньку около Окуня и тихонько доложил:

- Спекся фриц, я ему аккурат возле унитаза ласты склеил. Европа, блин, - нет, чтобы под лестницей отлить – пошел сортир искать. Бегай еще за ним!

- О-кей, – Окунь бросил взгляд на часы, развернутые по спецназовской привычке циферблатом к ладони, – пятьдесят две секунды – молодец! Ждем наших...

Окружавшие площадь здания оказались идеальным местом для ведения скрытого наблюдения. Открывающийся с балкона третьего этажа вид позволял незаметно наблюдать за всем происходящим на площади, а высокие мансарды соседних зданий, казалось, были просто созданы для оборудования снайперских позиций. Чем Московенко незамедлительно ивоспользовался, отослав туда обоих снайперов вместе с выделенными им для прикрытия молодыми спецназовцами Крюком и Башкой.

Сам он вместе с остальной группой расположился в просторной зале того самого здания, в подъезде которого нашли свою смерть двое незадачливых караульных. Укрывшись за балконным ограждением, майор некоторое время наблюдал за вероятным противником, занятым разгрузкой каких-то контейнеров из допотопного тентованного грузовика. Никакой другой активности нежеланные соседи не проявляли – свободные от работы солдаты просто сидели в тени и, судя по жестикуляции, о чем-то оживленно разговаривали.

Неторопливо водя биноклем, майор насчитал нескольких офицеров, кителя двоих из которых украшали генеральские («однако!») золотые эполеты. Еще одним из попавших в суженое цейсовской оптикой поле зрения Московенко офицеров был, насколько майор разбирался в знаках различия германского вермахта, то ли капитан, то ли майор, который, в отличие от своих высокопоставленных коллег, важно расхаживающих неподалеку от разгружаемого грузовика, сидел вместе с солдатами в тени угловатого танка.

«С этим надо поосторожней, - решил он, рассмотрев на кителе офицера Железный Крест за храбрость и двойную ленточку за боевое ранение, – явно не штабник».

Помимо Зельца (а это был, как вы понимаете, именно он), пристального внимания майора заслужили и четверо секретчиков, контролирующих неприкосновенность драгоценных контейнеров. Опытный глаз спецназовца сразу же выделил их среди обычных солдат – не столько по одежде безо всяких знаков различия, сколько по типичной для «особистов» всех времен и народов манере поведения.

Результатом данного наблюдения стало решение «и с этими орлами быть поосторожней» и отданный на закрытой частоте приказ обоим снайперам (по непонятной причине этот вид связи, хоть и с перебоями, но работал).

Переведя взгляд на чердак соседнего здания, майор увидел поданный Монголом знак, подтверждающий получение приказа, и опустил бинокль. Теперь необходимо было составить хотя бы приблизительный план действий – ситуация, в которой оказались спецназовцы, все более и более выходила за рамки обычной спецоперации…

В тот момент майор еще не знал, что в его пока не составленный план вкрадется некий посторонний фактор, предвидеть появление которого не смог бы ни один, даже самый гениальный в мире, стратег. Разве что ему, этому стратегу, было бы дано предсказывать будущее. Но такого ведь не бывает, правда?

Однако же сей весьма досадный фактор, тем не менее, не только существовал, но и приближался к облюбованному отрядом генерала Музыкального зданию с небольшой, но завидно постоянной скоростью быстро идущего пешехода…

16

Появление «бравого солдата фюрера» Муделя сотоварищи, конечно же, не осталось незамеченным для дежуривших в подъезде наблюдателей. О чем и было доложено майору.

Полученный приказ («возьмите их, только тихо и без ликвидации») звучал несколько странно для проводящего боевую операцию диверсионного спецназа, однако, Московенко необходимо было любой ценой получить кое-какую информацию. Проще говоря, поговорить с кем-нибудь (и лучше не с одним) из непрошенных гостей-конкурентов. Задача не показалась Окуню, Носу и Глазу сложной – немцы, не таясь, вышагивали по центру узкой улочки и, похоже, даже в мыслях не держали возможности нападения. Первым, как и подобает бесстрашному командиру, шел, выставив перед собой ствол автомата и поправляя сползающую на глаза при каждом шаге каску, сам Мудель; за ним растянулись приданные Зельцем солдаты. Которые, в отличие от своего начальника, действительно не боялись, спокойно шагая вслед за ним и о чем-то негромко разговаривая.

Бесшумно пройдя анфиладой комнат второго этажа, спецназовцы оказались прямо над головой противника, что – учитывая отсутствие стекол и рам в здешних окнах – было наиболее выгодной позицией для неожиданной атаки.

Окунев, знаками распределив между бойцами будущие цели и тихонько отщелкнув вниз сектор предохранителя своего автомата, уже собрался было перемахнуть невысокий подоконник, обрушившись на головы ничего не подозревающих солдат, но в этот момент…

…Несбыточной мечтой маленького Муделя, детство которого прошло в бедных рабочих кварталах Берлина, совпав по времени с разгаром тотальной безработицы и жуткой инфляцией марки, был собственный велосипед. Однако родители, по двенадцать часов вкалывающие на текстильной фабрике и, тем не менее, едва сводящие концы с концами, не могли позволить себе подобной роскоши. Так продолжалось несколько лет, пока на политической арене не появился уже достигший определенной известности и даже успевший примерить к себе драматическую роль узника совести, бывший художник-акварелист Адольф Шикльгрубер.

У германской нации появился, наконец, герой, достойный ее тысячелетней истории. И хотя в биографии новоявленного отца «аллес дойче» доставало досадных белых пятен, не всегда совместимых с непорочным образом наследника древних ариев и, вообще, сверхчеловека, последовавший вскоре небывалый подъем экономики развеял последние сомнения даже в среде подозрительной ко всему новому сибаритствующей интеллигенции. Что было дальше, и чем все окончилось – известно; что же касается семьи Муделя, то в канун нового, тридцать пятого, года маленький Йозеф получил новенький, что называется, «в заводской смазке», велосипед. Текстильная фабрика, перестав быть убыточной и получив долгожданный госзаказ, начала без устали шить чудесную военную форму для воссоздаваемой заново германской армии…

Мудель слишком долго грезил о велосипеде, чтобы ждать весны и, тем более, тратить время на обучение езде на нем. Хромированное двухколесное чудо было опробовано, в первый и последний раз, на следующее же утро.

В результате чего Йозеф попал в больницу, откуда вышел как раз к весне1, а столь недолго прослужившее своему хозяину педальное средство передвижения отправилось на свалку.

Велосипедов Муделю больше не покупали, да он, собственно, к этому и не стремился. Тем более, что кратковременное обладание вожделенным предметом не прошло для него бесследно. Несмотря на то, что уже к осени он прекрасно научился обходиться без костылей, деформированная в голеностопном суставе нога приобрела крайне неприятную способность подворачиваться в самый неподходящий момент. И хотя падал Мудель, в общем-то, нечасто, происходило это всегда крайне некстати. Например, в пешем бою (про десантирование с движущегося бронетранспортера или автомобиля не идет и речи) или во время выхода из строя для доклада командиру подразделения.

Упал он и в этот раз…

Снайпер-дальнобойщик Андрей Мелов не был склонен излишне романтизировать свою боевую профессию. По-крайней мере, такие распространенные в современной литературе аллегории, как: «он привык видеть мир исключительно через перекрестие оптического прицела» или «винтовка навеки стала неотъемлемой частью его тела» никогда не приходили в его голову. Он относился к своему искусству философски, искренне считая, что из всей многочисленной военной братии именно снайпер дарует смерть наиболее безболезненно и бескровно. Логика его была по-военному проста: в конце концов, кто-то устанавливает противопехотные мины (оторванные, в лужах крови конечности); кто-то сидит за рычагами танков (размазанные по тракам и ходовой внутренности); кто-то сбрасывает полутонные авиабомбы (разорванные фугасным взрывом фрагменты тел); а кто-то и вовсе дежурит на командных пунктах РВСН (комментарии, как говорится, излишни). Снайпер же, хоть и видит, в отличие от всех вышеперечисленных, своего врага в лицо, приносит ему быструю и достаточно гуманную смерть: БУМ – маленькое входное и несколько большее выходное отверстие – и все!1 Как учит старая снайперская мудрость: «один выстрел – один труп». Желательно в сердце, ибо неписанный кодекс чести настоящего снайпера не призывает эффектно размазывать по стенам мозговое вещество «объекта». В общем, как говаривал огневой инструктор в снайперской школе ГРУ: «ваша задача, сделать не труп, а конфетку».

Выполняя приказ майора, Монгол внимательно отслеживал перемещения вверенных в зону его огневой ответственности «объектов», благо, располагались все четверо кучно, не отходя ни на шаг от разгружаемого солдатами грузового «Мерседеса». Длинный, с фигурным компенсатором на конце, ствол «Волги» почти не двигался, смещаясь лишь на несколько сантиметров. Этого вполне хватало, чтобы, поймав в перекрестие оптического прицела очередную цель и «подержав» ее несколько секунд, захватить следующую. Называлось это «окончательной привязкой»: в бою, когда счет пойдет на доли секунды, уже некогда будет шарить прицелом, выискивая очередную цель. Снайперу необходимо заранее «привыкнуть» к расположению каждого «объекта».

Спустя минуту Монгол вернулся к цели, которую до того определил для себя, как «номер один» и, привычно совместив перекрестие с затылком противника, слегка опустил ствол, перемещая прицел до уровня лопаток. Выдавив слабину на спусковом крючке, снайпер замер, дыша размеренно и глубоко. Теперьоставалось только ждать.Ждать приказа, который, вполне возможно, никогда не придет. А ждать он, как и любой его боевой коллега, умел хорошо.

…Нога Муделя подвернулась, как всегда, неожиданно. Произойди это в любом другом месте и в любое другое время, фельдфебель бы просто позорно упал, однако… Напряженные до предела нервы и ощущение собственной начальственной значимости сыграли с ним крайне плохую шутку. И фельдфебель «застрелил свою собаку» 1.

Уподобившись на бесконечно малый миг легендарному Юлию Цезарю, он сделал в течение следующей секунды целых четыре дела – упал, окончательно испугался, дико заорал от неожиданности и нажал на спуск своего автомата, выпуская по верхнимэтажам домов длинную, в треть магазина, очередь…

Влетевшая в мансардное окно пуля, срикошетировав от мраморного потолка (в Спящем Городе, как читатель уже, наверняка, заметил, все строения и снаружи, и изнутри отделывались исключительно мрамором), устремилась вниз. Туда, где на полу, широко расставив в упоре ноги, лежал со своей ОСВ-96 снайпер-диверсант Мелов.

Если бы не эта шальная пуля, волею судьбы залетевшая в окно, всё, возможно, было бы совсем иначе – грохот близкой автоматной очереди, хоть и стал для Монгола неприятной неожиданностью, все же не заставил его нажать на спуск и даже не сбил прицела. Но последовавший спустя долю секунды болезненный удар, приподнявший и впечатавший в пол его тело, оказался слишком тяжелым испытанием даже для закаленных спецзанятиями нервов.

Охнув от захлестнувшей все его существо боли, Монгол инстинктивно выжал до отказа спусковой крючок, освобождая боевую пружину, швырнувшую жало ударника к округлому донцу стиснутого стенками казенника патрона. Винтовкапривычно подскочила насошках и ударилав плечо остаточной энергией отдачи, выбрасывая в направлении избранной цели 12,7-мм пулю с начальной скоростью почти в две тысячи метров в секунду…

17

- Твою мать, - успел подумать Окунь, услышав под окном крик и грохот автоматной очереди, и перемахнул подоконник, приземлившись среди ошарашенного сначала выстрелами, а затем его неожиданным появлением противника.

Времени на размышление и внесение в первоначальный план каких-либо корректив уже не было. Мгновенно оценив ситуацию, он использовал против ближайшего к нему солдата свой излюбленный прием – кувырок вперед с упором на вытянутые руки с зажатым в них автоматом, и удар обеими ногами. Не успевший даже снять с плеча оружие противник опрокинулся на спину и старлей, завершая прием, крутнулся на месте, переворачиваясь и нанося скользящий добивающий удар десантным берцем в челюсть. Попал…

Нос и Глаз, судя по раздающимся за спиной звукам, тоже вступили в бой – Окунь слышал негромкие хлопки приглушенных ПББСами1 выстрелов, сопровождаемые лязгом срабатывающих затворов девятимиллиметровых «Стечкиных» - количество потенциальных пленных с каждой секундой уменьшалось.

Убедившись, что приказ майора, хоть и не совсем точно, но выполняется, Окунь перенес внимание на зачинщика всей этой катавасии, судорожно дергающего заклинивший автоматный затвор. «Ну, нет, такого уговора не было!» - азартно вскрикнул лейтенант и, сделав обманное движение, описал «калашом» широкую дугу, целясь ребристым затыльником приклада в лицо.

Голова несчастного Муделя, почти полностью скрытая сползшей аж до переносицы каской, мотнулась из стороны в сторону, и он без сознания рухнул на мостовую. Окунь выдохнул и, опираясь на автомат, поднялся на ноги. Оглянулся. Нос и Глаз уже тоже закончили работать и стояли среди поверженного противника, сжимая в руках курящиеся дымом АПСы. Вся операция заняла, от силы, секунд двадцать – очень неплохой результат даже для профессионалов - однако, Окунь был недоволен. С тремя из шести фрицев майор уже никогда не сумеет поговорить. Да и остальные тоже пока явно не готовы отвечать на его вопросы.

Где-то над головой оглушительно рявкнула во второй раз «снайперка» Монгола (первый выстрел Окунь тоже слышал, но внимания не обратил, некогда было). Секунд через пять громыхнуло в третий раз, и с несколько большим интервалом - в четвертый.

Не успевшее даже отразиться от противоположной стены эхо последнего выстрела неожиданно растворилось в чудовищном, разрывающем барабанные перепонки ударе, докатившемся откуда-то со стороны невидимой за поворотом площади…

В среде спецназа есть неписанное правило: если в ходе проведения любой тихой операции звучит хотя бы один выстрел, останавливаться уже нельзя. Выстрел винтовки Мелова, не снабженной ввиду особой мощности глушителем послужил, своего рода, сигналом, отменившим большую часть данных ранее приказов. И поскольку о скрытом наблюдении речь уже не шла, оставалось одно – действовать. Действовать, стараясь по максимуму исполнить полученный ранее приказ.

Что Монгол и сделал, отыскав следующую цель и,стиснув от болизубы, нажимая на спуск. БА-БАХ! – второй «объект» исчез из поля зрения, отброшенный на несколько метров многотонным ударом пули. А-АХ! – ответило эхо, многократно отражаясь от стен и раскалываясь на тысячи повторений. ДЛИНЬ! – коротко звякнула об край затворного окна дымящаяся стреляная гильза, кувыркаясь куда-то в сторону. КЛАНЦ! – возвращающийся в исходное положение затвор загнал в казенник следующий патрон. Осела поднятая выстрелом многовековая пыль.

ОСВ-96, единственная боевая подруга Монгола в этой операции, была вновь готова выполнить любое пожелание своего хозяина.

- А хрен тебе…бегает он, - бормотал Мелов, отслеживая перемещения «цели номер три». - Ну, куда тебя несет? – добавил он, увидев, как «объект» скрылся за корпусом небольшого вездехода. Хотя теперь он не видел своей цели, ситуации это не меняло - кузов вездеходика защищал противника не больше, чем песочного цвета комбинезон. Вычислив расположение невидимой цели, Монгол выдохнул и, задержав дыхание («как же больно-то, мать их!!!»), плавно выжал спуск.

Пуля, преодолев разделяющее площадь и огневую позицию расстояние, пробила оба сиденья и боковую дверцу и, не потеряв при этом и четверти своей кинетической энергии, прошла навылет сквозь грудную клетку спрятавшегося секретчика, отбросив его тело на открытое место и зарывшись на излете глубоко в стену ближайшего здания.

- Третий… - удовлетворенно констатировал Монгол:

- А где же мой четвертенький?

«Четвертенький», проживший уже на тридцать секунд дольше своих товарищей, в этот момент как раз заползал в кузов все того же пресловутого грузовика, упоминания о котором в этой книге становятся уже слегка навязчивыми (потерпи, читатель, уже скоро). Выстрелить Монгол не успел. Затянутая в пустынный комбез фигурка скрылась в кузове, однако главным было, что цель не ушла незамеченной.

Проблема заключалась лишь в том, что Монгол не знал, где именно в кузове затаился противник. Попусту жечь патроны на прошивание брезента он не мог, а инфракрасного детектора у него не было. Да в такой жаре он бы всё равно был абсолютно бесполезен. Решив, что противник достаточно умен, дабы не стоять во весь рост, а залечь, Мелов навел винтовку в точку, где, по его мнению, должен был находиться последний «недострелянный» секретчик, и выстрелил в четвертый раз.

Прежде чем экстрактированная обратным ходом затвора гильза зазвенела об каменный пол, грузовик исчез… По-крайней мере, так ему показалось: перечеркнутый прицельной сеткой объектив неожиданно заволокло белесым туманом и какая-то исполинская сила, вырвав из рук винтовку, швырнула Монгола к противоположной от окна стене…

Сказать, что грузовик взорвался – значит, не сказать вообще ничего. Чудовищный взрыв был столь мощным, что оказавшаяся в его эпицентре автомашина просто исчезла. А ударной волне, с легкостью расшвырявшей стоявшие рядом бензовоз и второй грузовик, ещё достало сил юзом протащить несколько метров зельцовский танк. Что, собственно, и спасло самого капитана и его солдат.

Заключительным аккордом этой симфонии смерти прозвучал грохот обрушившейся стены ближайшего здания, похоронившей под обломками бренные останки грузовика, смятые и разорванные взрывом контейнеры, о содержимом которых так никто и не узнал, второй штабной вездеход и…все экспедиционное начальство, коему в сей роковой момент не посчастливилось оказаться в любом ином месте.

Отброшенный ударом взрывной волны приснопамятный «Хорьх» с простреленной дверцей преодолел по воздуху метров тридцать и, снеся фонтан в центре затянутой дымом и пылью площади, со скрежетом рухнул неподалеку.

Сумасшедшее эхо растворилось в глубине городских кварталов, и неожиданно наступила полнейшая, просто первозданная, тишина.

Абсолютную фантасмагоричность и нереальность открывшейся взору картины дополнил заработавший вдруг фонтан, окруженные мелкими брызгами струи которого, поднявшись почти на десяток метров, заискрились всеми цветами потрясающе красивой радуги…

- Ни фига себе струя, - громко сообщил Московенко, зная, что его все равно никто не слышит – в ушах, словно заткнутых ватными тампонами, царила блаженная звенящая тишина. Он приподнялся, с удивлением оглядел снесенный взрывом балконный парапет, и резко обернулся, ища взглядом генерала. Волновался он зря – Юрий Сергеевич, целый и невредимый, сидел, привалившись спиной к стене, и ошарашено тряс головой – ничего подобного он уже давно не испытывал.

Не пострадали и остальные спецназовцы. Хотя, как говорится, «могло быть и лучше»: трудно получить удовольствие от удара об отделанную мрамором стену! Но, конечно, по сравнению с тем, каково пришлось людям на площади…

Получив возможность хоть что-либо слышать, майор без особой надежды вызвал поочередно обе снайперские пары и группу Окуня. К его несказанному удивлению, ответили все; более того – слышимость была как никогда. Первым отозвался Окунь:

- Первый, я «рыба». Потерь нет. У противника – три «двухсотых», три «трехсотых», то исть, полудохлых. Командир, вам там чего, делать нечего? Устроили тут огненную феерию, блин!

- Отбой, - буркнул майор, - поднимайся сюда. Сам, – и продолжил, – Монгол, Скала, что у вас?

- У меня в квартире газ и сосед мой… нетрадиционной ориентации! – раздался в наушниках вымученно-бодрый голос Мелова. – Пуля в заднице у меня, вот что! Самое героическое ранение в мире спецназа. Короче, пешком постою, командир…

- Скала?

- Да цел я. Даже пострелять не успел – Монгол весь кайф обломал. Абыдна, да?! Ты чем стрелял, коллега?

- Пулей, - исключив из разговора майора, отозвался тот. – Чур, я ни при чем! Может, у них там керогаз рванул? Пошел мой фриц себе чайку вскипятить, включил – а он кэ-эк…

- Харе, мужики! - вклинился Московенко. – Потом потреплетесь. Монгол с Башкой ко мне, Скала – держи площадь, если что, вали всех подряд. Остальные, – он обернулся к своим бойцам, – займите позиции на этажах. Нос, Глаз - блокируйте улицу. Окунь ушел?

- Окунь пришел, - раздалось за спиной. – Рыба Окунь отличается умом и сообразительностью, умом и сообразитель…

- Заткнись, Андрей, – майор окончательно плюнул на конспирацию, назвав подчиненного настоящим именем. - Что делать будем?

Окунев пожал плечами:

- А что делать? Надо брать фрица пока он – спасибо нашему супер-пупер-дальнобойщику – вялый и контуженный. Гитлер капут, хэндэ-хох, чистое здоровье, все дела. Или как?

Московенко помолчал несколько секунд и, приняв решение, согласно кивнул...

Дабы логически завершить данную главу, исполненную некой недосказанности и двусмысленности, поясню, к чему же привело неудавшееся укрощение велосипеда лежащим ныне без сознания фельдфебелем Муделем.

Конечно, Монгол, стреляя в кузов грузового «Мерседеса», не мог знать, что, помимо уже выгруженных контейнеров, там находились еще и четыре ящика с взрывчаткой, захваченные предусмотрительными организаторами экспедиции на случай непредвиденных взрывных работ.

И, хотя сами по себе ни тротил, ни аммонал от удара пули взорваться не могли, в дело вмешалась добрая старая немецкая педантичность – под крышкой каждого из пятидесятикилограммовых ящиков находился контейнер с ртутными детонаторами. Будь на месте организаторов экспедиции наш человек – все это добро было бы надежно упрятано в противогазной сумке какого-нибудь прапорщика. Может, конечно, и риск - переданное под ответственность легендарных «хомутов»1 казенное имущество нередко исчезало бесследно – зато абсолютно безопасно…

Однако немцам не повезло: прапорщиков в Вермахте, увы, не было (правда, были фельдфебели – см. выше – ну да ладно).

И в результате выпущенная снайпером пуля, пробив тент и крышку ящика, угодила точнехонько в коробку с детонаторами, вызвав подрыв одного и детонацию всей остальной взрывчатки….

1стилизованная пальма со свастикой в основании

1 Зельц так не считал. Категорически

1 имеется ввиду сюжет книги, а не Истории в целом…хотя, как знать…

1 НРС - нож разведчика специальный - разновидность холодного оружия особого назначения

1 не знающая антибиотиков медицина того времени плохо умела лечить осложненные вторичной инфекцией открытые переломы нижних конечностей

1 размышляя подобным образом, Мелов несколько кривит душой: выпущенная из его винтовки 12,7-мм пуля Б-32, попадая в цель даже на максимальной дальности, наносит ничуть не меньшие повреждения, чем, скажем, ручная граната или та же противопехотная мина!

1 игра слов: идиоматическое выражение «einen Pudel schiessen» в немецком языке может означать, как «сделать ошибку», так и «застрелить собаку (пуделя)»

1 ПББС – прибор бесшумной и беспламенной стрельбы, в упрощенном понимании «глушитель»

1 «хомут» - армейское жаргонное название прапорщика

Глава 18

18

Сначала к Зельцу возвратилось сознание, а спустя пару минут - и слух. Последнее, что он помнил, была сюрреалистическая картина двигающегося боком танка. И тупой, запредельный для человеческого уха, акустический удар.

Затем наступила спасительная темнота и забвение…

Голова нещадно болела, но капитану, все же, достало сил приподняться и оглядеть изменившуюся за считанные секунды площадь. Разрушения были ужасны, но, более всего его поразили две вещи. Огромный, в полтора этажа, могильный холм из обломков здания на том месте, где перед этим находилось все экспедиционное начальство, включая и ненавистных тайных агентов («неужели?!!!») и еще недавно мертвый фонтан, сейчас весело булькающий радужными струями хрустально чистой воды («воды!!!»).

Опираясь на плечо кого-то из солдат, Зельц поднялся с земли и, стараясь побороть головокружение, попытался подсчитать потери. Не уцелело ни одной автомашины, так что единственным неповрежденным транспортным средством теперь оставались танки. Правда, «четверку» изрядно завалило обломками, но Зельц надеялся на лучшее. Был еще бронетранспортер, отправленный с Муделем во главе на поиски входа (Зельц поморщился, на этот раз – вовсе не от нового приступа дурноты). Но где он сейчас находится, равно как, исправен ли, капитан понятия не имел.

Прочистив глотком воды запорошенное пылью горло и отметив, что головная боль постепенно разжимает мучительные тиски, Зельц приказал оставшимся в живых собраться под прикрытием танковой брони. Оглядев нестройную группу уцелевших, капитан вздохнул – семнадцать из почти что тридцати – негусто!

Дав команду залечь и приготовить оружие, он сам укрылся за надежной кормовой броней родного танка и попытался определить, откуда по ним стреляли. Никаких сомнений относительно того, что неведомые защитники города дали о себе знать, он более не испытывал. Однако всё оставалось как прежде: те же безжизненные провалы окон, пустые крыши домов, отсутствие всякого движения на радиально уходящих в глубину города улочках.

Тем неожиданнее прозвучал хорошо поставленный командный голос, заговоривший на отличном немецком языке:

- Господин капитан (Московенко, выбравший одно из двух своих предположений относительно звания Зельца, попал в самую точку)! Предлагаю вам сдаться. Площадь окружена, ваши люди находятся под контролем наших снайперов. Если вы настоящий офицер, вы не станете бессмысленно губить своих подчиненных. Даю вам три минуты на размышление, если вы согласны вести переговоры – выходите к фонтану в центре площади, один, без оружия. Руки можете не поднимать. Время пошло.

Привыкший четко исполнять приказы, Зельц послушно засек время на своих часах («Рейх - командирские», инерционный самовзвод, противоударный и водонепроницаемый корпус, швейцарская лицензия) и задумался. Интересно, кто его невидимый собеседник? Его немецкий просто академически безупречен – правильное произношение, точное построение фраз, почти что литературные обороты речи – и легкий, лишь иногда заметный, акцент. Говорил явно не американец и, тем более, не англичанин. Кто же тогда? Ну, не русский же?!

Вновь взглянув на циферблат, Зельц встал на один из опорных катков танка и через приоткрытую боковую дверцу заглянул в башню, обращаясь к наводчику:

- Ганс, если со мной что-нибудь случится, вместе с остальными попытаетесь прорваться к воротам. Снаружи у вас будет больше простора для маневра. Все. Заблокируй люки. Орудие зарядить. Выполняй.

Спрыгнув на землю, Зельц вытащил из кобуры пистолет и не без сожаления положил его на броню. Убедившись, что прошло ровно три минуты, он не спеша (но и не слишком медленно) двинулся в сторону фонтана.

- Вы пунктуальны, как истинный ариец, капитан, – голос звучал уже не столько грозно, сколько устало. – Итак, надеюсь, вы приняли решение? Разумное решение?

Зельц пожал плечами, прежде чем ответить:

- Сначала мне бы хотелось, как минимум, знать, с кем я говорю. Вы немец? Или это секрет?

- Что именно секрет, капитан? Кто я, или моя национальность? – на сей раз, собеседник не скрывал иронии. Зельцу это не понравилось:

- Может достаточно пустых разговоров? Столько людей погибло. Почему я должен выполнять ваши распоряжения?

- Потому, капитан, что вы военный человек и знаете – прав тот, у кого более выгодная позиция. Продемонстрировать возможности моих снайперов? Например, на вашей фуражке?

- Это бред… мальчишество…

- Я тоже так считаю. А насчет жертв… Их могло бы и вовсе не быть, если б не ваш кретин фельдфебель!

- Мудель?! – не сдержался обычно нордически-спокойный Зельц. – Идиот. Надеюсь, он мертв?

- Увы, капитан, увы. Что же касается вашего интереса к моей скромной персоне, то я с удовольствием представлюсь. Посмотрите на балкон прямо перед вами. Третий этаж…

Зельц поднял голову и увидел, как на разрушенный недавним взрывом балкон вышел человек в камуфляжном, пустынной расцветки, комбинезоне:

- Будем знакомы, капитан, - майор Московенко, военная разведка России.

- Капитан панцерваффе Зельц, - машинально ответил тот, привычно вытягиваясь по стойке смирно. – Русский?! Вы – русский?!

Московенко несколько удивленно кивнул: «А у вас проблемы с некоторыми национальностями?». Зельц, подавивший первое удивление, покачал головой:

- Абсолютно, герр майор. Я не нацист и никогда им не был, если вы это имели в виду. И не поклонник евгенических учений доктора Мер…

- Вам не надоело кричать? – не дослушав, ответил майор. – Идите к подъезду. Надеюсь, ваши солдаты не наделают глупостей – мне бы этого не хотелось…

- Мне тоже, - буркнул Зельц и, махнув рукой наблюдающим за ним солдатам, пошел в указанном направлении.

Сама по себе встреча двух офицеров, двух некогда противостоявших армий и двух разных времен, прошла как-то буднично и незаметно. Подошедший к подъезду Зельц был вежливо препровожден постоянно улыбающимся солдатом на третий этаж, где его уже ждал знакомый майор. Кроме него, в комнате находился еще один человек (улыбчивый солдат со странным именем «Окунь», сказав что-то майору и украдкой показав Зельцу… язык, сразу же ушел) – невысокий, седой, одетый в тот же непривычный желтовато-коричневый камуфляж без каких-либо знаков различия.

Стоя рядом с Московенко («Маскауфенко», как переиначил его фамилию Зельц), он несколько секунд молча рассматривал застывшего капитана, еще не решившего, как себя следует вести в данной ситуации. С одной стороны, Зельц, вроде бы, являлся военнопленным, с другой – он себя таковым не ощущал. Неловкое молчание первым нарушил капитан:

- Капитан XXI бронетанковой дивизии Ольгерт Зельц прибыл для… ведения… переговоров. К вашим услугам, господа.

Стоящие перед ним люди переглянулись. Первым заговорил пожилой:

- Что ж, гм, рад с вами познакомиться, капитан. Честно говоря, не ожидал… Впрочем, ладно… Вы меня хорошо понимаете (говорил он на чистейшем немецком с самым, что ни на есть, берлинским акцентом)?

- Абсолютно. Ваш немецкий идеален. Можете считать это за комплимент, но я давно не слышал подобного. Вы, вероятно, бывали в Германии? Берлин, может быть, Потсдам?

- Десять лет, капитан. Я десять лет служил на вашей Родине.

- Служили? – этого Зельц услышать не ожидал. – Десять лет? Где? Как?

Вместо ответа собеседник жестом указал ему на широкую мраморную скамью:

- Присаживайтесь. Разговор предстоит долгий и…гм…непростой…

Кивнув, Зельц сел; оба его собеседника сделали то же самое:

- Как мне обращаться к вам? Вы тоже военный человек? Как и господин майор?

- О, простите, капитан, это, действительно, не совсем вежливо с моей стороны. Разрешите представиться – генерал Музыкальный, русская военная разведка…

Он не договорил, с удивлением глядя на вскочившего Зельца. Привычка – вторая натура: настоящий офицер остается таковым в любой ситуации:

- Простите, господин генерал. Я не знал. Разрешите присесть?

- Садитесь, капитан, садитесь. Вы вовсе не обязаны так…э…поступать. Я не ваш непосредственный начальник в конце концов.

- Мои, как вы изволили выразиться, непосредственные начальники погибли. Младшему офицеру непозволительно в присутствии…

Генерал махнул рукой:

- Ладно, ладно, капитан, я понимаю. Вольно. Присаживайтесь.

- Благодарю, – Зельц вновь опустился на сиденье. – Я могу задать вопрос?

- Пожалуйста.

- Каков мой…статус? Я военнопленный?

- Военнопленный? – простейший вопрос неожиданно поставил генерала в тупик. – Ну…я так не думаю. Скорее всего, нет. Потерпите немного – и поймете почему. Хорошо?

- Да, – Зельц хотел попросить разрешения закурить, но не решился. – Вы хотели что-то рассказать?

- Скорее, спросить, - Музыкальный на несколько секунд замолчал, подыскивая наиболее подходящую формулировку. – Вы знаете, какой сейчас год?

- Год?! – удивленно переспросил капитан. – Я не ослышался, герр генерал, вас интересует год? Время? Дата?

- Да, капитан, вы поняли правильно. Сами ведь хвалили мой немецкий!

- Простите. Сейчас весна 1942 года, господин генерал. Третий год войны… - неизвестно к чему грустно добавил он. Впрочем, собеседник этого, вроде бы, не заметил.

- Что ж, всё верно, капитан, всё абсолютно верно… - голос генерала отчего-то стал тихим и взволнованным. Обернувшись к Московенко, Юрий Сергеевич по-русски спросил: «У тебя есть календарик, Саша?»

- Может не стоит? – Московенко полез во внутренний карман, но доставать требуемое не спешил. – Секретность…

- Да какая, в задницу, секретность, Саша? - устало пробормотал тот. – От кого секретность? От него? – генерал кивнул на непонимающе прислушивающегося Зельца. – Мы сейчас в одной лодке и, боюсь, это все серьезнее, чем я предполагал. Если для него сейчас сорок второй, то какой год для нас?

Московенко молча кивнул и протянул ему картонный прямоугольник карманного календаря. Музыкальный взял его и, в свою очередь, подал Зельцу:

- Посмотрите на этот предмет, капитан. Я понимаю, что вам сложно будет это понять и принять, но, поверьте, нам ничуть не легче…

Зельц молча рассматривал небольшой прямоугольничек, пытаясь вникнуть в суть увиденного. Календарь. Самый обычный календарь за нереально-далекий 2002 год. Месяцы, дни. Что они имели в виду? ЧТО? Неужели? Нет, этого не может быть! Шестьдесят лет… Необычная форма, незнакомое оружие у солдат… Генерал, десять лет служивший в Германии и знающий немецкий лучше большинства его солдат… Нет, чушь! Но… НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРАВДА?!!! Или нечеловечески хитрый ход советской разведки? Русские… Вежливые, без звезд и помятых, приплюснутых фуражек. Он ведь не сказал советская военная разведка, он сказал – военная разведка России. Нет… ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Или…МОЖЕТ?!

Окончательно сбитый с толку, Зельц молча протянул картонку генералу. Он ничего не понимал. Или не хотел понять – обрушившееся на него знание было слишком огромным. Непомерно сложным для него, простого танкиста, уставшего от ненужной войны, жары, идиотизма начальства, разлуки с оставшимися в Германии женой и ребенком…

- Хотите выпить? – генерал обращался к нему, протягивая плоскую фляжку. – Коньяк с кофе, два к одному – рецепт спецназа. Глотните, капитан, полегчает. Поверьте мне. Я русский, я знаю. Кстати, можете курить – простите, что не предложил раньше…

Зельц благодарно принял фляжку и сделал несколько больших глотков. Не обращая внимания на обожженное горло (война учит пить. Совсем не так, как на гражданке), вытащил смятую пачку сигарет, но не нашел ни одной целой. Протянув руку, взял сигарету из предложенной майором диковинной сине-белой пачки с непонятной надписью на крышке. Закурил.

И, неожиданно, почувствовал, что отпустило…

- Но почему я должен вам верить? – неуверенным голосом спрашивал Зельц спустя двадцать минут. – Идет война, многие разведки мира лезут из кожи вон, чтобы провести выгодную им рокировку. Я ведь прав?

- Правы, капитан, - Музыкальный расплескал по трем алюминиевым стаканчикам остатки коньяка, уже из второй фляги - первая давно опустела. За прошедшее время Зельц уже трижды выходил на балкон и подавал своим наблюдателям знак, что все в порядке.

- Но, поверьте, Ольгерт, мы не в лучшем положении, чем вы. По-крайней мере, я не могу объяснить, что здесь происходит. Час назад я знал много больше вас; сейчас мы знаем поровну. Этот город… Я искал его всю жизнь и думал, что отыскав, получу ответы на все вопросы. А сейчас… сейчас у меня гораздо больше вопросов, чем было раньше. Мы в равном положении, Зельц, и, подозреваю, что только вместе мы сможем хоть что-либо понять. Ладно… - генерал поставил опустевший стаканчик на стол. – Собственно говоря, разве вам недостаточно доказательств? Вы видели наше оружие и снаряжение – разве шестьдесят лет назад что-нибудь подобное было? Возможно, и не стоило этого делать, но я вкратце рассказал вам обо всех произошедших за эти годы событиях в мире – согласитесь, Зельц, неужели это было похоже на ложь?

- Нет… - угрюмо буркнул Зельц, которого, после изнурительного пустынного марша и контузии, довольно сильно развезло. – Не похоже. И я, скорее всего, даже верю вам. Но… вы же понимаете, как тяжело узнать сразу столько всего! Человек не должен знать будущее – это нарушает все существующие законы бытия. Я, наверное, просто не был готов к подобному…э…испытанию.

- Да, вы правы. Но, тем не менее, все это правда. Я хотел бы, чтобы вы поняли одну вещь, капитан – Германия была и остается великой страной, но… в ней живут люди. Обычные люди, которым, как и нам с вами, свойственно ошибаться. Я имею в виду не только вашего фюрера, Зельц, но и многих других, о которых вы, к счастью, ничего пока не знаете. Вы понимаете, о чем я, капитан?

- Да! – неожиданно твердо ответил тот. – Я понимаю. И согласен с вами – нам нужно действовать сообща. Хотя бы до тех пор, пока мы… не разберемся, что здесь происходит. У вас есть предложения?

- Предложения… - насмешливо протянул Музыкальный. – Хорошо бы их иметь, эти предложения. Для начала соберите ваших людей и убедитесь, что они не наделают непростительных глупостей. Надеюсь, у вас в подчинении был только один Мудель?

Зельц поморщился: «Я тоже надеюсь, господин генерал» и, прежде чем уйти, на всякий случай уточнил:

- Значит, я свободен?

Генерал переглянулся с Московенко, и пожал плечами:

- Да вас никто и не держал. Я ведь объяснял – мне необходимо было просто поговорить с вами. Идите.

- Есть! – Зельц четко, словно и не пил, развернулся («и что это я?! Сам ведь злился на Шульца – и вот на тебе. Хотя, с этим генералом приятно иметь дело») и вышел из комнаты. Подождав, пока он спустится и выйдет на улицу, Музыкальный повернулся к майору:

- Похоже, приличный фриц, а, Саша? Не думаю, чтобы он нам полностью поверил, но… Могло быть хуже. По-крайней мере, он начал думать.

- Проконтролируем?

- Естественно. А как иначе? Пусть Скала остается на позиции, а вместо Монгола? Кто там у тебя еще снайперит?

- Лего, – помедлив секунду, ответил майор, – он пару раз на подмене работал. Не Робин Гуд, конечно, но с такого расстояния не промажет.

- Хорошо, пусть он вместо Монгола на чердаке посидит. А там посмотрим - кукиш в кармане держать, конечно, не будем, но и брататься погодим. Иди, распорядись. Да, и вот еще что: пошли-ка с Зельцем парочку своих ребят, на всякий случай. Ну, иди, иди. А я тут посижу – устал я что-то, Саша, старый, видно, стал…

И, не давая Московенко оспорить последнее утверждение, махнул рукой:

- Иди, майор, иди…